Андрей Рубанов

Сажайте, и вырастет

Часть первая

Глава 1

1

Они взяли меня ранним утром 15 августа 1996 года. В Москве.

Они взяли меня вдвоем. Подошли, попросили предъявить документы, вежливо повлекли в машину. Ловко и корректно, с ужимками портье открыли дверь, но запихнули внутрь уже вполне бесцеремонно.

Первый — от него пахло луком и портянками — проворно сел за руль, повернулся ко мне и произнес, сверкая зубом из дешевого желтого золота:

— Теперь говори, где тут, в вашей Москве, район Лефортово. А то мы не местные.

Я оторопел. Не понял. То есть только что пойманный преступник должен сам указывать сыщикам дорогу до тюрьмы? И потом, почему сразу в тюрьму? А доказать?

Столица Империи — особенный город. Здесь не собралась моментальная любопытствующая толпа. Граждане спешили мимо, отводя взгляды. Только один, помоложе, замедлил ход и слегка наклонил голову, чтобы рассмотреть через стекла автомобиля побледневшую физиономию арестованного человека. Но изнутри по прозрачной преграде грубо ударили ладонью:

— Давай проходи!

Любопытный юноша сильно вздрогнул и поспешил дальше, одергивая свой пиджак. Мой пиджак — стоил примерно в четырнадцать раз дороже.

— На светофоре направо, — мрачно ответил я, — и потом все время прямо, по набережной…

Так жертва подсказала палачу путь к эшафоту. Я бы насладился абсурдом момента, но помешал страх. Все-таки меня взяли впервые в жизни. И везли теперь как минимум на очень серьезный допрос. А как максимум — из свободы в несвободу.

Везли из мира японских компьютеров, кубинских сигар, французских коньяков, португальских портвейнов, швейцарских наручных хронометров, золотых запонок, шелестящих кондиционеров, глянцевых реклам, двухсотдолларовых парфюмов, льняных штанов, портфелей крокодиловой кожи, шелковых сорочек, гламурных журналов, пуленепробиваемых стекол, полированных лимузинов, семизначных банковских счетов — прямо туда, где дают пайку и баланду.

Впрочем, если они добрались до меня, это вовсе не значит, что они доберутся до моих денег.

Они искали меня два месяца. Подозревая в хищении миллиона американских долларов из государственной казны. И теперь поймали.

Миллиона я не крал. Я не люблю воровать и не умею. Сейчас я не терял присутствия духа. Не те времена на дворе, чтобы невиновного человека упрятали за решетку. Не те времена, господа! Вокруг меня, влекомого в Лефортовскую тюрьму, гудело и шевелилось нервное и жаркое лето девяносто шестого года. Только что, пару недель назад, страна переизбрала на новый срок своего первого Президента. Тем самым сделав выбор в пользу демократии. А в демократиях, насколько я знал, только суд может лишить свободы человека.

Утро случилось ясное и очень теплое. Долго ехали по едва проснувшемуся, постепенно нагревающемуся городу, сквозь дрожащий воздух, сквозь желтый солнечный свет, наискось бьющий меж пыльных крон придорожных деревьев. Машина, затертая в разноцветное автостадо, двигалась медленно; я сидел на заднем сиденье в одиночестве и легко мог выскочить на ходу; попытаться сбежать, уйти дворами, переулками; но с какой стати? Я ничего не сделал! Я все им объясню и еще до обеда вернусь в свой кабинет, где на мерцающих экранах возникают и исчезают, двигаются, шевелятся и множатся деньги.

По дороге я им нагрубил, специально. Они обратились ко мне на «ты», и я сразу высказался. Оперативники пришли в ярость и временно умолкли.

Машина долго петляла по мостовым. Наконец заехала в какие-то дворы и остановилась возле массивного здания без вывески.

— Вроде, здесь…

Один из двоих тут же повернулся ко мне и сильно ухватил согнутыми пальцами за нос. Его руки и мои ноздри из-за августовской жары были влажными от пота, поэтому жестокий приемчик удался лишь наполовину: рванувшись, я тут же спасся от захвата, однако из-за внезапной боли и унижения на глаза навернулись слезы.

— Сейчас мы с тобой войдем вон туда, — услышал я, — и там посмотрим, кто кого будет на «вы» называть!..

За массивными дверями — просторный тамбур. Затянутая металлической сеткой амбразура в стене. С той стороны с любопытством выглянул бледный функционер в серой фуражке.

— Лицом к стене! — деловито распорядился тот, кто покушался на мой нос. — Встать лицом к стене! Живо!

Он ухмыльнулся бледнолицему дежурному и кивнул в мою сторону:

— Гляди, какого Рокфеллера изловили!

Очевидно, речь шла о моем костюме. Штаны и пиджак выглядели довольно дорого, да и стоили тоже.

Повели по сложно изгибающимся коридорам. Втолкнули в комнату — просторную, но чрезвычайно душную. Здесь, сидя на стульях и столах, интенсивно курили несколько сумрачных мужчин в рубахах с закатанными рукавами. Все — старше меня и гораздо крупнее. Я почувствовал себя неуютно.

Раздались множественные хриплые возгласы.

— О! Поймали, что ли?

— А ты как думал? Всех ловили, и этого поймали, — и в мою сторону, опять: — Лицом к стене!

— Мы же его еще не смотрели, — озабоченно сказал второй из тех двоих, что меня взяли. — Вдруг у него — оружие?

— И то правда! К стене! Ноги шире! — это снова в мой адрес.

Я встал, как велели. Расставил ноги.

Стена мне не понравилась. Голая, в буграх штукатурки, в потеках старой зеленой масляной краски, она смотрелась позорно, почти непристойно. Про такую стену спеть бы «Пинк Флойду»…

Из моих карманов — шустро, ловко их ощупывая — извлекли три мобильных телефона, паспорт, записную книжку, тяжелую связку ключей и около полукилограмма денег в двух валютах. Деньги швырнули на ближайший стол с искренним равнодушием. Но записная книжка вызвала большой профессиональный интерес. Непрерывно возбуждая себя никотином, опера бегло пролистали ценный вещдок, передавая его друг другу, а потом унесли из комнаты — очевидно, для более детального анализа координат моих друзей, знакомых, сотрудников, родственников, деловых партнеров, клиентов и всех прочих мужчин и женщин, захваченных мною в орбиту своей беспечной жизни.

— Сядь на стул!

Открылась дверь, и торопливо вошли еще двое, потом третий. Прибежали явно специально для того, чтобы взглянуть на изловленного преступника.

— Наконец-то! Если бы ты знал, Андрюха, как мы устали за тобой бегать!

Я помалкивал.

— Что ты расселся? — грянули мне прямо в лицо. — Не у себя в офисе! Пересядь сюда! К свету ближе!

Изловчившись абстрагироваться, я увидел этих людей, как забавных чудовищ. Они старались казаться страшными. Бряцали наручниками и потертыми пистолетами Макарова. Расхаживали, громко топая, отводя локти от туловища — как будто из их подмышек свисали дополнительные комплекты мужских достоинств. По одному справа и слева. Так ходят старослужащие в армии. Или ковбои в классических вестернах.

Их нерв, простой и честный, я вполне уважал. Против них я был дерьмо, щенок, мальчишка, бессовестный и лживый малый. Плохой человек. Любитель легких денег, «мерседесов» и девочек. Государство платило своим слугам плохо, и слуги испытывали классовую ненависть к малолетним нуворишам.

— С ним все ясно, — говорили они друг другу, небрежно тыкая в меня пальцами. — Он сядет надолго. И это правильно!

То есть стращали меня тюрьмой. А я к ней давно уже приготовился. Заранее. И испытывал сейчас не испуг, а скорее причудливую комбинацию восторга и ужаса.

Наиболее занятной деталью обстановки мне показались пепельницы. Это были изготовленные из спичечных коробков и аккуратно оклеенные фольгой от сигаретных пачек поделки заключенных.

Быстро выяснилось, что вся следственная бригада состояла сплошь из командированных провинциалов. Cыщиков и следователей перевели в столицу из Саранска, Пензы и Челябинска, поселили в общежитии и приказали работать. Искать виновников кражи казенных средств. Так — собрав в одну команду чужаков — милицейское руководство собиралось исключить возможность подкупа. Ведь местные московские кадры коррумпированы. Сращены с системой родственников, друзей и выгодных знакомых. А приезжие — никого не знают, ни с кем не близки. К тому же провинциал, командированный в центр, работает как зверь — вдруг его оценят и не отпустят обратно в Пензу?

В итоге теперь я испытывал на себе всю их ксенофобию: глубокое презрение к сытому обитателю сытой столицы.

Но я не переживал: я сам приехал в этот город лишь пять лет назад — такой же, как и они, пришелец. Чужак. Гость. Сын учителя и учительницы, выросший в деревне.

Атмосфера большого мрачного здания надежно оплодотворялась тяжелой бранью. Неприхотливый крестьянский мат гудел и в коридоре, и в самом кабинете. Сленг, простой, как удар мужицкого топора о дерево, резал мой слух, заставлял напрягаться.

Темп происходящего я определил как весьма средний. Это их ошибка, зафиксировал я. Такого парня, как только что взятый подозреваемый, следует раскалывать быстро, на раз. Стоп-хлоп, и вот — клиент уже дает показания!

Но нет. Они кружили вокруг меня. Примеривались. То входили в комнату, то выходили. Один зайдет, выкрикнет грубость, пнет ногой — и убежит ретиво; второй успокаивает, вкрадчиво вопрошает, хлопает по плечу, протягивает сигаретку, но тоже уходит в какие-то смежные помещения; третий возникает энергично — совсем зверь, брызгает слюной, низко наклоняется, орет и хамит, изо рта пахнет гнилью, и я вижу, что его зубы плохие и на щеках — прыщи…

Долго, слишком долго разминали сыщики свежепойманного злодея. А надо им было сломать меня в полчаса. Гасить сразу! Сымитировать гестапо. Галстуки, белые рубахи, умные и страшные вопросы. Лампа в лицо. Не давать времени на раздумья, на анализ событий. Кто? Где? При каких обстоятельствах? Факты! Правду! Истину! По существу дела!!!

Нет — они проиграли время, предоставили мне возможность понаблюдать, сопоставить, извлечь выводы. И уяснить, что слуги закона знают обо мне многое, но не все. И — не самое важное.

Ведь они — взяли не того парня.

2

Мне двадцать семь лет.

Я бизнесмен. Банкир. Точнее, совладелец банка. Еще точнее: младший компаньон. Я богат. И я только что арестован как расхититель государственных средств.

Мой банк — очень маленький, мало кому известный, однако, что важно, вполне самостоятельный и устойчивый. Кроме того, что еще более важно, быстро растущий. Он, этот банк, возник из ничего в каких-нибудь три года. Мой банк. Мой ребенок, мое детище, смысл всей моей жизни, пожиратель моего времени и нервов, источник баснословных доходов. Его название не пишут на рекламных щитах, не произносят с телеэкранов большеротые девочки-модели. И слава Богу.

Правда, хозяин всего бизнеса, основатель конторы, фигура номер один — не я, а другой человек. Мой старший товарищ, босс, шеф, начальник. Мороз Михаил Николаевич.

О транзите проклятого миллиона договаривался именно он. Я же — всего лишь подчиненный. Клерк. Технический исполнитель. Мне сказали, и я сделал. Осуществил волю босса.

Шефа-начальника Михаила тоже взяли. Сегодня. Спустя полчаса после меня. Возле дверей нашей с ним конторы. Я понял это из обрывков разговоров. Но босса отпустят. А моя задача — сделать все, все, все для того, чтобы его отпустили обязательно. Вину — взять на себя.

Арест, допросы, возможное тюремное заключение — часть моей работы. Эту работу, как и любую другую, я выполню качественно. За выполнение задачи мой босс мне платит. Он уже заплатил мне круглую сумму. И заплатит еще. Босс Михаил много богаче меня, он миллионер, долларовый, и услуги такого специалиста, как я, ему вполне по карману.

Однажды, три года назад, мы с Михаилом познакомились, поговорили — и сошлись во взглядах на жизнь и ее ценности. Стали работать вместе. К обоюдной выгоде. Босс Михаил искал и успешно находил клиентов: людей, желающих укрыть свои деньги от налогов. А я — помогал. Прикрывал спину. Заботился о деталях. И готовился к тому, чтобы однажды, когда наступит время, ответить перед законом по всей строгости. Ведь неуплата податей в государственную казну — уголовное преступление.

Что мне грозило в случае поимки, краха? Три года — за неуплату, год или два за подделку документов. Но я — не люмпен. Ранее не судим. Хорошая биография. Семья, маленький ребенок. При удачном стечении обстоятельств я вообще способен отделаться условным наказанием. А это сущий пустяк. Ради денег люди идут и не на такое.

Возможно, когда-то, много лет назад, я принимал решения слишком поспешно, мыслил чересчур цинично, переоценил свою отвагу. Но теперь об этом глупо вспоминать. Я давно в бизнесе и уже увяз. А он, бизнес, не признает Уголовного кодекса.

Oбвинение в казнокрадстве, конечно, отпадет, и очень быстро. Ведь ни я, ни мой босс ничего не похитили. Давайте представим, что один покупает у другого нечто. Переводит деньги. Получает товар — и исчезает. Через год выясняется, что перечисленные деньги — краденыe. Покупатель об этом умолчал. Теперь он в бегах. Продавца же — арестовывают как соучастника.

Конечно, некоторых может смутить то обстоятельство, что проданный товар в действительности выглядел несколько необычно: как зеленые пачки наличных долларов. То есть я попросту обналичил банковский перевод. Но сути это не меняет. Я готов по всей строгости закона ответить за то, что провернул запрещенную сделку, отоварил злодеев бумажными банкнотами, нарушив при этом финансовое, валютное и налоговое законодательство. Но превратить меня в расхитителя казны я не позволю.

Я не более аморален, чем сто тысяч других таких же, как я, молодых людей, упорно вращающих колеса своих коммерций в тесноте и духоте московских офисов и контор. Легко нарушая глупые и устаревшие государственные правила игры в бизнес, они никогда не пойдут на явное воровство. Они не желают брать чужое — им важно заработать свое.

Я вам не какой-нибудь гад, мечтающий урвать куш и прожечь его по злачным хатам. Я капиталист, ясно вам? Я верю в силу наличных денег, как верят дети в Санта-Клауса.

3

Сумбурно излагая такие свои доводы в сторону возбужденных сыщиков, я заметил, что все они чего-то ждут. То смеясь надо мной, то оскорбляя; то внимательно слушая, то обрывая на полуслове; то подшучивая почти по-приятельски, то ударяя ногой по ножке моего стула; то похлопывая по плечу, то изрыгая проклятия, — эти вооруженные люди в дешевых растоптанных туфлях не спешили, однако, составлять протоколы, описи и прочие зловещие бумаги. Должно прибыть начальство, догадался я.

Арест состоялся около восьми часов утра. Сейчас на моих золотых «Лонжинах» — почти десять. Самое время появиться людям, от которых все зависит, — вышестоящим руководителям.

Наконец где-то вдалеке тяжело затопали, скомандовали «смирно!», потом — тоном ниже — «вольно!». За стеной, в коридоре, возникли и быстро приблизились многие возбужденные, переплетающиеся голоса.

— Генерал приехал, — сказал в пространство один из оперативников и притушил сигарету.

Вошедший — энергичным твердым шагом — пожилой человек немедленно вызвал во мне симпатию. Его пиджак и галстук, холодный взгляд прозрачных глаз, седина в волосах, жестко изогнутые сухие губы, отменно слепленные кисти рук, особая сановная сутуловатость — все указывало на то, что он принадлежит к касте хозяев жизни. Опера тут же подобрались, приняли менее небрежные позы и чутко замерли. Один из них — тот, кто кричал и грубил больше других, — проворно перетащил стул от стены в центр комнаты, и высокопоставленный дядя медленно сел, закинув ногу на ногу и выставив на всеобщее обозрение превосходные летние туфли светлой замши (мои туфли стоили минимум втрое дороже). Затем он пошевелил пальцами, и все, кроме меня, молча вышли из комнаты; последний аккуратно прикрыл за собой дверь.

Большой милицейский папа был свеж, как смородиновый куст в утренней росе. Благоухал одеколоном. И этим разительно отличался от своих подчиненных, распространявших вокруг себя запахи крепкого мужского пота и гуталина. Не иначе, генерал примчался на службу — прямо сквозь душный, влажный московский август — в кондиционированном автомобиле, заключил я. Стало быть, вкус комфорта знает. И это хорошо. На этой почве мы можем сойтись. Я тоже люблю и понимаю удовольствия жизни. Не предложить ли ему сразу денег, с ходу, пока мы одни? Нет — рано. Следует выслушать сначала все, что он скажет. Возможно, меня отпустят и без взятки. Такой взрослый, солидный, разумный на вид и явно очень опытный человек не может не понимать, что я ничего не крал…

Генерал неторопливо закурил. Сквозь завесу табачного дыма я был медленно, очень внимательно изучен. Особенно пристально и долго седой начальник смотрел на мой лоб, словно силясь что-то там прочесть.

— Дружок, — наконец негромко, приятным баритоном произнес хозяин жизни, — ты в беде. Ты попал в страшное дерьмо. Одно твое неверное слово — и ты у меня будешь сидеть вечно. Ты меня понял?

— Да, — ответил я и отважился противостоять милицейскому папе взглядом. Но не сумел.

— Дело ведет Генеральная прокуратура страны, — тихо просветил меня генерал. — О ходе следствия я каждый день докладываю в Правительство. Это ты тоже понял?

— Да…

— Вот и хорошо, — доброжелательно кивнул седовласый и сменил ногу. — Деньги, само собой, украл не ты. Украл — крупный чин, сотрудник администрации. Министр.

Не федеральный, конечно. Республиканский. Из провинции. Но — все равно министр! Он вступил в сговор со своим братом, а тот — с торговцем медикаментами. Была выделена огромная сумма. Якобы для закупок. А вот аптекарь вступил в сговор уже с тобой. Правильно?

— Нет! — с жаром возразил я. — Неправильно! Аптекарь — был, но сговора — не было!

Генерал прищурил глаз.

Вдруг мне снова показалось, что он пытается что-то прочесть повыше моей переносицы — некую надпись на лбу подследственного, сокрытую еще минуту назад, но проступившую теперь ярко и крупно.

— Значит, к тебе приходил именно аптекарь?

— Да, — тихо, после паузы, признался я. Только приходил он не ко мне.

4

Выдав генералу по первому требованию самый важный кусок информации — назвав имя, расколовшись — я не испытывал никаких уколов совести. Человек, только что поименованный как «аптекарь», подставил и меня, и моего босса, и наш бизнес. Втянул в беду. Прислал грязные деньги. Чего ради его покрывать?

Я видел аптекаря всего дважды. В первый раз — познакомился: пожатие рук, улыбка, обмен дежурными любезностями. Во второй раз — выдал миллион американских долларов наличными. Остальные вопросы улаживал и утрясал босс Михаил.

Вообще, молчать — не моя задача. Я могу говорить или не говорить, но при этом обязан добиться своей цели. Как можно дальше увести всех этих сыщиков, оперативников, следователей, дознавателей и генералов от простого вопроса: кто именно является главой моего бизнеса.

5

Большой папа вновь окутался желтовато-серым дымом. Его взгляд отяжелел, и от этого взгляда я почувствовал себя скверно — едва не запаниковал. Чувство показалось абсолютно новым. Впервые — на двадцать восьмом году жизни — мне довелось вкусить настоящего, сильного, искреннего человеческого презрения.

До сих пор я вызывал в людях совсем другие эмоции — главным образом положительные. Интерес. Уважение. Иногда — зависть. Со мной хотели дружить. Брали с меня пример. Сначала в школе. Затем — в университете. Еще — в армии. И в редакции многотиражной газеты. И, конечно, в банке.

Год за годом, с самого детства, я непрерывно получал доказательства того, что я — один из лучших, что я необходим человечеству, как воздух. А теперь пожилой дядя, окруженный аурой могущества, дал мне понять, что все не так.

Не злоба читалась в его глазах — тогда бы они сверкнули. И не отвращение — тогда бы его лицо исказила гримаса. Нет, я ощутил презрение в чистом виде. Откровенное, как порнофильм.

Здесь и началась моя тюрьма, состоялся мгновенный переход из одной жизни в другую. Генерал посадил меня за решетку одним взглядом. В тот миг, когда он только вошел, и сел на стул, и закурил, и начал говорить — я был еще свободным человеком, взятым по недоразумению. Теперь, впитав вражду высокопоставленного, я осознал, что влип, и после разговора с седым милицейским бонзой отправлюсь не в офис и не домой к жене, а — в камеру.

— Думай, — проскрипел мой собеседник неожиданно старческим голосом. — Сесть можешь надолго. И Миша твой — тоже.

Я похолодел. У генерала и его отряда имелись все шансы, чтобы посадить меня. Но босса Михаила Николаевича, или просто Мишу Мороза, мне следует сберечь во что бы то ни стало!

Мы договорились с боссом Михаилом заблаговременно. О том, что на следствии — если до него дойдет — я сразу твердо объявляю шефом лавочки именно себя. А босс — остается ни при чем, спасает и бережет капиталы и пускает эти капиталы на то, чтобы мое наказание стало максимально мягким. Чтобы я был освобожден, либо сидел недолго и с полным комфортом. То есть я берегу его свободу и безопасность, а он бережет мои деньги. Красиво, просто, эффективно.

Да! Я гордился тем, что я и босс Михаил все заранее предусмотрели. Четко, вдумчиво распределили роли. Это признак высокой организации нашего дела, а оно того стоило, оно принесло нам двоим за три года упорной работы целое состояние.

Но если мне не удастся отмазать босса — тогда мы пропали, оба.

Я ощутил сильную, неприятную дрожь в коленях и руках и нарушил паузу:

— Извините, вас как…

— Генерал Зуев!

— Товарищ генерал! — немедленно вскричал я, произнося всемирно известное волшебное слово «товарищ» быстро, одним звуком, проглотив его середину — так говорят те, кто служил срочную службу, кому по многу раз в день приходилось выговаривать: «товарищ лейтенант!», «товарищ майор!», «товарищ прапорщик!».

Только носивший за спиной автомат, а на плечах — погоны, способен выстреливать из себя короткое, энергичное «товарищ», одновременно сообщая звукам голоса нужный пиетет к старшему по званию.

— Товарищ генерал! Все это смешно! Я не крал денег! Мне это не надо! Мне есть чем кормить жену и сына! Я внесу штраф… Любой…

Так в одной поспешной фразе мне удалось сообщить папе Зуеву, что перед ним человек, служивший в армии (а значит, не рафинированный чистоплюй), что этот человек семейный (то есть стабильный и осторожный) и что он готов за свою свободу заплатить.

— Говори, говори, — разрешил генерал, наблюдая за мной с интересом.

Я приободрился.

— Ведь этот… которого вы называете «аптекарь»… он ничего мне не сказал про то, что его деньги — краденые!

— Конечно, не сказал, — великодушно согласился седовласый бонза. — А зачем?

— Значит, вы понимаете, что я невиновен?! — счастливо возопил я.

— Там видно будет… Цена вопроса выражалась в многих годах лишения свободы. За занятия незаконными финансовыми операциями мне грозило три года условно, но вот за воровство миллиардов из федерального бюджета — десять лет реально. Я задрожал еще больше.

— Вижу, ты хороший парень, — одобрил меня генерал и закурил третью за десять минут сигарету. — Сделаем так. Сейчас придет следователь. Продиктуешь ему показания. Подробно. Кто, как, когда, с кем и прочее. Следователь все запишет. На основании протокола допроса я, как руководитель бригады, приму решение о твоей дальнейшей судьбе. Ясно?

— В общем, да.

— «В общем»… — брезгливо передразнил генерал. — Не делай глупостей, сынок! Малейший намек на вранье, на обман — и тебе конец. Совсем. Сгинешь без следа. Будешь сидеть всю жизнь. И не забудь подписать протокол…

— Протокол? — переспросил я, немного помолчав. — Без проблем. Но мне понадобится адвокат.

— Он уже тебя ждет, — сурово ответил генерал Зуев. — Повторяю: не вздумай соврать, ни в одном слове!

— Обещаю, — соврал я.

Глава 2

1

Грубый оперативник, давеча подставлявший под генерала стул, больно стиснул мой локоть крепкими, как железо, пальцами и вывел в коридор.

На полу, на затоптанном линолеуме, я увидел несколько объемистых картонных коробок, доверху набитых пачками всевозможных документов и компьютерными дискетами. И то и другое еще вчера принадлежало лично мне и хранилось в моем кабинете. В офисе.

Обыск, понял я. Все изъято! Однако сыскари-матерщинники, надо отдать им должное, действуют быстро… Стало быть, офиса больше нет. Он разорен. Документы вывезены. Компьютеры опечатаны. Сотрудники — в шоке. Без сомнения, все допрошены. Работа фирмы парализована. Убытки гарантированы.

Я представил себе своих помощников, менеджеров Семена и Сергея, тихих компьютерных мальчишек, стоящими лицом к стене, руки и ноги шире плеч, — и понял, что происходит что-то очень плохое. Какая-то безоговорочная гадость. Когда все успокоится и меня отпустят, мне придется потратить многие недели для того, чтобы все восстановить… А кто оплатит ущерб? Разве можно так бесцеремонно бомбить рабочее место делового человека? Безобразие! Я буду жаловаться…

Тебя, испуганного, но бодрящегося, привозят в следственный корпус Лефортовской тюрьмы, а там ты вдруг видишь свои бумаги. Документы, собственноручно тобой изготовленные и подписанные. В твое отсутствие, без твоего разрешения они собраны каким-то внимательным человеком в аккуратные коробочки для всестороннего изучения. Странные чувства посетят тебя. Ты ощутишь, что какой-то важный период твоей жизни здесь кончается; и в этот же кратчайший пограничный миг стартует другой, столь же важный виток судьбы; перелистывается страница; где счастливец, которому так долго везло? Исчез и больше не вернется.

Я едва успел бросить на свое имущество печальный взгляд, как железные пальцы потянули меня дальше — через дверь, раскрытую сильным толчком руки, в бедно обставленную комнату, насквозь пробитую лучами солнца. Несмотря на яркий свет, помещение показалось мне невыносимо мрачным. Таким, где хорошо чистосердечно признаться в разнообразных правонарушениях, а потом уйти и забыть про все произошедшее, как про страшный сон.

Сощурившись, я увидел двух страдающих от жары мужчин. Оба мгновенно повернули в мою сторону влажные лица. Один из них был мой адвокат Максим Штейн — склонный к полноте молодой человек с огненно-рыжей шевелюрой и водянистыми глазами, выражающими полное отсутствие каких бы то ни было признаков совести.

2

До сегодняшнего дня я видел адвоката лишь однажды — в момент знакомства. Тогда сидели втроем, в конторе; был еще босс Михаил. Собственно, он и организовал встречу.

Всякий серьезный банкир всегда готов купить — и покупает — информацию о себе. Он не ищет специально: осведомленные люди в нужный момент появляются сами, чтобы сообщить о предполагаемых милицейских акциях. За вознаграждение.

Так что босс узнал о том, что его младшего компаньона ищет прокуратура, заблаговременно. И срочно подыскал опытного защитника. И устроил совещание, втроем.

Несмотря на примерно одинаковый возраст и происхождение — всем троим около тридцати, все трое интеллигенты, — собеседники вели себя разно. Банкиры страдали нервным тиком: я дергал щекой, Михаил — плечом и челюстью; оба часто курили, морщили лбы и излишне аффектированно теребили в руках дорогостоящие зажигалки и авторучки. Ребята с большими деньгами и большими проблемами.

Адвокат, напротив, держал себя чрезвычайно благодушно и часто раздвигал в осторожной улыбке пухлые щеки человека, никогда не переживающего по пустякам.

— Это Андрей, — сказал Михаил, указав на меня массивным квадратным подбородком. — Моя, типа, правая рука. И левая. Скорее даже левая, учитывая, типа, круг его задач. Но и правая тоже…

— Я понял, понял, — поспешно кивнул Рыжий, поправляя отменно завязанный узел дорогостоящего галстука. Мой галстук стоил минимум втрое больше.

Босс поморщился. Он совершенно не выносил, если его перебивали. Общение Михаила с окружающими происходило всегда в форме монологов (на то он и босс). Монологи начинались всегда трудно, косноязычно. Однако по мере того, как мысль хозяина разгонялась, произносимые фразы становились все круглее и четче.

— Как только его возьмут, — Михаил повторно двинул в мою сторону подбородком, — вы приступите к работе. Начнете, типа, действовать. Не стесняясь в средствах. Говоря о средствах, я имею в виду как непосредственно наличное бабло, так и те поступки, которые вы предпримете для скорейшего освобождения моего человека из-под стражи. Подчеркиваю особо: вы обязаны будете предпринять все меры! — Босс значительно повысил голос и перечислил: — Жалобы!.. Ходатайства!.. Звонки из высоких административных кабинетов!.. Газетные статьи!.. Репортеры с телекамерами!.. И так далее, вплоть до уличных манифестаций с плакатами и скандированием лозунгов…

Рыжий бросил на меня заинтересованный взгляд. Что за мальчонка такой, если ради него следует расшибиться в лепешку? Его любопытство, острое, с оттенком зоологии, я запомнил. Так боязливо, но и почти восторженно смотрят посетители зоопарка на маленького зверя, энергично расхаживающего по своей тесной клетке и бьющего направо и налево сильным хвостом.

— А вы уверены, — спросил адвокат, — что его возьмут?

— Я сам видел копию постановления о задержании, — буркнул Михаил. — Своими глазами.

Рыжий помолчал.

— Может быть, все обойдется?

Босс засопел. Он имел значительный недостаток: считал себя умнее всех остальных шести — или сколько их там есть — миллиардов человеческих существ. Он поджал бледные губы и попросил:

— Не надо успокаивать. Не надо успокаивать! Я окончил Московский университет. У меня диплом психолога. Я год работал на «телефоне доверия». Успокаивал, типа, самоубийц…

Адвокат опустил глаза.

— Если бы я… типа, хотел себя успокоить, — продолжал давить босс, — я бы сам себя успокоил! Вы, Максим, успокаивайте лучше его. — Новый кивок в мою сторону.

Я вдруг ощутил раздражение. Обо мне в моем присутствии говорили, как будто меня здесь не было.

— Это он, — тихо сообщил босс, — курировал всю сделку с тухлым миллионом… Он готовил и подписывал контракты и прочие бумажки… Прокуратура хочет главным образом его, а никак не меня. Я — совершенно чистый. Официально в этой фирме я — никто. А он — замазан, и очень круто…

Максим Штейн вдруг продемонстрировал решительность. Он встал и застегнул пуговицы.

— Я немедленно наведу справки о вашем деле, — сухо произнес он. — У меня тоже есть связи. Я посоветуюсь со старшими коллегами. Посмотрю литературу. Сегодня же вечером я буду готов к повторному, более детальному разговору. А сейчас позвольте откланяться…

— Думать побежал, — предположил я, когда рыжий юрист вышел, с усилием закрыв за собой стальную дверь.

— Да, — согласился Михаил. — Типа, испугался…

— Не надо было разговаривать здесь…

В нашем подвале были ободранные стены и щербатый пол, мебель — дешевая и потертая. Но у стены в ряд стояли четыре новейшие купюросчетные машины «Магнер», заботливо укрытые пластиковыми колпаками, у второй стены — две машины для уничтожения бумаг. Каждая в секунду рубила в мелкое конфетти воскресный выпуск газеты «Коммерсант» (я проверял). Рядом с дверью помаргивали два огромных монитора со свитчерами на шестнадцать видеокамер наружного наблюдения. Стальная дверь, укрепленная по периметру титановой рейкой, весила двести пятьдесят килограммов. Противу двери покоился сейф, весивший в три раза больше. Его втаскивали сюда четверо грузчиков на специальной тележке с гидравлическим приводом. Вся операция стоила, как три пары моих ботинок. Ведь людям потом пришлось приплатить, чтобы они помалкивали.

Попав в такое место и услышав разговоры о краденом миллионе, даже сведущий человек, даже уголовный адвокат — если не испугается, то задумается. Может, не стоит рисковать?

— По-моему, он так и не понял, кто я такой. Босс хмыкнул:

— А ты сам-то понимаешь, кто ты такой?

— Конечно! Я — молодой и перспективный российский предприниматель. Финансист. А еще — махинатор. Кроме того, я тот, кто прикрывает твой зад.

Михаил смотрел на меня без улыбки. Мы были друзьями, но наша дружба развивалась как отношения людей умных и серьезных. Панибратство исключалось. Особенно на работе.

— Хорошо, — кивнул босс. — Когда будешь объясняться в милиции, не говори, что ты махинатор. И про мой зад тоже не говори. Сосредоточься на том, что ты финансист и этот… как его… молодой и начинающий.

— Перспективный! — поправил я.

— Да, и это скажи тоже.

Так мы шутили между собой в середине лета девяносто шестого года, когда уже знали, что за нами ведется охота.

Вот простая история. Двое юношей, незнакомые друг с другом, приехали в главный город страны — учиться. Обоим повезло. Они стали студентами лучшего в мире университета. Однако в последние десять лет тысячелетия все в стране перевернулось. Некогда престижные гуманитарные профессии — психолог, журналист — теперь не гарантировали не то что материального достатка, но даже и куска хлеба на столе. Со свойственной обоим решительностью молодые люди бросили работу по специальности. Стали искать новые точки для приложения сил.

А как иначе? Еще вчера ты был старшекурсник, спортсмен, эрудит и весельчак, приятель красивой девушки с пушистыми волосами, а сегодня какой-то стриженый мерзавец сажает твою подругу в машину с тонированными стеклами и увозит в ресторан.

В общем, обогащаться хотелось больше, чем совокупляться. Притом что первое гарантировало второе.

В ходе жесточайшей пьянки — ее назвать бы студенческой, только почти все ее участники собирались бросать учебу — двое парней, Михаил и Андрей, рассказали друг другу похожие истории о своих девушках, переметнувшихся к стриженым тонированным соперникам. Возникла симпатия. Михаил показался Андрею очень желчным, но Андрей отнес недостаток на счет возраста. Его новый приятель был старше. В двадцать два года еще можно не иметь доходной профессии, статуса и приличных брюк, но в двадцать шесть — уже кошки скребут. Кто я? Кем я стал? Что я сделал? Проклятые вопросы, безжалостные лезвия, ранящие молодое самолюбие.

Андрей понял Михаила, а Михаил — Андрея. И тот и другой желали от жизни лучшей доли, адекватной вложенным усилиям, энергии, таланту.

Чего хотели Андрей и Михаил?

Чего мы все — студенты, молодые люди с блестящими дипломами и дырками в заношенных свитерах — хотели тогда, в девяносто первом?

Всего, и немедленно.

Успеха. Победы. Движения вверх. Непрерывной личной экспансии. Абсолютной самореализации. Чести. Славы. Статуса. И денег.

Хотелось прогреметь. Осчастливить человечество. Усовершенствовать Вселенную. Конвертировать личный гений в его доказательства. Вычислить секретную формулу, гарантирующую счастье всех людей. Получить за это Нобеля, Оскара, Букера, Пулитцера. И денег.

Хотелось женщин, автомобилей, коньяков. Хотелось приключений, драк, путешествий по краю. Риска. Хитрого маневра. Удачи. И денег.

Хотелось положить всю планету перед собой, словно горячий кровавый бифштекс, разьять и сожрать.

Запить вином.

Кто не был в двадцать лет мегаломаньяком, хотя бы чуть-чуть, — тот в тридцать никем не станет.

А дальше мы не загадывали.

Гоп-команда полудиких провинциалов, мы почти покорили столицу — с разгона поступили в лучший университет. Ясно, что дальше будет так же. Вверх и только вверх! Карабкаться, не сомневаться, не останавливаться. Не лениться, не спать, не тормозить…

Ни Андрей, ни Михаил — несмотря на дипломы, тренированные интеллекты и тела — понятия не имели о том, что и как делать. Но однажды Михаил придумал.

Позвав в напарники Андрея, он стал покупать и продавать деньги.

Три года упорной работы ушло на то, чтобы наладить бизнес и приобрести опыт.

Вот что-то стало получаться. Вот грянула первая прибыль. Вот все увеличилось. Вот сменился круг общения, выросли запросы; вот дорогие наручные хронометры украсили запястья; вот прибыли стали сверхприбылями, и лучшие туалетные воды оросили острые кадыки; и показалось — ВСЕ ВОЗМОЖНО; и отошло на задний план все, кроме денег, — свободное время, жены и дети, друзья, отдых, здоровье, интересы, хобби, а деньги в ответ благодарно приумножались, росли, разбухали — оставалось лишь неотлучно находиться рядом, чтобы проверять и контролировать…

Теперь налаженный бизнес мог рухнуть, пойти прахом. Что еще оставалось делать Михаилу и Андрею? Только мрачно шутить.

3

…Второй человек, находившийся в комнате для допросов, с расстояния в четыре шага выглядел, как начинающий пенсионер. Его одежда состояла из тяжелой клетчатой рубахи и брюк — сильно потертых, но вполне чистых и тщательно выглаженных. Лоб пересекали глубокие продольные морщины. На носу прочно сидели массивные, в черной оправе, очки с большими диоптриями.

Однако, подойдя ближе, я увидел, что морщинистому очкарику от силы лет сорок, а преждевременное увядание кожи лица вызвано, очевидно, сидячим образом жизни.

На столе перед «клетчатым» незнакомцем располагался переносной компьютер, рядом — портативный принтер со вставленным уже в него листом бумаги. Меж двумя механизмами невинно покоилась тощенькая папочка-скоросшиватель, светло-серая, слегка захватанная по краям пальцами.

Четыре жирные черные буквы на картоне образовывали короткую зловещую комбинацию:

ДЕЛО

Далее следовал номер из многих цифр. Я полез в карман, извлек платок и вытер обильно выступивший на лбу пот.

— О! Привет! — дружелюбно, ровным голосом произнес преждевременно увядший, нацеливая на меня свои стекла. — Ты, я так понимаю, Андрей, да?

Я осторожно кивнул.

— А я — следователь Генеральной, это самое, прокуратуры. Твой.

— Мой? — переспросил я.

— Да, твой. Меня зовут Степан Михайлович. Фамилия — Хватов. Я буду с тобой работать.

Хватов, с горечью сказал я себе. Отлично. Вот это да. Значит, Хватов. У тебя были свой водитель и свой массажист, а теперь есть и свой следователь. И зовут его — Хватов.

Кого же хватал твой далекий предок, уважаемый Хватов? Не иначе таких, как я.

— А с ним не надо работать, — как бы небрежно, но решительно высказался адвокат, ободряюще мне подмигнув. — Его нужно допросить и отпустить! Вот и все! Давайте начнем, чтобы человек не терял время! У него — бизнес! Много дел! Он и так упустил из-за вас почти полдня!

— Не возражаю, — мгновенно ответил очкарик и сделал в мою сторону приглашающий жест. — Присаживайся…

Он указал на табурет, мертво укрепленный возле стола, и я сел. Боком.

Всякий банкир знает, что на допросе приходится сидеть в профиль к начальнику. Это — психологический прием. Клиента усаживают боком, ему неудобно, он вынужден двигаться, скручивать корпус, ему труднее сосредоточиться и, соответственно, обмануть следствие.

А я — сидя в бедно обставленной, но с высоким потолком комнате, за коричневым, во многих местах поцарапанным столом, ерзая своим тощим, однако твердым задом по вделанному в пол табурету, перед следователем Генеральной прокуратуры, в кабинете для допросов Лефортовского изолятора — я задумал соврать.

— Жарко в вашей Москве, — неожиданно пожаловался следователь. — И шумно. Очень…

— Москва не моя, — заявил я резко. — У меня и регистрации нет…

— А вы, — Хватов обратил стекла в сторону адвоката, — тоже не местный?

Рыжий лоер с достоинством пожал плечами.

— Почему же? Коренной. В третьем поколении.

— Как же ты, это самое, живешь здесь без прописки? — удивился Клетчатый, снова переводя на меня окуляры. — У тебя что, не проверяли документы?

— Много раз, — мирно ответил я. — Но я даю денег, и меня отпускают. Я не жадный. Всегда плачу по таксе. А москвичей, как и вы, не люблю… Откуда будете, Степан Михайлович?

— Из Рязани.

— Вот это да! — воскликнул я. — Из Рязани! Да мы — почти земляки!

Следователь недоверчиво прищурился.

— Земляки?

— Практически да. Серебряно-Прудский район, — отрекомендовался я. — Самый юг Московской области. Раньше входил в состав Рязанской области. Там я вырос…

Сообщив морщинистому человеку, что мы оба с ним происходим из одной социальной группы — провинциалов, — я рассчитывал на его симпатию и, видимо, не ошибся. Теперь не только генерал Зуев, но и следователь ясно понял, что за свою свободу я готов платить. По таксе. Одержав первую маленькую победу, я закурил.

— Начальство сказало, — Хватов аккуратно двинул в мою сторону картонную пепельницу, в точности такую же, какие я видел в соседнем кабинете, — что ты готов, это самое, дать показания…

— Совершенно верно, — поспешно ответил я, стряхивая пепел облегченной ментоловой сигаретки. — Правдивые и исчерпывающие! Даю показания — и сразу же покидаю ваше жуткое заведение.

— Это тебе генерал пообещал? — осторожно спросил Клетчатый.

— Лично!

Следователь задумался. Открыл ДЕЛО, заглянул, перелистал несколько страниц, постучал пальцами по кнопкам клавиатуры и вздохнул.

— Ясно. Что же, начнем. От твоих, это самое, показаний зависит многое… Ты ведь у нас, это самое, подозреваемый. Будешь крутить и врать — мы тебя посадим в камеру…

— Одну минуточку! — вскочив со стула, рванулся в бой Рыжий. — В какую такую камеру? Это психологическое давление! Угроза! Мой клиент — честный человек! Он платит налоги! Он создает рабочие места! Он банкир! А банки — кровеносная система экономики! После допроса он пойдет домой в любом случае!

Хватов улыбнулся.

— А если он, это самое, чистосердечно сознается?

— В чем?!! — одновременно выкрикнули я и адвокат.

— В хищении.

— Его не было!!!

— Было, — возразил рязанский дядя и снова направил стекла в мою сторону. — Украденные деньги прошли, это самое, через организацию, подконтрольную тебе лично, Андрей. У нас собрана, это самое, доказательная база. Платежные поручения. Банковские выписки. Другие бумаги. На документах — твоя подпись…

— Покажите! — грубо потребовал Рыжий. Следователь поморщился.

— В свое время мы, это самое, предъявим вам все бумаги… Установленным порядком.

— А чего тянуть? Давайте решим проблему прямо сейчас! — Адвокат опять сел. Он улыбался, но произносил слова с большим нажимом. — Мне и моему клиенту совершенно ясно, что произошло какое-то недоразумение. Разрешим его, пожмем друг другу руки и разойдемся!

«Хорошо работает, — мысленно похвалил я Максима, а заодно и своего дальновидного босса, подыскавшего для меня не убеленного сединами старика, но энергичного парня, делающего свое дело резко, с драйвом. — Однако дела мои плохи. Ведь я не самый законопослушный гражданин. У меня рыло в пуху. Я много раз проворачивал незаконные финансовые сделки. Фабриковал чужие подписи. Изготавливал фиктивные бумаги. Вовлек в это неблаговидное занятие множество других людей. Рязанский дядя в мощных очках не выглядит профаном. Он в два счета пришьет мне неуплату налогов, подделку документов и, возможно, что-нибудь еще…»

Вдруг что-то стало быстро остывать в моей груди, сжало и укололо. Задорого купленный пиджачок не согрел, и эксклюзивная рубаха жатого шелка не сдержала рвущийся из-под ворота запах телесной влаги. Тоска и стыд оказались слишком сильны — мне захотелось сейчас же встать и убежать из этого страшного места. И никогда не нарушать закон. Работать за твердый оклад, воспитывать сына, быть веселым и спокойным, навсегда забыть о честолюбивых мечтах и не смотреть по сторонам — чтобы не увидеть тех, кто сумел удовлетворить свое честолюбие…

Но моему покаянию недостало энергетики. Все иссякло в несколько мгновений. Я стиснул зубы, еще раз отер скомканным платком взмокшую напряженную физиономию и заставил себя вспомнить, что главное в моей жизни сейчас — деньги.

«А ну-ка, говнюк, успокойся, — мысленно велел я себе. — Изобрази улыбку, не затягивайся так жадно сигаретой. И сядь ровно!»

— Знаете, гражданин следователь, — спросил я, — каково главное условие хорошей работы мозга?

— Нет, — осторожно ответил Хватов, — и какое же?

— Прямой позвоночник.

Следователь непроизвольно выпрямил спину и развернул плечи.

Такова моя любимая шутка; домашняя заготовка; она всегда помогала мне установить контроль над разговором и даже слегка подавить психику собеседника, кто бы он ни был. То, что прием сработал даже сейчас, на допросе, в легендарной и страшной Лефортовской тюрьме, почти развеселило меня и придало мне сил.

— Как построим, это самое, разговор? — спросил Хватов после маленькой паузы. — Как будешь давать показания? В форме вопросов и ответов?

— Надо подумать, — ответил я.

— Думай, — разрешил следователь и застучал пальцами по клавиатуре. — Только недолго. А пока уточним, это самое, твою биографию…

Двадцать семь лет моей жизни уместились в пять минут. Родился. Окончил школу. Работал на стройке. Поступил в университет. Отслужил срочную службу. Бросил университет. Женился. Занялся коммерцией. В качестве поля для бизнеса выбрал финансовый рынок…

Наконец, настал момент, когда я должен был упомянуть босса. Ведь именно Миша Мороз привел меня на упомянутый финансовый рынок, будь он неладен. Это босс Михаил научил всему. Показал, что и как делать.

Растолковал правила. Взял в совладельцы выгодного предприятия. Ссудил деньгами. Превратил из нищего недотыкомки в блестящего столичного яппи.

Я напрягся. В горле пересохло. Мелко задрожали тонкие мышцы внизу живота. Так тело протестовало против осуществляющегося обмана. Включило защитный механизм. Мне пришлось призвать на помощь все самообладание.

Каждому моменту истины соответствует свой момент лжи. Критическая точка. Порог, который надо перешагнуть. И я шагнул. Умолчал о человеке, который сейчас должен сидеть, боком, на твердом табурете — вместо меня.

— В тысяча девятьсот девяносто третьем году мною, — я прокашлялся и глубоко затянулся гадким дымом, — мною, значит… мною… была учреждена финансовая компания. Она… занималась операциями на фондовом рынке. Сейчас, спустя три года, эта компания находится в стадии реорганизации. Превращения в полноценный коммерческий банк…

— Вы, это самое, его единоличный владелец?

— Естественно, — вальяжно бросил я и снова глотнул дыма.

— А какие функции, — монотонно пробубнил Клетчатый, — выполняет, это самое, в вашей структуре Михаил Мороз?

Тут мне удалось очень натурально поднять брови. Я повернулся к адвокату. Тот превосходно подыграл: тоже недоуменно пожал плечами.

— А он-то здесь при чем? — спросил я.

На свете нет ничего гаже и отвратительнее сознательного вранья, и сначала я чувствовал себя скованно. Боялся, что задрожат руки или пот потечет по вискам. Однако в кабинете стояла такая духота, что все трое — и я, и Рыжий, и морщинистый уроженец Рязани — обильно потели, сжимали в ладонях платки, отирали ими взмокшие лбы и шеи и отдувались. Я спасся этим — замаскировал нарастающее волнение мелкими движениями рук, скомкал в кулаке влажный кусок ткани, раздавил сигарету о дно пепельницы, взял из пачки новую, закурил и обменялся красноречивыми взглядами с адвокатом, с ужасом и облегчением понимая, что теперь — назад дороги нет. Самое главное — сделано. Босс выведен из-под удара.

Технике допроса учат годами. В специальных милицейских школах. Преподают как сложную науку. Заставляют писать контрольные и ставят оценки. Светлые головы, не самые худшие умы, непрерывно продвигают эту дисциплину вперед.

Обвиняемые же и подозреваемые, наивные преступники и легкомысленные подонки, противостоять научным методам не умеют. Они не создали своей науки противодействия. С чего все начинается? Как себя вести? Как слушать вопросы, как формулировать ответы, какова при этом должна быть мимика? Жесты? Поза тела? Тембр голоса?

— Отвечай на вопрос, Андрей, — сказал следователь. Я развел руками:

— Ну, Михаил Мороз — мой сотрудник… Нечто вроде завхоза. Он что, тоже задержан?

— Да. Я исполнил веселое изумление. Хлопнул себя ладонью по коленке.

— Но это же глупо! Мои подчиненные здесь совершенно ни при чем! С какой стати тащить в изолятор совершенно невиновных людей? Миша Мороз закупает для моего банка факсы и ксероксы! Оргтехнику! Вот и вся его работа!

Хватов миролюбиво развел руками.

— Если это так, мы его отпустим. А теперь перейдем к факту хищения…

Рыжий лоер подпрыгнул из положения сидя и раскрыл рот, чтобы возмутиться, но я остановил его движением руки и надменно отчеканил:

— Повторяю! О хищении мне ничего неизвестно! Я не занимаюсь воровством денег из казны государства! Этот бизнес мне не нравится! В нем слишком велики уровни рисков и моральные издержки! Я ясно излагаю?

Следователь хладнокровно кивнул. Он производил впечатление необычайно уравновешенного человека.

— Вы не пришьете мне хищение никогда, — продолжил я, гордо подняв голову. — По той простой причине, что я его не совершал! Любому умному человеку это стало бы ясно после трехминутной беседы. Вместо того чтобы арестовывать меня и моих подчиненных, разорять мой кабинет, в который я даже уборщицу не допускаю, достаточно было просто прийти ко мне в офис и задать все ваши вопросы…

— Твой кабинет — это твой кабинет, — назидательно произнес Хватов. — А мой кабинет — это мой кабинет…

И он с удовлетворением обвел глазами стены, показывая мне, что вполне доволен своим рабочим местом. Хотя, на мой взгляд, гордиться было совершенно нечем. Несгораемый шкаф эпохи позднего Брежнева, облупленный подоконник, кривоватая дверь, грязный линолеум, немытые оконные стекла, частицы пыли, подвешенные в воздухе, серебристо отсверкивающие в полосах солнечного света, — все выглядело поистине жалко.

— Кстати, о твоем кабинете, — заметил рязанский человек. — Во время, это самое, обыска там изъяты ключи и документы от трех автомашин. Все зарегистрированы на твое имя. Но нигде не найдены твои водительские права…

— Вы что, — тихо спросил я, — вскрыли мой сейф?

— Естественно, — следователь развел руками. — Обязаны, это самое, и вскрыли.

Сейф стоил в два раза дороже, чем дом в городе Рязани, и то, что он уже вскрыт (всего за несколько часов!) меня разозлило и обидело. Продавцы стального монстра гарантировали мне полную невозможность вторжения. Сегодня же позвоню и устрою скандал, решил я. Потребую деньги обратно.

— Вскрывать сейф вы не имели права, — заявил я. — Будет подана жалоба.

— Четыре, — вставил Рыжий.

— Да, конечно, — рассеянно кивнул Хватов. — Но я о другом. Мы не нашли твои права.

— Все правильно, — кивнул я. — У меня их нет.

— Как же ты, это самое, ездил?

— Так и ездил, — беспечно ухмыльнулся я. — Без прав. Если останавливали — платил по таксе. Я же говорю, я не жадный. И таксу знаю. Кроме того, у меня есть личный шофер.

— Где он находится сейчас? — быстро спросил Клетчатый.

— Не скажу, — с наслаждением парировал я. — А то вы и его повяжете, как завхоза…

Легенду «завхоза» я и босс Михаил сочинили совместно, за две недели до ареста. После пары стаканов «Чивас Ригал». Вышло в рифму: «завхоз Мороз». Оформили, задним числом, и договор найма, и трудовую книжку, и ведомость заработной платы, и пропуск с печатью и фотографией.

— Не переживай, — участливо сказал следователь. — Твой завхоз — не пропадет. Хотя у нас есть данные, что он тоже причастен к хищению…

Я помертвел, но заставил себя раздвинуть губы и улыбнуться.

— Любопытно было бы поглядеть… на ваши данные… Следователь осторожно положил костлявую ладонь на папочку-скоросшиватель и погладил.

Я немедленно захотел предложить ему плату по самой высокой таксе, чтобы он разрешил мне хотя бы перелистать содержимое ДЕЛА. Но вовремя одумался. И стукнул рукой по столу.

— Черт с ним, с завхозом! Найму себе другого. Не будем терять времени! У меня сегодня в пять часов важнейшая деловая встреча, так что поторопимся…

— С тобой приятно иметь дело, — задумчиво произнес Хватов. — А чем конкретно занималась, это самое, твоя финансовая компания?

— Моя финансовая компания, — ответил я, — занималась операциями на финансовом рынке.

Следователь чрезвычайно спокойно проглотил издевательское высказывание.

— Так и запишем, — пробормотал он, нажимая кнопки. — Какими именно операциями?

— В основном перепродажей ценных бумаг — акций, облигаций и векселей. На бирже и вторичном рынке.

— А подробнее?

— Подробная информация, — ответил я грубо, — есть внутренняя информация. Коммерческая тайна. Она не подлежит разглашению ни при каких условиях!

— Хорошо. — Хватов кивнул. — А как насчет вывоза, это самое, капитала? Обналички? Увода денег от налогов?

— Бывало и такое, — невозмутимо признался я и снова обтер мокрую шею. — Я существую в конкурентной среде. Чтобы выжить, я обязан предложить всякому клиенту полный комплекс услуг, хотя бы и не совсем законных.

— То есть, — вкрадчиво стал уточнять Клетчатый, — всякий человек мог прислать тебе банковский перевод, а взамен забрать, это самое, наличные деньги?

— Не «всякий». Со «всяким» я бы и разговаривать не стал. Я работаю только в кругу своих.

— Значит, — Хватов сощурился, — у тебя имеется сформировавшийся круг клиентов, из числа предпринимателей, которым ты регулярно оказываешь, это самое, незаконные финансовые услуги?

— Безобразие, — усмехнулся адвокат. — Что за вопрос?! Это утверждение!

— Ничего, — благородно разрешил я. — Нормально. Диктую ответ, медленно: на начальном этапе своей деятельности, около двух лет назад, я иногда, в исключительных случаях, оказывал двум или трем лицам упомянутые услуги. Детали сделок — уже не помню…

Адвокат заерзал, но я в его сторону не посмотрел.

В конце концов, я все равно скажу все, что им нужно. Генерал Зуев подвел меня к этому еще час назад, в соседней комнате.

Да, был такой человек, аптекарь, с приятным семитским шармом в чертах лица, и он — да, попросил меня об услуге, и перевел со счета никому неизвестной маленькой фармацевтической компании несколько миллиардов рублей, и попросил обратить эти рубли в американские доллары и переслать в несколько европейских банков. В Латвию и в Австрию. Полмиллиона — выдать наличными ему в руки. Я так и сделал. Удержал свои комиссионные.

По закону с такой операции я обязан уплатить немалые налоги. Но — не уплатил. За что Уголовный кодекс предусматривает наказание в виде трех лет лишения свободы. Я согласен. Деньги — важнее. Я просижу максимум год, затем меня отпустят досрочно. Как говорится, за хорошее поведение. Весь год босс будет держать для меня мое рабочее место. Я вернусь в еще не остывшее, хранящее отпечаток моего зада кресло, за свой стол, за баранку кондиционированного автомобиля с большими колесами. Я вернусь в сауны, рестораны, джакузи, нырну в стаканы напитков, впрыгну в штаны «Кензо» и туфли «Ллойд» и заживу прежней жизнью. Такая логика казалась мне предельно простой.

Наверное, мои суждения — аморальны. Однако я не всегда сидел на мягком в дорогой карете. Перебравшись в столицу Империи, я начал здесь с нуля. Ночевал у друзей, на полу. Ел макароны с маргарином. Я проехал за пять лет тысячи километров в столичном метро. Я помнил, как однажды в подземных переходах появились плачущие старухи с протянутыми ковшиками сухих сморщенных ладошек.

Они появились, как только свергли коммунистических вождей. И больше уже не уходили. Они и сейчас там стоят.

Лучше пострадать один год — в молодости, чем двадцать лет в старости, подумал я однажды, в очередной раз опуская монетку в дрожащую руку. Лучше рвануться, рискнуть, но застраховать себя, и своих родителей, и детей от нищеты. Пусть тюрьма — но только не нищета, не голодная старость… Не дай Бог, черт побери.

Потом я многословно рассказал следователю Хватову о том, какой я мощный бизнесмен и славный малый. Затем стал разглагольствовать о деньгах, о семье, о политике, о законе и справедливости — обо всем на свете, лишь бы затолкать на самое дно разговора тему «завхоза Мороза». Я врал убедительно, красочно, аранжируя свою болтовню цифрами, подробностями и пословицами типа «чем дальше в лес, тем своя рубаха ближе к телу». Я жестикулировал, улыбался и дипломатично опускал глаза.

Я вложил всего себя в полчаса самого лучшего обмана в своей жизни.

Однако Клетчатого никак не тронул мой цветистый монолог — в самой его середине он вдруг встал, извинился и вышел. В дверном проеме тут же возникла фигура давешнего грубого оперативника. Сложив руки на груди, сыщик стал молча наблюдать за тем, как адвокат склонил свою голову к моей и горячо зашептал:

— Ни о чем не волнуйся!.. Как я понял, у них ничего на тебя нет. Никаких доказательств. Но по закону они могут продержать тебя, без предъявления обвинения, целых тридцать суток…

— Тридцать суток! — воскликнул я в отчаянии. — Целый месяц! А как же мой бизнес? Это катастрофа! Все рухнет! Мне нельзя — на тридцать суток! Иди, договорись, придумай что-нибудь!

Лоер в ответ только грустно покачал головой. Я выругался площадными словами.

— Кстати, — тихо спросил Рыжий, — ты вообще знаком со спецификой уголовного делопроизводства?

— В общих чертах, — буркнул я. — Насколько мне известно, они обязаны предъявить мне официальное обвинение. За подписью прокурора. И одновременно избрать «меру пресечения». Либо это будет подписка о невыезде, то есть: я гуляю на свободе, но по повестке являюсь на допросы; либо это — заключение под стражу: я сижу в тюрьме, и к следователю меня приводят из камеры…

Адвокат поддернул манжеты своей рубахи. Моя рубаха стоила примерно в семь раз дороже.

— Не в тюрьме, — поправил он меня, — а в следственном изоляторе.

— А что, есть разница?

— Если честно, — признался Рыжий, — нет. Никакой.

— Значит, я сижу тридцать суток, а потом они предъявляют обвинение?

— Да.

— Ага! — хохотнул я, чувствуя облегчение. — Но в казнокрадстве я не виноват! Доказательств нет и не будет! Они смогут обвинить меня лишь в неуплате налогов. Легкая статья! Три года! Такого обвиняемого они вряд ли станут держать в изоляторе!

— Ты прав. Лицо и руки адвоката были очень белые и сплошь покрыты веснушками.

— Тридцать суток! — вновь ужаснулся я. — Месяц! За это время моя контора рухнет! Клиентура разбежится по конкурентам! Я понесу убытки!

— Мы подадим в суд, — предложил Рыжий.

— На кого?

— На прокуратуру.

— Я подам иск против Генеральной прокуратуры страны? Это смешно.

— Пожалуй, ты опять прав. Тридцать суток тюрьмы! — с горечью подумал я. За что? А как же справедливый суд?

Меня отягощал недостаток, схожий с недостатком босса: я полагал себя самым эрудированным из всех шести — или сколько их там есть — миллиардов человеческих существ. Поэтому следующий вопрос я задал, стесняясь:

— А разве не суд решит, где именно я буду пребывать весь период следствия, — за решеткой или на свободе?

Адвокат печально улыбнулся.

— К сожалению, в этом вопросе отечественная юриспруденция… как бы это сказать…

— Буксует.

— В общем, да. — Рыжий снова вытер пот со лба. — Сейчас людей сажают в изолятор только волей прокурора. Там, в изоляторе, подследственный годами ждет решения своей участи. Человек может просидеть год, пока идет следствие, и еще год или даже два, пока услышит свой приговор. Суды переполнены. Очередь. Подсудимых много. Судей мало. Говорят, что скоро в законы внесут изменения. Но нас с тобой это не коснется. Тебя лишит свободы не суд, а чиновник прокуратуры. А он поступит так, как ему удобно. Он сочинит постановление, там будет сказано, что, находясь на свободе, ты можешь скрыться от правосудия…

— У меня бизнес! — выкрикнул я; сыщик у двери вздрогнул и сменил позу. — У меня семья! Ребенок! Старенькая мама! Куда я сбегу?

Рыжий поднял ладонь.

— Кроме того, находясь на свободе, ты сможешь оказать давление на свидетелей и помешать ходу расследования. Я лишь цитирую официальные формулировки…

Я глухо зарычал от досады, но справился с собой и хрипло спросил:

— Так что же меня ждет?

— Пока — месяц.

— А потом?

— Тебя отпустят, — уверенно ответил Максим. — Повесят неуплату налогов, дадут три года, условно, и все закончится…

— Ладно. Месяц — значит месяц. Отсижу.

Отвернувшись в сторону, я несколько раз сильно надавил большим и указательным пальцами на оба своих глазных яблока — чтобы они покраснели и веки припухли. Когда Хватов вернулся, я тут же пожаловался ему на усталость и плохое самочувствие. И деликатно попросил закончить разговор.

— Что же, — почти равнодушно кивнул морщинистый очкарик, — продолжим завтра. А сейчас, извини, будем вас, это самое, оформлять…

— Нас?

— Тебя и твоего завхоза, — будничным тоном пояснил Клетчатый. — По Указу Президента о борьбе с организованной преступностью и, это самое, бандитизмом — временно задерживаем обоих на тридцать суток!

— А завхоза за что?

— За компанию. Я встал.

— Значит, посадите, да? — после паузы спросил я, ощущая, как последняя слабая надежда рвется в лоскуты и исчезает где-то пониже и правее сердца.

— Посадим, — буднично произнес Хватов.

— Это незаконно! — воинственно выкрикнул мой лоер и тоже встал. — Я подам жалобу. Сегодня же. И не одну.

— Ваше право, — ответил Хватов, едва не зевая. — Ты, Андрей, не волнуйся. Посидишь, это самое, отоспишься, отдохнешь…

— Сегодня ночью, — мрачно заявил я, — вас, гражданин следователь, будут мучить кошмары. Вы сажаете в тюрьму невиновного человека!

— А я вообще здесь, в этой ужасной Москве, плохо сплю, — усмехнулся Клетчатый. — Слишком, это самое, шумно… Машины бибикают… А ты сегодня ночью подумай, не дать ли тебе настоящие показания. Подробные. Пока ты по существу дела сказал только несколько слов…

— Поймите меня правильно, — возразил я с апломбом, — у меня — бизнес. В моем кабинете, как и в вашем, много чего происходит.

— Повторяю, — обиделся Хватов, — давай не будем путать, это самое, твой кабинет и мой!

— В моем кабинете, — продолжил я, — бывали такие люди, о которых я никогда никому ничего не скажу. Ни на каком допросе. Ни в вашем кабинете, ни в другом.

Иначе сквозь меня живо штырь проденут. Хоть в камере, хоть в бараке. Такая у меня жизнь. Иногда — дешевлеотсидеть… И меня повели сидеть.

4

О бизнесменах, очутившихся в местах заключения, ходили в то время ужасные легенды. Говорили, что уголовное сообщество не приняло коммерсантов. Говорили, что преступный мир — организованный, спаянный убеждениями и обычаями — относится к новым людям с большой неприязнью. Говорили, что предпринимателей бьют и унижают. Отнимают еду и одежду. Говорили, что богатый человек, очутившись за решеткой, в обществе воров, убийц и насильников, окружен атмосферой всеобщего злорадства, его осыпают насмешками, презирают и сторонятся.

То же самое, впрочем, говорили в разное время об осужденных милиционерах, и о солдатах-дезертирах, и об иностранцах.

В общем, шагая меж двух решительных оперов в глубины Лефортовского замка, я не очень нервничал. В конце концов, со мной мои доллары! И адвокат! И босс! И влиятельные друзья! Со мной, наконец, я сам — поджарый, ловкий, умный, решительный, единственный в своем роде. Нищий студент, в несколько коротких лет поднявшийся до запредельных высот, до миллионных контрактов. Состоявшийся и состоятельный. Тюрьма? Пусть будет тюрьма: каземат, камера, изолятор, зона, каторга, лагерь — все что угодно.

Я делаю самое главное на свете — деньги. И на своем пути пройду сквозь всякую тюрьму, как нож проходит сквозь масло.

Глава 3

Я начал всерьез размышлять о тюрьме очень давно. Не то чтобы думал с детства — но тянуло. Заведение с решетками на окнах всегда казалось мне самым страшным местом на свете, и этот страх возбуждал меня.

Свои детские годы я провел в веселой ромашковой стране Совдепии. Преступность на ее территории была побеждена физически, морально и нравственно. Если в далекой провинции дураки грабили сберкассу, это расценивалось как чрезвычайное происшествие в масштабах всей Империи. Газеты, конечно, молчали — но все руководство милиции, госбезопасности и администрации той территории, где произошел акт бандитизма, в один миг лишалось своих мест.

Когда два брата по фамилии Грач образовали преступную группу, раздобыли автомат и убили из него милиционера, случилась чудовищная сенсация. Про неслыханный случай даже сняли художественный фильм.

Тоталитарные режимы уничтожают всякую серьезную преступность, не говоря уже о преступности организованной. Муссолини в пару лет вырезал под корень всю сицилийскую мафию. Известный историкам факт.

И вожди Совдепии пошли схожим путем. Хитрые — как и положено настоящим византийцам, — они решили совсем лишить своих подданных какой бы то ни было информации об уголовниках и местах их обитания. Официально преступность считалась ликвидированной. Тщательно, кропотливо насаждалась культура, полностью свободная от преступной идеи. Героями книг и фильмов, радиопередач и театральных постановок выступали честные, весьма положительные мужчины и женщины, не склонные к авантюре. А преступный мир изображался в виде горстки полностью опустившихся, ни на что не способных, глубоко несчастных людей, где каждый второй мечтает перековаться в добропорядочного члена общества.

Городские дети в дни каникул едут к бабкам в деревню; я же, сельский отрок, всякое лето путешествовал в обратном направлении. Из зноя и пыли — в прохладу, в город, к цивилизации. Десять кинотеатров, три стадиона, библиотека с читальным залом, парк культуры — а посреди всего великолепия бабушкина квартира. Просторная, с окнами в тихий двор. Во дворе — гипсовая балерина, в бабушкином шкафу — десять желтых томов «Детской энциклопедии» издания 1958 года. Можно почитать том «Наука и техника», а лучше том «Моря и океаны», после — оседлать велосипед, домчать до кинотеатра, изучить рекламный щит «Скоро на экране», купить и съесть мороженое за семь копеек, всласть погонять по дворам и вернуться к морям и океанам. И так — каждый день.

Отрок ощущал счастье, как нечто постоянное.

Но речь не о морях и океанах, а о тюрьме и об уголовниках.

Их я увидел впервые в жизни именно в городе, на летних вакациях. Во всяком населенном пункте моей страны есть особенные места — возле дверей в винный магазин, и еще на задах ларьков приема стеклопосуды — вытоптанные и заплеванные пятаки, где собираются в группы, переругиваются и занимают друг у друга медные монеты наиболее опустившиеся горожане. Там и заметил однажды счастливый юнец с мороженым в руке необычных людей. Шумных, бесцеремонных, в обвисших исподних майках, открывающих взору публики острые татуированные плечи. Угловатые, нечистые, смердящие приторным портвейном существа с выбитыми зубами. Особенно неприятными выглядели их подруги — невероятно грубые и крикливые женщины с опухшими, жирно накрашенными лицами.

Уголовники, с ужасом догадался отрок и нажал на педали своего блестящего велика. Уголовники! Преступники! Злодеи! Плохие, нечестные люди! Вези, вези меня прочь от них, мой быстрый велосипед!

Cам я был из тех мальчиков, которые, найдя кошелек с деньгами, тут же вешают на забор объявление: «Найден кошелек с деньгами». Моя честность, принципиальность и порядочность простирались в дали, столь же бесконечные, как глубокий космос. Тогда я бредил космосом, полетами, скафандрами, лазерными пушками и прочими подобными штуками.

В тринадцать с половиной лет я твердо решил, что стану писателем-фантастом и превзойду мастерством любимых мною авторов — братьев Стругацких. Гениальные братья открыли мне, что смысл и счастье человеческой жизни — в созидательном труде, в творчестве, в познании мира и в развитии личности.

Я решительно взялся за дело. С самого начала я положил себе за правило делать тексты каждый день. Минимум по два часа. Еще столько же времени проводил в городском читальном зале. Я изучал мировую литературу и упорно портил бумагу. Сверстники уже зажимали девчонок по подъездам, а я только усмехался — я строил свое будущее. Полировал за письменным столом детали секретного оружия, необходимого для победы над миром.

К шестнадцати годам я полностью сформировался как писатель: я знал, что буду делать легкую и злую сюжетную прозу. Смешную и горькую. Точную и отвязную. Я решил, что от моих книг чуваки и чувихи будут балдеть, как восьмиклассница от первой сигареты. Я поклялся себе, что буду работать без сна и отдыха, до обмороков, до темноты в глазах, — но превзойду всех. Стану самым лучшим. Великим. Неподражаемым. Поставлю на уши всю тысячелетнюю мировую словесность. Моими романами будут зачитываться, над ними станут хохотать и рыдать, их будут экранизировать и цитировать. Мои романы взорвутся, подобно бомбам. Они изменят человечество. Они выведут людей к свету.

Осталось накопить жизненный опыт.

Тут я опять подумал о тюрьме и об уголовниках.

Я хотел делать экстремальные, бьющие наотмашь истории. Соответственно, они требовали экстремального материала. В его поисках я для начала устроился строительным рабочим — отбойным молотком долбил землю в тридцатиградусный мороз. После часа работы лицо, шея и руки по локоть покрывались слоем машинного масла. Подлинного экстрима я тут не обрел. Вообще, я легко переношу тяжелый физический труд. Приучен сызмальства. В обеденные перерывы писалась повесть, где действовал герой, плотник-бетонщик Колюха, и героиня, председатель профкома, по прозвищу Доска Почета. Одновременно шла подготовка к поступлению на факультет журналистики Московского университета. Сочинялись бойкие репортажи для многотиражки строительного треста, боевого листка формата А2 с многосмысленным названием «Огни новостроек».

Однажды фотограф принес в редакцию портрет, сделанный им в каком-то котловане: красивейший черноволосый мужчина, рабочий, с ясным, открытым лицом, высоким лбом, белозубо улыбающийся, в романтически расстегнутой новенькой брезентовой робе, в ловко сидящей каске. Фото украсило бы любую выставку или обложку столичного журнала.

Возникла идея дать портрет на первую полосу, рядом поставить маленький очерк. Я тут же позвонил в отдел кадров конторы, где числился герой портрета, и сваял тридцать строк.

— Не пойдет, — сказал главный редактор, созвонившись с цензором. — Этот красавец — ранее судимый.

Школу я покинул невинным, как гладиолус, и поступил в университет с первого захода, выдержав конкурс в семнадцать человек на место. Перспективы виделись блестящими. Впереди простиралась широкая и светлая дорога, по которой я должен был пройти весело и привольно. Учеба, затем тяжелая, но интересная работа в редакции. Личный рост и так далее. Тюрьма сюда не вписывалась.

Но разве возможно понять людей и процессы в обществе, не побывав на самом его дне?

Мои мысли постепенно оформились в нечто вроде плана. Я предполагал нырнуть в зарешеченное заведение ненадолго — например, на полгода, — чтобы ознакомиться и понять и саму тюрьму, и преступную идею. А потом — мрачно ходить среди людей, излучая загадочную силу и тайну! Хорошо, что до этого не дошло.

Вскоре Родина дала понять, что мне пора надеть сапоги и погоны. Пришлось выполнить воинский долг полностью. Уплатить полновесные два года. Армия Совдепии являла собой обыкновенный колхоз. Я опять не собрал никакого острого материала для книг. В год моего дембеля, восемьдесят девятый, сразу два или три молодых писателя попытались прогреметь со своими воинскими мемуарами. Там с большим чувством толкалась тема унижения одних вооруженных, одинаково одетых мальчишек другими мальчишками. Я же чувствовал, что делать такую прозу — это ошибка. Насилие — в его казарменном виде — совершенно неинтересно человечеству. В конце концов на солдатской службе я участвовал в драках и получал по физиономии никак не чаще, чем до службы. Дело молодое.

Время показало, что я прав. Не прошло и года, как в Совдепию пришло видео, а с ним обширная мировая кинокультура. Публика посмотрела «Фулл металл джэкет» Кубрика и утратила интерес к неглубоким военным опусам начинающих столичных авторов.

Вместе с видеокультурой утвердилась и мировая преступная идея, представленная фильмами — шедеврами крупнейших мастеров. Суть этой идеи проста. Человек остается хорошим и добрым только тогда, когда он выспался, согрелся и покушал. Попытайтесь отнять у него жизнь, еду, комфорт, самку — и увидите, как он превратится в лязгающее клыками животное, не обращающее на закон никакого внимания. То есть каждый из нас, внешне добрых и честных, станет преступником, будь на то обстоятельства.

Без сомнения, преступная идея важна. Она всегда выживала и выживет. У нее есть свои апостолы, мученики и евангелисты. Эта идея не дает обществу забыть, что оно, общество, состоит не только из хороших людей, но и из плохих, слабых, отягощенных пороками. Всякий знает, что справа и слева от Иисуса Христа распяли двух уголовников. Преступная идея — это вопль истинно несчастных: всех, кто лишен совести и сострадания, всех безвольных и слабохарактерных, всех психопатов, убийц, маньяков, насильников, душегубов, аферистов, бандитов, психически больных, неверящих, бесталанных и бездарных. Не забудьте, что гомо сапиенс несовершенен! — кричит эта идея любому, кто возомнит себя гением, а человечество — полем для произрастания себе подобных.

В Совдепии преступная идея замалчивалась. Ни ее последователи, ни ее критики не имели голоса. Поэтому тюрьмы моей Родины еще много десятилетий будут переполнены.

Выйдя из ворот с красными звездами, я увидел поразительнейшее в своей нагой красоте зрелище: карамельная поляна моего детства выгорела дотла. Страна лютиков и полушалочков, прикольная Совдепия — издохла. Сквозь ее разлагающийся трупик мощно проросло новое государство: жестокое, циничное, но наполненное до краев юмором и энергией жизни. В точности такое, как мои ненаписанные романы.

Однако теперь с литературой я решил повременить. Сначала я задумал сколотить миллион. Все мои сверстники занимались сколачиванием миллиона. У некоторых это получалось.

Есть поговорка американских финансистов: «Прежде чем купить акции, купи дом!». То есть сначала подумай о себе, а потом о своем авантюризме. Сначала подстрахуйся, а потом рискуй. Я сочинил для себя похожий слоган: «Прежде чем писать книжки, сделай деньги!». Обеспечь себя и свою семью, а потом сочиняй, сколько угодно…

Делание денег — крайне рискованное дело, и я вновь вспомнил о тюрьме. И не один раз, и не два. В начале девяностых обстановка в столице моей Родины была здорово приближена к боевой.

Так прошло пять долгих лет. Всякий раз, когда в моих делах наступал застой и я оказывался без работы, без дела, но при свободном времени, — я немедленно садился за стол и начинал писать. Об этой ситуации писатель Тургенев сказал так: «Во дни сомнений и тягостных раздумий ты один мне надежда и опора, о великий и могучий русский язык!» Впрочем, Тургенев был дворянин и никогда не маялся вопросом, где взять денег на покушать. Работа или дело для меня находились быстро, и я не закончил ни одной своей вещи.

Я никогда не дрожал над рукописями, не складывал в заветную папочку. В двадцать два или двадцать три года делать прозу нельзя — можно только упражняться. Впоследствии рассказы и повести гибли при квартирных переездах, я их пережил около десятка.

В конце концов нашлось такое дело, которому я посвятил себя целиком, и оно принесло мне золото, господа. Сам по себе процесс обогащения показался мне настолько интересным, что литературу я задвинул. Успеется! В руки идут и деньги, и богатейший материал для романов и сценариев! Бизнес! Вот где страсти и драматические коллизии! Вот где персонажи и характеры! Москва девяностых явно будет покруче Чикаго тридцатых, там убивали всего лишь за самогон, а здесь дрались и дерутся за нефть, газ и недвижимость…

Ночами вокруг меня кружили великие тени Бальзака и Драйзера. Как и они, я жил среди банкиров, промышленников и ростовщиков, среди звона монет и шелеста купюр, в мире, где старая мораль втаптывалась в грязь, а взамен торжествовала новая: простая, понятная и жестокая.

Ежемесячно я давал себе твердое обещание начать наконец новый текст. Гениальный. Самый лучший. Потрясающий воображение самого искушенного читателя. Оставалось выкроить хотя бы несколько часов в неделю. Замыслы переполняли голову. Но часы не выкраивались. Потребная для творческого труда нервная энергия расходовалась без малейшего остатка в офисе. Вечером душа и тело требовали разрядки, расслабления. Как минимум в виде дозы алкоголя. Я совершенно не мог себя заставить отрешиться от сиюминутных коммерческих проблем и всерьез задуматься о своем первом великом романе. К тому же за романы мало платят. А всякий искушенный бизнесмен скажет вам, что глупо тратить драгоценное время для создания товара, за который мало платят.

Естественно, ни один из пяти десятков моих деловых партнеров не знал, что на самом деле я никакой не бизнесмен, а писатель, собирающий материал. Если бы я заикнулся о чем-либо подобном, никто бы не стал иметь со мной дело. В бизнесе любят жестких реалистов, уважают простоту и конкретику, в нем нет места созерцателям, фантазерам, всяким писакам и прочим гражданам не от мира сего. Этот импульсивный, ненадежный народец иногда живет на содержании у бизнеса, но сам бесконечно далек от его реалий. И я помалкивал, внешне оставаясь резким и энергичным дельцом с калькулятором вместо мозгов.

Впоследствии бизнес вырос. Я разбогател. Долгожданный и вожделенный миллион замаячил на расстоянии вытянутой руки. Я понесся вперед, забывая подобрать слюни азарта. Одновременно увеличились и нагрузки. Сон был урезан до пяти часов. Вокруг возникли враги, конкуренты и завистники. По временам я серьезно переживал за то, как бы не тронуться рассудком посреди своей замысловатой коммерции.

Наконец, грянул финал: меня взяли. В полушаге от миллиона.

Романа я так и не начал.

Так все сошлось к одному — и миллион, и тюрьма, и литература.

Глава 4

1

Специальный следственный изолятор номер один дробь один позиционировал себя как лучшее заведение из всех, предлагаемых публике отечественной пенитенциарной системой. Как апартаменты VIP.

Здесь талантливо и здраво воплощалась сама идея изоляции. Здесь изоляция торжествовала. Царила. Доводилась до абсолюта, до великолепного апофеоза. В казематах этой крепости каждый клиент изолировался полностью, тотально — так, что невольно проникался уважением к государству, имеющему в своем распоряжении столь мощную и хитрую тюрьму.

В прохладном помещении, отделанном зелеными пластиковыми панелями, мне предложили раздеться догола. Очень вежливый человек средних лет с погонами прапорщика на тощих плечах досконально изучил мою одежду, тщательно пройдясь узловатыми пальцами по всем ее швам. Затем мне позволили надеть трусы и оставили одного. Часа полтора или два, изнывая от невнятной тоски, я ждал, что будет дальше.

Вдруг прапорщик появился в сопровождении второго, в белом халате. Тот облачился в перчатки, с шиком бывалого прозектора звонко щелкнул их резиной по своим запястьям, а потом рекомендовал мне нагнуться и раздвинуть ягодицы.

— Ну что там? — спросил я, выполнив просьбу. — Амнистии не видать?

Прапорщики не засмеялись — очевидно, уже слышали эту шутку неоднократно. А может быть, они мысленно спросили друг друга, будет ли смеяться этот человек после пары недель, проведенных в их каземате? И будет ли вообще теперь смеяться когда-нибудь? Или: будет всю жизнь потом только смеяться, и больше ничего.

Отобрали шнурки, брючный ремень и наручные часы. Оставили только носовой платок. Когда я вновь надел свои пятисотдолларовые штаны, они тут же попытались соскочить с тощих чресел. Пришлось придержать их локтем.

— Руки за спину! Вперед!

Едва я сделал шаг, как брюки вновь съехали, а ботинки почти соскочили с ног. Пришлось взяться сцепленными руками за ткань на собственном заду и поддернуть повыше; растопырить, насколько возможно, пальцы на ногах, дабы удержать туфли от бегства, — короче говоря, кое-как приспособиться.

Повели по широкой лестнице на второй этаж, потом на третий. Время от времени конвоир ударял об железные перила связкой ключей, огромных, как кухонные ножи. Когда где-то наверху раздались аналогичные стуки, конвоир произнес:

— Стоять. Лицом к стене. Я повернулся. Стена оказалась сродни той, в кабинете.

Жирный, щедрый слой неровной штукатурки, сверху обильно и неряшливо окрашенный темно-зеленой, цвета травы, масляной краской. Мимо протопали несколько пар ботинок.

— Вперед. В пахнущей мылом полутемной каптерке мне дали матрас, одеяло, две узкие простыни и наволочку с огромными черными штампами в виде пятиконечной звезды, заключенной в прямоугольник. Такие штампы последний раз я видел пятнадцать лет назад — во время службы в армии. Уже тогда я подозревал, что просторные сатиновые трусы, кальсоны и вафельные полотенчики установленного образца произведены в Империи еще при Сталине и Хрущеве — в избыточных количествах, впрок, на многие десятилетия вперед. Безусловно, военный гений вождей государства в те годы легко пронзал насквозь толщу будущего.

— Мыться будете? — спросил каптер, тоже прапорщик. Я покачал головой.

— Напрасно. Следующая баня — в четверг. Через пять дней. А пока добро пожаловать…

2

И вот я шагнул во внутренние объемы всемирно известного Лефортовского замка. Увидел светлую и широкую галерею, словно бы лишенную потолка: стены уходили высоко вверх. Никто не запретил мне вертеть головой, и я, бросив вокруг несколько торопливых взглядов, увидел четыре уровня, четыре ряда дверей. Вдоль рядов тянулись стальные помосты, огражденные с внешней стороны перилами. Натянутые поперек всего пространства стальные сети разрезали тюремную вселенную на несколько слоев. Необходимость сетки всем известна: не будь ее, тот или иной отчаявшийся узник однажды бросится с высоты вниз головой.

На первом и втором уровне, рядом с дверями, в нескольких местах маячили фигуры в зеленом.

По железным ступеням я — туфли с выскочившими языками, штаны норовят рухнуть, под локтем скатанный в трубу, вываливающийся матрас — поднялся на второй ярус. Железный настил здесь покрывала ковровая дорожка. Гул моих шагов улетал далеко в стороны и вверх. Шагающий сзади функционер в зеленой форме, наоборот, ступал совершенно неслышно.

— Стоять, — сказали мне снова.

На этот раз лицом к стене я повернулся уже безо всякого напоминания.

Мощно, густо, в три отдельных слога, грянули стальные сочленения дверного замка. Эхо отдалось под сводами. Издалека слабо вскрикнул воробей — тот самый, что обязательно живет под крышей всякого обширного помещения. Птичий возглас повторился еще раз, и еще. То было приветствие новому постояльцу, или соболезнование, или просто короткое сообщение: беспокоиться не о чем, друг, — даже здесь, в каземате, можно не только жить, но и чирикать.

Злых уголовников я не увидел.

В камере оказалось пусто; очень светло, очень чисто и красиво. Каменный пол — коричневый, три пустые железные кровати — ярко-синие, стены — желтые. В ближнем углу, у входа, я опознал оригинальный приемник для нечистот, имевший вид конусообразной чугунной трубы, расширяющейся кверху до размеров среднестатистического человеческого зада.

Я постелил матрас и рухнул. Чтобы не видеть сине-желто-коричневую красоту, отвернулся к стене. И сразу различил на ней маленькие буквы, выведенные авторучкой: Человек — это звучит горько. Ниже была подпись: Максим Гордый.

Сейчас же лязгнула, открываясь, прямоугольная дыра в двери, «кормушка». Вертухай грянул всеми своими ключами об ее железную поверхность.

Требует внимания, догадался я и поднял голову.

— Все в порядке? — донеслось из отверстия.

— Да. Все в порядке.

— Лицом к стене лежать нельзя! До отбоя укрываться одеялом нельзя! Укрываться одеялом с головой нельзя! — сказал надзиратель подрагивающим голосом дисциплинированного хама.

Я промолчал. «Кормушка» захлопнулась с варварским грохотом.

— Эй, командир! — крикнул я. — Дай закурить! В ответ — ни звука. Свет и воздух проникали сюда через амбразуру в торцевой стене. Я с любопытством изучил ее устройство. Сама стена здесь имела не менее полутора метров толщины. Намертво вделанный стальной переплет удерживал в себе прямоугольный кусок толстого непрозрачного стекла, внутри армированного стальными нитями. За стеклом, в ярком свете вечернего солнца, четко различались очертания массивной решетки: вертикально стоящие трехсантиметровые прутья и мощные плоские поперечины.

Ненавижу решетки, подумал я с тоской.

Верхняя часть окна, поворачиваясь на петлях, могла приоткрываться вниз. Ухватив пальцами края створки, я подтянулся, намереваясь узнать, есть ли наверху сквозная щель и можно ли через эту щель увидеть что-нибудь происходящее снаружи здания, — но позади меня снова загремел металл.

— На окно забираться нельзя! — выкрикнул дежурный.

Я спрыгнул на пол. Дыра в двери снова оглушительно грохнула.

А чего ты хотел, спросил я себя мысленно. Коврик вдоль ряда дверей положен не для красоты, а для пользы. И обувь у надзирателя особая, мягкая — не сапоги, не ботинки, а какие-то тапочки, на манер спортивных. Все для того, чтобы перемещаться от двери до двери совершенно бесшумно. Он осторожно шагает, неслышно подходит, беззвучно отодвигает заслонку «глазка», и — смотрит. Потом крадется к следующей двери.

Поразмыслив, я решил, что в бизнесе вертухая есть интересные стороны. Заглянув в дырочку, контролер наблюдает то грустного свежепойманного шпиона, то маньяка-душегуба, то крупнейшего госчиновника, укравшего миллиарды. Изолятор «Лефортово» предназначается для элиты, для архизлодеев, для особо опасных, для тех, чья судьба важна государству. Истории о здешних постояльцах гремят на всю страну. Посмотрев очередной выпуск теленовостей, вертухай потом идет подсматривать, как герои сюжетов жрут пайку, рубятся с сокамерниками в домино или же задумчиво какают.

Прямо над дверью я обнаружил экономно сделанную деталь из черного эбонита — это оказалась ручка, я крутанул ее, и меж желтых стен упруго загудел приятнейший баритон:

— Передаем сигналы точного времени!

Это вещала государственная радиокомпания «Свояк». Ее передачи я не слушал уже лет пятнадцать — с тех пор как в стране появились частные станции FМ-диапазона.

— Начало шестого сигнала, — мастерски интонируя, продолжил диктор, — соответствует пятнадцати часам московского времени!

Я почувствовал, что улыбаюсь. Из радиоточки на меня задышала страна моего детства, забытая разноцветная Совдепия. Выдохнула перегаром, стариковски шмыгнула, обдала отрыжкой сосисок, винегрета, соленых грибочков, портвешка, а по временам и «Беломорканала». Радио страны, которой давно нет, продолжало вещать теми же идеологически устойчивыми голосами, под ту же самую ровную, бодрую музыку. Медленно, многозначительно, с расстановкой, с паузами.

Я немедленно повернул рукоять. Еще пятнадцать лет назад я понял, что не могу слышать этих заторможенных и напряженных людей, пытающихся что-то рассказать прочим заторможенным, полусонным, нерешительным гражданам родной Совдепии. Выдержав паузу, я прибавил громкость.

— Наш корреспондент, — жизнерадостно возвестило женское контральто, — недавно побывал в гостях у заслуженного деятеля искусств, профессора, лауреата многих международных конкурсов…

В ужасе я снова выключил звук. Ничего не изменилось. Информация подается слишком медленно и помпезно. Это радио для тех, кто плохо соображает.

Оставшись в тишине, я присел на матрас (собственность тюрьмы), потом прилег — и неожиданно уснул. В конце концов, последние несколько месяцев я редко спал больше пяти часов в сутки. Через какое-то время вертухай, громко стуча по дверному железу, разбудил меня и что-то спросил про ужин, но я только помотал головой и заснул опять.

Затем группа функционеров в хаки, открыв дверь, проникла в камеру, разбудила меня криком «Проверка!», заставила принять вертикальное положение, спросила, все ли в порядке, и тут же вышла.

Я лег опять. Но теперь окончательно заснуть мне мешал свет. Встав, я отыскал на стене выключатель и нажал клавишу. Лампа под потолком продолжала гореть. Я щелкнул еще раз и еще. Безрезультатно. Сломан, что ли?

Дверная амбразура снова ожила.

— В чем дело? — поинтересовался строгий голос. — Вы нажали кнопку вызова!

— Я думал, это верхний свет. Выключите его, пожалуйста!

— Не положено.

Мне пришлось защитить глаза ладонью. На этот раз я проспал до самого утра, придя в себя только тогда, когда от голода заболел желудок.

3

Завтрака я едва дождался. Шум тележки услышал издалека. Ее движение по стальному настилу вдоль ряда дверей сопровождалось скупыми звуками голосов и грохотом железа. Когда наконец стальная пластина откинулась вниз, я уже стоял подле — сжимая в руке алюминиевую миску с помятым краем.

— Завтрак, — негромко объявил дежурный.

С той стороны, на фоне далекой противоположной стены, я увидел бодрую женщину в белом халате. Бросив на меня заинтересованный взгляд, она размешала массивным половником некое мощно дымящееся хлебово в циклопической кастрюле, сбоку украшенной грубо намалеванным инвентарным номером. Решительно схватила протянутую мною посуду, наполнила до краев и вернула мне. Последовал еще хлеб, потом сахар.

Рядом с дверью, в самом углу каземата, стоял деревянный стол — я поместил пайку на его поверхность, дождался, пока кормушка закроется, и поспешно сервировал трапезу.

Итак, баланда, мадам и месье!

Цвет продукта был буро-серый. Внешне это выглядело как манная каша. Я понюхал. Запах не внушил оптимизма. Но пища была горячей, а хлеб — довольно свежим. И я все съел.

Надо сказать, в еде я совершенно непривередлив и считаю, что такой подход к пище — сугубо утилитарный — есть единственно правильный. Сомневающимся гражданам предлагаю провести несложный опыт. Возьмите добровольца и уговорите его голодать, скажем, двое суток. Потом поставьте перед ним черный хлеб и воду — столько, сколько он захочет. Пусть покушает вволю. Набивает желудок так, как ему заблагорассудится. Только хлеб и вода, больше ничего. В тот же миг, как только подопытный удовлетворенно вздохнет и отодвинет от себя недоеденную краюху, предложите ему полноценный обед из пяти блюд: огнедышащий тонкий суп, и кусок идеально прожаренного, тщательно умащенного специями мяса, и сыры, и десерт, и кофе. Что произойдет? Правильно: доброволец — откажется. Заявит, что уже сыт. Острые запахи не возбудят его, исходящий от еды пар не вызовет слюноотделения. Сытый хлебом и водой, человек не захочет большего. Таким образом, гастрономия имеет все признаки лженауки и должна рассматриваться исключительно как забава для бездельников и снобов.

Откушав казенного харча, я ощутил душевный и физический подъем. Очень хотелось курить, но свою пачку сигарет я прикончил еще вчера. Обыскав в поисках окурка всю камеру, я потерпел неудачу. Ничего. Ни крошки табака.

Эти поиски, внимательное заглядывание в углы и в щели, постепенно натолкнули меня на раздумья о том, куда, собственно, я попал и каким путем отсюда можно уйти. Плох тот заключенный, который не строит своего плана побега, хотя бы ради умственной тренировки. Бежать я, само собой, не собирался. Зачем, если через двадцать восемь дней меня отпустят на законных основаниях? Но нельзя исключать и вероятности того, что все эти двадцать восемь дней будут чередой издевательств, пыток и избиений. Если верить книгам Шаламова, от властей Империи можно ожидать чего угодно. Так что подготовить маршрут отхода мне просто необходимо.

Перебрав в уме несколько вариантов, я признался себе, что побег из Лефортовского замка — дело немыслимое. Через окно — не уйти, там все прочно и крепко. Стена у окна — толста. Противоположная, где дверь, точно такая же. Логично предполагать, что и две прочие стены несокрушимы. Я побарабанил согнутым пальцем — вышел глухой, жалкий звучок. Я ударил несколько раз кулаком, плашмя, сильно; результат нулевой. С таким же успехом можно простукивать пирамиду Хеопса.

С той стороны, из соседней камеры, никто не отозвался на зов. Я перешел вправо и повторил попытку. Без ответа. Либо стены слишком толсты, либо — что вероятнее всего — соседние боксы пустуют.

Было бы здорово иметь за стеной в соседях собственного босса, вдруг подумал я. Мы бы быстро наладили перестукивание, слали бы друг другу приветы посредством какой-нибудь азбуки Морзе или другой системы сигналов…

Но меня почти сразу отрезвили: возле двери скрипнуло, тихо зашуршало, и через дырку на меня посмотрел человеческий глаз. Я поспешно сел, демонстрируя позой тела смирение и абсолютную покорность обстоятельствам.

Как бежать? Как бежать, если за тобой наблюдают каждые полторы или две минуты? Как бежать, если ты под постоянным контролем? Как бежать из клетки, где запрещено даже прятать голову под одеяло, где ты обязан все время демонстрировать вертухаю свое лицо?

Нет, сказал я себе. Монтекристовщина только помешает. Побега — не будет! А будет вот как: через четыре недели, 15 сентября, я совершу торжественное дефиле через главный вестибюль, держа в руках официальные бумажки, удостоверяющие, что моя свобода дарована мне на законных основаниях.

Костюм от «Кензо» жалко. Его придется выбросить. Ходить на воле в тюремных вещах — это очень плохая русская примета.

Возможно, меня выпустят не через месяц, а чуть позже. Возможно, я задержусь тут еще на пару дней. Но это — максимум. Все равно — выпустят! Сначала выпустят мнимого завхоза Михаила. А потом — меня. Я нужен своему боссу. Ведь мы партнеры. Компаньоны. Один без другого — никуда.

Сейчас мой друг где-то здесь. Может быть, один и тот же надзиратель смотрит через дырочку на меня, а потом проделывает несколько бесшумных шагов и видит уже босса. Смотрит, как тот мается без сигарет и переживает за себя, за меня, за деньги, за бизнес…

Я открыл кран и вымыл, как мог, свою миску под струей холодной воды. На сизом металле остались жирные пятна. Вид грязной посудины вызвал во мне омерзение, и я едва не швырнул ее в стену.

В какой-то степени боссу сейчас труднее, чем мне. Во-первых, у него нет адвоката. Это мы предусмотрели. Откуда у скромного завхоза небольшой коммерческой фирмы деньги на оплату дорогостоящих услуг профессионального законника? А самое главное: зачем вообще завхозу — адвокат? Завхоз ничего не знает. Он априори невиновен. Его дело — покупать бумагу и картриджи для печатающих устройств. Фломастеры, карандаши, бензин для машины — вот его епархия.

Таким образом, босс Михаил ничего не знает. Ему неизвестно, какие показания дал Андрей. А вдруг Андрей проявил слабость и сразу чистосердечно во всем признался? И теперь не в изоляторе сидит, а — в ресторане?

Я представил себе, как босс мечется из угла в угол и страдает. Босс — жесткий и опытный человек; безусловно, он всесторонне обдумал все варианты, и самые худшие — тоже. Вдруг, о ужас, Андрей ведет свою игру? Вдруг он все свалил на Михаила, а себя — обелил и выгородил? И сидит сейчас вовсе даже не в ресторане, а — в офисе?! Намереваясь прибрать к рукам все капиталы?! А Михаила упрячут за решетку лет на восемь?!

Жаль, что я не телепат. Я бы послал боссу мысленный мессидж, краткий, простой. Ни о чем не волнуйся, босс! Я тебя уже прикрыл! Официально заявил, что ты не босс, а завхоз. И — подписал протокол. И — отправлен сидеть.

Тебя — отпустят. А потом ты сделаешь так, чтобы отпустили и меня.

Новый день — новый вертухай. Этот начал знакомство с того, что протянул через открытую «кормушку» мокрую тряпку.

— Протрите, пожалуйста, «глазок».

— Пошел к черту, — легко ответил я. — Твой «глазок» — ты и протирай.

— В карцер пойдешь, — равнодушно парировали с той стороны.

Я подошел к двери и молча провел тряпкой по куску прозрачного оргстекла, вделанному в деревянный, окованный толстым листовым железом дверной массив.

— Благодарю, — вежливо сказал дежурный, показав в прямоугольнике «кормушки» бледное, остроносое лицо, справа и слева от которого светились большие прозрачные уши.

— Обращайся в любое время, — успел я ввернуть, прежде чем «кормушка» закрылась.

Никогда нельзя оставлять за оппонентом последнее слово.

Гордый маленькой словесной победой, я принялся расхаживать по самому длинному маршруту — от двери до края той железной кровати, что находилась в торце камеры. Всего расстояния было — пять широких, энергичных мужских шагов, обратно — четыре с половиной; полшага уходило на разворот.

«Давайте, ребята, давайте! Вперед! — беззаботно ободрил я своих оппонентов. — Что тут у вас? Решетки, замки, стены? Двери с дырками для подглядывания? Баланда? Что еще? Нельзя ножи и вилки? Спать при свете? И это все, чем вы хотите победить меня? Подавить? Сломать? Я вас не боюсь! Я вашей тюрьмы не боюсь!

Я ВАШЕЙ ТЮРЬМЫ НЕ БОЮСЬ! Я ВАШЕЙ ТЮРЬМЫ НЕ БОЮСЬ!

ВЫ НИКОГДА, НИКОГДА МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТЕ!

Посмотрим, как вы запоете через месяц! — ухмылялся я, ударяя в ладоши. — Или нет — через двадцать восемь дней! Когда выйдет мой друг, мой шеф и босс, когда он организует и проплатит давление со всех сторон, когда на вас набросятся адвокаты, депутаты и репортеры! Мои друзья и мои деньги вытащат меня из каземата в мгновение ока! Никто не устоит перед всесокрушающей силой наличного доллара! Я коррумпирую вас так, что мир содрогнется. Я подкуплю всех!»

Правда и то, что сейчас мне неизвестно, какова сама по себе процедура подкупа. Нет такого заведения, где можно было бы официально внести в кассовое окошечко сумму в обеспечение своей личной свободы. Я не знаю, что конкретно нужно предпринять, чтобы купить ее.

Но я узнаю. Придумаю и продумаю. Я найду человека, от которого зависит моя судьба. Кто бы он ни был — милицейский генерал, крупный чиновник или министр, — я договорюсь с ним. Я дам ему столько, что он будет шокирован. Завалю его деньгами. Вручу в пять раз больше, чем он попросит. В десять раз больше!

Ведь это просто игра. Они ловят меня, берут свою долю и отпускают. Они всегда в доле. Тот, кто об этом забывает, — круглый идиот. Никогда не следует забывать о том, что они в доле. У них есть семьи, дети. Жены, которые алчут мехов и золота. Внуки, за учебу которых нужно платить. И так далее…

Я уважаю закон. Я подкуплю его представителей со всем уважением. Я коррумпирую их не потому, что я плохой или злой человек. И не потому, что я преступник. Я за то их коррумпирую, что они посадили в клетку невиновного.

Потом кто-то невидимый, очень большой и строгий, несильно, но ощутимо обидно ударил меня прямо в лоб: ты же в тюрьме! Тебя посадили! Упрятали в камеру! Тебя подозревают в ужасном! Опомнись! Какой бизнес!

Какие деньги! А ты подумал о семье? О близких? Как они переживут такое? Что станет с женой и сыном? С матерью и отцом? Как они там будут теперь без тебя? Что ты наделал?! Что ты наделал??!! Что ты наделал???!!!

Глава 5

1

В последний раз я видел свою жену за двое суток до ареста.

Тогда мы поскандалили. Прямо у дверей. В прихожей трехкомнатной квартиры, арендованной мною за бешеные деньги у разбитной пенсионерки, фанатично любившей Сталина и йогурты.

Своего собственного жилья я так и не приобрел, несмотря на сверхприбыли. Не нашел времени.

— Ты не ночуешь дома! — приговорила меня Ирма. — А если приходишь, то в час ночи, постоянно пьяный! Ты шляешься по бабам!!!

— Не шляюсь, — возразил я, стараясь дышать в сторону.

— Шляешься!

— Не шляюсь.

— Шляешься! Шляешься!

— Не шляюсь! Не шляюсь! Мы изо всех сил старались поддерживать высокий уровень отношений. Договорились с первых же дней супружества, что у нас — самая лучшая в мире семья. Не такая, как все остальные. Мы сошлись не для пожизненных совместных манипуляций с пеленками и кастрюлями, а ради великой, самой великой, запредельно великой любви — таков был наш лозунг.

Однако движение к величию чувств сопровождалось величайшими же ссорами. Шум семейной жизнедеятельности разносился на километры. Упреки и претензии потоком сыпались с обеих сторон, оркестрованные звонкими пощечинами, плевками и ужасными проклятиями. В особо бурных случаях я ударом кулака пробивал сортирную дверь, а супруга любила выстрелить в окошко из газового револьвера или ловко похитить деньги, заначенные мною в томике Эдуарда Лимонова.

Иногда, глубокой ночью, соседи — дай Бог им здоровья — в попытке нас урезонить робко стучали по батареям отопления. Но на более решительные действия не решались. Ибо я, несмотря на то, что происходил из семьи интеллигентов, выглядел всегда как заправский уголовник: одевался в черную кожу, зачесывал назад смазанные гелем волосы и не брился по три-четыре дня кряду. Добропорядочные граждане, находясь в плену расхожих стереотипов внешности, опасались связываться с таким подозрительным типом. А вдруг рванет из-за пояса маузер и стрельнет?

— Все не так, любимая! — проникновенно начал я, разведя руки в жесте крайнего миролюбия. — При чем здесь бабы? До баб ли мне? Я скрываюсь! Меня ищет милиция!

Жена устало махнула рукой. Она выглядела несчастной.

— Тебя все время кто-то ищет! Милиция, или бандиты, или кредиторы, или другие идиоты, с которыми ты вечно связываешься на свою голову! Я устала от этого! Мне надоели твои шпионские игры!

Я гордо выпрямил спину. От выпитого шумело в голове.

— Да, я живу полнокровной жизнью.

— Это не жизнь, — произнесла Ирма. — Я не вижу тебя неделями. А когда вижу, меня тошнит от твоего пьяного храпа!

И я, и она разговаривали грубым свистящим полушепотом. В соседней комнате спал наш ребенок.

— Пойми, — терпеливо продолжил я, — нами распоряжается наша природа. Я должен каждое утро идти и валить своего мамонта. А ты — его жарить. Вот и все. Если в процессе погони за этим мамонтом я задержался на работе и выпил рюмку — что в этом страшного? И вообще, наш спор банален. Хватит.

Усилием воли я удержался от того, чтобы не икнуть.

Моя женщина вышла за меня замуж восемнадцати лет. В университетах не училась. Работала парикмахером. Ряд лет она была всерьез убеждена, что «банальный» — это неприличное слово, означающее «похожий на банан». С другой стороны, некоторая неосведомленность с лихвой компенсировалась природным напором и жизнелюбием. Не говоря уже о внешних данных. К тому же за пять лет супружества она здорово прибавила, ее тезаурус существенно увеличился, и сейчас она энергично возразила:

— Эти твои сказочки про мамонтов — вот они-то как раз и банальны! Не держи меня за дуру! Бегаешь по девкам — имей мужество признаться в этом!

— Не бегаю.

— Бегаешь!

— Не бегаю! Я наклонился, чтобы завязать шнурок. Из всех моих карманов беспорядочно посыпались на пол денежные знаки — в виде перетянутых резинками пачек и отдельных купюр, небрежно скомканных и смятых. Те самые деньги, ради которых я однажды пожертвовал нервной системой, своей и жены. Самую толстую пачку моя подруга в сердцах пнула носком домашней туфли.

Таких женщин хорошо бы сбрасывать на врага вместо ядерной бомбы, подумал я.

— Пошел вон, — сказала Ирма энергично, но несколько театрально, что сильно принизило пафос директивы.

— Я так и сделаю, — хладнокровно кивнул я. — Я вынужден… Отсижусь пару недель на другой квартире, а потом все уляжется, и я вернусь… Ты меня знаешь… И Мишу тоже… Дадим денег, сколько надо, и от нас отстанут…

— Вот-вот, — скорбно усмехнулась жена, — ты всем даешь денег, чтобы от тебя отстали. Ты даже мне даешь денег только для того, чтобы я от тебя отстала!

Я почувствовал себя виноватым.

Безусловно, разрушителем любви, семьи и самой идеи брачного союза выступает в конечном итоге всегда мужчина. В силу того, что он — разрушитель по своей природе. И тот, кто не понимает этой простой мысли, — не мужчина вообще. После каждого скандала я всегда первым шел на примирение, каялся, просил пощады, вставал на колени, срочно бежал за цветами и так далее. Вносился также и мощный штраф в твердой валюте.

Но реабилитироваться с каждым разом было все труднее. Все нервы и силы я оставлял в рабочем кабинете. Чем больше денег оседало в сейфе, тем меньше душевной энергии доставалось семье. Это понимала не только супруга, но и полуторагодовалый сын: если маму он воспринимал именно как маму, то папа, появляющийся через три вечера на четвертый, виделся чем-то вроде ходячего аттракциона. Клоуна, увешанного игрушками.

— Пошел вон, — твердо повторила жена и заплакала, некрасиво скривив полные губы. — Уходи. Уходи!

Я взял ее за плечи, но она резко отстранилась, повернулась ко мне спиной и побрела в комнаты, шаркая ногами по толстому свежекупленному паласу. Я остался на месте: сунул руки в карманы и прислонился спиной к двери.

Оставаться здесь — небезопасно. У подъезда меня вполне может ждать милицейская засада. Босс Михаил предупредил меня о готовящемся аресте еще позавчера и отдал твердое распоряжение: временно лечь на дно; ночевать только в потайной квартире; днем из офиса не выходить.

Я все же прошел в комнату — по дороге нагнувшись и подняв с пола рассыпанные деньги — и сказал негромко:

— Мне очень жаль тебя. Я знаю, что делаю тебе больно… Мне тоже больно… Но мы с тобой не можем по-другому.

Ирма молчала. Смотрела в темное окно. Ее плечи вздрагивали.

— Хорошо, — смиренно поправился я, сжимая в руках разноцветные лохматые пачки. — Это я виноват. Это я не могу по-другому. Не мы, а я, персонально. Но ты тоже должна меня понять. В такой момент, как сейчас, я долженмногоработать. Чем больше, тем лучше! Круглосуточно! Я получаю сверхприбыли. Каждый день обеспечиваю нас на год вперед. Наше будущее само идет в руки! Как только я заработаю все, что нам нужно, я брошу все и посвящу всего себя…

Жена закрыла ладонями уши. Я замолчал, положил стопу мятых купюр на первую попавшуюся горизонтальную поверхность и вернулся к двери.

И — ушел, оставив плачущую женщину наедине с деньгами.

Подменил одно другим.

2

Лежа на твердом лефортовском матрасе и перебирая в памяти подробности последнего разговора с женой, я проклинал себя самыми страшными средневековыми проклятьями. Схватил спутанные, уже немного сальные волосы, прокусил нижнюю губу и втянул смешанную со слюной каплю теплой крови. Пятьдесят раз назвал себя подонком и еще сто раз — свиньей, напыщенным имбецилом и помпезным говнюком.

Что я наделал? Зачем предал самых близких? А вдруг я застряну тут на долгие месяцы? Или даже на годы? Как они выживут без меня? Жена ни к чему не приспособлена. Она с семнадцати лет прочно привыкла к тому, что я все решаю, таскаю в дом деньги и еду. Что она станет делать теперь? Ей придется пройти через ад. Я был ее опорой. Я построил вокруг нее хрустальный дворец. Я дал ей комфорт. И зачем? Чтобы теперь оставить ее одну? Посреди этого сборища хитрых и жестоких гадов, именуемого «окружающий мир»?

Чудовищный комплекс вины перед любимыми людьми поглотил мое естество. Когда я вернусь домой, все будет по-другому, поклялся я самому себе. Больше никаких пьянок. Никаких полночных бдений возле мерцающего экрана. Никакой работы по сто часов в неделю. Только такой природный идиот, как я, и притом жестокий, может причинять боль собственной жене.

Но теперь я умный, меня вылечили лекарством под названием «баланда», — как только я вернусь, я немедля упорядочу свою жизнь, и у нас — у жены и сына, у сестры, у мамы и отца — у тех, кого я люблю, все будет хорошо…

Маленькое, размером не более ладони, зеркальце было вделано в стену моего обиталища, над умывальником. Я приблизился, заглянул и увидел плавающую в желтом бульоне электрического света бледную, небритую физиономию. Нижняя губа кровоточила.

— Клясться глупо, — произнес желтолицый дурак с той стороны. — Не клянись. Не зарекайся. Ни от чего, никогда не зарекайся.

Да, я знаю. Обещать — последнее дело. Так принято считать меж умными людьми. Но я обязан, я не могу не пообещать самому себе — именно сейчас и здесь, в следственной тюрьме, в одиночке, — что я вернусь в семью совсем другим человеком. Спокойным, веселым, внимательным.

— А ты сначала вернись, — заметил желтолицый.

Сунув руки в карманы спадающих штанов, я принялся расхаживать от стены к стене. Время от времени останавливался и скреб пальцами колючую скулу. А иногда в сердцах ударял кулаком в каменную твердь каземата. Стена всерьез противостояла. Посмотрим, кто кого.

У меня есть мозги, у меня есть деньги — осталось придумать план.

Глава 6

1

В последний раз я давал взятку представителю закона за шесть часов до ареста.

Вечером того, последнего, дня я и мой босс крепко выпили. Прямо в нашем офисе. В бронированном, тщательно охраняемом, защищенном сигнализациями и видеокамерами подвале старого московского особняка, в километре от Кремля. Слева — Генштаб, справа — храм Христа Спасителя, а ровно посередине — он, наш подпольный банк. Контора без вывески и лицензии, без рекламы и названия.

Пройдя сквозь несколько смежных помещений (все двери стальные, замки сейфового типа), можно было увидеть в самой последней комнате пятисотметрового подвала несколько кресел из недорогого кожзаменителя и черный офисный стол, уставленный пустыми и полупустыми кофейными чашками, огромными пепельницами и еще более огромными калькуляторами. На такой замусоренный стол вполне можно положить усталые ноги, предварительно утопив твердый зад в кресле, налить себе потребного душе алкоголя и предаться полезному расслаблению.

Подошвы моих ботинок ярко-желтые, практически девственные. А где их портить, если везде ковры и коврики, паласы и паркеты — и здесь, и в доме, и в машине, и на даче?

Правда и то, что стол смотрелся непросто. На нем лежали зажигалки «Зиппо» и «Данхилл». Пачки сигарет «Парламент». Коробки сигар «Давидофф». Стояли бутыли «Чивас Ригал». Буквально везде были самые лучшие бренды, господа. Самые популярные, престижные и крутые этикетки маячили повсюду на нашем столе.

Видя мое взвинченное состояние — оно бывает у всякого, чьи портреты под грифом «его разыскивает милиция» вот-вот повсеместно расклеят, — мой босс и компаньон Михаил посоветовал мне сходить к девкам.

— Сходи, — сказал босс, произведя хороший глоток дорогостоящего ирландского самогона, — развейся. Это тебя освежит. Ты много пьешь.

— Ты пьешь больше, — заметил я.

— А мне, — Михаил снова отхлебнул и с хрустом разгрыз кусочек льда, — можно. Я тут, типа, главный. Отец-основатель.

Мне пришлось скромно опустить глаза в свой стакан. Босс, посмотрев мне в лицо, не нашел и следа какого бы то ни было протеста, бунта или несогласия.

Вообще, мы оба выпивали очень прилично. Однако Михаил имел значительную массу тела, и характер, и силу воли — такие люди много пьют, да мало напиваются. Для него не составляло труда взять на грудь ноль семьдесят пять за вечер. И при этом быть в порядке. Соответственно, я старался не отстать. Но босс посрамлял меня каждый раз.

— Я пью сколько хочу, где хочу и как хочу, — произнес он равнодушно, но очень твердо. — А вот тебе — много пить нельзя. Смени допинг. Перейди на женщин.

— А жена? — возразил хмельной я.

— Жена тут ни при чем.

— Сомневаюсь.

— Ладно. Мое дело — дать совет старшего… Босс давал советы часто. За три года совместной работы я выслушал их, может быть, тысячу.

Михаил Мороз был старше меня на четыре года, тяжелее на двадцать пять килограммов, выше на десять сантиметров, образованнее на три университетских курса и богаче на миллион долларов. Кроме того, он, без всякого сомнения, имел несравненно больше таланта к коммерции. Жадный, жесткий, умный, он владел искусством подчинять себе людей. Я — не умел.

Приходилось признать, что у босса есть полное моральное право советовать мне, как действовать, чтобы избавиться от напряжения и страха, от неприятной сосущей пустоты внутри.

Вновь между двумя банкирами повис их общий страх.

Нас могут арестовать каждый день. ДЕЛО уже заведено. Ведется розыск. Мы должны немедленно закрыть бизнес, собрать вещички и скрыться. На два или три года. Уехать в глубокую провинцию. А лучше всего — за пределы страны.

Все зашло слишком далеко. Из наивных отчаянных дураков, сшибавших тысчонки, мы превратились в других дураков — оперирующих миллиардами. Надо сворачиваться и бежать, иначе нас не только посадят, но и отнимут при этом миллиарды. Хорошо, если отнимут свои — тогда мы просто вернемся в ту же точку, откуда начинали. То есть — к нулю. А если пропадут не только свои, но и чужие деньги? Что тогда? Пуля в лоб?

Но вместо того чтобы бежать, мы работаем по шестнадцать часов в день, потому что ни у меня, ни у босса нет сил, чтобы отойти от конвейера, по широкой радужной ленте которого несется поток золота.

Утром мы опускаем в этот поток свои натруженные ладони и к вечеру вынимаем два килограмма, считая по четыреста долларов за тройскую унцию. И так каждый рабочий день. Понятно, что сама мысль о том, чтобы закрыть лавочку, казалась нам обоим совершенно дикой и никогда нами не обсуждалась даже в шутку.

— Дома тоже пьешь? — равнодушно спросил меня шеф, играя концом галстука.

Его галстук был минимум втрое дороже моего.

— Постоянно, — ответил я. — Трезвым — спать не ложусь. Михаил упер в меня мутные зрачки.

— Много пьешь?

— Да.

— На тебя смотреть жалко. Мне ты такой не нужен, ясно? Отдыхай, типа, так же, как и работаешь. По полной программе. Девки — обязательны.

— Давай отпуск. Шеф Михаил недобро ухмыльнулся:

— Ради бога! Собирайся прямо сейчас, Андрей! Таити, Маврикий, Гоа, Барбадос, Сейшелы — куда хочешь! Можешь покупать акваланг и гавайскую рубаху. Но поедешь только тогда, когда менты с хвоста соскочат… Не раньше. Ясно? А пока советую тебе устроить, типа, маленький Маврикий на дому. Это тебя освежит.

— Не уверен.

— Развейся, — просветил меня босс. — Расслабься. Возьми себе девчонку. Двух девчонок. Трех девчонок возьми!

Прокатись в центр и возьми себе самых, типа, хороших девчонок, какие только есть! Лучших! В любом клубе ночью их — сотни. Они назначат тебе, типа, цену. Заплати им вдвое больше, или даже втрое — и получишь то, что тебя расслабит и развеет…

Произнося фразы, Михаил вовсе не выглядел искусителем — он был мрачен и все время морщился, как будто от острой внутренней боли.

— Ясно, — сказал я, не удержался и зевнул. — А зачем переплачивать?

— Это важно, малыш. Девчонки будут приятно удивлены тройным окладом и приложат, типа, все старания. Три четверти их клиентуры — грубые бандиты и извращенцы. Но девчонки предпочитают культурных и щедрых мужчин. И они будут работать. Очень хорошо работать. Чтобы тебе понравилось. И в следующий раз ты снова пришел бы именно к ним…

— Интересно, — кивнул я. Вдруг, действительно, стоит попробовать?

— А откуда ты все это знаешь? Ты что, ходишь по ночным клубам?

— Иногда, — признался босс. — Когда ссорюсь со своей. Поссорюсь — и в клуб…

— Там же полно бандитов! А ты их ненавидишь.

— Это правда, — согласился Михаил, еще раз алчно отхлебнув. — Ненавижу. Всеми фибрами. Но терплю. А что делать? Где девки, там и бандиты. И наоборот.

Я промолчал.

— Поверь, — сказал босс, — когда человек нашего склада ссорится со своей женой, то поход к профессионалкам — одно из сильных средств, чтобы успокоить нервы. Они же все продажны. Все. И жены в том числе…

— Может быть.

— Это ни для кого не секрет. Сходи и узнаешь степень их продажности… Все любят деньги! — Михаил развел руки в стороны и потянулся — крепко, с хрустом костей. Его грудная клетка разошлась, став широкой, как бочка. — В стране, где женщины и представители закона продаются на каждом углу, нельзя верить ни во что, кроме денег! Верь в них, Андрюша, и успокойся! У нас в кармане — два лимона! Мы всех, всех купим! Всех! Ты вот ноешь — ах, что будет, я, типа, в розыске, меня посадят, — не ной, успокойся! В крайнем случае тебе дадут год. Ну полтора. Отсидишь с полным комфортом. Колбаса, журнальчики, книжечки… Я б сам пошел и отсидел, но как? Кого вместо себя оставить? Тебя, что ли? Ты же все завалишь. Ты импульсивен и слишком добр…

— Не вибрируй, — сказал я великодушно. — Отсижу и выйду. Лишь бы уцелел бизнес…

— Да, — убежденно произнес Михаил. — Это главное.

— А что касается баб, здесь ты неправ. Женщины продажны, пока есть покупающие их мужчины.

— Ну-ну. Я сильно потер глаза и сунул в рот очередную сигарету.

— А твоя жена, — вдруг сам собой выскочил вопрос, — знает о том, что ты ходишь по девкам?

— Точно не знаю, — проскрипел босс. — Думаю, догадывается. Она же не дура.

Вообще, он ценил свою супругу. Я замечал это много раз. В отличие от меня, босс Михаил никогда не кричал на жену по телефону и не грубил ей, если звонок заставал его в неподходящий момент.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Мирится с этим, значит…

— Моя — не станет мириться.

— Дело ваше, — подытожил босс. — Встаем и уходим!

— Допьем.

— Нет. Хватит.

— По последней? Ни он, ни я не вышли из неподвижности. Рабочий день длиной в четырнадцать часов измотал нас до последней степени. Я ощущал в голове чугун, а в ногах вату.

— Встаем, — сказал босс.

— Допьем, — предложил я.

— Встаем!

— Допьем!

— Встаем! Старший товарищ победил; в который уже раз. Он раньше меня справился с минутой физической слабости. Он вскочил: резко, мощно поднялся, одним энергичным движением. Не встал, а выпрыгнул. Подавая пример мне — слабаку, подчиненному. Сопливому болвану, которого он некогда вытащил из грязи и пристроил к делу.

Однако попытка начать движение неожиданно закончилась для босса неудачей — его сильно повело в сторону, он взмахнул рукой в попытке ухватиться за что-нибудь надежное и обрушился на пол всем своим девяностокилограммовым телом. Я поспешил было на помощь, но Миша Мороз уже вновь вернул самоконтроль. И теперь стоял, вытирая ладонью мокрый рот. Правда, я уже понял, что он пьян в лоскуты, мертвецки, — только сила воли удерживала его от потери сознания.

За последний месяц старший компаньон и отец-основатель сильно сдал. Заметно осунулся. Перестал посещать спортивный клуб. Много курил. Добавились новые жесты — например, по временам он принимался жестоко скрести ногтями собственный кадык. Это выглядело очень первобытно, по-животному. Даже голос стал иным. Еще месяц назад массивное широкоплечее существо рычало бархатным начальственным басом, ныне же из его горла выходил визгливый фальцет. Да, подумал я печально, а ведь он крепко напуган всем происходящим и явно боится тюрьмы гораздо больше, чем я. Долларовый миллионер, хозяин банка, девяностокилограммовый боксер Михаил боится.

Пьяные, усталые, в дорогих, но немилосердно измятых пиджаках, сжимая в зубах сигареты, потирая пальцами лбы и щеки, мы подошли к столу и задумались.

Перед нами в беспорядке лежали ключи — много связок ключей. Каждую украшал какой-то глупый, но массивный и выразительный брелок, нужный исключительно для того, чтобы не запутаться в россыпях фигурного никелированного металла. Каждому ключу соответствовала своя дверь, свой кусок пространства за этой дверью, своя собственность. Важно не забыть.

Вот ключи от квартиры, где семья, вот — от квартиры без семьи, вот — от двери в офис, а это — от второй двери в офис, вот от третьей, самой главной, двери в офис. Вот ключи от машины, от гаража, от второй машины, от личного сейфа, от корпоративного сейфа, от кабинета, от компьютера, от личной банковской ячейки, от корпоративной ячейки. Вот ключи от архива. Там тонна документов, за каждый из них я отвечаю головой. Вот ключи от квартиры, где живет сам архивариус. А вот ключи от загородного дома — мой сын, полутора лет, этим летом имеет возможность дышать не угарным газом мегаполиса, а чистым воздухом Подмосковья.

Отыскав-таки нужные отмычки, я двинулся к выходу. Попрощался с охраной. Два веселых парня с удостоверениями слушателей Академии Генштаба, в званиях не ниже капитана, с боевым опытом — офицеры государства Российского — кивнули в ответ и снова перевели взгляды на экраны. Шестнадцать экранов. Шестнадцать точек съемки. Вид справа, вид слева. С фасада. С торца. Глядите в оба, ребята. Не дай бог, прорвется злоумышленник, лихой человек, мечтающий покуситься на кровные миллиарды.

В конце концов я выполз в теплый, пахнущий всеми лучшими запахами, электрически напряженный городской вечер. Хорошо пронзить его в белых льняных штанах! Хорошо пройти, раздвигая грудью московскую темноту, — густую, сладкую. Хорошо также отправить к чертям собачьим босса Михаила, посылающего меня в тюрьму мановением длани, а также и весь бизнес, высасывающий душу, гнобящий совесть, — и без того она вся в дырах…

Но нет, нельзя; не сумею; не решусь. Пешки назад не ходят. Они или гибнут, или обращаются в могущественных ферзей.

Я отомкнул машину, сел и поехал. До Тверской улицы две минуты быстрой езды по полупустым дорогам.

Все меня гонят к девкам — и жена, и босс. Ладно, я попробую.

2

Далее — почти комикс, господа. Голый жесткий кич. Смачный и резвый. Навроде как японская манга, пацаны, только круче. На быстрой машине в глубины сверкающего рекламами города устремляется полупьяный самодовольный кретин с полными карманами денег. Не очень мускулист, но прищур хищен, а на губах — циничная усмешка. Он сплевывает на горячий асфальт. Атмосфера намагничена. Вот-вот что-то произойдет: или его арестуют, или у него отсосут.

Он видит группу нужных ему тел. Курят, оттопырив зады. Одна или две оттопырили грамотно, прочие бездарны, но стараются. У всех, однако, точеные фигурки, длинные ноги, умопомрачительные каблуки. Циничный нувориш лихо тормозит. Мгновенно подпрыгивает «мамка»: регулировщица незамысловатого процесса обмена тел на золото. Толстая, некрасивая, взрослая баба в спортивных штанах с лампасами.

На улице шумно, и она почти кричит. Приценяющийся клиент — тоже. Ведь только что во время езды он оглушил себя музыкой до почти бессознательного состояния.

— А? Чего? — надрывается женщина. — Два часа — сто пятьдесят! На всю ночь — триста!

Солидно, но развязно кивнув, клиент нажал на газ и умчал в темноту.

Ура! Первый шаг сделан — я приценился.

Дальше — к центру, вниз по Тверской, оставляем справа «Интурист», Центральный телеграф, уходим влево, огибаем гостиницу «Москва», оставляем слева Большой театр — и вверх, к Старой площади… Правый поворот — мимо Политехнического музея, к подножию гостиницы «Россия», вдоль него, снова направо — и вот я на набережной. Слева — черная московская вода, справа — красная кремлевская стена. Ухожу перед Большим Каменным мостом вверх.

Проплывает мимо чугунная ограда родного, овеянного легендами, фантастического, единственного в мире Факультета Журналистики.

Когда-то я гордился тем, что я его студент. Теперь все не так. Давным-давно, в прошлой жизни, во времена Совдепии, работа в газете считалась престижной, хорошо оплачивалась. Теперь репортер — голодранец и мученик. Я бросил любимую профессию — почему мне не жаль? Потому что профессия перестала быть доходной? Значит, я любил не профессию, а деньги? В очередной, тысяча первый раз я признался себе, что без денег и успеха не мыслю своей жизни, разозлился и вдавил педаль газа до упора.

Но чу! — противник не дремлет. Из чернильной ночной тени выскакивает фигура в синем, машет полосатым жезлом. Для удобства участников дорожного движения жезл светится. Не заметить его невозможно. Я послушно останавливаюсь и энергично покидаю авто.

Нынче модно делать по-американски: сидеть за рулем, не двигаясь, ожидая, когда инспектор сам приблизится, и затем разговаривать с ним через открытое окно. Страж закона стоит, переминаясь с ноги на ногу, водитель же утопает в мягком кресле. Но мы не в Калифорнии, мы исповедуем другой стиль общения — имперский. Мы уважаем и закон, и слуг его. Мы всегда готовы, со всем уважением, дать этим обветренным краснолицым беднягам немного денег. К тому же я пьяный.

Широко распахнув дверь машины, я ловко и незаметно проветриваю салон, освобождая его от алкогольных паров.

Но дядя в синей форме оказался не глуп; он сразу все почуял и понял.

— Что же вы, товарищ водитель?! — попенял он мне. — Употребляете?!

На улице шумно. Страж закона почти кричит, и пойманный нарушитель тоже. Ведь только что во время езды он оглушил себя музыкой до почти бессознательного состояния.

— Виноват! — покаялся я, мужественно развернув грудь. — Был грех, товарищ капитан! Уплачу штраф на месте. По таксе.

Офицер повертел в руках мои документы.

— А где водительское удостоверение?

— Не имею! Страж порядка плотоядно рассмеялся.

— Пройди в машину, — распорядился он, показав в густую тень за своей спиной, из которой сам появился минуту назад.

Там, в плохо освещенном месте, в проулке меж двумя глыбами сталинских пятиэтажек, мне наконец стали видны хитроумно сокрытые от шоферских глаз милицейские «Жигули». Я осторожно приблизился. Внутри сидел второй инспектор. Диалог повторился почти слово в слово.

— Что же ты, а? Управляешь транспортным средством выпивши? В алкогольном опьянении?

— Бывает, товарищ майор.

— Я лейтенант. А где права?

— Не имею. Им всем очень нравится это мое короткое «не имею».

Вообще, если ты готов платить по таксе, говорить следует лапидарно и по существу.

Насчет опьянения наивный блюститель серьезно ошибся. Опьянение присутствовало — но никак не алкогольное. Меня опьянил не алкоголь, а деньги. Сегодня я заработал шесть или семь тысяч. Точная сумма будет подсчитана в ближайшие выходные. Хороший день, удачный — такие дни я всегда заканчивал стаканом виски, вместе с боссом. Уж больно нервный у нас был бизнес. Зато — выгодный. Эта вот самая выгода, непрерывно материализуясь внутри наших сейфов и карманов как пухлые пачки банкнот, по преимуществу американских, и пьянила меня, щекотала нервы, теребила особые, потайные, тонкие внутренние струнки, туманила сознание лучше и глубже любого спиртного напитка.

— Что скажешь?

— Внесу штраф на месте. По таксе. Последовали раздумья. Широколицый блюститель снял фуражку, достал из-под тульи тщательно и тонко свернутую белую тряпочку, служившую, очевидно, для впитывания излишнего пота, и перевернул жгут так, чтобы он лег на милицейское чело сухой стороной.

— Штраф-то он штраф… — пробормотал блюститель. — А как я тебя, такого, дальше пропущу? Там у «Метрополя» еще один пикет стоит, и выше по Тверской… А ты пьяный, да еще без прав… Денег, что ли, много?

Не теряя времени, я показал особую, приготовленную как раз для таких случаев, пухлую пачку мелких долларовых купюр, с преобладанием пятерок и десяток. Купюрки сплошь новые. Всего несколько сотен, а выглядит внушительно.

Инспектор посмотрел на забугорные дензнаки с вожделением, однако нимало не роняя чести мундира. Его месячное жалованье равнялось моему доходу примерно за полчаса работы. Мы оба это понимали, и все происходящее казалось в высшей степени справедливой акцией как мне, сопливому яппи, так и ему, — пятидесятилетнему слуге закона.

— Зарывайся в поток, сынок, — дружелюбно напутствовал он меня, прощаясь. — Будь осторожнее…

Справедливости ради надо сказать, что в круговороте проституирующих существ соблюдался определенный порядок, тоже имперский. Если доступные женщины гужевались все-таки на некотором отдалении от кремлевского укрепрайона, примерно в километре, то представители власти действовали более смело и открыто, снимая свой бакшиш на расстоянии какой-нибудь сотни шагов от той башни, где когда-то днем и ночью горел свет в легендарном окошке товарища Сталина.

3

…Понемногу размышления лефортовского арестанта насчет коррупции снова стали съезжать к похабным, но красочным воспоминаниям поисков сговорчивой девушки.

Но вдруг вторглась реальность и страшно наказала меня — и за мои поступки, и за мысли. Открылся дверной люк. Женский голос спросил:

— Рубанов есть?

— Есть, — ответил я.

— Вам передача. Принимайте…

Мне протянули список. Я увидел почерк жены.

Через прямоугольную амбразуру мне стали просовывать пакеты, свертки и кульки, а также отдельные вещи. Приняв в руки очередной транш, я бросал его на голый синий металл ближней ко мне кровати и спешил за новой порцией богатства. Я засуетился. Я бегал, спешил и пересчитывал. Мешок шел за мешком. Все было по-женски аккуратно завернуто; сахар и чай, кофе и сигареты для надежности помещены сразу в два пластиковых пакета, тщательно завязанных тугими узелочками. Мелькали фрукты и белье, спички и блокноты. Я получил штаны и тапочки, посуду и мыло, тетрадки и авторучки, а также всю еду, которую может иметь человек, сидящий за решеткой. Включая фрукты. Я получил сало и хлеб, лук, чеснок и колбасу, сыр и яблоки, апельсины и бананы.

Последний пакетик, самый маленький, завязанный двумя узлами, содержал в себе несколько носовых платочков, кружевных, женских, совсем крошечных, палево-розового цвета; я рванул зубами прозрачный пластик и уловил запах духов — ее, моей любимой, духов — острый, тяжелый, горький.

Здесь я не выдержал. Я погрузил свое сизое, напряженное рыло в этот запах, и проклял себя, и завыл — от бессилия все исправить, отлистать назад чертов комикс, от невозможности хотя бы разрыдаться над всем этим милым барахлишком, которого каких-нибудь два часа назад касалась руками моя женщина.

Но Бог не дал мне слез.

Я — похотливый гаденыш. Мразь. Одиозный троглодит. Пес. Животное. Апокалиптический кретин. Обмылок человечества. Недалекий обормот. Безумный мизерабль, бесконечно падающий в яму своей подлости.

Я — экзальтированный мудила. Первобытный остолоп. Продавец и покупатель собственной бессмертной души. Амбициозный скотоложец. Шлемазл, трупоед и вырожденец. Неподмытый дикарь. Обезьяна. Пресмыкающееся. Склизкий выползок. Глупец и подлец.

Я — последний из последних. Я сам себя обесценил донельзя. Я предал свою любовь, и заодно — все самое светлое и дорогое. Я попаду в ад.

Если теплым летним вечером выходного дня, прогуливаясь по дорожкам парка культуры и отдыха любого провинциального русского городишки, рискнуть и зайти в общественный туалет, то сей же миг можно лицезреть там многочисленные кучи дерьма. Они огромны. Неизбежен приступ гордости за национальный генофонд — такое чудесное, мощное дерьмо могут исторгать из себя только очень здоровые и сильные молодые организмы. Экскрементами покрыт каждый дециметр дощатого пола. На более старые, окаменевшие, почти не пахнущие фекалии, покрытые во многих местах особой серой плесенью, наслаиваются новые, мягкие и более светлые. Над этим вполне живописным дерьмом, поистине достойным кисти Лотрека, кружат мухи: две или три большие, навозные, с глянцевыми изумрудными телами, и десяток обычных, черно-коричневых, более подвижных.

Так вот: я — хуже этого многослойного цветного дерьма, много хуже. Настолько же хуже этого дерьма, насколько само дерьмо хуже его полного отсутствия.

Глубина моего падения чудовищна, и сам я — чудовище.

Я не только оставил жену на произвол судьбы, оказавшись под следствием, в тюремной камере. Я дополнительно, в виде бонуса, предаю ее, когда сижу в этой камере и тешу себя воспоминаниями о своих амурных уличных похождениях. Я не просто предал любимую женщину, но предал в двойном размере, в кубе. И на деле предал, и в мыслях. Предал так, как никто никого никогда не предавал.

4

Вдруг все исчезло. Человек-дерьмо застыл. Его глаза, до того бессмысленно шарившие по груде одежды и еды, наткнулись на чрезвычайно заманчивый пакетик — туго набитый, весело отсвечивающий гладким целлофаном.

Я не переставал осыпать себя проклятиями. Но теперь это происходило уже как бы само собой, автоматически, — внимание же мое полностью оказалось приковано к мешочку, наполненному коричневым. Я рванулся к столу, где хранил посуду, наполнил водой кружку и опустил матово-серое жало кипятильника. Далее поспешил обратно, к пакетику, взял его и некоторое время поиграл с ним, мял его руками, слушал, как под пластиком шуршат маленькие гранулы. И почувствовал, что мои губы сами собой раздвинулись в стороны в сухой улыбке.

Кофеин — один из моих ближайших друзей. Я регулярно употреблял его шесть лет. Сначала трижды в день — утром, в обед и вечером. По чашке. Потом появился кое-какой вкус и кое-какие деньги, и теперь я пил уже не растворимый, а только вареный, по-турецки; покупал пакетами, в зернах, сам же их и молол. Утром я делал себе две чашки, одну за другой, в обед выпивал еще две, вечером — одну. На ночь тоже обязательно выпивалась маленькая чашечка. На этом этапе появился офис. Своя комната, своя дверь, свой стол, стул, шкаф, компьютер, телефон. Пристегнуть к этому набору кофеварку — святое дело. Доза резко возросла — я включал машинку каждые полчаса. Дальше — больше: через два года я пил тем же темпом, только опять сваренный по-турецки — его мне таскала секретарша. Утром я приказывал ей считать выпитые мною за день чашки. Потом подвел статистику. Выяснилось, что я жрал яд лошадиными дозами. Но это меня не остановило.

Еще через год, работая с восьми утра до десяти вечера, я с одинаковой жадностью заглатывал и вареный, и растворимый, каждые пятнадцать-двадцать минут. Утром и поздно ночью, дома, я изготавливал особо сильный состав: двойная порция хорошо смолотого порошка заливалась минеральной водой, в таком виде доводилась до кипения, вместо сахара добавлялась соль — в общем, напиток выходил убийственно горький, но зато он, как хлыстом, постегивал нервы. На то он и стимулятор.

Мои зубы покрылись янтарно-желтым налетом. Его невозможно было отчистить. Запах кофе я ощущал даже при мочеиспускании.

Сейчас, щедро засыпая снадобье в воду, размешивая ложечкой дымящуюся жидкость с выступившим сверху кольцом снежно-белой пены, опуская в эту пену четыре куска рафинада, я втянул мелко подрагивающими ноздрями любимый аромат и засмеялся от вожделения.

Я сразу сделал несколько больших глотков. Опустошил полкружки. Хлебал, как воду. Прошло несколько томительных секунд, и вот — миллион маленьких иголок воткнулись в мозг. Головокружение; немного пота, выступившего на лбу. В глазах потемнело. Я нашарил рукой стену, оперся о нее и сел. Перед глазами завертелись десятки разноцветных ярких звезд — они мерцали и оставляли за собой извилистый, мгновенно гаснущий след.

Кофеин — наилучший яд из всех, мной опробованных. Его не нужно вдыхать в виде дыма, уродуя бронхи и легкие. Его не втягивают в ноздри. Он не превращает тебя в ограниченное животное, как алкоголь, или в медленное растение, как каннабис. Он не уносит в извилистые многосмысленные пространства, подобно галлюциногену. В его приготовлении и употреблении есть благородство. Если когда-нибудь светлая голова составит периодическую таблицу ядов, то кофеин попадет в ее золотую середину.

Яд немедленно возбудил психику. Пронеслись, как шумные поезда, какие-то очень полезные мысли. Возникли и тут же исчезли какие-то идеи. За последнюю из них я ухватился, запустил руки в сверкающие целлофаном сокровища, нашел авторучку, тетрадку, рванул с треском несколько листов, сдвинул в сторону пустую кружку, сел поудобнее и написал:

НАЧАЛЬНИКУ СЛЕДСТВЕННОЙ БРИГАДЫ ГЕНЕРАЛУ ЗУЕВУ.

Чуть ниже, подумав — снова все в мозгу бешено понеслось, — я крупно вывел:

ЛИЧНО.

ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ! ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАСТАВЛЯЮТ МЕНЯ ПРОСИТЬ ВАС О ВСТРЕЧЕ, ГДЕ Я НАМЕРЕН СООБЩИТЬ ВАМ ВАЖНУЮ ИНФОРМАЦИЮ, КАСАЮЩУЮСЯ РАССЛЕДУЕМОГО ВАМИ УГОЛОВНОГО ДЕЛА.

Это заявление будет отправлено через двадцать восемь дней, решил я. Когда истечет месяц моего срока. Генерал, возможно, отпустит меня и так, без личной беседы, без взятки — просто потому, что у него нет доказательств моей вины. Но если он отпустит только босса, а меня посадит, то заявление ляжет к нему на стол уже на следующий день.

Генерал снимет трубку телефона и распорядится доставить арестованного.

Меня привезут, и я начну. Примерно так:

Товарищ генерал! В одной хорошей песне есть слова: «Никто не даст нам избавленья — ни Бог, ни царь и не герой…»

Помню песню, благосклонно ответит бонза Зуев. Продолжай, сынок.

И дальше там поется: «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!». И эта рука не будет пуста! Рука дающего не оскудеет…

Нет, сказал я себе. Неправильно. Нельзя начинать издалека. Лучше сразу перейти к сути.

Я знаю, что я не прав! Много раз нарушал я законодательство и готов понести наказание. Я уплачу штраф. Мне все равно, в чей карман. Мне в этом разбираться неинтересно и некогда. Могу в два кармана, могу в три — сделаю так, как скажете. Государству платить, или частному лицу, или в фонд, или на счет в швейцарском банке — мне без разницы. Мне надо, чтобы меня оставили в покое…

Да, кивнул я, закрыв глаза и попытавшись вообразить всю сцену. С генералом следует обойтись, как с дорожным инспектором, взявшим у меня купюрку в обмен на снисходительность. Изложить предложение прямо, просто, в доступной форме, дружелюбно мерцая глазами.

Я не выдержал и срочно сделал себе вторую кружку кофе. Выпил ее большими жадными глотками. Металл был горячий, губы жгло, я дул, отплевывался, но не остановился, пока не выхлебал все. И тут же закурил сигарету. На жаргоне поедателей ядов это называется «догнаться». Запустить в организм сначала один яд, потом сразу другой.

Теперь дальше: смотреть — только в глаза! Улыбаться или нет? Там видно будет. Какую-нибудь шуточку нужно ввернуть обязательно. Но не сразу. Иначе генерал подумает, что я перед ним заискиваю. Жестикуляцию дадим энергичную, но умеренную.

Стенное зеркальце было совсем крошечное — мне приходилось вплотную приближать к нему лицо, чтобы увидеть свое отражение и составить мнение о том, убедителен я или нет.

Будет ли убедителен человек, с которого падают штаны и ботинки? Мальчишка-арестант, похожий на позорного, несмешного клоуна из дешевого шапито? Вдруг генерал увидит перед собой не бескомпромиссного, жесткого капиталиста, а жалкого небритого юнца с торчащими волосами?

Каждые несколько минут я слышал со стороны двери легкий скрип и стук — это открывалась заслонка, и через забранную толстым куском прозрачной пластмассы дыру на меня смотрел дежурный вертухай.

Безусловно, перед тем как пойти на разговор к Зуеву, я должен выпить три или четыре кружки кофе. Пусть я буду выглядеть возбужденным. Пусть дрожат руки и голос. Ничего страшного. Каким же еще должен быть мальчишка, урвавший где-то куш и предлагающий взятку большому милицейскому начальнику?

Неужели ты не понимаешь, генерал, что я все равно дам тебе денег? Если не тебе, так твоим подчиненным. Или подчиненным подчиненных. Вассалам твоих вассалов. Среди вас обязательно найдется какая-нибудь скотина, которая возьмет у меня деньги и облегчит мою участь. Предаст всех вас, за купюры. И такую мразь я буду искать активно, но осторожно, тщательно, неустанно — пока не найду. И мой босс будет искать. Адвокаты, друзья и покровители тоже поищут. Я ведь сделал свои деньги не один, на необитаемом острове. Я встроен в систему, и она поддержит меня.

Зря, товарищ генерал, ты так со мной обошелся! Я делаю деньги не для того, чтобы проматывать их по Ниццам, Барбадосам и прочим Флоридам. Я сладкого не люблю. У меня и загранпаспорта нет. Никуда не езжу. И не уеду. Деньги на ветер не спущу. Отберешь их все — я заработаю новые. Не волнуйся, Зуев. Капиталы были и будут вложены здесь же, в моей стране, у тебя под носом. Мои деньги останутся в России, потому что я хочу, чтобы у моих внуков было много умных и интересных друзей и единомышленников, говорящих на одном с ними языке! Так что я не мразь, не подонок. Ты ошибся, генерал. Возьми деньги и отпусти меня домой.

Так — в клятвах, в сомнениях, в тумане лишних мыслей, в муках совести — прошел мой первый полный день в следственном изоляторе.

Глава 7

1

На тюрьму мне наплевать. Я силен и крепок. Слишком крепок для лефортовских казематов — стерильных, как роддом. Это стало ясно уже на третий день.

Тюрьма, впечатлявшая бородатых классиков русской литературы, на поверку оказалась санаторием. Здесь мне ежедневно давали кашу, сваренную на молоке. Желали «спокойной ночи». Принесли каталог книжек местной библиотеки. На прогулку — со второго этажа на четвертый — возили в специальном лифте. Лифт надвое разделяла толстая стальная сетка. В одной половине находился конвоир, в другой — я.

Спать можно было хоть целый день. Окончательно выспавшись — на это ушло около суток, — я понял, что мне совершенно нечем себя занять. Единственным доступным видом деятельности оказалось размышление, и большую часть дня я расхаживал, погруженный в думы, в одних трусах и тапочках, взад и вперед по пространству своего зарешеченного обиталища. За тридцать дней я высплюсь и отдохну впрок на долгие годы, весело прикидывал я. Кому тюрьма, а по мне Лефортовский следственный изолятор — натуральный дом отдыха. Тихо, солнечно. Сиди, пей чай, кури. Строй планы.

Может быть, в какой-нибудь средневековой темнице, лет шестьсот назад, будучи подвешен на дыбе, с зажатыми в раскаленных клещах половыми органами, я бы сдался. Но на дворе — самый конец двадцатого века. Только что в мою камеру заходил прокурор по надзору и деликатно спрашивал, нет ли жалоб и претензий. Я улыбался — мне было стыдно. Прокурору пятьдесят лет, мне — двадцать семь. Он — слуга закона, а я — нувориш и ловкач. В моей продуктовой передаче — копченое мясо и красная рыба, бананы и киви. Меня так и подмывало пригласить прокурора разделить со мной завтрак.

Прокурор — опытный человек, и он явно понял, что со мной нужно построже. Меня следует мучить, терпеливо и умело. Втроем или даже вчетвером. Старательно вершить таинство пытки. Вырвать мне ногти. Сначала на руках. Затем, если понадобится, на ногах. Бить сапогом по лицу. Спиливать зубы напильником. Пустить по вене пентанал натрия. Тогда я, наверное, что-то скажу. Сообщу следствию всю информацию. Признаюсь. Расколюсь. Дам показания по существу дела.

Но нет. Все иначе. Слуги закона улыбчивы и культурны. В шесть утра дежурный вертухай говорит мне «доброе утро!», в десять вечера — «спокойной ночи».

Я взаимно вежлив. Мне нетрудно. Ваша тюрьма мне — не тюрьма…

2

Утром дверная дыра раскрылась.

— Как фамилия? — донеслось оттуда.

— Рубанов.

— На вызов!

— Не понял?..

— Оденьте штаны и выходите.

— Куда?

— На вызов.

— Куда меня, командир? Кто вызывает?

— Не разговаривать! Лицом к стене!

По стальному настилу второго яруса я прошел до середины галереи. Здесь она расширилась в зал. С высоты я увидел центр управления всей тюрьмой. Человек в камуфляже сидел, положив локти на массивный, серого металла пульт, смотревшийся поистине как челюсть древнего мамонта: угловатый, с рядами огромных разноцветных кнопок, он был изготовлен минимум полвека назад. Надежная, вручную сработанная техника Совдепии. Кнопки из крепчайшей пластмассы, каждая — как лошадиный глаз. Толстые провода чистейшей меди. Клеммы размером с партбилет. Такая аппаратура будет работать вечно. Она не откажет, если ее залить водой, кровью, рвотными массами. Управлять ею может всякий восемнадцатилетний солдатик. Он не промахнется мимо кнопки никогда. Даже если рядом, в лефортовском парке, рванет ядерная бомба, электричество все равно пройдет по проводам, блокируя дверные замки. Не дай Бог, под шумок атомной войны враги государства разбегутся!

Из галереи я попал в совершенно пустую комнату без окон, где подвергся тщательному обыску. Контролер прохлопал все тело, сквозь одежду; заставил снять тапочки, помял их и изучил; тщательно прощупал поясные резинки трусов и штанов, каждую отдельно; а напоследок заглянул даже в мой рот.

Жара все никак не хотела покинуть большой город, раскаляла его квадратные камни, плавила, сгущала воздух, нагружала головы людей тяжестью. От конвоира доносился запах потеющего тела. Коридор следственного корпуса протягивался вялым сквозняком, здесь я еще подышал, но в кабинете — все увиделось дрожащим, переливающимся, медленно сползающим вниз. В душном мареве реяли физиономии двух — самых важных для меня теперь — мужчин. Один полагал своей задачей поместить меня в тюрьму, второй — спасти от нее. Один улыбался профессионально приветливо, второй самонадеянно скалился, имея целью обнадежить меня, своего подзащитного.

Только тот не спешил обнадеживаться.

— Все в порядке? — сразу спросил меня Рыжий.

— Нормально, — ответил я, садясь боком. — Отоспался на три года вперед. А вам как отдохнулось, гражданин начальник?

Хватов поджал губы.

— Не надо, это самое, надо мной шутить. Я тебе не враг, Андрей. Очень может быть, что ты — ни при чем. Возможно, тебя в самом деле подставили. Не стану врать: крупных, это самое, улик против тебя нет. Но зато у меня есть, это самое, начальство. Оно отдает приказ, и я работаю, ясно? Мое дело — протокол, это самое, на стол положить. И высказать свои соображения.

— Это не шутка, — возразил я. — Это вопрос. За что я сижу? Зачем вы меня посадили? Из опасения, что я убегу? Так я не убегу. У меня семья, маленький ребенок, отец и мать. Мне бежать некуда…

Из раскрытого настежь, зарешеченного окна, выходившего, очевидно, во внутренний двор здания, доносились дуновения горячего ветра и звуки внутритюремной хозяйственной деятельности: перекликались люди, заводились автомобильные моторы, кто-то с грубыми ругательствами ронял какие-то ящики, оглушительно и хрипло лаяли конвойные псы, гремели открываемые и закрываемые двери.

Вдруг мне показалось, что я сижу не третьи сутки, а уже давным-давно, и сидеть мне предстоит не месяц, а долгие годы, до самой старости. Эти матерные выкрики издалека, исцарапанные письменные столы, шершавые подоконники, темные и унылые цвета — буро-зеленый, грязно-желтый, светло-коричневый, — прогибающиеся доски пола, рассохшиеся дверные косяки, надсадный рев и треск изношенных моторов — все было продолжением той вселенной, которая когда-то породила и меня самого.

Дремотная, поскрипывающая Азия. Размалеванная дикарскими красками Совдепия.

— Скажите, Степан Михайлович, — с чувством спросил я, — зачем вам меня сажать? Это же невыгодно. Исчислите все суммы, недополученные бюджетом. Прибавьте штрафы. И я — все выплачу. На это, может быть, уйдут все мои деньги, до последней копейки, но и черт с ними. Я заработаю еще. Зачем — сажать, а? Лишать свободы? Посадили — теперь я не отдам ничего! Ничего, понимаете? В кодексе мой грех стоит три года общего режима. Как-нибудь перетерплю. И выйду — злой, опозоренный, но с деньгами. И окончательно превращусь во врага государства, вечного оппонента администрации, озлобленного, явного негодяя. Зачем сажать?

— Значит, так надо, — терпеливо ответил Хватов. — Ты, я думаю, накуролесил больше, чем на три года. Вел деятельность без лицензии. Отдельная, это самое, статья. До пяти годов, между прочим…

— Да, — согласился я мрачно. — Об этом я не подумал…

— А и не надо. За тебя все, это самое, уже придумано. Пять лет. — Хватов посмотрел на меня. — Что ж ты, это самое, не купил ее, а? С твоими, это самое, деньгами?

— Банковскую лицензию? — удивился я. — А зачем она нужна? Цена ее — десятки тысяч долларов, и год ее надо бегать и выбивать, собирая по кабинетам подписи. Проще и дешевле подделать документы. Сделать вид, что я вообще не банк, а торговец памперсами и сникерсами. Если я буду годами ходить по инстанциям, собирая лицензии и разрешения, я ничего не заработаю…

Рязанский уроженец осуждающе покачал головой.

— Но так тоже нельзя, это самое! Совсем уже ничего государству не платить, все оформляя через подставных людей! Жадность, это самое, фраера губит…

— А, понятно, — улыбнулся я. — Вам обидно, что я вовремя не купил разрешительную бумажку. Цареву грамотку! Не внес долю! Не поделился. Ладно, теперь вы поймали меня за руку, ударили по ней, больно, — это я уважаю. Наверное, так и надо. Может, я и пожадничал. Но что же теперь? Вместо того чтобы получить с меня сполна, вы меня закрываете на замок? Для чего?

Взглядом я выразил свою честность и открытость, сообщил положительную энергетику, попытался послать глазами прямо в лоб своему клетчатому земляку заряд веселой силы и уверенности в собственной правоте.

Нельзя обмануть человека, сидя к нему боком. Позавчера, на первом допросе, мне пришлось тяжело. Но сейчас я обнаружил между стенкой стола и моим, привинченным к полу, табуретом узкую, чуть шире сигаретной пачки, щель и в эту щель просунул свою правую ногу, ниже колена. Благодаря при этом Бога за то, что все мужчины в моем роду — худые, сухощавые, с минимумом твердого мяса на тонких костях. Теперь нижняя часть моего тела располагалась на табурете уже никак не боком, а вполоборота. Оставалось повернуться в поясе еще на пол-оборота вправо, чтобы достичь своей цели: утвердиться фронтом к собеседнику. Так сидит перед объективом телевизионный диктор.

Устроившись как следует, я мог исполнять обман со всеми удобствами: развернуть плечи в позицию «мне нечего скрывать», а также положить на стол ладони — следователь обязательно должен их видеть. Ладонями удобно посылать скрытые сигналы. Для этого нужно держать их на ребре, перпендикулярно поверхности стола, все время разворачивая наружу и продвигая их в сторону собеседника, как бы загребая воздух, как бы толкая большой шар. Пропихивая свой обман в пространство, посылая своим речам, звукам своего голоса дополнительный импульс. При этом я не забывал делать нажим не только руками, но и верхней частью корпуса, — наклоняясь к Хватову, приближая к нему свое лицо.

Изо рта у него не пахло. Это явно говорило о том, что умный дядя никогда не забывает вовремя позавтракать и пообедать. Следовательно, он человек спокойный, во всем знает меру, тяготеет к порядку, и мозг его такой же — действует четко, не отклоняясь в стороны от поставленной основной задачи.

И этот мозг — признался я себе, внутренне поеживаясь, — опасен. Он изобличит меня, отчаянного лгуна, как только я допущу малейшую ошибку.

— Скажите тому, кто решает, — хрипло продолжил я, под напряженным взглядом рыжего адвоката, — что подследственный Рубанов — уже созрел. Хочет чистосердечное признание написать, по факту неуплаты налогов в царев карман. И готов все немедленно выплатить, даже если ему придется стать нищим. Но — только тогда, когда окажется на свободе! Хватов официально кивнул.

— А припутать меня к краже из казны нельзя, — сказал я твердо, в очередной раз загребая ладонями и наклоняясь, просверливая следователя взглядом, слегка улыбаясь, гипнотизируя, внушая, вталкивая в его сознание свои слова. — Я ничего не знал. Меня подставили, и точка!

ДЕЛО, лежащее на столе, выглядело заманчиво.

Я сразу же попытался вспомнить, сколько именно долларов содержала пухлая пачка, оставленная жене. Пожалуй, тысяч десять там будет. Если рыжий адвокат сегодня же встретится с Ирмой, и возьмет у нее деньги, и отдаст их Хватову, то завтра я прочту все, что мне надо. Не предложить ли близорукому рязанскому флегматику этот план прямо сейчас? Простая сделка: сегодня вечером — пять тысяч долларов наличными, завтра днем — пять минут наедине с документами…

Нет, решил я, мне надо выбираться самому, а не тащить из семьи последнее. Босс выйдет через двадцать семь дней — и тогда я не буду испытывать недостатка в долларах.

— Будешь давать показания? — осторожно осведомился Клетчатый.

— Показаний не будет, — сказал я. — Это твердо решено. Трясите тех, кто меня подставил. Министра, аптекаря, кого хотите. А я — пас.

Хватов помедлил.

— Ты, Андрей, крутой, это самое, парень. Мы посмотрели твои выписки, это самое… документы изучили. Через тебя каждый день проходили миллиарды. Как же тогда тебя не побоялись подставить? Немного непонятно. С хозяином таких миллиардов я бы побоялся, это самое… конфликтовать…

Вопрос получился острый, плохой, и я опять оценил трезвый и рациональный разум милицейского функционера — в общем, далекий от нравов столичного бизнеса, он правильно думал о нем, как о стае хищников, где сильных все боятся, а слабых — рвут на куски.

— Не надо преувеличивать, — поспешно ответил я. — Мои миллиарды — не мои, а чужие. Моя работа — их таскать, туда-сюда ловко перекладывать. Инвестиции, валюта, депозиты, государственные ценные бумаги и так далее. Деньги любят обращаться. Один прибежит — купи вексель. Другой — обменяй марки на фунты. Третий хочет перечислить дочке в Англию, на карманные расходы. Четвертый — разругался с компаньоном, желает всю долю живыми деньгами, наличными в карман.

Я не врал. Все так и было. Глупо отрицать очевидное. О деталях работы я мог трепаться часами. Обман заключался в самой теме разговора. Темы должен был подбрасывать я — одну за другой, без пауз. Иначе Хватов наконец догадается спросить у меня напрямик, работал ли я один или с кем-то в команде.

— Не надо думать о моей крутизне, — я улыбнулся. — Таких как я, в городе несколько сотен. Я, может, и крутой, но не незаменимый. За мной никого нет. Такого дешевле и проще — завалить.

Хватов серьезно кивнул и стал собирать свои вещи.

— Вот ты и ответил на свой вопрос, — вдруг сказал он.

— На какой именно?

— Зачем тебя — сажать. Может, это самое, тут тебе безопаснее? Ты об этом не думал?

Озадаченный, я отрицательно качнул головой. Адвокат быстро спросил:

— У вас есть конкретная информация?

Следователь осторожно взял двумя руками ДЕЛО и аккуратно, углом вперед, стал засовывать в свой дерматиновый полупортфель-полубаул.

— Нет, конечно. Но на месте Андрея я бы остерегся… Все, господа! Оставляю вас, это самое, одних. Десяти минут хватит?

Я и Рыжий одинаково нетерпеливо кивнули.

3

Размышляя о том, как бы получше обмануть человека и стоящую за ним государственную машину, защищающую, по идее, всех честных людей, я вовсе не ощущал себя подонком, расчетливым мерзавцем. У меня хотят отобрать мою свободу — я буду защищаться изо всех сил. А чего вы ожидали, ребята? — спрашивал я мысленно своего оппонента, простоватого, озабоченно прищуренного, наблюдающего через свои очки. Чего вы ждали от человека, которого швырнули в каземат просто так, без обвинения? Он никого не убил, не ограбил, не изнасиловал — он всего лишь слишком молод для своих денег. Такой человек станет обороняться. Руками, ногами, зубами и ногтями. Будет рычать, как пес, и постарается ужалить, как змея. Он применит ловкость и использует логику. Такой мобилизует всего себя, чтобы спастись.

Не ждите от меня легкой жизни, не ждите.

4

Оставшись вдвоем, мы с лоером улыбнулись друг другу: я — криво, он — излишне жизнерадостно.

— Как дела?

— В тюрьме сижу, — в тон ответил я.

Рыжий улыбнулся еще раз. Действительно, какие могут быть дела в тюрьме?

Максим Штейн понравился мне с самой первой минуты знакомства. С моей точки зрения, этот умный и довольно решительный молодой человек имел лишь один серьезный недостаток: московскую прописку. Коренной житель десятимиллионной, сытой, чисто выметенной, ярко освещенной, хорошо охраняемой столицы, он не мог до конца понять кровожадной страсти к деньгам и лучшей жизни, испытываемой мною, его подзащитным.

Он с детства жил в богатом европейском городе. Об этом говорил весь его облик. Одежда, манеры и выражение лица. А я приехал из сонного и пыльного провинциального местечка, где основными молодежными развлечениями на протяжении сотен лет считались самогон, мордобой и семечки. Рыжий Максим не был беглецом из захолустья. Он не прибыл в центр государства с сумкой, где две-три пары носков и трусов были переложены двумя-тремя умными книжечками. Он не голодал, не обещал себе, стискивая зубы, сделать все для того, чтобы утвердиться на новом месте.

Глядя на Рыжего, я видел перед собой как бы вариант самого себя — только не бросившего, из-за безденежья, учебу, а спокойно получившего диплом и пошедшего работать по специальности. Если бы пять лет назад я не ушел из университета, то теперь, может быть, продвинулся бы в солидные авторы и тоже одевался бы в такие же, как у рыжего адвоката, неброские, однако совершенно незаношенные костюмчики. Носил бы японские наручные часы и смотрел в будущее с хладнокровным оптимизмом.

Да, в начале девяностых годов, когда я, и шеф Михаил, и еще десять тысяч молодых людей приехали сюда, в столицу, рабочие места для них нашлись; неглупый и отважный пришелец всегда мог, после некоторых ухищрений, найти себе приличную работу. Но платили всегда помесячно, неофициально, «черным налом». Этих денег хватало в обрез на то, чтобы снимать жилье. Вилка установилась сама собой. Как будто хозяева квартир и работодатели сговорились. Хочешь жить в отдельной квартире — отдай ее хозяину все свои деньги. Москва платит, но сразу отбирает всю наличность!

Пришельцы — все, как один, — мечтали вырваться из замкнутого круга. Молодые и бессемейные сколачивались в группировки, жили вдвоем или втроем. Семейные, особенно с детьми, — стонали и плакали, но квартирную плату отдавали аккуратно.

А адвоката — он сидел сейчас передо мной, круглощекий, румяный, отлично выбритый, одетый приятно и свеже, и вертел в пальцах удобную авторучку — никогда не мучил вопрос: где взять деньги на жилье? Где? Где? Как достать проклятые двести (позднее триста, четыреста) долларов? Практически мой сверстник — ну, взрослее на три года, так или иначе — одно поколение, — он выглядел как уравновешенное существо с раскованными, чуть ленивыми движениями. Расслабленный. А я — высохший, темнолицый, вымотанный в битвах за выживание, смотрел на него с усмешкой, но и с завистью. Устроившись на ту же зарплату, что и я, он ничего никому не платил за возможность жить в столице. Наличность клал себе в карман. Покупал вкусную еду и красивую одежду. Водил девочек танцевать. Приобретал книги и музыкальные записи.

В это время проживающий здесь же, на соседних улицах, мрачный провинциал Андрей Рубанов, выросший и осознавший себя в деревне Узуново, тощий, костлявый, нервный, скрипел зубами и хватался за любое предложение, сулящее лишний капиталец на кармане. Рисковал, маялся и рвался в любую драку.

Но своих квартирных хозяев кормил исправно.

Все это были бодрые пенсионеры, с автомашинами и дачными участками. Возможно, его, адвоката, родители. Как правило, половину денег эти люди рационально тратили на себя, половину вкладывали в загородные латифундии. И еще подкидывали детям. Не забывая напоминать мне, что я, их жилец, не имею права даже забить в стену их дома гвоздь.

А я кивал, соглашался, лез из кожи вон, дабы внести оплату в срок. И понемногу, год за годом, зверел.

Мой защитник — даже его платочек, желтый, в тон галстуку, элегантно торчащий из нагрудного кармана, казался мне знаком принадлежности к избранной группе стабильных обитателей метрополии — напротив, чувствовал себя нормально. Он не решал сиюминутные задачи, а действовал на перспективу. Он окончил юридический факультет и пошел работать в адвокатскую контору на копеечную зарплату, но с возможностью карьерного роста. И он вырос! Потратил, может быть, десять лет, но поднялся до городской коллегии адвокатов, а тут появилась и серьезная клиентура: такие, как я, как мой компаньон, молодые и злые, социально происходящие из низов, из слоя полунищей или окончательно нищей русской интеллигенции. Жестокие, активные, готовые на риск, на обман и подкуп, на многое — лишь бы иметь золото.

Терпеливо дождавшись, когда дверь за Хватовым плотно закроется, адвокат покачал головой, сделал страшные глаза и прошептал:

— Имей в виду — здесь все прослушивается… Я кивнул. Лоер наклонился еще ближе:

— Что ты делаешь? Зачем его дразнишь? Это стратегически неправильно! Следователь — шестерка, он ничего не решает. Он маленький человек, он нам не нужен. Не трать на него нервы. Расслабься и отдыхай. Наберись терпения…

— Новостей нет? — игнорируя совет, спросил я, тоже шепотом.

Рыжий молча покачал головой.

Я и сам был уверен, что кабинет прослушивается, насквозь. Увидев главный пост управления казенным домом, я понял это чистенькое, хорошо организованное, тихое заведение. Можно не сомневаться — комната прослушивается грамотно, с нескольких точек. Старыми, угольными микрофонами, сделанными вручную, паяльником. Крепкая техника шестидесятых работает в следственном кабинете Лефортовского замка. Приблизительно в такие же микрофоны Элвис пел «Лав ми тендер», а Мэрилин Монро — «Хэппи бёсдей, мистер президент».

Сейчас подобная аппаратура — прочно спаянные микросхемы, электролампы, толстые провода — продается в магазинах под названием «хай-энд» и стоит огромных денег.

— Есть только от жены, — прошептал Максим и вытащил из портфеля письмо.

Я прочел. На последней из двух страниц Ирма нарисовала, по контуру, руку нашего полуторагодовалого сына. Младенческую пятерню. Испытанная мною в этот момент душевная боль оказалась так сильна, что кровь устремилась к глазам. Если бы я не зажмурился на несколько секунд, из меня бы вышли кровавые слезы. Но — не вышли.

— Принеси мне новости, от Михаила, — одними губами выговорил я.

Адвокат кивнул. При этом вмиг обшарил меня глазами, опустил их и задумался, но тут же вновь посмотрел на меня — доброжелательно и участливо. Не может понять, догадался я, зачем и почему клиент переживает не за себя, а за своего компаньона.

Очень просто: у Михаила Мороза гораздо больше шансов выскочить из рук правосудия целым и невредимым. У меня — нет.

Я делал всю грязную работу. Все нити ведут ко мне. Так было задумано с самого начала. Шеф и босс — неприкосновенен, ибо он умеет делать деньги и делает их. С головы такого умельца не должен упасть ни один волос. Такая постановка дела — чисто азиатская. Самурайская. Ведь Москва — не европейский город. Это огромное монгольское становище. Где каждый смерд ищет себе хозяина и готов биться за него до смерти.

Как только босса Михаила выпустят, он приготовит деньги — а это займет от силы пару дней, — я потребую встречи с папой Зуевым, и он меня отпустит. Это просто. Генерал, который любит кондиционеры, не может не взять деньги!

Да, меня посадили в тюрьму. Но все так и задумано, такой вариант предусмотрен, он обсуждался, есть договоренность о возможных линиях поведения, о том, кто из нас что будет делать в неприятной ситуации. Оба — я и Михаил — мыслили просто и по-деловому: есть лавочка, она приносит большую прибыль, она сделала нас богачами. Это наша священная корова. Наша курица, несущая золотые яички. Это наше все. Они — курица, корова — должны жить любой ценой. Бизнес юбер аллес.

Рыжему адвокату Максиму об этом знать незачем. Да он и не поймет. Он не приехал в этот город из ледяного темного далека, где по ночам воют волки. Он не очень представляет себе, что значит рвануться вверх. Он намерен получить блага жизни, ничем не рискуя. А разве так бывает? Только не здесь, в столице Империи. Только не сейчас, только не со мной.

5

— …Значит, жалоб нет? — переспросил прокурор по надзору.

Молодежь, как я уже догадался, редко попадала в стены самой строгой политической тюрьмы. И прокурор глядел на меня с большим любопытством.

— Никак нет, — бодро отрапортовал я.

— Заявления? Просьбы?

— Просьба.

— Чего хотите попросить?

— Сигару, ванну и коньяку! Прокурор помолчал, выразив быстрым путешествием зрачков и дрожанием щеки отрицательные эмоции.

— Много хочешь! — грубо ответил он, выставил подбородок и покинул меня, тяжело отталкиваясь поношенными светлыми туфлями от коричневого цементного пола.

Правота осталась за ним. Я печально признался себе в этом, поместил зад на одеяло и уронил голову на руки. А вдруг я действительно слишком многого хочу? А вдруг мне стоило остаться голодным и честным репортером? А вдруг я неправ? А вдруг я плохой человек?

Глава 8

1

С сигарами вот что произошло: в последний раз я мечтал о сигаре за три года до своего ареста.

Весной девяносто третьего года, в теплом, томительно-влажном московском мае, я и мой друг Михаил, благодушно настроенные, физически крепкие начинающие капиталисты (мне — двадцать четыре, ему — двадцать восемь), сидели в припаркованном у тротуара автомобиле и ожидали появления нужного человека. Слушали магнитолу. Звучал один из гимнов того бурного времени: «Отель Калифорния» американской группы «Иглз».

«Добро пожаловать в отель «Калифорния»!», — пронзительным тенором выводил солист, особой хрипотцой давая понять, что приглашение адресовано далеко не всем — а лишь самым продвинутым, резким, решительным, рисковым, серьезным, сильным, уверенным, хладнокровным и при этом тонко чувствующим мужчинам. Я и Михаил причисляли себя как раз к таким.

Мы искали офис. Нам требовалось помещение. Комната. С телефоном. С дверью, запирающейся на ключ. Отапливаемая. На умеренном расстоянии от метро. Возник посредник, обещавший подыскать что-то подходящее. Сегодня утром он позвонил. Назвал адрес. Назначил время.

Прибыв на место, мы поняли, что вариант вполне устраивает. Конечно, не калифорнийский отель. Но в общем — то, что надо. Дом — серая бетонная коробка семи этажей — пребывал в собственности некоего научного учреждения. Во времена Совдепии наука необычайно процветала. Советские ученые работали в светлых комнатах с большими окнами. Теперь просторные залы и кабинеты, где так сладостно, наверное, было решать проблемы неорганической химии или ядерной физики, сдавались внаем предпринимателям, чьи умы беспокоили иные вопросы: «поставки» и «недопоставки», «проплаты» и «откаты», «конвертировать» и «расконвертировать», «затаможить» и «растаможить» — вот стандартный набор проблем, ныне мучительно решаемых под высокими потолками бывшего храма науки.

Все подъездные пути к зданию занимали дорогие самодвижущиеся экипажи. В разных направлениях сновали молодые люди в небрежно повязанных галстуках, с озабоченно напряженными лицевыми мускулами. Отсвечивали золотые часы, браслеты, перстни и оправы очков. Здесь же оборотистые представители мелкого уличного бизнеса наладили сопутствующую торговлишку: установили табачный киоск.

Прождав час, мы поняли, что ничего не будет — ни посредника, ни помещения.

Деловой этикет в те времена соблюдали не все участники рынка недвижимости, а только работающие с солидной клиентурой. Те, кто искал общества толстосумов. А мы, я и Михаил, не позиционировались как толстосумы. Это, в целом, понятно. Если ты не являешься толстосумом реально, то тебе нет никакого смысла позиционироваться как толстосум.

Все же мы — особенно Михаил — знали вкус денег и умели себя вести, как надо, и одевались вполне прилично.

Однако маклер нас пробросил.

В каком-нибудь двухтысячном году этот непорядочный человек, очевидно, позвонил бы на мобильный телефон и как минимум извинился перед клиентами за сорванную сделку. Но тогда, в круто посоленном девяносто третьем, мобильной связью наслаждались только избранные. Толстосумы. А прочие голодранцы, вроде меня и моего друга Михаила, пользовались телефонами-автоматами.

Маклер не пришел.

Я и Михаил недоумевали. Вроде бы на первой встрече с посредником мы все сделали, как надо. Предусмотрели мельчайшие нюансы. Облачились в куртки из грубой свиной кожи и в черные джинсы. Наши скулы играли. Глаза сверкали стальным блеском. Чемоданы типа «дипломат» оттягивали руки. Но посредник, сволочь, опознал-таки в нас начинающих. Небогатых провинциалов. Юных дураков.

Теперь я и мой друг Михаил, сидя в скромном салоне скромного автомобиля, молчали, размышляя, порознь, об одном и том же.

Я чувствовал досаду. Маклер нами пренебрег. Это значило, что сорокалетний дядя с птичьими движениями головы не проникся брутальными элементами моего гардероба: клубным пиджаком, и поясным ремнем с металлическими блямбами по всему периметру, и остроносыми, убийственного малинового цвета, ковбойскими сапогами. Барабаня пальцами по облезлому рулевому колесу, я озабочено признался самому себе, что моя дорогостоящая боевая раскраска, еще год назад убеждавшая всякого гражданина в моей абсолютной крутизне, теперь работает плохо. Любой мало-мальски обеспеченный предприниматель, хотя бы и маклер рынка недвижимости, легко умеет опознать во мне практически нищего молодого человека.

Михаил, мой надежный партнер и без пяти минут босс, маялся, как я предполагал, схожими вопросами. В свои двадцать восемь он смотрелся чрезвычайно солидно. Весил едва не сто кило. Разговаривал басом. Повязав элементарный галстук отечественного производства, он уже выглядел большим человеком: как минимум бывшим секретарем областного комитета ВЛКСМ. Если же галстук был из Италии, а пиджак из твида, перед Михаилом прогибался весь мир. Еще не будучи боссом, Михаил уже выглядел как босс. Глядя на него, я постигал удивительную правду отечественной коммерции, да и всякой коммерции вообще: если ты хочешь заделаться хозяином, то первое, с чего тебе следует начинать, — это одеться как хозяин, и так же разговаривать.

Тем не менее впечатляющий твид на плечах Михаила никак не поразил маклера. И маклер не явился на переговоры. Понял, что с Михаила и его приятеля Андрея он не получит приличных комиссионных.

Кстати, Михаил и Андрей и не собирались платить приличных комиссионных. Они предполагали опрокинуть маклера. Сразу. Не дать ему вообще ничего. Это просто: нам было достаточно лишь сделать вид, что предлагаемая комната не понравилась, вежливо расстаться с посредником, уехать, но через час — вернуться и заключить договор напрямую с владельцами здания.

Маклер не ошибся. Чутье не подвело его. А Михаил и Андрей теперь проводили время в ожидании, сокрушенно молчали и злились.

— Поехали, — в конце концов произнес Михаил. — Тут ловить нечего.

— Согласен, — ответил я, включил зажигание и принялся выворачивать руль.

Мы, возможно, выругались бы площадными словами, вымещая злобу акустическим способом, — однако вокруг, вторгаясь поверх полуоткрытых оконных стекол, утверждал себя роскошный городской месяц май, и его теплые воздухи овевали нас и справа, и слева, лаская щеки, умиротворяя сердца, сообщая благостность душам, снабжая их верой в добро, в любовь, в человечество, пусть оно и состоит частично из недобросовестных посредников рынка недвижимости…

Неожиданно огромный немецкий седан подрезал мое угловатое авто и остановился, грузно осев, в двух метрах впереди. Сверкающее тело городской торпеды покачнулось, распахнулись массивные двери, и на асфальт шагнули двое — в молодых летах и дорогостоящих кафтанах.

Один, огромный, как рефрижератор, выступил из машины с усилием. Он тяжело, в несколько приемов, распрямился, и стало видно, что ширина его тела немногим уступает его же высоте, шея почти отсутствует, а повыше имеется круглая, наголо бритая голова, украшенная с фронта маленьким лицом Квазимодо.

Второй экземпляр предстал как модернизированная, более приспосабливающаяся к обстановке и более быстрая версия первого. Его крепкая фигура, приятные золотые браслеты, спортивные брюки с лампасами, а также плавная походка — не лишенная между тем пружинистости — впечатляли. Но наибольший эффект производила сигара: толстая, светло-коричневая, испускающая обильный дым. В самый момент исхода из кожаных глубин салона спортивный юноша как раз пыхнул ею, и с конца колоссального табачного цилиндра на асфальт обрушилась изрядная доза пепла. Носы у обоих были сплющены, ушные хрящи переломаны.

Молодые львы приехали по своей надобности. Ко мне и Михаилу никакого отношения не имели. Они совершили опасный дорожный маневр из обычного хамства.

Безусловно, яркие существа не являлись глупцами, они явно понимали, что нарушили не только и не столько правила дорожного движения, сколько неписаный водительский этикет: не будь наглым! Не лезь поперек всех! Поэтому любитель сигар взглянул в нашу сторону и даже слегка дернул шеей, вопросительно: нет ли, мол, претензии? И опять выпустил облако дыма. Его машина стоила в десять раз дороже моей, и он смотрел так, как и положено смотреть молодому льву: с превосходством.

Я в ответ пошевелил головой, шеей и предплечьями, в целом — враждебно. Смысл пантомимы проявился четко: более серьезные ребята помешали гораздо менее серьезным ребятам.

«Квазимодо» и его друг направились к табачному ларьку.

Крайняя унизительность момента прочувствовалась мною и Михаилом очень остро: вокруг нас торжествовала сладкая, как карамель, столичная весна, цокали каблуками девочки в мини, пахло молодой листвой, душа рвалась в синие небеса, — а посреди этого жизненного буйства два кретина с наглыми мордами провоцировали нас на конфликт.

— Давай пробьем им головы, — вдруг решительно предложил Михаил. Его прочная западнославянская шея покраснела. И он даже протянул руку, чтобы открыть дверь.

Я задумался. Мой друг имел разряд по боксу в тяжелом весе. Без сомнения, он легко уложит «Квазимодо» несколькими боковыми в челюсть. А я тем временем померяюсь силами со вторым. Тот выше меня, и штаны у него удобные — но явно наркоман. Руки болтаются, как плети. Дерганые движения. Потому и курит сигару: ему требуется много большая доза яда, нежели рядовому пользователю никотина. Возможно, нас ожидает успех. Но вдруг у них — оружие?

— Это бандиты, — сказал я и тронул с места. Отъезжать из района несостоявшейся драки следует медленно, не теряя достоинства. Полезно даже в последний момент слегка притормозить и обернуться, как бы находясь в сомнении: а может быть, все-таки не стоит прощать обиду? Может быть, вступить в бой? Пусть потенциальный противник понервничает лишние секунды — это и будет если не моральная победа, то как минимум моральная ничья.

— Бандиты? — с вызовом переспросил Михаил. — Ну и что?

— Бандиты есть бандиты, — философски ответил я. — Преступники. Зачем с ними связываться?

— Нет, — возразил Михаил, выпятив квадратный подбородок. — Не так. Брить голову и кататься по городу в краденом «мерседесе» — это не преступление. Это глупость. Тоже мне, преступники! Да я завтра же возьму себе такой «мерседес»! Соберу все свои деньги, немного подзайму — и куплю, легко! И цепи золотые, типа, повешу!

И голову побрею. И стану трясти мелких уличных торгашей. Какая в этом доблесть?

— Ты видел его сигару? — спросил я, включая третью передачу.

— А ты видел его штаны? — Михаил заерзал на сиденье. — Дешевый кретин, ведущий дешевый образ жизни! В дорогом автомобиле катается дешевый человек! Когда я таких вижу, меня тошнит!

Мой друг яростно крутанул дверную ручку и грубо плюнул в раскрытое окно.

— Разборки, — выговорил он с отвращением. — Распальцовки. Наезды. Предъявы. И все время они делают такой вид, как будто знают что-то такое, чего я не знаю! Правду сказал Кончаловский: нет хуже зверя, чем человек!

— Он только режиссер фильма, — поправил я. — Он лишь поставил «Поезд-беглец», но финальная цитата принадлежит Шекспиру.

— Какая разница! — зло, с жаром выкрикнул Михаил. — Я говорю о козлах и гадах, а не о Шекспире и Кончаловском! Я говорю о моральном праве. Какое моральное право имеет наглый хам? Никакого! Он может сколько угодно брить голову и гнуть, типа, пальцы, но меня не напугать. Я не связываюсь с таким хамом только потому, что у меня нет времени! Я бы его завалил, на хрен, невзирая на Шекспира! Разворачивай, блин, машину!

Мой друг говорил о наболевшем. И я, и он имели немалый опыт общения с представителями преступного мира. Начинающий коммерсант никогда не избежит встречи с профессиональными вымогателями, более известными как «бандиты». Эти вымогатели подстерегают смельчака в подъезде дома и на дороге. Но в какой-то момент начинающий перестает быть начинающим — он вырастает, арендует офис с охраняемым входом, и бритоголовые хулиганы практически перестают его беспокоить. Михаила, я знал, вывело из равновесия не поведение самодовольного дурака с сигарой, а именно неудача с арендой офиса. Если бы маклер оказался человеком слова, мы, может быть, уже сидели бы в собственной комнате, с высоким потолком и окном до пола, и прикидывали, куда поставить кофеварку и факс.

Но, увы, — мы оба все еще на улице. И вынуждены проглатывать оскорбления ее грубых обитателей.

Отсутствие кабинетика со столом, стулом, компьютером и телефонным аппаратом мучало моего старшего друга. Он постепенно выходил из разряда начинающих. А я — рассчитывал на то, что он вытянет за собой и меня.

Кроме Михаила, друзей в мире бизнеса я не имел.

— Нет, ты видел его сигару? — опять спросил я, желая поднять у друга настроение.

Но Михаил не успокоился.

— У меня высшее образование, — прорычал он. — Типа, диплом! Психолога! У меня расчетный счет в банке! У меня, блин, бизнес! Я в прошлом месяце почти сто тысяч отмыл! Я расширяюсь, офис ищу, не успеваю! Вот — человека нанял! Тебя! Но на «мерседесе» не езжу! Не по чину! Не по Сеньке шапка! А он кто такой? Что у него есть, кроме краденой, типа, машины? Что он знает? Что он умеет?

— Ты — нетолерантен, — сказал я. — И поэтому — фрустрирован.

— Ого! — запальчиво выкрикнул Михаил. — Слышу звонкие термины! А может, я мучаюсь базальными тревогами? Или просто подсознательно угнетен? Или, может быть, впал в состояние эмоциональной аназагназии?

Я смолчал.

— Не дави интеллектом, малыш, — наставил меня мой друг. — Иначе однажды впадешь в реактивное состояние. Умничать будешь на бандитских разборках.

— А они ожидаются? — быстро поинтересовался я.

— Может быть.

— Тогда лично тебе там лучше не присутствовать.

— Это почему?

— Ты слишком презираешь бандитов.

— Да, это так, — с ненавистью выговорил Михаил. — Они — животные. Существа без мозгов и культуры! Дешевка!

— Санитары общества, — возразил я.

— Сам ты санитар!!

— А чего ты кричишь?

— А чего ты умничаешь?! Я пожал плечами.

— Извини, — пробормотал мой друг после секундного молчания.

Михаил, да, был довольно нервным молодым человеком, мог сказать грубость и даже оскорбить, но, обладая силой воли и довольно хорошим воспитанием, он всегда находил способ быстро овладеть собой.

— Реальные санитары — это мы, — уже более спокойно, тяжелым, низким голосом произнес он. — Когда мы сделаем деньги, мы расчистим и облагородим пространство вокруг себя. Туда не будут допускаться идиоты с золотыми, типа, цепями. Чем больше в обществе богатых, тем оно безопаснее. Зависимость — прямая. Поехали, Андрей, делать деньги! Поехали! Здесь сворачивай. Заскочим к одному интересному парню. Он предлагает, типа, жирный вариант…

— А куда ехать?

— Я покажу. Сейчас — налево. Ты что-нибудь знаешь о финансовом рынке? О банковском бизнесе?

— Почти ничего.

— Узнаешь, — заверил меня Михаил. Его приступ уныния и сплина сменился бешеной активностью. Всякий упрямец, обладатель крепкого характера, воспринимает очередное поражение как повод удвоить усилия на пути к победе.

Я надавил на газ и переложил руль. Двигатель заревел. Колеса взвизгнули.

Так оборвалась цепь последовательных событий, каждое из которых было причиной предыдущего: бандиты самоутвердились за счет меня и Михаила, затем Михаил накричал на меня и самоутвердился за мой счет, а мне пришлось самоутвердиться за счет своего автомобиля.

— Нет, ты видел, какая у него была сигара?!

— Не переживай. Скоро и мы закурим такие же! Нажав клавишу, я прибавил звук, и салон заполнился страстными выкриками американского певца, приглашающего всех, кто неравнодушен, кто смел и силен, в калифорнийский отель.

2

Вечером того дня, когда меня и Михаила оскорбили малолетние уголовники, я купил в дорогом магазине сигару.

В то время я думал, что презираю мечтателей, а уважаю только тех, кто желает — и добивается желаемого. Я отправился в немыслимо дорогой супермаркет и приобрел самую большую, толстую, длинную «Гавану», какую только смог найти. Еще раскошелился на особый металлический пенал. Можно покурить, притушить и убрать в карман, до другого случая. Сигарные окурки пахнут ужасно, но все же не так, как сигаретные.

Оставшихся денег хватило на пачку пельменей и «Сникерс» для жены. Карманы опустели. Зато я получил то, что заострит мой имидж. Придаст вес. Усерьезнит. Без хорошей сигары на финансовом рынке делать нечего.

Глава 9

1

На пятнадцатый день пребывания в одиночной камере я впервые заговорил сам с собой. Сначала шепотом, потом негромко, а вскоре и в полный голос. Собственно, это был не диалог меня «первого» и меня «второго». Иначе я бы понял, что заболеваю шизофренией, что никак не входило в мои планы. Как говорил Сальвадор Дали, вся штука в том, чтобы не сойти с ума. Нет — я стал излагать истории из своей жизни.

Обращаясь к умывальнику, я повествовал:

— Сейчас, дружище, я расскажу тебе о том, на каких машинах я ездил.

Или:

— А теперь я хочу, чтоб ты узнал о моих любимых книгах.

Или:

— Вот послушай, брат, как я поднял свои самые первые деньги.

Далее следовали красочные устные триллеры с указанием множества подробностей — интимных, душераздирающих и небанальных. Естественно, мне приходилось немного сгущать краски и привирать. Герой историй, мой протагонист, — веселый, всегда слегка пьяный, остроязыкий, одетый от «Кензо» Андрюха-нувориш — был немного умнее и удачливее, нежели автор, и каждый раз выходил сухим из воды. Без хэппи-энда нельзя. Настоящую большую достоверность всегда полезно разбавить маленьким вымыслом.

Умывальник помалкивал, но был очень внимателен. Этот полезный эмалированный ковш, прочно приделанный к стене, оказался мною выбран в собеседники по простой причине. Практически все, что меня окружало, имело женский или средний род: стена, полка, койка, решетка, дверь, окно. Я же хотел общаться именно с мужчиной. С другом, что ли. Или с единомышленником. Нас, мужчин, в каземате маялось всего-то пятеро: я, умывальник, чайник, кипятильник и еще матрас. Остальные — подушка, простыня, наволочка, тряпка на полу, полотенце, мыло в мыльнице, зубная щетка — не входили в джентльменский клуб.

Пол и потолок тоже причисляли себя к мужикам. Но мы держали их в кандидатах. Настоящий клуб всегда состоит из действительных членов и кандидатов. Так солиднее. Кандидатам назначают испытательный срок, проверяют — достойны ли? — и только потом, на особом собрании, торжественно переводят в действительные члены.

— Думаю, господа, — провозглашал я после перерыва на обед или ужин, после пары кружек кофе, — что вас не особенно утомила моя болтовня. Продолжим, с вашего позволения.

Аудитория безмолвствовала, но шестым чувством я угадывал, что слушатели, члены и кандидаты, ждут продолжения. Из крана вдруг вытекала медленная капля и деликатно ударяла о металл.

— Ничего, — похохатывал я в середине очередной байки, — скоро я избавлю вас от моего общества. Еще две недели — и все изменится! Моего друга и босса отпустят, и он немедленно вытащит меня. У нас с ним очень много денег, очень много. Мы богатые, ясно? Мы богатые не по местным, российским меркам, а по мировым. Мы богаты по большому счету! На мое спасение будут брошены сотни тысяч долларов! Это не шутка!

Господа молча соглашались: да, не шутка! Не шутка! Сотни тысяч — не шутка, явно.

Вообще нет более терпеливых и благодарных слушателей, чем неодушевленные предметы. Жаль, что они не задают уточняющие вопросы.

Каждые три или четыре минуты возле двери тихо шуршал контролер — отодвигал заслонку и наблюдал, как я расхаживаю по камере, что-то увлеченно бормочу и делаю ораторские жесты. Я не обращал на него специального внимания. Разглагольствовал. Живописал детали. Добивался точности, легкости, простоты подачи материала. Не лгал, но и не сообщал всей правды. Таково, на мой взгляд, искусство короткого рассказа. Или дачи показаний в кабинете следователя.

2

Вечером в гости к членам клуба приходил визитер, все время один и тот же: генерал Зуев. Произведя небольшое усилие, я легко представлял себе окутанного сигаретным дымом милицейского сановника сидящим визави. Его водянистые глаза всегда смотрели вниз или вбок. Всякий большой начальник глядит в сторону, а не на своего собеседника. Он отягощен хлопотами о судьбах государства, он думает о главном, о важном, об основополагающем. Он не очень интересуется банкирами и прочими жадными современными коммерсантами, попавшими под уголовное следствие. Он согласен меня выслушать — но он спешит, у него много дел, и я понимаю, что свою мысль мне следует излагать ясно и кратко.

— Товарищ генерал! — начинаю я.

Само собой, он мне не «товарищ». Тоже мне, «товарищ» нашелся! Он — генерал МВД, а я — директор подпольной банкирской конторы. Нечистый на руку спекулянт. Но служивые люди, чья молодость и зрелость прошли в благословенной Совдепии, необычайно любят такое обращение. Скажи взрослому, седоватому, отягощенному семьей инспектору ГАИ: «товарищ старший лейтенант», и он проникнется к тебе бессознательной любовью. «Господин инспектор» — режет слух. Кодовое слово «товарищ» — оно проще, понятнее, оно устанавливает контакт, напоминает о героическом прошлом. Оно пахнет пылью из-под колес тачанок, и танковой соляркой, и пропотевшими пилотками, и подвигами, и комиссарами в пыльных шлемах. Это — пароль. И я его назову.

— Товарищ генерал! — скажу я. — Зачем меня посадили? Зачем одиночные камеры, решетки, к чему баланда и прочее? Я что, убийца, бандит, грабитель? Или я маньяк, который исходит слюной, насилуя девочек в подворотне? А может, я — террорист? Бородатый боевик, спустившийся с гор, дабы именем Аллаха, мир Ему, палить из подствольного гранатомета? Нет — я скромный труженик! Я работаю по пятнадцать часов! Я нарушал законодательство, я не делился, не платил деньги в кассу Родины, но я исправлюсь. Зачем меня — в тюрьму?

— Я дам вам денег, сколько надо, — продолжу я тихо, возможно — шепотом, глядя в переносицу товарища генерала. — Я дам. Уплачу. Внесу по таксе. Депонирую, где скажете! Я легко расстамся с кровными, с заработанными, с лично мне дорогими денежными знаками. Только бы уйти из тюрьмы, возвратиться домой. Скажите, сколько и куда, кому, в каком виде, в наличных долларах или безналичных фунтах стерлингов. Только скажите, и все будет сделано…

Генерал думает. Ему интересно.

— Я тебя понял, — отвечает он тихо, но твердо, и произношение фразы таково, что дистанция между им и мной остается прежней, то есть огромной; он — генерал, я — мелкий засранец. — Очень скоро я сообщу тебе свой ответ. Уяснил?

— Так точно.

Генерал медленно тает в воздухе.

Я знаю, что уговорю его обязательно.

3

По вторникам и четвергам меня вызывали на допрос, и тогда моя аудитория качественно менялась: я сочинял уже не для матраса или кипятильника, но для живого и мыслящего существа, следователя Хватова.

Показаний я не давал. Невозмутимый рязанский дядя подшил в ДЕЛО, одну за другой, четыре одинаковые бумажки с четырьмя отказами. За подписью подследственного и его адвоката.

Но вот без протокола — в солнечном, пыльном кабинетике Лефортовского замка было сказано много всякого разного. Принцип соблюдался: я размешивал детали, занятные факты и фактики, добавлял анекдот или гэг, а в финале двигал базовую мысль, звучащую как гневный выкрик, адресованный всей Вселенной:

— Как же так вышло, господа, что Андрюха — умный, порядочный парень, энергичный и активный атом общества, муж и отец, солдат, журналист и банкир, не самый последний гражданин — оказался за решеткой? Разве его место здесь?

Чем ближе был конец моего месячного срока, тем громче и мелодраматичнее звучал вопрос. Но никто не давал мне ответа — ни одушевленный следователь, ни железный умывальник.

Только во вторник и четверг я общался с живыми людьми полноценно. Наблюдал реакцию собеседников.

Дважды в неделю. Десять минут — беседа со следователем, затем — столь же краткий разговор с рыжим адвокатом. Полтора часа за пятнадцать дней. В остальное время я имел столько безмолвия и одиночества, сколько мог выдержать, — но уже понимал, что выдержу вряд ли.

В дни, свободные от допросов, мое общение с живым внешним миром сводилось к десятку слов, равномерно падающих в окружающую меня тишину, как падала из крана тяжелая капля на эмалированное тело моего бессловесного друга.

Утро начиналось с глухого слова «подъем». Через час доносилось «чай!» — и я совал в дверную дыру своего второго приятеля, железный чайник, и забирал его обратно, доверху наполненного горячей, прозрачно-коричневой субстанцией, действительно на вкус и запах сильно напоминающей чай. Вскоре дверь с множественными железными звуками открывалась во всю ширину, и в проем вдвигался передний бампер стальной, на маленьких колесиках, тележки — на ней был укреплен жестяной мусорный бачок. За тележкой в дрожащем свете нового дня я, полусонный, различал угрюмую физиономию зека из хозобслуги. Он произносил слово «мусор» или «помойка». Я опрокидывал пластиковую корзинку с отходами моей внутрикамерной жизнедеятельности: несколькими яблочными огрызками и десятком сигаретных окурков.

Потом — «завтрак».

В промежуток между восемью и девятью утра дверь снова открывалась, и заходил старший надзиратель — от младших его отличал более демократичный, если не откровенно раздолбайский, внешний вид, а также красная нарукавная повязка с буквами ДПНСИ, что расшифровывалось как «дежурный помощник начальника следственного изолятора».

— Все нормально?

— Все нормально.

И опять я оставался один.

Через час или полтора тишину нарушало слово «прогулка», далее «обед», «ужин», между восемью и девятью вечера снова проверка — второй за сутки, и последний, диалог, в виде того же вопроса из четырех звуков и такого же равнодушного ответа. Наконец, в десять следовал финал: «отбой».

Какие-то живые сигналы от живых людей я получал еще в процессе вывода на прогулку («стоим», «лицом к стене», «проходим»), или еженедельного похода в баню, но в общей сложности тюрьма общалась со мной, используя не больше десятка коротких команд.

Радио «Свояк» — именно оно должно было, по мысли устроителей каземата, спасать постояльцев от нервных перегрузок, связанных с одиночеством, — я не мог воспринимать адекватно. По большей части держал громкость на минимуме. Иногда, чтобы развеяться, я рисковал и прибавлял громкость. Пытался честно прослушать кусок какого-нибудь репортажа. Но через несколько минут в ужасе снова крутил ручку против часовой стрелки. Плоско, неталантливо, удручающе вяло звучали передачи некогда всесоюзной радиостанции. Не прошло и десяти лет, как этот вот «Свояк» монопольно вещал на аудиторию в триста тридцать миллионов человек — а теперь обратился в пыльную, до зевоты скучную лавочку…

4

Окно моей камеры выходило на запад. С полудня и до самого вечера солнце даже сквозь матовое двухслойное стекло изрядно нагревало стены, предметы, воздух и меня самого. В безветренные дни становилось по-настоящему жарко. Я ложился спать в одних трусах, ничем не укрываясь.

Но на двадцать первое утро я проснулся очень рано, еще до рассвета, — дрожа от холода. Поспешно завернувшись в простыню, я задремал, но ненадолго. Вскоре температура вновь понизилась. За окном слышался монотонный шум обильного дождя. Я влез под одеяло, согрелся окончательно и проспал до позднего утра. Встал, только когда услышал слово «прогулка».

Дверь уже открывалась, а я еще натягивал штаны; на выходе успел одним быстрым движением открыть кран, зачерпнуть воды и смочить ею отяжелевшие веки.

И только оказавшись в прогулочном дворике и окончательно придя в себя — я увидел и понял, что лето кончилось. Прохладно, свежо было в пространстве. Руки и плечи вмиг озябли. Выщербленный пол покрывали широкие мелкие лужи. Вот и осень. А там и зима, и Новый год!

Если ты молод, здоров, крепок и уверен в себе, то уход очередного веселого лета переживается тобою легко — как мимолетная грусть, как безболезненное дуновение отдаленной тревоги. Однако в эту осень, очередную, свою двадцать восьмую, встреченную столь оригинально, в месте страшном и романтическом, я уныло признался себе — обхватывая ладонями локти, ежась, перешагивая лужи, отражающие ярко-синее небо, как бы продавливающее себя сверху вниз сквозь прутья верхней решетки, — что молодость близится к финалу. Впереди все более и более явно маячит суровая дата, тридцатник. Рубеж! Как я его встречу? Кем? В каком качестве?

Вернувшись с прогулки и посмотрев на членов клуба, ожидающих очередного рассказа о похождениях неуловимого Андрюхи, я понял, что мне надоело развлекать чайники и куски прошитой ваты. Острых сюжетов больше не будет. И настроения тоже.

Что-то идет не так, понял я в первый осенний день. События разворачиваются иначе, нежели я предполагал. Мое молчание на допросах никого не беспокоит. Следователь равнодушно складывает в папку пустые листы. А ведь я просидел уже две трети своего срока. У них есть только девять дней, чтобы изыскать улики, изобличающие меня в казнокрадстве. Но вместо интенсивного, с пристрастием, дознания, вместо ежедневных многочасовых интеллектуальных баталий, вместо давления, уговоров и угроз — вежливое равнодушие; четыре раунда по десять минут. И это все?

Что-то не так.

Осень хорошо проясняет разум. В жаркие дни голова работает плохо. Потеря влаги, утомляемость — летом мозг не производит хороших идей. Но стоит температуре упасть, давлению — повыситься, а небу — поголубеть, стоит только грусти разлиться в пространстве, как разум населяют четкие и простые догадки: они все уже решили насчет меня.

— Ладно, — вздохнул я. — Хрен с вами, джентльмены! Вот вам еще один рассказик.

Матрас и умывальник беззвучно обрадовались.

— Только чур, не перебивать!

Глава 10

Последний раз я общался с существом другого пола за пять часов до ареста.

Расставшись с дорожным инспектором, чей карман отяготило уплаченное мною по таксе, я прикурил новую сигарету, вновь поднялся по Тверской, напротив памятника Маяковскому лихо развернулся — грубо нарушив при этом ПДД и не обращая внимания на ГИБДД — и снова подкатил к тротуару, населенному полуголыми женщинами.

— Вам девушку, да?

— Да, — развязно ответил я. — Девушку.

— Какую желаете? Я выбросил окурок в окно.

— В смысле? Бандерша устало поморщилась.

— Худенькую? Полненькую? Блондинку? Брюнетку? Постарше? Помоложе?

Я позорно промедлил, не ожидая столь высокого уровня и объема разнообразных предложений от нового для себя рынка нелегальных интимных услуг.

— Нормальную, — наконец сформулировал я и опять закурил.

— Два часа — сто пятьдесят долларов! На всю ночь — триста! Без…

Я небрежно прервал:

— Знаю, без анального секса и садомазо.

— Деньги вперед.

— Как скажешь.

Я вложил в руку «мамки» наличные, мгновенно изученные и прощупанные проворными пальцами. Они канули в полумрак. От большой группы держащихся вместе девочек, после небольшого консилиума, в мою сторону решительной, почти нахальной походкой направилось юное существо в забавных шортиках, туго обтягивающих скудную попку. Шея, впрочем, была хороша, а улыбка обаятельна.

Преодолевая неловкость, я толкнул изнутри дверь.

— Добрый вечер, — культурно сказала девушка, мгновенно заполнив салон машины сильным запахом приторных духов. — Я Нина.

— Привет, — сказал я. — А ты неправильно садишься в автомобиль.

— А как правильно? — спросила временная подруга.

Вряд ли ей было больше двадцати. Разглядев девчонку внимательнее, я тут же решил, что ни о каком платном совокуплении не может быть и речи. На левом, ближнем ко мне, худеньком бедре жрицы любви хорошо различался обширный синяк, а на шее отчетливо пламенела свежая яркая царапина.

Происхождение этих царапин и других следов насилия всем известно. Так сутенеры, при помощи кулака и ножа, держат в подчинении свой трудовой коллектив.

— Надо сначала опустить на сиденье попу, — я скабрезно ухмыльнулся, — а потом повернуться на ней влево, одновременно занося в проем двери голову и согнутые ноги.

— Жуть! А я как сделала?

— А ты полезла в машину, как в берлогу. Сначала голова, потом ноги, и только потом остальные части тела.

— Интересно. А куда мы едем?

— Никуда, — ответил я. — Покатаемся, поболтаем и все. Больше мне ничего от тебя не надо. Клянусь.

Она не удивилась.

— О чем будем говорить?

— О чем хочешь.

— Ты очень напряженный.

— Я всегда такой.

— Тебе что, не с кем пообщаться?

— Наоборот.

— А ты женат?

— Да. Пять лет.

— Жуть! Не надоела тебе жена?

— Как только мне надоест моя жена, я пущу себе пулю в лоб.

Жрица немузыкально расхохоталась.

— Извини, конечно, но я это слышала от многих. Все так говорят. Женам. И себе. А потом бегут покупать девочку.

— Лично я сделал это в первый раз. Временная подруга недоверчиво посмотрела на меня круглыми, жирно накрашенными глазами.

— Жуть! Ты в первый раз купил женщину?

— Да.

— Не может быть!

— Почему это тебя удивляет?

— Ну, — она пожала плечами. — Такой солидный мужчина, и машина крутая…

Ты мне явно льстишь, подумал я. А то я себя в зеркале не видел. Там отражается все что угодно, только не солидность. В волшебном стекле последнее время я наблюдаю бледно-сизую, опухшую, в целом малосимпатичную морду. Фиолетовые мешки под мутными глазами. И тонкую, едва не дистрофическую шею, раздраженную торопливым бритьем. И коричневые дряблые веки, под которые дважды в день закапывается визин. И зубы, желтые от кофе и беспрерывного курения. И больные углы маленького кривоватого рта. И длинные глубокие складки вдоль крыльев носа.

Увы, но, несмотря на огромные доходы, внешне я до сих пор похож не на респектабельного яппи, а на того, кем являюсь на самом деле, — на дешевого охуятора из провинции.

Употребляя сильный термин «охуятор», я имею в виду таких людей, которые по молодости и горячности натуры непрерывно желают всего и сразу. Их цель — немедленно, сей момент, разбогатеть. У них внимательные глаза с постоянно бегающими зрачками. Щеки впалые, шеи тонкие, плечи худые. Одеты часто под бандитов. Обожают черный цвет.

Жажда денег гонит их вперед. Они пытаются, они терпят, они прилагают усилия. Иногда у них что-то получается.

Выражение на лицах охуяторов очень серьезное, часто откровенно мрачное. Углы губ опущены. Общая картина подталкивает к выводу: малый направляется то ли на похороны, то ли на сходняк братвы. Или сразу на оба мероприятия. Хотя в действительности я собрался в детский садик, за сыном, а оттуда в продуктовый магазин…

— По твоему, — спросил я, снова делая правый поворот на набережную, — все солидные мужчины покупают девочек?

— Все, — звонко ответила девчонка. — Нет таких, которые имеют деньги и не попробовали хотя бы раз.

— Я знаю массу богатых людей, которые вообще не изменяют женам.

Жрица посмотрела на меня и улыбнулась.

— Какой ты глупый, жуть! Да это они только так говорят, что не изменяют! Рекламу себе делают. А на самом деле используют любой удобный момент. Мужики же все — скрытные! И вруны притом. Они такого наплетут — жуть!

— Да, — с вызовом сказал я. — Самцы все хитрые. Без хитрости мамонта не завалишь. Нельзя не уметь врать в наше неспокойное время.

— Да из вас вруны — никакие! — рассмеялась девчонка. — Буквально! Вот он вечером в пятницу ко мне на хорошей машине приезжает, золотая цепочка и все такое, и пальцы гнет. А днем на крышу шашечки приделает — и таксует… Как двести долларов натаксует — сразу ко мне едет. Снимает шашечки — и к Светочке…

— А Светочка — это кто?

— Я, а что?

— Ты же вроде сказала, что ты Нина.

— А для него — Света, — спокойно поправилась девчонка. — А какая, блин, разница? Меня обманывают, и я обманываю…

Мы помолчали.

Ночная Москва хороша и прихотлива. Днем или же вечером выходного дня, шагая пешком по самому ее центру, можно принять сумму фасадов, ярких витрин и опрятных тротуаров за нечто вполне европейское. По ночам же, через ветровое стекло автомобиля, этот город открывает свое истинное лицо. Он огромен, весь плавно изогнут, застроен очень богато, но хаотично. Щедро залит электрическим светом — и тут же опрокинут в непроглядный мрак. Все просторно, все немного криво — Азия, господа! Будь я проклят, если это не Азия.

— Не печалься, — бодро провозгласил я в сторону своей взгрустнувшей собеседницы, — в моем бизнесе все в точности так же. Один деятель приезжает в гости, кофе попить, на «мерседесе» за сто тысяч. В конце разговора — занимает пятьдесят долларов. Через две недели аккуратно возвращает. Опять кофе, поболтали, то, се. Через месяц — занимает сто. Отдает. Так продолжается полтора года. Таких, как я, у него человек двадцать, он объезжает всех по кругу, и этим живет. Тоже думает, что он самый хитрый…

— А у меня однажды такое было — жуть… один мой знакомый со мной трое суток провел. Хороший дядька, добрый, не козел. Потом рассказывал, как пришел к жене, после трехдневного загула, пьяный, из карманов презервативы падают и фишки из казино. Знаешь, что жене сказал?

— И что же?

— Что его похитили бандиты, а потом специально напоили и натолкали в карманы всякой дряни, чтобы жена не поверила… Жуть! Жена причем унюхала мои духи, а он ей — это, мол, все бандиты, это они меня женскими духами облили! А она ему — да такие духи слишком дорого стоят, чтобы бандиты их покупали! А он — эти бандиты крутые, и денег у них много… Жуть! И она его — впустила! Поверила в этот бред! В такой тупой обман! И в милицию звонить не стала. Во какая жуть бывает! А ты говоришь — женам не изменять…

— Мои клиенты, — признался я, — не лучше твоих. Один приезжает за своими деньгами исключительно на метро, в старом спортивном костюме и драных кедиках, а в руке — авоська, знаешь, такая, образца семидесятых годов, набитая доверху старыми газетами, и между этими газетами он прячет пачки денег. И в таком виде едет к себе. А сам, между прочим, хозяин большого супермаркета…

— Жуть! А у моей близкой подруги есть очень богатый и культурный клиент, так он, представь себе, кончает только в том случае, если его в самый решительный момент изо всех сил, с размаху, ударить по голой заднице горячей курицей-гриль…

— Где же, — изумился я, — они берут курицу-гриль? В решительный момент?

— Покупают заранее, а потом разогревают в микроволновке.

— Это круто, — улыбнулся я. — А другой мой клиент, тоже, кстати, богатый и культурный, однажды явился получать свои пятьдесят тысяч долларов вместе со своей сестрой, а в сестре — килограммов сто живого веса, если не больше! И в обхвате — метра полтора… Я ему все отсчитал, а он мне говорит: извини, но не мог бы ты выйти на минуту? Я так понял, что они все пятьдесят штук, пять пачек по сто листов, загрузили прямо в ее бюстгальтер…

— Жуть! А еще один мой клиент… Я вдруг протрезвел и обнаружил, что вместо того, чтобы мирно спать в супружеской постели, катаю по ночному городу уличную женщину, и презрение к самому себе пронзило душу, словно страшный меч.

— А про меня, — перебил я, — ты тоже будешь другим дуракам рассказывать что-нибудь смешное?

— Нет, — обиделась девчонка. — Я же не всем рассказываю… Если человек приличный, я с ним тоже прилично… А если какой-нибудь бандит попадается, то с ним особо и не поговоришь…

— Много попадается?

— Кого? Бандитов?

— Да.

— Много, — вздохнула девчонка. — Очень. Просто жуть, как много. Они же сюда, в столицу, со всей страны сползаются… — Она стиснула тонкие руки. — Животные… Ненавижу…

— Вот и мой босс так же говорит. Он презирает эту публику.

— А ты?

— А я — нормально. По мне, лучше быть бандитом, злым, но действующим, чем превращаться в жирного обывателя и гнить перед телевизором с бутылкой пива…

— Ты ошибаешься, — сказала девчонка. — Не лучше.

— Это лично мое мнение. Может быть, когда-нибудь я его изменю…

— А еще, ты зря сравнил моих клиентов и твоих. Ты на асфальте не работаешь. Ты в банке сидишь, в мягком кресле. Глупо сравнивать.

— Не завидуй, — поучительно сказал я. — Это только снаружи все красиво. Банк, машина за двадцать тысяч, часы за три, костюм за две… А внутри все то же самое. И гопников в моем бизнесе тоже хватает. Ты, извини за прямоту, продаешь одно место на своем теле, а я продал сразу и тело, и душу, и все остальное. Один раз продался — но в комплекте. В одном флаконе…

— Все равно, богатым быть здорово.

— Ага. Первые два месяца. Потом привыкаешь. И тупо тянешь лямку.

— Тогда почему ты не бросишь свою работу, не займешься чем-нибудь более приятным?

— Бросить? — изумился я. — Это невозможно. Это — как тюрьма… Где тебя высадить?

— А у тебя есть еще пятнадцать минут?

— Да.

— Тогда отвези меня на то же место, откуда меня взял, хорошо?

— Там везде посты стоят, а я пьяный.

— Дашь денег…

Я полностью потерял интерес и к беседе, и к собеседнице.

— Уже дал. Больше не хочу. Хватит. И так сегодня крупно потратился. Я им каждый божий день даю денег. И этому конца не видать. Я же говорю, как в тюрьме…

Сильно потерев ладонями отекшую морду, наш ловец мамонта полез в карман.

— Я лучше… это… сейчас тебе дам немного, вот столько…

Он потащил из пачки купюру, или три, верхняя надорвалась, девчонка посмотрела на нее с сожалением, а на него с жалостью. Охуятор бросил бумажки на голые колени своей спутницы.

— Заплати дураку с шашечками. Он тебя доставит куда надо.

— Ну, тогда пока! — очень мило произнесла Нина, она же Света. — Спасибо за приятный вечер!

Я кивнул, не глядя, в очередной раз прикурил и уехал — крутой, как пар из паровоза. Паровозы, как известно, давно устарели: они производят много шума, но мало тяги. Низкий коэффициент полезного действия. Одни понты, короче.

Через пять часов после этого разговора я оказался в настоящей тюрьме и понял, что зря уподобил золотую тюрьму и каменную. Парадокс вышел чересчур легковесным.

И я опять собирался дать денег. Чтобы они от меня отстали. Вернули из своей глупой тюрьмы в мою. Такую же.

Глава 11

1

На двадцать восьмой день я услышал новую, доселе незнакомую команду.

— Фамилия?

— Рубанов!

— По сезону! — донеслось из разверстой дверной пасти.

— Что?

— По сезону! Я вскочил с матраса и подбежал к «кормушке».

— Это как? Контролер снисходительно улыбнулся.

— На выезд, — терпеливо объяснил он. — Вас — вывезут. Возьмите одежду для улицы, понятно?

— Нет, — ответил я. — Куда вывезут? Зачем вывезут? Испуг вышел поистине заячий.

— Там скажут.

— Где?

— Там, куда вывезут. Собирайтесь. Десять минут!

Торопливо натягивая кроссовки, я испытывал недоумение, переродившееся в тревогу и далее — в страх. Какой «выезд»? Какой «сезон»? Куда? Зачем? Почему ничего не сказали по-человечески? Что с собой брать? Вернусь ли я в эту камеру, и вообще в эту тюрьму? А вдруг впереди — воля? А вдруг могущественный босс Михаил предпринял какие-то радикальные действия для того, чтобы решить мою участь? Проклятая неизвестность! Вот пытка из пыток! Не знать, что с тобой произойдет через час — это ли не подлинное мучение?

Уютный джентльменский клуб прекратил существование. Мирок, умозрительно собранный по кирпичику, разрушился. Лопнул. Со звоном посыпались жалкие осколки. Я должен повиноваться чьей-то грозной воле. Я — никто. Себе не принадлежу. Ничего не решаю. Моя жизнь находится в чужих руках.

Долго вели по полутемным лестницам и коридорам. Вдруг я оказался в той же части здания, с которой и началось мое знакомство с лефортовским казематом: в коротком коридорчике с десятком дверей. Две или три из них были приоткрыты. Некоторое время я просидел в том же боксе, где четыре недели назад тюремные клерки изучали мой задний проход. Затем меня снова вывели, только вместо щуплого вертухая перед собой я увидел двухметрового вояку в новом пятнистом хаки и черной маске. Огромные ладони лелеяли короткоствольный автомат. У бедра маячил пистолет в кобуре. Воин громко сопел носом.

Рядом с ним возник второй, легковооруженный; этот жестом фокусника извлек наручники, ловко пристегнул мою руку к своей и без лишних слов потащил вперед. Автоматчик, бряцая, затопал следом.

Открылась дверь. В лицо ударил солнечный свет. Шагнув, я обонял свежайший воздух и увидел в трех метрах от себя открытую дверь угловатого броневика. Ровно гудел работающий мотор. В нос ударил забытый запах выхлопных газов. Справа и слева стояли, прочно расставив ноги, еще два воина, вооруженные до зубов. Через прорези в масках на меня смотрели, не мигая, напряженные глаза. Большие пальцы лежали на рукоятках автоматных затворов. Стволы мне понравились — абсолютно новые, что называется, «в масле», АКСУ со складными прикладами. Если сегодня я буду застрелен, то из лучшего в мире оружия.

— Пошел!

Твердая ладонь сильно уперлась мне в затылок, и одновременно вторая, столь же крепкая, заломила предплечье, и я не вошел и не влез, но нырнул, устремляясь лбом, в полумрак автозека — первого в своей жизни.

Микроавтобус оказался столь же комфортабельным, как и сама тюрьма. Воздух кондиционировался. На стальном полу лежали опрятные резиновые коврики. Половину пространства занимали две стальные конуры — метр на полтора. Каждая закрывалась отдельной тяжелой дверью. Одетая по краям в черную толстую мягкую резину, эта дверь задвинулась за мной с глухим стуком. Я очутился в тишине и полумраке. Встать в конуре было нельзя, вытянуть ноги — тоже.

Тронулись.

Куда везут? Убивать? Мучать? Расстреливать? Отбирать все деньги? Отпускать на свободу с извинениями?

Ехали недолго, но медленно, часто притормаживая. Тело бронированного минивэна подрагивало. Спустя примерно час добрались. Конуру открыли, легковооруженный снова сковал мое и свое запястья и потянул меня прочь из утробы фургона.

Я спрыгнул на теплый тротуар и оказался посреди улицы. Неожиданно пришло острое ощущение неправильности окружающего пространства — оно ощутилось как чрезмерно большое. В панике я срочно поискал глазами привычные близкие стены, но не обнаружил. Потолок тоже отсутствовал — вместо него всем своим бескрайним объемом на меня стало стремительно падать пронзительное небо.

Какие-то мирные граждане в ярких одеждах остановились и повернули в мою сторону любопытствующие лица. Эхо множества гулких шумов заполнило мозг. Тысячи сильных энергий пронзили насквозь. Десятки оконных стекол невыносимо сверкнули. Город — живой, движущийся, испаряющий влагу, пахнущий бензином, листвой, парфюмерией, собаками, котами, табаком, жареной курицей, нагретым асфальтом, сверху накрытый исполинским синим куполом, — окружил меня с шестнадцати сторон. Зубы нижней челюсти заболели, все сразу.

Оглохший, ослепший, дезориентированный, с комом в сухом горле, я покачнулся и упал бы, — но конвоир поддержал меня за плечо.

— Тихо, тихо… — успокоил он меня, как трезвый успокаивает пьяного. — Отвык, что ли? Давно сидишь?

— Месяц.

— Не срок. У нас один полгода сидел, потом вывезли, вывели на улицу — блеванул…

Массивная двухстворчатая дверь.

Есть такие двери — трехметровой высоты, темного полированного дерева, потертые, с огромными ручками, открываемые с большим трудом, — посмотрев на них, всякий человек, будь он банкир или завхоз, без труда поймет, что войти сюда очень легко, а вот выйти уже гораздо, гораздо труднее. Вот это как раз такая дверь и была.

Рядом, на стене, вывеска. Желтые буквы на черном фоне: «Генеральная прокуратура Российской Федерации». Внутри — охрана. Просторный вестибюль. Снуют люди в пиджаках. Белые рубахи, красные папочки под локтями. Легковооруженный потащил меня по лестнице вверх. Автоматчики прикрывали тыл. Два или три серых пиджака прижались к стене, чтобы пропустить процессию.

Вежливо постучав в дверь, легковооруженный ввел меня в комнату, где я увидел знакомые лица: рыжего Максима и Хватова. Присутствовали и незнакомые: в углу возился с видеокамерой, укрепленной на трехногом штативе, некто тихий, в несвежих джинсах, а возле стены на поставленных в ряд стульях сидели еще двое, стряхивая сигаретный пепел в общую пепельницу.

— Сажайте его к ним, — приказал Хватов моему сопровождающему, — на средний стул.

Из следующих реплик, возбужденной — следователя и успокаивающей — Рыжего, я понял, что попал на мероприятие под названием «очная ставка», где мне предстояло быть главным действующим лицом. Двое унылых курильщиков — статисты, из нас троих свидетели выберут для опознания одного, то есть меня.

Значит, расстрел из новеньких автоматов отменяется — по крайней мере сегодня. Это хорошо.

Хватов — очевидно, по случаю видеосъемки — облачился уже не в заношенную ковбойскую рубаху, но в довольно приличный шерстяной свитер. Прокашлявшись, он распорядился включить аппарат и громко зачитал в объектив дату и время.

Оператор дал панораму. Когда хрустальный глаз повернулся в мою сторону, мне так страстно захотелось показать язык, что от напряжения скулы свело судорогой. Но я совладал с собой.

По всем правилам визуального искусства панорама закончилась в той же точке, откуда и началась, то есть на крупном плане лица Хватова. Он блеснул стеклами очков и провозгласил:

— Приступаем, это самое, к вызову свидетелей! Поспешив в коридор, рязанский человек вернулся в сопровождении свежей девушки с походкой старшеклассницы-хорошистки, ожидаемо вызванной к доске отвечать урок. Юница покусывала губу, но держалась в целом довольно независимо. Скромный брючный костюмчик немного свисал и морщил, скрывая, в нашем случае, не столько недостатки фигуры, сколько достоинства. Конечно, свидетельницу заранее предупредили, что вызывают в органы, опознать опасного преступника, и она оделась скромно — дабы хамы не глазели.

— Узнаете кого-нибудь из этих людей?

— Да, — кивнуло юное существо, кусая розовые губы.

— Которого из них?

— Того, что в середине…

— Пожалуйста, подойдите ближе и укажите рукой. Не бойтесь…

Девочка, да, стеснялась, но румянец на маленьких круглых щеках указывал на то, что она возбуждена, ей интересно, и это ощутил каждый мужчина в комнате; все, включая потрепанного оператора, еле уловимо улыбнулись со снисхождением.

— Этого… С молодой особой в брюках я виделся лишь однажды, и все происходило аж целый год назад, и наш с ней разговор продолжался едва ли больше десяти минут, и происходил на ходу, в коридоре налоговой инспекции; девушка там работала, а мне требовалась какая-то срочная бумага, справка или что-то в этом роде; день тогда был неприемный, однако я смог уговорить вахтера пропустить меня внутрь здания, разыскал юное создание в скромнейшей блузочке и убедил выдать мне требуемый документ немедленно — ссылаясь на крайнюю срочность и важность вопроса.

Теперь, спустя четырнадцать месяцев, инспектриса безошибочно указала на меня. Робея при этом, но разглядывая обстановку и людей в кабинете с явным любопытством. Ситуация поразила меня чрезвычайно, и я сделал для себя два важных вывода. Первый: девичья память не так уж коротка. Второй, более значимый: в преступном бизнесе у меня нет будущего, совсем, раз случайно встреченные люди, обменявшись со мной десятком фраз, годами хранят в памяти мою физиономию…

Дальше пошло быстрее. Пояснив все, что требовалось, девушка — с видимым облегчением, но и некоторым разочарованием — вышла в соседний кабинет, а на ее месте возникла другая, примерно такая же.

Свидетелями оказались сплошь дамы, числом семь или восемь. Все указали на меня, не колеблясь ни секунды. Ошибиться трудно: войдя в кабинет, дамы с опаской оглядываются и видят сидящего на стуле зажатым меж двух чисто выбритых статистов негодяя — мрачного, в мятом спортивном костюме. Небритого, уставившегося взором в пустоту. Два часа назад его выдернули из одиночной камеры, где он просидел четыре недели, впихнули в железный ящик и привезли сюда под дулами автоматов. В общем, из всех присутствующих именно я выглядел как отъявленный подонок.

Верните мне «Кензо», и «Валентино», и «Ллойд», и «Лонжин», сводите к парикмахеру и в солярий — тогда пальчики вряд ли потянутся в мою сторону так уверенно.

Вообще, когда на тебя показывают пальцем и говорят: «Это он, я узнаю его», — начинаешь ощущать за собой вину за все преступления на белом свете, вплоть до убийства президента Кеннеди.

Всем этим людям я не сделал ничего плохого, однако испытал сейчас ужасную неловкость. С опознавшими меня дамами я иногда, бывало, болтал минут по десять о всяких интересных вещах, и они принимали меня за добропорядочного человека, а теперь выходило, что я — сволочь, и общение со мной чревато вызовом в милицию для дачи показаний.

2

Многочисленные дамы (все, кроме самой первой — налоговой сборщицы) являлись представителями популярной в среде столичной молодежи профессии стряпчих. Их бизнес заключался в получении от государственных инстанций всевозможных разрешений, свидетельств, лицензий и других красивых цветных бумажек с вензелями, водяными знаками и золотым тиснением.

Без набора таких разрешений ни один гражданин и думать не может о том, чтобы начать свое дело. Хождения по полутемным, затоптанным, забитым людьми государственным разрешительным конторам, многочасовые очереди, неразбериха поджидают всякого начинающего коммерсанта, рискнувшего после мучительных раздумий запустить свое дело.

Посетив однажды какой-нибудь филиал Государственной регистрационной палаты и выяснив, что люди занимают здесь места в очереди с четырех часов утра, а к обеду собирается толпа из нескольких сотен человек и случаются драки, молодой бизнесмен становился грустен. Но он открывал газету, находил объявление — и нанимал для решения своей проблемы стряпчего.

Взяв гонорар, стряпчий сам регистрировал юридическое лицо. Сам маялся в очередях, а чаще платил по таксе за ускоренное прохождение своих бумаг через череду кабинетов. За услуги он брал увесистую сумму: три-четыре месячных заработка врача или учителя. Бизнесмен в это время занимался более насущными делами. Ему нужно было появиться только один раз, с паспортом. А иногда бывало достаточно и паспорта как такового. В других случаях устраивала даже ксерокопия документа. Через руки несчастных госслужащих в день проходили сотни новорожденных фирм. На мелочи никто не обращал внимания. Фамилия? Рубанов. Название фирмы? «Вася энд компания». Госпошлина уплачена? Следующий!

Через месяц счастливый коммерсант получал от стряпчего новенькие свидетельства, справки, а также круглую печать. Теперь он мог делать бизнес на законных основаниях. Теперь государство одобрило его намерения официально. Правда, если новичок изъявлял желание не просто торговать, но покупать или продавать деньги, нефть, газ, лес, табак, алкоголь, алмазы, автомобили, недвижимость, лекарства, оружие — иначе говоря, если он претендовал в этой жизни на сколько-нибудь серьезные роли — он должен был подняться на следующий уровень разрешительной пирамиды. Получить особую лицензию. Это значило — пройти еще один круг: снова стряпчий, только более дорогостоящий, снова ожидание; сама же стоимость документа и прочие сопутствующие расходы надолго делали всякого предпринимателя немногословным и раздражительным.

Как бы то ни было, однажды новорожденный бизнес начинал крутиться. Люди становились богаче, государство имело свою долю в виде налогов. Здесь однажды наш хитрый коммерсант (он не хотел отдавать долю) придумал простой трюк. Он забросил только что созданную фирму «Вася энд компания» — и тут же через стряпчего зарегистрировал другую: «Ваня энд компания». А потом появились еще «Гриша», «Саша», «Наташа» и так далее. Провернув несколько выгодных сделок, хитрец пускал очередную «Сашу» и «Наташу» ко дну, — на смену уже давно были подготовлены «Маша» и «Леша».

Чтобы не иметь проблем с властями, ловкий предприниматель скрывал от налоговых инспекторов свое место жительства. Однажды его искали, но не нашли и забыли.

К середине девяностых годов двадцатого столетия на каждого налогового инспектора в столице приходилось примерно по восемьсот фирм. Сборщики податей физически не успевали бегать за каждым недобросовестным налогоплательщиком.

Стряпчие девочки и мальчики развивали свой сектор рынка. Они стали предлагать к продаже уже готовые комплекты бумаг и разрешений. Компании, общества, корпорации регистрировались «впрок». Продажа готовых фирм приносила хороший доход. Теперь хитрый коммерсант имел возможность прийти в офис стряпчего, выпить чашку кофе, положить на стол чей-нибудь паспорт и через полчаса превратиться из простого коммерсанта в такого коммерсанта, за чью коммерцию будет отвечать совсем другой человек.

Хитроумный молодой капиталист тоже не сидел на месте. Он двигался вперед, стал проворачивать крупные сделки и, соответственно, больше тратить на свою финансовую безопасность. Уже через два года он скупал фиктивные корпорации десятками. Все они регистрировались на утерянные, украденные паспорта. В наличии имелись также и добровольцы, зиц-председатели. Столица Империи в середине девяностых годов была переполнена отчаявшимися, насквозь безденежными дураками. За пятьдесят долларов они ставили подпись на любом документе.

В налоговую инспекцию наш коммерсант вообще не ходил, никогда. Теперь для компьютеров налоговой службы этого человека не существовало. Если какой-либо въедливый чиновник желал все-таки, из служебного рвения, разыскать владельца той или иной подозрительной фирмы, то им, как правило, оказывался некий малолетний студент, ежедневно вкалывающий себе пятнадцать кубов чистого героина; личность, хорошо известная военному комиссару и участковому милиционеру.

Все шло хорошо до того момента, пока хитрый воротила, раскручивая свой бизнес, не влез в явно сомнительное, дурно пахнущее предприятие, связанное с перечислением крупных сумм на счета европейских банков. Внезапно пришла ужасная догадка: новые солидные деловые партнеры — казнокрады. А ведь «Маша энд компания» зарегистрирована по фиктивному адресу, и ее официальный владелец и директор — подставной человек, мальчишка, наркоман!

Коммерсант приуныл. День ото дня ситуация становилась все более и более угрожающей. Афера раскрылась, и прокуратура стала искать пропавшие деньги. Всплыла и фирма «Маша» (или «Вова»? — вспомнить трудно, поскольку всего за ловким финансистом числилось более ста фирм-однодневок). Нашли директора. Как только перед глазами сыщиков предстал восемнадцатилетний кайфовый недоросль, они утвердились в худших подозрениях: таинственный создатель фирмы-пустышки и есть один из мозговых центров банды! Именно для успешной кражи бюджетных миллиардов он заблаговременно создал фиктивную корпорацию!

Теперь этот таинственный сидел на твердом, обтянутом искусственной кожей сиденье милицейского стула, ощущал шеей приятный сквознячок из окна и пребывал в состоянии задумчивости.

Много тысяч долларов он уплатил подставным директорам, дуракам и наркоманам. Много лет не появлялся в налоговой инспекции. Только один раз, за четыре долгих года, он зашел туда на полчаса — и его запомнили. А при случае и опознали.

Самые плохие преступники получаются из интеллигентов. Прав оказался лучший бренд русской романистики FM Достоевский.

3

Несмотря на свою внешнюю рязанскую неказистость, Хватов провел очную ставку быстро и ловко. Глядя на его проходы в смежные кабинеты, откуда он выводил и куда отводил стряпчих дам, слыша его негромкие указания видеооператору, я подумал, что на счету близорукого следователя может быть сотня таких мероприятий. Множество раз Степан Михайлович из Рязани сводил лицом к лицу преступника и свидетеля. Множество раз вскрывал истину по ДЕЛУ.

Счастливый — он знал, как добыть свою истину. Мне бы так.

На опрос десятка свидетелей ушло чуть больше часа. Потом меня вывели в коридор. Там, возле самой двери, я уселся на стул. Легковооруженный конвоир устроился на соседнем и сразу погрузился в полудрему.

Едва я расположился поудобнее, как за углом послышался топот ног. Вскоре показалась и спешно продефилировала мимо процессия из двух автоматчиков и арестанта: плотного, в летах мужчины со скованными руками. Мы мельком взглянули друг на друга. Злодей (его спортивный костюм стоил вдвое дороже моего) вдруг подмигнул мне. Я не успел подать никакого ответного знака. Пока я раздумывал, что могло означать дружелюбное подмаргивание неизвестного, как справа налево прошел новый мини-конвой, и опять задержанный был крупный, седоватый, в штанах с лампасами. И этот приветствовал меня приязненным кивком.

Когда через минуту провели третьего — небритого, с уверенным взглядом — я уже заранее смотрел в его лицо и подмигнул первым; в ответ получил быструю горькую улыбку.

Так я сидел в коридоре Генеральной прокуратуры страны — преступник, раскланивающийся со своими собратьями, — пока мимо не прошел генерал Зуев. Здесь я сильно вздрогнул. Надо срочно что-то сказать, подумал я озабоченно. Что-то умное и интересное. Дать какой-то тончайший намек на то, что скоро я буду просить генерала о встрече с глазу на глаз.

Послезавтра мои тридцать суток кончатся. Спасенный мною босс Михаил будет выпущен. Это ясно как день. Ведь не он, а я покупал у стряпчих девушек их товар: полностью готовые к использованию, официально зарегистрированные, в комплекте с документами и синей печатью новенькие фирмы: корпорации и всевозможные общества с ответственностью. Сегодня опознали меня, а его, босса, не опознают никогда.

Выйдя из-за железных дверей, босс позвонит кое-кому и распорядится срочно приготовить наличные — для начала тысяч двести. В ту же ночь он соберет консилиум юристов. Там все решат: кому дать, сколько и кто будет вести переговоры. Боссу вступать в диалог нельзя — официально он ни при чем. Завхоз, и все! Остаюсь — я и рыжий адвокат. Именно Максим Штейн утром следующего дня прибежит ко мне в тюрьму, на свидание, с распоряжениями от босса: что и как я должен сделать.

В ответ я предложу свой план: с Зуевым буду говорить я.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — произнес я, вкладывая в произносимые звуки максимум солидной бодрости и уверенности в себе. Еще я попытался привстать со стула, одновременно производя легкий поклон. Но конвоир очнулся, испугался и толкнул меня в грудь рукой: так, что я привстал медленно и благородно, а обратно упал — поспешно, громко шлепнув лопатками о спинку стула.

Большой милицейский папа бросил на меня недоуменный взгляд и прошел мимо, даже не замедлив шага. Он ступал мягко и твердо, сильно сутулился, как очень пожилой человек, но ноги переставлял необычайно бодро и даже слегка подпрыгивал при ходьбе, передергивая при этом половинками костистого зада.

Я проводил его глазами, пока он не скрылся за поворотом коридора, и подумал, что давным-давно уже не чувствовал себя так глупо. Я был ко всему готов. Я напряженно размышлял четыре недели. Я все предусмотрел. Я гениально предвидел мельчайшие нюансы. Каждый вечер перед моими глазами ясно вставала одна и та же картина: генерал Зуев, в своем генеральском кабинете, сидит, курит, хитро щурится, пьет чай из стакана в серебряном подстаканнике — и ждет, когда подследственный Рубанов сам попросится на допрос.

Теперь оказалось, что генерал забыл о подследственном. Совсем.

Не в силах совладать с собой, я поставил локти на колени, опустил лицо в ладони и завыл — незаметно, беззвучно, одним нутром; только сухая гортань исторгла длинный скрипящий выдох. Зуев не узнал меня! Третью неделю я репетирую свой диалог с седым милицейским паханом, а он — забыл о моем существовании! Я продумывал каждую мелочь, выбирал нужные слова и интонации, и вот я вижу его, свой объект для атаки, — а он меня даже не вспомнил.

Помимо своей воли я рассмеялся вслух.

— Ты чего? — с подозрением спросил меня легковооруженный.

— Ничего, — ответил я. — Нервишки шалят… Глупец, приговорил я себя. Наивный, самонадеянный глупец! Ты давно забыт, ты неинтересен генералу. Возможно, и никогда не был особенно интересен! Для него ты всего лишь один из сотен! Прошло четыре недели, генерал давно озабочен новыми ДЕЛАМИ. Поймал, возможно, десяток других крупных преступников, и не один десяток! А про тебя он забыл и думать! Выбросил из головы! У них тут конвейер! Одних ищут, других ловят, третьим шьют ДЕЛА — всех негодяев и не упомнишь! Показания дал? — иди в камеру; следующий! И все негодяи, как один, — можно не сомневаться! — в обмен на свою свободу мечтают уплатить по таксе! Как и о чем ты будешь говорить с милицейским начальником, если у него в глазах рябит от нечистоплотных миллионеров?

Страна большая. Народу много. Одни хотят делать бизнес, другие — воровать из казны. За всеми надо уследить, проконтролировать, при случае одернуть, а иных — примерно наказать.

На каждого отдельного банкира у этих людей в серых пиджаках, при красных папках и вышедших из моды галстуках, явно не хватало времени.

Глава 12

1

За решеткой, на воле, был прозрачный теплый сентябрь.

Здесь, внутри, он ощущался только краями сознания — как хрупкая эманация неясных печалей. Так приходит в человеческие души ожидание смерти, а в природу — предчувствие зимы.

Cегодня меня выпустят, подумал я, вдыхая тонкие запахи увядающего лета через щель в зарешеченном окне. Ухватившись за верхний край массивной стальной фрамуги, я подтянулся на руках, упер ноги в нижние углы оконного отверстия — и теперь мой нос улавливал самые слабые и далекие ароматы.

Вот сырое белье — на балкон соседнего дома вынесли и развесили для просушки какие-нибудь простыни.

Вот вкусный дым. Жгут листья.

Вот машинное масло. Вот кошачья моча. Я страдаю врожденной аллергией на шерсть животных. Чувствую их издалека. Присутствие кошек и собак в окружающем пространстве никогда не остается для меня секретом.

Вот парфюмерия.

Обувной крем.

А вот, безусловно, водка, распиваемая на свежем воздухе, на лавочке, где-то совсем рядом, в Лефортовском парке…

Завтра все это вернется ко мне. Осталось потерпеть совсем немного.

Утро последнего дня было встречено мною в приподнятом состоянии духа, почти как праздник. Вдвигаясь массой прозрачного, бело-желтого света в окно, ко мне приближался один из самых важных моментов моей двадцатисемилетней жизни. На кону стояли огромные деньги и человеческие судьбы. Именно так! На кону стояли семьи — матери, жены и дети; а также бизнес, пожравший три года изматывающего труда. На кону стояло все, ради чего я жил.

Выкрутив до отказа кран, я долго умывался, бросая воду на плечи и грудь. Тщательно вытерся двумя полотенцами: тело осушил казенным (собственность тюрьмы) куском жесткой бумазейки, а лицо — мягкой махровой тканью. Ее прислала жена. Далее приступил к бритью. Нагрел кипятильником воду и распарил ею твердую кожу щек, намылил их и медленно, в три приема, выскоблил. Снова умыл физиономию — ее саднило, пощипывало в местах порезов, и в одном месте на горле даже выступила розовая кровь, но это только сообщило дополнительный суровый шарм ситуации. Впрыгнув в новые трусы, я понял, что готов.

Пол оказался забрызган водой. Стоит ли убирать свою камеру в день выхода из нее?

— Естественно, — пробормотал я. В такой важный момент вокруг меня все будет чисто и красиво. И сам я, хладнокровный, твердый и улыбчивый, достойно встречу любой удар судьбы…

Тут же мне пришлось сурово одернуть сидящего внутри пафосного дурака Андрюху, безрассудного инфантила, любителя лозунгов. Схватив тряпку, я рьяно восстановил порядок.

Не болтай, Андрюха! Занимайся делом.

Разодрав на полосы одну из старых маек, я вымыл с мылом и казенную посуду, и саму железную ладонь умывальника. Изготовив кипяток, ошпарил все. Вроде как продезинфицировал. Завтра сюда заселят нового человека, и он будет удивлен. До меня здесь жил хороший человек, подумает новосел, и приободрится.

Затем я передвинулся к стенам. Пыхтя от усердия, энергично меняя грязные кусочки ткани на чистые, бегая от крана с водой в углы, залезая под стальные плоскости трех кроватей, я вполне успокоился. Процесс увлек. Грязь нашлась в самых неожиданных местах. Вся она подлежала ликвидации. После себя я оставлю в этом месте сверкающую чистоту, словно в операционном зале или на кухне миллионера.

— Фамилия?

— Рубанов, — ответил я, вычищая пыль из углов подоконника.

— На вызов! Странно, подумал я. Должна быть другая фраза.

«С вещами!» — так она звучит, если верить книгам Солженицына. С вещами! Бери все свое имущество и будь готов покинуть камеру! Но мне не сообщили про вещи. Значит, что-то не так. Меня не выпустят сегодня? Сейчас следователь объявит мне об этом и прикажет вернуть обратно? Что же — очень скоро я все узнаю.

На пороге я обернулся. Бог знает, когда еще доведется побывать в камере легендарной Лефортовской тюрьмы! Но тут же признался себе, внимательно оглядев свое обиталище, что каземат — самое неромантичное место на белом свете. На глаз, на цвет, на запах это была самая обыкновенная тюрьма. Место, впитавшее в себя смертельный страх сотен людей. Разящее энергетикой страдания. Я испытал мгновенное отвращение, сначала к тюрьме, а потом к себе, попавшему в неприятности по глупой молодой дури, — заложил руки за спину и двинулся прочь.

2

Я вошел в кабинет для допросов с сильно бьющимся сердцем. Прищурил глаза. Солнечный свет заливал скупо обставленное помещение. Декорации моей свободы были подсвечены ярко.

Хватов сидел на своем обычном месте, за столом. Рядом с ним стоял — руки в карманах — незнакомый мне мужчина: коротконогое, очень массивное существо, облаченное в поношенную кожаную куртку забавного апельсинового цвета и черные, тоже кожаные, штаны. Круглая, коротко стриженая голова клонилась вперед, словно от избытка собственного веса.

Поискав глазами, я не увидел своего адвоката и насторожился.

— Привет, Андрей — осторожно произнес Хватов, сверкнув очками. — Проходи. Садись.

— Уже сижу, — пошутил я. Кожаный человек молча пронаблюдал за тем, как я сделал несколько шагов вперед, и сел на табурет. Затем он вынул руки из карманов. В его правой ладони я увидел красную книжечку. Приблизившись ко мне сбоку, он раскрыл ее и поднес к моему лицу, словно собираясь придушить меня тряпкой с хлороформом. Кисть поразила меня — огромная, багровая, с прочными пальцами и желтыми мужицкими ногтями. Крепко сжатая, эта исполинская кисть, вероятно, превращалась в кулак значительных размеров и твердости. Такой кувалдой мою жалкую грудную клетку можно проломить без особых усилий, быстро подумал я, пошарив глазами по внутренностям красной книжечки — фотография, печать, фамилия, должность, название организации из множества длинных слов, все — с большой буквы; интересно, способен ли рядовой гражданин в момент предъявления ему милицейского удостоверения прочитать в нем хоть одно слово?

— Капитан Свинец, — представился массивный незнакомец приятным, немного глуховатым голосом. — Уголовный розыск…

— Как? — переспросил я.

— Свинец, — повторил кожаный дядя. — Есть такой металл.

— Может, мне выйти? — спросил Хватов. Капитан из МУРа благородно отмахнул короткой толстой рукой.

— Зачем? У меня ни от кого секретов нет, это раз, а второе — я вообще ненадолго. Пять минут поболтаем, и я убегу. Времени нет! Женщина ждет, сам понимаешь. А вы тут свои миллиарды ищите дальше…

— Как их найдешь теперь? — посетовал Хватов. — Уплыли денежки…

Происходящее меньше всего походило на процедуру освобождения из-под стражи. Мрак сгустился в голове. Значит, я остаюсь? Не отпустят? Или переживать пока рано? Ведь календарный месяц истекает только в шесть вечера. Об этом вчера говорил адвокат (пришел специально — чтобы морально поддержать меня). А сейчас утро. Да, у них есть еще время, чтобы напоследок поработать со мной.

— Послушай, э-э… Андрей, — сказал капитан с металлической фамилией, продолжая стоять возле моего плеча, — ты Генку Фарафонова давно видел?

Я напряг память, но не смог ничего вспомнить о только что прозвучавшем имени.

— В первый раз слышу, — искренне ответил я. Поскрипывая штанами, Свинец прошелся до стены, повернулся и посмотрел на меня с большим удивлением. Потом его лицо окаменело, и он устало произнес:

— Смотри, что у нас получается. Мы еще не начали толком общаться, а ты уже хочешь меня обмануть…

— Мне незачем вас обманывать, — довольно нервно возразил я. — С какой стати? Я действительно не знаю, кто такой этот ваш Фафаронов…

— Фарафонов.

— Именно!

Упрятав колоссальные кисти в карманы, кожаный сыщик отбил носком ноги несколько быстрых тактов.

— Вообще, в обмане есть свой кайф, — вдруг заявил он и подмигнул мне.

— Никогда об этом не думал, — соврал я.

— Есть, — Свинец улыбнулся. — Еще какой! Это — почти как секс! А может, и лучше. И тебе об этом известно. Повторяю свой вопрос: знаком ли вам гражданин Фарафонов Геннадий Сергеевич?

— Нет.

— Нет?

— Нет!

— Отлично. А может, подумаешь и вспомнишь?

— Вряд ли.

— Что так? Не надеешься на собственную память?

— Мне неизвестен никакой Рафа…

— Фарафонов!

— Да!

— Неизвестен?

— Да! Нет! Неизвестен!

— Да или нет? — загремел капитан. — Говори яснее!

— Неизвестен! — выдохнул я. Капитан Свинец побагровел и сделал в мою сторону два резких шага. Я вздрогнул.

— Паспорт Фарафонова, — сыщик заревел, как иерихонская труба, — нашли у тебя в офисе! И документы фирмы, зарегистрированной пятьдесят дней назад! На его имя! А самого гражданина Фарафонова, тридцати семи годов, высшее образование инженера, уже полгода как нет на свете! Убили! Ударом тупого предмета по голове! Говори, зачем и каким образом ты зарегистрировал фиктивную корпорацию на паспорт убитого человека?

Я испытал большое облегчение.

— Сказали бы сразу! Да, возможно, был такой паспорт. В числе других. У меня в нижнем ящике стола всегда валялось штук тридцать этих паспортов… Я уже объяснял здесь, зачем они нужны. Без протокола. Рассказать еще раз?

Квадратный капитан с шумом выдохнул воздух. На меня он не смотрел.

— Попробуй, — разрешил он.

— Без протокола, — мрачно уточнил я.

— Ради бога.

— Каждый месяц, — начал я, — создавались пятнадцать или двадцать фирм. Общепринятым порядком, официально. Я всегда использовал чужие паспорта. Затем открывал для каждой фирмы банковский счет. Любой желающий мог сделать перевод на любой из этих счетов, а потом получить у меня взамен наличные купюры. Звонкую монету. То есть речь шла всегда о превращении одного вида денег в другой. Рубли — в акции. Акции — в доллары. Доллары — в векселя. Векселя — в облигации. И так далее.

Свинец, слушавший меня очень внимательно, сузил маленькие серые глазки и уточнил:

— Стало быть, ты — меняла?

— Именно так.

— А зачем подставные люди?

— Чтобы не связываться с вашей системой. С административным аппаратом.

— А чем тебе не нравится система?

— Она слишком медленно работает, — сразу ответил я. — И дорого берет. Вынуждает меня платить большие деньги за всевозможные лицензии и разрешения. Ждать годами. Такую систему я не хочу содержать. И не буду…

Свинец кивнул.

— Ясно, ясно. Но ведь тебя должны проверять, так? Всякие налоговые инспекции и все такое… Разве нет?

— Его проверяли, — вставил Хватов, дотоле молча щекотавший полусогнутыми пальцами клавиатуру своего компьютера. — У нас в стране каждая новорожденная фирма обязана отчитаться перед государством уже через три месяца после регистрации.

— Три месяца? — недоверчиво переспросил капитан, снова пройдясь по комнате и огласив ее громким скрипом своих брутальных негнущихся портков.

— Да, — ответил я. — Три месяца работай, а потом будь любезен отчитаться и уплатить в казну… Четыре квартала. Четыре раза в год — плати.

— Плохой закон. — Свинец покачал головой, посмотрел на следователя, и тот согласно кивнул. — Как же можно раскрутить бизнес за три месяца? Я знаю многих бизнесменов. Они потратили много лет, чтобы как-то что-то наладить и заработать…

— Вам удивительно, — произнес я, — а мне грустно. Вот из-за этого закона, и других, таких же оторванных от реальности, я здесь и сижу.

— Но его фирмы, — продолжил свои объяснения Хватов, кивнув в мою сторону, — жили считанные недели. Потом он их бросал, снимал со счета все до копейки и оставлял на произвол, это самое, судьбы. Когда приходило время проверки, налоговые инспектора натыкались на руины. Фирма есть, но не работает, ни офиса, ни контактного телефона, директор неизвестно где, почтовый, это самое, адрес закрыт и так далее…

— Неизвестно где, — пробормотал Свинец. — А что эти твои директора, подставные — как же ты уговаривал их войти в такое неприглядное дельце, а?

Я развел руками.

— Я их не уговаривал. Даже не видел никого из них лично… Этим занимались посредники… За каждый документ я хорошо платил…

— Cколько?

— По таксе. Одни паспорта покупались, другие отдавались во временное пользование. Чужой документ, который кто-то потерял или пропил, всегда можно приобрести за сотню долларов.

— Где?

— На черном рынке, — аккуратно сказал я.

— Ах, этот знаменитый черный рынок… — задумчиво произнес человек из МУРа.

Вдруг он улыбнулся, обнажив золотой зуб, и вмиг стал неотличим от популярных клише уголовника: тот же суженный глаз и косо дергающаяся в ухмылке щека.

— Подсказал бы хоть кто-нибудь адрес этого знаменитого рынка! Шепни адресочек, а?

— Вы его сами знаете. Широкий сыщик вдруг опять стремительно побагровел.

— Слушай, гаврик! Ты со мной не шути! Я тебе не добрый дядя из отдела борьбы с экономическими преступлениями! Я убийц ловлю, ясно тебе? У кого взял паспорт? Фамилия? Адрес?

Хороший вопрос, подумал я. Прямой. И он явно предполагает такой же ответ.

— Надо вспоминать.

— Вспоминай!

— Курить можно?

— Кури!

— Покажите паспорт. Свинец полез в глубины своих кожаных доспехов и вытащил сильно измятый темно-бордовый общероссийский документик с золотыми клешнями на обложке. Клешни сжимали целую планету. Крепко, но бережно. Бережно, но крепко. Я бегло перелистал, вернул и сказал негромко:

— Сейчас ничего не вспомню. Сыщик шумно выдохнул носом, собираясь, очевидно, разозлиться по-настоящему, и я заторопился:

— Но все записи о паспортах хранятся в моем личном компьютере! Эта машина наверняка у вас! Изъята при обыске! В ней — вся информация! Я сообщу пароль для входа и наименование файла. Там вы ничего не поймете, потому что тексты зашифрованы. Вам нужно будет распечатать весь файл. Это не более пяти страниц. Принесите мне эти страницы, и я в вашем присутствии найду запись о паспорте Ферапонтова.

— Фарафонова.

— Да-да, именно его. Свинец помедлил.

— Если ты врешь — тебе кранты.

— Я догадался. Капитан сделал паузу. Посмотрел на меня, потом на тихого Хватова и снова на меня.

— Кстати, мне сказали, что сегодня… тебя… вроде как… могут отпустить… Поэтому для второй встречи я сам тебя найду. Не вздумай бегать — сразу заявлю тебя в розыск как подозреваемого в убийстве…

В приступе восторга душа рванула из меня вон, сделала стремительный круг и вернулась на место.

Отпустят! Они могут отпустить меня сегодня! Вроде как.

— Кстати, — продолжил Свинец, — ты, Андрей, человек богатый?

— Сравнительно. И что?

— В одежде, обуви, галстуках, одеколонах разбираешься?

— Довольно средне. Капитан снова сунул руки в карманы:

— Слушай, как я выгляжу? Нормально? Не позорно? А то у меня свидание через два часа. Жениться хочу! Нашел хорошую девушку, добрую, умную… Что характерно, третий размер груди… Натуральная блондинка…

— Поздравляю.

— Ну, так что?

— В смысле?

— Как я выгляжу, а?

— Прилично, — соврал я, испытывая колоссальное удовольствие. — Но есть и минусы. Слишком много кожи. Дело вкуса, конечно… А кроме того — носки.

Свинец схватил циклопическими пальцами заскрипевшую кожу своих брюк и подтянул их вверх.

— Да? — изумленно спросил он, глядя на свои ноги. — А чем плохи мои носки?

— Они белые.

— И что?

— Про белые носки забудьте, как про страшный сон. Выбросьте их и никогда не надевайте. Ни при каких обстоятельствах. Белые носки хороши в одном месте — на теннисном корте. Продолжать?

— Ага.

— Теперь еще одно: не надо заправлять свитер в штаны.

— Тогда он торчит из-под куртки!

— Носите рубахи, а не свитера. Свитер — это рубище.

— Ясно.

— Одеколон смените, он плохой. Хороший запах нельзя купить меньше чем за пятьдесят долларов. Часы тоже смените. И еще: вы стрижетесь слишком коротко. На мой взгляд…

— Хватит, — прорычал капитан и посмотрел на раскритикованные мною часы. — Я все понял. На следующей неделе встретимся — продолжишь свою лекцию. Надеюсь, ты не собираешься менять домашний адрес?

— Сначала мне нужно попасть домой.

— За этим дело не станет, — ободряюще высказался металлический сыщик, обменялся рукопожатием с Хватовым и вышел за дверь.

— Что происходит? — немедленно спросил я прямо в нацеленные на меня рязанские очки.

— Ничего особенного, — был ответ. — Следственное мероприятие.

— А как насчет того, чтобы отпустить меня домой?

— Решение еще не принято, — виноватым голосом сказал Хватов. — Начальство созреет, это самое, ближе к вечеру. Так что ты сейчас иди пока обратно. В камеру.

И не нервничай. Твой адвокат уже вызван. Лично я — за тебя. Все будет нормально…

— Спасибо, — сказал я искренне. Следователь кивнул и полез в свой баульчик. Достал запаянную упаковку каких-то таблеток, надломил, сунул в зубы, запил из маленькой пластиковой бутылочки.

— Обезболивающее? — спросил я. Хватов кивнул.

— Шумно здесь, — глотнув, простым голосом пожаловался он. — Как ты тут живешь, в столице нашей Родины? В таком грохоте?

— Привык.

Следователь снял очки, достал из заднего кармана чистый носовой платок и принялся осторожно полировать стекла, но вдруг положил все на стол.

— Что, вообще, за жизнь у вас тут? У каждого второго — ни документов, ни прописки, преступный образ жизни, подозрительные рожи, на каждом перекрестке аварии, все кричат, все бегут…

— Большой город, — лаконично высказался я. Хватов грустно улыбнулся.

— Город большой, а люди — нет. Иди в камеру, Андрей. И жди. Я, конечно, это самое, не уверен, что ты ни при чем… Возможно, твой статус останется прежним. Из обвиняемого мы никак не сможем превратить тебя в свидетеля. Но ходить на допросы и в суд ты будешь из дома…

Обратно я возвращался, наблюдая действительность немного искаженной. Изнутри грудь щекотало, неприятно и горячо. Вместо того, чтобы пойти домой, я очутился на безобразном, с криками и оскорблениями, допросе, а теперь иду обратно в каземат! И вынужден ждать, пока генерал Зуев примет решение! За что судьба меня так мучает?

Шагая по железному мосту вдоль череды одинаковых дверей, я немного успокоился, быстро вспомнил самые лучшие, многообещающие фразы: «сегодня тебя отпустят», «все будет нормально», «на суд будешь ходить из дома». Вернувшись в сверкающую чистотой камеру, я уже улыбался.

3

От свободы меня отделяет несколько часов! — уверенно заявил я самому себе, решительно приготовил кружку кофе, выпил, прошелся взад и вперед, включил радио. Густое женское сопрано исполняло какую-то классическую канцону или оперную арию. Выходило довольно чувственно. Запись была концертная — слышался шелест перелистываемых певицей нот и ее мощные вдохи.

Неожиданно в моей голове произошел маленький приятный взрыв, и следом еще несколько. Я посмотрел вниз и увидел, что хочу свободу физически. Как живую женщину.

Немедленно ухватив себя левой рукой, я начал действовать. Возбуждение было тем сильнее, что наступило в два коротких мгновения, — как будто вся кровь разом устремилась из мозга в чресла. Обнаружив себя посреди камеры, с открытым ртом и полуспущенными спереди штанами, я беззвучно расхохотался, встал спиной к двери и продолжил, для пущего удобства оттянув большим пальцем правой руки резинку штанов и трусов еще немного пониже, подставив лицо под свет из окна и закрыв глаза, — солнце сделало веки полупрозрачными, и я увидел не темноту, но красное, озаряемое медленными вспышками пространство, в котором жили, возникая и исчезая, сотни больших и маленьких черных точек.

Повинуясь желанию, из багряной глубины поднялся и развернулся экран, возникла картинка, затем еще и еще. Хитрый мозг подсовывал самые убойные сценки, цветные, движущиеся. Привиделись причудливые голые тела, лица с прилипшими ко лбу крашеными волосами, приоткрытые мокрые рты, наманикюренные ногти, прохладные скользящие цепочки. Замелькали розовые изгибы, расширенные мутные зрачки, матовые ноги, и губы, и простыни, все горячее, влажное. Разум нафантазировал и запахи, и звуки — стоны, крики, выдохи и особо возбуждающие мелочи, вроде тонкой, стеклянно отсвечивающей струйки пота меж грудей. Запустилась и соответствующая музыка — Стинг, потом Шадэ. Мягкий, буржуазный саунд, располагающий к тому, чтобы брать женщину в меру грубо, искусно, но без всякой акробатики, а потом смотреть, как содрогаются в приступах последнего дикого наслаждения внутренние поверхности развернутых бедер.

Здесь я сжал ладонь немного сильнее и увеличил скорость прохождения дистанции. Действовать, в принципе, можно вообще двумя пальцами, большим и указательным. Даже только их подушечками. Все зависит от силы напряжения в бортовой сети. В моем случае оно было очень велико, джентльмены.

Я не занимался самоудовлетворением уже много лет. Последний случай можно датировать восемьдесят девятым годом: служба вот-вот окончится, буйство гормона в двадцатилетнем теле — то были мощные, взрывные мастурбации, реальное дембельское дрочилово. Не трогательное мальчишеское теребление пиписьки, а суровое совокупление со сбывающейся мечтой о самостоятельной взрослой жизни.

Понятно, что такие акции не идут ни в какое сравнение с настоящим сексом, и я, добравшись наконец до натурального теплого тела, надолго позабыл о том, что рука может служить заменой женщине. Но мастурбация подобна езде на велосипеде — научившись один раз, на всю жизнь останешься мастером. В две секунды я восстановил навыки — гладил, сжимал, дергал и тер, пока не добился появления приятного тепла в нужном мне участке тела.

Возвратно-поступательные движения ладони сообщали моим обнаженным яйцам колебательный импульс, и они стали мерно раскачиваться, ударяя о верхнюю кромку пояса штанов, о прохладную синтетику. Это добавило ощущениям дополнительную остроту. И вот уже через все тело побежала череда изумительных ознобов.

Я вставлял всему миру. Сегодня они меня отпустят. Сегодня, сейчас. Вот сейчас. Моя свобода — вот она. Рядом.

Когда-то, в прошлой жизни, за семь лет до ареста, сидя на табурете в служебном подвале военного аэродрома, я снял телефонную трубку и услышал, что завтра утром могу ехать домой. От восторга я заорал тарзаном. И в тот же день, вечером, перед самым отбоем, уединившись в отдаленных кустах, торопливо расстегнул сложную, на многих пуговицах, военную ширинку и совершил дикий акт любви со всей Вселенной. Отымел саму жизнь — не из агрессии, не ради того, чтобы подчинить, а — из любви.

Прошло семь лет. Наверное, я прошел полный круг. Вернулся в ту же точку. Я снова за стеной и опять дергаю себя за причинное место, предвкушая, как выйду из-за этой стены.

Стыдное действо вышло коротким, в два десятка вдохов и выдохов. Все быстро увеличилось в размерах, замерцало, сверкнуло яркими красками, затем устремилось в одну точку, и первая из судорог прошла по телу снизу вверх.

Но не судьба! — сзади грянул металл о металл, скрипнули поворачивающиеся петли, и до слуха донесся голос надзирателя:

— Чем вы занимаетесь?

— Дрочу! — громко, с ненавистью, ответил я и сотрясся. Из меня вылетело семя, прямо в предусмотрительно подставленное казенное полотенце.

— Повернитесь лицом!

Испытывая ярость, я отшагнул одной ногой назад и развернулся, закрыв тканью пах. Бросив на меня презрительный взгляд, вертухай помедлил, и дверной люк захлопнулся.

Вот так вышло, господа, что я все-таки изменил своей жене, — но не с другой женщиной на мягком диване, а с призраком нагой свободы — в одиночной камере тюрьмы.

От обеда я отказался. Зачем обедать в тюрьме, если ужинать придется в ресторане? Вскоре точный «Свояк» прогудел свой знаменитый скетч про ситуацию, когда в Москве три часа, а в Петропавловске-Камчатском — полночь. Еще через час я понял, что изнемогаю. Времени оставалось все меньше. Вряд ли генерал будет думать о моей скромной персоне до глубокого вечера. Наверняка все решится до истечения шести часов, официального окончания рабочего дня.

В семнадцать тридцать я был почти невменяем.

В семнадцать сорок снова заказали «на вызов». Я выкрикнул, что давно готов. Конвоир отомкнул засовы, и мы почти побежали в следственные помещения.

4

На этот раз я увидел своего адвоката — но в одиночестве. Лицо Максима Штейна напоминало древнегреческие маски плакальщиц.

— Ты остаешься, — сказал лоер. И ударил ладонями по столу. — Они не хотят тебя отпускать…

Я уныло рухнул на табурет.

— Постановление об избрании мерой пресечения содержание под стражей тебе принесут в камеру. Но это будет часов в восемь. Я специально пришел пораньше, чтобы ты все знал… — Лоер перешел на шепот. — Теперь — хорошая новость…

Я подобрался. Адвокат показал большим пальцем себе за спину, потом изобразил указательным и средним — шагающего по столу человечка. Это значило, что мой босс Михаил отпущен из тюрьмы на свободу. Следовательно, через несколько дней там же окажусь и я.

Перед силою наших денег никто и ничто не устоит.

Будет куплено все и вся.

Оптом и в розницу, малыми и большими пакетами, на бирже и вторичном рынке трейдеры и брокеры скупят всю свободу.

Для меня.

Глава 13

1

— А что было дальше? — спросил человек в белом свитере.

— А дальше — все. Конец, — ответил я. — Михаила (тут я показал пальцем на неподвижного, бледного Михаила, моего бывшего босса), — выпустили из изолятора, и он немедленно сбежал. Сначала, видимо, отсиживался на съемных квартирах… Потом — пришел в себя, сунулся на развалины нашего банка, кое-что починил и восстановил, собрал все деньги, какие только смог собрать, и ударился в бега. Покинул Москву. И вообще Россию. Обосновался на своей родине, в Белоруссии. Теперь это отдельная страна, там свои законы…

— Я не о законах, — поморщился второй собеседник. Так поморщился, что стало ясно — к законам он испытывает сугубое пренебрежение. — Этот деятель — он что, никак не помог тебе деньгами? И не только не поделился своими, но и украл у тебя твои собственные? То есть, ты шконку шлифовал, взяв на грудь всю вину за преступление, а он в это время собрал общие деньги и скрылся? И с тех пор никак не давал о себе знать? Много лет?

Я развел руками.

— Да.

— Все равно не понял, — сказал третий участник разговора, имея такой вид, как будто он давным-давно все понял. — То есть вы — ты и он — вместе сделали подпольный банк, так?

— Так.

— Без лицензии, без афиши, так?

— Именно.

— Это афера! Присутствующие издали утвердительные возгласы, очень негромкие.

— Потом вас поймали, и ты решил взять все на себя…

— Нет, — ответил я терпеливо и вежливо. — О том, что сидеть отправлюсь именно я, было договорено почти с самого начала. Еще в девяносто четвертом году. Когда мы пошли в гору. Примерно через год работы мы поняли, что бизнес можно раскрутить до небывалой силы. До миллионной высоты. Есть за что побороться, понимаете?

— Да, да, — опять согласились все, кивая. Все, кроме Михаила.

Я облизнул пересохшие губы.

— Но в таком бизнесе нельзя обойтись без нарушения законов: уголовных, административных, валютных, налоговых и всех остальных. «Черный нал», «отмывание денег» и тому подобное — это про нас. Михаил как хозяин, старший, главный, как отец-основатель не хотел сам делать «грязную» работу: искать чужие паспорта, создавать фирмы-однодневки, изготавливать поддельные бумажки — все это находилось в сфере моих прямых обязанностей…

Фраза вышла канцелярская. Второй участник разговора еле заметно поморщился, шевельнув сухими крыльями маленького острого носа, и бросил на меня быстрый пренебрежительный взгляд — опознав интеллигента.

— Продолжай, — разрешил мне Третий, имея такой вид, что и сам бы мог за меня продолжить.

Я сел поудобнее и прокашлялся.

— В случае наезда правоохранительных органов я должен был объявить себя начальником. Все нити замыкались на мне. Посредники и клиентура получали деньги от меня. На любых очных ставках люди опознали бы именно меня, и когда очные ставки состоялись, так и вышло. По нашему плану я спокойно должен был идти на отсидку, а он — сохранить деньги и бизнес. Деньги — большие. Иной шофер или врач столько не заработает и за десять жизней…

В целом беседа протекала весьма пристойно. Никто не кричал, не топал ногами. Собеседники произносили негромкие лаконичные тирады, терпеливо подождав, пока выскажется предыдущий оратор.

Разговаривали впятером.

Тот, кто сразу все понял — именно он вел беседу, — имел маленькое, полностью разрушенное тюрьмой тело. Из-под кожи его лица тупыми углами торчали кости. Рядом сидящий второй участник смотрелся как более согбенная и обезвоженная копия Третьего. Их прокуренные и прочифиренные гортани издавали скрипящие, каркающие звуки. Темные, с больными щеками лица то и дело собирались в мученические гримасы.

Одежда присутствующих смотрелась нелепо. Я долго всматривался, пока не понял, в чем дело. В гардеробах моих друзей причудливо сочетались как современные вещи, так и те, что давно вышли из моды. Основной оратор, например, облачился в модные брюки две тысячи второго модельного года вкупе с рубахой, устаревшей еще пять лет назад.

Явно эти люди покупали себе костюмы в промежутках между отсидками, каковые длились в среднем четыре-пять лет. Потом из разрозненных деталей гардероба собиралось нечто приличное.

Впрочем, моя собственная одежда была еще хуже. Костюм заношен. Края рукавов засалились. И пиджак, и брюки болтались, как на вешалке; отсидка в тюрьме обошлась мне в двенадцать килограммов живого веса, а за три года последующей жизни на воле я так и не прибавил мяса на костях.

Белый Свитер выглядел иначе, нежели два его друга, — олицетворял собой более продвинутый, современный тип бандита: отовсюду выпирали мускулы, красноречиво маячили коричневые, растрескавшиеся, ороговевшие костяшки кулаков, близко знакомые с боксерским мешком. В руке зажата никак не сигарета, а баночка энергетического напитка.

При знакомстве, два часа назад, все они назвали свои имена. Но я сразу выбросил их из головы. Я плохо запоминаю фамилии и цифры. Профессиональный недостаток репортера: веселый рыцарь чернильниц всю фактуру записывает в блокнот, забивать себе ею голову — совершенно незачем. Вдобавок весь тяжелый, нервный и длинный разговор был столь важен для меня, что еще со вчерашнего вечера, готовясь морально и физически, я погрузился в подобие прострации. Совершенно отрешился от деталей. Забыл поесть и вечером, и с утра. Волновался.

Встреча с Михаилом должна была повернуть всю мою судьбу в лучшее русло. Я ждал ее три года. Я собирался полностью, без остатка, сконцентрироваться на диалоге. Мобилизовать сто процентов интеллекта для доказательства своей правоты.

Все три года я потратил на поиски бывшего босса, сбежавшего с моими (нашими) деньгами.

Босс грамотно прятался, но был найден в столице Белоруссии — Минске. К тому времени он сделался крайне положительным гражданином, владельцем парикмахерского салона. Московский банкир-миллионщик теперь стал минским куафером.

— …и все это время он у меня воровал, — подал голос Михаил, дотоле бессловесно и уныло сидящий в углу обширного дивана.

Вдруг, в два легких шага, приблизившись, человек в белом коротко размахнулся и разбил об голову моего бывшего босса сотовый телефон.

Удар получился скорее символическим. Однако аппаратик развалился. Посыпались части корпуса и какие-то микросхемы.

Михаил терпеливо снес насилие.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — с нажимом спросил Белый Свитер, игнорируя высказывание Михаила о моем воровстве. — Ты знаешь, как называется то, что ты сделал? А? Или не понимаешь? Что? Нечего сказать, да?

Михаил не произнес ни слова.

— Подождите, — негромко сказал второй человек с гримасой легкой досады на костистом лице. — Не надо так. По-хорошему надо…

— По-нормальному! — возразил человек в свитере.

— По-нормальному — за такое на куски попилить мало! — эмоционально высказался третий участник дискуссии. — Человек с ним работал! В тюрьму за него пошел! Здоровье там оставил! Все сделал! И что в ответ? Роги?

— А что у тебя со здоровьем? — поинтересовался Белый Свитер, повернувшись ко мне и смерив меня с ног до головы заинтересованным взглядом.

— Не жалуюсь, — хмуро ответил я.

— Скажи как есть.

— Ну, три зуба оставил, плюс — сколиоз. Переболел менингитом. И, естественно, палочка Коха…

— Естественно, — согласился обладатель костистого лица. Третий тоже кивнул, понимая, о чем речь.

— Я тоже отсидел в тюрьме, — вдруг тихо заметил Михаил.

Мы, все четверо, засмеялись. Костистый повернулся к Михаилу:

— Где? В какой? Месяц в «Лефортово» — это что, отсидел? Слышь, о чем ты, друг? Ты больше никогда никому такого не говори! «Лефортово»! Тоже мне, тюрьма!

— Кстати, — спросил Третий, — а что ты там говорил насчет «воровал»?

— У меня есть документы, — срывающимся голосом произнес Михаил. — Из них, типа, можно понять, что Андрей… подворовывал. Из нашего собственного, типа, бизнеса… Лично для себя… Именно поэтому я ничего ему не отдал.

Сбиваясь и путаясь, потея и запинаясь, мой бывший друг уже пытался рассказать здесь эту историю. Неизвестно, когда он ее придумал. Может быть, три года назад. Или, наоборот, вчера — в ночь перед разговором.

— Знаешь, куда надо засунуть твои документы? — спросил человек в белом свитере.

— Не будем грубиянами, — дружелюбно провозгласил Костистый. — Незачем. У нас же не разборка, в конце концов. А чисто дружеский разговор.

Миша стряхнул куски пластмассы с ушей и шеи.

— Андрей крал мои деньги, — упрямо повторил он.

— Ладно, пусть ты прав, — произнес Костистый, и по тону и тембру высказанного сразу стало ясно, что он — человек большого терпения. — Пусть ты прав! Пусть Андрей у тебя воровал. Много украл?

— По моим подсчетам, как раз выходит та сумма, которую я ему задолжал. То есть, — Михаил сглотнул, — я сначала честно собирался возвратить ему его долю, но вдруг случайно выяснил, что мой человек подворовывал… по-тихому… все три года…

— То на то и вышло! — понял Третий. Михаил с надеждой задергал головой.

— Да… — протянул Второй. — Хорошо. Подворовывал. Пусть! А теперь расскажи нам… — повисла и зазвенела короткая пауза, — пожалуйста… — вторая пауза ощутилась как почти невыносимая, — вот что: куда ты дел уцелевший миллион? У вас ведь был на двоих — миллион?

— Полтора! — ответили одновременно я и Михаил, с одинаковыми горделиво-ревнивыми интонациями.

Преступные люди заулыбались.

— И где же теперь эти полтора миллиона? Куда ты их дел?

— Потерял, — пробормотал Михаил после небольшой паузы.

— Потерял? — удивленно переспросил Белый Свитер. — Это как? На улице обронил, что ли?

— Я вложил деньги в несколько сделок, и везде… типа… в общем, миллион — ушел.

— Расскажи, — предложил Костистый. — Да не жмись, не бойся, тут все свои. Только не обманывай. Нас обмануть непросто. Мы сами такие. Обманщики, преступники. Я аферы кручу. Он, — кривой палец с темным ногтем протянулся к Белому Свитеру, — силой отнимает у людей имущество и деньги. Бандит. А он, — палец перешел на Третьего, — ворует. Всю жизнь. Больше ничего не делает. Ворует и сидит. Отсидит — опять ворует. Потом опять сидит. Выйдет — снова ворует… Так что не обманывай нас, дружище, хорошо?

Михаил вздохнул — негромко, очень манерно.

Я немедленно понял, что он играет. Тянет время. Впав от страха в подобие ступора, он решил, что будет терпеть тяжелый разговор до тех пор, пока он не кончится. А потом — сбежит.

— Шестьсот тысяч, — начал бывший друг, — я инвестировал… в недвижимость… в нежилые помещения в Москве. Те, кто все делал, обещали быструю прибыль… Но потом выяснилось, что вся операция — блеф. Деньги пропали.

— Все шестьсот? — уточнил Третий.

— Да.

— Так, — кивнул Второй. — И что ты с ними сделал?

— С помещениями? Белый Свитер издал тяжкий стон, встал с кресла и принялся промеривать шагами комнату.

— С людьми! — слегка раздражаясь, сказал Костистый. — С теми, кто тебя опрокинул! С этими аферюгами, с плохими людьми, укравшими из твоего дома твой хлеб, — что ты с ними сделал? Убил их? Порезал на куски? Закопал? Посадил в подвал на цепь?

Михаил опустил глаза.

— Ничего не сделал. Молчаливый Третий мрачно продул зуб.

— Ясно, — кивнул Костистый. — А остальное? От миллиона отнять шестьсот — останется четыреста. Где эти четыреста?

— Тоже, — промямлил бывший босс, — пропали.

— Каким образом?

Михаил переменил позу и шмыгнул носом.

— В Белоруссии, — почти шепотом сказал он, — ко мне пришли люди — я их знал много лет — и предложили купить партию, типа, текстиля. Ткани. Обещали тут же помочь выгодно все распродать. В течение месяца или двух я предполагал, типа, удвоить деньги…

— И что потом?

— Оказалось, что товар, типа… неликвиден.

— На четыреста тысяч долларов тебе впарили лежалые тряпки, да?

— Что-то вроде этого.

Белый Свитер перестал прохаживаться от стены к стене. Он резко приблизился и спросил:

— А ты, извини, в текстиле разбираешься? Мой бывший шеф опустил голову.

— Теперь — разбираюсь.

— А тогда?

— Почти ничего не знал.

— Может быть, ты торговал им? Текстилем? А? Производил? Шил из него кофточки и лифчики?

— Нет.

— Зачем тогда полез в это?

— Хотел, типа, заработать.

— Заработал? — улыбнулся Костистый. Бывший компаньон помотал головой. Совершенно очевидно, что такого невероятного публичного унижения и позора он никогда не испытывал, подумал я и усилием воли отогнал жалость.

Свитер еще раз вздохнул и шепотом выругался. Костистый погрозил ему пальцем и заглянул Михаилу в лицо.

— И что же, друг, ты сделал с теми, кто тебя так жестоко выставил? Аж на четыреста штук?! На четыреста штук! Это же огромная сумма, состояние! Четыреста тысяч долларов! После неудачи с московской недвижимостью ты, наверное, был страшно, страшно злой, да? И сказал себе: нет уж, хватит, теперь меня ни один гад не обведет вокруг пальца! — Костистый звонко ударил в ладоши и энергично потер ими друг о друга. — Ну, расскажи теперь — а мы послушаем! — как ты жестоко наказал аферистов. Расскажи, как ты попилил их на ремешки, этих сволочей. Представляю себе, что ты с ними сделал! Представляю себе, как у тебя в глазах потемнело от ярости! Что ты сделал? Что?

— Ничего, — прошептал Михаил.

— Почему?

— Эти люди… типа… скрылись.

— В милицию обращался?

— Да. Конечно, неофициально… навел справки… Там узнал, что имел дело с профессиональными мошенниками. У них поддельные паспорта, их ищет Интерпол и так далее…

— А ткани?

— Ткани — у меня. Но они… Не продаются. Даже по бросовой цене. Материал, типа, давно вышел из моды. И он никому не нужен.

— Заложи его банку, — посоветовал до сих пор молчавший Третий.

Михаил издал слабый стон.

— Пробовал. Не получается. Банк приглашает эксперта, чтобы он, типа, оценил залог, и эксперт…

— …говорит, что товарчик тухлый! — закончил Костистый. — Правильно?

— Да.

— А теперь — смотри! — вдруг повысил голос до сих пор молчавший Третий. — Тому, кто украл у тебя шестьсот штук, ты ничего не сделал.

— Простил! — басом произнес Белый Свитер.

— Да, простил! — продолжил Третий. — Махнул рукой! Или побоялся связываться! Проходит время, тебя снова обманули. На четыреста тысяч. И ты снова ничего не сделал. Опять простил! Черт с вами, ребята, сказал ты, отдыхайте. И тех простил, и этих! А вот ему, Андрею, — ты ничего не простил! Он на тебя работал. Он за тебя сидел. Теперь ты решил, что он тебя обманывал, и — выкинул его на улицу, ободрал, сделал нищим! Кто ты после этого, а?

2

Неожиданно я понял, что бледный вид бывшего друга и сам разговор, не доставляют мне никакого удовольствия.

Еще пять минут назад я ловил себя на том, что злорадно кривлю рот, — а сейчас зрелище остро страдающего человека казалось мне омерзительным до предела. Бывший босс сидел, вжатый в угол дивана, и прятал сложенные вместе ладони между стиснутых коленей. Он выдергивал трясущиеся конечности только для того, чтобы закурить очередную сигарету. Курил — одну за другой (я тоже уничтожил за два часа целую пачку; прочие дискутирующие, включая хозяина дома, волновались гораздо меньше и дымили не так активно; Белый Свитер и вовсе не притрагивался).

Лицо Михаила, некогда бледно-розовое, с обильно, плотно наросшей кожей щек, с яркими губами, теперь вполне могло быть его же посмертной маской, и цвет совпадал: густо-серый, с оттенком желтизны. Свои глаза он ото всех прятал. И вообще, старался хранить самообладание.

Он находился среди тех, кого всю жизнь ненавидел.

Смотреть на это было больно — я встал и вышел из комнаты в кухню.

Преступный мир нашей страны живет очень небогато.

Освободившись из тюрьмы, я сохранил некоторые знакомства в уголовной среде. Не по необходимости, а из любопытства. Проведя несколько вечеров в компании воров и бандитов, я обнаружил — с некоторым изумлением — что деньги в их карманах водятся нечасто.

Братва реально прозябала, господа.

Многие не имели и ржавой копейки. Другие, меньшинство, повзрослее и поудачливее, балансировали где-то у входа в низший средний класс: городская квартирка, автомобиль, возможно — гараж. Автомобили, правда, отличались мощностью и комфортом, но происхождение огромных сверкающих «мерсов» и «бумеров» ни для кого не оставалось секретом. Украденные, перекрашенные, с перебитыми номерами агрегатов, эти полированные «брички» доставляли своим обладателям больше головной боли, нежели удовольствия от эксплуатации.

Некоторые бригады, помоложе, кроме коллективно раздобытого авто, не владели вообще никакой другой собственностью, жили по нескольку человек в арендованных квартирах, развлекались водкой и видеомагнитофоном; каких-либо внятных перспектив перед собой не видели.

Времена настали грустные. За вооруженные ограбления давали двадцать лет. Квартирные кражи усложнились: богатые дома, оборудованные сигнализациями, стальными дверями, при консьержах, — перестали быть легкой добычей. А главное — бизнесмены, проклятые денежные мешки, перестали искать покровительства братвы. Коммерция не желала платить за «крышу». Граждане стали умны, осторожны, опытны и хорошо защищены.

Дом, где я сегодня гостил и где моего бывшего друга пытались убедить в крайней неправоте, не представлял собой, конечно, какую-то бандитскую «берлогу». И все же в маленькой квартире (окраина, станция метро «Теплый Стан») материальный достаток присутствовал не везде. В очень скромной прихожей очень скромно висело одинокое, очень скромное, пальто хозяина. Комната, где шел разговор, была обставлена скудно. Кожаные кресла, заштопанные во многих местах, смотрелись почти жалко. Подоконник загромождала батарея полупустых винных бутылок.

— О чем мечтаешь? — Белый Свитер, неслышно появившийся за моей спиной, не улыбнулся. — Ты бы не курил хотя бы здесь, — сказал он с укоризной. Голос звучал молодо и густо. Я выбросил только что зажженную сигарету в форточку. — Не кидай в окно, — попросил мой собеседник с еще большей укоризной. — О чем мечтаешь?

— Думаю.

— А что здесь думать? Все ясно. Сейчас будем заканчивать…

— Ты считаешь, — тихо спросил я, — что он все отдаст? Мускулистый белый человек с хрустом потянулся, широко разведя в стороны руки, как бы желая обнять разом всю суровую окружающую реальность, а потом гулко похлопал себя ладонями по широкой груди.

— А куда он денется? Его пекторалы напоминали ковши совковых лопат.

От пальцев исходил почти забытый мною запах оружейной смазки.

— Он всех вас обманет, — сказал я. — Он меня обманул, и вас обманет тоже. Он выкрутится. Это еще тот жук, поверь мне, Игорь!

— Меня зовут Егор.

— Извини.

— Ничего.

Белый парень Егор открыл новую баночку с изображением буйвола, осторожно отхлебнул, протянул мне, но я отрицательно качнул головой, и он сделал второй глоток.

— Ты, короче, не волнуйся, — успокоил он меня. — Мы все сделаем. Он наш, и взять с него твои деньги — это, короче, вопрос чести. Как мы будем это делать — тебе знать не надо. Твои, короче, действия сейчас такие: сидишь дома, тихо, и ждешь, когда мы тебе позвоним.

— Он ничего не отдаст, — повторил я. — Или сбежит, или пойдет в милицию…

— Что? — Егор беззаботно рассмеялся. — В какую милицию? — Он повернулся и пошел обратно в комнату, громко зовя: — Слышь! Братва!

— Чего?

— Андрей сказал, что наш друг Миша пойдет в милицию.

До меня донесся всеобщий веселый смех. Воспользовавшись одиночеством, я тут же вытащил новую сигарету.

— Ты что, хочешь пожаловаться на нас в милицию? — послышалось из комнаты.

— Нет, — очень тихо ответил Михаил.

— Слава Богу. А то ведь выйдет чисто комедия! — тот же скрипучий голос снова весело дрогнул. — Сначала ты накрутил афер всяких. Потом — вместо себя заставил страдать парня, за эти же аферы! Потом этого парня — обокрал! А теперь побежишь в милицию? Комедия, реально говорю!

Слово «комедия» произносилось через акцентированное «о», что придало сказанному дополнительный юмор. Я опять услышал громкие смешки и сам против своей воли улыбнулся.

Тут в проеме двери снова обозначилась мощная фигура. Пришлось поспешно раздавить сигарету в пепельнице, а самую пепельницу опорожнить в мусорное ведро.

В ведре, кроме множества окурков, лежали свежие картофельные очистки и полоски целлофана от сосисок.

Люди жили здесь скромно. Я с досадой подумал, что опытный Михаил понимает это так же, как я. В небогатой квартире обитают небогатые жильцы, доходы их — невысоки, а значит, и настоящего успеха в жизни они не имеют. Может быть, и с ним, Михаилом, они не смогут совладать?

— Чего ты тут забился? — добродушно спросил Свитер.

— Думаю, — сказал я.

— Думай не думай — сто рублей не деньги. Чем вообще занимаешься?

— Ничем, — признался я.

— А как живешь? На что?

— Так, — уклончиво ответил я. — Взял в долг у старого приятеля. С этих денег кормлю семью. Иногда кто-нибудь из друзей подкинет пару сотен.

— Да? — Белый Свитер заинтересованно поднял брови. — А мне там, у твоих друзей, никто пару сотен не подкинет?

Я понял это как шутку.

— Вряд ли. Все они — мои должники.

— Так у тебя и помимо Михаила есть должники?

— Пол-Москвы, — честно сказал я.

— Да?

— В день, когда меня взяли, из офиса в неразберихе исчезло около двухсот тысяч…

— Долларов?

— Естественно. Деньги взяли и спрятали у себя случайные люди. Технический персонал. Сотрудники.

— Ты им предъявил?

— Конечно.

— А они?

— Все, как один, признались, что денег давно нет. Потрачены. Израсходованы. Вложены в какие-то коммерческие проекты, сделки, операции, бизнесы. И везде — давно крах…

— А ты?

— Сказал: «Отдавайте, как хотите».

— Отдают?

— Понемногу. Культурист задумался.

— Это хорошо, — ответил он. — Но все равно, короче, там можно предъявить. Отдельно. За то, что взяли чужое и пользовались, а в итоге еще и схавали все до последней копейки. Ведь было так, правильно? Пока ты сидел, они — пользовались! А потом — все потеряли! Да они должны были тебе сразу все на стол положить! Всю сумму! В тех же купюрах! Чужая ценность случайно попала к тебе в руки — храни ее! И сразу верни, при первой возможности! А тем более — большие деньги…

— Да, — кивнул я. — Они взяли чужое — и все истратили на себя. Только один человек, единственный, сделал в точности так, как ты говоришь. Только один человек положил на стол передо мной пачку и сказал: «Это — твое, в сохранности, забирай». Только один человек.

— Кто такой?

— Жена. Огромный бандит уважительно помолчал.

— Тогда, — произнес он после паузы, — тебе реально повезло по жизни, братан.

Он с большой симпатией взял меня за плечи, легко поднял (мои подошвы полностью оторвались от пола) и тут же бережно и быстро опустил.

— А деньги будут, отвечаю! Пойдем прощаться. Если надо с кого-то что-то где-то получить, обращайся всегда. Хоп?

— Хоп, — кивнул я грустно.

Михаила они отпустили, дав ему на сбор денег две недели.

На десятый день, к вечеру, я дождался. Мне позвонили. Рассказали, кратко, что сразу из страшной квартиры мой бывший друг, бывший босс и компаньон Михаил отправился в милицию. Там заявил, что попал в лапы к вымогателям. Спасся от преступников только чудом.

Банду немедленно арестовали. Но поскольку никаких улик, подтверждающих факт вымогательства, не нашли (а откуда бы им взяться?), то злодеев сразу выпустили.

Мой бывший друг и босс исчез бесследно.

Таков был конец этой азиатской истории.

Если когда-нибудь кто-нибудь спросит меня о том моменте жизни, когда я испытывал наибольшее восхищение, — я расскажу, что однажды мне была явлена ослепительная прелесть человеческой подлости. И я увидел, что на свете нет ничего прекраснее, нежели подлость — откровенная и беспримесная.

Часть вторая

Глава 14

1

Ровно в шесть часов утра отверстие над железной дверью исторгло некую помпезную музыкальную фразу. Радио «Свояк» протрубило на всю страну о начале нового осеннего дня.

Обитатели камеры Лефортовского изолятора зашевелились. Почти не открывая глаз, они вяло вылезли из постелей, кое-как подоткнули синие, тонкого шинельного сукна одеяла под края куцых матрасиков, натянули шерстяные штаны и вновь улеглись — уже поверх одеял. Укрылись своими куртками. Почесались, посопели и затихли.

«Правила поведения лиц, содержащихся под стражей, и осужденных» разрешали всякому арестанту спать хоть двадцать четыре часа в сутки. Но с шести утра до десяти вечера его постель должна иметь приличный вид. За неповиновение — карцер.

Третий постоялец трехместного каземата засыпать не стал. Мрачный, он с минуту сидел в постели, глядя в одну точку остановившимся, чуть безумным взглядом. Его волосы стояли дыбом. Левая щека, намятая плоской и твердой (собственность тюрьмы) подушкой, слегка свисала. Наконец он несколько раз тряхнул головой, чтобы удалить прочь остатки сновидений, и боксерским движением ударил себя раскрытой ладонью повыше виска, вызывая гул и болезненные ощущения внутри черепа. Так нагнеталась бодрость нервов.

Он сунул ступни в остывшие за ночь пластиковые тапочки и встал. Налил в кружку воды, опустил электрический кипятильник и срочно превратил ледяную воду в горячую; ею он тщательно промыл глаза, обильно смачивая веки, а потом и все лицо, чередуя кипяток из кружки с ледяной водой из-под крана, резко меняя тепло на холод, и добился звенящей ясности в своем мозгу.

Этот жилистый, но узкоплечий и тонкокостный, темноволосый субъект двадцати семи лет, некто Андрей Рубанов, еще совсем недавно, буквально несколько дней назад, всерьез собирался лихо подкупить весь правоохранительный аппарат страны. А затем — весело, деловито выскочить из следственного изолятора, как выскакивает богатенький яппи из распахнутого люка личного бизнес-джета: одной рукой засовывая чаевые в бюстгальтер стюардессы, другой — похлопывая пилота по плечу.

Он высокомерно надеялся на свои деньги и своего друга — компаньона и босса Михаила. Босса отпустили пять дней назад. Очевидно действительно приняли его не за банкира, а за завхоза. Не собрали никаких весомых улик. И — освободили из-под стражи. Глава подпольной банкирской конторы ушел от уголовного наказания, подставив вместо себя специально подготовленного человека. Вассала. Зиц-председателя. Мальчика для отсидки.

Закончив дудеть приветственный утренний мотив, радио поздоровалось с гражданами — густым, исключительно сбалансированным мужским баритоном, исполненным необычайного оптимизма, — и сообщило дату: двадцатое сентября девяносто шестого года.

Субъект, известный в этом тексте как А. Рубанов, мокрой рукой взял с полки авторучку. Шаркая ногами, подошел к стене и сделал отметку на самодельном — тетрадный листок, приклеенный хлебным мякишем, — календаре. Зачеркнул цифру «двадцать». Отошел на шаг, сумрачно изучил результат трудов, вновь приблизился и зачеркнул более жирно.

Месяц истек пятнадцатого сентября. Босс Михаил был выпущен из следственного изолятора. А его вассалу, мальчику для отсидки, вручили на руки официальный документ, где значилось, что мальчик обвиняется в тяжком преступлении и останется за решеткой еще как минимум два месяца.

Утром следующего дня подследственного переселили из камеры 187, на втором этаже тюрьмы, с желтыми стенами и окном на запад, в камеру 133, на первом этаже, угловую, с зелеными стенами и окном на север. Здесь уже сидели двое арестантов; Рубанов стал третьим.

Переезд состоялся сразу после завтрака, а непосредственно перед ужином подследственного вызвали на свидание с адвокатом.

Рыжий лоер развел руками: Михаила отпустили, и он — сразу скрылся. Никто не знает куда. Его местонахождение и телефон неизвестны. Однако он приезжал, вчера, напряженным шепотом сообщил Рыжий. Прямо ко мне домой. Передал для тебя записку… Вот она…

Маленькая ярко-желтая бумажка (такие, разноцветные, во множестве лежат на рабочих столах бизнесменов для моментальной фиксации важной мысли или суммы) несла на себе два размашисто нацарапанных слова: «МОЛЧИ. ТЕРПИ». Почерк — босса.

Рыжий адвокат мало что понял. С его слов, Михаил Мороз повел себя как человек, чрезвычайно перепуганный всеми произошедшими событиями. Он навестил адвоката поздно вечером, едва не в полночь. Позвонил из машины, с мобильного телефона, попросил выйти.

Вся беседа — секунд тридцать. Адвокат стоял на тротуаре, Михаил сидел за рулем, говорил через полуопущенное оконное стекло; мотор все это время работал; похудевший, серолицый Михаил сообщил, что его не будет некоторое время, как объявится — сразу даст о себе знать; передал записку и тут же умчался, отчаянно газуя.

Ни информации, ни денег, ни инструкций. Ничего. Молчи, терпи.

Оставалось надеяться, что после такого впечатляющего и бьющего по нервам приключения, как месячная отсидка в следственном изоляторе, мнимый завхоз просто решил взять тайм-аут. Напиться до беспамятства, наесться жареного мяса с пивом, нанюхаться кокаина в ночном клубе или просто побыть наедине с женой — иными словами, как-то вознаградить себя за все страдания и муки.

Но прошел день, и второй, и третий — босс не давал о себе знать. Все шло к тому, что босс и друг Михаил предал своего верного человека, своего мальчика для отсидки. Скорбная догадка то и дело всплывала из глубин подсознания А. Рубанова, как омерзительный спрут из соленой океанской толщи.

Босс и друг не станет финансировать усилий по освобождению своего человека из-под стражи. Босс и друг испугался и сбежал.

Чтобы мобилизовать психику, надо снова умыть лицо. Холодной водой, затем горячей. Так — несколько раз.

2

А вот и картинка из прошлого. Цветная. Комикс прорисован изумительно хорошо. На картинке — офис, вечер; двое молодых людей без пиджаков пересчитывают деньги. Оба часто шмыгают носами. Лица потные. Жарко. Денег много. Сплошь доллары. Мелькают лица заокеанских президентов, в буклях. Процесс продолжается второй час. Дымятся сигареты и чашки кофе. Крутятся лопасти вентиляторов.

Один из двоих — более крупный и значительный, второй — серьезен, однако порывист, суетлив, иногда театрален. Вид у капиталистов — не очень буржуазный. Распахнутые вороты рубах, съехавшие набок дорогостоящие галстуки. Небритые скулы дергаются. Считают молча, сосредоточенно и ловко. Быстрые пальцы, испачканные черно-зеленым, проделывают шулерские движения.

Атмосфера в просторной комнате — с легким налетом безумия. Огромный телевизор включен, но на экране лишь сизая рябь. Циклопический сейф распахнут. Внутри — зеленые пачки.

— Миллион триста сорок пять, — говорит босс, тяжело выдохнув.

— И у меня, — кивает младший компаньон.

— Хороший день.

Младший пожимает плечами без малейших признаков энтузиазма.

— Хорошо то, что хорошо кончается. Босс морщится.

— Не нервничай. Младший грустно улыбается.

— Я не умею.

— Научись.

— Как?

— Путем устранения причины для беспокойства, — изрекает босс. — Сидеть будешь недолго. Получишь года три. Отсидишь полтора, максимум — два. Я, типа, обеспечу тебе все удобства. Лучшая еда, книжки и прочее. Зачем нервничать? Не успеешь, типа, и глазом моргнуть, как выйдешь…

Крутятся, гудят лопасти вентиляторов. Лохматые пачки американских денег распространяют волшебное изумрудное сияние. Пепельница младшего компаньона забита окурками, голова — тяжелыми мыслями. Что ждет его впереди? Успех? Миллион? Лимузин? Яхта? Особняк по Рублево-Успенскому шоссе? Филиппинские слуги? Платиновая карточка «Америкэн Экспресс»? Или — решетки, баланда, друзья из числа мосластых уголовничков?

Младший ловит взгляд босса. Тот спокоен.

Они вместе три года. Начинали с малого; доросли до большого. До крупных сделок, до серьезных сумм, до клиентов из числа нефтяных бонз и политических воротил. Все это время босс внушал младшему основополагающую истину их занятия, главный закон, базовое правило: бизнес юбер аллес.

Ради бизнеса следует идти на все. Бизнес — есть тот самый труд, что сделал из обезьяны человека. Реализация притязаний. То, что кормит. То, что обеспечит Сорбонну и Оксфорд детям, благородную старость родителям, вечную молодость и красоту женам.

Старший и младший смотрят друг на друга. Оба молоды, умны, богаты. Скоро один из них, младший, сядет. Так надо. Бывают моменты, когда имперскому Молоху следует принести жертву. Потом второй, старший, по-тихому, за взятку, вытащит своего напарника, и все кончится…

Не правда ли, господа, чумовой выходит комикс? Познавательный и жизнеутверждающий.

Если плеснуть в глазные яблоки ледяную воду, а потом — горячую, то мерцающая картинка станет резкой, чрезмерно яркой, лица героев вытянутся, карикатурно распухнут. В старшем, боссе, проявится хитрый и жадный жлоб, а в младшем читатель угадает наивного романтического дурака.

3

Нет, сейчас такие картинки нам не нужны, рассудил подследственный мальчик, интенсивно действуя зубной щеткой и подглядывая за собой в крошечное зеркальце. Оттуда к нему выныривал его собственный, яростно, по-лошадиному вывернутый глаз. Нам нужны полное спокойствие и исключительнейшее хладнокровие.

Итак, планы подкупа генералов рухнули. Блицкриг не удался. О быстрой победе над тюрьмой не может быть и речи. Но мальчик-банкир привык думать о себе как о твердом и неуступчивом человеке. Он не оставил намерений преодолеть тюрьму.

Там же, в кабинете для допросов, пять дней назад, наедине с адвокатом, он попросил ручку и бумагу и написал жене письмо. Смысл двух абзацев сводился к тому, что он вернется, обязательно и очень скоро.

Мальчик пережил мучительные минуты, сочиняя письмо любимой. Ближе этой взбалмошной, крикливой блондинки с огромными зелеными глазами у него никого не было. Однажды он позвал ее в свою дурную жизнь, посулив великую любовь. Деньги не обещал: тогда, в тысяча девятьсот девяносто первом, все его имущество сводилось к потертой кожаной куртке, сапогам-«казакам» и дребезжащему автомобилю. В качестве приложения проходили твердо сжатые губы и взгляд, полный холодной решимости добиться своего. Восемнадцатилетняя девушка согласилась.

Сейчас, угодив за решетку, подследственный мальчик понимал, что обязан осторожно подгонять одно слово к другому. Первый вариант записки был разорван в клочья. И второй. И третий. Рыжий лоер терпеливо ждал, деликатно отводя глаза. В конце концов правильные фразы составились.

В постскриптуме — признание, вышедшее из самого центра души.

Я ЛЮБИЛ, ЛЮБЛЮ И ВСЕГДА БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ, МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ, ДОРОГАЯ, ЛЮБИМАЯ ДЕВОЧКА.

Письмо заканчивалось списком нужных книг и просьбой прислать их в изолятор так быстро, как только можно.

Мальчик был весьма упрям. Сейчас, отсидев тридцать пять дней, догадавшись, что его предали, он не только не отчаялся — он ощутил, что его силы удесятерились.

С боссом или без босса, с деньгами или без денег, но он выйдет из каземата. Он скорректировал свою тактику и стратегию. Теперь вынужденное безделье он задумал заполнить непрерывными, изматывающими, изощренными, переходящими одна в другую тренировками тела и мозга. Он вознамерился закалить себя. Превратить в несокрушимого бойца.

— Я оберну весь вред каземата себе на пользу, — решил он. — И восторжествую над решетками, стенами, вертухаями, над баландой и необходимостью спать при свете, над прочими наивными мерзостями зарешеченного заведения!

— Я вашей тюрьмы не боюсь! — шептал он про себя, а чаще даже не шептал, а произносил в уме. — Я ее преодолею! Я ее игнорирую!

Скинув с себя нательную рубаху, он бросил несколько горстей воды на плечи и грудь, растерся ладонями, задрожал от холода и энергично осушил торс узким тюремным полотенцем.

Старался не шуметь — иначе соседи окажутся недовольны. В его планы не входило причинение неудобств сожителям по застенку. Он проявлял скромность и вежливость. Он осторожничал. Часто он совсем не знал, как себя вести. Многие простые ситуации ставили его в тупик. Но он быстро учился, он схватывал на лету, он старательно постигал все тонкости прихотливого тюремного быта.

Усевшись на тощий (собственность тюрьмы) матрас, он принял особую позу — зад помещен на пятки, спина идеально прямая, ладони свободно покоятся на коленях, все вместе называется «дзадзэн» — и стал медленно, глубоко вдыхать и выдыхать. Закрыл глаза и попробовал отделить от себя свое сознание, очистить его от химер и страхов.

Один из двоих спящих в этот момент глухо застонал, мощно скрипнул зубами, открыл на миг бесцветные глаза — и вновь уснул, несколько раз облизнув губы. Его колени плотнее подтянулись к подбородку, а маленькие ступни ног мелко пошевелились, отчего вытатуированные на них, повыше пальцев, кошачьи морды пришли в движение — дернули своими усами.

4

Через тридцать минут обманутый мальчик вышел из состояния неподвижности, ощущая, что разум его трезв.

Бесшумно снял с полки книгу. Раскрыл ее. А затем перевернул низом вверх. И стал читать — медленно, по слогам.

Именно так лежит на столе перед ним ДЕЛО: дважды в неделю по полчаса. Серая папка все толще, она пухнет, ее края все грязнее. ДЕЛО шьется. Возможно, там скрыта судьба мальчика. Может быть, в будущем угрюмого тощего полубрюнета — некогда респектабельного финансового функционера, а ныне обвиняемого в тяжком преступлении арестанта, — ждет восемь или девять лет общего режима. Или, наоборот, полтора года условно…

Следователевы бумажки — важная цель. Клетчатый рязанский мужичок Хватов начинает всякий допрос с того, что вынимает из своей сумки толстый том и кладет перед собой. Потом разворачивает оргтехнику и изготавливает очередной протокол, глядя в экран и щурясь. Постоянно сверяясь с ДЕЛОМ. Картонный том по тридцать-сорок секунд лежит на столе раскрытым. Глупо не воспользоваться, не попытаться вытащить оттуда хоть какой-нибудь, самый маленький, кусок информации.

Можно научиться мгновенно схватывать глазами страницу текста — неважно, как она расположена, боком, с наклоном, вверх ногами — и запоминать ее дословно. Есть специальные пособия. Они свободно продаются. Прошли времена, когда навыкам быстрого чтения и запоминания обучали только шпионов. Ныне в стране демократия, любая информация доступна, всякая наука рассекречена. Имеющийся у мальчика учебник утверждает, что каждый мало-мальски дисциплинированный человек способен фиксировать в мозгу страницу печатного текста в несколько секунд. Главное условие — регулярные ежедневные тренировки.

Еще в предисловии сказано, что тренировки принесут максимальную пользу, если проводить их в одно и то же время, спать в проветриваемом помещении и вообще вести упорядоченный образ жизни. Это вполне по силам мальчику. Условия, в которых он находится, почти идеальны.

Обманутый мальчик просыпается, принимает пищу, гуляет и засыпает в одно и то же время. У него есть стол, бумага и авторучка. И полно времени.

Глава 15

1

Они проснулись поздним утром.

Первым нарушил молчание Фрол: сдвинул одеяло и с мучительной гримасой почесал впалый живот. Вытатуированная там Богородица с маленьким Иисусом на руках пришла в движение. Ее лицо как бы ожило, а младенец крепче ухватился за обнаженную грудь.

— С добрым утром, Толстый! — сипло произнес Фрол. — Чего такой грустный, браток? Жизнь поломатая, ага?

Фраза предназначалась второму моему соседу — чрезвычайно тучному человеку по имени Вадим; впрочем, так к нему обращался только я, Фрол же употреблял исключительно прозвище.

Толстяк лежал молча, имея на круглом лице выражение глубокой печали.

— Сидеть надоело, — лаконично ответил он высоким голосом.

— Надоело сидеть — повесся! — деловито посоветовал Фрол. — Вздернись вон, по-тихому, в уголке. На шнурике от кипятильника. Не получится сам-на-сам — обратись к людям, они помогут…

Рассмеялись.

Два моих сожителя имели меж собой несколько вариантов таких висельных шуток. Смех, правда, получался очень тюремный: злой, преувеличенно громкий, переходящий впоследствии в приступ трудного, надсадного кашля. Совместно оба выглядели, как закадычные друзья. Мне сказали, что сидят вместе уже четыре месяца.

— Кстати, о кипятильнике, — зевнув, продолжил Фрол, почесывая теперь свой бицепс. Вытатуированный здесь комар, в милицейской фуражке и погонах майора, пришел в движение: попытался проткнуть волосатым хоботком локтевую вену (вдоль нее тянулся изображенный готическими буквами слоган: «крови нет — выпил мент»). — Может, чифирку, господа? Андрюха, ты как, поддержишь?

— Нет. Я буду кофе.

— А я — колбасу, — объявил тучный Вадим.

— Воля ваша, — буркнул Фрол и встал.

Его утренний туалет представлял собой душераздирающую процедуру. Полностью татуированный, необычайно сутулый, костлявый мужчина упер ладони в края умывальника, нагнулся и стал медленно, в несколько приемов, выхаркивать мокроту, издавая носом и горлом скрежещущие звуки. Негромкие стоны, ругательства и кашель продолжались несколько минут. Далее угловатый разрисованный дядя набрал в рот воды и погонял между щек — это заменяло чистку зубов.

Закончив, он запрыгнул на свое одеяло, подобрался ближе к столу, который уместно назвать «кухонным» (здесь на постеленных в несколько слоев газетах мы хранили свою посуду и пищу), и углубился в приготовление утреннего чифира.

В сто пятьдесят граммов кипятка он насыпал пятьдесят граммов чайного листа и поспешно накрыл кружку специальной самодельной крышечкой.

В момент ожидания самой желанной, утренней, дозы на Фрола нельзя было смотреть без жалости. Дрожали не только его руки, но даже и предплечья, и голова на тонкой жилистой шее.

Из своих сорока восьми лет он отсидел по тюрьмам, зонам и изоляторам более двадцати, несколькими сроками. То есть являлся профессиональным уголовным преступником. Фрол сам сообщил мне основные вехи своей биографии. В первые же часы знакомства. Простыми фразами. Рассказывая, он пошевеливал крепкими короткими пальцами. Вытатуированные на нижних фалангах воровские перстни как бы сверкали несуществующими, но подразумеваемыми бриллиантами.

…Но вот — напиток готов. Горячая кружка спрятана в ладонях. От нее отходит, заполняя все пространство камеры, горчайший, густейший, крепчайший аромат; сделан первый глоток, он же самый важный; ведь кофеин легче воды и собирается на самой поверхности сосуда.

Зажжена сигарета. Проходит несколько томительных секунд — и на лице разрисованного урки проступает выражение глубокого, сродни библейскому, страдания. Ибо нет на свете яда горше тюремного чифира! И тут же мученическая гримаса резво сменяется ухмылкой — безобразной, мокрой, обезьяньей. Завсегдатай тюрем поднимает на меня слезящиеся, блестящие глаза и подмигивает, как подмигнули бы сто тысяч неисправимых оптимистов.

— Сейчас бы планчика курнуть, — проговорил он с тоской.

— Точно, — кивнул Толстяк, зевая. Он до сих пор лежал. — Хорошей чуйской анаши…

— Что ты понимаешь, — хмыкнул Фрол, — в чуйской анаше?

— Я служил в стройбате, — объяснил Толстяк.

— И что?

— А то, что почти все мои сослуживцы были казахи.

— Понятно.

Мои новые друзья различались во всем. Прежде всего — в телесной геометрии. Толстый Вадим — огромный, бесформенный, с римским носом и бледно-голубыми глазами, со следами всевозможных пороков на лице и теле — состоял из сфер и овалов. И голова его, и плечи, и зад, и колени — все казалось избыточно круглым. Тело Фрола — наоборот, было слажено из прямых углов и призм. Торчали скулы и ключицы, подбородок, нос и хрящи ушей, и локти, и костяшки пальцев.

Когда, повернувшись друг к другу спинами, они стали застилать свои постели, мне показалось, что острые углы щуплого рецидивиста вот-вот проткнут пухлые округлости Толстяка, и тот лопнет, как воздушный шарик.

Голоса тоже не сочетались. Фрол громко скрежетал, как ржавый подъемный механизм, Толстяк тихо выводил мелодичные фразы.

Двоих совершенно непохожих друг на друга людей объединяло одно обстоятельство: оба сильно сутулились. В уме, про себя, я называл их «кривыми позвоночниками».

Подрагивая безразмерными телесами, Толстяк шумно умылся. Извлек аккуратно упакованный в целлофан кусок копченой колбасы, развернул и уложил его на чистую газету.

— Колбаса! — провозгласил он. — Есть желающие?

Фрол покачал головой — он еще переживал утренний, самый убойный, кофеиновый приход. Я тоже отказался.

Пожав плечами, Толстяк достал с полки книгу, а из книги — длинную полоску твердого картона. Она служила отнюдь не закладкой, но линейкой — вдоль ее края шли аккуратные насечки. Тщательнейшим образом промерив колбасный цилиндр, Толстяк взял тюремный нож — кусок пластмассы, грубо заточенный о металлический край кровати, — отпилил несколько чрезвычайно тонких фрагментов мясного изделия и стал употреблять. Ни чая, ни хлеба с утра он не признавал.

Полупрозрачный кусочек продукта в первую очередь сладострастно обнюхивался, потом внимательно рассматривался и только затем помещался в рот; мгновенно губы смыкались, скулы и подбородок двигались вправо и влево, раздавались звуки обильно выделяемой слюны, и далее несколькими мощными жевательными ходами челюсти колбасный ломтик разрушался. Маленькие голубые глазки то мечтательно теплели, то, наоборот, с подозрением обшаривали окружающее пространство: нет ли рядом кого-либо, кто способен покуситься на нашу главную ценность? Наконец, прожеванное уходило в пищевод посредством осторожного, но мгновенного глотка, сопровождающегося утробным стенанием — а пальцы уже любовно оглаживали следующий багрово-бурый, похожий на дореволюционную монету, кусок пищи.

В отличие от нищего Фрола, Толстяк в своей прошлой жизни, на воле, пребывал в ипостаси богатого человека, главы строительного треста. Его продуктовый набор ничем не уступал моему. Спортивный костюм покупался явно не на вещевом рынке. Мой костюм, естественно, стоил минимум вдвое дороже. Но сейчас эта мысль почему-то не возбуждала меня. Разменяв второй месяц в лефортовском каземате, обретя соседей, погрузившись в тюрьму, как в болото, я ловил себя на том, что начинаю многое забывать. Удачливый реактивный Андрюха, сопляк-толстосум, остался в прошлом. Прошлое больше не вернется. Нувориш Андрюха — тоже. Его объем в пространстве ныне занял совсем другой человек: осторожный реалист.

…В первый же день Фрол с большим терпением и тактом рассказал мне, что где лежит и как устроить быт.

Вопрос оказался непрост. Три взрослых человека проводили свои дни на площади в десять квадратных метров. У каждого — белье, посуда, одежда. Каждый хотел есть и пить, спать, двигаться, испражняться и содержать себя в чистоте. Совсем не просто наладить все так, чтобы соседи не сталкивались лбами в попытке дотянуться до авторучки или полотенца.

Вертухаю, заглядывающему каждые две минуты в свой глазок — или, правильно, «шнифт», — мы могли бы показаться обитателями купе поезда дальнего следования. Те же тапочки, тренировочные штаны, футболки. Теснота. Примитивный и твердый мужской порядок. Здесь зубная паста, здесь — мусор, здесь — продукты и посуда. Только куда мчался наш поезд?

2

Отчифирившись, Фрол ожил, сделался активным, стал излучать жизнелюбие и бодрость. В такие моменты он не умел пребывать в неподвижности.

— Братаны! — проскрежетал он. — Я тусанусь. Вы не против?

Не услышав возражений, седовласый урка принялся вышагивать взад и вперед по узкой полосе свободного места меж железными кроватями: от края торцевой койки до двери и обратно. Туда пять шагов, назад четыре с половиной, полшага уходило на разворот.

Привычку ходить от стены к стене приобрел даже я. Хотя отсидел всего месяц. Борясь с гиподинамией, я прошагал таким образом многие километры. Кроме того, еще Ницше сказал, что нельзя доверять ни одной мысли, которая рождена не в свободном движении всего тела.

— Слышь, Толстый, — позвал Фрол. — Вчера мы что-то забыли.

Строительный магнат дожевал финальный колбасный отрез и пожал плечами.

— Газета, — осторожно предположил я.

— Точно! — воскликнул Фрол. — Газета! Молодец, Андрюха! Вчера зашла свежая газета! А мы ее не прочитали.

— Ты прав, — кивнул Толстяк. — Это недопустимо. Газета тут же нашлась. В десятиметровом каземате всякий предмет — газета, книга, пачка сигарет, или колбаса, или коробка с чаем — расположен на расстоянии вытянутой руки. Жизнь лефортовского постояльца протекает в положении лежа. Ему достаточно протянуть руку — и вот он уже курит, или жует, или читает.

Безразмерный Вадим с хрустом развернул черно-белые листы.

— Что там? — нетерпеливо спросил Фрол, промеривая шагами свою тропинку.

— Программа телепередач.

— Наконец-то! — победоносно прохрипел уркаган. — А я боялся, что нас оставят без программы… Читай, брат!

— Ого, — сказал Толстый, зашуршав страницами. — Уже, значит, середина сентября? Вроде, недавно лето началось…

— Я же тебе говорил, что тут время летит быстро. Ну, что там? Хорошие фильмы есть?

— Немеряно. В воскресенье, например, кино про американскую мафию. «Крестный отец».

Не снижая скорости, Фрол скривился:

— В жопу фильмы про мафию!

— А чем плохи фильмы про мафию? — удивился Толстяк.

— В жопу американскую мафию! — решительно ответил Фрол. — В жопу ее! Зачем тут, в России, нужны истории про американскую мафию? Знаешь, что такое американская мафия?

— Скажи, — развел руками Толстый, признавая авторитет собеседника.

— Барыги! — четко сформулировал Фрол. — Реальные, конченые, стопроцентные барыги! Спекулянты! Самогонщики! Какое отношение могут иметь барыги и самогонщики к настоящему преступному миру? Никакого!

Урка стремительно шагал взад и вперед, глядя в пустоту, швыряя слова, как карты из колоды.

— Теперь смотри, что происходит: честные граждане смотрят такие фильмы, про отца этого, про гангстеров — и думают, что наш русский преступный мир живет в точности так же, как американские мафиози из кино. Ага. По тем же понятиям! Крестного отца в ручку чмокают! Вот где вред! Вот где — центральная опасность! Забудь о кино про мафию, Толстый! Это вранье! По жизни все не так! В моей стране крестных отцов никогда не было, нет и не будет. Читай дальше.

— Четвертый канал, — процитировал Толстый. — С пяти часов и до позднего вечера передачи про ментов и преступников. «Криминал», потом «Чистосердечное признание», после новостей — «Человек и закон». Потом можно сразу переключиться на третью программу и посмотреть еще «Петровку, 38». А в десять — «Тюрьма и воля».

— Ты шутишь! — воскликнул Фрол.

— Нет, клянусь.

— Пять передач по двум соседним программам! Все на одну тематику! Вот где преступники, — воскликнул Фрол. — На телевидении! Вот где вред!

Вся космогония старого уголовника, простая и радикальная, сводилась к тому, что первейшие и самые крупные негодяи сидят не в тюрьмах, а в офисах, правительственных кабинетах и редакциях газет и телеканалов.

— Телевидение тут ни при чем, — возразил Толстый. — Ты не понимаешь, Фрол. Оно дает ту картинку, которую хотят зрители. Публика желает, чтобы ее напугали твоей физиономией, но одновременно тут же успокоили — все нормально, правонарушитель вовремя пойман. И публике дают картинку. А в промежутках вставляют рекламу про стиральный порошок.

— Ясно, ясно. И все довольны, — задумчиво согласился Фрол. — Криминал ворует, публика смотрит и устраивает постирушки, ребята с телевидения собирают деньги… Слушай, дружище, не обессудь, почеши мне вот тут, между лопаток, ближе к правой… да… ага, здесь… Благодарствую. Что там еще? Толстяк перевернул лист.

— Фильм про людоеда.

— Про людоеда?

— Да. Американский. Послезавтра. По второй программе. В двадцать два ноль-ноль.

— Вот где вред! Про людоеда, значит…

— В чем же здесь вред?

— А ты не понимаешь? Нельзя этого показывать! Нет, можно, конечно. На то она и свобода. Ага. Но — не по телевизору. А за большие деньги, в специальных местах. За забором…

— Как порнофильмы? — предположил Толстяк.

— Например. Ага. И чтоб на том заборе — никаких ярких картинок, и надписи — красным цветом!

Толстяк снисходительно улыбнулся.

— А кто будет определять, какой фильм плохой, а какой хороший?

Фрол развел руками.

— Бабы! Наши сестры и матери! И еще — попы. Специальная комиссия. Пусть вся эта дрянь, наркота, людоеды, маньяки, крестные отцы — все идет через комиссию! А что? Сто уважаемых баб и сто попов. Тайное голосование. Ага. Там все решается: это кино в обычном месте крутим, а это — в специальном закрытом кинотеатре…

— Ясно. — Толстый улыбнулся еще раз. — А кто тогда станет отбирать женщин и священников в комиссию, Фрол? Между прочим, в кино крутятся деньги, немалые! Можно тихой сапой просунуть удобных и нужных людей, и они станут голосовать, как надо, за взятки…

— А за взятки — расстреливать!

— Женщин и попов?

— Да! Да! — с немалой страстью воскликнул Фрол, останавливая свой бег. — А как иначе? Нет, я не могу, я еще замутку чифира организую, а вы как хотите. Расстреливать надо, Толстый, по-любому. Публично. Показательно. Ага. И показывать в новостях. Чтоб позор на всю страну, чтоб он падал на их семьи…

— Ты, Фрол, идеалист.

— Может, оно и так. Но беспредел и душегубство в открытую светить нельзя. А тем более кино про это придумывать. Читай дальше…

Толстяк опустил глаза в газету и пробормотал:

— Странный человек. Сам от мусоров пострадал, всю жизнь по тюрьмам, а призываешь расстреливать…

Фрол посерьезнел.

— На это я тебе вот как отвечу, дружище. Вся моя жизнь — говно и параша. Лучше бы меня расстреляли. Солдатики. Как положено, у стеночки. Лучше бы расстреляли! Спроси меня сейчас — что бы ты выбрал, мил человек, двадцать лет сидеть пятью сроками или вышку, — я бы, дело прошлое, выбрал вышку. Чифир будешь?

— Нет.

— А ты, Будда?

— Благодарю, — вежливо отказался я и отложил в сторону учебник.

Для меня настал черед нового дела. Я вытащил из-под подушки большую тетрадь, снял с полки потрепанный детектив Рекса Стаута (собственность тюрьмы) и стал переписывать книгу от руки.

— Брезгуете, да? — пошутил Фрол. — Ясно. Хрен с вами обоими. Так вот, братаны: лучше благородную пулю поймать лбом, чем всю жизнь по зонам мыкаться. Реально это так. Кого не расстреляли, пожалели — тот потом злобу и говно в себе носит и по белу свету распространяет. В том числе — фильмы снимает вредные. Про людоедов и барыг, про всяких гадов. Был такой Ленин, Владимир Ильич, может, слышали? У нас на зоне, в Потьме, дело прошлое, в семьдесят пятом, в библиотеке только два полных собрания было — его, Ленина, и еще Джека Лондона. Я и того, и того прочел. Больше расстреливать! Так пишет Ульянов-Ленин. В каждой третьей статье — больше расстреливать! Он, гений, в корень глядел. Причину видел. Гнилое семя с корнем выдирать надо. А ты говоришь — кинематограф…

3

В продолжение всей беседы я молча сидел и писал слова в тетради.

В первый же день своей новой жизни, получив, по воле тюремного начальства, двух соседей — взрослых, пятидесятилетних мужчин, — я сразу положил себе за правило нарушать молчание только тогда, когда ко мне прямо обращаются с вопросом или просьбой. В остальное время держал рот на замке. Разгаданный мною принцип тюремного сожительства формулировался просто: живи как хочешь, но не в ущерб другим. Не прикасайся к человеку и к принадлежащим ему предметам. Не мешай ни в чем. Не лезь с советами. Не высказывай мнения. Но и сам занимайся тем, что тебе нужно, своим делом, — никто никогда не станет тебе мешать, отвлекать, если ты сам никому не мешаешь.

— Андрюха, — вдруг спросил Фрол, — что ты делаешь?

— Переписываю текст, — дружелюбно ответил я, — а что?

— Переписываешь текст из книги?

— Да.

— Зачем?

— Хочу кое-что попробовать.

— Например? — настаивал Фрол.

— Почерк изменить.

В серых глазах татуированного старика появилось изумление.

— И как ты его хочешь изменить?

— Полностью.

— Нет, ты не понял. Каким способом?

— Очень просто, — серьезно сказал я. — Каждый день я переписываю одну страницу текста из любой книги. Уже в течение одиннадцати дней. Но пишу не обычным своим почерком, а печатными буквами. То есть я намерен сделать так, чтобы рука — забыла. Отвыкла.

— Понятно, — осторожно прохрипел Фрол, перестал ходить и уселся на свою койку.

Действие кофеина прошло. Теперь завсегдатай лагерей на глазах становился угрюм. Я уже знал, что минут через двадцать его естество потребует новой дозы.

— А зачем тебе это?

— На всякий случай, — уклончиво произнес я. — Вдруг когда-нибудь мне придется отваливать навсегда.

— В бега, что ли?

— Вроде. Толстяк сдвинул белесые брови, сжал губы в нитку и сурово покачал головой.

— Ты тоже насмотрелся фильмов. Не сходи с ума, сынок! Тебе сколько лет?

— Двадцать семь. Мои сокамерники синхронно рассмеялись.

— Ты мальчик еще! — покачал головой Толстяк. — Мальчик, понимаешь? А мне скоро пятьдесят. Сейчас у меня есть деньги, дома, бизнес, все на свете. Причем — заметь — в сорок лет я еще ничего не имел. Ни домов, ни бизнеса, ни денег, ни перспектив. Так что не спеши, не горячись, не лезь рогами вперед. И ни в коем случае после тюрьмы не берись за старое. Брось, забудь, стартуй по новой. У тебя все впереди. Отсидишь свое, выйдешь, займешься нормальным делом, заработаешь деньги, детей будешь растить, жить, дышать полной грудью будешь. Зачем тебе весь этот шпионский бред? «В бега»? «Почерк менять»?

— Что ты к нему пристал? — перебил Фрол. — Может, человек наворовал столько, что у него пол-Москвы врагов. Ага. Пусть занимается, если ему надо.

Толстый умолк. Фрол повернулся ко мне.

— И что, Андрюха, получается у тебя твоя затея?

— Нет, — я с сожалением покачал головой. — Позавчера, на девятый день, я попробовал вернуться к обычной манере письма — никаких изменений.

— Не все так просто! — ухмыльнулся Фрол. — Природу не обманешь!

— Я попробую.

— Пробуй, — скептически разрешил урка. — Только я тебе вот что скажу. Был однажды такой интересный малый: Ленин Владимир Ильич. Может, слышал? После революции — когда у него уже была вся власть, когда жизнь кое-как наладилась — он заболел и стал умирать. Много народу тогда сбежало с деньгами. Все попрятались — кто в Европе, кто в Бразилии. Те, кто при Ленине стоял у власти, кто буржуев расстреливал и их бриллианты себе на карман поставил. Деньги, камешки, валюту — по швейцарским банкам рассовали. Пластические операции и так далее… Почерк тоже сменили. Ага. Короче говоря — все меры приняли. Потом Ленин умер. Пришел Сталин… — Фрол сделал театральную паузу. — И он — отыскал всех. Всех! В Европе, в Бразилии, везде достал. Всех нашел — и под пытки приказал. Мучить, резать. Все деньги — вернул. На них и устроил подъем хозяйства, стройки, полеты Чкалова и все такое прочее…

— Ладно, Фрол, — встрял Толстяк, — не дури парню голову. Ты был прав, нечего его дергать, если он серьезно настроен. Извини, брат, не будем тебе мешать. Мы просто с ума здесь потихоньку сходим. Делать-то нечего. Телевизора — и того нет…

Глава 16

1

За тринадцать лет и шесть месяцев до ареста я сидел на скамье в раздевалке стадиона «Металлург» и зашнуровывал свои кеды.

Процесс требовал тщательности. Плохо завязанный узел мог подвести в самый решающий момент. В разгар тренировки. Тогда пришлось бы остановиться, потратить многие секунды, сбить дыхание и безнадежно отстать от группы. А отставать я не желал.

Ни один из нас, двадцати мальчишек, не желал отставать от остальных.

Почти четыре месяца я посещал секцию велосипедного спорта. Дважды в неделю.

Сами велосипеды, десяток, находились здесь же. Для экономии места — висели прямо на стене. Но зимой на велосипедах не ездят. Даже спортсмены-мастера. Зимой велосипедист — особенно начинающий — по преимуществу бегает. Восемь, лучше — десять километров, за одну тренировку. В холод, в метель, по снегу. А до педалей дело дойдет только ближе к апрелю или даже в мае. Когда подсохнут дороги.

Все новички нашей секции, и я в их числе, считали себя заядлыми велосипедистами. Все имели крутые двухколесные аппараты с обтянутыми кроличьим мехом седлами и светоотражающими значками — «катафотами» в спицах.

Но эти висящие над нашими головами хромированные спортивные машины — с тонкими колесами, легкими рамами, фигурно изогнутыми рулями — отличались от пацанских «лисапедов», как отличаются настоящие беговые кроссовки от резиновых кед, как отличается американский боевик от индийского; как отличается настоящий предмет от его суррогата.

В свои одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет мы уже умели отличать одно от другого. Даром что выросли в стране, где само понятие суррогата возводилось в ранг государственной идеи.

Правда, именно в этом, восемьдесят втором, году что-то важное произошло и с государством, и с его идеями. Вдруг преставился бессменный, практически вечный Генеральный секретарь Коммунистической партии Леонид Ильич Брежнев. Тревога повисла над одной шестой частью суши. Лица наших пап и мам выразили озабоченность. Пошли телефонные звонки столичным друзьям, кухонные разговоры, намеки. Наиболее здравомыслящие взрослые сходились в одном: войны все же не будет. Коммунистическая партия крепка, как алмазы на шапке Мономаха, как гранит Мавзолея, как стартовая площадка космодрома «Байконур». Она не допустит разрушения системы. Все под контролем.

2

Сегодня наш тренер отсутствовал, за болезнью. Занятие проводил второй по важности человек: маленькая крепкая девушка с серыми глазами. Мастер спорта СССР по шоссейным велогонкам.

— Так, — сказала она, обводя строгим взглядом разномастную банду воспитанников спортшколы, от юнцов в заштопанных кофтах до нескольких юношей в приличных тренировочных брюках. — Старшие — на тренажеры! Основная группа — бежит! Со мной!

Вздох ужаса пронесся меж стриженых голов.

— Кто прибегает последним, — невозмутимо продолжила девушка-мастер, — убирает раздевалку. Старшие — берегите технику! Тренажеры стоят денег. Все готовы?

Двадцать юных физиономий — основная группа — с завистью обратились как на старших, так и на тренажеры — две горизонтально установленные на полу рамы с вращающимися резиновыми валиками. Поставь сверху велосипед и крути педали, не покидая теплого помещения. Хорошо быть старшим — обладателем спортивного велосипеда и двухлетнего опыта тренировок! Так подумала основная группа.

Пошмыгали носами, потоптались, натянули варежки и вышли во двор стадиона, где каждого тут же ухватывал за нос и щеки неслабый январский мороз.

— Пятнадцать градусов, — уныло сказал кто-то. Другой звонко выругался. Так — отважно, изощренно — ругаются только подростки.

За забором стадиона, в вечерней мгле, меж фабричных корпусов, угадывались стволы исполинских дымовых труб, коптящих черное небо для нужд секретной промышленности. Поверх входной двери в нашу раздевалку, в полумраке рано погасшего дня, виднелась вывеска с умопомрачительной аббревиатурой: СДЮСШОР.

В переводе с советского волапюка это значило: Специализированная Детско-Юношеская Спортивная Школа Олимпийского Резерва.

Так что мы, мерзнущие в свитерках, самовязанных варежках и штанах «с начесом» у крыльца спортшколы, были не сопливые неофиты, не жалкая группа физкультурников. Нас с ходу зачислили не куда-нибудь, а сразу в Олимпийский Резерв! С большой буквы!

Если все олимпийцы страны вдруг по какой-то причине выйдут из строя, заболеют, утратят форму, слягут от травм — тогда на защиту спортивной чести Родины пойдем именно мы. Резерв. Такая перспектива, при всей ее очевидной невероятности, наполняла сердца двадцати сопляков гордостью.

— А чего стоим? — зычно выкрикнула мастер спорта, появляясь на крыльце. — Попрыгали, размялись! Икры, бедра разогрели!

За девушкой вышли двое старших. Сегодня они бегут с нами. Это продвинутые атлеты, занимающиеся по личным тренировочным программам.

Пацанва засуетилась. Мастер произвела несколько экономных разминочных движений плечами и тазом, а затем побежала, громко шелестя непромокаемым спортивным костюмом. Двое старших — устремились в кильватер. Новички поспешили следом.

Помчались весело, болтая на ходу, беззлобно переругиваясь, прокашливаясь, сплевывая в сугробы. Но очень скоро притихли, шумно задышали, крепче заработали ногами. Девушка-мастер взяла хороший темп.

Первый отрезок пути — самый тяжелый. Потому что первый. Еще: путь ведет через городские улицы, по узкому тротуару. Надо не только выдерживать скорость, но и лавировать меж пешеходами. Хорошо, что они, заслышав позади себя слитный топот многих быстрых ног, сами догадывались уступить дорогу. Кроме того, зимние тротуары — скользкие; зазеваешься — упадешь, растянешь мышцу, в итоге — отстанешь. А отставать никто не хотел.

Маленький фабричный город зимним вечером мается и колобродит. Тяжко вздыхающие, пропахшие сивухой дядьки собираются у винных магазинов. Молодежь, одетая по последней моде — валенки, телогрейки, яркие шарфы и шапочки-«петушки», — ищет приключений в теплых подъездах, в очередях за билетами в кино. Скрипящие стылые автобусы везут из одного пустого продовольственного магазина в другой пустой продовольственный магазин бледных, широколицых женщин в серых и черных одеждах.

А мы бежали мимо их пустой, бледной, серой жизни: плотная группа усердно сопящих, окутанных клубами пара мальчишек. Быстрые и сильные спортсмены. С такими лучше не связываться. Такие не станут отираться подле винного прилавка. Такие считают ниже своего достоинства сидеть часами на ступеньках парадного, расходуя молодость на пустую болтовню.

Мы бежали, суровые, задыхались — и уважали себя за целеустремленность и силу воли.

Конечно, я мчался не к олимпийским наградам. Медали, лавровые венки и пьедесталы почета не прельщали тринадцатилетнее сердце. Вообще, было очевидно, что дорога в большой спорт для меня практически закрыта. В моем возрасте серьезную спортивную карьеру начинать поздновато. Это мне уже объяснили.

Полгода назад мои родители переехали сюда, в подмосковный город-спутник, из деревни. Как и мечталось, я немедленно устремился в ледовый дворец, в хоккейную школу. Коньки и клюшки были моей страстью. Но тощий подросток с худыми плечами и узкой грудью астматика не приглянулся тренеру, а главное — не подошел по возрасту. Набирали восьми-, девятилетних. Прочие отбраковывались.

Я не расстроился. Мои папа и мама выбрали для жительства особенный город. Построенный сразу после революции по прямому приказу высших вождей, он имел на сто тысяч жителей — три полноценных стадиона, два плавательных бассейна и десяток отдельно стоящих спортивных залов. А еще — два огромных завода, где производили весьма хитрую продукцию; о ней не говорили вслух даже у пивных ларьков. Очевидно, партия и правительство решили снизить общий уровень болтливости горожан именно с помощью усиленно насаждаемой физической культуры. Процветали секции бокса, борьбы, футбола и хоккея, волейбола и баскетбола, атлетики — как легкой, так и тяжелой, и плавания — как обычного, так и синхронного.

Я выбрал свой вид спорта без труда. Велогонки! Что может быть прекраснее, чем упоительный полет вдоль асфальтовой ленты, на сверкающей гоночной машинке, в яркой майке с нашитыми сзади карманчиками, куда можно воткнуть бутылку воды и запасную камеру для колеса?

Кто бы мог подумать, что страсть к поездкам на двухколесном друге обернется изнурительными, сквозь ветер и снег, десятикилометровыми кроссами. Однако я не привык сдаваться без боя. Совсем как тот пухлощекий пионер из заставки к киножурналу «Хочу Все Знать».

Извилистый, с виражами и частой сменой ног, путь через город закончился поворотом на огибавшее окраину шоссе. Предстояло пробежать еще три километра по твердому, удобному асфальту, затем свернуть на проселок, ведущий в дачное хозяйство, лесом продвинуться еще на километр, затем развернуться, подождать отставших — и пройти дистанцию в обратном направлении.

О том, что ожидало меня впереди, я не думал. Иначе — лучше сразу остановиться, вернуться в раздевалку, забрать вещи — и к чертям отчислиться из секции. Покинуть славные ряды олимпийских резервистов. Зачем думать? Надо просто бежать. Совершать ритмичные вдохи и выдохи, работать телом, переставлять ноги. Нехитрая наука.

На асфальте девушка-мастер и двое старших с удовольствием прибавили, но новички держались стойко; никто не выбыл из пелетона. Под бодрые гудки проезжающих мимо редких грузовиков пешие велосипедисты мчались горячими живыми ядрами. В чернильной темноте — а где и когда в этой стране освещались окраины провинциальных городов? — мелькали только светлые подошвы бегущих.

Тут основная группа утомилась. Старшие, вкупе с девушкой-мастером, стали уходить вперед. Девушка сбавила скорость и закричала себе за спину звонким учительским голосом:

— Активнее, активнее работаем!

И — ускорилась, эстетически безупречно двигая круглой попой настоящей олимпийской резервистки.

Молча прокляв все и вся, я поднажал. Лишь бы хватило дыхания. Лишь бы не захрипеть тут же, посреди промерзшей дороги, на первой, самой тяжелой, трети дистанции. Астма — болезнь нервов. Стоит перестать верить в свои силы — и она снова победит меня. Она победит, если я ее испугаюсь.

Когда пот залил глаза, а легкие заработали на пределе, раздуваясь до отказа, жадно всасывая порции колючего воздуха, я стал привычно мечтать о том, как хорошо было бы сейчас взять и остановиться. В спорте это великодушно называется «сойти с дистанции». В отчете о всяком спортивном состязании после фамилии занявшего последнее место неудачника бесстрастно пишут: «такой-то и такой-то — сошли с дистанции».

Сошел с дистанции — нормально, бывает; это значит, что ты такой же атлет, как и все, не хуже других, просто сегодня взял и сошел. Не страшно. Победишь в следующий раз.

Но всякий олимпийский резервист, даже мальчишка, тренирующийся без году неделя, знает: ничего не следует откладывать на следующий раз. Тем более победу.

…Можно, мечтал я дальше, упираясь взглядом в мерно колеблющиеся лопатки бегущего впереди приятеля, применить хитрость: сделать вид, что оступился, споткнулся; картинно упасть; безнадежно отстать ото всех, перевести дух — и легкой трусцой вернуться назад, на стадион, а потом продемонстрировать тренеру синяки и царапины на разбитых коленях. То один, то другой малец из нашей компании периодически проделывали подобный фокус, если становилось совсем невмоготу. Но тренер не жаловал ловкачей, а старшие смотрели на таких с пренебрежительными усмешками.

В тринадцать лет усмешки друзей ощущаются чрезвычайно болезненно. И я бежал дальше. Я выдержал уже тридцать тренировок. Тридцать раз стартовал и финишировал. Не первым — но и не последним! Десятикилометровый кросс уже не казался мне кошмаром, как в первый месяц. Я научился правильно дышать и распределять силы. Я решил, что сойду с дистанции в другой раз. Не сегодня.

Поперек дороги — пробитого через лес бульдозерами зимника — торчал красно-белый шлагбаум. Дальше, в черной мгле, маячили деревянные срубы загородных домов. Здесь группа спортсменов взяла краткую паузу. Девушка-мастер перестала бежать, но не перестала двигаться. Она притоптывала, размахивала руками, приседала, шумно вдыхала и выдыхала. Все, кто удержался за лидером, повторяли ее движения.

Дождались отставших.

Ледяной лес вокруг потрескивал; слабо шевелились под медленным ветром голые кривые ветви. Хрипло брехали две-три собаки — издалека, от подножий погруженных в темноту домов и домиков, чьи хозяева однажды перегородили въезд в свой садово-огородный рай огромной железной трубой.

— Не стоим! — командовала не знающая усталости девушка. — Шевелимся! Не даем себе остыть! Все подтянулись?

— Вроде, да…

— Пошли, пошли! К досаде полумертвых от усталости пацанов, передышка закончилась. Теперь изматывающий кросс по ледяным тропинкам и асфальтовым обочинам надо было проделать в обратном направлении.

Пелетон все же распался. Группа бегунов растянулась на добрую сотню метров. Девушка-мастер и двое старших не утратили лидерства, но вплотную за ними держалась кучка наиболее упрямых и быстрых мальчишек; другие поотстали; в хвосте же плелись выбившиеся из сил аутсайдеры.

Вдруг я обнаружил, что пребываю не среди последних и даже не в середнячках, а прямо за спиной кого-то из старших. Правда, престижная позиция далась мне напряжением всех сил. Старшие же бежали, что называется, «вполноги» и даже переговаривались между собой, как будто адский забег был для них забавой.

Я еще поднажал, опустил подбородок вниз — так легче собраться с духом — и обогнал всех.

— Ого! — благодушно засмеялись старшие. — Малой в отрыв пошел!

Вслед мне запустили снежком, но промахнулись.

Лидировать оказалось сложно. Гораздо проще, понял я, быть ведомым, а не ведущим. Легче дышать в чью-то спину и стараться не отстать, нежели заставлять себя, и только самого себя, бежать быстрее и быстрее.

Не прошло и минуты, как старшие — без усилий, по-прежнему балагуря меж собой, — нагнали меня.

— Чего затормозил, малой? Давай! Голову вниз! Вперед!

Сделав вид, что не расслышал, я снова попытался быстрее переставлять ноги.

— Давай! Давай! Выкрики далеко разносились по черному зимнему лесу, но я слышал только крахмальный скрип снега под резиновыми подошвами.

Теперь мне показалось, что я хорошо оторвался. Захотелось оглянуться, удостовериться, но на это ушла бы драгоценная секунда.

— Опять скис, малой! — раздалось над самым ухом. — Работай! Вперед! Голову вниз!

Им смешно, понял я. Они развлекаются. Десять километров по январскому снегу — пустяк для тренированного спортсмена. Старшие, если бы захотели, побежали бы вдвое быстрее. Но зимой продвинутые атлеты не напрягаются, лишь держат форму. Летом им предстоит покрывать в седле велосипеда дистанцию в десять раз большую…

— Надо, малой, надо! Давай! Рывок, малой, рывок! Вперед!

Старшим было как минимум по семнадцать лет. В раздевалке я видел их бедра — сухие, твердые, перекатывающиеся рельефными мышцами. Приученные к многочасовому вращению педалей.

— Рывок, малой! Рывок! Ты сможешь! Девушка-мастер — для нее, видимо, и разыгрывалась вся сценка — не выдержала и мелодично рассмеялась.

— Ты сможешь, малой! — не унимался вдохновенный юношеский бас. — Рывок! Голову вниз! Работай!

Я прибавил. Голоса стали отдаляться. Еще быстрее! Еще!

Не волнуйтесь, малой сможет! Он смог в прошлый раз, и в позапрошлый, сможет и теперь. Вам, мастерам, кажется, что сопляк хочет показать себя. Вы решили, что все это — рисовка, выпендреж. Я же рву жилы вовсе не для того, чтобы покрасоваться. Еще год назад я не мог пробежать и сотни метров без того, чтобы не скорчиться в приступе удушья. Я останавливался, наклонялся вперед, упирал ладони в колени и стоял в такой позорной позе, с отставленным задом, по нескольку минут, ожидая, пока не станет легче. Либо лез в карман за лекарством — аэрозольным баллончиком «Астмопент». Бывало так, что я шел с друзьями гулять, а на полпути обнаруживал, что позабыл свой баллончик, — и у меня от страха немедленно начинался приступ. Теперь хилый астматик обгоняет не только своих здоровых сверстников, но и мастеров спорта. Пусть ненадолго, пусть все это почти шутка — но обгоняет, обгоняет, бежит, не останавливаясь!

Тут силы вдруг оставили меня. Стало совершенно ясно, что я смогу сделать не более десятка шагов, а потом упаду. Я сделал этот десяток. Но не упал. Начал следующий. Еще десяток — и все, падаю. Ускорения и рывки истощили тело. Калории иссякли. Я не добегу. Проиграю. Сделаю десяток, потом еще один — на этот раз самый последний, окончательный, и рухну бездыханный прямо на обочине этой изгибающейся меж деревьев дороги. Все. С меня хватит. Я вам не лошадь. Я человек. Слабак, не готовый к большим нагрузкам. Я попробовал — и понял, что велосипедный спорт — не для меня. Пожалуй, я брошу тренировки. Займусь волейболом. Школьный друг Николай давно зовет меня в секцию волейбола. Отличный игровой вид, не требующий особых физических усилий. Прыгай вверх и бей по мячу. Уютный светлый зал, сетка, визжащие девчонки — это вам не десять километров по заснеженным тропам…

— Не спи, малой! Отрывайся! Давай!

Стиснув зубы, я пропустил хохочущих атлетов вперед и пристроился за спинами.

— Ты чего? — прохрипел рядом кто-то из сверстников. — Остынь, не рви жопу!

— Ага, — только и выдохнул я.

И опять ускорился. Назло всем. Назло себе.

Еще километр этого ада — а дальше станет легче. Девушка-мастер сбавит скорость, дабы набраться сил перед финишным рывком. А сам рывок и вовсе будет праздником. Ведь там, в конце, — жарко протопленная раздевалка, сухие носки, чай из термоса. Глубокое, как море, ощущение победы. Упрочившееся самоуважение. А затем — путь домой.

Победа — совсем близко. От нее меня отделяют считанные минуты. Несколько сотен метров ураганного спурта по ледяному тротуару. Нужно ускориться, выложиться, отработать что есть мочи. И все будет.

Беги — и добежишь.

Я добежал. И в этот раз, и в следующий.

Зима прошла. Астма отступила. К концу марта я совсем забыл о своей болезни.

В апреле снег растаял. Десять новичков — половина отсеялась — с вожделением поглядывали на хромированную технику. Вот-вот нам ее доверят. Вот-вот начнется то, ради чего мы пришли, ради чего пять месяцев месили снег.

Мои дворовые приятели давно открыли сезон, сладостно гоняли по асфальтовым дорожкам, кое-где еще черным от весенней грязи. И я тоже выкатил своего железного коника, местами зацветшего ржавчиной. Подкачал шины, подтянул цепь, смазал, повыше поднял седло. Понятно, хотелось уже не детских заездов от скверика до скверика, не путешествий на «лисапеде», а настоящей гонки на настоящем спортивном аппарате. Серьезного состязания.

Но в нашу секцию пришли новички, целая толпа, все крепкие, хитрые — в двенадцать лет хорошо понимающие, что зимой на велосипедах не ездят. Запишешься зимой — заставят бегать! Надо подождать тепла — это просто.

Нас стало двадцать пять, на десять машин. Каждая новая тренировка начиналась тихим, сквозь зубы, шепотом, конфликтами и мгновенными драками. Сегодня на красном еду я. Тогда я — на зеленом. Нет, зеленый мой, я его еще в прошлый раз забил. Ты — забил? Купил, что ли? Сказано — мой, значит мой. Отвали. Сам отвали…

Тренер знал, но только скупо посмеивался. Слабохарактерные в спорте не нужны. Требуются злые, упрямые, с каменными подбородками. Мальчишки сами разберутся. Из двадцати останется один, фанатик, добравшийся до нормы первого взрослого разряда. Дальше — два года упорной работы (с ежедневными тренировками, дважды в неделю — тяжелыми, с нагрузками до обмороков) до нормы кандидата в мастера спорта. До самого же звания мастера дойдет один из тысячи.

Старшие не обращали на нас внимания, все они торчали в мастерской, с грязными от смазки пальцами. Они собрали свои машины сами. Спицы, седла, обода, цепи, рули, рамы — звучало для них, как поэма. Но не для меня.

В середине мая я окончательно разочаровался в велосипедном спорте. Этот спорт прекрасен. Но я не хотел драться за велосипеды. Ведь я не в секцию бокса пришел, правда? Один на троих велосипед — в этом было что-то сильно неправильное. И я отчислился.

Главный урок, усвоенный мною за эту зиму, заключался в одном слове. В совете, или в моральном правиле, или в приказе тренера.

Беги.

Если хочешь чего-то добиться — беги. Тренируйся. Превозмогай себя.

Лавируй меж унылых, меж вялых и нетрезвых; меж тех, чье дыхание сбито.

Беги. Работай. Отрывайся. Побеждай свою слабость.

Беги мимо всех — прямо к цели. Не отдыхай. Не мечтай. Не жалей себя. Не смотри по сторонам. Не сомневайся.

Так — победишь.

Беги, дыши, отталкивайся от земного шара. Преодолев себя, встретишь ли то, что нельзя преодолеть? Никогда.

Глава 17

1

В первый день октября — сухой, прохладный, пронзительный до звона в ушах, до тоскливого беспокойства в сердце — прогулка особенно удалась.

Нам достался дворик под номером пятнадцать. Самый широкий, прозванный «президентским». Здесь я мог совершать пробежку даже по кругу. Кроме того, дворик располагался с края здания и по-особенному, насквозь, продувался ветром. Свежий осенний воздух входил в легкие легко и свободно. Цементный пол был новый, гладкий, без трещин. Упражнять тело в таких условиях — одно удовольствие.

Запрокинув голову, интенсивно вдыхая прану, я постоял несколько минут, затем разделся до пояса, аккуратно уложил свою футболку на деревянную, вделанную в стену скамью, и побежал. Конечно, не по кругу — это была бы уже роскошь, ведь я гуляю не один, нас трое, — но по прямой линии, от стены к стене. И все равно места — в избытке. Можно вволю размахивать руками и даже ногами.

Друзья-сокамерники сегодня со мной. Обычно в момент вывода на прогулку они еще спят. Но один раз в несколько дней кривые позвоночники все же выходят подышать. Щурясь от дневного света, оба сейчас расположились у стены: Толстяк оперся спиной, Фрол же присел на корточки, закурил и принялся мелко поплевывать себе под ноги.

Я стал наращивать темп. Чтобы не терять скорость при развороте, я, добежав до стены, упирался в нее обеими руками и сильно отталкивался. Чем быстрее бежишь, тем больше кислорода поступает в тело — это все знают.

За высокой, в два человеческих роста, стеной, из соседней прогулочной клетки, тоже слышался топот и громкое пыхтение. И там кто-то усердно двигался, пытаясь победить гиподинамию и тюрьму. Я послал мысленный привет неведомому мне собрату. Возможно, это — министр, проходящий со мной по одному ДЕЛУ. Но я никогда ничего не узнаю о соседе за стеной. В элитной следственной тюрьме обитатель одной камеры ни при каких обстоятельствах, даже на краткую секунду, не столкнется с жильцом из другого бокса. Когда я иду на прогулку, или в баню, или на допрос, прочие арестанты ждут своей очереди за дверьми. И если я возвращаюсь с допроса, а кого-то (я могу только слышать) ведут мне навстречу, то конвоир поспешно вталкивает меня в «стакан» — специальную конуру, метр на метр, закрываемую снаружи на засов. Такие «стаканы», для удобства персонала, располагаются во многих местах заведения, во всех коридорах, через равные промежутки.

Бег давался нелегко. Я задыхался, голова кружилась, болели колени и икры, пот заливал глаза. Одышка пройдет, говорил я себе. Она — от отсутствия привычки. Скоро я войду в форму. Двенадцать шагов туда, двенадцать обратно. Дыши ровнее и глубже! Носом и ртом! Не отдавай тюрьме ни минуты своей жизни. Не позволяй никому и ничему красть твое время. А тем более — свободу. Тренируйся. Становись сильнее. Будь упорен и терпелив. Тебя ничто не должно отвлекать. Все в твоих руках — действуй!

Я старался. Спешил. Шестьдесят минут — очень мало. В камере тесно и душно. Упражняться там невозможно. Лишь один-единственный час мне отвели для того, чтобы я мог укрепить тело. И я не тратил себя и свое время ни на что, кроме движения.

— Слышь, Брумель! — позвал Фрол. — Чифир будешь? Я отрицательно помотал головой. Сегодня Фрол прихватил ценный тюремный напиток прямо на прогулку. Как он смог пронести в рукаве своего ватного бушлата кружку обжигающей жидкости мимо внимательных глаз контролера — для меня осталось загадкой. Теперь урка наслаждался кофеином вкупе со свежим воздухом. Возвышенное мечтание осветило его лицо.

— Сейчас бы планчика курнуть, — вздохнул он.

— Точно, — подтвердил строительный магнат. — Хорошего таджикского гашиша.

— Что ты понимаешь в таджикском гашише?

— Я же строитель, — обиделся Толстяк.

— И что?

— Половина работяг на моих объектах — таджики. Фрол вдруг охнул, схватился рукой за бок и поморщился.

— Болит? — осторожно поинтересовался Толстяк. Рецидивист кивнул.

Обычно классические тюремные болезни — язва желудка и зубная боль — обострялись у старого зека ближе к вечеру. Часто татуированный рецидивист заканчивал ужин тем, что вставал, прижав руки к горлу, поспешно семенил в угол хаты и отрыгивал пищу в тюремный унитаз, громко прохаркиваясь, проплевываясь, просмаркиваясь и стеная. Затем он вежливо, очень искренне, извинялся перед нами за испорченный аппетит, ложился лицом вниз и страдал.

Свои недуги Фрол лечил опять же курением. Жалоб от него ни я, ни Толстый никогда не слышали, но и не умели безучастно наблюдать, как живой человек корчится от боли и матерится свистящим шепотом. Кто-нибудь из нас нажимал кнопку в стене, приходил вертухай, и мы требовали врача. Фрол возражал. Приверженец моральной системы, известной как «понятия», он не желал обращаться к администрации за какой бы то ни было помощью. За него это делали я и магнат.

Врач через прямоугольник кормушки бросал на больного критический взгляд и наделял таблеткой анальгина.

Наблюдать нервную сцену, видеть искаженное судорогой лицо несчастного уголовника, ощущать крайнюю нездоровость, неправильность всей ситуации мне было тяжело, и я засыпал мрачный и злой; в душе оседала муть.

Утро Фрол начинал с мощной дозы чифира, что явно не способствовало заживлению дыры в его желудке. И снова, после прогулки, после очередного моего забега, насмешливо называл меня то «спортсменом», то «Брумелем», то «олимпийским чемпионом». Прозвища менялись, ирония и сарказм нарастали день ото дня. Его громоздкий приятель только похохатывал.

Тюремный бег, от стены к стене, несуетлив. Важно не преодоленное расстояние, а сам процесс. Надо размять мышцы и суставы, а главное — продышаться. Освежить мозг. Его пищей является кислород. За час я должен употребить как можно больше полезного газа. Чем больше, тем лучше! Дышать, дышать изо всех сил, хватать ртом воздух, прилагать усилия! С завтрашнего дня я пойду еще дальше, усовершенствую процесс, стану сразу после разминки по две или три минуты стоять на голове — пусть туда приходит еще больше свежей крови! Грамотно натренированный, обогащенный кислородом мозг поможет мне вырваться из-за решетки. Однажды я научусь читать ДЕЛО и пойму, как мне надо действовать, чтобы добиться свободы. День за днем я буду бегать и дышать, бегать и дышать, проводя остальное время в медитациях и упражнениях. Мой разум научится работать, как идеально отлаженная машина для производства идей — самого ценного и дорогого продукта из всех известных человечеству. А новые идеи — необходимы. Слишком много вопросов остро стоит передо мной, слишком много задач предстоит решить.

Где мой босс? Где мои деньги? Что мне делать? Какие давать показания и давать ли их вообще? Что будет с моей семьей, если я не вырвусь? Как долго я тут пробуду? Цел ли мой бизнес? Не подвел ли я кого-либо, исчезнув столь внезапно и скандально? Не нажил ли врагов? Чем займусь, когда все же окажусь на воле? Вопросы тяжелые, страшные, и искать ответы мне следует, имея холодную, ясную голову…

Время истекло. Загремел замок. Я вывалился в коридор полуголый, потный, красный; от плеч и спины шел пар.

— Стоять, — сказал дежурный. — Оденьтесь. Торопливо натянув майку, я улыбнулся.

— Извини, старший. Увлекся.

— Руки за спину. Вперед.

2

В камере я намочил полотенце. Обтер плечи, шею и грудь. Сменил белье. Прибрал забрызганный водой пол. Вымыл с мылом руки.

— А ты, я вижу, активный парень, — сказал мне Фрол, неодобрительно глядя на мои манипуляции. — Сегодня бегал, вчера бегал, позавчера бегал… Завтра тоже побежишь?

Я молча кивнул.

— Спортсмен? — осведомился костлявый зека.

— Вроде.

— Молодец, — процедил татуированный. — Только не перестарайся. А то все силы в тренировки уйдут…

Я не стал уточнять, что это значит. Выпив две кружки свежайшего горячего чая, я забрался с ногами на свою кровать и раскрыл учебник.

В моем распорядке дня наступал второй, и последний, ценный промежуток времени — два с небольшим часа между прогулкой и обедом. Голова свежа, желудок пуст. Идеальные условия для всякой интеллектуальной деятельности.

Однако, к моей досаде, Фрол снова отвлек меня: вежливо попросил разрешения и перелистал, наморщив лоб, небольшой томик под названием «Тренируй память и внимание». Его лицо выразило сильный интерес и стало почти красивым.

— Зачем тебе это надо? — спросил он меня, возвращая книгу.

Подумав, я кратко сформулировал:

— Мне не нравится в тюрьме. Я ненавижу решетки.

— Я тоже, — ухмыльнулся Фрол. — А при чем тут память и внимание?

— Надо же чем-то занять себя, пока есть свободное время. Тюрьма — это пауза в жизни. Здесь я прочту книги, которые никогда бы не прочел на воле. Освою навыки и умения, которые в обычной жизни никогда бы не освоил… Меня закрыли, захотели отнять мое время. Я решил его не отдавать. Я его использую в своих интересах. Каждую секунду. Толстяк критически хмыкнул, дернув круглой щекой.

— Лично я, — заявил он, — использую время в тюрьме исключительно для накапливания подкожного слоя. Для поедания колбасы!

Фрол ловко поддернул тренировочные штаны и сел на свое одеяло.

— Дело не в колбасе, — сказал он задумчиво. — Эта твоя колбаса, Толстый, на тюрьме не одного порядочного человека гадом сделала… Слушай, Андрюха, а как ты, такой умный, вообще попался?

Я пожал плечами. Не рассказывать же всем, что я мальчик для отсидки? Что я пошел за решетку добровольно, за деньги?

— Не повезло! — лаконично ответил за меня Толстый.

— Пожалуй, — согласился я. Фрол задумался.

— А ты не боишься, что сойдешь с ума? Станешь таким продвинутым, что обычные люди перестанут тебя понимать? Какова вообще, твоя цель?

— Просветление, — снова вставил Толстый.

— Нет, — возразил Фрол, повернувшись к нему. — Ты не понимаешь, Толстый. Этот пацан хочет быть лучше всех. Угадал?

— Было бы неплохо, — согласился я и пошутил: — Тогда все деньги и женщины будут мои.

Фрол вгляделся в мое лицо.

— А вдруг ты однажды уйдешь в эту… в нирвану, и тебя так потащит, что ты из нее уже не выйдешь? И не захочешь ни денег, ни баб?

Я снисходительно улыбнулся. Урка не понимал главного.

— Это невозможно, — сказал я. — Вообще, часами сидеть в позе лотоса — занятие для начинающих. Просветленный муж не медитирует. Идеальная медитация должна быть мгновенна. Вдохнул, сконцентрировался, хуяк — и узрел сокрытое!

— Ясно, — серьезно произнес Фрол. — Что же, продолжай, дружище. Флаг тебе в руки, просветленный муж! То что ты отрицаешь тюрьму — это очень хорошо. Ненавидеть эти стены, эти решетки и небо в клеточку каждый из нас — обязан. В отрицалово уходят только самые крепкие! Но не забудь, братан, что тюрьма, в ответ, тоже станет тебя ненавидеть. Люто…

Толстый согласно кивнул, печально сдвинув брови.

— Кстати, забеги твои напрасны, — сказал он мне после паузы, — и вредны для здоровья.

— В чем же вред? — удивился я. — Почему напрасны? Строительный начальник похлопал себя по безразмерному животу.

— Потому что ты не получаешь нормальной еды. Недобираешь калорий. Теряешь подкожный слой.

— Здесь кормят совсем неплохо.

— Это тебе так кажется. В армии служил?

— Да.

— Вспомни старый солдатский способ набить желудок. Глотай как можно больше хлеба! Щи — плюс два куска хлеба, каша — еще два куска и еще кусок с чаем. И вроде — сыт. Одним хлебом, без масла и мяса. Здесь у нас та же ситуация. Мясо, то есть белок и животные жиры, мы имеем в этой камере только в виде… чего?

— Колбасы, — предположил я.

— Правильно. Теперь, если не возражаешь, проведем несложный подсчет. Один раз в две недели ты получаешь продуктовую передачу и я тоже. В каждой по две палки. Так?

— Да, — кивнул я.

— Это восемь палок в месяц, правильно? Я кивнул еще раз.

— Точный замер каждой конкретной палки, — продолжал щекастый строитель, глядя на меня сумрачно и серьезно, — невозможен, поскольку целыми палки сюда, в камеру, не заходят, а заходят уже порезанными на куски, их режут контролеры при приемке — проверяют, не спрятано ли внутри чего запрещенного…

— Поэтому мы принимаем длину одной палки, условно, — за четыреста миллиметров и получаем в итоге три тысячи двести миллиметров, или три целых и две десятых погонных метра… чего?

— Колбасы.

— Нас здесь трое, — еще более серьезным и строгим голосом напомнил магнат, — то есть общий погонаж следует поделить на троих.

— Естественно.

Без сомнения, тема беседы казалась упитанному Вадиму наиглавнейшей, осевой, центральной. Я же едва сдерживал смех.

— В итоге на каждого из нас чистыми выходит… — Толстяк на мгновение прикрыл веки и наморщил лоб, — одна целая и шесть сотых погонного метра в месяц, или тысяча шестьдесят миллиметров! Ты, кстати, извини за мой мудреный язык, я всю жизнь в стройке работал, дорос от бригадира до начальника стройуправления и сижу за это же…

— В смысле? — не понял я.

— За то, что быстрее других погонные метры считаю, — туманно обьяснил Толстяк. — Но это так, к слову… Пойдем дальше. Тысяча шестьдесят миллиметров делим на тридцать дней и получаем дневную норму потребления на каждого, а именно — тридцать пять погонных миллиметров колбасы.

Для более твердого осознания этого факта магнат протянул мне свою самодельную линейку — склеенную из многих слоев тетрадного листа, аккуратно обрезанную по краям и покрытую тонкими ровными насечками — и продемонстрировал, что такое тридцать пять миллиметров.

— Таким образом, — подвел он итог, — чтобы в организме постоянно присутствовали животные жиры, каждому из нас следует дважды в день употреблять кусок колбасы длиной в семнадцать с половиной миллиметров!

— Гениально, — оценил я. — А сколько это в граммах?

— Не знаю, — с большим сожалением произнес Толстый, — да это нам и не нужно. Наша задача — рассчитать правильную норму. В граммах или в миллиметрах — значения не имеет…

— А не проще ли, — предложил я, — пожирать все погонные метры сразу, чтоб хоть два раза в месяц чувствовать себя сытыми?

Толстый развел руками.

— А это как тебе удобно. Лично я определил свою ежедневную норму и от нее отталкиваюсь. Тридцать миллиметров буду потреблять в течение дня, а пять пойдет в запас. За тридцать суток этот запас превратится аж в сто пятьдесят миллиметров! Пятнадцатисантиметровый кусок, почти полпалки! И тебе советую делать так же. Иначе — надолго тебя не хватит, — авторитетно сообщил Толстяк, и его мощные щеки скорбно отвердели.

— Почему?

— Потому что один погонный метр колбасы в месяц — это очень мало…

— Ты прав, — согласился я, — это даже не мало. Это смешно. Но я что-нибудь придумаю.

— Он ничего не понял, — вдруг процедил Фрол, обращаясь к Толстяку. — Он ничего не понял! Онзавтраопять побежит!

— Обязательно, — сурово заявил я.

— А вот я так думаю, — произнес уркаган в пространство, — что тебе уже хватит.

— Что «хватит»?

— Бегать, — уточнил Фрол, посмотрев сначала на Толстяка (тот согласно кивнул головой), а потом вновь на меня. — Бегать — хватит…

Вдруг я почувствовал сильный ток неудовольствия, идущий в мою сторону от обоих приятелей.

— Это почему же? — прямо спросил я. Мои соседи переглянулись.

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— От тебя воняет, — кратко высказался Толстяк. Фрол смолчал, но бросил на меня такой взгляд, что мне стало неудобно и стыдно. Проклятье! Этого я не учел. Просветленный муж позабыл, что свое дерьмо не пахнет. Теперь, значит, люди, живущие со мной бок о бок, вынуждены обонять ароматы моего тела, покрытого несколькими слоями высохшего пота. До бани еще два дня. Баня — раз в неделю. Шесть дней — шесть слоев.

— И что мне делать? — спросил я, ощущая себя идиотом.

— Не заниматься ерундой! — отчеканил Фрол грубо. — Тут тебе не спортзал! Прекращай свой бег от инфаркта, ясно? Толку от него мало, а вреда — немеряно! Польза для тебя одного, а вред — всем окружающим! Сделай перерыв, а то перетренируешься, не дождавшись начала чемпионата… — Он улыбнулся своей шутке, но через миг углы его рта снова опустились, и я понял, что должен прямо сейчас принять решение.

Мне стало страшно. Темно-зеленые стены каземата зашевелились вокруг меня, обратились в челюсти — они смыкались, намереваясь перемолоть тщедушного мальчика-банкира. Сокамерники — маленький и большой, тощий и жирный — приняли вид чудовищ, готовых к прыжку.

А не зашел ли я слишком далеко? А правильно ли я делаю, когда, просидев в тюрьме полтора месяца, собираюсь возразить тому, кто провел тут десятилетия и видел, без сомнения, тысячи молодых, упрямых и дерзких себялюбцев? Очутившись в изоляции, без поддержки, без денег, сверзившись на самое дно, — а правильно ли я делаю, решаясь на конфликт с местным населением этого дна?

— Нет, — произнес я тихо, — нет, Фрол. Вреда от запаха немного. Мы не на модном показе, чтобы всасывать сладкие ароматы. Тут не до запахов. Дурной запах не может ущемить чье-либо достоинство. Ничего страшного не случится, если вы оба немного потерпите. Это мое мнение, и я его довожу до сведения обоих…

— А ты, значит, — вяло выговорил Фрол, — уже решил нам диктовать, что и как делать? Распорядился, то есть, терпеть?

— Я не диктую, — отрезал я. — И не распоряжаюсь. Я только возражаю.

Фрол сощурился.

— Вопрос можно?

— На любую тему, — аккуратно парировал я.

— А ты, извини, на воле что делал? Я засопел и гордо отчеканил:

— Деньги.

— Бизнес, что ли?

— Да.

— А кроме бизнеса? — Фрол сыграл сухой скулой. — Что ты делал, кроме денег?

— Ничего. Только деньги. По шестнадцать часов в сутки.

Урка сделал вид человека, которого осенило.

— Значит, ты — бизнесмен! Правильно?

— Можно и так сказать.

— А вот я, — Фрол с неподражаемым достоинством слегка поклонился, — живу воровством и обманом. Я преступник, ясно? Бродяга. Работать не умею. И не хочу. Не способен. Ага. Здоровье — подорвано. Вот — краду имущество граждан. А как еще прокормиться? Государство и его слуги, менты, сажают меня, и я сижу. Здесь мой дом. Другого дома у меня нет. И денег у меня нет. И бизнеса нет. Семьи тоже нет. И папы нет… Только мама старенькая, единственная родная кровь… Видишь это?

Фрол вытянул ногу в проход и указал на ступню. Кошачья морда, вытатуированная на ее подъеме, бесстыдно пошевелила усищами.

Демонстрация нагой арестантской конечности получилась очень бесцеремонная, почти оскорбительная, однако не настолько оскорбительная, чтобы я счел нужным оскорбиться. К тому же десять дней регулярных ежеутренних медитаций сделали меня невозмутимым.

— Знаешь, что это такое?

— Кот, — буркнул я.

— Правильно, — похвалил Фрол. — Кот! Коренной Обитатель Тюрьмы!

— Понимаю, — ответил я. — Кот. То есть, ты, Фрол, у себя дома, а я всего лишь в гостях. И поэтому я должен слушать тебя внимательно. И вести соответствующе…

— Уловил, — похвалил меня коренной обитатель и неожиданно обезоруживающе, озорно улыбнулся. — Ладно, Андрюха, ты… это… не напрягайся. Ты хороший парень, таких бы побольше… Конфликта меж нами нет. Хочешь бегать и прыгать — давай, вперед! Только — не в ущерб тем, кто рядом! Правильно, Толстый?

Безразмерный магнат солидно кивнул.

— А про волю, — Фрол произносил слова негромко, однако с нажимом, — я заговорил потому, что рано или поздно, в этой хате или в другой, в этой тюрьме или в «Матроске», в «Бутырке», в любой, в изоляторе, на пересылке, на зоне, — этот разговор состоится обязательно. Ага. И ты должен всегда помнить, это… разницу. Между собой и людьми, принадлежащими к преступному миру. Не забывайся. Будь скромнее. Ага. Тюрьма — дом страданий, усекаешь? А не спортивная площадка…

— Понял, — ответил я, чувствуя, что невозмутимость покидает меня. — Дом страданий. Ясно. Только я — уж извини, Фрол, — страдать не собираюсь. Я не для этого рожден. Я не стану страдать ни в этом доме, нигде. Кто желает здесь страдать — пусть страдает, ради Бога. А я буду делать то, что мне надо делать.

— Упрямый ты, — печально сказал урка. — Молодой и упрямый. Ладно. Мое дело — предупредить…

Я прижал руку к груди.

— Фрол! Я очень благодарен тебе за советы и предупреждения. Реально говорю. Из сердца. Я и сам знаю, что тут не профилакторий. Может быть, твой совет однажды спасет мою судьбу. В какой-нибудь другой тюрьме. В настоящей. Там, где грязь и голод. Но здесь, где мы все сидим, вполне приличные условия! Еда, тепло, тишина! Почему бы не использовать время с максимальной пользой для тела и мозга?

Коренной обитатель склонил голову, и весь его вычурный уголовный аристократизм слетел с него. Остался — старый и больной человек с расшатанными нервами. Ничего не ответив, он взял какую-то газету, прочитанную не менее чем десять раз, раскрыл и отгородился от меня ею — презрительно и демонстративно.

Я лег на спину и занялся привычным, никогда не надоедающим мне делом — бездумным изучением потолка. Злоба и обида сильно кололи душу. Мое самолюбие было уязвлено самым жестоким образом. Полуграмотный, косноязычный, дикий человек, кривой позвоночник, просто и доступно растолковал мне, что территория каземата принадлежит в первую очередь — ему. Я же, капиталист, журналист, без пяти минут миллионер, — представляю собой существо низшего сорта.

Почему, рассуждал я, с такой иронией эти взрослые, видавшие разные виды люди смотрят на то, как я истязаю себя тренировками? К чему взглядики, критические ухмылки? Может быть, пятидесятилетние существа с кривыми спинами примитивно завидуют? Вдруг они просыпаются каждое утро с острым желанием бросить курить, начать делать гимнастику, но уже не способны себя заставить? Они постоянно ищут себе оправданий. Им мешает запах пропотевших фуфаек, забота о подкожном слое, что-то еще.

А мне — ничего не мешает. Меня обокрал и предал собственный компаньон — даже это не должно мне мешать.

3

Затем меня посетило жгучее желание взять и рассказать коренному обитателю о своем бизнесе. Я даже сел и протянул руку за сигаретами. Фрол — он давно отложил свою газету и теперь тоже лежал на спине — бросил на меня недоуменный взгляд.

Однако, не сказав ни слова, я опять лег и отвернулся. Что рассказать? Как рассказать? Нельзя, нельзя ничего рассказывать. Из этих двоих любой, или оба сразу, могут быть осведомителями, подсадными стукачами, чья задача — сообщать начальству тюрьмы о каждом моем шаге или слове. А начальство доложит следователю Хватову и генералу Зуеву. Поэтому — никаких рассказов! Пусть и татуированный Фрол, и его друг Толстяк, и начальник изолятора полковник Разрез, и следователь Хватов, и генерал Зуев считают меня именно мирным бизнесменом, попавшим за решетку по недоразумению.

…Предположим, Фрол, у тебя есть миллион. Неважно, откуда он взялся. Ты продал нефть, или газ, или акции, или установки реактивного залпового огня. И, как сейчас это называется, заработал. Теперь тебе нужно выполнить гражданский долг и уплатить налоги. Ведь государство обязано строить школы, больницы, платить врачам и почтальонам. Тебе велят отдать часть денег, заставляют отполовинить куш, поделиться.

Ты не согласен. Денег жалко. Это тоже по-человечески объяснимо. И ты решаешь обмануть налогового инспектора. Плохо, конечно, но подобными фокусами увлекается весь мир, и нет на белом свете такого миллионера, который не содержит за свой счет целую банду хитрых людей, чья работа — придумать, как платить меньше. Я — один из них.

Твоя фирма, брат, процветает, ее название на рекламных щитах, гремит по телевизору. Она — твое детище. Но вокруг нее по мановению твоей руки возникают десятки других фирм. Незаконнорожденных организаций — ублюдков. Некоторые существуют только в виде круглых резиновых печатей, другие — как пачки бумаг, у третьих имеется даже офис с телефоном, но все они одинаковы в главном: их деятельность — фикция, она ведется исключительно на бумаге.

Тут, в темном лесу фирм-однодневок, ты и твои люди прячут свой миллион. В самой чаще этого леса.

Вот тебе, коренной обитатель, мой бизнес: я прихожу на работу, сажусь за стол, включаю оргтехнику — и изготавливаю фальшивые бумаги. Двигаю фуфло. Фабрикую. Поддельных документов должно быть много, очень много. Таково обязательное правило, когда-то выведенное мною, и я неукоснительно следовал ему на протяжении трех лет. Не пятьдесят, не сто договоров, не две или три картонные папочки, а битком набитые шкафы. Чем больше бумаг, тем лучше! Я делал по пятнадцать-двадцать килограммов в месяц и сфабриковал за свою карьеру примерно три центнера. Чтобы изучить этот Монблан, эту Фудзияму фуфла, десяти опытным экспертам понадобится полгода. Они утонут в бумагах, как в болоте. Эксперты приходят на работу к девяти утра, начинают в полдесятого, в десять пьют чай, потом обедают, в шесть вечера идут домой. Трудятся, не особо напрягаясь. Я же сидел за своим столом по сто часов в неделю, используя новейшие технологии. Под меня моим боссом был выделен отдельный внушительный бюджет. Три печатающих машины действовали одновременно, на десяти разных сортах бумаги, разными чернилами. Листы скреплялись разными способами. Как будто их делали руки разных людей. Каждый ненастоящий договор внешне выглядел, как самый настоящий. Он был испещрен красивыми оттисками печатей и министерскими подписями. А самое главное — таких договоров и прочих бумажек бизнеса, всех этих счетов, накладных, ордеров, выписок, квитанций и так далее — полные шкафы. Пусть налоговый инспектор или другой эксперт попробуют проверить, как фирма «Вася», действуя в интересах фирмы «Ваня», через фирму «Саша» в пользу фирмы «Гриша» по поручению фирмы «Наташа» отгрузила газ, или алмазы, или танки!

В договорах, накладных и квитанциях значились телефоны и адреса организаций. Отправьте факс, напишите письмо или позвоните. Вам ответят, вежливо, со всем полагающимся пиететом и этикетом, что начальства нет. В командировке! Что передать? За вежливыми голосами и оттисками красивых печатей — пустота. Целые концерны и холдинги представляли собой то, что в современном языке обозначается теперь неблагозвучным, но адекватным словом «понты». Красивая, напоказ, внешняя оболочка, не имеющая содержания.

Итак, брат: я сижу в удобном кресле посреди грязноватого, но выгодно расположенного в центре города подвала, имея телефоны, факс, всю оргтехнику, кондиционер и FМ-радио, имея деньги на еду, сигареты, алкоголь, бензин, одежду, плюс карманные. Если к имеющейся оргтехнике мне нужно добавить новую, я тут же покупаю самую лучшую, ультрасовременную.

Я создаю паутину из десятков фирм. Между ними ведется, для понта, какая-то деятельность, переводятся какие-то деньги, те или иные суммы появляются и исчезают то в кассе, то на банковских счетах. А все для того, чтобы упрятать чей-то чужой миллион, то ли украденный, то ли заработанный на продаже того, что продавать то ли можно, то ли нельзя. Чей это миллион — я понятия не имею. Какая мне разница? Человек, приезжающий ко мне в костюме «Валентино» на автомашине «мерседес», дабы лично отдать распоряжения относительно миллиона, может быть частью системы чьих-то хитроумных понтов.

А вот более продвинутые понты: это когда миллион — не один, их пять или даже десять, а распоряжаться приезжают тихие, скучные, скромно прикинутые ребята на потертых «Жигулях». С такими я веду себя очень осторожно.

Пыльный подвал, где я срубаю свое бабло, давно пора поменять на лучший, более просторный и светлый, но все некогда — руки не доходят. Я не успеваю. Желающих запустить в наш подпольный банк свои деньги и тем спасти их от бессердечных налоговых сборщиков — все больше и больше. Ни я, ни мой босс не обращаем внимания на мелочи. Нам смешны бизнесмены, расходующие время на покупку кожаных кресел, ковров и аквариумов. Наши понты не в пример жестче. Купюросчетные машины, недавно закупленные нами, стоят дороже, чем наши автомобили.

Ящик моего стола набит чужими паспортами. Все они утеряны, украдены или обменяны на пару бутылок водки. Сейф переполнен долларами или рублями. Если сей момент в подвал зайдет милиция, я не смогу объяснить, откуда взял паспорта и деньги, и лишусь и того, и другого. Поэтому все мои действия направлены на то, чтобы стать как можно незаметнее. На двери моего подвальчика нет никакой вывески, и не стоит у крыльца сверкающий хромом «Бьюик» или другая такая же глупая железка. Я не хлопаю дверями машины, не кричу на пути к крыльцу в мобильный телефон. Арендную плату за офис вношу с некоторым опозданием. Как настоящий средний предприниматель. Торгую, с понтом, товарами народного потребления. Маленький бизнес для поддержания штанов…

Вечером просветленный муж похавал насущной баланды и мирно уснул.

Глава 18

1

Но в середине ночи он проснулся, ощущая беспокойство и неясный вопрос, зреющий внутри, — и одновременно ответ.

Прошедшим днем прозвучало что-то важное. Какое-то правильное слово было найдено и произнесено — но какое?

Лефортовская тишина — не тишина. Оба моих друга самозабвенно храпели. Толстяк лежал на спине, и его живот мерно колыхался в такт дыханию. Фрол пребывал в позе эмбриона, обняв костлявыми руками подтянутые к груди колени. Выражение его лица казалось очень детским, беззащитным, непосредственным, и я немедленно пожалел этого человека, погубившего свою жизнь, растратившего ее на ходки по тюрьмам и лагерям моей жестокой Родины.

Не повезло! — вспомнил я, и сон окончательно отлетел. Вот она, та самая формула, простая и точная, озвученная несколько часов назад! Не повезло. Именно так. «Ему не повезло», — сказал человек, едва со мной знакомый. Понаблюдав за моим поведением каких-то две недели, он — неосознанно, конечно, — выразил самое первое и самое, стало быть, точное впечатление обо мне как о функционирующей личности. Не повезло.

Желтая лампа в сорок ватт цедила вниз, на троих неподвижных мужчин, скупой свет. Предметы отбрасывали замысловатые тени.

Где я? Зачем я здесь?

«Не повезло», — сказали про меня. Что за слово такое? Кто его придумал? Зачем большинство людей так обожают апеллировать к этой смешной метафизической категории? Где оно, мое личное невезение? Оно, может быть, пряталось в той деревне посреди холмов и перелесков, в краю мелких, медленно текущих речек, на половине пути между Москвой и Рязанью, куда пятьдесят лет назад судьба занесла моего деда, уроженца Нижегородской губернии?

Там, в большом селе из трехсот дворов, я провел свои младенческие и детские годы, а когда немного подрос — понял, что слишком честолюбив, чтобы оставаться навсегда в тихом, скучном месте, где люди и птицы кричат хоть и громко, но редко.

…Нет — заявил я самому себе, ворочаясь, сминая жесткую тюремную подушку. В своей родной, серой, молчащей деревне, утопающей зимой в снегу, весной — в грязи, а летом — в зелени, я не найду причин моих неудач. Наоборот, я горжусь и всегда гордился тем, что я — деревенский человек. Провинциал.

Именно провинциалами прирастают богатства столиц. Именно энергичные приезжие играют первые роли в бурных, беспорядочно суетящихся, сверкающих огнями городах. Если бы Бог не любил меня, он создал бы меня москвичом: хладнокровным, жадноватым, благополучным, знающим толк в удовольствиях, комфортным существом. Таким, как мой рыжий адвокат.

Но я — не он. Я — провинциал! Приезжий. Чужак. Я лезу и карабкаюсь. Напрягаю жилы. Я голодный и активный. Именно таким желает видеть меня Создатель. Здесь — его подарок; моя удача.

Окончательно поняв, что сон далек, я взял сигареты. Курить в постели — верх бескультурия. В лефортовской камере, в середине осени девяносто шестого года, двадцати семи лет от роду, я сделал это в первый раз.

Может быть, мое невезение связано со смертью Совдепии? С переменой участи трехсот миллионов человек? Мне было четырнадцать, когда стали умирать один за другим кремлевские вожди. В семнадцать я окончил школу. Выбрал профессию. Партия коммунистов еще держала власть — но уже разрешила гражданам обогащаться. Я отверг этот вариант. Я уже все решил. Собирался действовать последовательно. Не отклоняясь от курса. Выбрал себе дело — делай его! Зачем смотреть по сторонам?

Однако к двадцати годам мне стало очевидно, что любимая профессия — обесценилась. В десятки раз. Журналисты — некогда элита общества — обратились в голодных, тощих правдолюбцев с пустыми карманами и горящими глазами.

К тому времени я положил четыре года для овладения основами, главными навыками ремесла. Имел пятьдесят опубликованных статей, очерков, репортажей, расследований. Набил руку. Знал теорию.

И вдруг — удар. Репортажи ничего не стоят. Платят за них — копейки. Усилия, нервы, талант — никому не нужны.

Между тем отовсюду гремело: обогащайтесь! Забудьте все, чему вас учили! Учитесь заново! Делайте деньги! Зарабатывайте и тратьте!

На этот счет, как известно, есть два мнения. Одно — европейское. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые», — сказал великий поэт, чья жизнь протекала в европейской столице.

Но в центре Азии, в Китае, на ту же тему давным-давно сложена совсем другая поговорка. Бранная. «Чтоб ты жил в эпоху перемен!»

Я докурил сигарету и потушил ее в пепельнице — такой же, как те, что украшают столы лефортовских следственных кабинетов.

Если я — азиат, тогда мне действительно не повезло. Моя юность пришлась именно на годы перемен. Но если я — европеец, тогда я счастливейший из смертных.

Остается понять, где же я, собственно, живу — в Азии или в Европе? Или сказать себе, что обитатель обширной страны, чьи границы теряются в бесконечности, обречен вечно маяться между Западом и Востоком, между тишиной и бурей. Между статикой и динамикой.

Я — ни там и ни здесь.

Вот мое невезение. Наше. Общее. Или — наоборот, удача. Фортуна.

2

…Прошли две быстрые, как минуты, однообразные тюремные недели. Фролу совсем надоело терпеть рядом с собой молчаливого, уткнувшегося в тетрадки субъекта с разбитыми в кровь кулаками.

Чувство оказалось взаимным. Я тоже устал от старого искореженного уголовника, хрипящего, харкающего, почти каждый вечер выблевывающего из себя коричневую тюремную желчь, однако употребляющего чифир каждые полтора-два часа. Я решил, что в периодической системе ядов — если ее составит однажды светлая голова — кофеин, без сомнения, должен попасть в самый подвал, в группу особо страшных субстанций, обращающих всякого человека в высохшее, скрюченное существо с пустым взглядом и неверными движениями.

Никотин встанет рядом, далее рассуждал я. На моих глазах и с моим участием он употреблялся в немыслимых количествах. Курение длилось безостановочно, с момента пробуждения — и до самого вечера. Курили за разговором, за чаем, курили, отправляясь справить большую нужду, и после прогулки, и после обеда, и ужина, и перед сном. Курили от нечего делать. Если Толстый и я пользовали дорогие облегченные сигареты, присылаемые женами, то Фрол из гордости, избегая одалживаться и показывать этим свою зависимость, дымил «Примой», выписываемой через ларек. В итоге камера — даром, что имела четырехметровый потолок — вечерами заполнялась серо-сизым дымом, угаром и особенно раздражавшим меня тяжелым запахом горелых спичек.

В тюрьме нет зажигалок, они запрещены распорядком, их всегда можно превратить в оружие, в бомбу. Гряньте пластмассовую зажигалку с размаху об пол — она оглушительно взорвется. Спички разрешены. Если кому-то (не впрок, а из чистой любознательности) вдруг захочется выяснить, чем пахнет камера Лефортовского изолятора, зажгите спичку, тут же потушите, поднесите к ноздрям и обоняйте запах — чего? Правильно, серы! Как в аду.

В табачном дыму, меж четырех зеленых стен, в плохо освещенной и холодной камере Лефортовского замка два кривых позвоночника с упоением предавались игре в нарды, разгадывали кроссворды, болтали «за жизнь», листали детективы, отхлебывали чифир и спали по двенадцать часов.

Наконец в один из дней — возможно, в самый пасмурный и унылый день осени — Фрол перешел от презрительных взглядов и шуточек к прямой атаке.

Обычно я стирал свое белье сразу после обеда. Время выбрал не случайно: полный желудок немедленно приватизирует всю свободную кровь организма, и мозг после приема пищи работает плохо. Я давал ему возможность отдохнуть, а сам манипулировал мылом, водой и своими тряпками.

Тряпки требовали ежедневной заботы. После каждой прогулки я менял пропотевшее белье на сухое и чистое. Грязное — тут же стирал.

Приходилось долго нагревать в кружках воду, постепенно наполняя ею пластмассовое (собственность тюрьмы) корыто.

Но в этот — унылый и серый — октябрьский день я не успел замочить носки и фуфайки. Фрол вдруг прервал изучение собственных ногтей, проворно соскочил с кровати, сделал несколько шагов в мою сторону и решительно ухватил пальцами край корыта.

— Позволь, пожалуйста… — вежливо выговорил он.

Я убрал руки. Татуированный старик с усилием поднял пластиковую емкость, — под тонкой, серо-желтой кожей рук четко обозначились, вдруг бросившиеся мне в глаза, его бицепсы, совсем маленькие, но очень твердые на вид, — и вылил воду в умывальник. Аккуратно поставил таз в угол. Не спеша вытер руки о полотенце.

— Присядь, — произнес он.

Послушно сев, я положил руки на колени и приготовился к чему-то важному.

— Мы все понимаем, — доброжелательно начал Фрол, вернувшись на свою кровать и усевшись поудобнее. — Ты пацан молодой, горячий, сильный. Ага. И характер есть и все такое… Но твои движения нас так задевают, что молчать дальше нельзя. Правда, Толстый?

Строительный магнат, до того мирно дремавший, очнулся и тоже сел.

— Да, правда.

— Ты как-то мне сказал, что сидишь первый раз, — вкрадчиво продолжал коренной обитатель, — и будешь благодарен, если опытные люди — например, я — станут сразу тебе говорить, что ты делаешь правильно, а что неправильно, так?

— Так, — согласился я ровным голосом, стараясь не выдать волнения.

— Вот теперь послушай. Каждый день ты по полчаса полощешься под краном. И еще час стираешь свои портянки. Тоже каждый день. Потом развешиваешь все это у людей перед носом…

— Извини, Фрол, — перебил я, — но я с детства предпочитаю именно чистые портянки. Я не черт.

— Ну-ну, — коренной обитатель сузил глаза. — А что такое, кстати, «черт»?

— Это неопрятный, грязный человек, не соблюдающий гигиену.

— Откуда ты это знаешь?

— От тебя, Фрол.

— Теперь узнай от меня еще одну вещь. Тут — тюрьма. Тубик везде.

Туберкулез, догадался я.

— Сырость — наш с тобой враг. Ага. Для арестанта нет ничего страшнее, чем вода в воздухе. Слышал про палочку Коха?

— Что-то припоминаю.

— Припоминает! — Фрол улыбнулся углом рта. — Он припоминает, Толстый! Эта самая палочка, маленькая, сидит в тебе всю твою жизнь. С самого детства. Ага. Пока ты вкусно кушаешь и гуляешь на сквознячке, она пассивна. Спит. Ждет, когда тебя посадят в тюрьму. Туда, где нет нормальной жратвы и свежего воздуха. Где все тухло и мокро! В сыром воздухе она размножается. И начинает тебя кушать, братан! Пожирать твои легкие. Сначала потихоньку, потом больше и больше! А в конце ты уже выплевываешь из себя эти легкие по кусочкам. И подыхаешь…

— Все, я понял… — начал я, но Фрол жестом остановил меня и встал. Его лицо покраснело.

— Ты стираешь свои трусы, а я слышу, как она там во мне сидит, сука. И чавкает! Жрет, понял? Я тебе раз сказал — прекрати свой спортзал, два раза сказал, три раза сказал — все без толку! Тебе говорили. Вежливо. Намекали, шутили над тобой! Дали все возможности, чтобы ты сам догадался, сам! Но у тебя на уме только книжки. Ага. Ты хочешь быть вроде Джеймсбонда! А на окружающих тебе плевать! Это неправильно! Я это остановлю! По-любому остановлю! Хватит постирушек! Трусы, носки, прочее белье стираются только в бане! Потом сохнут и наутро сразу снимаются с веревок. Чтобы воздух по хате ходил свободно! Если каждый божий день развешивать мокрые тряпки, будут вилы, ясно? Гибель! Тубик! Загнемся быстро, в несколько месяцев!

Я слушал, опустив голову.

Выход в принципе уже был найден.

— Что же, я все сказал, — равнодушно, тихим голосом выговорил Фрол. — Теперь говори ты.

— Нет, — вздохнул я. — Мне сказать нечего. Ты прав. Постирушек больше не будет. Сырости тоже…

— Он что-то придумал, — обронил Толстяк. — Он не перестанет.

— Да, не перестану, — согласился я и закурил, потому что пока не научился совсем обходиться без ядов. — Отпишу жене, пусть загонит побольше белья. И полотенца, штук десять. Буду в хате их мочить водой, а обтираться — прямо на прогулке. Мокрое грязное белье — в пакет, а утром — в мусор…

— То есть он хочет не стирать шмотки, а сразу выбрасывать, — объяснил Толстый. — И получать с воли новые…

Фрол схватился за голову, и ужас проступил на его лице.

— А свою жену тебе не жалко?

— Ему никого не жалко, — угрюмо выговорил Толстый. Я вдруг разозлился. Жена здесь ни при чем. Я посмотрел на магната.

— Знаешь, Вадим, главное условие нормальной работы мозга?

— Нет.

— Прямой позвоночник.

Толстый немедленно приосанился и развернул круглые плечи.

— Это ты к чему?

— А к тому, что каждый человек по-своему с ума сходит. Одного тянет на колбасу, другого на физкультуру. Согласен?

— Значит, — нажал Толстяк, — ты решил попрекнуть меня колбасой, да?

В этом месте в опасно развивающийся спор вклинился новый участник. Тот самый, про которого мы часто забывали, но он про нас — никогда. Он приблизился к двери с внешней стороны, отодвинул заслонку глазка, изучил обстановку, вставил ключ в замок «кормушки» и открыл.

— Рубанов! — громко сказал он. — На вызов! Я выругался.

— Ты опять ничего не понял, — скорбно констатировал Фрол и потряс передо мной указательным пальцем. — Тебе люди дельные вещи говорят, правильные! А ты в ответ умничаешь! Иди, тебя мент ждет! Вернешься — договорим до конца!..

— Обязательно, — сказал я и вышел. Никогда нельзя оставлять за оппонентом последнее слово.

— Лицом к стене!

Вот как, значит, обернулись дела, Андрей! Теперь кривые позвоночники будут указывать тебе, что и как делать. Диктовать свою волю. Ныне, значит, ты стираешь свои трусы только с их разрешения. Ты хотел победить тюрьму, побороться за свою свободу — вот тебе свобода стирать трусы, сражайся за нее!

От злости и досады у меня защекотало в носу.

3

Шагнув в кабинет для допросов, я ощутил неудобство и секунду не мог понять, в чем дело; наконец обнаружил, что почти весь дневной свет, поступающий из оконного проема, загораживает широкая человеческая фигура. Некто с внушительным размахом плеч, с крепчайшим квадратным задом, одетый в мешковатые милицейские брюки и такую же рубаху, стоял ко мне спиной, сунув руки в карманы, и смотрел через стекло во двор.

Сбоку — на своем обычном месте, за столом, перед экраном компьютера — обнаружился Хватов.

— Привет, — произнес он и с хрустом выдавил из пластиковой упаковки таблетку.

— Головные боли? — спросил я. Следователь кивнул. Он показался мне бледным. Массивный человек у окна обернулся.

— Здравия желаю, гражданин начальник, — поздоровался я упавшим голосом.

Капитан Свинец ничего не ответил и не изменил выражения лица: оно излучало ту смесь интереса и жалости, которая обычно предшествует минуте крайнего гнева.

В первую нашу встречу, облаченный в кожаные штаны и белые носки, человек из МУРа выглядел как большой, но безопасный болван. Сейчас — будучи одет в сизую форму офицера милиции — Свинец предстал в гораздо более выгодном виде. Такой капитан, если захочет, способен вызвать у окружающих трепет в буквальном смысле слова, грустно подумал я. Сегодня мне придется нелегко. Из таких вот капитанов, крепко сбитых, в развитых странах получаются отменные шерифы и комиссары. Став полковниками, они охраняют президентов. В Латинской Америке они не прочь составить хунту.

— Как сам? — негромко спросил капитан.

— Нормально.

— Сидишь по-прежнему один?

— Нет, нас трое.

— Нормальные соседи?

— Вполне.

— Небось, в стос режетесь целыми днями?

— В азартные игры — не играю.

— Почему?

— Слишком азартный. Свинец кивнул. Помолчал. Затем набрал полную грудь воздуха.

— Если честно, — доверительно, едва не ласково, начал он, глядя мне в глаза, — я бы тебя убил. Ей-богу, я борюсь с желанием сделать это прямо сейчас.

Хватов осторожно кашлянул.

Я оставался стоять посреди комнаты.

— Вообще, — деловым тоном продолжил опасный капитан, — расстреливать выгоднее, чем сажать. На пятерых посаженных в нашей стране положено аж двое охраняющих. Я цифры знаю. А сидит вас по лагерям и тюрьмам почти полтора миллиона… Содержать людей дорого. Это страшная нагрузка на карман государства.

— А как же, — негромко возразил я, — знаменитые чугунные крышки канализационных колодцев? На каждой второй отлит логотип какой-нибудь исправительной колонии…

— Сам ты логотип! — брезгливо ответил капитан. — Зеки — очень плохие работники. Отчего погибла Римская империя — знаешь?

— К этому ее привела логика истории.

— Нет. Оттого, что она использовала труд рабов. Рабов! — Свинец громко повторил вкусное слово и продолжил: — И наша империя… загнется… от такой же болезни. Врагов нации и государства следует ликвидировать, а не кормить бесплатно годами. Расстреливать!

— То же самое мне недавно говорил сосед по камере.

— Вот видишь! — сыщик насупился, он явно не шутил, говоря о ликвидациях врагов. — Что характерно: убить тебя я могу в любой момент… Вывезу арестованного на следственный эксперимент… там он совершит попытку к бегству и погибнет, будучи застрелен в спину из табельного оружия… Что скажешь, Степан?

Хватов принужденно улыбнулся.

— Это не моя идея. Свинец расцвел в улыбке.

— Черт! С интеллигентами трудно! Но я упорный, я справлюсь… А теперь, — голос широкоплечего капитана загремел, — послушай сюда, сучонок! Ты хотел меня обдурить! Твои компьютеры пусты! Вся информация стерта! Уничтожена! И что характерно — ты это знал!

— Я? Знал? — мне тоже пришлось повысить голос, чтобы тирада звучала достоверно. — Как — уничтожена? Почему уничтожена?

— Когда в твой офис пришли с обыском, твои люди не захотели открыть входную дверь.

— И правильно сделали! — мстительно вставил я, благодарно вспоминая Семена и Сергея.

— Пока эту дверь ломали и резали, — капитан повернулся к Хватову и стал рассказывать уже ему, а не мне, — неустановленный следствием человек положил рядом с главным сервером пятикилограммовый кусок намагниченного железа. Вся информация погибла.

— Ага! — выкрикнул я, торжествуя. — А вы что думали? Вы решили, что придете, сунете в нос моим сотрудникам автомат, и вам все подадут на блюдечке? Расскажут все подробности? Нет, гражданин начальник! У меня в конторе все налажено! У меня, знаете ли, каждую неделю, по пятницам — инструктаж! Для всех! Включая секретарей, водителей и завхоза! Каждый солдат должен знать свой маневр! Каждый — наизусть учил, что и как ему делать, когда люди в камуфляже начнут ломиться в дверь. Один — жесткие диски размагничивает. Второй записные книжки в унитаз спускает. Третий текущие документы в уничтожитель запихивает… Только так! Только так, гражданин начальник! Если мои меры безопасности не будут максимальными, исчерпывающими, кто тогда доверит мне свои деньги?

— Деньги… — выговорил Свинец задумчиво. — Опять деньги. Из-за них ты попал в тюрьму, и тебе, дурак, этого мало… А что же твои люди, завхозы и водители, на этом твоем инструктаже — не задавали тебе вопросов? Не интересовались, для чего такие строгости? Магниты в пять кило, уничтожители бумаги?

— Мы живем в Азии, — ответил я. — Здесь нет работодателей, а есть — хозяева. Хозяину вопросов не задают. А можно мне присесть?

— Нельзя!!! — грянул сыщик. — Где ты взял магнит в пять килограммов?

— Купил на черном рынке. Уплатил по таксе.

— Ясно. — Свинец грозно нахмурил светлые брови. — В общем, готовься, сынок. Я тебе устрою сладкую жизнь. Не застрелю, конечно… Пока. Но я тебе такую тюрьму организую, что небо с овчинку покажется! Ты думал, со мной можно в игры играть? Ты сказал, чтобы я посмотрел твой компьютер, — а он пуст! И ты это знал!

— Не знал.

— Знал! — прогрохотал Свинец. — Знал, гад! Сам только что признался, что всех своих людей заранее научил! Но меня все равно послал, чтобы я — пустышкусхавал! Потратил время и силы! Этого, мальчик, я тебе не прощу. Никогда. И я тебе отвечу. Адекватно отвечу! Я сейчас закончу с тобой и пойду к своей девочке. А ты — что характерно — отправишься в камеру! И будешь собирать вещички! Готовиться к переезду! Из этого приятного санатория, где каша с маслом и чай с сахаром, повезут тебя в нормальную тюрьму. В такую, где тебе самое место! В Бутырку! Или на улицу Матросская Тишина! Там — все иначе! Там в тридцатиместных хатах по сто пятьдесят человек сидят, от голода дохнут, умываются кровавыми слезами, вшей кормят!

Как бы успокоившись, Свинец шумно выдохнул. Его лицо покраснело, ноздри раздулись. Серые глаза смотрели на меня и сквозь меня — прямо на идеального, абсолютного преступника, сидящего внутри каждого живого человека.

— Твои замечания насчет белых носков я учел. Что характерно, у меня тоже были сомнения… Но ничего. Моя девочка белый цвет любит. В принципе, это все ради нее, и носки тоже… Но ты, сопляк, захотел меня опустить! Посмеяться над сыщиком! Решил — раз белые носки, значит, лох, да? Ничего подобного! Может, в плане носков я и лох, но насчет работы с подследственным контингентом я кое-что умею! И я тебя накажу. Сейчас дашь показания, а потом пойдешь в камеру, соберешь вещи и — в дорогу. А как на новом месте устроишься и в четыре смены поспишь несколько суток — сразу поймешь, что значит соврать офицеру милиции! И ты вспомнишь все, все про паспорт Фарафонова. Всю подноготную. Где, когда, у кого! В мельчайших деталях…

Отделившись от стены, Свинец пошел прямо на меня и с силой врезался своим плечом в мое. Я словно столкнулся с железнодорожным локомотивом — отлетел в сторону. Не попрощавшись с коллегой, милицейский капитан вышел из кабинета; так вышел, что было неясно, — то ли он вернется через две минуты, то ли через две недели.

Вдруг я вспомнил, что в собственном жилище я не смогу сегодня после допроса спокойно попить чаю, отдохнуть и обдумать все случившееся. Там меня ждет злой, раздраженный и опасный враг, старый уголовник, и у него претензии ко мне, и, может быть, все закончится скандалом, криком, дракой и последующими санкциями тюремного начальства.

Сейчас у меня есть возможность открыть рот, произнести несколько фраз, и меня поведут не в старую камеру, а в новую, и там я встречусь с другими людьми. Возможно, они будут более терпимы к моему образу жизни. Или, наоборот, меня бросят к каким-нибудь гадам, людоедам, убийцам, для которых очередное перерезанное горло ничего не значит…

После ухода сыщика-громовержца воцарилась пауза. Хватов проглотил еще одну таблетку и виновато взглянул на меня.

— Я так понимаю, Андрей, сегодня ты опять не будешь давать показаний?

— Показания? — я ощутил жжение в груди и боль в висках. — Хера вам, а не показания! Хера, а не показания, понятно? Не будет показаний! Ничего не будет! Ни слова! Никаких показаний! Ничего! Ясно вам? Ничего, ничего не скажу!

Я повышал и повышал голос, октаву за октавой, добавлял силы, экспрессии, это получалось у меня помимо воли, горячая слюна сама вылетала из глотки, и пальцы сами тянулись рвануть ворот свитера; обида, горечь, злоба, досада, слезы, тоска — все перемешалось, все вдруг отравило, и я заорал, глотая согласные звуки:

— Давай веди в хату! В хату давай веди!!! В хату!!! Какие тебе показания?!! Хуй тебе на воротник, гражданин начальник, а не показания!!!..

Только теперь я уяснил, что такое настоящая блатная истерика. Она тогда поражает арестованного, посаженного за решетку человека, когда ему угрожают со всех сторон, и на допросе, и в камере, когда повсюду ждут опасные враги, когда угроза не отступает ни днем, ни ночью, когда она каждую минуту рядом.

Интересно, а где мое хладнокровие, где та гармония мыслей, где результат регулярных медитаций? Вдруг это все тоже обман, и никакими упражнениями я не добьюсь настоящей крепости нервов?

4

Последний шанс смалодушничать и навсегда распрощаться с кривыми позвоночниками я имел на обратном пути, при обыске. Я мог шепнуть несколько слов конвоиру — а тот после такого признания обязан принять все меры. Запереть меня в «стакан», доложить начальнику… Но я промолчал.

Коренной обитатель, старый урка, разрисованный картинками рецидивист — олицетворял для меня всех, подчинившихся тюрьме. И проигравших ей.

Но я не такой. Я хочу победить и добьюсь своего.

В камеру я шагнул, как гладиатор на арену Колизея. Бог его знает, как выходили древнеримские смертники на поле боя — но наверняка их брови были нахмурены, губы поджаты, а глаза метали молнии и жадно искали взгляд врага. Ладони, влажные от пота, стискивали оружие…

Кстати, об оружии. Чем я стану защищаться, если обчифиренный старик набросится на меня? Я хоть и отжимаюсь на кулаках по сто пятьдесят раз каждый день, но навыков тюремной драки не имею, а вот мой противник — наоборот, опытен и хитер…

Представшая глазам картина озадачила меня. Оба соседа сидели на своих койках, сложив на животах руки, и вид имели самый мирный. Лицо Фрола и вовсе светилось.

Они не проронили ни звука, пока дежурный не закрыл дверь, не повернул свой ключ, не взглянул напоследок в «глазок». После этого Фрол улыбнулся и сказал мне:

— Иди сюда, быстро. Он нагнулся и показал пальцем в угол между двумя стальными кроватями.

— Видишь?

— Да, — сказал я, посмотрев. — Паук.

— Паук! — Фрол, совершенно счастливый, хлопнул меня по плечу. — Паук, брат!

От его агрессивности не осталось и следа. Я осторожно рассмотрел маленькое черное существо, шевелящее лапками.

— Это дело надо обчифирить как следует!

— А по какому поводу праздник? — спросил я, понимая, что конфликт исчерпан, замят, отодвинут в прошлое новым событием, значение которого вполне понятно только коренным обитателям тюрьмы.

— Паук — хорошая примета. Очень хорошая. Лучшая из всех, что я знаю, — Фрол с головой залез в дыру между краем койки и стеной и ласково забубнил: — Черт, как я тебя люблю, братан! Ты такой же, как и я! Сокамерник. Толстый, давай дадим ему кусочек твоей любимой колбасы! Маленький кусочек, а?

— Без проблем, — сказал Толстый, — только едят ли пауки колбасу?

— Тебе что, жалко колбасы?

— Для тебя не жалко, и для Андрюхи. Но для паука…

— Чудак ты. Для такого соседа не жалко и пайки, не то что колбасы. Отрежь, не жмись.

— Он не станет жрать такую гадость, как колбаса. Он же не человек!

— Ладно. — Старик выпрямился. — Вы как хотите, а я отпраздную…

Урка вскочил и подбежал к столу, где стояла его главная ценность: вырезанная из картона и оклеенная по углам полосками бумаги особая коробка с запасом чая.

Каждый раз, когда мне или Толстяку приходила продуктовая передача, первым делом из груды пакетов и свертков извлекался именно чай. Он торжественно засыпался в емкость, и Фрол победно провозглашал:

— Полна коробочка! Он не знал, что пьет, возможно, самый лучший чифир в истории человечества — изготовленный из чая «Эрл Грэй», смешиваемого в Лондоне, в конторе фирмы «Кертис и Партридж» крупнейшими специалистами своего дела.

— Паук! — восклицал Фрол и тряс пальцем в воздухе, грозя кому-то, кто оставался неведом мне и Толстяку. — Паук! Значит, хорошо сидим! Не надо ругаться! Надо отдыхать, успокоиться. Чифирнуть. Покурить. Побазарить, а потом чего-нибудь пожрать и поспать. Ага. Вволю. В тепле. Под одеялом. Дураки вы! — почти крикнул он нам. — Не знаете, что это такое, когда у человека есть чай, курить и одеяло! Это все, бля буду! Это все, что надо. Это жизнь. Остальное — параша…

Дрожа, он схватил ложку, опустил ее в коробку с чаем, зачерпнул с верхом и ловко затолкал все в рот. Стал энергично жевать, подбирая свободной рукой падающие с подбородка черные частицы. Потом глотнул из-под крана сырой воды. Снова прожевал, двигая челюстью вперед и вбок. Его щеки вздулись от слюны. Еще раз хлебнул. После третьего раза он повернулся к нам спиной и выплюнул черное и густое в станок для испражнений.

— Что ты знаешь о пауках, Толстый? Его паутина в тыщу раз крепче самой крепкой стали. Он ее сплел, свою сеточку, — и ждет. Ему все по фигу, он будет ждать, сколько надо. По-любому что-нибудь да залетит. Ага. Не было случая, чтобы не залетело! Бог пошлет пожрать в любом случае. Главное — раскинуть сеть, и чтоб она была крепче крепкого… А ты, Андрюха, буддист хуев, этого не понимаешь, не видишь настоящей жизни ни в пауках, ни в людях…

Засыпая вечером этого бурного и нервного дня, я слышал, как Толстяк негромко втолковывал Фролу:

— В полиэтиленовый пакетик наливаем воду из кружки. Кружка вмещает сто пятьдесят граммов. Получаем — гирьку для взвешивания! Пакетик завязываем узлом, подвешиваем на ниточке, тут — коромысло, с другого конца — колбаса. Так мы можем примерно определить массу всего заходящего к нам колбасного груза…

Глава 19

Через неделю нам устроили обыск. Вывели на прогулку — и, в наше отсутствие, тщательно прошмонали всю камеру. Для Лефортовской тюрьмы это обычная практика.

Вернувшись, Фрол обнаружил, что паутина грубо порушена. Между металлическим углом койки и стеной висели ее остатки — полупрозрачные белесые хлопья. Исчезло и насекомое. То ли спаслось бегством, то ли окончило свои дни под мягкой подошвой вертухайского ботинка.

Несчастный Фрол долго горевал и искал на полу раздавленное тело сокамерника. По мысли старого уркагана, если бы надзиратель убил паука, то вряд ли убрал бы за собой грязь. Мертвый паук не обнаружен, даже в виде мокрого пятна на цементе — значит, он уцелел, рассудил Фрол, обнадежил себя такой сентенцией и, на радостях, крепко чифирнул; потом его опять тошнило.

— Нет тела — нет ДЕЛА! — хрипел он, морщась. — Паучок живой, отвечаю! Прячется где-то. Испугался. Потерпим, Толстый. Скоро наш братан снова нарисуется. Новую сеть раскинет!

Но членистоногий братан исчез, как не было. Фрол помрачнел.

Со мной теперь он вообще не разговаривал. Я по-прежнему бегал ежедневно. Сырые футболки, трусы и носки складировал в особый мешочек. Всего мой запас составлял три смены белья. Три дня в неделю я мог тренироваться, потеть и дышать, а потом терпеливо ждал пятницы, очередного похода в баню. В бане я стирал свои вещи, — и снова на протяжении трех дней подряд самозабвенно работал весь прогулочный час.

Просьба коренного обитателя была формально выполнена: теперь мокрое белье отравляло внутрикамерный воздух только раз в неделю.

С другой стороны, сам я не особенно переживал насчет ссоры с татуированным соседом. Ежеутренние аутогенные тренировки изменили мою психику. Давление извне перестало беспокоить. Сознание упорядочилось. Нервы окрепли. Даже пальцы перестали дрожать — а ведь я страдал тремором на протяжении нескольких последних лет.

Ничего такого особенного в моих рассветных бдениях не было: проснувшись в шесть часов и выключив мешающее радио, я просто сидел, в полнейшей неподвижности, по часу, иногда по полтора, закрыв глаза и держа корпус прямо, и старался при этом не думать ни о чем. Мысли — когда наконец я разрешал им появиться — выстраивались в ровные шеренги и повиновались моей воле. Нужным мыслям разрешалось развиваться в идеи, ненужные изгонялись в никуда.

Сокамерники больше не раздражали меня, а скорее забавляли. Теперь я видел в них добрых и, пожалуй, небесталанных людей, при этом до невозможности нерациональных.

К тому же к середине осени — а осень в Лефортовской тюрьме уныла, сера, угнетающе тиха, печальна, окрашена жидким светом полуслепых электрических лампочек, пропитана запахом волглых простыней — один из троих, Толстяк, впал в глубокую меланхолию. Он спал до полудня, а затем весь день валялся на спине, молча разглядывая фотографию жены и детей; перерывы делались только для того, чтобы прожевать очередной кусочек любимого продукта. Я смотрел на него с жалостью. С моей новой точки зрения было очевидно, что строительный магнат допустил в голову лишние мысли и теперь страдает, не в силах изгнать их.

Причиной упадка я считал недостаток колбасы. В очередной продуктовой передаче Толстяк получил лишь мыло, чай, сахар и сигареты. Все его расчеты рухнули. График питания сорвался. Еще неделю назад мой объемистый сосед был добродушен и бодр, вслух читал газеты и шутил — теперь это был тяжко вздыхающий, глубоко удрученный человек. Он явно переживал колбасную ломку. Двое суток он вынашивал надежду, что произошла ошибка и ему принесли не тот мешок. Написал заявление на имя начальника тюрьмы с просьбой разобраться. Но администрация оскорбилась — однажды вместо вертухая «кормушку» открыл заспанный и раздраженный чин, с лысиной, бородавкой и майорскими погонами, доступно разъяснивший, что в специальном следственном изоляторе «Лефортово» случайностей не бывает: всякий арестант получает в точности те продукты, которые его родственник просовывает в окошко приема передач.

Еще через день все прояснилось. Строительного начальника вызвали на допрос.

Он сидел больше полугода, и дело его было решено. Следствие доказало вину в несколько месяцев. Предстоял суд. В отличие от меня, отправляющегося в следственный кабинет регулярно, дважды в неделю, Толстяка вообще не дергали на допросы.

Когда контролер сообщил ему о вызове, опечаленный чревоугодец натурально испугался. Трясущимися руками сменил мятые спортивные штаны на другие, более чистые и нарядные, пригладил волосы и в проем открывшейся двери шагнул, поеживаясь и втягивая голову в плечи — словно припозднившийся курортник в остывающее сентябрьское море.

Возвратился к обеду.

Фрол и я решили не садиться за еду без нашего приятеля. Он явился прямо к накрытому столу, во всем его великолепии: мутный макаронный супчик плескался на дне сизых алюминиевых мисок, а меж ними на кусках мятой газеты покоились специи и закуски — крупная соль, несколько колец лука, чеснок, пайка хлеба. Отдельно, с угла, размещались деликатесы — сыр и пара огурцов.

Магнат вернулся злым. Смачно и оглушительно, в точности как Фрол, он прохаркался в умывальник, сел и молча схватил ложку.

— Был адвокат, — сообщил он. — Новости принес. От жены.

Посмотрев в свою миску, он раздраженно отодвинул ее от себя и зажмурился, словно бы намереваясь заплакать.

— Деньги мои кончились, — сказал он. — В доме больше ни копейки.

— Это неприятность, — тихо вздохнул Фрол.

— Неприятность? — Толстяк побагровел. — У меня четыре дома! Не скажу где, но они есть! Двухэтажные кирпичные коттеджи, под шифером! Она должна была взять и продать любой, и денег хватило бы на сто лет!

— Супруга?

— Да! Об этом мы с ней много раз говорили! А теперь пишет, что продавать ничего не хочет, потому что никто не дает ей нормальной цены!

Магнат едва не всхлипывал. Я и Фрол сочувственно молчали, не притрагиваясь к еде.

— У меня четыре дома, все — с гаражами и участками, а я сижу без куска хлеба!

— Слушай, — спросил я, — а ты строил особняки?

— Последнее время — только их и строил.

— За что же ты сидишь? Толстый прокашлялся.

— Я сижу, — нехотя сообщил он, — за то, что построил особняк одному очень большому человеку.

— Где же тут преступление?

— Оно в том, что деньги, которыми мне заплатили, оказались украдены.

— А при чем здесь ты?

— При том, что материалы, из которых я строил, тоже были украдены.

— Тогда посадить должны были вас обоих. И тебя, и большого человека.

— Нет, — магнат с горечью покачал головой. — Этот человек оказался настолько большой, что если его посадить, то тогда сажать маленьких людей станет вообще незачем. Так мне объяснили, сразу.

Фрол улыбнулся.

— А я-то думал, что большой человек — это ты.

— Нет, — сокрушенно признался магнат, — я не большой. Я просто толстый.

— Зачем же ты рисковал? Строил дом из ворованного?

— Не всякое воровство — преступление, — убежденно провозгласил Толстяк. — Сколько ни укради у государства — своего все равно не вернешь. Я ничего ни у кого не украл. Я забирал то, что мне положено!

— Ладно, — сурово махнул рукой Фрол, — украл или не украл — это нас не касается. В камере этого не рассказывают. Правильно, Брумель?

Я с достоинством цыкнул зубом.

— Лучше расскажи нам, — попросил Фрол, — как ты растолстел.

— Толстеть и воровать — это один и тот же процесс, — печально ответил строительный начальник. — Во всяком случае, для меня. Хотя я, вообще-то, толстый с детства. Это, кстати, мне не мешало. Если в школе кто-то пытался пошутить надо мной — я сразу бил в ухо. Потом — стройбат. Там то же самое. Но интереснее: я в ухо, мне в ответ, и так два года… Отслужил срочную — и на стройку. Вырос с рабочего до бригадира. Заочно окончил институт. Вступил в партию — передвинули в прорабы. Через пять лет — начальник участка, через семь — замначальника управления. Потом начальник…

Воспоминания явно отвлекли магната от раздумий насчет жадной супруги, и он взялся за еду. Мы последовали его примеру.

— А как стал начальником — так и растолстел! — предположил Фрол, почесав ключицу, отчего вытатуированная там воровская восьмиконечная звезда пошевелилась, как звезда морская.

— Отнюдь, братан, — ответил Толстый. — Не сразу. Если честно, я вообще тогда не имел подкожного слоя. Ни физически, ни финансово. Вкалывал много, ел мало, почти не спал, особенно летом, когда сезон, когда люди на объекте — в три смены… У нас в стране тогда строили от севера до юга. И не гнилые магазины с бумажными крышами, как сейчас, а заводы. В общем, проходит год, второй, я — целый начальник СМУ, машина с водителем, галстук, партбилет, зарплата немалая, но при всем этом — бегаю, как мальчик, между высокими кабинетами или по котлованам, грязь дикая, мороз, дождь, холод, жара, ответственность — стройка, одним словом. Стал уставать, зубы сгнили, почки посадил, печень, естественно, тоже…

Я и Фрол, жующие горький лук и влажный сыр, согласно кивнули. В таком деле, само собой, без водки никак нельзя.

— И вот под конец года обещают мне премию и путевку в Сочи. А кроме того, с распродажи, — Толстяк уже почти успокоился, активно действовал ложкой, забрасывал в рот хлеб и куски помидоров, — достался мне дефицитный костюм, польского пошива, и ботинки, английские…

— «Ллойд»? — предположил я. — «Черч»?

— Хрен его знает, — емко высказался Толстяк. — Не в этом дело. В общем, в этой красоте, после срочной оперативки угораздило меня двинуть на объект ночью. На обратном пути застряли. Темень, грязь по колено, дождь пополам со снегом, начало зимы. Поменялись мы с водилой местами, он — толкать, я — газовать, а в водиле метр пятьдесят росту и подкожного слоя никакого… Через час плюнул я, снял ботиночки, штаны закатал и — сам в грязищу прыгнул. Толкал еще час. Вытолкнул. Водиле сразу говорю: у тебя наверняка водка есть, налей-ка мне срочно стакан, а не то завтра слягу с воспалением легких. Нет, отвечает мне водила, у меня водки, ты ж сам запретил под страхом смерти. Ладно, отвечаю, поехали домой. Приезжаем, я ему говорю — проверь-ка, друг, заднее колесо; а сам под сиденье к нему заглянул. Там — не одна, а аж две бутылки! Я ему сгоряча — в рыло. Наутро он в партком, жаловаться. Секретарь парткома вызывает, матом два часа орет. Мне — выговор с занесением. Недостойное члена партии поведение, рукоприкладство, унижение достоинства… Отбирают путевку в Сочи, премию. Все. Иди, работай…

— Вот где преступники, — каркнул Фрол, встал и устремился к емкости с чаем; он ел очень мало, после нескольких ложек баланды и куска хлеба с сыром уже принимал сытый вид, незамедлительно догоняясь чифиром.

— В тот же день, — магнат драматически вздохнул, как будто заново переживая прошедшее, — я две машины щебня оформил налево, на дачу к директору универмага, он мне в ответ — два костюма бельгийских. И так оно пошло, под кожей копиться… Кстати, и я чифирну, Фрол.

— Давно бы так, — обрадовался седой урка, произведя сложное, положительно окрашенное движение тела, отчего поколебались почти все его нательные рисунки, и Богородица на животе, и купола на предплечьях, и прочие знаковые орнаменты. — Тогда и ты с нами, Андрюха.

— Без базара, — согласился я. «Немного яда не повредит», — пролетела в голове мысль, хотя я ей этого не разрешал.

Дважды шумно отхлебнув черной жидкости, Толстяк крякнул. Его передернуло. Теперь слова выскакивали из него быстро, как бы подгоняя друг друга.

— Не прошло и двух лет — я как очнулся! Зубы вставил! Жене — шубу, сыну — машину, теще — финский шифоньер! Водилу уволил. Секретарь парткома — лучший друг. Делюсь, как положено, со всеми. Они — со мной. Никто не воровал! Все забирали только свое. То, что положено! Компенсацию за тяжелый нервный заработок! Глаза мои открылись. Стало ясно, что отбор малой доли заложен строительными учеными во все стандарты, во все правила и нормы! Еще со времен Сталина! Расчеты изначально сделаны с огромным запасом. То есть я кладу вместо тысячи кубов девятьсот девяносто, десять кубов — моя доля, и все это без особого ущерба для прочности или качества!..

— Ты, я вижу, раскумарился, ага? — перебил Фрол, улыбаясь.

— Наверное, — стеснительно ответил Толстяк и вытер со лба пот. — Дальше — перестройка, совсем просто стало… Трест развалился. Я успел приватизировать восемь самосвалов и башенный кран. Технику сдаю в аренду. Сам — строю коттеджи. За черный нал. Секретарь парткома ищет заказы, бухгалтер платит налоги, я — коплю под кожей… Потом проблема появилась. Стали вокруг меня крутиться всякие любители увеличить свой собственный подкожный слой за мой счет. Один пришел — денег занял и пропал. Второй. Третий. Четвертый. Все — близкие люди, родственники, приятели по школе, по армии, по институту… Тут я не выдержал. Заплатил кому надо — всех разыскали…

— По таксе? — уточнил я.

— Чего?

— Заплатил — по таксе?

— Конечно.

— И что ты сделал с должниками? — осведомился Фрол.

— Как что? — удивился Толстяк. — Отрабатывать заставил! Я же — строитель. Один хитромудрый малый целый год на меня работал, электросварщиком! Пока все не отдал, до копеечки, пока весь жир из него не вытопился…

— Так и надо! — убежденно вставил я. — Только так! Взял, не отдал — отработай!

— Хорошо, что ты это понимаешь… Долго потом сидели; чифирили; курили сигареты с фильтром, пили чай с сахаром; разговаривали о деньгах, о воровстве, о «черном нале», о подкожном слое; о должниках, не возвращающих взятое; о врагах и друзьях, о колбасе и хлебе, о женах и детях, о преступниках и прокурорах, о свободе и тюрьме — о том, что беспокоило, волновало, о чем болела душа.

Через два дня Фрол притих. Запас чая таял. В один из вечеров татуированный старик расстелил на своем одеяле газету, ссыпал чай в аккуратную кучу, вытащил дно из спичечного коробка и аккуратно стал промеривать весь оставшийся запас.

— Что, друг, — тихо спросил Толстяк, наблюдая за ним, — и твой кайф на исходе?

— Был такой Ленин, Владимир Ильич, — ответил Фрол, сосредоточенный на своем занятии. — Может, слышал?

— Что-то припоминаю, — пошутил магнат.

— Так вот, он писал: социализм — это учет.

— А у нас социализм?

— А разве в этом дело?

Глава 20

1

Поздней осенью, сырой и холодной, хорошо сидится в маленькой тюремной камере. В непрозрачное зарешеченное окно агрессивно ударяют тяжелые дождевые капли. Завывает ветер. А здесь — желтый свет, горячий чай, из дыры над дверью бормочет радио. На моих ногах толстые шерстяные носки, в руке — книга. Кажется, что я сам, по доброй воле, зашел в этот дом на пару часов, чтобы переждать непогоду, и в любой момент могу встать, выпить прощальный стакан вина и пойти по своим делам, попрощавшись с гостеприимными хозяевами. А они пусть смотрят вслед и думают: вот же неймется человеку!

Хорошо также сходить в такой промозглый, неуютный день в баню. Постоять под струей горячей воды. Согреться. Обжечь мочалом руки и ноги. Старательно промыть волосы. Освободить от грязи кожу.

В душевой сыро; не жарко, но все же очень тепло. На полу — скользкие деревянные решетки. Поверх моей головы, вдоль стены, тянется труба, вся в дырах, оттуда бьют струи воды. Каждый из нас троих встал под свой персональный водопад и наслаждается.

В клубах пара я различаю два голых движущихся тела. Одно — сухое, маленькое, сплошь покрытое синими надписями и картинами. Другое — огромное, бело-розовое, кошмарно оплывшее. В сравнении с этими оригинальными конструкциями из мяса и костей — мое собственное обиталище души явно проигрывает. Я не такой поджарый, как Фрол, а главное — не имею знаков на коже; и не столь увесист и объемен, как строительный магнат.

Меж струй воды мне видны два оригинальных человеческих зада. Первый обширен и кругл. Он внушает уважение. Навевает мысли о стабильности и постоянстве. Второй — мал, компактен, зато поперек ягодиц здесь тянется надпись; полустертые синие буквы славянской вязи лаконично сообщают:

УСТАЛ СИДЕТЬ

Взрослые, матерые зады состоявшихся людей различаю я в чаду лефортовской бани. Оба когда-то, в начале жизни, сделали свой выбор: обладатель первого зада решил копить свое, второй — брать чужое. Теперь их судьбы отпечатались пониже спин.

Из тазобедренных узлов, как герани из горшков, растут слабые, изогнутые хребты. Один красноречиво торчит, выступая из фиолетовой спины Фрола чередой позвонков, делая старого урку похожим на гадкую ящерицу. Ущербность второго маскируется плотными складками жира.

Опустив глаза, я ревниво осмотрел себя. Ха! Я совсем не такой, как они, кривые позвоночники. Мой собственный столб — прям, как стрела, или струна, или дорога вперед. Спина тверда. Грудь и плечи крепки. Если я вытягиваю руку вбок, выпрямляю и напрягаю, сжимаю ладонь и вращаю кулаком по часовой стрелке или наоборот, выворачивая сустав на триста шестьдесят градусов, то под кожей внушительно обозначаются плотные и упругие мышечные волокна — результат упорных тренировок.

Увидев очевидный итог моих усилий, я ощутил удовольствие и столь сильный душевный подъем, что мне захотелось запеть. Теперь мое тело покрыто броней. Шершавым, как асфальт, панцирем. Я изменил себя, а значит, и весь мир тоже — и тюрьму! — только лишь усилием своей воли. Три месяца назад тюрьма заглотила узкоплечего, насквозь прокуренного, испитого неврастеника. И вдруг он исчез из ее каменного желудка! Вместо него сейчас намыливал и скреб ногтями свой впалый живот совсем другой человек — спокойный и уверенный в своих силах.

Конечно, жалкие пять недель приседаний и отжиманий не превратили меня в идеального атлета. Но впереди — пустота и неизвестность. Рыжий адвокат сказал мне, что дело вряд ли доведут до суда. Однако придется потерпеть еще какое-то время. Возможно, до Нового года. И я использую эту передышку с максимальной пользой. Медитации и тренировки последуют одна за другой.

Я стану твердым изнутри и снаружи. Сжав пальцами мускулы и удостоверившись, что они настоящие, я немедленно пообещал себе, что брошу курить в ближайшие же дни. Потом вытянул руки в стороны, обратил лицо к падающей сверху теплой воде и понял, что тюрьмы — нет.

На самом деле, тюрьмы — нет.

Хулиганы всего мира! Не верьте старшим приятелям, когда они бахвалятся опытом отсидок. Тюрьмы — нет.

Интеллигенция! Не верьте мрачным эпопеям старых писателей. Тюрьмы — нет.

Ее нет, она — сказка для дураков. Страшная легенда, которой пугают друг друга инфантильные болваны…

Банщик несколько раз ударил снаружи в дверь душевой комнаты.

— Выходим!

Я устремился к выходу, но обширная спина строительного магната перегородила дорогу. Там, где я делал два шага, Толстяку достаточно было лишь слегка переместить корпус. Пришлось притормозить. Так и вышли в коридор: сначала татуированный старик, затем магнат, а я — после всех.

Почему, подумал я, общество уважает толстых мужчин? И даже побаивается? Почему широкоплечие, плотные самцы с крепкими шеями, массивными задами и животами воспринимаются как успешные люди — им можно доверять, с ними стоит сотрудничать (конечно, при условии, что они хорошо одеты и держат себя солидно). И наоборот, худые и подвижные особи, вроде меня, вызывают часто подсознательные подозрения, даже если умеют облачиться в дорогой пиджак. «Много нервничает? Психует? Мало ест? — размышляет общество. — Стало быть, нестабилен, неуверен в себе, подвержен сомнениям и паникам. Такой, возможно, интересен, но явно ненадежен…»

Вдруг я позавидовал Толстяку. Его габариты, свисающие складки, исполинские цилиндры бедер, его походка, при которой одна нога прочно переставлялась вослед другой, попирая землю мощно и тяжело, его экономные, медленные, почти вальяжные жесты, — все заставляло любого наблюдателя доверять такому человеку, считать, что его дела и действия столь же крепки и основательны, как его тело, и так же окружены со всех сторон надежным слоем защитного жира.

Величина, размеры, занимаемый объем — люди всегда будут верить в это, они отворачиваются от костлявых, порывистых, тощих, они симпатизируют обладателям массивных, толстозадых тел, грубым низким голосам. Где сейчас поджарые суровые спартанцы, что побивали камнями своих толстяков? Их нет. Смыло беспощадными волнами Истории. А свисающий жир в фаворе. Большие люди — большие дела.

Правда, в определенных местах, в частности, в тюремной бане, в тесной — четыре квадратных метра на троих — переодевальне, можно наблюдать довольно редкую картину: огромный животастый самец жмется в углу каморки, сдвинув ноги вместе и сунув ладони меж коленей, и смирно ожидает, пока второй, маленький, покрытый надписями и рисунками, не закончит одеваться.

Что же говорить обо мне? Я не имел на коже знаков, а под кожей — жирового слоя. В нашей банной иерархии мне досталось последнее место. Сухой, маленький Фрол занял половину скамьи, прочий объем заполнили телеса Толстяка, я же довольствовался узкой полосой пространства возле кафельной стены. Впрочем, я был младше — считай, пацан по сравнению с ними обоими, — и этой простой сентенцией успокоил и себя, и свои нервы.

Я терпеливо подождал, пока оба — жирный и разрисованный — оботрут с раскрасневшихся тел влагу, натянут на чресла трусы, отдышатся и сядут на деревянный помост, и только потом торопливо вытерся сам, а тут уже загремел засов, и стальная, крашеная белым дверь открылась.

— Готовы? На выходе — краткая, но содержательная дискуссия с банщиком, весьма пожилым прапорщиком по прозвищу «Ильич». Фрол утверждал, что этот служивый работал в Лефортовской тюрьме со времен Лаврентия Берии. Всякий раз, когда я глядел в твердые рыбьи глаза «Ильича», я готов был поверить в эту легенду. Зрачки казематного служителя не выражали ничего, кроме оловянной настороженности.

Взамен старого постельного белья легендарный банщик выдает новое, чистое. Всякий постоялец каземата в этот важный момент обязан мгновенно изучить все, что получено, и попросить — улыбаясь, балагуря, издавая прочие заискивающие звуки, — простыни пошире. Ведь размеры кусков ткани неодинаковы. Недоглядишь — тебе достанутся узкие. Ими нельзя обтянуть свой матрас как следует, и ближайшим же утром ты обнаружишь, что куцая простынка свернулась в жгут (ведь ночью ты ворочался, тебе снились плохие сны, липкие, беспокойные — тюремные), — и окажется, что спал ты не на чистой простыне, а на голом, грязном, колючем (собственность тюрьмы) матрасе, впитавшем пот тел многих сотен арестантов.

2

— С легким паром!

Едва войдя в камеру, Фрол устремился к кипятильнику и коробке с чаем.

— А ты, Андрюха, скажу тебе, молодец! Ага. Наконец-то ты завязал со своими забегами и прыжками. Внял голосу разума, в натуре…

Я ничего не ответил. Зачем разубеждать человека? Тренировки я прекратил временно. Всякий спортсмен знает, что после пяти или шести недель ежедневной работы надо делать перерывы. Дней на десять. Чтобы предоставить организму отдых. Иначе — настанет переутомление и пропадет вся польза. Вместо того чтобы пускаться в объяснения, я просто промолчал.

С каждым днем я молчал все больше и больше. Иногда по целым дням не произносил и слова. Или читал, или сидел на своей кровати, глядя в стену и наслаждаясь тем, что в голове нет ни мыслей, ни идей. Предавался, по выражению Алексея Толстого, полезной скуке. Теперь мой мозг начинал производить умозаключения только в нужные моменты — тогда, когда это мне необходимо. В остальное время — он отдыхал и бездействовал.

Исчезли бесполезные переживания, страхи, болезненные всплески фантазии. Я наслаждался самоконтролем, как цирковой дрессировщик наслаждается тем, что его медведь наконец поехал на велосипеде. Мучительные вопросы — что со мной будет, где мои деньги, почему компаньон и босс не выходит на связь — теперь я отодвигал от себя несложным усилием сознания.

Я молчал, и на допросах тоже. Последняя беседа была по счету двадцать четвертой. Двадцать четыре протокола подшил Хватов в ДЕЛО. Везде зафиксирован мой отказ от дачи показаний.

Даже оставаясь наедине с адвокатом, я в основном только слушал его ободряющие речи. А сам — молчал. Рыжий лоер глядел на меня с тревогой, но не задавал вопросов.

Теперь я рассекал воздух лефортовского каземата суровым суперменом, этаким ницшеанским чуваком, — все ему нипочем, не чувствует он ни голода, ни бытовых неудобств, ни душевной боли, и беспокоит его только незамутненность собственного разума.

Трезвый, как тысяча убежденных трезвенников, я просыпался в шесть часов, проводил положенное время в упражнениях и без особенных усилий удерживал состояние чистого сознания до самого вечера.

Кривые сокамерники, толстый и тонкий, вписывались сюда исключительно в качестве карикатур. Два несчастливца, ежедневно погубляющие себя незначительными страстишками. Жалкие разгадыватели кроссвордов. Растратчики быстротекущих жизней. Глупые транжиры бесценного времени. Вот один из них кипятит воду и кидает в нее листья растения, дабы извлечь ядовитый сок, употребить его и опуститься в состояние искусственного возбуждения…

Чай иссяк. В последней продуктовой передаче Толстяку зашло всего пятьсот граммов. Фрол отчаянно экономил. Уменьшил дозу и реже употреблял.

— Cейчас бы планчика курнуть, — вздохнул он, отмеривая скупую дозу заварки.

— Точно, — откликнулся Толстяк. — И хорошим винцом запить.

— Не получится, — грустно возразил урка. — Дурь на дурь не ляжет.

— Тебе виднее. Фрол повернулся ко мне.

— А ты, Будда? Что ты думаешь на этот счет? Неожиданно для самого себя я признался:

— Однажды я составлю периодическую систему ядов. Расположу их по порядку. Как элементы в таблице Менделеева. Никотин, кофеин, этиловый спирт и так далее. Здесь — более сильная и опасная отрава, там — менее сильная…

Фрол снисходительно хмыкнул.

— Что ты знаешь про отраву, сынок?

— Я несколько лет выпивал и курил.

— Курил, выпивал… — передразнил татуированный. — А травку пробовал?

— Ни разу. Мои сокамерники синхронно рассмеялись.

— А черняшку? — спросил Фрол. — Белый? Марафет? А димедрол хотя бы? Нет? А ты видел, как зеки из эфедрина мутят первитин? А ты умеешь мел отбить из таблетки? А циклодол тебе известен, парень? Феназепам? Фенциклидин? Аминазин? Барбитура? Что, тоже нет?

Вот это да, подумал я и честно сообщил:

— Так далеко я не зашел.

— И не дай Бог тебе зайти далеко! — хрипло провозгласил Фрол и опять передразнил: — Таблица!.. Тот, кто ее захочет составить, быстрее умрет, чем дойдет хотя бы до середины. У тебя, буддист, крыша поехала. Не о том думаешь!

Фрол протянул мне кружку.

— Держи! Чифирни!

— Просветленный муж чифир не пьет, — ответил я. — Он пребывает в равновесии, а не возбуждает себя ядами.

— Хапни кайфа, дурак, — терпеливо, добродушно выговорил коренной обитатель тюрьмы. — Чая осталось — на два дня. Хапни кайфа. После бани — в самый раз. Хапни.

— Благодарю, — поморщился я. — Яды — это зависимость, а всякая зависимость — это тюрьма.

— Правильно, — кивнул Фрол. — И снаружи тюрьма, и внутри тоже. Хапни кайфа!

Покачав головой, я стал искать глазами свои учебники.

— Я не сижу в тюрьме. Я — на свободе. А тюрьмы вообще в природе нет. Она иллюзия. Мы сами себе придумываем тюрьмы.

Брови Фрола поползли вверх, зрачки расширились, дрогнули ноздри. Мне показалось, что своим отказом я безмерно оскорбил старика.

— Если тюрьмы нет, — раздраженно выговорил он, — тогда что ты здесь делаешь, философ? Встань и уйди отсюда!

— Куда?

— Туда! — узловатый, коричневый от табака палец указал в сторону окна. — На свободу!

— А свободы тоже нет, — ровным голосом изрек просветленный муж. — Она тоже иллюзия и обман.

Фрол содрогнулся, словно монах, услышавший кощунство. Он вскочил и резво проделал несколько рейсов от стены до двери, но потом шумно выдохнул и остановился передо мной.

— Никому, — проскрежетал он, — никогда такое не говори! «Тюрьмы нет… свободы тоже нет»… Есть! Есть, понял? Тюрьма — вот, здесь! Вокруг. А свобода — там! — Палец снова указал на окно. — А тут, — палец нацелился на мою упрямо наклоненную голову, — только философия. Был такой Ленин, Владимир Ильич, может, слышал? Так вот, он писал: идея становится материальной силой, когда овладевает массами! Овладевает, понимаешь?

Фрол проиллюстрировал свои слова: он вытянул руки, сжал кулаки, а потом дернул локтями назад, одновременно для пущей наглядности резко подав вперед бедра.

— Это писал не Ленин, а Маркс, — тихо возразил просветленный муж.

— Одна шобла! Вот и тобой овладела, — старый зек снова проделал непристойное движение, — какая-то идея! Таблица ядов! Почерк сменять! Тюремная физкультура! Ты не живешь в натуральном мире, братан! Вокруг тебя — одни идеи! Философия! Которая сама по себе ничего не стоит, потому что как ты ее применишь на практике, а? Если тюрьмы для тебя нет, пройди сквозь стену и шагай домой!

— Когда-нибудь, — ровным голосом высказался муж, — я это сделаю.

— Пройдешь сквозь стену? — взвыл Фрол.

— Да.

— Охотно верю! — патетически выкрикнул кривой хребет. — Охотно верю тебе, брат! Я и сам, дело прошлое, про такое читал. Ты думаешь, я темный и неграмотный? Нет. Я знаю, что человек может очень многое, что на свете существуют люди, способные реально летать, читать мысли и все такое. Ага. Только этому надо учиться лет десять…

— Двадцать.

— Двадцать! И пока ты будешь долгими годами осваивать все эти сложные штуки, типа чтения мыслей, сидя в тюрьме, — знаешь, что с тобой произойдет?

— И что же?

— Ты — сгниешь!!! — Фрол, сверкнул глазами. — От туберкулеза! От менингита! От вшей! Чесотки! Клопов! От холода, голода и ментовского пресса! Сгниешь раньше, чем полетишь…

Я промолчал.

— Подумай об этом! Поразмысли. — Рецидивист вздохнул. — Я тебе не враг. Плохого не посоветую. Идеи, брат, — вот что тебя губит!

— Хочешь, — спросил я после небольшой паузы, — я прочитаю твои мысли?

— Попробуй.

— Ты думаешь, что пора закурить сигарету. Толстяк, до того молчавший, засмеялся, и мы, все трое, с наслаждением закурили. Мысли прочесть весьма не просто, а вот внушить их иногда совсем легко.

В этот момент послышался лязг — «кормушка» открылась.

— Рубанов! Есть такой?

— Есть, — весело ответил я.

— С ВЕЩАМИ!

3

Повисла тяжелая пауза. Я шмыгнул носом. Дыра закрылась.

Фрол тихо выругался. Толстый вздохнул. Оба они теперь смотрели на меня с сожалением и грустью.

От внезапного острого приступа страха просветленный муж вдруг звонко пустил газы. Ницшеанский парняга почувствовал, что дрожит. От равновесия сознания не осталось и следа. Рот наполнился вязкой слюной.

— Жаль, — пробормотал Фрол и покачал головой. — Что же, Андрюха, собирайся. Они ждать не будут.

Уныло, но поспешно я стал укладывать в пластиковый пакет свое барахлишко: кружку, миску, полотенце и белье, тетрадки и учебники, мыло и зубную щетку, — нехитрый арестантский скарб.

Сердце стучало. А вдруг? А вдруг? Ведь может же такое случиться, что неожиданно возник, вернулся из побега босс, и одарил всех заинтересованных лиц пачками зеленых денег, и сейчас меня выведут из ворот крепости со словами «свободен»? Почему бы и нет? Даже в самом низкопробном комиксе герою всегда везет!..

— Продукты, — озабоченно напомнил Толстяк. — Продукты возьми.

— Нет, — сурово ответил я, решив, что в неизвестное будущее пойду налегке.

— Возьми! — приказал Фрол. — Чай, сахар, курево — возьми по-любому! Никогда не знаешь, в какое место попадешь. Не включай героя! Бери все! Колбасу тоже! И масло! И яблоки!

С этими словами Фрол взял газетный лист, ссыпал на него весь имеющийся в камере чай, свернул небольшой, очень плотный кулек и сунул его в мой пакет. Туда же последовал весь колбасный запас строительного магната. Все, до последнего куска. Без особых эмоций, без лишних слов, безо всякого ницшеанского пафоса они отдали мне все самое дорогое.

— Зачем? — спросил я, пытаясь схватить одного за запястье, другого за плечо, — но двое взрослых мужчин легко, по-дружески отстранили меня.

— Как же вы без чая? Без колбасы?

— Чай и колбаса — это не главное, — тихо сказал Фрол.

— Я последнее не возьму.

— Ничего, у нас еще есть. Правда, Толстый? Отложено под кожей. А потом — дачка зайдет…

— Зачем мне твой чай, Фрол? А вдруг меня — на волю?..

— Дай Бог, — нейтральным тоном ответил урка. — Выйдешь — чифирнешь. Вспомнишь старого бродягу Фрола, ага?

Он помог мне свернуть простыню в тонкий, длинный жгут и туго обвязать им свернутый в трубу матрас. Так влачить собственность тюрьмы гораздо удобнее.

Загремел поворачиваемый в замке ключ.

— Фамилия?

— Рубанов…

— На выход!

4

Cтиснув зубы, я подхватил свои узлы и шагнул прочь от людей, с которыми просидел бок о бок два месяца.

— Направо!

Куда теперь? В соседнюю камеру? На волю? От волнения я сильно вспотел.

— Стоим! Лицом к стене! Снова гром ключей.

— Проходим!

Я повернулся и увидел перед собой «стакан»: бокс передержки. Метр ширины, метр длины; поперек, на уровне коленей, вмурована узкая доска. Хочешь — стой, хочешь — сиди. Над головой, в нише, пыльная лампочка, надежно защищенная железной сеткой. Не сеткой даже — крепенькой решеточкой.

Ненавижу решетки, подумал я.

Контролер закрыл дверь, замкнул засовы, напоследок внимательно посмотрел через дырку. Задвинул заслонку. Лампочка погасла. Я оказался в абсолютной темноте.

Через какое-то время глаза привыкли, и я различил на уровне пояса жидкую полоску света. Сбоку, в метре от пола, в дверной раме имелась щель. Нагнувшись — пришлось хитро упереть колени в одну стену, а зад в другую, — я заглянул, но ничего важного и полезного не увидел. Небольшой фрагмент противоположной стены тюремного коридора. Приблизив ноздри, я втянул воздух — вдруг поймается какой-нибудь редкий запах, из числа давно забытых? Нет, пахло обычно. Сырым цементом, пыльной тряпкой. Тюрьмой.

Оставалось сидеть и ждать.

Что теперь? — снова спросил я у самого себя. Куда поведут, или повезут?

За дверью послышались чьи-то уверенные шаги: не осторожный, невесомо шагающий вертухай, но кто-то уверенный, по-хозяйски топающий каблуками ботинок — приблизился, отодвинул заслонку, заглянул, потом сообразил, что в темноте ничего не увидит, и зажег лампу. Я поморщился. Тут же лампа погасла, и любопытствующий некто неспешно двинулся дальше.

Лишь бы не убили. Нет; не убьют, не должны. Не те времена, чтобы убили. Да и незачем. Я не храню страшных секретов, я не носитель компромата и не вылетевший из политической колоды битый туз. Я — всего лишь банкир, да и то — мнимый.

Пытать тоже не станут. Они держат меня три месяца — если бы захотели, давно бы вырвали все признания. Значит, они, признания, не так уж и нужны! Значит, меня просто переселят. В другую камеру. Или вообще в другую тюрьму. Может быть, опасный капитан Свинец не броcал слова на ветер, и меня этапируют в «Бутырку»?

Словно иллюстрируя мои тревожные размышления, опять послышались шаги, а также голоса спорящих — троих или даже четверых. Они приблизились, но смолкли, прежде чем я стал различать отдельные слова. Трое (или четверо) подошли к моей двери, и визуальный осмотр повторился. Каждый из троих — заглянул. Один, последний, даже хмыкнул — его развеселило, как я жмурю глаза от внезапной смены тьмы и света. Затем спорщики удалились.

Вчера, или позавчера, или неделю назад, или даже сегодня утром какая-то важная шестеренка административной машины Специального следственного изолятора номер один дробь один — провернулась. Начальник тюрьмы полковник Разрез — или его заместитель, или другой важный чин — поразмыслил, внимательно перечитал свои секретные служебные инструкции и отдал краткий приказ: переселить!

Погруженный в тишину и мрак, я легко представил себе, как сидящий в тайных глубинах Лефортовского замка особый человек перебирает личные дела и карточки своих постояльцев, рассуждая: кого, как, с кем, в каком порядке?

Там, у них, наверняка свой стиль кабинетной работы. Имперский. Чай в граненых стаканах. На столах картонные пепельницы — образчики арестантского рукоделия. Сигаретный дым улетает к высоким потолкам. Вдумчиво раскладывается пасьянс из арестантских карточек. В каждой такой карточке — фотографии, статьи обвинения, особые приметы. На моей, я знал, стоит увесистый литер: «статья сто сорок семь, часть третья». Мошенничество! В особо крупном размере! По предварительному сговору! Группой лиц! Десять лет лишения свободы! Для лефортовских клерков это такой же бренд, как для меня — «Валентино». Поэтому администраторы должны хорошо подумать, прежде чем решить, с кем меня посадить.

Этого маньяка — к террористу! Этого шпиона — к бандиту. Мошенника — к генералу. Сюда подселим вора, к этим злодеям — убийцу, а к этим — банкира…

Куда угодно, сказал я, паря в глубокой темноте крошечной, метр на метр, вселенной, присматриваясь и прислушиваясь. Куда угодно! К убийцам, к маньякам, к растлителям детей — я везде останусь верным своему пути. Работать над собой. Не употреблять яды. Двигаться вперед и выше. Держать спину — прямо. Никакого кофеина. Никакого никотина. Трезвое сознание. Глубокое дыхание. Кислород. Движение. Тело и разум, подконтрольные воле. Вот мой путь к свободе.

Куда бы я ни попал — я знаю, что буду делать. Я натренирую мозг до последнего предела. Я преодолею тюрьму. Я унижу ее. Я совершу над ней свой обман, великий и ужасный. Выбор, имеющийся в моем распоряжении, бесконечен, как сама свобода. Я выучу живые и мертвые языки. Стану адептом всех мировых религий. Освою гипноз. Проштудирую мировую философию. Я зашел сюда примитивным дураком, любителем денег, а выйду мудрецом, медиумом и аскетом.

Но не только разум усовершенствую я, но и тело! Упорно тренируясь, я сделаюсь крепким, как гранит. Я научусь бегать по стенам, прыгать вверх на четыре метра, бросать на десять шагов зажженную сигарету точно в глаз врагу, ускорять и замедлять работу сердца. Я сделаюсь нечувствительным к боли, к голоду, к холоду и жаре. Решетки и стены превратятся в снаряды и тренажеры.

Я приближусь к совершенству на расстояние удара.

Никаких ядов. Никакого безделья, сна и уныния.

Хладнокровно и бодро работая, не жалея себя, не впадая в отчаяние и лень, я смогу победить тюрьму. Разорву в клочья саму идею неволи. Оставлю в дураках тех, кто захотел упрятать меня в каземат. Я сделаю это обязательно. Ибо мне открылась дорога к истине — прямая, как стрела, и живая, как пуповина.

Шаги послышались в третий раз. Снова вспыхнул свет. Снова я сощурился и вздрогнул от неожиданности. Опять меня, через дыру, изучил чей-то внимательный бесцветный глаз.

— Чего? — не выдержав, грубо выкрикнул я. Глаз канул. Грянули засовы. Дверь распахнулась.

— Фамилия?

— Рубанов!

— Выходим!

Глава 21

1

Все пьяные вечера похожи друг на друга; каждое похмельное пробуждение тяжело по-своему.

Прошло три года с тех пор, как они меня отпустили.

И вот — все смешалось в моем доме. И в голове. И вообще в жизни.

— Ты алкоголик и наркоман, — сказала мне жена сегодня вечером. — Ты — конченый человек! Ты деградировал! Ты стал хуже, чем был!

Слушая упреки возмущенной подруги, я дипломатично безмолвствую.

— Ты спился, — громко констатировала женщина, — полностью! Ты на краю! Ты играешь с огнем!..

Да, она попала в точку. Это совершенно ясно. Ее счастье, что она не знает всего. Не догадывается, насколько далеко зашло мое увлечение. Суточная доза — бутылка коньяка или водки. Пятьсот граммов. Три граненых стакана. Каждый вечер. А в течение дня — несколько обязательных папиросок с марихуаной.

Скрытный и хитрый, я не афиширую перед супругой свое оригинальное хобби. Тщательно прячу бутылки — как пустые, так и полные. Пакетики с травкой, мундштуки, чилимы и прочие приспособления для курения наркотика храню в тайниках. Проветриваю комнаты и чищу зубы. Но женщина тонко чувствует запахи, она внимательна к мелочам, она замечает все странности в моем поведении. Фиксирует излишнюю задумчивость, рассеянность, беспричинные приступы веселья или печали; она знает все. Я четко вижу, что она еще любит меня, но уже не уважает. Мое пристрастие к ядам сильно разочаровывает ее.

— Потише, — прошу я. — Пожалуйста, говори тихо. Соседи услышат.

— А мне плевать! — у нее звонкий, довольно грубый голос. — Пусть слушают! Пусть все знают, на какой позор ты меня обрекаешь!

Далее последовала эмоциональная, невыносимо мелодраматическая тирада про то, как я изуродовал и разрушил жизнь, красоту и молодость. Всем известно, как страшно бьют по нервам подобные дамские монологи. В тот момент, когда Ирма, с лицом, побагровевшим от бессилия достучаться до моего здравого смысла (а его попросту нет), оскорблено уходит с кухни (все семейные скандалы почему-то достигают своего пика именно на кухне), я наливаю себе еще.

Выпив, сижу несколько минут. Отдыхаю. Сейчас бы планчика курнуть, говорю я себе и немедленно осуществляю задуманное. Стаканище бухла и джойнт — вот что помогает мне прожить каждый мой день.

Покурив и успокоившись, я оделся, взял деньги, ключи от машины и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

За что мне даны такие страдания? Почему меня подвергает остракизму моя собственная жена? Я отсидел в тюрьме. Я вернулся. Я пытаюсь наладить новую жизнь. Но пока сижу в полной и окончательной нищете. Без работы, без денег, без здоровья, без перспектив. Обременен семьей и долгами. В такой ситуации, на самом краю, балансируя на грани полного срыва, разве не имею я права напиться до беспамятства? Впасть в кому? Выключить, к чертовой матери, каналы связи с внешним миром?

Много лет — всю свою молодость — я жил с ощущением, что не просто живу, а прыгаю по жизни через три ступеньки. В двадцать два — я был нищий студент, в двадцать четыре — бизнесмен с сигарой, в двадцать семь — банкир и финансист. Теперь, в тридцать два, я опять неимущий засранец. Что мне делать? Что мне делать?

Остается одно: затуманить мозги, чтобы горечь поражения не отравила разум.

Я НИЩИЙ ЗАСРАНЕЦ! Я НИЩИЙ ЗАСРАНЕЦ!

Возможно, спускаясь на лифте с шестнадцатого этажа, я выкрикнул эти слова вслух. Не исключено также, что я громко озвучил свои мысли отнюдь не в лифте, а уже на улице, у подъезда, на пути к автомобилю. Во всяком случае, группа молодежи, мирно расслабляющаяся подле входа в дом, при моем появлении затихла. Или это мне только показалось. Настоящие торчки все очень подозрительны — они легко впадают в состояние гипертрофированной тревоги, известной как «измена».

Так или иначе, я все-таки добрался до машины, влез в салон и уже внутри полноценно завис.

Магнитофона и радио в моем автомобиле нет. Я себя не уважаю и не разрешаю себе тратить деньги на ерунду. Зачем мне музыка? Она будет успокаивать меня и лечить. Успокоенный, я решу, что в моей жизни — полный порядок. А ведь это не так.

Сейчас — сидя в машине, во дворе многоквартирного дома, приятным вечером в середине весны — я пообещал себе, что завтра же куплю магнитолу. И стану, как в лучшие времена, кататься по городу под грохот гитар и барабанов.

Но тут же крепко загрустил. Лучшие времена давно прошли. Когда торчишь на дряни, легко перепутать лучшие времена и худшие.

Я выкурил сигарету, посидел еще, завел мотор и проехал двести метров до ближайшего магазинчика — там купил бутылку пива и покатил обратно.

Все-таки семейные скандалы нельзя практиковать слишком часто. Они убивают.

Пиво я открыл и выпил на пути домой. Неторопливое путешествие по кривым, но гладко асфальтированным проездам мимо нескольких огромных домов (не менее тысячи человек живет в каждом) доставляет мне удовольствие. Музыку, да, хорошо было бы послушать. Но я презираю себя и не стану баловать ею свои нервы. А ведь когда-то я не мыслил жизни без рок-н-ролла.

Вдруг вспомнилось, что за несколько дней до того, как меня арестовали, я сменил все компакт-диски в своем автомобиле. Выбросил Джаггера, «Агату Кристи»; поставил блюзы и баллады. С утра до вечера в машине гудели готические баритоны Леонарда Коэна и Ника Кейва или любимая мною, сотни раз прослушанная, грустнейшая песенка «Зи-зи-топ», повествующая, как я понял, о парне, умоляющем свою девушку вернуть голубые джинсы. Гив ми бэк, хрипло стонал бородатый греховодник, май блю джинс, бэби. Стало быть, штаны у ребят — одни на двоих. Подружка взяла поносить — да так и ходит… Вот такой сопливый саунд вдруг понадобился мне взамен бешеных барабанов и гитарных запилов. Подсознание, очевидно, уже понимало, какое будущее меня ожидает, готовило психику к стрессам. Перестраивалось. Требовало для себя медленных минорных гармоний. Иными словами, я предчувствовал свой крах.

…Когда я допил и вернулся в квартиру, жена уже спала. Что мне и требовалось. Понятно, что сегодня в супружеской постели места нет. Придется пристроиться на диване, в дальней комнате.

Ночью мне приснился я сам — мрачный, сосредоточенно бегущий вдоль стенки в прогулочном дворике Лефортовского следственного изолятора.

2

В половине восьмого утра я встал. Разбудил сына. Мы сели завтракать.

— Пап, — спросил семилетний отпрыск, — а ты наркоман?

— Нет, конечно, — ответил я. — С чего ты решил?

— А я вчера вечером слышал, как мама тебя ругала…

— Она преувеличила.

— А наркоманы — это вообще кто такие?

— Это люди, которые… — я задумался. Вопрос совсем не простой. — В общем, они не хотят жить в реальном мире.

— А в каком же мире они живут?

— В своем. Придуманном.

— Здорово жить в придуманном мире! — мечтательно сказал сын. — Придумал, как тебе надо, и живешь-поживаешь! Хорошо!

— Нет, плохо, — ответил я. — Тебе бы понравилось, если я стану жить в своем мире, мама — отдельно, в своем, а ты — в третьем, тоже своем? Получится, что каждый из нас — сам по себе.

— Тогда, — предложил ребенок, жуя печенье, — надо придумать один мир для всех троих, для тебя, меня и мамы, и жить всем вместе в нашем мире! Давай придумаем, пап!

— Обязательно придумаем, — кивнул я. — Тебе пора в школу. Собирайся.

Проводив ребенка, я снова прилег подремать. Мне не надо спешить на работу. Ее нет. Я живу в долг. Год назад я занял крупную сумму у старого приятеля. Моя семья не голодает. В шкафах есть одежда. В холодильнике — еда. Только в голове пусто.

Проспав до десяти утра, я встал. К этому времени жена уже умчалась зарабатывать деньги. Я предоставлен сам себе. У меня есть тишина, одиночество и трехкомнатная квартира. У меня есть все, что нужно.

Зайдя в уборную по малой надобности, я в очередной раз пережил неприятный момент. Марихуана токсична, в ней много всяческой грязи — большой яд притягивает более мелкие и редкие, и моча у всякого торчка омерзительно пахнет, она маслянистая, густая, грязно-желтого цвета. Слегка опечаленный этим обстоятельством, я некоторое время побродил из комнаты в комнату, в одних трусах, почесывая голый живот.

Квартира просторна, наполнена солнцем. Три комнаты, широкий коридор, огромная кухня. Горячая вода, паровое отопление, мусоропровод. Шестнадцатый этаж. За окнами небо и ветер. Комнаты словно парят, и с высоты я наблюдаю едва не весь город — шевелящийся муравейник, напряженный, мучимый страстями, суетливый, спешащий, нервный. Стада машин бегут по переплетающимся дорогам — утром трудно и угрюмо, а ближе к ночи, в предвкушении удовольствий, отдыхов, развлечений, — бешено и весело.

C ранней молодости я мечтал именно о таком жилище — светлом, высоко расположенном, насквозь пронизанном токами воздуха. Здесь хорошо заниматься творчеством, каким-нибудь благородным интеллектуальным трудом, воспитывать детей, мало спать, презирать мещан и болванов, а по вечерам за свежим чаем расслабленно болтать с любимым человеком о пустяках; позитивно мыслить и радоваться тому, что ты не стар, не нищ и не глуп.

Настроенный возвышенно-философски, я оделся. Вытащил из тайника тощенькую пачку денег, вытянул купюрку и отправился по излюбленному маршруту: книжный магазин, журнальная лавка, видеопрокат. Интеллектуальный шопинг. Поиски пищи мозга. Он постоянно требует для себя нового, мой мозг, — не знаю почему. До цели, по прямой, — метров триста. Можно и пешком дойти. Но настоящие торчки ленивы. Я сажусь в машину и еду, как белый человек. Заодно можно и курнуть…

Район, где я живу, особенный. Он официально признан в столице лучшим по уровню инфраструктуры. Создан по всем правилам современной градостроительной науки. Жизнь граждан продумана до мелочей. Магазины, кинотеатры, рестораны, клубы теснятся вплотную; все новенькое, шикарное, яркое.

Мир, впустивший меня в себя, десять лет назад я видел только на иллюстрациях из западных журналов. Сверкающие витрины. Разноцветные рекламные щиты. Ровные, как стекло, дороги. Изумрудная, грамотно подрезанная травка газонов. Ярко освещенные, чистые улицы. Мой дом окружают колоссальные, как стадионы, многоэтажные торговые центры с автостоянками на крышах, с кафе и спортивными залами. Заезжай на пятый этаж, потрать калории на четвертом, спустись ниже, восстанови силы в суши-баре и развей тоску в многозальном киноцентре. Когда моя машина чисто вымыта, а физиономия чисто выбрита, я вполне вписываюсь в картинку — в буржуазную аккуратность, продуманную налаженность.

Город Солнца, утопия, устремленный в небо мегаполис будущего — теперь держит меня за своего полноправного жителя. Только все напрасно. Я ощущаю себя безбилетником. Я пролез в страну счастья — случайно, халявно. Не я построил двадцатиэтажные дома, не я вставил в проемы зеркальные стекла. Не я заплатил за все это.

Чтобы оказаться здесь, надо было всего лишь жениться на местной девушке. На москвичке. Дальше все произошло без моего участия. Однажды семья местной девушки затеяла размен. Двухкомнатная квартира с видом на Кремль волшебным образом превратилась в две трехкомнатные — но на окраине. Так я, не ударив палец о палец, обрел, подумать только, статус настоящего жителя столицы.

Москвич! Боже, да это почти анекдот.

Комфортные квадратные метры заработаны не мною, а моей тещей. Это она, а не я, долгими десятилетиями трудилась на заводах и фабриках, чтобы получить жилье. В Совдепии с этим было строго. Честно производил прибавочную стоимость — получи по заслугам. Вот тебе, товарищ, квартира в центре. Живи, пользуйся, благодари партию и правительство…

В общем, все, что мог сделать лично я — бывший банкир, бывший нувориш, бывший трудоголик, — это отказаться от тещиного подарка. Я не стал оформлять прописку в квартире, где поселились моя жена и сын.

Не я построил этот дом. Не я заработал. Я — хитрожопый фраер, пробравшийся через дырку в заборе.

3

В книжном магазине — благолепие. Изобилие предложения при скудности спроса. Две-три прыщавые девушки с обильными гуманитарными ягодицами уныло перебирают томики то ли Пруста, то ли Кортасара. Бледные подростки алчут забойных приключений от романов Желязны и Головачева. Пара балбесов шелестит покет-буками серии «Обожженные зоной». На них я смотрю внимательно. Скоро они прочтут и меня. Только когда?

Переместившись в секцию иностранной литературы, я вылавливаю Буковского и Берроуза. Удача! Вне столицы этих парней найти — как говорят торчки, без мазы. Зажав под мышкой скромно изданных гениев, углубляюсь в отдел современной отечественной прозы. Он же — дамский отдел. Здесь ощущаю себя случайно зашедшим в женскую уборную: вот-вот мелькнут фрагменты розового тела, раздастся визг и восклицание: «Мужчина, как не стыдно!» Тут пахнет кремами, духами и прочими лосьонами. Не от книг — от покупательниц. Впрочем, от книг тоже. Полки туго забиты опусами скорострельных прозаичек. Сплошь детективы. Разочарованный, я ретируюсь. Бросив книги на заднее сиденье, еду дальше, с Берроузом и Буком в качестве пассажиров. Не самая скучная компания.

У Берроуза в его «Джанки» я отыскал только одно явно сомнительное место: американец утверждает, что нельзя сочетать курение травы и вождение автомобиля. Действительно, начинающие торчки избегают садиться за руль. Мне показалось, что Берроуз хоть и дока по жестким ядам, но травы не понял. Для продвинутого торчка курнуть и поехать — одно из удовольствий. Я десятки раз курил прямо за рулем. Я научился сворачивать самокрутки, не отрывая рук от рулевого колеса. Ездил и покуривал. Тут важно не терять самоконтроль. На дороге вокруг себя я вижу множество медлительных, излишне осторожных людей, и я еду, как один из них. Не спеша.

Со вторым спутником у меня сложные отношения. Родись я на десять лет позже — возможно, смотрел бы на мир глазами Буковского. Стал бы злым гением, презирающим сытых потребителей. Вонзающим в их сало лезвия остроумия. Плюющим и блюющим изгоем.

Но все не так. Моя родина заплевана и заблевана задолго до меня. Людьми, ничего не смыслящими в Буковском. Люблю свою Родину, заплеванную и заблеванную. И ненавижу ее заплеванность и заблеванность. А когда оказываюсь в чистом, ярко освещенном месте — наслаждаюсь. Не чистотой и красотой — я в этом мало понимаю — нет, всего лишь отсутствием заплеванности и заблеванности. Бог с ними, с новыми русскими буржуа. Пусть копят подкожные жиры — лишь бы пореже плевали и блевали. Этого достаточно. Я-то знаю: мещанин, пивной живот, покупатель домашних кинотеатров, и его оппонент — нищий прозаик, голодный писателишка с горящим зраком — нужны друг другу. Они братья. Если угодно, братаны. Из массы тех — появляются эти. Кому хорошо? И одним, и другим. Здесь и родится нагая истина, услада Бога, его и моя цель.

А вот и вторая точка — лавочка с видеокассетами. Тут я веду себя спокойнее. Я давно уже пересмотрел все лучшие фильмы. Отечественные, и французские, и американские. И отметил с интересом, что голливудский мейнстрим тяготеет к психоделике, что в моде вновь извращения, истеричные метания, шиза и вообще всяческая нездоровость. Современная кинематография живописует приключения уродов. Неустойчивые и слабодушные персонажи маются в поисках чего-то новенького. Сладострастно изображены приходы, трипы, бред распадающегося сознания. Таким образом, я нахожу для себя повод не беспокоиться о том, что пожираю слишком много отравы. Ведь я такой не один. Все жрут! Музыканты и бизнесмены, юристы и бандиты, писатели и их персонажи травятся нон-стоп — курят, нюхают, пьют, колются, не мыслят жизни без этого. Вокруг отравы вращаются сюжеты. Пакетик с порошком, шприц с раствором, самокрутка с травой обязательны в любом фильме. Что же, прикидываю я, стало быть, это в порядке вещей, и я не делаю ошибки. Приобретается новый, интереснейший и оригинальный духовный опыт. А вдруг под кайфом мне помстятся парадоксальные истины, которые мне, и только мне, суждено озвучить и вывернуть наизнанку всю Вселенную?

Но нет: мое эго перестало притягивать к себе идеи, моя фантазия не родит креатива.

Мысля в таком ключе, я пересекаю по диагонали красоту и чистоту своего района и возвращаюсь домой, с легким сердцем и кошельком. Да, пища духовная, оказывается, гораздо дороже физической. Творческие интеллектуалы не желают продавать свою продукцию по дешевке. Они ломят цены. Шесть долларов — новая книга модного писателя. Десять — диск со свежим фильмом. Пять — глянцевый журнал. Двадцатки как не бывало.

Но я не расстроен. Меня устраивает такая ценовая политика. Пусть общество платит! Пусть привыкает. Чем больше долларов заплатит ленивый бюргер за книжечку, тем больше ржавых копеек достанется писателю. Пусть платят, мать их. И я буду платить, вместе со всеми. Ничего. Я-то понимаю, за что отдаю если не последние, то предпоследние деньги.

Я буду покупать книги в любом случае. Сколько бы они ни стоили.

4

Сегодня у меня джин и тоник.

Я начинаю без спешки и суеты. Сначала беру пятьдесят граммов. Первая доза — всегда натощак. Врачи утверждают, что пить крепкие напитки до еды крайне вредно. Зато эффективно! Вторые пятьдесят идут уже под сигарету и чашку крепкого кофе. К пяти часам, отобедав, благодатно нетрезвый, я забиваю папиросы и закуриваю. Волшебно, сладко отъезжаю. Устраиваюсь на диване, меж телевизором и музыкальной установкой, ставлю на пол поднос с бутылками, стаканами, пододвигаю пепельницу, медленно вдыхаю дурной дым и уплываю в края фиолетовых призраков. Туда, где придет ко мне священная сила Джа.

Мне хорошо. Самочувствие стремится к идеальному.

Деньги пока есть. Их хватит еще на пару месяцев. Дальше я что-нибудь придумаю. Изобрету что-нибудь особенное, чрезвычайно умное. Какой-то блестящий, гениальный план. Всякий торчок убежден в собственной гениальности. Я — не исключение.

Наблюдая людей на телеэкране, я благодушно посмеиваюсь. Люди кажутся мне глупыми и погруженными в мелкие заботы. Они суетятся, как воробьи возле хлебных крошек. Забавные существа — воробьи; и люди тоже.

Я опять мусолю в губах самокрутку, чтобы в очередной раз получить доказательства тому, что я лучше, умнее всех. Я дальновидный и прозорливый. Интеллектуально — я достиг небывалых высот. Эмоционально — я стабилен. Я мудрый, немногословный. Я велик.

С дивана переползаю в ванную — там у меня тоже есть и телевизор, и пепельница. После тюрьмы я приобрел привычку часами мокнуть в горячей воде, меж голубоватых кафельных стен.

Соприкосновение жидкости с телом вызвало мгновенный озноб, и в голове родилась догадка: а вдруг тяга к погружению в теплую субстанцию свидетельствует о том, что я инфантилен? И подсознательно стремлюсь к возвращению в комфортабельную материнскую утробу? А вдруг я только кажусь взрослым, на самом же деле я — маленький мальчик?

Взрослый мужчина принимает душ; у него нет времени для того, чтобы лежать в корыте с ароматной жидкостью. «Ладно, — тут же разрешил я самому себе, — у тебя есть моральное право и на это».

Воду я делаю очень горячую. Сначала ложусь, а потом уже кручу ручки до тех пор, пока от колышащейся поверхности не пойдет пар. Таков обязательный ритуал, извлеченный мною из романа Стругацких «Хищные вещи века». Герои книги принимали наркотик, поместив тело в горячую воду. Я пытаюсь перенять оригинальный опыт. Твори, выдумывай, пробуй — вот мой лозунг.

Под кайфом я перечитал все свои любимые книги. Фантастическая антиутопия Стругацких пробрала меня до костей. Я решил, что, когда получу свой миллион (всякий торчок убежден, что богатство — не за горами, миллион будет сделан; в крайнем случае — найден на улице), я приобрету права на экранизацию «Хищных вещей» и сделаю забойный блокбастер. И — прославлюсь. Выйду в люди. Стану знаменитым. Великим. Неподражаемым. Нужное — подчеркнуть.

То, что я употребляю, на жаргоне называют «план». Очевидно, оттого, что торчок обожает строить планы.

А вот и журнальчик. Что может быть забавнее, чем яркие картинки, рекламки часиков, ботиночек, одеколончиков? Плотные страницы словно специально созданы, чтобы листать их мокрыми руками. Шикарный запах дорогостоящей полиграфии. Рубрика «новинки». Восемь страниц подряд — новые музыкальные альбомы. Еще пять страниц — компьютерные игры. Далее — книжный обзор: три десятка строк, мелким шрифтом, в подвале полосы.

Гвоздь номера — интервью с восходящей звездой экрана. Бледная брюнетка с острыми коленями стервы. Из текста неясно — то ли звезда снимается в кино, то ли так снимается, вообще. Фотография в интерьере: пупочек, плечико, губки. Хищные пальчики. Грудки. Коричневые соски торчат сквозь прозрачный шелк — стволы, направленные в лоб продюсерам. Тут же бойфренд, декольте. Сладкий отрок в дизайнеровской шубейке.

Если верить глянцу, время волосатых мачо с квадратными колючими подбородками безвозвратно прошло. В качестве образца для подражания молодежи предлагают субтильного пухлогубого юношу: штанишки в обтя-жечку, ангельские локоны. Интересно, что будет, если сунуть такому в руки автомат и попросить защитить от врагов Родину? «Ах, что вы, — скажет он, — у меня нет врагов, а моя Родина — весь мир!» Тогда защити хотя бы свой собственный дом от бандитов, террористов, лихих людей! «Ах, что вы, на это есть милиция».

Количество узкогрудых парнишечек в крашеных кудрях и с колечками в ушках удивляет меня, кажется избыточным. Особенно после тюрьмы. Как известно, всякий намек на украшательство мужского тела воспринимается там однозначно. Впрочем, пусть их! — я хоть и ранее судимый, но ни в коем случае не гомофоб.

Глянец красив, но фантастически банален. Пролистав, откладываю в сторону.

Я люблю другую периодику. Старую, из моего детства. Пожелтевшие подшивки издания «Техника — молодежи» конца семидесятых — начала восьмидесятых годов. Этот журнал меня сделал. Открыл мне мир и объяснил его. Мне удалось сохранить несколько годовых комплектов, и теперь, спустя двадцать пять лет, нет для меня ничего интереснее, чем перелистывать их по обкурке.

Немедленно вспоминается десятилетний мальчик Андрюша, страстно мечтающий сесть в кресло космолета и пронзить пространство. Покорить пару-другую неизвестных планет к восторгу прогрессивного человечества.

Такие журналы не развлекали, не продавали брендовые фуфайки. Они готовили меня к большим делам. Твори, выдумывай, пробуй — оттуда.

Партия и правительство внимательно отслеживали процесс роста маленького Андрюши. И еще нескольких миллионов мальчиков Совдепии. Для них печатались особые книжки и журналы. Писатели, поэты и художники трудились не покладая рук над образами светлого будущего. Андрюша четко знал, что надо делать. Назубок выучил свою социальную роль. Он понимал, что будет работать весело и упорно, презирая удобства и комфорт, не чувствуя голода и холода. На благо людей.

Совершенно ясно, что вовсе не в лефортовском каземате Андрюша стал железным воином. Он сделался таким уже в двенадцать лет. Он проглотил к тому времени сотни книг и журналов, и везде утверждалось, что самые счастливые люди на Земле — это воины и бойцы, герои. Они окружены почетом, их любят девушки, с них берут пример дети.

Ах, дураки вы! Ах, дураки набитые! Ведь тогда уже был я готов, и тысяча таких же! Скажите нам: пацаны, собирайтесь, при себе иметь трусы и мыло, полетим на Марс, на Юпитер, к дьяволу в задницу, обратно никто не вернется — и мы все пошли бы, и полетели! Но никто не сказал. Нет больше партии, и журналы пишут не о космосе, а о пидорах. А подготовленные герои отправляются не на Марс, а в следственный изолятор.

Выкарабкавшись из ванной, я подошел к одному из зеркал и изучил свое голое дымящееся тело.

Маленькое лефортовское зеркальце навсегда осталось в моей памяти. После тюрьмы я заболел нарциссизмом — правда, в самой легкой, невинной форме. В моем доме пять больших зеркал. Бродя по квартире — из кухни в комнаты, оттуда на балкон, и назад, — я везде вижу себя со стороны. Беда только в том, что смотреть не на что. В волшебном стекле отражается не Андрюха-нувориш, не лефортовский бегущий бык, и вообще — не человек, а согбенная, перекошенная, вислоплечая обезьяна.

Морда опухла. У всех торчков избыток влаги на лице, она задерживается на щеках, в подглазьях. Грустно мне видеть такое, и я решаю втянуть еще сто граммов.

Потом плыву, качаюсь, вращаюсь, пребываю в плотном медовом облаке алкогольных грез. Грущу и размышляю. Действительность мнится мерцающей игрой, забавным фильмом про себя самого. Смотрю этот фильм, удивляюсь и улыбаюсь. Выкуриваю вторую папироску, и меня накрывает темно-серое одеяло удовольствия. Реальность ласкает, как теплый мох. Я необычайно симпатизирую сам себе. Мои губы складываются в скупую кривую ухмылку, и я отправляюсь в упоительный рейс по череде цветных радужных галактик, по гирлянде прикольных миров.

Я быстр, как мысль гения, и расслаблен, как мышца просветленного адепта дзен.

Я бы стал трезвым и твердым, как камень, но не вижу смысла.

Я бы написал книгу или десять книг, но польза процесса ускользает от меня.

Я бы заработал миллионы, или создал новую науку, или вывел человечество к окончательной истине, ледяной и голой, — но мне лень.

Мне хочется медленно и сладко любить всех людей, сколько их есть, но они не принимают моей любви. Они говорят, что я увлекся, что я примитивный наркоман и алкоголик. Наверное, они правы.

Спросите меня, куда делся неистовый глупец, рвавшийся из лефортовской камеры к шершавому совершенству духа и тела, — и я отвечу. Он никуда не делся. Он там и остался. Он обрел нечто — но впоследствии легко пренебрег обретенным.

Тот лефортовский сиделец вспоминается мне теперь как наивный апологет сказок о совершенстве человеческой природы.

Я бы стал великим — но на хуй величие.

Я бы сделался медиумом, подвижником сверхчувственности, магистром экстрасенсорики. Но — на хуй сенсорику. Все в мире — сон и тлен; лишь яды реальны.

Начало вечера — сложное время. Возвращается из школы сын. Я немедленно отправляю его во двор — чтобы не маячить перед малышом с пьяной мордой. Пока ребенок гоняет с приятелями мяч — пью кофе, глотаю аспирин, яростно выполаскиваю смрадный рот особой мятной промывкой. Прикладываю лед к щекам, к носу, к мешкам под глазами. Одновременно открываю все окна. Пепельницы — вытряхнуть! Пустые емкости из-под яда — в мусоропровод! Стаканы, рюмки — вымыть! Зажечь ароматические свечи! Квартира и ее обитатель принимают приличный вид.

Разве я алкоголик или наркоман? Я всего лишь смиренный торчок. Безобидный пользователь цветного телевизора.

Вернулся сын. Кормлю его ужином. Укладываю спать. Набегавшийся, надышавшийся, малец засыпает сразу.

У меня «цыганская семья»: жена — на заработках, муж — дома, на хозяйстве. Чем плохо?

Кстати, и мне не помешает глотнуть кислорода. Для этого достаточно сделать несколько шагов и выйти на балкон. Вечерний город, расцвеченный огнями, красив. Мчатся граждане. Спешат увеселиться. Жизнь коротка, а кошелек полон. Ах, как нестерпимо хочется крикнуть им всем с сорокаметровой высоты:

— Жрите яды, господа! Услаждайте желудок, легкие и ноздри! Да пребудет с вами великая сила Джа! Жрите, и откроется истина. Поедайте яды — и узрите смысл всего, что происходит с человеком. Он, человек, имеет свободу убивать себя. Элегантно, эстетично, гламурно. Никто не убьет его лучше, чем он сам. Гильотина убила пять тысяч. Электрический стул — десять тысяч. Яды же убивают целые народы. Да здравствует то, что нас убивает! Да здравствует бесконечность человеческой фантазии! Умертвим себя наилучшим образом — красиво, по-взрослому, с пользой, с юмором, с пониманием наших целей.

Я рожден коммунистами. Но окреп и возмужал в коллективе животных, где каждый ищет себе выгоды и кайфа, лучшего яда. Меня звали в черный загадочный космос, но привели за хитрый игорный стол. Что же, я сделал ставку и даже выиграл! Как распорядиться выигрышем? Купить яды! Сожрать самому, подсунуть близким. Выжрем, други, и узрим свет! И правду! Мир есть яд, возьми его и убей себя. Нюхай. Вкалывай. Пей. Кури. Глотай и соси. Смачивай слюной. Вдыхай и втирай. Наслаждайся. Цени это!

Не спеши — далекие ледяные планеты подождут, скафандры потерпят, метеоритные дожди выпадут без тебя.

5

Чем ближе время возвращения супруги, тем мне тревожнее. Настоящие торчки всегда очень чувствительны. Их мучает совесть и вина перед близкими. Вдруг родилась оригинальная идея. Я снова взял деньги и устремился — почти бегом — в ближайший круглосуточный супермаркет. Произвел необходимые закупки. Когда любимая возвратилась с работы, квартиру уже наполнял острый, необычный, чуть кисловатый запах.

— Привет, дорогая, — сказал я. — У меня для тебя сюрприз.

Дорогая — в десять часов вечера — выглядела утомленной, но все-таки самой красивой на свете женщиной. Супруг, однако, был еще более измотан. Он весь день курил травку, выпивал и размышлял о вечном; он устал чрезвычайно. Ужин приготовил, как говорят дети, «из последних сил».

— Ты опять пьян, — без эмоций отметила Ирма.

— Пусть, — торжественно провозгласил я, поддергивая штаны. — Зато у нас сегодня — фондю!

— Что?

— Фондю. Пожалуйте в кухню! Перед вами — национальное блюдо швейцарской кухни. Всемирно известное. Классическое. Сырное.

Мой язык вдруг дал предательский сбой. Последние слова прозвучали с запинкой. Так напомнили о себе мои друзья, джин и тоник.

— Сырное? — переспросила жена.

— Именно! — ответил я с гордостью. — Сырное.

— Где ты научился готовить?

— В тюрьме, естественно. Один швейцарец объяснил все тонкости. Преподал теорию.

— Откуда в русской тюрьме — швейцарец?

— Как-нибудь расскажу. Потом. А сейчас прошу за стол. Стол выглядел внушительно. Романтично. В высокой вазе томились розы. Горели свечи. В никелированной емкости булькала и пузырилась смесь расплавленных сыров. Под днищем интимно полыхал огонек спиртовки, подогревая яство. Бутылочка сухого красного ожидала своей участи. Обочь красовались специальные вилочки. Я знал, что сервировка смотрится роскошно, и заранее гордо расправил плечи.

— Вот…

— Ага, — траурным голосом произнесла супруга, не сводя с меня внимательных глаз. — Значит, фондю. В честь чего?

— Без повода, — скромно ответил я.

— И что мне делать?

— Садись. Здесь, прямо по курсу, — расплавленный сыр. В него окунается кусочек хлеба. Вот так мы его накалываем на вилку, вот так опускаем и кушаем, запивая все это вином…

По мере того как я разглагольствовал, лицо супруги каменело все больше и больше. На стол она не смотрела — а смотрела на меня. Полная нижняя губа брезгливо изогнулась.

Все же она села — я пододвинул ей стул — и взяла в руки вилку.

— А без вина нельзя?

— Можно, — великодушно разрешил я. — Но лучше все-таки с вином…

— Да, — кивнула жена, рассматривая мою отечную физиономию. — Я вижу, что с вином лучше.

— Попрошу без комментариев! — я опять пьяно осекся. — С вашего разрешения, я продолжу. Тут, в тарелке, — зелень. Кинза, укроп, петрушка. Зеленый салат. Это я добавил от себя. Для, так сказать, букета ощущений…

— Я поняла. Усевшись напротив, я убавил огонь спиртовки.

— Чего ты ждешь? Не хочешь есть?

— Хочу, — тусклым голосом произнесла женщина. — Очень хочу. Только все это опять обман.

— Что именно?

— Вот это, — жена указала на подсвечник. — И это. И это. Обман, ловкий и красивый. Ты решил, что из-за твоего фондю я не замечу, что ты опять напился, как свинья?

Я ничего не ответил.

— Теперь я не дура. Пока ты сидел — я поумнела. Когда все слезы выплакала. А теперь я на двух работах, и еще в институте учусь. Ты пьян, как свинья. И опять курил траву. Я чувствую запах…

Я сидел молча, уставившись в стол, но иногда поднимал взгляд, чтобы полюбоваться красотой ее гнева.

— Это не может больше продолжаться! Я выходила замуж за другого человека. Тот — не курил, не пил водку. Не бродил по квартире, шаркая ногами, как старик. Только вчера ты сам мне рассказывал про кривые тюремные хребты, а сам? Ходишь, как пенсионер! В землю перед собой смотришь. Жалкое зрелище! Ты уже один раз едва не погубил меня и сына — когда сел. Теперь, если продолжишь свое пьянство, — опять погубишь. Извини, я не могу есть.

Она отодвинула стул и встала — прямая, гордая, дивные молнии летят из глаз; вдруг потухла и успокоилась. Цветы и свечи все же понравились ей, понял я.

— В прошлый раз, — произнесла супруга, — ты мне пообещал, что больше не будешь пить. Это было вчера, правильно?

— Да, вчера.

— И позавчера так было, правильно?

— Да…

— И неделю назад — тоже. Каждый день я слышу клятвы, а потом все идет по-старому. Получается, ты считаешь меня дурой. Ты все время думаешь: уж ее-то, мою глупую, я всегда обведу вокруг пальца… При помощи цветочков, красивых ужинов… Вот тебе, дорогой, твое фондю.

С этими словами она аккуратно взяла деревянное блюдо с зеленью и надела мне его на голову.

Травки и листья водопадом обрушились на плечи. Петрушка повисла на ушах. Мелко порезанный укроп прилип ко лбу. Струйки холодной воды устремились вниз по шее. Рубаха намокла.

— Спасибо за ужин, — тихо произнесла жена и оставила меня в одиночестве.

Вот так, господа, вышло, что в течение месяца одному бывшему банкиру ударили по лбу сотовым телефоном, а второму такому же банкиру надели на голову тарелку с укропом. И оба решили, что легко отделались.

Вечер на этом не окончился. Едва я снял с ушей и затылка веточки и листочки, как раздался звонок. Голос, зазвучавший из трубки, я хотел бы слышать меньше всего на свете.

— Андрей?

— Да, это я…

— А это я.

— Привет.

— Что с моими деньгами?

— Ничего.

— То есть как «ничего»? Я давал тебе на три месяца, а прошел — почти год. Ты что, решил меня обмануть?

Настоящий торчок не скрывает ни от кого суровой правды. Вздохнув, я признался:

— Я не могу вернуть тебе долг. Денег — нет.

— Совсем, что ли?

— Абсолютно, — траурным голосом подтвердил я. — И взять негде.

Мой собеседник помедлил.

— Ясно. То есть ты за мой счет решил нарастить подкожный слой?

— Нет, — попытался оправдаться я, но меня прервали.

— Завтра утром жду тебя в моем офисе!

— Буду, — ответил я и выключил связь.

Утром — значит, утром. В офисе — стало быть, в офисе. Все когда-нибудь кончается; завтра, очевидно, кончится и моя беззаботная жизнь торчка.

Часть третья

Глава 22

1

Войдя в камеру, я решил, что снова, волею тюремных властей, буду сидеть один. Каземат был девственно чист и выглядел необитаемым. Но через мгновение мои глаза различили чрезвычайно маленького человечка, сидевшего, поджав к подбородочку острые коленки, на уголке синего (собственность тюрьмы) одеяла.

Дверь за спиной гулко грохнула.

Какое-то время крошечный арестант глядел, не отрываясь, на мои кулаки, изуродованные сотнями ежедневных ударов о каменные полы прогулочных дворов. Я уловил короткую, сильную волну испуга, почти паники. Кулаки, я знал, смотрелись жутко. Кожа на костяшках свисала лохмотьями. Коричневая кровь запеклась. Царапины змеились по запястьям.

— Андрюха! — решительно персонифицировался я, стараясь выталкивать звуки из центра груди, чтобы голос выходил низко и солидно.

— Бергер, Григорий Иосифович, — очень вежливо произнес человечек, проворно, однако с достоинством вскочил и протянул мне ладошку, размером не более сигаретной пачки. Его голос, как смычок — канифолью, сдабривался неопределенным западноевропейским акцентом. — Очень приятно! Пожалуйста, проходите и располагайтесь, как вам удобно…

Я мгновенно осознал, что передо мной — не злой и не агрессивный человек. И явно — в тюрьме новичок. Наше сосуществование обещало быть бесконфликтным и взаимно комфортным.

Одежда нового соседа состояла из футболки и замызганных штанов — некогда светлых летних брюк из дорогой смеси хлопка и полиэстера; такие отлично смотрятся в первые месяцы употребления, но в случае Григория Иосифовича являли собой донельзя заношенное, обвисшее, густо усеянное жирными пятнами рубище с оттянутым задом.

Рост человечка едва превышал полтора метра. Личико — отечное, бесцветное, сплошь покрытое сеткой морщин, — венчали редкие волосики, длиной и цветом отдаленно напоминающие щетину унитазного ершика.

— Откуда сам будешь? — спросил я для старта знакомства.

— Я гражданин Швейцарии, — просто ответил Григорий Иосифович. — Здесь нахожусь пять месяцев. С середины лета. Взят за контрабанду наркотиков…

— Круто, — оценил я. — Пять месяцев? И все в этой хате? Глаза маленького человечка были тоже маленькие.

И очень умненькие.

— Нет, — ответил крошечный контрабандист. — Я сменил уже три камеры…

— А с Фролом и Толстым случайно сидеть не приходилось?

— К сожалению, нет… Помолчали.

— Насколько я понял, это ваши предыдущие соседи? — осторожно спросил швейцарский гражданин.

— Ага.

— Прошу прощения, но нельзя ли мне угоститься одной из ваших замечательных сигарет?

— Без базара, — я протянул пачку. — То есть ради Бога. Человечек с видимым наслаждением вкусил никотина.

— Очевидно, — произнес он, снова устроившись на своем одеяле и подтянув колени к узкой груди, — вам неизвестно, что в этой тюрьме имеется специальный компьютер, и он… посредством особой программы… составляет такой график расселения контингента, чтобы никто из тех, кто сидел вместе, в одной камере, впоследствии никак не пересекался с сокамерниками своих нынешних соседей… Я не слишком путано излагаю?

— Нет.

— То есть эта программа рассеивает каждого подследственного в массе контингента, и, однажды повстречавшись с каким-либо человеком, вы больше никогда не встретитесь не только с ним самим, но и с теми людьми, кто его знает…

— Ясно, — кивнул я. — Я догнал. То есть понял вашу мысль. Нас не только сажают, но и сеют…

Григорий Иосифович из Швейцарии улыбнулся и кивнул, оценив юморок.

Испытанное мною облегчение ощутилось как прыжок в теплую воду. Мне повезло. Мой новый сосед — интеллигент! Теперь я, как Фрол, оккупирую все свободное пространство каземата. Я буду часами расхаживать взад и вперед. Стану мыться под краном, наращивать мускулы, читать книги, конспектировать учебники и вообще делать все, что захочу. Мой сожитель — интеллигент. Он меня поймет. Он всегда уступит мне, он проявит миролюбие, он станет уважать мою точку зрения. А кроме того, его габариты столь малы, что ими, в принципе, вообще можно пренебречь.

— Откуда, извините за любопытство, вам это известно? — осторожно поинтересовался я. — Про компьютер, который «рассеивает»?

— Видите ли, — стеснительно произнес мой новый знакомый, — я, вообще-то, бывший уголовный адвокат. У меня почти десять лет практики… И когда-то, очень давно, в это заведение я приходил не в качестве подследственного, а как защитник… Конечно, тогда компьютеры здесь не применялись… Но принцип рассеивания уже был в ходу…

Я был безумно рад тому, что рядом со мной нормальный, адекватный человек, не испорченный тюрьмой, и наслаждался самыми невинными и незначительными репликами, которыми мы продолжали обмениваться, пока я устраивался на новом месте — расстилал свой матрас и одеяло, расставлял на полке книги, раскладывал тетрадки. Оказавшись в привычной языковой среде, я осознал, насколько успел одичать за какие-то девяносто дней.

Без сомнения, в первые минуты нашего сожительства Григорий Иосифович меня побаивался. Я был выше его, шире в плечах и спортивнее. Но как только я отказался от тюремной фени и вернулся к лучшему русскому языку — языку Пушкина и Гоголя, трех Толстых, Бунина, Набокова и Аксенова, — которым, если честно, и пользовался всю свою сознательную жизнь, — швейцарский Гриша расслабился, задвигался, заулыбался, церемонно испросил у меня ложечку растворимого кофе. И мы стали общаться.

Григорий Иосифович Бергер не имел ни родных, ни друзей на всем пространстве СНГ. Передач не получал. Ходил в срединные осенние холода в той одежде, что была на нем летом, в момент ареста. Выживал баландой. Табак курил — только если в его камеру подсаживали соседа, — как в моем случае. Под крепкий чай с шоколадом и легкую ментоловую сигаретку с двойным угольным фильтром речь швейцарскоподданного изливалась живо и гладко.

Следующий час прошел в легкой, дружелюбной, ни к чему не обязывающей беседе. Поговорили о швейцарском сыре, о швейцарских часах, о швейцарских банкирах, о швейцарском шоколаде. О венской опере. О мюнхенском пиве. О голландских тюльпанах.

Лефортовские стены, может быть, никогда не слышали столь плавных и изящных диалогов. Напрочь забытые мною за три месяца слова и обороты: «спасибо», «пожалуйста», «с превеликим удовольствием», «будьте здоровы», «приятного аппетита», «простите», «извините», «вынужден с вами не согласиться», — теперь перелетали от одного арестанта к другому непринужденно и легко.

В обед я добавил к рыбному супу несколько кусков колбасы, — той самой, подаренной мне Толстяком, — а также сыр и овощи. Швейцарский наркокурьер окончательно повеселел. Даже морщины на его порозовевшем личике как будто разгладились.

Еще до ужина он рассказал мне свою историю.

2

Начав практику в середине унылых семидесятых, выпускник Харьковского университета Гриша Бергер почти сразу сообразил, что на похитителях колхозных ку-рей и любителях пьяной поножовщины не сделает себе ни денег, ни имени. Безусловно, имелись тогда в советской стране и талантливые квартирные воры, и скопившие золотой запас разгонщики, аферюги и махинаторы — и такие попадались среди клиентов; но все они, к досаде Гриши, полагали тюрьму своим родным домом.

Попав туда, воры и махинаторы загодя знали, что это — всерьез и надолго и что никакой адвокат, сколько ему ни заплати, предполагаемые семь лет не превратит в три. Зато воры и махинаторы очень любили вылезать из своих вонючих камер на свидание, сидеть в светлом прохладном кабинете и беседовать с адвокатом «за жизнь», покуривая принесенные им сигареты с фильтром, жуя шоколадки, а то даже и курячью ножку.

Здесь Гриша и открыл свой маленький Клондайк. Он начал брать за каждый визит к подследственному небольшую, но твердую таксу, и носил все, включая деньги, письма от родных и малявы с инструкциями от остающихся на свободе подельников. Разумеется, подобные услуги были незаконны, и в случае поимки Гришу ожидали неприятности. Известен ему уже был случай, когда один обеспеченный уголовник, сходив на свидание со своим адвокатом, столкнулся с ним на следующий день в одном из тюремных коридоров. «Ты чего здесь делаешь?» — спросил изумленный урка. «Матрас получаю», — ответил мрачно ему адвокат… Гриша понимал, что рискует. Но таков был выбранный им бизнес! Он приносил водку — в резиновых грелках, а в особых случаях и наркотики, вплоть до кокаина, который в те наивные времена кое-где именовался еще марафетом. Слух об отчаянном адвокате, готовом за скромное вознаграждение принести в тюрьму хоть водородную бомбу (нейтронную тогда не изобрели еще), распространился от Белого моря до Черного. Гриша поднял цены на услуги и стал разборчив в выборе клиентуры. Звезда его взошла. Он мотался между Киевом, Питером, Москвой и Тбилиси и везде был нарасхват.

В конце концов его захотел посаженный о ту пору в Кресты известнейший валютчик Радченко, ДЕЛО которого многие знающие люди не без оснований ставили в один ряд с ДЕЛОМ Рокотова и Файбишенко. Радченко злоупотреблял морфином и на пятый день ужасной ломки страшным шепотом приказал своему личному юристу к.ю.н. Файфману доставить ему дозу в изолятор любым способом. Либо найти того, кто это сделает. Вскоре Гриша, пронеся через строжайшую охрану в собственном заднем проходе пять граммов порошка, уже сидел напротив счастливого валютчика. Двое незаурядных профи сошлись характерами, и в итоге Радченко предложил Грише уникальный проект.

Состояние валютного супергероя исчислялось примерно в миллион, и он задумал вывезти все свои капиталы через надежных людей в мир чистогана, а затем предполагал и сам сбежать — мирно получить срок, отправиться в зону, совершить банальный побег и уйти из СССР через азербайджано-турецкую границу. Гриша должен был выехать из Союза на ПМЖ якобы в Израиль, вывезти бриллиантов на триста тысяч долларов, но по дороге остаться в Австрии, там часть камней поместить в банковский сейф, часть продать и вырученную валюту поместить опять же в банк на депозит.

За выполнение этого сложного и трудоемкого проекта, за которым ему виделась почему-то тень Остапа Бендера, Радченко предложил сто тысяч. Гриша Бергер немедленно согласился. Вскоре миллионер получил четырнадцать лет и уехал в красноярскую тайгу.

Бриллианты Гриша вывез общеизвестным зековским способом. За четыре месяца до отъезда он скальпелем разрезал себе кожу на ноге ниже колена, вдоль самой косточки, и вживил камни в собственную плоть. К моменту пересечения государственной границы розовый шрам почти не беспокоил отважного адвоката.

В легкомысленной Австрии он решил в банки не соваться — сел в автобус и прямиком поехал в Цюрих, где скрупулезно выполнил все радченковские инструкции и зажил в тепле и холе, ежедневно вспоминая того же Остапа и его фразу: «Сбылись мечты идиота»…

В этом месте Гриша Бергер задрал штанину своих брючат и показал мне шрам на ноге: тонкий, длинный, старый рубец под коленным суставом, между костью и мякотью икроножной мышцы.

Я уважительно сощурился.

— Предлагаю перейти «на ты», — сказал маленький швейцарскоподданный.

— Легко, братан, — кивнул я. — То есть, конечно, дружище!

…Радченко между тем потерпел сокрушительную неудачу. Обосновавшись в зоне, два года он искусно маскировался под ординарного зека, с упоением предающегося процессу исправления. Наконец его перевели с общих работ в библиотеку. Накопив семь килограммов сахара, месяц он вымачивал в густом сиропе вафельные полотенца, откармливал отборным комбижиром кошку, и вот глухим вечером пустился по ужасной сибирской тайге в путь.

Двое суток он бежал, почти не останавливаясь, сжимая в зубах полотенце, пропитанное глюкозой. Когда погоня почти настигла его и стал слышен лай собак, Радченко извлек из-за пазухи кота, заточкой отсек ему когти на всех четырех лапах и отпустил. Кислому запаху Радченковой фуфайки собаки предпочли возбуждающий аромат кошатины — погоня повернула по ложному пути. Кот спасался целые сутки. Лишенный когтей, он не мог найти традиционного убежища от собак на деревьях, поэтому вынужден был бежать, пока силы не оставили его и он не издох от разрыва сердца, а вскоре и само тельце его было разорвано псами в клочья. Радченко понял, что ушел. Погоня вернулась в зону, где в это время зеки едва не подняли кипеж на радостях оттого, что нашелся все-таки жиган, поимевший ментов во все дырки.

Добравшись до Красноярска, Радченко пришел на квартиру к старому приятелю, который должен был помочь ему с документами и деньгами на дорогу до Азербайджана. Тут сыграл человеческий фактор. Старый приятель впустил беглеца, накормил, напоил, уложил спать, после чего и позвонил в КГБ. Радченко добавили три года за побег.

Узнав от надежных людей эти важные новости, Гриша Бергер крепко стал размышлять. Сто тысяч, казавшиеся в Совдепии чудовищным богатством, здесь, в Швейцарии, весили явно меньше. По уровню жизни Гриша недалеко ушел от консьержа Густава, старого никчемного алкоголика, служившего в доме, где Бергер снимал апартамент. В конце концов сейф с бриллиантами Радченко был откупорен и несколько небольших камней оттуда взяты — они поправили Гришины финансы. Снова зажил Гриша тихо и тепло, изобретя себе прекрасный отдых в виде экскурсий в Голландию, где свободно покупал он и курил крепчайшую дурь.

Вдруг новости из Москвы понеслись бурным потоком. Одного за другим, в порядке живой очереди, закопали там нескольких престарелых вождей. Грянула перестройка. Все чаще Бергер видел на улицах Женевы бывших соотечественников. Угрюмые и нелепо одетые, они смотрелись дикарями. По-немецки все они знали только «хенде хох», по-французски — «же не манж па сис жур» (снова привет великому Остапу). Тем не менее бумажники их были плотно набиты, и в Швейцарии они хотели двух вещей — купить швейцарские часы и открыть счет в швейцарском банке.

Гриша понял, что Клондайк преследует его. Он открыл контору, набрал шустрых помощников и затеял бизнес, обогащая русских визитеров консультациями относительно отличий инвестиционных банков от сберегательных и расчетных карт от кредитных. Через год он уже процветал, а потом очередная новость сразила его наповал. Радченко вновь пытался бежать, его снова изловили и снова довесили три года к сроку. Это судьба, понял Гриша, забрал себе радченковские деньги, перепоручил бизнес шустрым помощникам и стал осваивать волшебную стезю европейского плейбоя. Снобы Лазурного берега Франции часто могли видеть его белоснежный «Порше Каррера», в который месье Бергер подсаживал девочек, чтобы прокатить их с ревом в ту же Голландию (шесть часов бешеной езды по автобанам), где он практиковал все чаще не только раскуривание гашиша, но и употребление входящего в моду ЛСД, или «кислоты».

Все было как в сказке, пока однажды в дверь его, Гришиной, женевской квартиры не позвонили. На пороге он увидел глубокого старика с ужасным изможденным лицом цвета дна немытой пепельницы и глубоко запавшими строгими глазами.

— Узнаешь? — спросил старик в стиле Доцента из популярного фильма и в этом же стиле громко продул зуб.

Зубов, правда, не было у него, и волос тоже.

— Узнаю, — коротко ответил Бергер и впустил Радченко в свою квартиру.

Оказалось, перестройка облагодетельствовала не только швейцарского юриста, но и сибирского зека. Однажды его вызвали в спецчасть и коротко объяснили, что теперь в Российской Федерации купля-продажа валюты преступлением не считается. За что же я сижу, удивился Радченко. За побег, ответили ему. А теперь — иди. Как говорится, свободен…

Гриша тут оказался на высоте. Мгновенно он проплатил курс лечения в фешенебельном бернском санатории, включая диетолога, массажиста, дантиста, солярий и так далее. Пока Радченко приходил в себя, был продан и «Порше», и квартира в Цюрихе. Гриша рассчитался полностью, до последнего доллара, включая проценты с депозитов, — и остался ни с чем. Была еще контора консультаций, но шустрые помощники оказались в итоге не столь шустры и постепенно завалили дело, пока Гриша дрейфовал по странам Бенилюкса в марихуановом дыму. Расплодившиеся вокруг конкуренты из числа эмигрантов пятой волны забили в гробик его бизнеса последние гвозди.

Радченко, получив деньги, заплатил за второй курс лечения в том же санатории, а потом и за третий. Медсестры заведения, все как одна, пожилые строгие фрау, уже не пугались при виде изысканных татуировок, покрывавших изможденную плоть лагерного ветерана. Все наколки Радченко предполагал впоследствии выжечь лазером и оставить только свою любимую — два кораблика на руке, выше запястья. Каждый кораблик символизировал одну попытку побега. По выходным Радченко покидал санаторий — он полюбил поездки на такси до Амстердама, где выкуривал в кафе-шопе сладкий джойнт, а потом бродил по району красных фонарей. Там он и умер — менее чем через три месяца после выхода из лагеря. Вероятно, от передозировки счастья.

Где хранились его деньги — осталось тайной.

От такой космической несправедливости Гриша Бергер впал в тяжелейшую депрессию и заторчал на «кислоте». Он стал пробавляться случайными заработками, по полгода пропадая в том же Амстердаме. Потом знакомые научили его легкому и простому способу разбогатеть: «кислоту» можно было не только употреблять самому, но и возить на продажу в ту же Россию.

Гриша купил товар, взял билет на теплоход до Питера и вернулся на Родину.

Родина встретила блудного сына суровыми объятиями: его взяли на третий день.

3

— Ну, и как она тебе? — спросил я.

— Кто, пардон?

— Родина. После стольких лет разлуки. Гриша пожал плечами.

— Не скажу, что полное шайзе. Что-то понравилось, что-то нет. Сложно ответить вот так сразу… К тому же я все время под кайфом был, пока не арестовали. Говорят, — вдруг оживился Гриша, — я самое интересное не застал! А правда, что танки один раз даже в Москву приехали и по Кремлю стреляли?

— Не один, а два раза, — благодушно поправил я, извлекая подаренный Фролом сверток с чайной заваркой. — И не по Кремлю. По Белому дому. Это большая разница. Очень большая. Чифирнем?

— Благодарствую, — покачал Гриша головой. — Кофеин — лоу-класс драг.

— А я люблю. Бодрит, знаешь ли… К тому же под рукой все равно нет другого яда.

— Кстати… — Гриша помедлил. — Меня вот что интересует… А кого здесь все-таки повесили?

— Повесили? — удивился я. — Кого повесили?

— Ну, если дошло до того, что танки приехали аж в Москву, виновников потом обязательно должны были повесить…

Я улыбнулся, но вдруг понял, что Гриша, в общем, прав, и мрачно ответил:

— Никого тут не повесили. За все годы перестройки. Поставили все с ног на голову, потом с головы на ноги, три раза ограбили, пять раз кинули, десять раз обманули — но не повесили никого. Ни единого человека. Не отрубили головы, не посадили на кол, не вырвали ноздри, не четвертовали, не колесовали, не расстреляли…

Маленький швейцарец устроился поудобнее — с невероятно заинтересованным видом.

— Мон дье, кто же за все это ответил?

— Никто.

— Так не бывает, — убежденно сказал швейцарскоподданный. — Вот, например, немцы с большой помпой судили Хонеккера. Чехи объявили коммунистов вне закона. Болгары устроили в Мавзолее Георгия Димитрова общественный туалет. Румыны казнили Чаушеску вместе с женой. А как было тут?

— Никак, — ответил я.

— А высшие партийные бонзы? — не унимался маленький Гриша. — Фюреры? Партайгеноссен? ЦК КПСС? Идеологи? Что стало с ними?

— Ну не будут же они вешать и расстреливать друг друга. Зачем? Они сели и тихо договорились. Сейчас у каждого свой банк. Как банковали, так и банкуют. Так что ЦК КПСС жив. И прекрасно себя чувствует…

Я подул в кружку и сделал шумный долгий глоток. Горечь убогого пенитенциарного кайфа вдруг умилила меня и опечалила. Сильно застучало сердце. Чуть расфокусировалось зрение. Я поморщился и глотнул еще раз.

Такова жизнь — вчера пьешь «Чивас», а сегодня чифир. Или это не жизнь, а глупая буффонада, где сам ты одновременно и клоун, и зритель? И продавец билетиков в свой собственный жестокий цирк.

— Но меня это не возмущает, — продолжил я. — Мои папа и мама были коммунистами. Не фанатики. Обычные, рядовые члены партии. Если бы не перестройка, я тоже стал бы обладателем партбилета. И заметь, совсем не из карьерных соображений, а потому, что считаю коммунистическую идеологию передовой.

— Да, — задумчиво произнес Гриша. — Наверное, я слишком долго прожил в Европе…

Я сделал еще глоток.

— Возможно. Кстати, а как ты думаешь, Россия — это Европа или Азия?

Швейцарец бесшумно рассмеялся.

— А ты был в Европе?

— Никогда, — ответил я с сожалением.

— Съезди, — посоветовал Гриша. — И сам ответишь на свой вопрос…

Я помрачнел.

— Для этого надо освободиться из тюрьмы.

— Это неизбежно, мон шер.

— Надеюсь.

— Я вот уверен, — голос человечка сильно дрогнул, — что меня скоро отпустят. Или дадут срок, но маленький. Да, я ввез сюда наркотики. Да, я виноват. Но я знаю, что они мне много не дадут…

— А зачем ты мне рассказываешь про наркотики? — спросил я. — Вдруг я стукач? Вдруг я подсадной?

Гриша выдал осторожную улыбку.

— Вряд ли, майн камераде. Вот предыдущий мой сосед — тот явно был подсадной… Нищий… Передач не получал… Дважды судим… А на тебе спортивный костюм за пятьсот долларов и обувь за четыреста… И ведешь ты себя, как состоятельный юноша из хорошей семьи… Не забудь, что я бывший адвокат, хоть это было и давно. Я милицейских осведомителей повидал достаточно. Любой неглупый образованный человек раскусит осведомителя в три минуты, поверь мне! Кроме того, какого черта мне бояться осведомителя, если меня взяли с поличным? Все, что их интересовало, я им сам рассказал. Чистосердечно признался… Лишь бы посадили в «Лефортово»… а не в какую-нибудь грязную «Бутырку»… в ад для дураков…

Беседа прервалась сама собой. Очевидно, Гриша давно не ел колбасы, не пил крепкого чая и не курил хороших сигарет. Получив в течение нескольких часов то, другое и третье, он пресытился, оказался полностью удовлетворен и задремал. Лег и я. Впервые за много дней обойдясь без вечерней медитации.

«Боже мой, — думал я, ворочаясь на тощем блине матраса, — какие дела творятся в мире! Какие авантюры и приключения! Люди перевозят алмазы через три границы под собственной кожей! А я буду осваивать технологии философического смирения? Заботиться о кровообращении собственного мозга? Не значит ли это, что я уже смирился? Что тюрьма побеждает меня? А не взять ли мне пример с лихого валютчика Радченко? Почему бы и нет? Что ждет меня впереди? Шесть или семь лет общего режима? Весь остаток молодости! Не лучше ли бросить все и бежать при первой же возможности?»

В эту ночь я спал плохо. А утром меня ждал неприятный сюрприз. Выполнив обязательное упражнение по изменению почерка, я захотел проверить результаты. Но выяснилось, что семьдесят дней тренировок ни к чему не привели. Исписав больше ста листов печатными буквами, потратив десятки часов, я попробовал выполнить несколько фраз обычным способом и немедленно убедился, что все напрасно. Рука мгновенно вспомнила и разбег, и наклон, и разгон, и нажим, и все характерные особенности написания.

На прогулку я вышел обескураженным и подавленным.

4

Пятнадцать шагов туда, пятнадцать — обратно. Дышать — на две трети носом, на треть ртом. Отжаться сто раз, касаясь грудью бетонного пола, подняв голову высоко вверх, — в темпе, но без спешки. Потом снова бег. Далее — вторая серия отжиманий.

Маленький человечек переминался с ноги на ногу в углу дворика. Он наблюдал за моими действиями доброжелательно и удивленно.

Выполнив намеченную программу — сорок минут бега, четыре серии отжиманий, десять минут ходьбы на руках, — я разделся до пояса и с наслаждением обтерся снегом.

— Заболеть не боишься? — осторожно осведомился Гриша.

— Нет.

— Тренируешься давно?

— Послезавтра будет ровно шестьдесят дней.

— О-ла-ла! И что? Есть польза? Я кивнул, преисполненный мрачного ницшеанского самодовольства, и небрежно похвалился:

— Даже на воле я не мог делать столько отжиманий! Сейчас мой рекорд — сто пятьдесят повторений, на кулаках, за один раз…

— А это много или мало? — заинтересованно спросил Гриша. Он явно был полный и безнадежный профан в вопросах физической культуры.

— Средне.

— Я со спортом не дружу, — сказал Гриша без тени самокритики, — и никогда не понимал его пользы. Сейчас ты делаешь сто отжиманий. Потом будешь делать двести. А что в конце?

— А конца нет.

— Тогда, пардон, какой смысл?

— Смысла — два. Воспитывается характер — это во-первых…

— Мон дье, зачем его воспитывать? — удивился Гриша. — В твоем-то возрасте? Характер или есть, или его нет. Он передается по наследству. Это давно доказано учеными.

— Есть и другая польза! — я торопливо надел на дымящийся торс свитер. — Упражняясь в чем-либо, ты можешь стать лидером. Чемпионом. Самым лучшим. Пойдешь впереди всех. Остальные будут изучать тебя, повторять за тобой. Женщины захотят иметь от тебя детей. Мужчины — перенять опыт…

Швейцарец пожал плечами.

— Я давно не живу в этой стране. Я мягкотелый европеец. Я не понимаю, зачем вообще нужна гонка за лидером.

Я взглянул на своего соседа. Он был, да, рыхл и вызывающе неспортивен, не совсем аккуратен в движениях, вял, сутул, плечи висели, животик вываливался. Но при этом отнюдь не выглядел удрученным обстоятельствами своей внешности.

— За лидерами никто не гонится, — с апломбом заявил я, пропотевший, бодрый и великодушный. — Они возникают сами по себе. Люди — это наивысшая ступень эволюции. Они являются одновременно и животными. А где-то и растениями, мирно сосущими соки из действительности. Каждый из нас не просто юрист или аферист, бизнесмен или прокурор, но еще и организованное животное. Стадное. Повторяющее за лидером его действия. Люди — одновременно и звери! И у них иногда не хватает сил удержать зверя в себе. В твоей любимой Голландии граждане мирно приходят в специально отведенные места и там курят гашиш, покупают проституток — выпускают зверя. Временно. Знаешь, Григорий, я — не меньший гуманист, чем ты, и тоже очень хочу, чтобы люди не грызли друг другу глотки в драке за деньги, за женщин, за хлеб, за кайф. Но, к сожалению, мы с тобой видим, что это было, есть и будет…

— Ты молод, шер ами, — печально возразил Гриша, — и не пробовал того гашиша и той голландской проститутки… Причина нашего зверства не в том, что все мы — звери. Просто человек — слаб и все время себя переоценивает…

— Есть и третий момент, — признался я. — Самый главный. Может, это высокопарно звучит, но я ненавижу решетки. Не признаю неволи. Мне не нравится, что какой-то дядя сажает меня под замок только потому, что я подозрительный, слишком богатый для своих лет мальчишка. Я действую назло этому дяде и его друзьям. Сопротивляюсь. Изо всех сил.

— Получается? — осведомился Гриша Бергер.

— Нет.

Глава 23

1

Я никогда так рано не просыпался, как в этом декабре, в следственной тюрьме для особо опасных. Без четверти шесть утра мои глаза открывались сами собой. Сначала я несколько минут лежал без движения и думал ни о чем. Не потому, что не умел ни о чем думать, и не потому, что любил думать именно ни о чем; просто не мог думать о чем-то определенном, а не думать не мог. Вдруг возникало томительно-тревожное предчувствие, длящееся короткий миг, но переживаемое очень явно и ярко; затем я слышал щелчок из репродуктора — все. Подъем. Шесть утра.

Нечто подобное происходило со мной давным-давно — на солдатской службе. Зеленые салабоны — два дня как из дома, еще пукают мамкиными пирожками — для начала попадают в отдельную казарму, где особо подготовленные сержанты словом и делом внушают восемнадцатилетним новичкам азы искусства войны. Никто из мальчишек в прошлой, доармейской, своей судьбе не вел такого образа жизни, при котором нужно просыпаться в шесть часов утра. Во всяком случае, не каждый день. Первая неделя — поистине мучительна. Будили — ни свет ни заря, истошным грубым криком, и салабоны обязаны срочно вскочить, вернуться к реальности, намотать портянки, впрыгнуть в штаны и сапоги, встать в строй. Очень быстро! За сорок пять секунд! Говорят, именно столько летит с континента на континент американская ракета… Через какое-то время все привыкали. В десять часов вечера — немыслимо раннее время для восемнадцатилетнего организма — веки тяжелели, мозги отказывались работать. Сон салабона — глубок. Но спустя ровно восемь часов, на рассвете, мы просыпались без всякой команды, за несколько минут до хриплого оглушительного вопля. Завернувшиеся в твердые, как брезент, одеяла, все как один, мальчишки наслаждались самыми последними и оттого самыми сладкими мгновениями тепла, тишины и покоя. Сейчас, через десять секунд, дневальный заорет истошным фальцетом: «Рота, подъем!!!» Вот сейчас. Еще миг… Еще немного волшебной истомы… Сейчас, вот сейчас…

Дневальный больше не командовал мною. Теперь у меня не было командира — а только гражданин начальник. Но я просыпался, как и десять лет назад, — заранее. В ожидании легкого щелчка в репродукторе над дверью. Так включается тюремный радиоузел, чтобы уловить в эфире и транслировать в мою подкорку сигнал к пробуждению.

Вокруг полумрак. Сорок ватт из-под четырехметрового потолка почти ничего не способны осветить, лишь создают лабиринт извилистых густых теней, в центре его — я, скорчившийся под казенным одеяльцем.

Наконец загудели первые звуки утра. В камеру вплыла мелодия песни. В ней — это популярнейший хит тридцатых годов — утверждается, что в саду не слышны шорохи. Какой сад, какие шорохи, на дворе минус двадцать пять…

Тем временем хорошо поставленный баритон поздравил меня с началом очередного дня и тут же доброжелательно напомнил, что на пороге новогодние праздники, — явно затем, чтобы создать у многомиллионной аудитории хорошее настроение. Жизнь продолжается, дорогие друзья.

Сокамерник Гриша сладко чмокнул губами и перевернулся на другой бок. С вечера он всегда ложился спать в одежде, укрываясь сверху бушлатом (собственность тюрьмы). Таким образом, его никак не колебала команда «подъем» — клиент чист, его кровать застелена, он спит поверх одеяла, не нарушая правил распорядка. Здесь контролер не может выдвинуть претензий.

Процесс сна харьковско-швейцарского юриста-контрабандиста казался мне достойным того, чтобы заснять его на пленку. Гриша спал, как праведник, как ничем не отягощенный идиот, — глубоко, сладко и беспечно. Похрюкивая, издавая тоненькие стоны, пуская слюни на подушку. Иногда он храпел, и тогда я тихо поднимался, делал шаг, протягивал руку и аккуратно зажимал пальцами нос соседа, чтобы утробные, переливистые звуки жизнедеятельности спящего тела не докучали мне. Не мешали делать то, что я должен делать.

Сегодня четверг, важный день. Придут Хватов и рыжий адвокат. Сегодня я обязан быть собранным.

На допрос выдернули неожиданно рано, почти сразу после завтрака. Его Гриша тоже игнорировал. По обычаю я получил на руки обе пайки: два больших куска мягкого серого хлеба и сахар. Половину своего хлеба я тут же съел, положив сверху тонкий кусок сыра, и запил традиционный лефортовский чизбургер кружкой крепкого горячего кофе. Когда дверная амбразура раскрылась и мне велели собираться, я заварил еще одну кружку, вдвое крепче. Почувствовав, что одного кофе мало, я поспешно изготовил еще и чифир. Проглотил — и с удовлетворением почувствовал, что сердце забилось сильно и быстро, а в голове зазвенело.

Взбодрить себя — очень важно. В серьезной драке нельзя без допинга. Кроме того, мне холодно, а чифир превосходно согревает тело.

Шагая — руки за спину — по железному трапу вдоль череды стальных дверей, я улавливал за ними слабые звуки жизни, глухо звучащие голоса клиентов изолятора: шпионов, серийных убийц, политиканов, террористов и прочих незаурядных уголовных преступников. По крайней мере дважды я явственно слышал раскатистый смех. И сам в ответ улыбался. Люди не хотят страдать! Даже здесь, за решеткой, в следственном изоляторе номер один дробь один, где запрещено укрываться одеялом с головой и лежать лицом к стене, где обыски — через два дня на третий, где заменить старый бритвенный станок на новый возможно только с личного письменного разрешения начальника тюрьмы, даже в этом, самом мрачном, имперском каземате живые мыслящие существа не желают мучиться и мыкать горе. Они смеются, они хотят жить, они не обращают внимания на стены, решетки, постоянный контроль и декабрьский холод.

В этой тюрьме этой зимой я сильно мерз. Радиатор центрального отопления прятался глубоко в нише под окном камеры и отдавал тепло весьма скудно. Я не снимал свитер. Спал в штанах и носках.

За дверью же, в коридоре — на пространстве шириной, на глаз, метров семь и высотой не менее чем в двадцать (четыре яруса по четыре метра), — и вовсе царила стужа. Свободно гуляли злые резкие сквозняки. Железные перила, ограждающие помост, покрывал белесый иней. Мой конвоир щеголял в шерстяных перчатках. Низкая температура убавила его служебное рвение до минимума: небрежно, для проформы, похлопав по бедрам и предплечьям, он ввел меня в кабинет и поспешно ретировался — очевидно, желая выпить горячего чаю или согреться иным, неведомым мне способом.

2

Щеки следователя, румяные по причине злого декабрьского мороза, вызвали во мне зависть, а голос показался избыточно зычным, бодрым. Как всякий живой организм, попавший в теплое помещение с ледяной, продуваемой сырыми ветрами утренней улицы, Хватов был возбужден: потирал руки, шумно дышал носом и ежился.

Осторожно вдохнув кабинетный воздух — сухой, стоячий, спертый, отдающий чем-то неопределенно тухлым, — я тут же поспешно закурил, чтобы перебить более дурной запах менее дурным. Вчера вечером здесь явно вымыли пол куском ветхой, полуистлевшей мешковины, а затем наглухо заперли окно и дверь, и сейчас комната насквозь пропиталась острым духом старых тряпок и рассохшегося дерева.

Хватов явно ощутил то же, что и я. Он недовольно поморщился, пробормотал что-то про духоту и поспешно распахнул форточки — сначала внутреннюю, а затем, ловко изогнув руку и просунув ее между прутьев решетки, и внешнюю.

С той стороны, со свободы, немедленно потянуло свежим дыханием новорожденной зимы. Я почти уловил ее энергетику. Почти вспомнил мокрые варежки на резиночках, коньки и клюшки, валенки с галошами, многометровые деревенские сугробы, и гудящее в печке пламя, и собственные закоченевшие ярко-розовые ладошки, которые надо подставить, чтобы отогреть, под струю холодной воды, обязательно холодной, а если вода будет горячей — кончики пальцев начинают болеть так, что на глаза наворачиваются слезы; и шестилетнюю сестру в пуховом платке, повязанном на груди крест-накрест; и маму, протягивающую через порог дома старый веник, им положено сбить с обуви снег; и губы, от холода заворачивающиеся внутрь; и новогодние мандарины, и запах свежей хвои на елке, и узоры на окнах, и куски черного угля в объемистом железном ведре с помятым боком, — но тут же тряхнул головой, прогоняя прочь не к месту пришедшиеся картинки детства.

В окно тем временем влетело несколько рыхлых хлопьев снега. Упав на широкий подоконник, они тут же обратились в мутные капли влаги.

Этот кабинет и его воздух, вся атмосфера большого страшного дома — надоели мне до последней степени. До животного, биологического отторжения. Экскурсия в тюрьму — пряное приключение богатенького шалопая — обернулась падением в яму страха, отчаяния и одиночества. С каждым новым днем стены вокруг меня угрожающе сдвигались, потолок давил, горькая баланда не лезла в глотку. Не помогал ни чифир (я пил его теперь трижды в день), ни медитации (по часу утром и вечером), ни мечты о том, как я в один прекрасный день настигну своего бывшего компаньона Михаила, столь хладнокровно меня предавшего.

«А чего ты ожидал? — усмехался изнутри циничный делец Андрюха, подшофе. — Ты, очевидно, рассчитывал на братскую взаимовыручку? Грезил о сверхусилиях, предпринятых для того, чтобы вернуть свободу тебе, такому неординарному, единственному в своем роде парню? Нет, пацан! — Андрюха делал смачный глоток престижного бухла, затягивался терпкой сигаркой, поправлял запонки и прямодушно сплевывал. — Ты всего лишь пушечное мясо бизнеса! Один из ста тысяч дураков, которых ежедневно и ежечасно используют в этом жестоком городе! Дураков кидают и подставляют! Их всегда кидали и подставляли. Их и дальше будут кидать и подставлять. Такова жизнь! Смирись, брат!»

«Не смирюсь! — запальчиво выкрикнул я в ответ, но не вслух. В этот момент Хватов тащил из своей сумки разнокалиберные провода, призванные возбудить к жизни компьютер. — Не смирюсь! Никогда. Для меня тюрьма еще не построена…»

— Ты чего такой бледный? — озабоченно спросил следователь. — И глаза блестят… Заболел?

Еще бы, подумал я. Хапнуть такую дозу кофеина!

— Бледный? — переспросил я. — Бледный, говорите… — я набрал полную грудь воздуха. — Я вам скажу, отчего я бледный! Сейчас — время прогулки! Меня должны были выводить гулять, а вместо этого — допрос! Это происходит уже третий раз за месяц! А ведь я неоднократно просил вас выдергивать меня на следственные мероприятия только после полудня! Вы же — опять явились в десять утра! Если из-за вас я опоздаю на прогулку, мы поссоримся!

— Извини, Андрей, — миролюбиво произнес Хватов. — Я забыл.

— А надо бы помнить! — высокомерно попенял я. — Прогулка — это святое! Это драгоценные литры кислорода! Почему вместо того, чтобы потреблять свежий воздух, я вынужден сидеть с вами здесь, в духоте и пыли, обсуждая темы, которые надоели нам обоим хуже горькой редьки?

Я возмущенно засопел. И даже грубо швырнул на стол свою авторучку. Мне надоело здесь. Я устал искать выход. Проклятые гады, отпустите меня. Я ничего не сделал. Я хороший. Я полезен обществу. Я больше не буду…

— Ну что? — спросил Хватов, равнодушно проигнорировав мою психопатическую тираду. — Сегодня как обычно? Молчим? Без, это самое, показаний?

— Именно так!

— Адвоката будем ждать?

— Ни в коем случае! — отрезал я. — Начнем без него, чтобы не терять время! Если обернемся за полчаса — значит я еще успею погулять… Что у нас сегодня?

— Постановление об изъятии образцов твоего почерка печатными буквами.

Я вздрогнул.

— С какой стати вам понадобились мои печатные буквы?

— Не мне лично, — поправил Хватов, — а следствию. Ему, следствию, виднее. Начальство сказало — я подчиняюсь, это самое, беспрекословно. Ты, кстати, по закону имеешь право отказаться…

— Отказываюсь!

— Ясно, — терпеливый рязанский дядя сделал примиряющий жест. — Сейчас, значит, быстро оформим, это самое, соответствующий протокол, и пойдешь обратно… Как, вообще, дела у тебя? Все нормально? В камере не обижают?

— Обиженных — ебут, — произнес я грубую, но точную тюремную поговорку. — Послушайте, Степан Михалыч! Ваша тюрьма мне надоела. Я тут теряю время. Я намерен выйти, срочно. Мне здесь разонравилось. Что я должен сделать, а? Признаться в том, чего не было, да?

Хватов строго нахмурился.

— Нет, Андрей. Тебе нужно рассказать все. Ответить подробно на вопросы. Помочь установить истину по твоему эпизоду. Пояснить нам некоторые неясные, это самое, моменты…

— Исключено, — отрезал я. — Для меня гораздо безопаснее — молчать. Слишком многим людям там, на воле, я могу навредить своей болтовней. Такова причина моего отказа. Показаний — не будет. Все остальное — пожалуйста.

— Показания — вот твой путь домой. Только, это самое, показания.

— Послушайте, гражданин следователь! Я сижу пятый месяц! За такой же отрезок времени перед самой тюрьмой я сделал полмиллиона! — В жестоком взрыве досады я ударил себя кулаком в голову, чтобы загудело, и стало больно. — Будь я на воле, сейчас имел бы еще полмиллиона! И легко отдал бы эти деньги вам, в прокуратуру! Возместил стране весь причиненный ущерб! И еще себе в карман осталось бы! Все происходящее — нерационально! Я теряю здесь свое будущее, кусок хлеба для своего сына!

— Успокойся.

— Не могу! Не способен! Не в состоянии! Вот вы — можете быть спокойны! — Я схватил себя пятерней за лицо. — Через две недели — Новый год! Вы положите в своем доме подарочек под елочку! А я — нет! Не положу своего подарочка! Не будет утром, первого января, у моего сына от папы подарочка! Все дети получат от пап подарочек, и только мой сын останется без подарочка! Проснется, пошарит он под елочкой — а там нет никакого подарочка! Даже самого маленького подарочка! Потому что папа — в тюрьме! Знаете ли вы, гражданин следователь, что это такое, когда первого января маленький человек, ребенок, остается без подарочка? Да я разрушу весь мир, лишь бы иметь возможность положить под елочку свой подарочек! Зачем меня здесь держат? Для чего? Кто в этом виноват? Вы! Вы виноваты!

— Нет, — ответил Хватов. — Не я. Виноват — ты сам.

— Да, — согласился я, тяжело вздохнув. — Это правда. В первую очередь виноват я сам… Но и вам нельзя делать вид, что вы ни при чем!

— Между прочим, у меня тоже сегодня плохое настроение, — произнес Хватов, сощурив глаза. — И мне, это самое, начинает надоедать твое хамство. Прекрати бибикать, понятно? Еще раз повысишь голос — я подам, это самое, рапорт, и тебя накажут…

— Виноват, — я развел руками, мгновенно пойдя на попятную. — Сами понимаете, зимняя депрессия, тюрьма, решетки и все такое… А вы-то почему опечалены? Опять мучают головные боли?

— Мучают, — признался рязанский дядька. Он достал большой и чистый, аккуратно сложенный ровным квадратиком носовой платок, снял с переносицы свои очки в крепкой роговой оправе и принялся аккуратно полировать стекла ровными движениями пальцев. Пальцы слегка дрожали.

— Я вот думаю, — негромко выговорил он, — что размотаю эту вашу аферу и уеду обратно. Домой. В Рязань.

— Афера, — немедленно вставил я строгим голосом, — не моя. Я — невиновен.

— Виновен, — благодушно высказался следователь, не глядя на меня. — Ты помог, это самое, легализовать украденные деньги. Это очень просто. Надо лишь размотать тебя до конца. Понюхать каждую бумажку из тех, что изъяты в твоем кабинете. У себя дома я бы тебя в месяц размотал, в крайнем случае — в два месяца…

Наполировав одно стекло, Хватов посмотрел в него на свет, затем подышал, обнажив маленькие, желтые, но ровные и очень здоровые зубы, — клавиатуру уравновешенного мужчины, выросшего и проживающего свои дни на свежем воздухе, вдали от больших городов.

— А здесь — ковыряюсь почти полгода, — с досадой продолжил он. — Мне в этой вашей Москве работать трудно. Сосредоточиться на чем-то, это самое, невозможно. Я ведь, Андрей, начинал еще в ОБХСС. Распутал десятки афер. Я, это самое, к аналитике тяготею. С бумагами работать люблю. Тебе вот нравится, как с тобой Свинец работает? Шуточки, психология всякая, крик, шум… Это оттого, что он работает — с людьми. А я — с вещественными доказательствами… — Хватов приступил к обработке второго стекла. — Я с людьми не очень умею, — продолжал он. — Я умею — сесть вечером, дома, на веранде, летом… окна открыть… лампу, это самое, включить, настольную… разложить папки с накладными и прочими хитрыми бумаженциями — и думать… Сопоставлять, это самое, факты… Выводы — записывать на листочек… Потом уже сопоставлять один и другой вывод — и так далее…

За окном — в тюремном дворе — послышался шум автомобильного мотора и протяжный скрип тормозов, а затем резкий, пронзительный звук клаксона. Следователь вздрогнул, словно от удара током. Стекло в его пальцах хрустнуло. Тонкие, изогнутые осколки с жалобным стуком упали на стол. Хватов поднял на меня глаза, снова опустил их, обеими руками схватил испорченные очки и вдруг резким движением сломал и отшвырнул от себя.

— Опять они бибикают! — гневно произнес он. — Они все время бибикают! Они тут без этого не могут! Они бибикают и бибикают! Зачем вы тут всегда бибикаете? Почему здесь так шумно? Почему водители не снимают руки с кнопки сигнала, как будто проклятая бибикалка — главная деталь, это самое, их автомобиля?

Он поднес к глазам порезанный указательный палец, близоруко сощурился и с отвращением обтер платком выступившую кровь.

— Вот ты, Андрей, ответь мне, это самое, на простой вопрос! Вы здесь, в этом глупом городе, всегда спешите! Вы мчитесь куда-то и — бибикаете! Почему нельзя ехать спокойно, не бибикая? Зачем вам эти ваши бибикалки? Зачем, а? Ответь!

Следователя трясло. В его взгляде сквозила тоска. Крупные пальцы мужика — жилистого и терпеливого, не избалованного урожаями землепашца, пасечника, знатока яблонь и огурцов — теребили испачканный кровью платок.

Что, земляк, худо тебе? Мне еще хуже.

— Такого, как ты, я бы в месяц размотал! — сообщил Хватов печально. — В три, это самое, недели! Но твои друзья, такие же, как ты, спешат на помощь! Они несутся мимо моих окон и бибикают! Мешают! Препятствуют думать! Бибикают днем и ночью! Если бы не эти ваши бибикалки — ты бы уже давно под суд пошел и свои пять лет получил, а я вернулся бы домой, на свою веранду, и забыл бы про эти ваши проклятые столичные бибикалки!

Я не нашелся, что ответить.

Пять месяцев назад, в прошлой жизни, на свободе, веселый нувориш Андрюха сам бибикал, и еще как. Он ожесточенно рулил по забитым улицам, он спешил, психовал, он не снимал большого пальца с клавиши сигнала, и если впереди ехал какой-нибудь хмырь на семидесяти лошадиных силах, то Андрюха — самозабвенно бибикал. И хмырям на ста лошадиных силах тоже бибикал. И другим хмырям — на ста пятидесяти силах, и хмырям на двухстах силах. Табун Андрюхи был больше, и он — сладострастно бибикал в адрес жалких безлошадных дураков. Андрюха был твердо убежден, что Москва вовсе не европейская столица, что здесь — чистая стопроцентная Азия, безо всяких скидок. В этом городе, как в монгольской степи, круче всех тот, у кого самый большой табун. Многим хмырям бибикал самодовольный Андрюха. А сзади, нагоняя, бибикали столь же довольные собой хмыри, чей табун превышал поголовье табуна Андрюхи. У некоторых под капотом победно ржали и пятьсот лошадей, и больше. Завидев в зеркальце заднего вида такой табун, Андрюха уступал. Отходил в сторону. Откочевывал в другую полосу движения. И если он медлил это сделать, то хозяин табуна — бибикал…

3

Тут Хватов наконец вытащил из своего баульчика ДЕЛО, и я подавил приступ стыда. Надо добиваться своего, а не выслушивать жалобы провинциала, спасовавшего перед энергетикой мегаполиса. У меня простая цель: подсмотреть хоть пару страничек из серой пухлой папки. А предварительно — помотать нервы своему противнику. Так я отвлеку его внимание. Именно для отвода глаз затеян скандальчик по поводу прогулки. Прогулка, естественно, подождет.

На прошлом допросе я прочел почти целый абзац. И не собирался останавливаться на достигнутом.

— Твоему сыну, если я не ошибаюсь, всего два года, — вежливо произнес следователь, раскрывая папку.

Я осторожно скосил глаза, пытаясь взглядом выхватить хоть что-нибудь. ДЕЛО лежало неудобно, под углом. Но я тренировался каждое утро на протяжении двух месяцев.

— Да, — ответил я. — В январе исполнится два годика…

— Значит, он еще не понимает, это самое, где его папа, так ведь?

Снова и снова я опускаю взгляд на страницы. Искоса. Делая вид, что рассматриваю свои ногти. Сверяясь то с одним, то с другим листом ДЕЛА, Хватов сочиняет очередной протокол, стуча по клавиатуре полусогнутыми указательными пальцами. Я узнаю слова «ходатайство», «отказать», «назначить», а также формулу «принимая во внимание тяжесть содеянного». Все это мне неинтересно. Я жду продолжения.

— Сыну сказали, что папа в командировке…

Возьмите книгу, любую, раскройте ее, положите перед собой на стол, а затем разверните на сто восемьдесят градусов и отодвиньте от себя на расстояние вытянутой руки. Сядьте боком. Слегка поверните голову в сторону. Ведите себя непринужденно. Ковыряйтесь в ноздре, почесывайтесь, шмыгайте носом, насвистывайте мотив песни «Владимирский централ» — все должно выглядеть так, словно содержимое книги вас никак не интересует. И — пробуйте читать. На первый взгляд это почти безумие. Но после пяти недель упражнений успех обеспечен.

Пока я не смог вызнать ничего такого, что бы меня всерьез заинтересовало. Но время есть. Следствие будет идти еще минимум полгода. Умница Хватов посетит меня не менее чем пятьдесят раз. И я понемногу извлеку из ДЕЛА все, что мне нужно. Вытащу всю необходимую информацию, слово за словом, фразу за фразой.

Теперь при каждом визите рязанского дядьки — а он по-прежнему приходил дважды в неделю, мучая меня изъятием образцов почерка и прочими экспертизами, — я успевал прочитать десять, а то и пятнадцать строчек. К сожалению, информация имела нулевую пользу — все это были какие-то длиннейшие абзацы чистой канцеляристики.

Но однажды я увидел протокол допроса своего «подельника» — министра. И разобрал слова «требую», «отказываюсь», «прошу», «оставляю за собой право». Из прочитанного я заключил, что министр, как и я, молчит. Во всяком случае, не поет соловьем, рассказывая все подробности. Значит, и мне не стоит открывать рот, сказал я себе.

Конечно, я предпочел бы, чтобы Хватов открывал свой интересный том на страницах, касающихся лично меня. Но мне ни разу не повезло.

— Подпиши, — рязанский неврастеник пододвинул мне свежеотпечатанный протокол. Поверх листа положил свою авторучку.

— У меня своя, — мрачно ответил я. Деловые люди всегда пользуются только собственным пером. Я не отхожу от правил этикета даже в Лефортовской тюрьме — хотя бы в этом я ее победил. Я небрежно выдернул лист из-под толстого черного самопишущего изделия следователя, взял свое стило и собрался было украсить автографом очередную процессуальную бумагу, но потом вспомнил, что без адвоката ничего подписывать нельзя, и сказал:

— Подождем.

— Десять минут назад ты был как на иголках, гулять рвался, — равнодушно констатировал Хватов, — а теперь никуда не спешишь…

От необходимости сочинять ответ меня избавил приход Рыжего.

4

Адвокат не так замерз, как следователь. Несомненно, он приехал на работу в теплом автомобиле, согретый вдобавок превосходной длиннополой дубленкой, — сейчас она повисла на крючке в углу комнаты, чудовищно диссонируя с грубо оштукатуренной стеной; так смотрелся бы смокинг в кочегарке.

— Не опоздал? — спросил Рыжий, пожав одинаково небрежно наши руки.

— Андрей спешит на прогулку, — сообщил Хватов. — Так что подписывайтесь, господа, и я пойду, а вы тут сидите дальше без меня. Десять минут у вас есть. Или даже, это самое, пятнадцать. Но если такая спешка, жажда кислорода, то я вызову контролера прямо сейчас…

— Двадцать минут, — сказал я деревянным голосом, злясь на себя.

Хватов получил новый повод думать обо мне как о лживом подонке. А ведь я хотел казаться самым честным.

Собрав свою пыточную машину — ноутбук, принтер, провода, — следователь вышел, не попрощавшись.

Лоер немедленно сел на его место, ловко поддернув прекрасно выглаженные шерстяные брюки. У этого парня все налажено, в очередной раз подумал я с завистью. Есть и ботинки зимние, и перчатки, и теплый пиджак. Едва наступили холода, как он уже одет по сезону и со вкусом. Все куплено и подогнано по фигуре заранее. Он всего лишь начинающий адвокат, вряд ли делает и тысячу в месяц. А вот я — делал совсем недавно аж пятьдесят тысяч, но никогда не имел таких отличных зимних ботинок, подбитых маленькими стальными подковками, и таких перчаток, на вид чрезвычайно удобных, мягкой светло-коричневой кожи. Где бы я нашел время для походов по магазинам? Зачем вообще нужна зимняя одежда, если ты живешь и работаешь в городе и у тебя есть автомобиль? Первый автомобиль я имел в двадцать лет, а зимние ботинки — только в двадцать четыре.

Едва дверь закрылась, я жестом показал Рыжему, чтобы он приготовил все нужное. Поспешно, но и с некоторой особой легкостью жестов, свойственной людям, не знакомым с физическим трудом, адвокат положил на стол свой портфель, извлек из него пачку бумаги и два толстых фломастера. Портфель остался раскрытым. Половину бумажной стопки я тут же пододвинул к себе. Сиплым шепотом, наклонив голову, произнес:

— Я тут явно засиделся. Мне пора двигать домой. Я намерен действовать. Мне нужно вот это…

Изобразив на первом листе слово «информация», я показал лоеру, отложил бумагу в сторону, тут же схватил второй лист, размашисто начеркал «Миша Мороз».

— Мне нужны новости — отсюда. На третьем листе появилось: «линия поведения».

— Мы не можем просто так сидеть и ждать, не зная, правильно ли это…

Понимающе кивая, адвокат спросил, тоже очень тихо:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я задумался. Начертил.

— Что ты скажешь об этом варианте?

— Глупо, — шепотом, с выразительной гримасой, ответил адвокат, положив локти на стол и сложив перед лицом белые, с ухоженными ногтями, ладони.

— А если так?

— Это невозможно.

— А так?

— Нерационально.

— Подключим вот этих?

— Не поможет. Эффективность нулевая. Знаю по опыту.

— Тогда мы вот так.

Лоер схватил свой фломастер и тоже прибегнул к помощи бумаги.

— А они вот так.

— Согласен. Но мы отыграем в эту сторону…

— Нам ответят вот так. Пошлют сюда.

— Не пошлют!

— Еще как пошлют! И если это произойдет, тогда тебе —…

Адвокат с явным наслаждением изобразил краткое ше-стибуквенное слово, обозначающее полный и окончательный крах всего на свете. Я громко и выразительно выругался во все углы кабинета. Пусть послушают, что я о них думаю!

Пришлось прерваться и тщательно уничтожить использованную бумагу. Каждый лист был разорван не менее чем на тридцать две части. Энергично действуя, в четыре руки, я и Рыжий произвели целую кучу бесформенного мусора, перемешали ее и торопливо, но аккуратно загрузили в портфель. Когда один маленький кусочек вдруг выскочил из моей руки и упал, неряшливо планируя, под стол — я не поленился нагнуться, пошарить по пыльному линолеуму и отыскать пропажу.

Я не дам им даже маленького шанса. Не предоставлю ни одного бита информации. Они не вытащат из меня ни единой буквы! Сам же я получу от них абсолютно все, что мне нужно.

— Хорошо, — продолжил я. — Забудем. Свяжись вот с этим человеком…

— Он не отвечает на мои звонки.

— Тогда вот с ним.

— Этот сказал, что сделает все возможное, чтобы тебе помочь, но не в ближайшее время.

— Так и сказал? «Помогу, но не в ближайшее время»?

— Да.

— Скотина…

Лоер сурово вздохнул:

— Послушай, я давно уже всех обзвонил. Мы двигаемся по кругу…

Я раздраженно отмахнулся.

— Свяжись тогда… Свяжись… Тогда найди… Сейчас, скажу… Дай подумать.

— Думай, — кивнул Рыжий. Мне вдруг показалось, что он почти индифферентен.

Я разозлился. Адвокат тоже обязан напрячь мозги! Разве защитник не должен изо всех сил искать путей к спасению клиента? Может быть, мне следует взять его за шиворот, сильно тряхануть и прорычать классическую фразу из гангстерского муви, что-нибудь традиционное: «вытащи меня отсюда!», «мне плевать, как ты это сделаешь!» или «ты мне стоишь кучу денег!» — какую-то простую сентенцию, выкрикиваемую обычно разъяренным, в отличном галстуке, мафиозой, загремевшим в тюрьму, и при этом он еще обязательно хватает своего адвоката за грудки…

В конце концов я аккуратно начертил несколько слов, выражающих мучающую меня идею, поставил большой, выпуклый знак вопроса и поднес к глазам Максима надпись: «За что тебе платят деньги?»

Лоер опустил глаза. И тут же изобразил ответ. Почерк его мне нравился — быстрый, понятный и удобный глазу. «Мне уже давно не платят».

— Четыре месяца, — уточнил он вслух и для более четкого понимания этой новости показал четыре пальца.

Я замер в изумлении.

— Почему ты сразу не сказал?

— А зачем тебя нервировать? Не волнуйся, все образуется…

— Позвони вот сюда, — мой фломастер снова побежал вперед, — или вот сюда…

Рыжий запечалился.

— Там и там только обещают.

— Тогда — к этим людям… они заплатят, обязательно…

— Не нервничай.

— Что значит «не нервничай»? — меня опять понесло. В груди появилось сильное, сродни электрическому, жжение. Я выдвинул вперед челюсть. — Ты же не станешь работать за бесплатно!

— Что-нибудь придумаем. Я еще раз обзвоню всех и в следующий раз…

— А он, этот следующий раз — будет? Я хотел усмехнуться, горько и сурово, как настоящий арестант. Как бывалый постоялец политической тюрьмы. Как подлинно просветленный муж. Но снаружи, вероятно, все выглядело очень жалко и криво, потому что Максим Штейн бросил на меня полный грусти соболезнующий взгляд.

— Будет! — произнес он очень тихо, однако с удивившей меня твердостью, и сжал губы в нитку. — Я приду на следующей неделе. Обязательно.

Я брезгливо поморщился:

— Зачем тебе это надо? Ты занимаешься благотворительностью, да? Мне ни к чему одолжения и благородные жесты. Мне от этого только хуже. Если мне делают одолжение, я потом плохо сплю.

— Оставим эту тему. — Рыжий встал. — У тебя должен быть кто-то, кто приходит и смотрит на тебя, кто видит твое состояние. Это тюрьма в конце концов! Если сейчас я брошу твое ДЕЛО, то перестану себя уважать…

— Не люблю пафосные фразы! — ответил я, несомый по волнам отчаяния. — И не хочу участвовать в игрищах благородных д’Артаньянов! Всякий труд должен быть соответствующим образом оплачен! А сейчас я этого обеспечить не могу. Все. Ты не будешь больше сюда ходить.

— Я приду, Андрей. Обязательно приду.

— А как я с тобой рассчитаюсь?

— Решим после. Когда выйдешь.

— Не могу этого обещать.

— И не надо. Поверь, в том, что я к тебе хожу за бесплатно, есть мой личный интерес.

— Какой?

Лоер улыбнулся.

— Не скажу. Может быть, позже…

— Это еще почему?

Рыжий принялся аккуратно натягивать свою удобнейшую дубленку.

— Потому что я тебя очень уважаю, Андрей. И хочу что-то для тебя сделать. Просто так. Помочь. Ты скоро вылезешь из этой дыры, поверь. И тогда сможешь быть мне полезен.

— Скоро? — Я тоже встал. — Это как?

— Ну, года через полтора. Максимум — два…

— Два года! — вскричал я. — Это называется скоро, да?

— В твоей ситуации — отличный результат. Да, кстати! — Адвокат протянул мне красивую узкую ладонь. — С Новым годом!

5

На прогулку я все-таки успел. Но бегать и прыгать расхотелось. На протяжении часа я уныло бродил из угла в угол дворика, сунув руки в карманы, и пытался справиться с волнением.

Рыжему заплатили авансом еще летом, в тот момент, когда и я, и мой босс гуляли на свободе. Теперь оказалось, что это были единственные полученные им деньги. Первые и последние. Босса давно выпустили, но он не выходит на связь и не оплачивает моего адвоката! И только что адвокат дал мне понять, что аванс давно отработан, а все его дальнейшие действия вызваны приступом альтруизма…

И это — теперь, именно в тот момент, когда я догадался, что до сих пор мне мешала победить тюрьму только глупая вера в глупые идеалы — в дружбу, порядочность или силу духа. Теперь, когда я решил, что настало время оттолкнуть романтические фантазии, поставить крест на планах, забыть про дорогого босса Михаила и заняться тем, что называется «спасать шкуру». Она хоть и облезлая, но своя. Именно теперь, когда мне требовались надежная связь с волей и надежные там люди, мой собственный адвокат заявляет, что ему не платят! Именно теперь, когда я решил организовать несколько статей в газетах, а также написать пару писем особо близким деловым знакомым с просьбами надавить на следствие, походатайствовать! Именно теперь, когда я осознал, что пора действовать самому, без оглядки на тех, кто меня предал, — меня предают еще раз, и собственный защитник предлагает мне мысленно готовить себя к двум годам тюрьмы! Как и что я должен сделать, чтобы спастись?

Вот Радченко, легендарный валютчик, был мне не чета. Он не забивал себе голову медитациями и чтением учебничков для тренировки внимания и памяти. Он немедленно завербовал своего адвоката и спасал себя сам, ни на кого не надеясь. Почему я не сделал так же?

— Сегодня не бежишь? — спросил меня Гриша.

— Не бегу.

Зачем бежать? Куда? Для чего? Все пошло наперекосяк. Планы рухнули. Прочитать как следует хотя бы страничку ДЕЛА я не могу. Босс сбежал. Вместе с ним исчезли мои деньги. Адвокат признался, что ходит ко мне бесплатно…

— Правильно, — бодро сказал швейцарскоподданный. — От них не убежишь. И от себя тоже.

Я вздрогнул. От волнения и злости мой внутренний монолог закончился произнесением фраз в полный голос.

— Это ты к чему? — спросил я, опустился на кулаки и стал наносить удары в пол.

Бить следует сильно, до появления острой боли. Это успокаивает нервы. Гриша помолчал.

— Пардон, — сказал он. — Я думаю о своем…

Глава 24

Каждый год тридцать первого декабря меня тянет назад, в Совдепию. К ее душещипательным гармошкам и влажным клубничным грядкам. К соевым конфетам, вареным картофелинам, плавленым сыркам, к свежевыглаженным пионерским галстукам, к сливочным пломбирам, к хрустящим лентам катушечных магнитофонов, к портретам улыбающихся ясноглазых космонавтов, к черно-белым телесериалам про бесстрашных разведчиков, к песенкам про Байкало-Амурскую магистраль. К промасленным шоферским телогреечкам, к крепленому винишку, к зачитанным до дыр журналам из колхозной библиотеки. К сырым солдатским портянкам, потертым прикладам караульных карабинов и дембельским альбомам.

К ощущению гордости за свою огромную, несуразную, ледяную, неловкую, перекошенную, хмельную, страшную и великую Родину.

Глупо мечтать о несбыточном. Я не вернусь в детство, никогда.

Но ведь я еще не старый. Даже — не взрослый. Мне только двадцать семь.

Я опытный, рациональный, серьезный. Я не бедный. Но — не взрослый! Мое детство где-то рядом, неподалеку, позади — на расстоянии двенадцати лет. Без усилий я способен вспомнить любую подробность, каждую мелочь, всякое минутное переживание прошлого.

Когда-нибудь я повзрослею, заматерею, ожесточусь, стану грубым и седым — тогда мальчишеские эмоции канут в глубину памяти. Но пока я не взрослый — я помню все.

Под радужным небом Совдепии не было более светлого и веселого дня, чем тридцать первое декабря. Не помпезные, расцвеченные флагами годовщины революции — именно Новый год, семейный, немного языческий, навсегда остался для меня самым лучшим и добрым праздником. Днем, когда граждане дружно и чистосердечно убеждают друг друга в том, что впереди всех ждет только хорошее. Но те годы — позади. Совдепия мертва. Мое детство прошло в стране, которой больше нет на карте — в этом все дело.

Весь последний день старого года я и мой сосед почти не разговаривали. Праздник в тюрьме — не праздник, а скорее повод задуматься, скорректировать, что ли, свою самооценку; и мы печально размышляли, каждый о своем. Слушали радио.

В одиннадцать часов вечера я чифирнул. Гриша отказался. Он лег, отвернулся к стене и безмолвствовал. Возможно, вспоминал свои швейцарские похождения, поездки в Монте-Карло и Амстердам. Я не беспокоил его — до самой полуночи развлекался старыми, до последнего слова знакомыми песенками о любви, дружбе, о покорении земель, о моряках и летчиках, о геологах, шахтерах и прочих неувядаемых героях.

Пробили куранты.

С последним звуком кремлевского колокола я и Гриша услышали глухие удары. Справа и слева от нас, в соседних казематах, сидели люди — такие же, как и мы, особо опасные уголовные подследственные. Они поздравляли нас, барабаня кулаками в стены. И я — отстучал в ответ неистовую дробь.

— С Новым годом, Гриша!

— С Новым годом! — невесело ответил маленький швейцарец. — Чего тебе пожелать?

— А ничего не надо. У меня все есть.

— Может, удачи?

— Я в удачу не верю.

— Тогда — свободы.

— Моя свобода всегда при мне.

По случаю праздника тюремные власти оставили радио включенным до половины первого ночи. Потом произошел неслыханный инцидент: они сменили волну! Лефортовский приемник был перенастроен на FМ-диапазон. В течение еще почти целого часа обитатели казематов наслаждались танцевальными мелодийками. На меня, неподвижного, из дырки в стене выпрыгивали веселые аккорды другой, прошлой жизни. Свободной.

По крайней мере, трижды я получил настоящее удовольствие: мне крутанули «Я стрелял в шерифа», «Представь» и «Шоу должно продолжаться». Любимые, полные красоты и энергии, наизусть выученные песенки моей отчаянной юности. Под их аккомпанемент я обрел первый опыт, набил первые шишки — болезненные, навсегда запомнившиеся, но быстро зажившие. А когда заживут эти, новые — тюремные?

В прошедшем году я вышел на пик коммерческой карьеры. Поднялся к умопомрачительным вершинам, к космическим доходам, к небывалым возможностям. И в этот же год — упал; рухнул на самое дно. В тюрьму! Что дальше? Неужели новый, девяносто седьмой, не подарит мне перемен к лучшему? Неужели не вырвусь из-за стен и решеток? Вопросы качались, словно еловые ветки.

Где-то там, за стенами каземата, в ярко освещенной теплой квартире, сидят за накрытым столом те, кого я люблю. Жена. Мама. Грустят. Пьют колючее шампанское. Сын — через неделю ему исполнится два года, — конечно, уже давно уснул. Он еще слишком мал, чтобы понять, где сейчас находится его отец. В этом судьба явно пожалела меня.

Так муторно, так тяжело стало на душе, такой всепоглощающий мрак подступил, такая ледяная тоска обожгла, заползая внутрь, в грудь, проникая в дальние закоулки, в пазухи, бесцеремонно вскрывая сокровенные тайнички, где бережно хранилась любовь к самым близким — к жене, к сыну, к матери, к отцу, к сестре, к дорогим, теплым, живым, родным существам, однажды забытым ради возможности поиграть в «бизнес», в «большие деньги»; так сдавило дыхание, такие кривые, острые, зазубренные когти вонзились, раздирая на части мое самоуверенное эго, что я в панике стал искать, чем отравить себя, затуманить мозг. Но ничего не смог найти, ничего не придумал, кроме как снова заварить проклятый чифир.

Я выпил целую кружку, но легче не стало. Я повторил. Меня стало мутить. Боль не прошла.

Желтые стены ожили, закружились. Пол устремился вправо, потолок — влево. Схватив сигареты, я попробовал закурить, но дым не спас, яд не облегчил страдания.

Маленький сокамерник что-то говорил, участливо заглядывал в лицо, но я ничего не сумел услышать. Я страстно желал одного: заплакать. Вместо этого меня стошнило.

Первые, самые чистые и светлые минуты нового, тысяча девятьсот девяносто седьмого года я встретил, склонившись над разверстым зевом параши, выблевывая в тюремную канализацию горькую желчь.

Глава 25

1

Все-таки Рыжий оказался порядочным человеком. Настоящим мачо от юриспруденции. Он почти не обманул меня. Не через неделю, но спустя двадцать дней он все же появился. Принес трехстраничное письмо от жены. Сообщил, что направил четыре жалобы на мой счет в четыре важные инстанции, включая Верховный суд и прокуратуру.

Затем наступила пауза длиной в месяц. Только в середине февраля я опять увидел перед собой круглое конопатое лицо своего защитника. Но к этому времени все изменилось. Я стал другим, тюрьма — тоже. Я ослабел — тюрьма окрепла. Она почти сжевала меня и проглотила. Протолкнула в свою утробу. Стало ясно, что очень скоро я могу просто разложиться на составные части и проиграть окончательно.

Видит Бог, я сражался изо всех сил. Я вложил в драку всего себя. Я был упорен, хитер, терпелив. Я ждал чего угодно: унижений, побоев, голода, приступов отчаяния, страшных болезней, мрака, — но только не этой ватной тишины, не однообразия, не гложущей нутро тоски по семье.

Февраль девяносто седьмого года выдался серым и бессолнечным. Мне из моего холодного желтого каземата казалось, что весь мир погружен в стылый полумрак и накрыт сверху низким, пепельно-свинцовым небом. Вселенная мнилась лабиринтом узких, плохо освещенных камер, и в каждой — люди; они уныло поедают пайку, листают глупые газеты, чифирят, стирают трусы, переругиваются и вяло, безрадостно ждут перемен в своих судьбах…

На очередное свидание с адвокатом я пришел как раз после очередного пароксизма тюремной тоски. Приступ длился много дней. Я не причесывался, не брился, не чистил зубы. А зачем? Шесть месяцев отсидки за спиной, а что впереди? Окончание предварительного следствия, суд, лагерь, баланда. Друзья — уркаганы. Небо в клетку. И так долгие годы.

2

— Ты плоховато выглядишь, — осторожно произнес адвокат, всмотревшись в мое лицо.

— Ты тоже, — честно сказал я.

Рыжий действительно смотрелся странно и живописно. Я впервые видел его таким — очень коротко остриженным, мрачным, похудевшим; одетым в кожаную куртку и джинсы, поддерживаемые толстым ремнем с массивной пряжкой. Двухдневная щетина цвета старой меди покрывала нижнюю часть лица адвоката, взбегая по вискам наверх, — на голове и на подбородке волосы были одинаковой длины, это придавало внешности Максима Штейна определенный брутальный шарм; кроме того, я с изумлением заметил на его запястье аляповатый золотой браслет.

С другой стороны, выражение лица защитника явно свидетельствовало о том, что он мучается над решением какой-то животрепещущей проблемы и чувствует себя в бандитских одеждах немного скованно.

— Как дела? — спросил я.

— Разве можно задавать такой вопрос адвокату? — невесело усмехнулся Рыжий. — Мои дела ведут себя по-разному. Одни закрыты, другие переданы в суд, третьи только возбуждаются…

— Согласен, — серьезно сказал я. — Кстати, ты не находишь, что выражение «возбудить дело» имеет ярко выраженный сексуальный, фрейдистский подтекст?

Лоер поскреб пальцами колючую щеку.

— Последнее время я думаю об этом все чаще, — серьезным голосом ответил он. — И я даже сделал вывод…

— Какой?

— Меня больше не возбуждает моя работа.

— Тебе просто нужно перестать ходить в эту тюрьму, — посоветовал я. — Забыть про Андрея Рубанова. Вот и все.

— Дело не в тебе, — устало поморщился адвокат. — Ты у меня не один такой сиделец… Я хожу в тюрьмы почти каждый день… В Бутырку. В Матросскую Тишину. На пятый изолятор. В Капотню. И даже раз в две недели катаюсь в Каширу… И везде, — тут в голосе лоера прибавилось нервной силы, — я вижу грязных людей с безумными глазами, в драных спортивных костюмах, они хотят вырваться на волю, суют записки, номера телефонов… Они требуют, чтобы я кому-то позвонил и что-то передал, взял какие-то деньги у зареванных жен и матерей… Это — не для меня. Я решил бросить адвокатуру. Совсем.

Я осуждающе покачал головой.

— И куда пойдешь? Максим нехотя признался:

— Зовут в один коммерческий банк, юрисконсультом, но я еще ничего не решил…

— Что за банк? Рыжий произнес название.

— Слышал, — кивнул я. — Нормальная лавка. Хозяева — сильные, талантливые ребята. Там у тебя будут все возможности для профессионального и карьерного роста.

— Ты, кстати, тоже повлиял на мое решение, — вдруг выговорил адвокат и опять с наслаждением почесал небритую скулу.

Я удивился так сильно, что из моего рта едва не выпала горящая сигарета.

— Пардон, но я не вполне въезжаю в твой базар… При чем здесь я?

— Долго рассказывать.

— Может, попробуешь? У меня есть время.

Рыжий грустно улыбнулся, но тут же решительно схватился за свою фирменную пряжку ремня и сурово втянул носом воздух.

Именно так, наверное, должен вести себя человек, положивший десять лет жизни на достижение профессионального успеха и вдруг разочаровавшийся в своей работе.

— Я тебе завидую, — наконец негромко проговорил он.

— Мне? — я едва не расхохотался. — Черт побери, я же сижу в тюрьме! Я конченый человек! Мне светит срок! А ты — завидуешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что ты всегда весел, спокоен и тверд, и тюрьмы не боишься.

— Ошибаешься, — выговорил я печально. — Хотел бы я, чтобы так было, но нет. Боюсь. С каждым днем — все больше. Тюрьма — страшное место. Ее нельзя не бояться.

— Зачем ты лукавишь? — возразил Рыжий. — Тебе это не идет. Ты быстро выйдешь. Тебе не дадут большого срока. Отсидка останется для тебя лишь экзотическим эпизодом в судьбе. Ты снова сделаешь деньги…

Польщенный, я опустил глаза.

— Такие, как я, — задумчиво, негромко продолжал адвокат, с брезгливостью ткнув себя большим пальцем в грудь, — всегда будут для тебя обслуживающим персоналом. Юристы, адвокаты, бухгалтеры, консультанты, менеджеры, — все это только челядь для тебе подобных…

Ты — в тюрьме, я — на свободе, и все равно я — челядь! Вместо того чтобы стать миллионером, хозяином жизни, я бегаю по изоляторам, строчу жалобы, расходую себя на болтовню с дураками, укравшими по пьяни три копейки и заранее согласными на три года общего режима! Нет, так я не желаю. Я хочу идти по жизни железным бульдозером! — Глаза лоера сверкнули, и золотой браслет грянул о дерево стола. — Вот почему я прихожу сюда. Чтобы зарядиться от тебя, как от розетки!..

Я печально хмыкнул. Хорошо, что наивный житель столицы не имеет возможности наблюдать, как крутой парень, хозяин жизни, по вечерам глухо рычит, уткнув морду в жесткую, как подошва, подушку (собственность тюрьмы). Как он скрипит зубами от бессилия и мысленно умоляет всех известных ему богов послать ему хоть две-три слезы — но глаза остаются сухими, и в горле тоже нет влаги, словно весь бывший банкир, бывший честный человек постепенно засыхает. Как куст, позабытый садовником…

— Послушай, друг, — таинственно прошептал я, — а ты мог бы… только не удивляйся, ладно?.. разрезать свою кожу, вживить в собственное мясо бриллианты и вывезти их за границу?

Рыжий вздрогнул. В его глазах появились никогда раньше не виденные мною зеленые бесовские огоньки.

— Тебе надо перебросить на запад камешки? — тоже шепотом поинтересовался он деловым заинтересованным тоном.

— Нет, — улыбнулся я. — Откуда у меня камешки? Я спросил просто так.

— Лично я — смог бы, — без раздумий ответил лоер. — Разрезал и вживил — что тут сложного? А какие комиссионные?

— Половина.

— Согласен. Когда начинаем? Улыбнувшись еще раз, я осадил:

— Извини, я спрашивал исключительно из чистого любопытства.

Мне удалось значительно ухмыльнуться, как будто в самом деле где-то там, на свободе, у меня имелся секретный тайник с алмазами и изумрудами. Увы, но камешков я не припрятал. Не сделал вложений на черный день. Не припас тысчонок эдак сто на случай непредвиденных неприятностей. Все мои деньги, до копейки, были инвестированы. Такая финансовая политика приносила банкиру Андрюхе новые и новые доходы; капитал рос; зачем мариновать деньги, покупая камни? Акции, ценные бумаги — вот что приносило банкиру золото. На финансовом рынке деньги вращаются максимально быстро, летают, как пуля, от хозяина к хозяину, и быстрый, свободно ориентирующийся участник всегда может рассчитывать на прибыль. А что такое камни? Вложения в них — надежные, но малодоходные. Только несчастный валютный спекулянт времен Совдепии мог позариться на такой мертвый вариант, как бриллианты. Когда ходишь под расстрельной статьей в стране всеобщего равенства (то есть нищеты), поневоле начнешь скупать от страха и безнадеги все, что можно выгодно продать на Западе…

Сейчас я пожалел о том, что не создал тайного запаса конвертируемых ценностей. И поклялся себе, что впредь обязательно стану откладывать часть зарабатываемых сумм. С точки зрения активного бизнесмена это смешно и наивно, однако есть и другие мнения на сей счет… Смущает лишь то, что я не знаю, когда снова начну зарабатывать… Впереди — срок… Бог знает, что меня ждет…

— …Если серьезно, — сказал я Рыжему уже в полный голос, — ты будешь последним идиотом, если бросишь адвокатуру и пойдешь работать в банк! Банкиры — самые большие преступники на белом свете. Однажды они обманут тебя так же, как обманули меня. И ты попадешь в тюрьму, — дрожащей рукой я взял сигарету. — Забудь о банкирах. Делай свое дело. Не впадай в уныние. Спокойно работай. А ко мне больше не приходи. Я — пропащий человек. Вдобавок — банкрот. Я погряз в тюрьме, как в болоте. Я не знаю, что мне делать. Тюрьмы мерещатся мне повсюду. Я хотел преодолеть тюрьму посредством силы воли, но не смог. Теперь мне кажется, что мое желание победить тюрьму — уже само по себе тюрьма! Ты понимаешь меня?

Лоер кивнул, но я знал, что он не осознает, не способен, не умеет — он пока не видит своих тюрем, а я уже прозрел их все, до единой.

— Всякое желание — тюрьма! — сказал я ему с жаром. — И эти тюрьмы — бесконечны!..

Адвокат посмотрел на меня, как на душевнобольного, — с жалостью. Но слушал внимательно, не шевелясь и даже не моргая. Я продолжал — срывающимся, хриплым голосом, какой бывает у истеричных, психически неустойчивых, неуверенных в себе людей:

— Наши желания и есть наши тюрьмы, понял? Мегаломания — вот тюрьма! Всем тюрьмам тюрьма! Хочу денег! Хочу власти! Желаю благополучия! Мечтаю преуспеть! Реализоваться! Хочу самую красивую жену и самых послушных детей! Хочу новых штанов! Золотых часов! Желаю особняков в Малибу, требую полотен Матисса на стенах! Хочу трех женщин в одной постели! Хочу толпы, славящей мой гений! Вот где — тюрьмы. Вот где страшные зависимости, камеры, из которых мудрено выйти. Каждый из нас сидит в тысячах тюрем одновременно! Чтобы это понять, мне понадобилось сесть в самую простую…

— Понимаю, — кивнул рыжий адвокат с таким видом, что мне стало ясно: он не понимает абсолютно ничего.

— Тюрьмы, как матрешки, входят одна в другую, — продолжил я терпеливо. — Тюрьмы заблуждений. Тюрьмы гордости и заносчивости. Бедность, от которой я бежал долгие годы, тоже воспринималась мною как тюрьма…

— Из этой тюрьмы ты вышел, — возразил Рыжий и снова поправил свою пряжку.

— Из одной тюрьмы выйдешь — в другую сядешь! Казематы вечны. Наши тюрьмы всегда при нас. Запомни это. Смотри на меня и делай свои выводы…

Потом я шел — руки за спину — по узкому железному мосту вдоль стены, ударяя подошвами о тряпочный коврик, постеленный поверх рифленого металла, и думал о том, что этим маршрутом я прохожу уже пятидесятый раз. Каждый вторник и четверг, двадцать четыре недели, шесть месяцев — несомненно, пора отметить юбилей…

Я шагал споро, широко, но конвоир не просил меня сбавить темп. Вертухаям нравится, когда подследственные ходят быстро. Я давно это заметил. Бизнес тюремного надзирателя утомителен. Вывести на допрос одного, второго, третьего, десятого, тщательно обшмонать всех, затем сопроводить обратно — сей скорбный труд требует навыка, ловкости, весь процесс подобен конвейеру, и если кто-то из арестантов движется с увеличенной скоростью, это только на руку всем игрокам на рынке тюремных услуг. Чем быстрее отведешь одного клиента, тем быстрее вернешься за следующим. Все довольны: и контролеры, и постояльцы каземата.

Опять же, быстрая ходьба — вернейший способ согреться…

3

В хате было пусто. Харьковский швейцарец сегодня тоже пошел на допрос. В безмолвии и одиночестве я приблизился к убогому зеркальцу и получил очередное подтверждение того, что адвокат не ошибся в оценке моего внешнего вида.

Я действительно выглядел плохо. Тюрьма победила меня. Кожа лица приобрела нездоровый, землистый оттенок. Лев Николаевич Толстой как-то сравнил этот цвет с цветом проросших картофельных ростков. Классик русской литературы победил в числителе, но ошибся в знаменателе. Люди — не картофель, в тюрьме они не растут, а вянут. Процесс увядания живых тканей своего тела я теперь наблюдал воочию. Мускулы лба и щек утратили подвижность; физиономия, некогда легко трансформирующаяся во всевозможные выразительные гримасы, обратилась теперь в застывшую скорбную маску. Углы губ, бесцветных, потрескавшихся, опустились вниз. Взгляд — колючий, устремленный в пустоту.

Так смотрится человек, который сыграл свою игру — и потерпел фиаско, и сам осознает это. Так выглядит законченный лузер, очерствевший, рухнувший на самое дно, утративший веру в себя. Тот, кого вообще перестали интересовать категории успеха и победы. Тот, кто сделался самодостаточным, как камень.

Мои органы чувств устали. Глаза — от однообразия цветов, от бесконечных комбинаций серого, желтого и зеленого (все мутные, неяркие, вызывающие ощущения тревоги и неуюта). Язык — от одних и тех же сочетаний вкуса чая, хлеба и сигарет. Еда превратилась в унылую обязанность. Я жевал, механически перемалывая пищу, и глотал ее, как лекарство. Слух изменял: вдруг доносились какие-то выкрики издалека, хотя кто, и что, и кому мог кричать в тишайшем, дисциплинированнейшем заведении номер один дробь один? Либо, наоборот, по перепонкам ударяла ватная тишина, слишком глубокая, звенящая ледяной медью.

Победа над неволей теперь виделась мне жалкой фрондой. Как тут победишь? Тюрьма всегда со мной. Не одна, так другая.

4

Звякнул ключ, вставляемый в замок. Это вернулся с допроса мой сокамерник. В январе и феврале его выводили почти каждую неделю, обычно по пятницам, на три-четыре часа, и возвращался он все время в одном и том же состоянии: раздосадованный, возбужденный, с покрасневшими глазами и припухшими веками.

Он ложился на свою койку, тихо вздыхал, иногда даже всхлипывал, а потом — почему-то шепотом — начинал рассказывать мне, как ему повезло. Ведь он попал в самую чистую и культурную тюрьму на всей территории бывшего СССР. А мог бы угодить в грязную, перенаселенную «Бутырку». В ад для дураков. И так далее.

Я сразу вспоминал металлического капитана, обещавшего мне скорый переезд, и ежился.

Задавать вопросы в тюрьме — моветон, и я молчал. В конце концов у швейцарца Гриши есть о чем переживать. Ему светит крутая статья, у него нет родных, нет адвоката, он не получает передач. Ему не на кого надеяться. Он сражается с тюрьмой один на один. Но сегодня мне до такой степени вдруг стали безразличны тюремные обычаи, что я сразу спросил маленького друга:

— Тебя что, бьют?

— Нет, конечно, — ответил тот, и все морщины на его лице пришли в движение.

— У тебя такой вид, как будто ты плакал…

— Здесь ты, пожалуй, прав, майн камераде.

— Чифир будешь?

— Спасибо, воздержусь. Как ты можешь употреблять это шайзе?

— Другого кайфа нет.

— Ах, шер ами, знал бы ты, как продают в Европе кайф! — мечтательно высказался мой сосед. — Свободно! В ассортименте! Заходишь в кафе-шоп, а там за прилавком стоит умный взрослый дядя, а перед ним — три десятка уже забитых гильз, и он проникновенно вопрошает: «Вот ду ю вонт, фрэнд?» Что ты хочешь? Они там все любят по-английски говорить. А я всегда отвечал: «Ай вонт ту флай, фрэнд!» Я хочу улететь! И он протягивает мне самый жирный, туго забитый джойнт и смеется: «Спешиэл фор ю, фрэнд!» Я отхожу в дальний угол, сажусь на диванчик и раскуриваюсь — медленно, со вкусом, с осознанием правильности всего происходящего… И действительно, улетаю, ту флай, риэли… Как объяснить тебе все это?

Мне стало противно, и я сказал:

— Не надо объяснять. Яды — это те же тюрьмы. Здесь все ясно. Лучше скажи, почему тебя бьют.

— Не бьют, — отмахнулся Гриша. — Зачем им меня бить? Я все им сказал. Я сдал всех. Я — не дурак, я бывший советский адвокат, я понимаю все происходящее. Меня взяли с килограммом гашиша и тремя тысячами таблеток экстези. С поличным.

— Достоевский утверждал, что наименее удачливые преступники — это интеллигенты.

Гриша жалко улыбнулся.

— Мне светит двенадцать лет лишения свободы в русской системе, а она ужасна, я это знаю, я видел, я не стану тебе врать, мон шер… Она убьет меня, это совершенно ясно… И я написал чистосердечное признание! С одним условием — до конца следствия и на период судебного процесса я останусь здесь, в «Лефортово». Не поеду в другую тюрьму. Я ненавижу русские тюрьмы. Поверь, я повидал их немало. Я везде побывал. И проникся. И не желаю туда ехать. Там — страшно. Вонь, грязь, ужасные уголовные рожи, теснота, болезни, голод… Ад! Ад для дураков!

5

Неожиданно снова загремел замок. В дверном проеме появился силуэт человека в коричневом пиджаке, розовой рубахе и сером галстуке. Незначительное лицо отягощала печать утомления.

— Здравствуйте, товарищи, — произнес он официальным тоном. — Я прокурор по надзору. Жалобы, претензии есть?

— Нет, — ответил я, хорошо различая все тюрьмы прокурора. Его шея маялась в тюрьме галстучного узла, обширный покатый живот — в тюрьме ремня. Багровый нос прокурора и щеки, покрытые сеткой сосудов, прямо указывали на тюрьму пристрастия к алкоголю, а унылый, нелюбопытный взгляд, равнодушно скользящий по мне и Грише, свидетельствовал о том, что сам род занятий чиновника, его работа, его способ добыть свой хлеб — тяготят его, надоели, обрыдли и тоже воспринимаются как тюрьма.

Выслушав ответ, он немедленно повернулся и ушел — намертво засевший внутри своих собственных тюрем, неэнергичный, усталый человек.

Глава 26

1

— Наконец-то! — удовлетворенно произнес капитан Свинец и улыбнулся. Жизнерадостно, по-весеннему. — Наконец-то! Что характерно, я всегда в тебя верил! Я знал, что ты однажды мне все расскажешь. Ты поступил правильно. Молчать — не в твоих интересах…

Я уныло курил, размышляя о том, что со стороны смотрюсь в полном соответствии c ситуацией, так, как надо, с ног до головы: бледный, худой, с остановившимся потухшим взглядом, в несвежем спортивном костюме, в кроссовках без шнурков. Жалкий тюремный сиделец. Запутавший сам себя, изолгавшийся, бездарный, переоценивший свои силы глупец.

— Наверное, тебя удивляет, — продолжал довольный сыщик, неторопливо прохаживаясь по кабинету, — что я так упорно, целых уже полгода, пытаюсь вытащить из тебя то, что мне нужно. Объяснение — простое. Вместе с этим, как его, Фефероновым…

— Фарафоновым.

— Да. Так вот, — Свинец помедлил, — вместе с ним убит сотрудник милиции. Офицер. Мало того — мой хороший знакомый. Боевой товарищ… А это, как ты сам понимаешь, сразу превращает ординарное уголовное дело — в принципиальное уголовное дело! Которое должно быть раскрыто во что бы то ни стало… И оно будет раскрыто!

Капитан аккуратно упрятал в карман блокнот, куда записал названную мной фамилию, и снова стал ходить взад и вперед — массивный и внушительный, cловно концертный рояль.

Первоклассный темно-синий костюм тонкой шерсти сидел на нем как влитой. Белоснежная рубаха туго обтягивала грудь. Идеально выбритые щеки глянцево отсвечивали. Резкий, свежий запах дорогостоящей туалетной воды щекотал мои ноздри, вызывал в памяти воспоминания о лучших временах — о тех днях, когда ловкий и удачливый делец Андрюха, шикарно одетый и сладко пахнущий, проворачивал головокружительные миллионные сделки, наслаждаясь полнотой жизни.

— Кстати, как тебе мой костюмчик? — самодовольно спросил человек из МУРа, проследив направление моего взгляда.

— Вполне, — выдавил я негромко. Свинец присел на угол стола. Деревянное изделие тонко заскрипело.

— Тогда, в августе, в первую нашу встречу, ты, наверное, всерьез подумал, что я ничего не понимаю в одежде, да?

Я пожал плечами.

— Мне пришлось тебя обмануть, — признался квадратный капитан и обаятельно подмигнул. — Я специально арендовал те кожаные джинсы. У двоюродного брата. Они, я знаю, тебе понравились. Хорошие штаны. Практичные… Мне важно было убедиться, что ты действительно тот, за кого себя выдаешь. Так что, как видишь, не ты один такой лихой обманщик!

— А с чего вы взяли, что я обманщик? — вяло возразил я, чувствуя, что мои щеки горят, словно от сильных пощечин.

— Это написано на твоем лбу, — деловито сообщил Свинец. — Крупно. Ты ведь думаешь, что лучше всех. Что ты — самый умный и хитрый. Чемпион. Но, между нами, в чемпионы тебе пока рано…

Квадратный капитан вальяжным жестом запустил ладонь за борт пиджака, достал плоский, отсвечивающий желтым — очевидно, золотой — портсигар, извлек оттуда сигарету «Кэптэн Блэк» и закурил, вежливо выпустив дым в сторону.

— Вашего брата, — похвалился он, — мне приходится вязать почти каждый день. Только за последний месяц я повязал пятерых. Все — бандиты, убийцы, аферюги и воры. И у каждого, что характерно, имеется своя потайная квартирка. От жен прятаться. Или от милиции. А в этих квартирках — чего только нет! — На круглом лице сотрудника МУРа появилось мечтательное выражение. — Телевизоры, компьютеры, стерео-видео, факсы-ксероксы, шмотки всевозможные, часики, золотишко… Наркота тоже, гашиш, кокаин, таблеточки для возбуждения девочек, кислота, амфетамины и так далее… И — деньги. В мешках, в коробках, в пакетах, в чемоданах, в наволочках от подушек… Килограммы!

Я испытал стыд. Примерно такая же квартирка когда-то имелась у веселого богатого Андрюхи.

В этот момент на край раскрытой форточки прыгнул коричневый воробей. Он мелодично выкрикнул что-то, затрещал крыльями и исчез. Мессидж получился понятным: на дворе весна, солнце, воздух, зачем вы тут сидите, в пыли и полумраке? Спешите жить, двигаться, наслаждаться!

— …Если я вяжу очередного гада, — с заметным удовольствием продолжал Свинец, — то первым делом выясняю именно адресочек потайной квартирки. Ключи от нее — всегда лежат у гада в кармане. Так лежат, чтобы жена не нашла. Или — в машине спрятаны. В общем с одеждой и карманной наличностью, поверь, у меня все в порядке…

— Грабь награбленное? — спросил я.

— Ну, можно и так сказать, — легко согласился капитан. — Между нами: я человек небрезгливый и нестеснительный. И цену себе — знаю. У меня восемь раскрытых убийств. Трижды был в Чечне. Имею два ранения. В награду моя страна дала мне железную медальку и две маленькие звездочки на погоны. И немножко денег. В общей сумме хватит как раз на пару таких вот ботинок…

Коротким крепким пальцем Свинец указал на свою сверкающую модельную обувь, и его лицо вдруг отвердело, стало суровым, очень мужским, как бы от застарелого, глубоко скрываемого чувства протеста против несправедливости. Он продолжил:

— Ты ведь сильных людей уважаешь, да? И сам себя считаешь сильным. Угадал? Вот Наполеон, сильный парень, сказал как-то: народ, не желающий кормить свою армию, будет кормить чужую. Ты согласен с Наполеоном?

— Да, — прошептал я.

— Молодец, — похвалил сыщик. — И с ментами так же! Не хотите кормить милицию — будете кормить бандитов… Но лично я не хочу, чтобы граждане моей страны кормили бандитов… Что характерно, я не в обиде на страну. Я ее люблю. Это — моя страна. Когда-то она дала мне пистолет и удостоверение. Малый джентльменский набор! Его мне, в общем, достаточно…

Под потолком медленно летала крупная сонная муха, закладывая виражи, смысл которых был понятен ей одной.

В кабинете и в коридорах, во всех помещениях тюрьмы и за ее пределами — везде царила весна. Даже конвоир, который сегодня привел меня на допрос, выглядел оживленным, блестел глазами и обыскивал меня без особого усердия, думая в этот момент явно не о своих прямых обязанностях, а исключительно о планах на сегодняшний вечер.

— Ты не грусти, ладно? — Свинец хлопнул меня по плечу. Рука его была тяжела и крепка. — И не воображай себе, что ты какой-нибудь иуда или что-то в этом роде…

Ведь он тебя подвел, крепко подвел, этот ловкач! Он подсунул тебе паленый документик! Не просто паленый — горячий, жареный! Честно говоря, я не ожидал, что ты будешь покрывать такого недобросовестного ублюдка. А ты — упирался целых полгода, дружок! Да какие полгода, больше! Сколько ты уже сидишь?

— Восемь месяцев, — выдавил я.

— Это немало. Хотя — не срок… Зачем же ты аж целых восемь месяцев мне нервы портил? Зачем? Время тянул, хитрил… Зачем, а? Хотел поиграть в Штирлица?

Я промолчал. Разговаривать не хотелось. Трюк с переодеванием поразил меня. Я был обманут. Талантливо и ловко. Непринужденно и профессионально. На таком уровне, которого мне, пожалуй, не достичь.

— А я, — задумчиво произнес капитан, — грешным делом, подумал, что пора за тебя просить, переводить тебя в «Матроску», в ад для дураков…

— Куда? — переспросил я, цепенея.

— В ад для дураков. Что, не слышал такого выражения?

— Нет, — соврал я, ощущая в голове звон и вспоминая сморщенное личико маленького Гриши Бергера.

Сыщик помолчал.

— Кстати, ты извини, но с подследственными я всегда разговариваю только стоя.

— Я заметил.

— И хорошо. Тем самым я демонстрирую людям свое к ним уважение, и вообще… мне так удобнее работать.

— Значит, — робко спросил я, прокашлявшись, — мне можно рассчитывать на то, что я останусь здесь? В «Лефортово»?

— Вполне, — заверил меня Свинец. — Во всяком случае, на период предварительного следствия по твоему ДЕЛУ. А дальше — видно будет… Ладно, — он ловко поддернул манжет рубахи и посмотрел на часы — очевидно, золотые. — Мне пора. Свидание. Женщина ждет.

— Третий размер груди, да? — спросил я сразу. — Блондинка?

Свинец ухмыльнулся.

— Именно так! Что характерно, блондинки с третьим номером груди поголовно обожают вооруженных мужиков в хороших костюмах.

— Ничего удивительного, — пробормотал я. — Если бы я был блондинкой, я поступал бы так же.

Капитан засмеялся. Издал череду весенних, апрельских мужских звуков. Так победно хохочет самец, настигая понравившуюся самку.

Я ощутил острую зависть.

— Значит, ты понимаешь логику жизни! — провозгласил сыщик.

— Пытаюсь…

Воробей вернулся, и не один, а в компании двух товарищей. Отчаянное чириканье взъерошенных крылатых хулиганов заполнило всю комнату. Озорно сощурившись, Свинец щелчком пальцев запустил в птиц окурок. Те в панике ретировались.

В дверь постучали.

— Заходи! — басом выкрикнул возбужденный весной сыщик.

2

На носу Хватова сидели новенькие очки. Их стекла отразили яркий заоконный свет.

— Уже прощаемся, — сообщил Свинец. — Расстаемся, что характерно, почти друзьями. Ведь так, Андрей?

Я проделал неопределенно-колебательное движение плечами и шеей, что можно было истолковать и как согласие, и наоборот. Человек из МУРа еще раз хлопнул меня по плечу и направился к выходу.

— И все равно твой галстук не подходит к рубахе! — сказал я в его квадратную спину. — А ботинки с такими носами уже два года как вышли из тренда!

Никогда нельзя оставлять за оппонентом последнее слово.

Свинец медленно обернулся. На его лице появилось выражение обиды. Он осуждающе покачал головой, сунул руки в карманы штанов и вышел прочь.

Я опустил глаза. Голова кружилась. Именно в такой день — солнечный, свежий — и сдаются, очевидно, самые закоренелые преступники. Настоящая жизнь вторгается к ним, в их уши, ноздри и глаза, яркими красками, резкими звуками, запахами сырости, прели, талой воды, в смеси с дорогостоящими парфюмерными ароматами тех, кто приходит их допрашивать, но после возвращается на свободу, в апрель, туда, где капает с крыш, где все улыбаются, где блондинки охотятся за чемпионами.

Преступники же, расколовшись и сдав своих сообщников, остаются гнить в затхлых казематах, скрипят зубами, завидуют и мечтают победить тюрьму хоть каким-нибудь способом.

Весь март весна проникала в мою камеру и в меня, постепенно, исподволь — желтыми солнечными лучами, голосами птиц, влажным дыханием теплого ветра. Выходя в прогулочный дворик, я не мог заставить себя начать свой обязательный бег — подолгу стоял, запрокинув голову, и смотрел на небо: тяжелое, ярко-синее, заполненное бесформенными, рыхлыми облаками, то палевыми, то матово-бирюзовыми, то жемчужно-фиолетовыми. Они казались мне оперением огромной, всесильной птицы счастья, прилетевшей в мой город. Но не ко мне лично. Не ко мне.

3

Уязвленный поражением от капитана, я решил уравновесить ситуацию немедленной победой над следователем.

На последних допросах в марте я достиг небывалого успеха. Когда Хватов в очередной раз раскрывал пухлое ДЕЛО, я уже прочитывал целые абзацы — вмиг улавливая смысл.

Теперь мне было известно, что по ДЕЛУ проходят, кроме меня, еще четверо, один находится в розыске. Я узнал, что из четверых трое — сидят, как и я, в изоляторе, а один — пребывает под подпиской о невыезде. Трое сидящих (включая министра) — показаний не дают; зато тот, кто ходит на допросы из теплого, сытого дома, чистосердечно сознался. Именно на его показаниях построено все обвинение.

Много полезного удалось мне вытащить из толстого серого тома. Я знал, что следствие вот-вот будет окончено, что доказательная база в целом сформирована, что я — не главный обвиняемый, а прохожу лишь по одному из эпизодов. Сумма украденного из государственной казны приближалась к пятидесяти миллиардам рублей. Из них с моим участием украдено шесть миллиардов — примерно полтора миллиона американских долларов.

Я знал и подробности. Я прочел десятки листов. Я научился. Победа пришла, как только я усовершенствовал свой метод. Изготовив из хлеба клей, я бритвенным лезвием вырезал из первой попавшейся книги два десятка полосок с целыми строками текста и наклеил их на бумагу. Документ, который у меня получился, в точности имитировал лист ДЕЛА. Он имел тот же размер, ту же длину строк, ту же величину букв и примерно такое же межстрочное расстояние. На изготовление тренажера ушла неделя.

Гриша — как и предыдущие два моих соседа — вовсю злоупотреблял сном и раньше десяти утра не выходил из царства Морфея. Я же, помня, что Бог христиан заповедовал бодрствовать, просыпался в шесть часов. Потом садился спиной к двери, доставал свои приспособления и мастерил потихоньку.

В первый же день контролер, наблюдая в глазок, заметил, что клиент занят чем-то важным, открыл «амбразуру» и прямо спросил:

— Чем вы занимаетесь?

— Конспектирую Уголовно-процессуальный кодекс, гражданин начальник! — отрапортовал я.

Вертухай недоверчиво кашлянул и закрыл «кормушку». Хлебный клей я делал прямо в своем рту. Лезвие — выломал из бритвенного станка.

— …Как здоровье, Степан Михалыч? — спросил я Хватова. — Враги все бибикают?

— Еще как, — в тон ответил следователь, садясь за стол и подключая свою технику. — На той неделе пришлось к врачу идти…

— И что врач?

Бледный, здорово похудевший рязанский дядя грустно хмыкнул:

— Посоветовал, это самое, больше гулять. На свежем воздухе…

Несколько минут мы обменивались ничего не значащими репликами. Я ждал.

Но Хватов обескуражил меня. Он вообще не стал доставать ДЕЛО из сумки. Когда ему все же понадобилось туда заглянуть, он, пряча глаза, вытащил объемистую папку лишь на несколько секунд; потом, спохватившись, не стал убирать обратно, а оставил на столе — но закрытую. При этом он выдал себя всей позой тела, суммой мелких движений — тем, что старательно смотрел мимо меня, и тем, что захлопнул том небрежно, даже лихо, и тем, что поторопился сразу уткнуться в свою клавиатуру.

Узнать о моих тренировках, о том, что я пытаюсь прочесть ДЕЛО, он мог только из одного источника. С ужасом я предположил, что мой сосед, адвокат-наркокурьер, маленький Гриша Бергер, является осведомителем.

Когда Хватов вновь торопливо захлопнул ДЕЛО и даже значительно пристукнул сверху ладонью, глядя при этом мимо меня, я вспомнил про «ад для дураков», сопоставил одно с другим и осознал, что Гриша — стукач. И решил, что немедленно по приходу в камеру ударю его. Кулаком. В лицо. Несколько раз.

В принципе такой радикальный поступок грозил мне тремя вариантами: во-первых, карцером, во-вторых, гарантированным переездом от тихого, интеллигентного Гриши к каким-нибудь идиотам, а в третьих, новой статьей обвинения, лишним годом к сроку. Правда, этот год я уже почти отсидел. Перспектива карцера меня не пугала. Но вот съехать от такого комфортного соседа, как европеец Гриша… Сменить обстановку на худшую я не желал. И легко отказался от идеи физического насилия над ссученным гражданином Швейцарии.

Значит, понял я, если Гриша — осведомитель, то и вся его алмазная история — фуфло. Не было никаких разрезов на ноге. Не было отважного героя Радченко и его забега по тундре. Может быть, и Швейцарии не было, да и самого Гриши Бергера тоже.

4

Вернувшись в каземат, я застал стукача за чтением прессы. Гриша был так мал, что из-за краев развернутого газетного листа торчали только его сжимающие бумагу крошечные розовые пальчики, а также ступни ног — в подаренных мною шерстяных носках. Зрелище этих крупной деревенской вязки носков, их переслала жена, вдруг привело меня в ярость.

Я мог бы раздавить гада одной рукой. Придушить. Сломать хребет. А как еще поступают с гадами? Но мне удалось сдержать себя. С помощью Андрюхи. «Не горячись, — посоветовал он, возникая сбоку. — Вспомни, как учил великий обманщик Макиавелли: “Никогда не поступайте сообразно самому первому движению души, ибо оно — самое благородное”».

— Что пишут, Григорий? — елейным голосом осведомился я.

— Читаю программу телепередач, — благожелательно откликнулся швейцарский наркокурьер.

— Сплошные криминальные новости, угадал?

— Ты прав. Есть даже шоу под названием «Чистосердечное признание».

— Да, — буркнул я. — Эта тематика тебе близка… Ссученный месье отложил газету.

— Ты, наверное, меня презираешь, да?

— За что?

— За мое чистосердечное признание.

— До твоего признания мне нет никакого дела, — ответил я довольно грубо.

«А было ли оно, это признание? — пролетела мысль, злая, горячая. — А не пнуть ли его ногой прямо сейчас?»

— У меня почти пятнадцать лет адвокатского опыта, — очень тихо, извиняющимся тоном, произнес Гриша. — Знаешь, наверное, старую уголовную поговорку: чистосердечное признание облегчает наказание, но удлиняет срок?

«В прошлый раз он сказал, что у него десять лет опыта, а теперь уже пятнадцать. Обман, все обман. Меня обманули. И там, и здесь. Меня обманул мой босс Михаил, обманул генерал Зуев, обманул сыщик Свинец. А теперь обманул и сосед по камере. Вдобавок я сам себя обманул. Будь проклят обман и обманщики, будь проклята ложь во всех ее видах!»

— Знаю, — прохрипел я. — Знаю эту поговорку.

— Так вот, она лжива.

— Возможно…

— Признавшись, — Гриша разглагольствовал шепотом, как бы преподнося откровение, — человек выбирает для себя самую простую дорогу. Психологически раскрепощается. Сбрасывает с души груз…

«Сейчас он начнет цитировать FM Достоевского».

— Очистившись еще на стадии предварительного следствия, преступник легко проходит через болезненную процедуру суда и воспринимает наказание не как возмездие, а как начало новой жизни…

— На свободу — с чистой совестью, — процитировал я.

— Да! — горячо воскликнул стукачок. — Именно так! Разве свобода и чистая совесть — это не то, чего ищет каждый человек? Разве ты не ищешь себе свободы?

— Моя свобода всегда при мне, — ответил я. — Здесь, за решеткой, я так же свободен, как и там, с другой стороны. А совесть — это не кастрюля. Она не бывает чистой.

«Зачем, какого дьявола я обсуждаю вопросы совести с тюремной наседкой?»

— Хватит, Гриша, меня агитировать.

— Я не агитирую, — лучезарно улыбнулся стукач. — Я просто хочу тебе помочь.

«Ты уже помог. Еще как! Порушил все мои планы. Как мне теперь жить с тобой? Мне же придется смотреть тебе в глаза! Здороваться по утрам! Угощать сигаретами! Шутить! Как я буду сосуществовать под одной крышей с осведомителем? Как я буду есть с ним за одним столом? Как смогу терпеть присутствие гада?»

Но прошла минута, вторая — и я получил внятный ответ на свой вопрос. Дверная «амбразура» вдруг раскрылась.

— Рубанов! — позвали оттуда. — Рубанов здесь?

— Здесь.

— С ВЕЩАМИ! К третьему в своей жизни лаконичному и жестокому распоряжению я отнесся уже спокойно. Философски. Не как просветленный муж, и не как борец с тюремной идеей, а как обыкновенный опытный арестант.

Да, я отчетливо ненавидел это «С вещами!» — оно бесцеремонно ломало мою повседневную жизнь, срывало с места и влекло куда-то дальше, вглубь тюрьмы, в неизвестное будущее; но вместе с этим я уже давно устал бояться неизвестности и встретил новый удар с долей здорового равнодушия. Современный арестант легко поддается дрессировке. Ему говорят: «Лицом к стене!» — и он мгновенно поворачивается в нужную позицию. Ему велят: «С вещами!» — и он послушно собирает бельишко. Ловко, споро, не совершая лишних движений.

Я приготовился в пять минут. Трусы, носки, книги, тетрадки уместились в один пакет. Продукты остались в распоряжении стукача. Памятуя о благородном жесте старых друзей, Фрола и Толстяка, я не взял ни чая, ни масла, ни курева — пусть все это напомнит гаду Грише обо мне, когда в камеру заедет новая жертва его коварства. Пусть. Я не жадный.

Матрас был свернут в трубу, увязан, баул застегнут. Осталось время для последнего разговора.

— Прощай, Гриша, — сказал я, садясь напротив швейцарца. — Я знаю, что ты стукач и сука. И я хочу, чтобы ты знал о том, что я это знаю. И всегда буду знать и помнить…

Гриша не удивился моим словам. Его взгляд сделался строгим и добрым, словно у школьного учителя. Подбородочек дернулся вбок и вперед.

— Прощай, Андрей, — спокойно ответил стукачок. — Встретимся на воле — кинешь в меня камень…

— Будь уверен, — предостерег я, — этот камень прилетит обязательно! Это будет такой камень — всем камням камень, ясно? Он прилетит, и еще как!

Гриша ничего не сказал.

— Как ты мог? — спросил я тихо. — Ты жрал мой хлеб, а потом ходил к ментам — и докладывал! Ты возвращался все время веселый и возбужденный! Потому что там тебе давали дозу! Угощали кайфом, да? Ты курил, или нюхал, или двигал по вене, или как там, у вас наркоманов, это называется! И — докладывал! Как ты мог?

— А что прикажешь делать, мон ами? — с чувством возразил Гриша. — Мне светит двенадцать лет. В этой стране у меня — ни родных, ни друзей. Как я выживу в аду для дураков? Мне скоро пятьдесят! Как я продержусь до конца срока? Кем я выйду? Беззубым стариком? Туберкулезником, инвалидом, импотентом? Тебе что, сильно навредила моя деятельность? Ты молодой. Выйдешь через три года. А мне что — гнить здесь до смерти?

— Как ты мог? — простонал я, игнорируя оправдательную тираду подлеца. — Как ты мог обмануть меня? Ведь я тебе — верил! А ты меня обманул! Я — тебе — верил! Делился с тобой последним! Переживал за тебя! Тер тебе в бане спину! Рассказывал о своих планах! А ты — докладывал! Как ты мог?

— Смог, — признался Гриша. — Взял — и смог. Это несложно…

Меня вывели. Без напоминания я повернулся лицом к стене. И разгадал ее. Понял. Я разоблачил эту стену — она есть та самая стена, в честь которой поименована кривая и узкая нью-йоркская улочка. Легендарная Уолл-стрит. Ею до сих пор бредят русские бизнесмены. Каждый второй мечтает о головокружительной коммерческой карьере, в финале ее — офис на улице имени стены, миллионы, сладкая жизнь, жена из отряда голливудских кинозвезд.

В действительности однажды мы имеем взамен миллионов и звезд с неба только деловитое, жестяное распоряжение: «Лицом к стене».

Лицом к стене — вот русский Уолл-стрит.

5

Вещи догнали меня на самом выходе, в комнате для шмона. Восемь месяцев назад здесь мне предложили раздвинуть ягодицы. Тогда я был новосел — теперь уезжал в неизвестность.

— Вам передача. Внесли мешок. Выложили на стол пакеты с едой и одеждой. Сквозь пластик просвечивали яркие яблоки.

— Проверяйте и расписывайтесь.

Через час я покинул Специальный следственный изолятор номер один дробь один. Я был полностью снаряжен. Нагруженный чаем, сахаром, сигаретами, фруктами и бельем, я едва уместился в железной будке тюремного фургона. Камуфлированному конвоиру даже пришлось нажать на дверь, чтобы задвинуть засов — и оставить меня один на один с вещами, собранными моей женщиной для того, чтобы я выжил, спасся.

Осталось выполнить задуманное. Выжить, спастись. И даже, может быть, отвоевать свободу.

Глава 27

1

Москва — если посмотреть на схему ее дорожных магистралей — напоминает кривое колесо. Огромные массивы тысяч зданий прорезаны кольцами и радиусами улиц и проспектов. Такая организация движения всегда готова напомнить всякому — и старожилу, и пришельцу — о центробежно-центростремительном порядке здешней жизни; впрочем, по тому же правилу существует и вся страна. От ее окраин к центру движутся люди, деньги, информация; в обратном направлении, на периферию, мчатся правительственные приказы, глянцевые журналы, телепередачи, а иногда и танковые колонны. Ближе к центру — человеческая масса гуще, плотнее, напряжение выше. По краям же — тишина, мирная полудрема.

Так я думал в раннем седьмом часу утра, рассматривая схему автодорог города, пытаясь решить, каким именно путем мне следует добираться до места встречи. Кредитор, назначивший мне вчера вечером рандеву, имел офис в противоположном конце мегаполиса. Мне предстояло проехать почти семьдесят километров по улицам, забитым тысячными пешеходными толпами, большими и маленькими автомобилями, грузовиками, трамваями и автобусами.

Как именно ехать? Через центр, загруженный транспортом, или вокруг, по окраине? Всякий умный азиат, вне всякого сомнения, избрал бы длинную дорогу — как более простую и спокойную. Хотя она длиннее едва не втрое. Наивный европеец, напротив, измерил бы линейкой расстояние от очки А до точки Б, вычислил выгоду, прыгнул за руль и дальше уже не сомневался бы ни в чем.

В это серое, совершенно бессолнечное весеннее утро я — ранее судимый, безработный, безденежный — захотел ощутить себя европейцем и покатил в начале восьмого прямо в центр. Одновременно со мной зашевелились и задвигались еще десять миллионов больших и маленьких существ, официально проживающих в столице, а также несколько миллионов приезжих, гастарбайтеров, незаконных иммигрантов, лиц без регистрации и туристов.

Десятки тысяч грузовиков въехали из прилегающих областей. Тысячи автобусов и сотни электропоездов привезли оттуда же дешевую рабочую силу. Город проснулся; колесо закрутилось.

Я поехал прямо в центр, в самую мясорубку. В конце концов, это мой город, почему я должен идти вокруг, если есть короткий путь по прямой?

— Хочу быть европейцем! — пробормотал я. — Хочу быть европейцем!

К разговору с кредитором я подготовился. Надел свой лучший костюм. В нем двадцать дней назад я ездил на последнюю встречу со своим бывшим боссом Михаилом. Сейчас пиджачная пара цвета смеси песочного и салатового опять пригодилась.

Как всегда, воспоминания о бывшем друге отозвались болью, глухой досадой. Бедный Михаил, несчастный Миша Мороз! Что он теперь будет делать? Он сам все испортил. Конечно, я не поверил его рассказам о потерянном миллионе. Миллион наверняка цел. Припрятан. Рассован по тайникам. Только какой в этом прок? Есть голливудские боевики — не самые высокобюджетные, — где финальная сцена изображает упоительное исчезновение главного героя с чемоданом наличных долларов. Герой — отрицательный, но чертовски обаятельный — подхватывает правой рукой чемодан, левой непременную блондинку и исчезает… Куда? В какую жизнь? Чем займется? На что потратит крупную сумму, обозначаемую смачным, жирным словом?

Ходи и оглядывайся, дорогой Михаил. Сиди тихо и не высовывайся. Трать понемногу краденое. Никогда тебе не сколотить второго миллиона. Не подняться выше. Прошлое будет висеть на твоих ногах пудовыми гирями. Ты предал и продал сначала одного, потом еще нескольких; теперь — живи, дыши, расходуй капиталец. Жалкий беглец, отягощенный неврозами. Ты думаешь, миллион заменит тебе любовь и покой? Сомневаюсь. Прятать, перепрятывать, бояться, вздрагивать, считать и пересчитывать, трястись — вот твое будущее, дорогой бывший друг.

Сочиняя в уме такой монолог, я вышел из дома. Нырнул с разбега в бесцветное, трудное начало мутной московской пятницы. Устроился поудобнее в пропахшем табаком салоне своей ржавой, но резвой тележки. Запустил после некоторых усилий силовой агрегат — и отправился в путь.

2

Моя машина, произведенная на берегах азиатской реки Волги, совершенно не терпела нарядной одежды. Как только я, ее хозяин, отправлялся в поездку, облаченный в светлые брюки, она немедленно ломалась; пустячно, по мелочи, капризничала — исключительно затем, чтобы я посреди грязной, ревущей улицы остановил ее, открыл капот и дернул какой-нибудь провод или шланг, пачкая колени и локти. Погладил по холке. Наоборот: если я осквернял себя заношенными мятыми джинсами и затрапезными футболками, дура моя функционировала идеально. Фары сверкали, мотор давал тягу, и даже мелкие дефекты, вроде заклинившей дверной ручки, неожиданно исправлялись сами собой.

Сегодня, отправляясь в путь, я не имел права задержаться, и мне пришлось обмануть железку. Рубаху и костюм, поместив их в чехол, я уложил на заднее сиденье, решив, что переоденусь по приезде на место. А за рычаги управления сел, будучи одет в чрезвычайно демократичные спортивные портки с оттянутой на коленях тканью. Не заметив хитрости, самобеглая коляска бодро приняла с места и пронесла меня почти без задержек до самого Садового кольца, в первые приделы центра. Здесь я, как все, вынужден был подчиниться законам жесткого трафика: терпеливо ждал, полз по два-три метра вперед, иногда вежливо пропуская соседа, а в других случаях — грубо подрезая носы.

Новый, только что начавшийся столичный день был тусклый, душный; грязная вата низких облаков наматывалась на шпили сталинских высоток. Горячий воздух дрожал и переливался над асфальтом, над стальными, алюминиевыми, пластмассовыми телами тысяч машин — красных и синих, дорогих и дешевых, ультрасовременных и давно устаревших. Их обладатели — все — мечтали попасть в центр.

Для меня утро началось еще и с гнусного, сосущего душу и желудок похмелья. Физические его последствия я устранил сразу после пробуждения. Контрастный душ и две чашки кофе с аспирином быстро сняли головную боль и тошноту. Но психику обмануть не так просто. Вечерняя бутылочка джина подарила мне два часа эйфории. Теперь же качели пошли в обратную сторону; как только яд прекратил свое действие, наступила депрессия.

Пока я, покрытый гусиной кожей, стоял под ледяными струями воды, жевал таблетки, чистил обувь, гладил рубаху и заводил машину — я не замечал изжоги нервов, или же она только оформлялась внутри меня. Но после получаса утомительной, рывками, езды, уже недалеко от Кремля, на полностью забитой набережной перед Каменным мостом я почувствовал, что дрожу от злости.

Вдруг напряжение стало невыносимым, и я громко выругался. Выкрикнул во весь голос. Люди из соседних авто посмотрели на меня с недоумением. Особенно — катящаяся со мной «борт в борт» юная, необычайно свежая девочка в японском седане верхней ценовой группы. То есть и девочка — верхней ценовой группы, и машина. Откинув платиновую прядь, обнажившую загорелое ушко, обладательница ультрамодного авто (то ли самочка-содержаночка, то ли любимая доча пошедшего в гору папы; возможно, и то и другое в одном флаконе) удивленно округлила глазки, подняла вверх идеально выщипанные бровки и дернула миниатюрным плечиком, не понимая, что так взбесило соседа по полосе движения, вот этого, с опухшей мордой и ранними морщинами на низком лбу.

Мне стало стыдно. Я поднял затемненное стекло и поспешно закурил. «Ты — неудачник, — скорбно заявил я самому себе. — Ты снова на самом дне. У тебя нет ни здоровья, ни работы. Сейчас ты едешь туда, где от тебя потребуют вернуть должок. А денег нет. Ты — никто. Ранее судимый говнюк. Жалкий неврастеник. Взгляни вокруг — рядом с тобой плавно катятся уверенные в себе, чисто одетые люди. На их лицах азиатское спокойствие. Их жизнь налажена. Кондиционированная прохлада ласкает их тела. Это обитатели центра. А ты, неустроенный глупец, — что ищешь среди них? Ты здесь чужой и навсегда таким останешься. Ты слишком напряженный и тощий. Здесь ты не смотришься. Тебя все равно не возьмут сюда, в царство уравновешенных. В крайнем случае — используют и выбросят вон. Так уже произошло один раз; и опять ты лезешь, суешься, учишь себя пихать локтями ближнего!»

Так понемногу мне опять стало хуже. В груди зашевелился горячий шершавый ком. Мрак подступил из-за края реальности. Выбросив сигарету, я вдавил в пол правую педаль и объехал, прямо по тротуару, нескольких зазевавшихся конкурентов, потом еще раз грубо нарушил порядок движения — зато опять продвинулся; под красный светофор выскочил на перекресток, прибавил ход и остановился перед самым выездом на мост.

Здесь вокруг пристроились еще два десятка таких же, как и я, ловкачей. Весь поток машин разделился надвое: одни предпочитали подождать, но пересечь опасное место по всем правилам, другие норовили проскочить любым способом, пусть и под угрозой милицейского свистка и штрафа.

Пытаясь вырулить на удобную позицию, я кому-то помешал и услышал возмущенный звук сигнала.

— Извини! — пробормотал я в адрес обиженного. — Тут волчьи законы, друг. Хочешь ездить по правилам — становись в очередь, к уравновешенным!

Но «друг» проявил поразительную настойчивость и все же ухитрился обойти меня. Облезлая корма нелепого дредноута, произведенного на берегах азиатской реки Москвы, закачалась перед моими глазами. Шершавый ком в груди взорвался тысячей огненных искр. Я заставил мотор зареветь. Раздался пронзительный визг резины; она буйно задымилась. Стартовав на полном газу, я круто объехал наглеца, перекрыл ему дорогу, еще раз — уже победно — взвизгнул покрышками и умчался. К сожалению, нахальный маневр не принес пользы. Через пятьдесят метров, уже на горбу моста, поток опять встал, а мой упрямый соперник оказался в соседнем ряду, в пяти метрах от меня; я увидел, как он, опустив дверное стекло, что-то выкрикивает в мой адрес, гневно вращая глазами. Заинтересовавшись, я тоже открыл окно и высунул голову.

— Да ты… Да я… Да тебе… — шумел обиженный, пересыпая зловещие угрозы грязными намеками.

Этот взрослый, примерно сорока лет, человек в забавной тряпочной кепочке особенно упирал на возможную сексуальную связь между нами, с моим пассивным участием. Изумрудные звезды замерцали перед моими глазами. Голова, в остатках алкогольных паров, в перегарной мути, работала плохо. Невыносимое для отсидевшего в тюрьме человека оскорбление было воспринято не мозгом, не рассудком, а всей моей напряженной, разрывающейся на части природой.

— Что?! — заорал я басом. — Что?! Что ты сказал???!!! Рванув ручку, я ударил плечом в дверь и выпрыгнул в пространство. Оппонент, явно задетый за живое, устремился навстречу. Его большие мясистые уши агрессивно шевелились. Одежда состояла из таких же, как и у меня, трикотажных штанов с глупейшими лампасами и такой же несвежей майки-поддергайки. За тем лишь исключением, что моя собственная одежонка не несла никаких надписей (меня это раздражает), а грудь врага украшал крупный англоязычный призыв:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШВЕЙЦАРИЮ! Разглядев буквы, я почувствовал, что холодею от ненависти.

— Иди сюда! — крикнул я. — Давай! Ну! Кулачный бой никак не входил в мои планы. Такие схватки, даже самые легкие и скоротечные, обязательно заканчиваются ссадинами, кровью и прямыми материальными убытками в виде порванной одежды. Я, спеша на важную встречу с важным человеком, никак не мог себе этого позволить. Желая боя, я бы обязательно постарался выскочить из машины раньше своего неприятеля. Чтобы ударить его, распрямляющегося из положения сидя, дверью его же собственного автомобиля. Атаковал бы сразу, первым, всей силой, не расходуя важные мгновения на угрожающие возгласы.

На этот раз момент оказался упущен. Более того: сблизившись с супостатом, я обнаружил, что он на голову выше меня и явно крепче, и его руки много длиннее моих.

— Да я тебя!!!.. — заорал неприятель, протягивая ко мне жилистые верхние конечности. — Да я тебя!!!..

В ответ я выдал череду ругательств, самых витиеватых, самых кошмарных, на которые только способен обитатель русской тюрьмы. Но победить разъяренного горожанина акустическим способом не удалось. Он сильно толкнул меня, и еще раз, и еще.

Когда-то мой боевой вес равнялся семидесяти двум килограммам. К сожалению, самые важные из них — мясо, мускулы на плечах и руках, а также жир в поясе, потребный для устойчивости, — я оставил в каземате. То есть участники схватки пребывали в разных весовых категориях. С другой стороны, мои кулаки хорошо помнили ощущения многих тысяч ударов в цементные полы лефортовских прогулочных двориков, еще заметны остались розово-багровые шрамы. Решив, что в крайнем случае сломаю дураку нижние ребра, по два справа и слева, я ждал момента для начала контратаки. Вот сейчас можно ослепить распаленного дядьку ударом головой в переносицу, прикидывал я, затем пробить в пах коленом, а после повалить и добить серией пинков…

Но в решающий миг, когда все тело уже напряглось для первого, самого важного, броска, рациональный арестант в моей голове — обчифиренный философ, завсегдатай каземата — ожил и тихо напомнил, что за причинение телесных повреждений средней тяжести мне грозят как минимум три года общего режима. С учетом того, что я ранее судимый, — и все четыре! Эта догадка мгновенно остудила весь пыл. Я демонстративно опустил руки.

Вдобавок мимо двух вспотевших, плохо одетых болванов, неловко исполняющих драку в самом центре столицы, проехала кавалькада правительственных лимузинов, темно-синих, сверкающих, благородно шелестящих дорогостоящими шинами, и из-за зеленоватых затемненных стекол на меня, выкрикивающего матерные слова, с раздражением посмотрели седоватые люди с увесистыми властными подбородками, — спешащие на службу высокопоставленные чиновники.

Я одумался. Соперник тяжело дышал мне в лицо. Азартно сигналя, машины объезжали место боя. Мы создали пробку. Надо прекратить гадкую сценку, подумал я. Эта надпись на его майке, эта Швейцария, этот секундный рейс в глубины памяти, флэш-бэк с участием стукача Гриши — вот что на самом деле меня разозлило.

— Правил не знаешь?! — брызгая слюной, стращал длиннорукий. — Ах ты щенок!

— Ездишь по правилам? — орал я в ответ. — Вот и езди! Швейцарец!

— В милиции разберемся! — гаркнул провокатор.

При упоминании о милиции я совсем остыл. Упершись широко расставленными ногами, я далеко оттолкнул от себя горячее злое тело и поспешно отряхнул грязные штаны. В пылу несостоявшегося боя мне все же пришлось два или три раза коснуться коленом грязного асфальта. Соперник, что и говорить, имел сильные руки.

— Пугаешь милицией?

— Да, пугаю!

— Ладно, — процедил я. — В милиции — значит в милиции. Поехали!

— Поехали! — неприятель сдернул кепчонку, дабы проветрить широкую яркую лысину, влез в свой аппарат, резко втерся в поток и покатил по мосту вниз.

Я двинулся следом, все еще накрытый адреналиновой волной.

В милиции, я знал, меня ждет особый прием. На снисхождение рассчитывать не стоит. Ранее судимый бездельник, подозрительный малый без определенных занятий учинил безобразную драку под кремлевской стеной, на глазах мирных граждан и сотрудников английского посольства. Пятнадцать суток такому хулигану обеспечены сразу, а дальше — видно будет… Скрыться нельзя: обиженный дурень наверняка запомнил номер…

Они опять посадят тебя! Из-за глупой несдержанности, в похмельном помрачении ты совершил ошибку, и тебя посадят. Упрячут за решетку. Ты будешь спать при свете, испражняться на глазах у соседей и ненавидеть себя. Твои бронхи всосут туберкулезную вонь. Твоя жена будет таскать тебе чай и сахар, выкраивая копейки. Твой сын будет думать, что папа — «в командировке». Твои мать и отец поседеют. Твоя душа станет черной, как деготь. Трижды дурак, ты опять нанесешь удар по своим близким. Отравишь их жизнь…

Но мне повезло. Я спасся.

В самом конце моста, вдруг вспомнил я, обязательно дежурит постовой. Круглые сутки. На площади — ворота в Кремль, здесь въезжает за красные зубчатые стены сам Президент. Тут все под контролем! Злобный соперник может не увидеть милиционера и проехать мимо. Я же — остановлюсь и первым доложу о происшествии.

Вышло по-моему: поцарапанный экипаж врага покатил вверх, к дому Пашкова, к устью Нового Арбата.

«Что ж ты, швейцарец, не спешишь в милицию? — беззвучно засмеялся я, останавливаясь и включая аварийную сигнализацию. — Вот же она! Здесь, рядом! Что же ты такой непоследовательный? Раз в милицию — стало быть, к первому же представителю власти! К ближайшему сотруднику органов! К этому капитану в сизой форме, с докладом, с жалобой!»

Я вышел и стал махать руками оппоненту, но тот оказался безнадежно затерт в плотной массе автомашин. То ли тоже остыл, то ли, в самом деле, не знал о милицейском пикете у въезда в краснокирпичную башню. Возможно, что он просто отложил написание жалобы на потом. А я — не отложил. Сообщил об противоправном инциденте немедленно. Если желаешь доложить — делай это быстро, не отвлекаясь на сомнения и переживания.

— Товарищ капитан! У меня конфликт!

— Ага! — обрадовался капитан, косясь на мои грязные колени. — А мне по рации сообщают, что на мосту — драка! Требуют пресечь… Это, значит, был ты?

— Так точно! — заявил я и развел руками. — Полное безобразие! Верите ли, какой-то негодяй оскорбил меня, пытался побить, руками размахивал, а вдобавок — скрылся! Вон его машина, белый «Москвич», видите! Бежит с места происшествия! Кошмар! В центре столицы моей Родины меня унижают и провоцируют на драку! Неслыханно! Хулиганье совсем распоясалось! Сталина на них нет! Я этого так не оставлю!

— Успокойтесь, — предложил инспектор. — Разберемся!

— Таких в тюрьму сажать надо! — выкрикнул я, протягивая милиционеру сигареты (тот вежливо отказался). — Это форменный беспредел!

— Бывает, — урезонил меня страж закона. — Следуйте по своим делам.

— Какие тут дела, когда с самого утра хамы нервы портят?

— Мы примем меры, — заверил инспектор, явно теряя ко мне интерес. — Здесь везде установлены камеры слежения. Госномер преступника зафиксирован на видеопленку. Не переживайте. Всего доброго.

Как бы восстановленный в гражданском самоощущении, я вернулся в автомобиль и поспешил прочь, понимая, что все сделал вовремя и так, как надо. Я переиграл своего неприятеля и как европеец — своевременно сообщив властям о факте преступления, и как азиат — сделав все дальновидно и гибко. Теперь, если враг попытается подать жалобу в органы внутренних дел, очень быстро выяснится, что я — доложилраньше! Отрапортовал первым! Это победа. Я оказался умнее и опытнее наивного мужика с глупой надписью на груди.

Довольный быстрым решением большой проблемы, я включил было вторую передачу, но через секунду нажал на тормоз. Справа дорожные рабочие ковыряли ломами асфальт. Тяжело катящийся впереди автобус резко перестроился, объезжая. Из-под черной, горячей резины его заднего колеса вылетел бешено вращающийся камень. Словно пущенный из пращи, маленький кусочек щебня оглушительно щелкнул по лобовому стеклу; снизу вверх мгновенно протянулась трещина. Я вздрогнул. Еще раз притормозил. Второй камень, третий, четвертый — полетели следом, загремели по железу, запрыгали.

В самом центре большого города, безрадостным утром безрадостного дня, побиваемый камнями, я ощутил невыносимый, суеверный ужас — как будто проявились из шевелящейся вечной тьмы образы казней нечеловеческих.

Все бросить. Забыть прошлое, сладкую жизнь, миллионы. Успокоиться. Начать с нуля. Оттуда, откуда начинал. С пустого места. Долги — отработать. Отринуть водку, наркотики. Тридцать два года — пусть, нормально. Есть семья, есть дом, есть голова…

Пришлось остановиться. Перевести дух. Но сзади нетерпеливо посигналили. Давай, парень, продолжай движение! Некогда, некогда рефлексировать! Ты еще успеешь поразмышлять о брошенных камнях. А пока — вперед.

Часть четвертая

Глава 28

1

Они опять куда-то повезли меня.

На очередном резком городском повороте комфортабельный «шпионский» автозек тряхануло. Апельсины вывалились из пакета и покатились по стальному полу, распространяя окрест запах новогоднего праздника. Бережно подобрав мягкие оранжевые ядра, я распихал их по карманам. Фрукты — пригодятся.

Я маялся неизвестностью и досадовал на пенитенциарную систему. Почему мне не сообщили цель поездки? Это унизительно. Между прочим, я даже не осужденный, а всего лишь — подследственный. То есть официально — невиновный человек. Мою вину установит суд. А со мной — невиновным! — обращаются, как с животным. Зачем не объявят хотя бы в одной краткой фразе о конечном пункте путешествия?

«Угомонись! — вдруг резко одернул меня Андрюха, на этот раз совершенно трезвый и печальный. — Ты не мог не знать, на что идешь. Ты не маленький мальчик. Ты мог бы сам догадаться, что на твоем лбу есть надпись. Молодых людей с такой надписью судьба часто заносит в тюрьмы, а по временам даже и на кладбища. Эту надпись читает всякий взрослый неглупый человек, а уж профессиональный слуга закона, будь то сыщик или вертухай, различает ее ясно и четко. Знаешь, что написано на твоем лбу?»

Знаю. Я и без тебя уже все понял. Отдельные буквы, само собой, не видны. И самые слова сливаются. Однако смысл такой:

Я — БЕЗНАКАЗАННЫЙ

Возможно, там читается: «самый ловкий», или «чемпион всего на свете», или «самый крутой», или даже «самый хитрый».

«Согласись, что молодому человеку с такой надписью на лбу просто полезно сесть за решетку! — сказал Андрюха, выковыривая из зубов фуагра. — Там такого самоуверенного парня, не спрашивая, будут тасовать с допроса на допрос, из камеры в камеру, из тюрьмы в тюрьму, пока он не поймет свою ошибку. Потом — упрячут в лагерь и посоветуют сосредоточиться на изготовлении чугунных крышек для колодцев теплосети. Готовься, брат!»

2

Дверь машины с тупым скрипом отошла в сторону. Я спрыгнул на бурый асфальт, усеянный темными пятнами плевков. Справа и слева, совсем близко от меня, уходили высоко вверх облупившиеся серые стены. Я втянул ноздрями воздух и уловил в нем влагу. Где-то неподалеку находилась большая река или другой водоем.

Внезапно прямо над моей головой кто-то страшно заорал, свирепо надсаживаясь, молодым звонким голосом:

— Один!!! Один!!! Девять!!!

Я повернулся вправо и влево, но никого не обнаружил. Только стены, только проемы в этих стенах, закрытые системой частых параллельных металлических полос.

— Один!! Один!! Девять!!!

— Говори!!!.. — донеслось издалека.

— Браток!!! Поинтересуйся!!! У Митюхи!!! Седого!!! — тут невидимый крикун хрипло закашлялся от усердия и натуги. — У Ми-тю-хи!!! Се-до-го!!! Груз!!! Дома?!!

Через несколько секунд прибыл глухой ответ:

— Дома-дома, браток!!!.. Дома-дома!!!.. Как понял?!!..

— Понял-понял!!! Пойдем пока!!! Меня грубо толкнули в спину.

— Заслушался? Некто в грязном хаки, кривоногий, черноволосый и рябой, ростом не более метра шестидесяти, показал мне резиновую палку и осклабился, обнажая мелкие коричневые зубы.

— Проходи, — велел он, кивнув на дверь в серой стене. Внезапно из-под моего языка ушла вся слюна. Разлепив губы, я прохрипел:

— Слышь, старший! Где я? Что это за место?

— Нормальное место! — Кадавр осклабился вторично. — Лучшее на свете! Вперед шагай!

— Где я? Куда я попал? — настаивал я, подхватывая свои мешки.

— «Матросская Тишина»! Между прочим, это прозвучало гордо, со щегольским апломбом, как будто речь шла о гольф-клубе.

Я вошел. В нос ударили крепкие запахи мочи и казармы. В тусклом электрическом свете я обозрел ободранные стены и желтый кафель пола. Кадавр интенсивно топал сзади.

После обязательной процедуры с выяснением моей фамилии, имени, отчества и года рождения, а также статей обвинения, я очутился в отделении для шмона, где мною занялся второй кадавр — одетый более чисто. Облокотившись на обитый жестью стол, он вяло поковырялся в моем бауле.

— Из «Лефортово»?

Я кивнул.

— Давно сидишь?

— Восемь месяцев.

— Не срок, — констатировал кадавр № 2. — Хрен с тобой. Пошли. Живей, живей!

Что характерно: мой задний проход не был изучен. Это не страшный Лефортовский замок, сразу уяснил я. Тут нравы явно попроще. Тут не смотрят в задний проход.

Оказавшись в анфиладе помещений, закрашенных жидким свечением пыльных ламп, с ноздреватыми, в цементной «шубе», стенами, я понял, что дом, где я очутился, сам по себе есть задний проход, анус цивилизации. И запахи соответствуют, и шумы. Вся природа темно-зеленых коридоров и комнат, грязных, сырых, полутемных, заблеванных, засыпанных хлоркой, гудящих матерными окриками и топотом сапожищ, кричала о том, что именно здесь гражданское общество испражняет себя, исторгает прочь человеческие отходы. Ныне, стало быть, оно испражнялось мною. Деловито и не без юмора. Проталкивая меня все дальше и дальше по своим кишкам.

Дойдя до конца первой из них, я вслед за конвоиром повернул налево и поднялся вверх по лестнице — широкой, словно в Университете имени Ломоносова, — на второй этаж. Здесь оказалась вторая кишка, длинный коридор; вдоль потолка тянулись металлические короба вытяжной вентиляции; в стенах — массивные стальные двери, некогда крашенные черным, но от времени и паров дыхания многих тысяч людей краска давно облезла и сам металл местами тронулся ржавчиной. «Амбразуры» в дверях — все открыты настежь, и в каждой маячило бледное, любопытствующее молодое лицо, провожающее меня внимательными глазами.

Остановившись, конвоир извлек связку массивных ключей, выбрал среди нескольких нужный, вставил в замок и дважды с усилием крутанул. Потянул дверь на себя.

— Заходи, — пригласил он и зачем-то подмигнул мне шальным черным глазом.

Сжав свои мешки, я сделал два шага, оказался внутри и немедленно уперся в плотно прижатые друг к другу человеческие тела. Так бывает, когда пытаешься проникнуть в пассажирский автобус в час пик ранним утром. Только в автобусе люди имеют на себе одежду, не курят, и среди них находятся женщины. Здесь же одежда и женщины напрочь отсутствовали.

— Куда??? — возмущенно зашумели вокруг меня несколько хриплых голосов, тут же подхваченные эхом других, более отдаленных и более многочисленных голосов. — Куда, старшой??? И так впритык!!! Куда еще???

В ответ надзиратель испустил громкую матерную тираду.

— Сколько вас? — выкрикнул он.

— Сто тридцать пять уже!

— И чего? — хохотнув, возразил вертухай. — Вон, в сто девятнадцатой — сто пятьдесят, и ничего, никто не хрюкает! Отставить базар!

Дверь за моей спиной захлопнулась.

3

После двенадцатиметровой лефортовской камеры пространство впереди меня увиделось как необычайно обширное. Я вдохнул, но это оказалось не так просто — вместо воздуха в легкие проникла некая гадкая субстанция. По вискам мгновенно потекли струйки пота.

Из белесого марева проступили очертания многих десятков полуголых и совсем голых людей. Непрерывно шевелились мосластые конечности. Морщилась нездоровая кожа бритых, исцарапанных черепов. Дикие, воспаленные взгляды вопросительно обратились на меня — и тут же потухли. Шум голосов усилился, прекратившееся на несколько мгновений шевеление рук и глаз возобновилось.

— Слышь… — кто-то тощий, остроносый, весь покрытый коричневыми пятнами йода, тронул меня за рукав, — слышь, ты, это… вещи здесь оставь, а сам иди туда, дальше… Там — смотрящий, с ним поговори…

Повернувшись боком, я протиснулся меж тел, сделал шаг, потом второй и третий. Теснота ужаснула меня. На стальных двухъярусных лежаках, тесно прижатые друг к другу, боком лежали голые спящие существа. С потолка бесформенными сталагмитами свисали массивные связки вещей: сумки, баулы, узлы, мешки и пластиковые пакеты. На натянутых веревках сушилось серое белье. В центре пространства обнаружился длинный стол, сплошь заставленный железными кружками с облупившейся эмалью. В некоторые из сосудов были воткнуты кипятильники. Струи сизого пара рвались вверх.

Отовсюду торчали татуированные костлявые плечи, колени и локти. Кто-то проводил меня недобрым взглядом, кто-то плотоядно ухмыльнулся, кто-то поздоровался, словно со старым знакомым, — но я молча делал шаг за шагом, иногда нагибаясь, чтобы не задеть головой ноги спящих на втором ярусе. Теперь пот струился не только по вискам, но уже и по животу.

Я снова попытался ухватить ртом воздух и опять понял, что процесс дыхания здесь сопряжен с трудностями, требует определенного навыка. На третьем шаге вглубь камеры я захотел развернуться и броситься прочь. Мне стало совершенно ясно, что мое появление здесь — явная ошибка, недоразумение, недосмотр администрации; я не должен, не могу тут быть; мне надо срочно покинуть этот кошмарный зверинец и потребовать для себя особых условий.

Замедлив ход, я решил, что вернусь. Мысль появилась на пятом шаге, когда впереди, из табачного кислого тумана, возникла очередная коричневая ступня спящего на втором ярусе арестанта. Человеческая конечность, пораженная язвами, наполовину желтая, наполовину зеленая, обработанная то ли фурациллином, то ли мазью Вишневского, то ли другим подобным снадобьем, с непристойно отставленным мизинцем, с полумесяцами черной грязи во впадинках между пальцами, с безобразно отросшими ногтями, вдобавок пораженными грибком, появилась прямо перед моими глазами, на расстоянии десятка сантиметров, и я остановился. Решил пойти назад. Ломануться.

— Ломануться — это очень стремно, — сказал мне когда-то Фрол. — Если ты пойдешь к двери, и постучишь кулаком, и попросишь мента вывести тебя из камеры — ты пропащий человек. Никогда у тебя не будет авторитета и уважения, ты обречен жить в стаде, ты пассажир. Ты — ломовой. Никогда не стучи в дверь кулаком. Решай все вопросы — на месте. Сам. Присмотрись, приглядись, пообщайся. Не торопись искать местечка для сна. У тебя все будет в порядке, ты парень с головой, решительный. Но никогда не стучи в дверь кулаком!

Извини, Фрол, сказал тут Андрюха и скривил рот — вежливо, но и крайне цинично, некрасиво, — извини, я здесь не могу, это свинарник. Я пойду к тюремным властям и куплю себе местечко получше. Уплачу по таксе. Пусть другие кретины задыхаются в этом аду и взаимно обоняют производимый ими смрад, газы ста тридцати кишечников. Пусть другие вдыхают дым копеечных сигарет.

Я попрошу вертухая вывести меня в относительно прохладный коридор и там предложу ему любые деньги, лишь бы он отвел меня к начальству, и начальству я тоже посулю любые деньги — для того, чтобы уйти отсюда! В конце концов, я не последний человек! Я крупный преступник! Я схвачен за кражу полутора миллионов американских долларов! Я московский бизнесмен! Банкир! Я крутой, богатый, что я буду делать в этом месиве тел, в этом муравейнике, в этой выгребной яме?

Но я все же шагнул вперед.

Тут кто-то очень злой и серьезный, с худыми руками, неимоверно заспанный — его сильно опухшие веки то и дело тяжело падали вниз, но тут же он снова таращил внимательные глаза, — возник передо мной и ударил кулаком по качающейся перед моим носом грязной ноге. Ткнул несильно, но так чувствительно, что обладатель гниющего копыта подтянул ногу, жалобно застонав внутри своего яркого сна. Против своей воли я увидел, как из проймы его грязных, почти истлевших семейных трусов, прожженных в двух местах, с торчащей из пояса перевязанной узлами резинкой, вывалились очень крупные, коричневые, покрытые ярко-красной сыпью яйца, а кроме того, стало очевидно, что и самый член сильно эрегирован, стоит торчком, крепко натягивая истончившуюся ткань.

Мне опять показалось, что пора разворачиваться. Но изможденный весело улыбнулся мне, и я передумал. Изможденный поднял глаза выше и отыскал взглядом удрученного человека с внешностью уроженца Центральной Азии, — искусно балансируя, он сидел, подобрав под себя короткие ноги, на краю верхнего ряда спальных мест.

— Слышь, — негромко, но внятно позвал изможденный.

Азиат очнулся от полудремы.

Изможденный указал на интимный непорядок спящего.

— Толкни его… Скажи, чтобы поприличнее вид принял…

Просияв, азиат с удовольствием потряс соседа за колено, почти разбудил. Тот заворочался, получил во сне несколько слабых тумаков от прижатых справа и слева и прикрыл свой срам.

— Только что вошел? — спросил изможденный, обратив на меня красноватые глаза. Он разлеплял сухие губы с видимым трудом.

— Да.

— Пойдем со мной… Ловко разрезав голую толпу плечом, он вывел меня к воздуху и свету, в конец пространства. Здесь, в торцевой стене, имелись два широких длинных окна, на каждом — решетки, а за ними еще и «реснички» — длинные полосы крепкого металла, часто вваренные в раму под углом, чтобы проходил воздух, но не прямой взгляд.

Под окнами суетились несколько очень потных, грязных молодых людей в семейных трусах, — негромко переговариваясь, они ловко манипулировали толстыми веревками, свисающими из окон. В простенке висел большой телевизор. Под ним, прямо на полу, на самодельной электроплитке стояла железная миска, в ней жарилось что-то малоаппетитное. Часть стены рядом представляла собой внушительный иконостас: в несколько рядов висели изображения святых. Лики их были суровы. Точно так же — испытующе, пристально — смотрели на меня глаза моего визави: серое лицо, впалые щеки, диковатый взгляд.

Изможденный вдруг откинул какую-то цветастую тряпку, оказавшуюся занавеской, — и я увидел прямоугольную нору на две кровати, закрытую с трех сторон вертикально натянутыми одеялами. Тюремная палатка поддерживалась целой системой больших и маленьких веревок. С четвертой стороны была стена, решетка и иконы.

— Присядь, — сказал изможденный, уселся напротив и задернул полог. Быстро, внимательно оглядев мой пятисотдолларовый спортивный костюм, он прикусил губу, о чем-то на миг задумался, сдвинул брови и поинтересовался:

— Откуда сам?

— Из «Лефортово».

— Из «Лефортово»? — изумился мой собеседник. — Террорист? Маньяк? За что попал?

— За аферы. — Я полез в карман и достал сигарету. Изможденый сделал предупреждающий жест.

— Просьба, — объявил он. — Перед образами — не кури. Хорошо?

Я торопливо кивнул.

За матерчатыми стенами ровно, как пчелиный рой, гудели звуки сотни голосов.

— Значит, аферы твои — серьезные, раз тебя — в «Лефортово»… Давно сидишь?

— Восемь месяцев.

— Не срок.

— Третий раз за день слышу эти слова, — признался я. — Восемь месяцев — это что, так мало?

— Как сказать… Я, например, сижу четыре года.

Теперь уже изумился я.

— Четыре года — в следственной тюрьме??? Ты — осужден, да?

— Нет. Я — за судом.

Изможденный был молод, но его манера беседы, а также мимика показались мне чрезвычайно зрелыми, достойными скорее сорокалетнего мужчины.

— А что значит — «за судом»? — спросил я.

— Это значит, что меня судят.

— Четыре года — судят?

— Именно.

— А разве так бывает?

— И не такое бывает, — невесело высказался мой собеседник. — Я Станислав. Стас. Можно — Слава. Погремуха — «Слава Кпсс». Будем знакомы.

Изможденный Слава показал большим пальцем на свое предплечье, где имелась татуировка: две латинские буквы S в виде дважды изломанных, ударяющих вниз молний.

— Сделал по молодой глупости, — объяснил Слава Кпсс. — Три года назад. Теперь — жалею.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Рисовать на себе — грех, — строго провозгласил Слава. — Язычество.

— Значит, — я кивнул на иконы, — это все твое?

— Мое, — коротко ответил Слава.

— И что, — поинтересовался я вежливо, — Бог тебе помогает? Выполняет твои просьбы?

— Бог — это не Дед Мороз, — еще строже ответил Слава. — Его просить — бессмысленно. Он только одну просьбу реально может выполнить.

— Какую же?

— Если попросишь у него сил.

Из-за распяленных шерстяных тряпок, снаружи, донеслись возбужденные возгласы, и мой новый приятель, дружески опершись ладонью о мое колено, высунул голову за занавеску.

— Что там?

— Еще одного завели, — оповестили ближестоящие.

— Ага. Ну, пусть тоже подходит. Вот что творят! — посетовал Слава, снова удобно усаживаясь на узорчатом покрывале. — Сто тридцать семь человек на тридцати двух местах!

— Здесь всегда так? — с ужасом спросил я.

— Нет, конечно, — успокоил меня мой новый приятель. — Сейчас еще терпимо. В прошлое лето набили под сто пятьдесят. А в позапрошлое…

С внешней стороны занавески послышался громкий, грубый баритон:

— Где? Здесь? Или здесь? А? Истончившаяся, во многих местах заштопанная ткань откинулась в сторону. Круглолицый плечистый человек моих лет с тяжким выдохом уселся рядом со мной и смахнул со лба пот.

— Час в радость, бродяги! — оглушительно провозгласил он. — Мир вашему дому! Кто смотрящий этой хаты?

— Только что вошел? — дружелюбно осведомился Слава Кпсс.

— Ага! Я — Дима Слон! А ты — смотрящий, да?

— Смотрящий? — осторожно переспросил Слава. — А что это такое, «смотрящий»?

— Слышь, — с вызовом проговорил Дима Слон. — Я, вообще-то, пацан при понятиях. Со мной не надо так шутить. В нормальной хате всегда есть смотрящий, и я хочу с ним поговорить…

Слава Кпсс выдержал паузу и позвал:

— Джонни!

Из-за занавески появилась ладная, чрезвычайно мускулистая фигура.

— Тут ищут смотрящего! — сообщил Слава. Полные, яркие, хорошего славянского рисунка губы атлета раздвинулись в осторожной улыбке.

— А это что такое?

— Не знаю.

— И я не знаю. Дима Слон подозрительно пошарил глазами.

— Пацаны, чего вы гоните? Давайте, в натуре, без этих шуток!

— В натуре… — задумчиво повторил Слава и быстрым глазом окинул одежду вновь зашедшего пацана при понятиях: грязные черные джинсы и расстегнутую до пупа рубаху со множеством металлических пуговиц и прочих застежек. Обилие золоченого металла на этом предмете гардероба безошибочно указало мне — очевидно, и Славе Кпсс тоже — как на дурной вкус его обладателя, так и на его низкий социальный статус. Под рубахой виднелась несвежая майка, насквозь сырая.

— Ты… это… — медленно начал Слава. — Друг! Ты бы пока подождал. Мне надо закончить разговор с человеком…

Он кивнул на меня.

— Ничего, — разрешил краснолицый новичок. — Я пока здесь посижу, с краешку. А то везде тесно, народу — тьма, ногу поставить — и то негде…

Наблюдающий за разговором атлет с угрозой засопел.

— Нет, — твердо возразил Слава. — Не надо здесь сидеть с краешку. Ты пока иди. Пообщайся там, в хате. Я,как закончу, тебя сразу позову.

— Да ладно, — простецки возразил Дима Слон. — Я мешать не буду. Или тут у вас какие-то тайны, секреты?

— Секретов нет, — Слава наморщил серую, тонкую кожу лба. — Какие могут быть в тюрьме секреты? Иди, иди. Прогуляйся, братан.

— Некуда, братан, — в тон ответил новичок. — Там толпа, все в язвах, страшно прикоснуться…

Впервые в жизни наблюдая проявление столь грандиозного хамства и нахрапистой бесцеремонности, я счел нужным помалкивать — как тогда, семь месяцев назад, в первые часы наедине с Фролом — своим самым первым сокамерником.

— Да, народу много, — осторожно произнес Слава. — А что сделаешь? Тюрьма! Пройдись по хате, подожди пять минут. Иди.

— Некуда! — грубо воскликнул обильно потеющий Дима Слон, и я понял, что он, войдя в камеру, пережил столь же мощный шок, как я — десятью минутами ранее. — Некуда! Мне бы со смотрящим перетереть… Cлава кивнул. Его глаза сузились.

— Хорошо. Я тебе устрою такую встречу. Попозже. А сейчас тебе тут быть не надо. Пойми, друг, я тебя едва знаю. Ты минуту назад зашел — и уже лезешь на мое одеяло, какие-то просьбы сразу, с кем-то перетереть… Остынь. Успокойся. Хочешь переговорить с людьми — иди в хату и переговори, познакомься, пообщайся, приди в себя…

— Я в себе, — возразил Слон с мрачной энергией.

— Конечно, в себе! — миролюбиво поправился Слава и задержал взгляд на стоптанных, серых от грязи полуботинках вновь прибывшего парняги.

Широкоплечий атлет снова издал носовой звук.

Слава Кпсс тем временем перевел взгляд с обуви Димы Слона на мои двухсотдолларовые баскеты «Рибок» — массивные, но отлично вентилируемые, натуральной кожи; яркие, как та жизнь, ради которой, собственно, они и делаются.

— Слышь, дружище, — басом произнес атлет и смерил Диму Слона взглядом, — тебе если сказали «пройдись», то ты лучше реально пройдись. Прямо сейчас.

— Базара нет! — вдруг кивнул Дима Слон, улыбнувшись и обнажив неожиданно дорогую фиксу из белого золота. — Базара нет… — медленнее и тяжелее повторил он и вышел.

Мускулистый блондин покачал головой и тоже скрылся за занавеской. Оставшись наедине со мной, Слава Кпсс сказал:

— Бывают же кретины… Значит, ты из «Лефортово»?

— Да.

— За что тебя? Статья какая?

— Мошенничество.

— А какой у тебя ущерб?

— В смысле?

— На какую сумму предъява?

— По моему эпизоду, — скромно признался я, — полтора миллиона долларов. А всего по ДЕЛУ — десять миллионов…

— Десять миллионов долларов, — тихо повторил мой собеседник, без малейших эмоций, потом задумался на мгновение и еще тише, шепотом, сообщил: — Кстати, я — смотрящий этой хаты. Положенец. Смотрю, то есть, за положением. Понимаешь, что это такое?

— Да.

— Отлично. Я сижу пятый год, и четыре из них я в этой хате — смотрящий.

Слава Кпсс вдруг изменился. Вместо тощего злодея на меня смотрел жизнелюбивый мальчишка.

— Здесь у меня все ровно, — небрежно произнес он. — Беспредела нет и не бывает. Налажен Общий Ход. Так что ты ни о чем не беспокойся. Побудь пока здесь, рядом со мной.

Я не стал возражать.

Глава 29

1

Очнувшись ото сна, я долго лежал с закрытыми (а вернее, с зажмуренными) глазами, не в силах заставить себя взглянуть на новую действительность.

Голове было дурно и тяжело. Теплый пот покрывал бедра, живот, бока; волосы слиплись; от неудобной позы шея затекла и теперь неприятно ныла.

Постепенно слуха достиг глухой шум сотни голосов. Изощренная брань, невеселый, каркающий тюремный смех, звяканье железной посуды, жужжание машинки для татуировок, бульканье кипящей воды, бормотание телевизора — нет, открывать глаза, вставать и внедряться в эту замысловатую, дикую круговерть я не хотел. Наоборот, первые несколько секунд нового утра прошли в надежде, что общая камера «Матросской Тишины» окажется ночным кошмаром, а истинное пробуждение вновь, как вчера и позавчера, состоится в чистеньком, уютном боксе Лефортовского изолятора…

Двухъярусная стальная конструкция из полутора десятков спальных мест по временам тяжко колыхалась — очевидно, не выдерживая тройной нагрузки. Когда кто-нибудь запрыгивал на второй уровень, металлические трубы и полосы угрожающе сотрясались. Вдруг мне стало страшно, что железная махина обвалится, и я сел в своей узкой, нечистой тюремной постели.

С высоты двух метров камера увиделась, словно ковчег; как спасательный бот, переполненный жертвами кораблекрушения. Голые люди, словно шпроты в банке, на втором ярусе лежали боком, притиснутые друг к другу, — головами к стене, ногами в проход. Меж спящими пробирались, осторожно ступая, другие — им хотелось добраться до своих вещей, до сумок, мешков, кульков и пакетов, свисающих со стен и потолка. Один тянулся к хлебной пайке, другой к куску мыла, третий к зубной щетке, пятый и десятый — к прочим предметам обихода.

Ниже, на первом ярусе, жизнь скрывалась за самодельными шторками. Весь нижний этаж разделялся на так называемые купе: в них, отгородившись от нескромных глаз вертикально натянутыми кусками простыней, обитала, как я догадался, более зажиточная публика. Лица столь же бледные, как и этажом выше, но пребывающие в постоянном вялом движении челюстей. Нижние имели хоть какую-то еду.

Спать внизу — удобнее, престижнее, и воздуха здесь больше. Это я понял еще вчера, в первый день. То, что мне предложили место для ночлега на втором этаже, никак не доказывало мой высокий статус в арестантской среде. С другой стороны, я лег хоть и наверху — зато вблизи окна, рядом с зарешеченным проемом, дарующим кислород и прохладу. По взглядам нескольких бледных, тощих соседей я понял, что занимаемый мною квадратный метр есть предел их мечтаний и предмет зависти.

Все же процесс перемещения со второго этажа на первый показался мне унизительным. Освободившись от объятий влажной рваной простыни, я поднялся, ударился головой о свисающие с потолка тряпичные емкости с имуществом, подобрался к краю пропасти — и обнаружил, что просто так слезть или спрыгнуть не смогу. Внизу подо мной колыхалась сплошная масса тел.

Узкое пространство меж двумя — вдоль боковых стен камеры — спальными конвейерами занимал длинный стол, исполненный заедино с деревянными, в железной оправе, лавками. Здесь теснились вплотную. Сидели боком, утвердясь хотя бы половиной ягодицы. Кто-то, смачно чавкая, жрал нечто непотребное, кто-то хлебал прозрачный чай, кто-то тачал ржавой иглой дичайшие, бесформенные тапочки; не менее трех групп одновременно резались самодельными картами в стос; отдельная парочка, при группе болельщиков, передвигала фигуры по шахматной доске.

— Эй, — позвал я вежливо. — Эй, слышь! Брат! Это! Типа! Я спрыгну!

Два или три десятка полудиких нездоровых глаз вопросительно сверкнули снизу. Белки у одних — желтые, яркие, у других — красные, мутные; радужки же разноцветные — голубые, серые, зеленые — славянские, лиловые и коричневые — азиатские, угольно-черные — кавказские.

— Слышь! — настойчивее обозначился я. — Дайте слезть! Наконец один сместился вправо, двое других — влево.

Обнажилась часть скамьи, величиной с половину блюдца. Изловчившись, я аккуратно спрыгнул.

Из множества направленных на меня взглядов выделился самый внимательный.

— Очнулся? — спросил Слава Кпсс.

— Точно. С добрым утром.

— Взаимно.

Совсем молодой парень Слава Кпсс выглядел, как шахтер Стаханов, только что вернувшийся из забоя; как летчик Чкалов, перелетевший через полюс; как космонавт Гагарин, упавший с орбиты. Как смертельно уставший, шатающийся от переутомления человек. Вид его был таков, словно он держится исключительно силой воли и вот-вот рухнет на руки верных друзей и единомышленников.

— Как самочувствие? — осведомился Слава.

— Нормально.

— Ждем тебя обедать.

— Как «обедать»? — удивился я. — А который час? Сколько я проспал?

— Понятия не имею, — откровенно сказал Слава Кпсс. — Давай, умывайся — и к нам…

Обочь, справа и слева от узкого бесцветного лица моего собеседника в белесо-коричневом табачном смраде возникли еще две физиономии — молодые, серьезные, здоровые и неглупые.

— Свой баул не ищи. Он здесь. По щербатым кафелинам пола ко мне двинули мою сумку — вместительную, как салон престижного лимузина. Я рванул застежку; улыбнулся, учуяв запах апельсинов — запах дома, семьи, аромат тех, кто меня помнит, — извлек все, что нужно и отправился совершать утренний туалет.

В очереди к умывальнику маялось семь человек. Еще пятеро желали проделать отлив. Я вежливо занял очередь и туда, и туда.

Я достал сигареты и закурил, но вокруг тут же раздался десяток тихих, полных надежды голосов:

— Покурим?..

Пришлось раздать всю пачку. Меня тут же пропустили без очереди. Озадаченный, я зашел за штору, поспешно излил в сортирную дыру накопившуюся жидкость, затем встал к умывальнику, обжег лицо холодной водой, выполоскал зубы.

Интересно, а что теперь? Чем я буду заниматься весь день — до того момента, когда опять смогу лечь, закрыть глаза и спрятаться от кошмара?

На обратном пути от умывальника мне преградил путь улыбчивый атлет, находившийся вчера возле Славы Кпсс. Запястья улыбчивого были изуродованы синяками и шрамами. Он представился:

— Я Джонни. Дорожник.

— Ага, — ответил я.

— Иди сюда. Расталкивая толпу — иногда бесцеремонно, иногда с вежливым восклицанием, — Джонни очень ловко обогнал меня, откинул занавеску и жестом пригласил за собой. Я нагнулся и влез. Внутри берлоги царили порядок и уют. Горела лампа под самодельным проволочным абажуром. На аккуратно застеленной койке сидел, по-турецки сложив ноги, Слава Кпсс.

Джонни запросто устроился рядом. Кивнув на меня, он сказал:

— Стесняется.

— Это ничего. Это ненадолго. Белесый, словно подземный гриб, тюремный сиделец подмигнул мне с ярким живым озорством.

— Ты как раз к обеду, — пригласил он. Вдруг мой нос уловил сильный аромат жареного.

Я задрожал.

Горячего мяса я не ел ровно столько же времени, сколько пребывал за решеткой. Восемь месяцев. С августа 1996-го по апрель 1997-го.

— Сколько я проспал?

— Какая разница? — философски ответил Джонни, опять раздвинув полные губы в улыбке.

— И все-таки?

— Ты зашел вчера после обеда. Проснулся — сегодня, тоже после обеда. Получается где-то двадцать часов.

Мне стало стыдно.

— Щетку, мыло, бритву — завяжи в отдельный пакет и здесь повесь, — простым голосом посоветовал Джонни. — В бауле их не держи. Это неудобно.

— И вообще, расслабься, — призвал меня Слава Кпсс. — Ты — среди своих. Давай, колбасу кушай…

Я вспомнил Толстяка, человека из прошлого, и засмеялся.

— Вот! — улыбнулся Слава. — Больше жизни, братан! Успокойся! Ты — в тюрьме! В Общей Хате! Все плохое, что могло с тобой произойти, уже произошло! Давай! С Богом!

Колбаса, жареная с луком, на сливочном масле, показалась мне изысканнейшим яством из всех известных в подлунном мире. Я проглотил три обжигающих куска, почти не жуя, заел хлебом и майонезом — и ощутил прилив сил.

Мы торопливо отобедали, отправляя в быстрые, наполненный слюной рты кусочки горячей, соленой колбасы, поспешно жуя, смакуя, глотая, всасывая соки, осаживая хлебушком; догнались крепким чаем с карамельной конфетой, потом закурили.

— А теперь, — произнес Слава заплетающимся языком, — можно и о серьезном поговорить. Не возражаешь?

Я пожал плечами.

Джонни спрыгнул с койки и вышел в проход, аккуратно задвинув за собой самодельную занавеску. Через миг потолок нашего купе поколебался — улыбчивый паренек устроился спать, — там же, где полчаса назад проснулся я. Тем временем Слава Кпсс зажег новую сигарету и вздохнул.

— Я много говорить не люблю. И не умею. Да это сейчас и не нужно. Ты сам все понимаешь. И видишь. Тюрьма. Теснота. Люди умирают. Менингит, желтуха, «тубик» — повсюду. Сто тридцать семь нас!.. Из них сто двадцать — нищие доходяги, наркоманы, бомжи, черти всякие, уроды, дебилы есть — сейчас их трое — в общем, контингент самый левый. Копейки ржавой нет. С ума сходим. Спрошу прямо: чем сможешь помочь?

— Деньгами, — твердо сказал я.

— Отлично, — кивнул мой собеседник. — Адвокат у тебя есть?

— Нет.

Слава крепко удивился.

— Как же ты без адвоката?

— На настоящего — денег нет, а бесплатный — мне не нужен.

— А говоришь, деньги есть…

— На адвоката — нет. Но в семье — кое-что осталось. Я решил так: пусть лучше деньги будут в кармане у жены, чем в кармане у адвоката…

— Благородно! — оценил Слава. — Сам понимаешь, я прошу не для себя. Лично у меня — всего в достатке. Я четыре года сижу — я все наладил. Чай с сахаром, сигареты с фильтром и так далее. Я прошу — для Общего!

Всякой копейке будем рады, братан! Видел, что за публика сидит? Один из десяти раз в три месяца принесет пятьдесят рублей — вот и вся наличность… Как с такими людьми наладить Общий Ход?

— Эти вещи, — степенно вставил я, — мне объяснять не надо. Ты так говоришь, как будто я вчера заехал…

Слава Кпсс улыбнулся.

— А когда же ты заехал?

— Я сижу девятый месяц!

— Ты сидел — в «Лефортово», — снисходительно растолковал бледнолицый смотрящий. — Там нет Общего Хода. Разве это тюрьма? Реальная тюрьма — вот она! — Слава обвел рукой пространство берлоги, затянутое со всех сторон туго натянутой тканью. — Тут арестанты смогут выжить, только если организуют взаимопомощь. Если каждый будет сам за себя — менты всех раздавят. Будем ходить строем. И хором кричать: «Доброе утро, гражданин начальник!». Как будто мы не в «Матросской Тишине», а на острове Огненный. Слыхал про такой?

— Естественно.

— И хорошо, — вдруг Слава нахмурился. — Я о чем, вообще, говорил?

— Об Общем Ходе.

— Нет. О деньгах. Короче говоря, если у тебя есть возможность помочь, уделить хотя бы рублей пятьсот, то все остальное мы сами сделаем. Напиши письмо, отдай мне. Есть люди — они вынесут твою записку на волю. Другие люди доставят до места, вручат в руки, прямо твоим родственникам — жене, сестре, брату. Заберут у них любой груз и затянут сюда, и отдадут уже в твои руки. Все налажено, братан!

— Так и сделаем, — кивнул я. — Двести долларов для первого раза нормально?

Слава Кпсс солидно прикрыл веки.

— Идеально! Только доллары — не надо. Эту же сумму — всю в рублях, в бумажках по пятьдесят…

— Легко.

— А ты, я вижу, не очень бережливый.

— Я имел в месяц по пять тысяч долларов дохода.

— Сколько?! — вскричал, округлив глаза, Слава.

— Пять тысяч…

Цифру я занизил ровно в десять раз, чтобы не смущать наивного парня.

Вдруг голоса за занавеской, дотоле скупо булькающие, стали громче. Послышались возмущенные возгласы. Лицо Славы сделалось озабоченным.

— Ногу отдавил! — донеслось от стола. — Куда лезешь?

— Пройти дайте! — прогудела в ответ чья-то мощная глотка. — Подвинься, ну!

— А толкаться не надо!

Слава сделал движение, чтобы выйти из «купе», но в щель между занавесками уже вдвинулось мясистое лицо. Я узнал Слона — того, кто зашел в камеру вчера, сразу вслед за мной.

— Часик добрый! — недружелюбно произнес он, быстро оглядев нас двоих и все убранство берлоги; взгляд задержался на мисках с остатками пиршества. — Можно? Есть разговор…

— Заходи, — пригласил Слава, за секунду вновь превратившись из жизнерадостного юноши в переутомленного, искореженного арестанта. — У нас секретов не бывает… Что за проблема?

Крупный, сильно пахнущий организм засопел, тяжело опустился на койку и громко воскликнул:

— Поблем нет! Есть чисто непонятное…

— Просьба, — вежливо перебил Слава Кпсс, — не говори так громко. В хате сто тридцать человек, если все будем кричать — с ума сойдем, сразу…

— Без базара, — кивнул Слон, обтирая нижним краем собственной исподней майки мокрый бугристый лоб.

Жирные плечи громогласного новосела украшали замысловатые татуировки, — не тюремные, а исполненные в тату-салоне кельтские орнаменты.

— Так что за непонятное?

— Ты ведь смотрящий, я угадал? — спросил потеющий Слон.

— Можно и так сказать, — с достоинством ответил Слава Кпсс.

— Смотри, — развязно начал Слон, вновь повышая громкость. — Я вчера зашел в эту хату — и до сих пор мне негде спать. Даже присесть не могу. Поссать — и то проблема. Везде битком, толпа, черти, вши. А я — бродяга по жизни с детства! На хлеб добываю преступным путем! Из братвы, из достойных пацанов, по воле многих знаю! С кунцевскими работал плотно, и с таганскими, и с ореховскими! Теперь попал сюда — а мне тут вообще жизни нет. Конкретно говорю, подбери мне, Бога ради, местечко, хоть пару часиков поспать!

— Да, народу много, — тихо согласился Слава. — Но где спать — ты себе как-нибудь сам придумай. Я тебе место указать не могу. Место можно указать только гаду. Это ты должен знать, раз по воле с братвой общался.

— Негде! — истеричным баритоном возразил Слон. — Негде спать! Даже сесть негде! Пятнадцать часов на ногах стою, падаю уже!

Слава вздохнул.

— Сто тридцать человек нашли, где спать, и ты найди.

— В четыре смены? По шесть часов?

— Пока — так, — миролюбиво развел руками Слава. — Я же говорю, народу много. Потом, если себя проявишь, покажешь неравнодушие к Общему Ходу, и люди это оценят — условия улучшатся сами собой. Мы же не знаем, что ты за человек. На словах здесь все бродяги, крадуны. Но слова надо обосновать всей своей жизнью, согласен?

— Я не буду, — с глубокой злобой провозгласил Слон, — спать в четыре смены с чертями!

Слава посуровел и прижал к губам палец.

— Насчет «чертей» — ты поосторожней… Такими словами без нужды не кидаются. Давно сидишь?

— Четвертый день, — признался Слон, продолжая истекать жидкостью. — Трое суток КПЗ, потом сразу сюда…

— Не срок, — осторожно произнес я. Слон бросил на меня ненавидящий взгляд. Я ощутил досаду. Лучше было промолчать. В один миг, из-за одного слова я нажил себе врага. Мы зашли в камеру одновременно, но меня поместили в чистом углу, возле воздуха, и я спал до тех пор, пока не выспался, — а он, соратник кунцевских и таганских бандитов, все это время провел в грязной чесоточной толпе, стоя на ногах; я пообедал жареным мясом, а он даже, может быть, и чая не попил.

— Не срок, — согласился Слава Кпсс. — Тебя как, я забыл, звать?

— Слон!

— Слон, — задумчиво выговорил Слава и с большим вниманием оглядел струйки пота, бегущие по вискам и шее возмущенного бродяги. — А имя есть?

— Дима!

— В общем, Дима, я, как мне кажется, ответил на твой вопрос. Здесь тебе не гостиница, а тюрьма. Каждый зашедший — определяется самостоятельно. Сам находит друзей, сам ищет, где ему отдыхать и что кушать. За что сидишь?

— За наркотики.

Слава оживился.

— Понятно. А сюда, на Централ, сможешь кайф затянуть? Отпиши письмо близким, и мы все сами сделаем.

Есть люди на воле — они отнесут, заберут, прямо тебе в руки притащат…

Слон вздохнул.

— Это трудно. Весь мой запас теперь у следака в сейфе лежит…

— Ага, — без выражения сказал Слава. — Что же, ладно… Может, деньги? Помоги хоть парой рублей.

Слон невесело ухмыльнулся и дернул подбородком — круглым, бесформенным, как картофелина.

— Откуда деньги у бродяжного?

Слава помолчал.

Слон опустил свои покрытые узорами руки на колени, сгорбился, и теперь влага свободно капала с его лица на пол.

— Что же, Дима, — подытожил Слава, доставая из-под подушки огромную общую тетрадь и несколько авторучек. — Сейчас, извини, разговор прервем. Времени на беседы нет. Не грусти. Поставь себя нормально, реально, по-пацански — и у тебя все будет. Жить везде можно, и здесь, в Общей Хате, тоже…

— Ладно, — с неопределенной интонацией ответил Слон, рывком откинул занавеску и покинул берлогу смотрящего.

— Дай пройду! — снова грубо потребовал он у тех, кто находился рядом.

— Наркоман, — негромко подытожил Слава. — Причем реальный. И к тому же — бык конченый. Сейчас его кумарит. Ломка. К вечеру опять прибежит, вот увидишь…

— Мне тоже пора, — вежливо произнес я. — Не буду тебе мешать.

— Сиди, — остановил меня мой новый друг. — Куда ты пойдешь? Сейчас чаю попьем, потом еще чем-нибудь займемся. В нарды играешь?

— Нет.

— Тогда — вот, держи, — Слава снова запустил сухую ладонь под подушку, достал маленький кассетный плейер. — Музыку любишь?

— Конечно.

— Отдыхай, — благодушно посоветовал Слава Кпсс. — Не переживай. Слушай музыку.

— Благодарю…

Идти в самом деле мне было некуда. За шторой, вне пределов маленького, душноватого, но довольно комфортабельного обиталища Славы, меня ожидала спрессованная человеческая масса, — желтые, серые, отечные лица, пораженные язвами тела, неизвестные мне обычаи и порядки.

Разглядывая из-за занавески шевелящийся муравейник, я с грустным юмором вспомнил о том, как еще вчера, в «Лефортово» строил планы победы над тюрьмой. Та тюрьма оказалась санаторием. Настоящая же — поглотила меня только сейчас. Я сражался с ветряными мельницами. А тюрьма ждала, пока не наступит ее время.

Здесь, в общей камере, невозможно было даже читать книги, потому что книги отсутствовали, и даже если бы мне их прислали с воли, то где бы я стал их хранить? Тут шла мучительная война за каждый кубический дециметр пространства! Тут люди тратили гигантские усилия, чтобы проковырять в потолке углубление, вставить в него крючок, изготовленный из зубной щетки, и подвесить на этот крючок свое барахлишко. До книг ли здесь, горько размышлял я, нацепив наушники и проникаясь хриплым надрывом какого-то неизвестного мне уголовного шансонье. Книги? Упражнения? Тренировки? Заботы о чистоте сознания? Ты будешь этим заниматься? Здесь? Разве в этом заключается твоя свобода? Значит, люди будут заживо гнить вокруг, доходить от голода и болезней, а ты тем временем станешь качать бицепсы, медитировать и почитывать учебнички? Кем же ты тогда станешь?

После четвертой подряд кассеты я понял, что наступил вечер. За несколько часов я только однажды выбрался из своей щели, чтобы посетить туалет, а затем опять поспешно спасся в купе Славы.

Рядом, под самой стеной, у решеток, проходило лихорадочное действо с участием двоих молодых людей. Ловко, со знанием дела, они манипулировали несколькими крепкими, разлохматившимися веревками, уходящими за окна. Веревки вдруг исчезали, извиваясь, в щелях меж решеток, затем туго натягивались, раздавался стук в стены и трубы отопления, и полуголые, суетящиеся арестанты затягивали с обратной стороны увязанные особыми узлами пачки записок, завернутые в бумагу и полиэтилен посылки. Дорога, догадался я. Тюремная почта.

После ужина Слава уединился в углу, превращенном в часовню, и около часа молился, опустив голову и плечи. Затем вернулся на свое место, вытащил из-под койки картонную коробку с лекарствами и долго копался в ней, перебирая разноцветные упаковки, пузырьки и тюбики с мазями. Высунув голову в проход, он попросил ближестоящих:

— Позовите Слона. Того, шумного… Который вчера заехал.

Татуированный кельт появился сразу — как будто ждал.

— Присядь, — сказал Слава. — Тебе, я вижу, лихо.

— Есть такое, — с чувством признался мой новый враг.

Вид его напоминал о наказании, насылаемом природой на всякого любителя искусственных наслаждений. Острейшая вонь отходила волнами от плеч, груди и шеи.

Глаза смотрели дико. Волосы торчали. Скулы жалко бегали. Насквозь сырая майка прилипла к телу. Несчастный потребитель яда то и дело яростно скреб себя ногтями по бокам и животу.

— Кумарит, — поморщился он. — Конкретно!

— Держи. — Слава деликатно взял трясущуюся ладонь бродяги и вложил в нее несколько таблеток. — Выпьешь все сразу. На два-три часа хватит… Потом что-нибудь придумаем…

— От души, — благодарно буркнул Слон, моргнув слезящимися глазами. — От души, братан! От души!

— Арестанты не оставляют друг друга в беде.

— От души, Слава, — повторил растроганно Слон и выскочил прочь.

Слава опять, в который уже раз, сбросил маску измождения и улыбнулся мне с озорством.

— Вот так мы делаем из наших врагов наших друзей, понял?

— Понял.

Мне осталось ждать еще четыре часа до момента, когда Джонни освободит для меня свой узкий матрас.

И я совершил ошибку — первую и единственную, большую, непростительную. Порывшись в бауле, я нашел томик Гегеля «Философия права». Покинул берлогу. Улучил момент, когда за столом, в плотной шеренге сидящих, появится просвет, ловко вклинился — и погрузился в чтение.

— Ого! — прокомментировали справа и слева. — Философия! Философ, да?

— Нет, — с доброй улыбкой возразил я. — Интересуюсь, и все…

Раздались саркастические усмешки. Правда и то, что ирония в мой адрес не перешла известной границы — вся камера уже поняла, что по неизвестным причинам новичок в дорогостоящих штанах попал в число приближенных к смотрящему Славе, в узкий круг, на козырную поляну.

Читать мне не дали. Откуда сам? За что сидишь? Давно? Из «Лефортово»? И как там? А на воле чем занимался? А подельники есть? А сколько срока светит? На тюрьме в первый раз?

Кое-как удовлетворив любопытство ближних, я все же раскрыл книгу и даже взял в руки карандашик, дабы подчеркивать узловые места. Перепутал, то есть, следственную тюрьму с читальным залом.

На мое плечо легла тяжелая ладонь. Я поднял голову. Слон, чьи страдания явно облегчили подаренные Славой лекарства, улыбнулся мне некрасивым ртом и слегка сжал пальцы; впрочем, тут же ослабил хватку.

— Ты ведь Андрей, да?

— Андрей, — ответил я, напрягаясь.

— А погремуха твоя какая?

— Нет, — признался я, — у меня погремухи. Крупный, ширококостный человек в грязной майке посмотрел на мою книгу — и снова перевел взгляд на мое лицо.

— Студент?

— С чего ты взял?

— Книжка умная.

— Да, она такая.

— Ладно, — серьезно произнес Слон. — Извини, что помешал. Только учти, Андрей — ты все равно ошибешься. Понял меня? Ты все равно ошибешься, конкретно говорю. Возьмешь — и ошибешься…

Круги и колена кельтских узоров сыграли короткий угрожающий танец; их обладатель повернулся ко мне спиной и стал уходить.

— Дима! — позвал я. — Подожди! Дима!

Я хотел решить все миром. Пообщаться. Угостить наркомана сигаретой. Сгладить острый угол. Слон уже не был врагом для Славы Кпсс — но меня явно избрал как мишень.

Враг игнорировал меня и смешался с телами.

2

Адаптация на новом месте прошла быстро, в три дня. Я даже слегка возгордился, насколько быстро освоился и привык к тому, что вижу, слышу и обоняю. А чему удивляться? Во-первых, я себя морально подготовил давно — еще в бытность совместного проживания со старым уркой Фролом. А во-вторых, в разное время в разных местах, в городах и селах своей великой Родины я множество раз видел и загаженные, заблеванные помещения, и вшей, и перекошенные физиономии, и гнилые струпья на человеческих конечностях, и синие, сожженные героином вены. Другое дело, что только в следственном изоляторе «Матросская Тишина» все вышеперечисленное оказалось рядом, в ужасном избытке, смешано в один гниющий ком.

Сто тридцать пять сокамерников — это не один, не двое, как в пятизвездочном Лефортовском замке. На Централе «Матросская Тишина», жизнь била ключом. Сидела сплошь молодежь. Национальные окраины Империи были представлены обильно. Узбеки, казахи, туркмены, чеченцы и ингуши, грузины, азербайджанцы, армяне, молдаване, чукчи и якуты варились в одном супе. В разных углах, на разных уровнях маленькой вселенной под названием «Общая Хата» слышался жареный, щелкающий говор, образовывались и распадались компании, группы, коалиции и анклавы, вспыхивали ссоры.

Ежедневно по пять-семь человек исчезали из камеры: получив срока, они отъезжали на этап. Одновременно заходили новички. Наиболее грязные, опустившиеся еще до тюрьмы новоселы тут же направлялись в специальный отсек под названием «вокзал», где их собратья обращали неофитов в арестантскую веру: стригли, выдавали мыло. Дальше «вокзала» они не продвигались. Соседние кубометры пространства населяли те, кто желал трудиться — стирать чужое белье, шить наволочки и шлепанцы, чинить одежду — в обмен на сахар, чай или сигареты. Те, кто трудиться не желал или не мог найти работодателя из числа немногочисленных богатых сокамерников, образовывали угрюмую, все время вздорно переругивающуюся, пораженную чесоткой, поедаемую вшами массу «пассажиров». Эти люди от голода, недосыпания и постоянной необходимости стоять вертикально становились наполовину невменяемыми. Они вели свою медленную жизнь — искали приятеля с лишним куском рафинада, воевали между собой ради возможности несколько минут посидеть за столом или часами глядели поверх десятков голов в экран телевизора.

Здесь полуграмотные крестьяне спали бок о бок с обладателями столичных институтских дипломов, убийцы играли в шахматы с квартирными ворами, христиане делили хлеб с последователями замысловатых языческих культов. Все это пульсировало, страдало, смеялось и плакало. Разноцветная и разноплеменная масса из ста тридцати живых существ, стиснутая на пространстве, едва ли большем, чем школьный класс, выживала, как умела и как могла.

Чай и табак обращались, подобно валюте, пара целых носков или кусочек сливочного масла почитались за немалую ценность. Предметом смертельной вражды могла стать иголка, карандаш, мыльница или, как в моем случае, — спальное место возле окна.

3

На третий день зашли мои деньги. Каким образом попала в камеру наличность, однозначно запрещенная к хождению внутри следственного изолятора, — я не знал. Но, судя по лицу Славы Кпсс, эта головоломная операция не составила для него проблемы.

Кроме пачки мелких купюр, груз содержал письмо от жены и даже несколько фотографий. Их рассматривали сообща: я, Слава, Джонни. Письмо оказалось совсем коротким, составленным наспех. Перед моими глазами встала яркая картинка: некие подозрительные типы приходят домой, суют записку от мужа, ждут у входа, а моя любимая — торопливо царапает бумагу, пытаясь собраться с мыслями…

Вестей из семьи я не имел больше трех месяцев. Последние новости сообщил рыжий лоер, в свой последний, февральский, визит ко мне. Теперь я жадными глазами пробегал по строчкам, по крупно и округло лежащим буквам и даже поднес тетрадный листочек к ноздрям в попытке уловить запах своей женщины. Но не сумел. Записка явно прошла через многие проворные руки доверенных людей Славы Кпсс, долго ждала своего часа в чьих-то засаленных карманах.

Попутно супруга намекала на то, что затребованная мною сумма кажется ей весьма изрядной. Впрочем, это проскочило короткой фразой.

Ничего, любимая, потерпи, шептал я, осторожно прикасаясь пальцами к глянцевому изображению на фото, всматриваясь в строгие глаза, в сжатые губы, в светлые волосы. Больше я не стану просить так много. Я и сам знаю, что с деньгами не густо. Слава Богу, уцелело хоть что-то. Слава Богу, у тебя и сына есть хлеб на столе и крыша над головой. Скоро я вернусь и все исправлю…

Да, деньги в семье таяли, я это понимал. Жизнь в столице Империи недешева.

В сравнении со своим бывшим боссом Михаилом, отторгнувшим у меня мои капиталы, я был однозначно нищим человеком. И сам про себя думал так же. Обедневший, обанкротившийся, обманутый, все потерявший болван, чьи жалкие сбережения сводились только к тем суммам, что отдавались в разное время на хранение именно жене.

Но даже в таком состоянии, потеряв сотни тысяч долларов, сохранив жалкие копейки, — я оставался чудовищно богатым относительно тех, кто окружал меня теперь, в общей камере «Матросской Тишины». Двести долларов — еще совсем недавно незначительная, карманная сумма, пропиваемая беззаботно за один вечер, — здесь, за решетками, выросла в немыслимое богатство, в сверкающий клад, в источник радости.

— Уважаю! — удовлетворенно выдохнул в мой адрес Слава Кпсс, нежно мусоля в руках купюры. — Ты, Андрюха, монстр! Реальный жиган! Фигура! Если б таких, как ты, еще пару человек — мы бы весь Централ на уши поставили!

Я не мог отвести глаз от зрелища тощего, как смерть, юноши, нежно шелестящего радужными бумажками. Он поймал мой взгляд.

— Ты, Андрюха, небось, думаешь — куда я попал? Это же реальный сумасшедший дом! Угадал, да?

— Нисколько, — соврал я.

— Не грусти! Привыкнешь. Как я привык.

— Все равно не могу поверить, — откровенно признался я, — что ты здесь четыре года просидел.

— Пятый пошел, — уточнил Слава. — Сел я в восемнадцать, а сейчас мне двадцать три.

— Выглядишь старше…

— Тюрьма, — объяснил Слава. — Недостаток жратвы и кислорода. А на воле — веришь? — я восемьдесят кило весил… Но это дело прошлое. Если честно, я уже и забыл, что такое воля. Машины, девочки, шашлыки, зеленые деревья — все это так далеко… Иногда сомневаюсь, что воля вообще существует. Кажется — как родился, так тут и сижу. Здесь — вся моя взрослая жизнь. Выпусти меня сейчас — с ума сойду, реально… Бог знает, что я там буду делать, чем займусь… Зато здесь, на Централе, мне все понятно, до мелочи. Тут я как рыба в воде. Тут я вырос. Про людей — все понял. К Богу пришел. Жить научился. В свои силы поверил. Вот и Джонни не даст соврать…

В эту ночь я долго не мог уснуть. Несколько раз перечитал письмо жены. Вглядывался в фотографии, пытаясь по мелким деталям угадать то, чего в письме не было. Как она там? Позади у меня восемь месяцев — а сколько впереди? Дождется ли? Выдержит ли?

Наверное, это очень банально — сидеть в следственной тюрьме и волноваться о том, дождется ли тебя твоя женщина. Но ведь всякая банальность, развиваясь, однажды оборачивается своей прямой противоположностью.

Ко всему ночью резко повысилась температура. В камере воцарилась тяжелая духота, особенно болезненно ощущаемая на высоте двух метров от пола. Я обливался потом. Простыня подо мной промокла насквозь.

Под самое утро я наконец понял, что нормально поспать не смогу. И тут внизу, прямо подо мной, из купе моего покровителя, вдруг забубнил знакомый резкий голос.

Слова звучали негромко, однако я был отгорожен от разговаривающих только самодельным матрасом и металлом настила; я слышал даже дыхание беседующих, даже то, как ногти Слона иногда скребут по его телу.

— …Только не подумай, — мрачно изрек татуированный бандит, — что я пришел какой-то рамс качать или предъяву кинуть…

— Говори, говори, — благосклонно разрешил Слава. Слон с расстановкой начал:

— Я, конечно, примерно понял, почему ты сразу пригрел этого коммерсанта…

— Какого коммерсанта? — быстро удивился Слава.

— Ты знаешь.

— Ах этого, Андрюху? А разве он коммерсант? Он что, с а м тебе сказал, что он коммерсант?

— Не сказал, — поправился Слон. — Но по нему это видно. Я же не дурак.

Слава перешел на таинственный шепот. Я напряг весь свой слух.

— Ты только никому не говори… Этот Андрюха — аферист и мошенник. На своей афере он лимон баксов взял, ясно? За это его в «Лефортово» почти год держали. Это раз. Второе… — Слава заговорил громче, нажал, добавил агрессии, — я не понял, что ты там такое говорил насчет «пригрел»? Ты, может быть, намекаешь, что я с него деньги имею? А?

— Нет, конечно, — торопливо возразил Слон. — Как ты мог такое подумать? Но тогда с каких заслуг этот студент живет шоколадной жизнью, на козырной поляне тусуется, а достойные пацаны — в четыре смены спят? Я в хате пятый день. Я все тут понял. Со всеми переговорил. Много недовольных, Слава. Не я один. Не подумай, что я что-то хочу предъявить…

— Хватит, — резко, металлическим голосом, оборвал смотрящий. — Ты… как тебя звать, забыл?

— Дима.

— Ты, Дима, ничего мне не сможешь предъявить! — рубанул Слава Кпсс. — Ничего. В хате все — ровно. Я за это отвечаю. При мне здесь ни единого человека не убили, не опустили, не сломали без причины. Ни бузы, ни беспредела. Недовольные — они есть, я всех их знаю и их жизнь вижу. Ответь, почему эти недовольные — по углам шепчутся? А в лицо мне ничего никогда не скажут? А? Слон оглушительно почесался.

— Потому что они — мыши, — произнес Слава, — и жизнь их мышиная…

Я услышал щелчок зажигалки, потом Слон пробасил «благодарю» — очевидно, ему была предложена сигарета.

— Здесь, — продолжил Слава, — вокруг нас, все правильно. Постанова — чисто каторжанская. Такая, как нужно. Ясно? Лично я никого не «пригрел», не выдвинул, не задвинул. Не устроил в тепле. В достойной хате арестанты определяются сами. Этого афериста, который тебе покоя не дает, я держу возле себя по одной причине: он интересен и симпатичен лично мне. Лично мне, Славе Кпсс! Я с ним одну штуку замутить хочу, а какую — об этом, извини, никому, кроме нас двоих, знать не обязательно…

Слон выдохнул.

— Ты меня не убедил, — произнес он. — Закончим этот базар, Слава. Напоследок я тебе вот что скажу: пусть твой студент молится, что под твое крыло попал. Я бы весь его миллион из него за полчаса вытряхнул. Вместе с кишками. Я на воле этим занимался — и здесь сумею…

— Я тебя понял, — равнодушно ответил Слава.

— Тогда я пошел. Заскрипело железо.

— Будут вопросы — заходи в любое время, — беспечно попрощался Слава.

Несколько секунд прошли в тишине. Я снова различил щелчок зажигалки.

— Андрюха, — тихо позвал снизу мой заступник. — Ты ведь не спишь, правильно?

— Да.

— Все слышал?

— Почти все.

— Спустись. Есть тема. Только не сразу. Минут через десять. Или пятнадцать. Или даже попозже. Погляди, где этот бычара?

— Чифирить пошел.

— Ага. Давай, хитрую паузу сделай — и ко мне зайди.

Пятнадцать минут прошли в томительном, жарком ожидании. Наконец я поднялся, старательно зевнул, соскочил вниз — на пятый день это получилось у меня ловко и точно — и тут же стремительно нырнул в берлогу смотрящего.

Слава излучал безмятежность. Одеяло перед ним еще хранило отпечаток тяжелой задницы моего недруга.

— Нервничаешь? — сразу осведомился Слава.

— Нисколько, — соврал я.

— Врешь, — возразил Слава и улыбнулся. — Ни о чем не переживай. Живи спокойно. Отдыхай, привыкай. Я в этой хате четыре года. Таких, как этот Слон, я встретил и проводил — тыщу. На воле он какого-нибудь лоха по голове двинет, сто рублей отберет, вмажется героином — и ничего ему не надо. А на тюрьму заедет — сразу пальцы веером. Я крутой, я бандит, я всех знаю…

— Будет дергаться, — вырвалось у меня, — я перегрызу ему горло.

— Он тебя не тронет. И будет спать в четыре смены. Пока я не захочу, чтобы стало по-другому. А надо будет — мы его так одернем, что мало не покажется… Кстати, у тебя кофе есть?

— Да. В бауле.

— В бауле ничего не храни. Давай сюда, сейчас кипяток сделаем — и взбодримся.

Слава задумался. Его лицо посветлело. Он положил невесомую, сухую ладонь на мое плечо.

— Бог — он, знаешь, каждого направляет по отдельному пути. У таких, как этот Слон, путь короткий. А у нас с тобой чуть-чуть подлиннее. Согласен?

— Согласен.

— Давай и дорожников наших тоже позовем кофе попить. И Джонни, и Гиви Сухумского. Кстати, ты про Дорогу что-нибудь знаешь?

— Кое-что слышал…

— Это хорошо.

Глава 30

1

В первые дни лета температура в городе поднялась до двадцати градусов, а в Общей Хате — до тридцати пяти, при стопроцентной влажности.

Раздевшиеся до трусов люди притихли. Круглосуточное шевеление четырех сотен тощих конечностей замедлилось. Натужное томление повисло над трущимися друг о друга угловатыми телами, над булькающим в десятках кружек кипятком, над спящими и бодрствующими, сытыми и голодными. Воздух стал жидким, превратился в кислый пустой бульон.

Однажды утром его переливающуюся горячую толщу вдруг поколебали какие-то знакомые звуки. Я прислушался. Лишенный кислорода мозг действовал плохо. Пришлось долго соображать, прежде чем стало ясно: выкрикивают мою фамилию.

— Что там?

— Рубанов! Есть такой? На вызов, срочно!

За пять недель я вполне освоился, врос в новое место.

Общая камера больше не казалась мне пещерой, населенной ужасными гоблинами. Тряхнув головой, я кое-как сконцентрировался и быстро, боком, протиснулся сквозь толпу — бесцеремонно отодвигая локтем одних, других с вежливым восклицанием обходя по касательной, третьим подмигивая, четвертых дезавуируя специальным тяжелым взглядом. Протолкался к распахнутому четырехугольнику «кормушки», спеша уточнить у вертухая, что такое этот вызов, куда и зачем.

Но надзиратель не пожелал со мной любезничать. Хотя еще позавчера — угощался у меня сигаретой.

— На вызов — значит на вызов! — заревел он. — Готов, нет? Резче давай! Вас много, а я один!

В перенаселенной тюрьме «Матросская Тишина» процедура вывода арестантов на следственные действия стремилась к крайней простоте. Зычно бранясь, специальный дежурный чин в расстегнутой до пупа камуфлированной рубахе собрал по всему этажу человек двадцать и погнал шаркающую пляжными тапочками толпу по лестницам и коридорам в соседний корпус — следственный. Все время повышая градус ругательств, он затолкал подопечных в «трамвай» — крошечный, три на три метра, бокс. Там убийцы, бандиты, хулиганы и другие преступники долго ругали тесноту, прикуривали друг у друга и обменивались новостями, пока их по одному не стали разводить по кабинетам.

Об обыске речь не зашла. «Выводной» дежурный действовал рационально. Зачем шмонать толпу грязных, голодных и злых людей по дороге туда? Чего такого запрещенного потащит арестант в следственный корпус? Нож, что ли? Зарезать прокурора? Ерунда.

Другое дело — арестант, идущий обратно. Этот, после свидания с адвокатом, несет в своих карманах, в рукавах, в трусах и носках спрятанные, свернутые, замаскированные газеты, журналы, книги, сигареты, зажигалки, спички, конфеты, шоколад, бульонные кубики, тетради, авторучки, фломастеры, батарейки, иголки, пилки для ногтей, полиэтиленовые пакеты, мотки скотча, нитки, пластырь, аспирин, анальгин, дезодоранты, средства для борьбы с тараканами, вшами и чесоточными клещами, клей, ножницы и еще тысячу мелких предметов, запрещенных к пользованию, но абсолютно необходимых в тюремном быту. Такого преступника шмонать сам Бог велел.

Жаль, что мой адвокат теперь мне не адвокат, с грустью думал я. Вот Джонни — тот ходит на вызов к защитнику еженедельно, и никогда не возвращается пустой. Сейчас бы рыжий Максим очень пригодился. Сколько полезных вещей он мог бы мне притащить! Разве адвокаты нужны, чтобы защищать своих клиентов в суде? Какая наивная глупость! Арестанту из «Матроски» адвокат необходим для бесперебойного заноса ценных предметов обихода. Если у арестанта из «Матроски» есть пачка сигарет с фильтром, он — большой человек. При чем здесь защита в суде? До суда еще надо дожить.

Вспомнив о рыжем законнике, я горько улыбнулся и опустил к груди подбородок, чтобы притиснутые ко мне питерский чеченец, московский таджик и два сибирских грузина не видели моей минутной слабости. Ах, Максим, умник! Куда же ты делся, приятель? А еще говорил, что заряжаешься, как от розетки. Что же ты за четыре месяца ни разу не пришел зарядиться? Зачем льстил, если знал, что пришел в последний раз? Почему не сказал прямо: прощай, останемся друзьями? Некрасивый, немужской поступок!

В следственном кабинете, сидя за столом и барабаня по его поверхности белыми пальцами, меня ждал именно мой бывший адвокат — очевидно, сгустившийся прямо из моих мысленных упреков.

— Привет, — сказал я, чувствуя сильный стыд.

Внешний вид Максима Штейна изумил меня.

Сидящего за столом медноволосого молодого человека здорово трясло. Неоднократно с гордостью признававшийся мне, что ненавидит табак, он, едва за конвоиром закрылась дверь, сразу же вытащил из кармана пиджака смятую пачку «Житан» и бросил ее на стол. Следом упала зажигалка. Адвокат тут же опять схватил оба предмета дрожащими руками, извлек сигарету, закурил, выпустил дым из-под верхней губы. Его зрачки были расширены, щеки поросли неопрятной, местами седой, щетиной. На запястье жалко болтался глупый золотой браслет. Третья пуговица пиджака, нижняя, держалась на нескольких тонких нитках и вот-вот намеревалась отскочить.

— Извини, — пробормотал он, — что долго не приходил.

— Ерунда, — великодушно простил я.

— Как дела? Я и не знал, что тебя перевели в «Матроску»… Позвонил твоей жене, она сказала… Я тоже в шоке…

— Что с тобой? — спросил я, морщась. — Что случилось, а?

— Все нормально, — ответил лоер, вонзив наполовину выкуренную сигарету в пепельницу и явно удерживаясь от того, чтобы тут же не схватить новую. — Все отлично…

— Дай тогда закурить.

— Конечно.

— А теперь скажи, что произошло. Какая-то неприятность по моему ДЕЛУ?

— С твоим ДЕЛОМ все нормально.

— Тогда что? Максим вдохнул и выдохнул.

— Нужен твой совет.

— Я готов.

— Андрей! — тут же выкрикнул адвокат. — Они валят банк! Они втянули меня в аферу! Моя подпись на всех документах! Они вернули деньги крупным вкладчикам, а мелких — кинули! Моя виза на каждом договоре! За мной следят! Мне угрожают по телефону! Я трижды ходил на допросы! Вчера мне в сейф подложили наркотики!

— Что за наркотики? — осведомился я с интересом.

— Кокаин…

— Вынюхал?

— Ты с ума сошел! Спустил в унитаз.

— Это ты с ума сошел. Надо было вынюхать.

— Тебе смешно! — Рыжий всплеснул руками. — А я на краю!

— Не кипятись. Возьми себя в руки.

— Ты же мне говорил! Тогда! В феврале! Говорил, что контора — крепкая! И люди там — талантливые и солидные!

— Да, — кивнул я, опять угощаясь вкусной сигареткой. — Я мог сказать, что там — солидные люди, или что там — талантливые люди, но я никогда не говорил тебе, что там — честные люди. Можешь изложить подробности?

Рыжий шумно сглотнул.

— Тогда, в феврале, — начал он, — когда ты еще сидел в «Лефортово»… когда я пришел к тебе в последний раз… я немного слукавил… Я уже месяц как у них работал. Начал с замначальника юридического отдела… Три тысячи долларов в месяц, представляешь? Плюс ежеквартальные премии… Буквально в начале весны начальник уволился, вроде как заболел, и я — на его место… Пять тысяч в месяц… Работы — вагон. Народ валит толпами. Принимаем вклады под пятьдесят годовых…

— Как-как? Пятьдесят?

— Пятьдесят процентов годовых.

— Пятьдесят процентов! — я схватился за голову, как футболист, промахнувшийся с трех метров. — Да ты должен был сразу бежать в прокуратуру!

Рыжий шмыгнул носом.

— Я ж не знал! Не разбирался! Поэтому они и взяли меня! Дурака! Человека со стороны, ничего не понимающего в финансах! Я визировал каждый депозитный договор! Моя подпись — вторая, первая — у председателя правления… Как оказалось, это подставной человек. Фиктивный. К тому же его подпись выполнял вместо него кто-то неизвестный…. Короче говоря, потом исчез первый зампред. Уволились почти все начальники отделов…

— Ясно. Крысы побежали…

— И крысы, и матросы, и капитан! Остался второй зампред и я…

— И ты беги!

— Поздно! — выкрикнул лоер. — Второй зампред меня опередил. Позавчера уехал на дачу, но вчера позвонил уже из Тель-Авива…

— Тем лучше для тебя! Получается, что ты едва не единственный человек из руководства, кто не сбежал, а остался. Это прямо указывает на твою невиновность…

Вдруг Рыжий нагнулся и сплюнул прямо на пол — неумело, по-бабьи. Растер носком туфли. Он явно был в шоке.

— Что же делать? Меня — посадят! Посадят! Каков твой, банкира, совет?

Я пожал плечами.

— Успокоиться. Принять таблеточку сонапакса. Кстати, у тебя с собой нет?

— Нет!

— Плохо. Как же ты снимаешь стресс?

— Жру водку.

— Очень плохо! Вот тебе мои советы. Водку — не жри. На допросы — ходи. От выявленной слежки — отрывайся. Найденный кокаин — приноси мне… Шучу. Здесь на такие яды большой спрос… Телефонные угрозы — записывай на диктофон. Ты не скрылся, как другие, остался разгребать говно — это тебе плюс. Кроме того, ты объективно честный и порядочный человек, который пришел в банк совсем недавно — это второй плюс. Ни один здравомыслящий мент не станет тебя сажать.

— А тебя? — спросил лоер. — Тебя посадили здравомыслящие? Без единой улики?..

Я вспомнил пристальный взгляд слегка слезящихся глаз генерала Зуева и ответственно кивнул:

— Да. Меня посадили на редкость здравомыслящие люди. Я бы сказал, они — само здравомыслие. И на их месте я поступил бы так же. Кроме того, один из них, здравомыслящих, недавно доказал мне, как дважды два, что моя главная улика написана на моем лбу.

Рыжий недоверчиво посмотрел на мою переносицу, но, очевидно, не смог ничего увидеть и снова схватил пачку «Житана». Его руки дрожали.

— А самое главное, — вспомнил я, и адвокат вздрогнул, выронил сигарету, весь подался ко мне, готовясь жадно уловить мудрость акулы русского бизнеса, за которую он меня, очевидно, принимал (и здесь мне стало его по-настоящему жаль), — самое главное! Никогда не пытайся никого обмануть.

Рыжий молчал. Я подобрал брошенную на стол сигарету и осторожно поместил ее обратно в пачку, — а пачку сунул в свой карман.

— Зажигалку я тоже заберу.

— Да-да, конечно…

— Авторучка есть?

— Вот, держи…

— И еще, — непринужденно добавил я, — мне бы занять у тебя денег…

— Сколько? — вскричал Рыжий, торопливо доставая бумажник.

— Рублей пятьсот. Если можно, мелкими купюрами… Адвокат незамедлительно отсчитал наличность, а я — спрятал в надежное место, про которое знает всякий. Рыжий смотрел на мои манипуляции с отвращением.

— Не волнуйся, — улыбнулся я ему напоследок. — Тюрьма сделана не для таких, как ты. А для таких, как я. Она — для того, кто думает, что он — безнаказанный, хитрейший из хитрейших. Тебе здесь не место. Ты переживаешь напрасно. Уволься из банка, приведи в порядок нервы, смени телефон и место жительства… Возвращайся в адвокатуру. Скоро у меня начнется процесс — может быть, ты мне еще раз поможешь…

2

Металл — толстый, неряшливо опиленный по краям — был приварен к металлу человеческими руками. Спустя время другие руки, терпеливые, оторвали, отсоединили одно от другого. Скрепленное — раскрепили, согнутое — разогнули. Образовалась дыра, щель. Сейчас, глядя в нее, я видел то, что запрещено видеть: волю.

Такова привилегия моего нового и лучшего статуса: забираться на тюремный подоконник и через щель любоваться свободой.

Всей свободы — узкая полоска. Напротив, в пятидесяти метрах, — массивное серое тело соседнего корпуса, специального (на местном жаргоне — «спец»). Правее — здание больнички. Прямо внизу — крыша какого-то подсобного строения. А меж двумя серыми казенными домами — она, свобода. Голубое небо, кусок набережной, участок травяного склона с несколькими деревьями. Многоквартирный дом. Как там живется людям — в этом доме с видом на тюрьму?

— …Не суетись, — деловито посоветовал Джонни. — Я все расскажу и покажу. Я на Дороге уже год.

— Не надоело?

— Такое не надоедает, — тихо сказал мой наставник и поиграл впечатляющими боковыми дельтами. — Дорога — это святое. Это основа Общего Хода. Конечно, бывает — паришься, устаешь и все такое. Но мне — по кайфу. Самое главное — ты все время занят… О! Слышишь? Это — цинк сбоку. Тяни! Не так, не так… Тянуть надо быстро, но не рывками. Теперь развязывай узел, разворачивай тряпку. Давай сюда малявы… Короче, здесь, на Дороге, нормально. Смена — двенадцать часов. Все время ты в движении. Это главное. Ты занят, бегаешь, ты при делах, ты — на козырной поляне. Никто тебя не трогает, зато ты — можешь одернуть почти любого…

Из человеческой волны вынырнул отдельно взятый арестант, с пораженным чесоткой животом, и протянул Джонни записку. Тюремное письмецо, тщательно запаянное в полиэтилен, в точности повторяло формой и размерами пластинку жевательной резинки. Я взял ксиву, изучил адрес — «В Х.135», — сообразил, что ее надо гнать наверх, и стал было завязывать узел, но Джонни остановил меня.

— Из-за одной малявы «коня» не гоняй! И так он служит не больше трех недель. Кстати, каждую смену начинай с того, чтобы проверять всех «коней» на разрыв. Если «конь» не выдерживает веса твоего тела — выбрасывай, плети нового.

— А что делать с малявой?

— Подождем, пока накопится хотя бы три-четыре, и все сразу отработаем. Исключение делается только для срочных ксив и ксив Общего Характера.

— А сейчас ее куда?

— Куда хочешь. Ты ее взял — все, отвечаешь головой. Спрячь в карман. Застегни его на молнию. Потеряешь или, не дай Бог, спалишь ментам — вылетишь с Дороги сразу… И я за тобой. Обычно вылетает вся смена. За год у нас так два раза было. Не с моим участием, конечно…

— Круто.

— По-другому не бывает. — Джонни сурово поднял палец. — Тюрьма! В каждой ксиве может быть решение чьей-то судьбы. Хотя девяносто процентов всей почты — это порожняк. «Браток, загони сахара и сигарет по возможности». Иногда вообще пишут от нечего делать. А ты отвечаешь по полной программе… О, опять цинк. Тяни. Не этого! Верхнего! Что?

— Застряло.

— Прыгай наверх. Проталкивай рукой. Не так! Просовывай через решку!

Я запыхтел.

— Не лезет.

— Конечно! Рукав надо закатать — тогда пролезет. С усилием я продавил в щель меж «ресничек» застрявший груз и спрыгнул вниз.

— Имей в виду: в разных хатах дырки в «ресничках» — разного размера. Бывает, у тебя груз пройдет через щель, а у соседей — застрянет наглухо. Об этом надо помнить. Вот, еще две ксивы принесли… Не спеши. Проверь, правильно ли запаяны! Сам не перепаивай — возвращай, и все. Запаивает ксиву или груз всегда его отправитель. Будет кто подходить из хаты, просить спички, зажигалку, целлофан — не давай. Свое надо иметь… Складывай ксивы. Заматывай в тряпку. Плотнее. Не так! Давай, я сам… Теперь вяжи узел. Теперь цинкуй. Громко не стучи. А то есть такие любители — так молотят по стене, что мент с продола слышит. Во, пошла…

— Опять застряла. Джонни похлопал меня по плечу.

— Лезь, дорожник! Проталкивай! Да шустрее! Вдруг сейчас мусора ворвутся, нежданчиком, — а у тебя груз в решке застрял! Спалишь груз — голову отшибут. Вот так все двенадцать часов будешь прыгать. Вверх-вниз. Чего наверху уселся? Прыгай, с той стороны опять цинкуют!

В камере — два окна. Через левое мы отрабатываем почту вбок, через правое — вверх и вниз. Окна — в двух метрах над полом, а расстояние между окнами — десять шагов. Несколько раз пробежавшись туда и обратно, проделав с десяток рывков вверх и прыжков вниз, я взмок, подвернул ногу, оцарапал руку и задохнулся.

Джонни это только позабавило.

— Привыкнешь. Кстати, тапочки сними. На Дороге стой в носках. Так удобнее прыгать. Вообще, сейчас, днем, почты, считай, нет. Ночью — пойдет валом. На Централе десять тысяч арестантов, и все хотят общаться. Ночью — вилы. Не успеваешь сигарету выкурить. Поэтому смены меняются: эту неделю мы с тобой в день, а Гиви Сухумский и Коля Напильник в ночь. Следующую неделю — наоборот. О, цинкуют! Тяни бокового! Нет, я сам потяну, а то у тебя опять застрянет. У тебя застревает, потому что ты неправильно тянешь. Я же говорю — быстро и плавно. Там, за стеной, водосточная труба есть, и груз всегда задевает за нее…

— А это что за адрес?

— Ага, — ответил Джонни, изучив очередную записку. — Это на другой корпус. Гони наверх, на «БД».

— Куда?

— На Большую Дорогу. Видел — между корпусами канат натянут? Это и есть «БД». Там — пацаны круче нас с тобой в десять раз. В смене по пять-семь человек. «Конь» — сто метров…

— А почему…

— Тихо! — вдруг оборвал меня мой напарник. — Слышишь?

Джонни одним прыжком взлетел на двухметровую высоту и приблизил ухо к решетке. Замер. Обернулся и оглушительно гаркнул:

— Тихо в хате!!! Телевизор выключите!!!

Вязкий гомон сотни арестантских глоток мгновенно прекратился. Установилась напряженная тишина. Только теперь я различил далекий хриплый вопль:

— …Мент под решкой!..

— Быстрее! — Джонни слетел вниз. — Натягивай «коней»! Всех! Привязывай к батареям! Иначе оборвут! Туже натягивай! Цинкуй соседям! Быстро, братан, быстро!

— …Мент под решкой!.. — снова донеслось до нас, но мы уже остановили все движение и надежно натянули свои веревки — теперь они были плотно прижаты снаружи к стенам здания.

— Иногда им делать нечего, — отдышавшись, сказал Джонни, — они и ходят вдоль стены. У каждого — тросик, на конце — крюк. Закинет, зацепит «коня», сорвет груз — и куму несет, падла. Поэтому, Андрюха, запомни: надо полянупробивать. Взял зеркальце, запрыгнул наверх, просунул руку — и смотришь, нет ли под стеной вертухая. Хороший дорожник перед тем как груз гнать, каждый раз поляну сечет! А когда Общее идет — это всегда ночью бывает, — можно и газетку поджечь, вниз сбросить, чтоб видно было…

— Сложная наука, — откровенно признался я.

— Ничего сложного. Не ленись, головой думай, относись серьезно — и быстро все освоишь. Самое плохое — когда у соседей на Трассе встанет какой-нибудь дурак. Как сейчас. Думаешь, почему у нас грузы застревают? Потому что он узел неправильно вяжет! Узел надо делать плоским, и сам груз не поперек «коня» вязать, а вдоль — тогда он проскочит сразу… Давай-ка им черканем, пока кипеж и Трасса заморожена… Сам и отпишешь. Бери ручку, бумагу…

— А что писать? Джонни улыбнулся.

— Продиктовать? Пиши: «Час в радость, бродяги! Мира и благополучия вашему дому и всему Общему Ходу». Общий Ход — с большой буквы. Написал?

— Да.

— Дальше: «Кто-то из ваших сегодня всю смену вяжет грузы неправильно. Они застревают в решке. Просим исправить положение. С арестантским теплом — Дорога хаты один-один-семь». Дорога — с большой буквы. Это все. А, забыл! Внизу добавь: «Бродяги! По возможности загоните пачуху хороших сигарет, а то сидим на голяке».

— Написал.

— Сворачивай, запаивай.

— Полиэтилен кончился.

— И что?

— Где взять?

Джонни тяжело вздохнул.

— Андрюха, ты с Луны свалился? В хате — сто тридцать пять человек! Иди, забери у любого. Кто получает передачи — у тех всегда есть целлофановые пакеты. Забери смело!

Занавеска ближайшего «купе» откинулась, и я увидел помятое лицо Славы Кпсс. Наш смотрящий имел свое представление о времени. Обычно двадцатитрехлетний авторитет бодрствовал по двое-трое суток напролет. Не замечая смены дня и ночи, он сочинял десятки маляв многочисленным друзьям и приятелям, отправлял и получал десятки грузов, обстоятельно беседовал с вновь зашедшими, играл в карты, нарды, шахматы и шашки, улаживал неизбежные конфликты меж сокамерниками, молился, смотрел телевизор — и все это на протяжении пятидесяти или семидесяти часов. Затем он съедал несколько таблеток димедрола и беспробудно спал еще пятьдесят часов. Его день и ночь растягивались на целую календарную неделю.

— Джонни, что у вас? — спросил он, хмурый и заспанный.

— Все нормально, — ответил Джонни. — Аферист Трассу осваивает.

— Нет пакетов? — осведомился Слава, услышавший, очевидно, последний диалог.

— Найдем, — заверил Джонни.

— Андрюха, — наставительно произнес Слава. — Ты — дорожник, понял? Иди в хату и бери все, что нужно! Лишь бы Дорога работала, как часы. Целлофан, спички, бумагу — все. Только не быкуй, делай культурно. И попутно выпиши этим жлобам, что каждый достойный арестант сам, без просьбы и напоминания, уделяет на Дорогу все необходимое!

Последние слова прозвучали громко. Звуки взлетели к потолку, запрыгали меж стен. Сто тридцать пять — кроме тех, кто спал, — тревожно притихли.

Слава вышел в проход, растер пятерней лицо, взял свое полотенце и побрел — через всю камеру — к умывальнику. Перед ним расступались. Люди поопытнее и поумнее дергали за руки и плечи тех, кто зазевался. Взгляд смотрящего — мутный, недобрый — скользил по лицам.

— Сто тридцать человек! — с отвращением посетовал Слава Кпсс. Его голос налился силой. — Неужели дорожник должен бегать за каждым и просить всякую мелочь? Дайте нитки! Дайте спички! А? Что?

Слава уперся глазами в ближайшего — вымазанного йодом с ног до головы.

— Тебя как звать?

— Фонарь…

— Ты, Фонарь, я знаю, от кольщика не вылезаешь, чай и сахар туда таскаешь килограммами, лишь бы очередной партак набить! А на Трассу никогда не подойдешь! Не поинтересуешься у пацанов — как положение, не надо ли чего? А ты, Али-Баба? Вчера дачку получил, а пацанам даже сигаретки не подогнал! А ты, Федот? Пассажиром жить решил?

— Я дачек не получаю, — попытался в тишине оправдаться рябой, наголо бритый Федот, восемнадцати лет.

— Так возьми иголку! — басом выкрикнул Слава Кпсс. — Шей наволочку! Возьми клей! Сделай коробку под Общее! Старая совсем развалилась! А ты и не знал, да? Замути хоть что-нибудь! Прими участие в Общем Ходе! Не знаешь как — поинтересуйся у людей! Они подскажут! Не живи пассажиром! Шевелись! Прояви себя! Что за жизнь — забиться в щель и пайку хавать?! Пассажиры! Из вас каждый первый — пассажир! Ничего не делать, пайку жрать, ждать, чем все закончится, — вот ваша жизнь! Ни Бога, ни совести! Слон! Ты где?

— Здесь, — прогудел Слон из-за спин. За месяц отсидки Дима Слон обвыкся и кое-как наладил быт. Впрочем, мы встречались нечасто. Я редко покидал облюбованный угол в купе Славы Кпсс — там, глядя в экран телевизора и отгородившись занавеской от нескромных взглядов, я сидел по двенадцать часов в сутки, выходя только затем, чтобы справить нужду; враг же мой прибился сначала к одной компании, затем к другой, более богатой, и в итоге обосновался даже на первом ярусе — правда, спал все же в четыре смены.

— Скажи, я прав?

— Прав, — мрачно подтвердил Слон. — Без базара прав, Слава.

— Вот видишь! — Слава оглядел ближайших. — Короче: просьба! У кого есть полиэтиленовые пакеты — по возможности уделите на Дорогу. Все.

Пока он умывался, под стену к Джонни принесли несколько десятков пакетов, мешков и отдельных кусков полиэтилена, а также три тетради в клетку, две авторучки, одну зажигалку, четырнадцать сигарет с фильтром и один кусок сахара.

Даже рябой Федот, не получающий передач, сунул в мою руку огрызок карандаша. Сопроводив, правда, свой жест быстрым завистливым взглядом.

Глава 31

1

— Что же, Андрей, — сказал Хватов и вздохнул. — Следствие окончено. Передаем вас в суд.

— Поздравляю, — осторожно ответил я и сел на подоконник.

Если лефортовские следственные кабинеты выходили окнами во внутренний двор, то в демократично устроенной тюрьме «Матросская Тишина» за грязноватым стеклом мне увиделась самая настоящая свобода — городская улица, припаркованные автомобили, спешащие по своим делам граждане. Впрочем, за год как будто бы ничего не изменилось. Те же граждане. Те же машины. Та же клетчатая ковбойская рубаха рязанского следователя.

— Будем прощаться? — предположил я. Хватов рассмеялся. Я давно уже не видел его настроенным столь благодушно.

— До прощания далеко, — ответил он. — У нас впереди «двести первая». До того как вас начнут судить, ты и твои подельники обязаны, это самое, ознакомиться со всеми материалами обвинения. Статья двести один Уголовно-процессуального, это самое, кодекса.

— Вы дадите мне прочитать ДЕЛО?

— Все пятьдесят семь томов.

— Сколько? — изумился я.

— Пятьдесят семь, — повторил уроженец Рязани, сунул руку в свою сумку и вытащил пухлую картонную папку. — Вот тебе на сегодня. Это — том номер первый.

Номер первый рухнул на плоскость стола — чрезвычайно массивный, серый, аккуратный. Против своей воли я беззвучно рассмеялся.

— Значит, сшили-таки?

— Да, это самое. Сшили.

— Долго шили.

— Долго, — согласился Хватов. — Но — все в соответствии с законодательством. Уложились, это самое, в одиннадцать месяцев…

Любуясь серым картонным чудовищем, я испытал сложную гамму ощущений. Год назад я мечтал прочесть хоть один листочек. Спал и видел себя лихорадочно листающим страшные странички. Собирался дать взятку. Пытался освоить навыки незаметного подсматривания. А сейчас — имею право прочесть все бумаги на законных основаниях. Правда, это мне уже не нужно.

Сейчас я загляну под серую обложку — и пойму, правильно ли делал, отказавшись от диалога со следствием, отмалчиваясь на допросах. Сейчас я начну читать — и узнаю, что говорил министр, и фармацевт-аптекарь, и мой бывший босс Михаил, и прочие свидетели. Сейчас я раскрою книгу судеб и увижу там свое будущее.

Проникнувшись важностью исторической минуты, я устроился на табурете поудобнее, решительно двинул к себе ДЕЛО, жадно углубился в его содержимое — но оказался разочарован.

Номер первый содержал в себе официальные постановления о возбуждении уголовного производства и прочие специальные прокурорские бумаги. Все до одной — многословные, переполненные витиеватыми канцеляризмами.

Десятки постановлений были подшиты в хронологическом порядке. Постановление о возбуждении ДЕЛА. Постановление о передаче возбужденного ДЕЛА в верхние инстанции. Постановление о предъявлении обвинения главным подозреваемым. Постановление о предъявлении обвинения второстепенным фигурантам. В том числе — А. Рубанову. Постановление о заключении подозреваемых под стражу. Постановление о присвоении ДЕЛУ нового номера. Постановление о формировании следственной бригады. Постановление о включении в ее состав следователей имярек, оперативных работников имярек, экспертов имярек.

Везде — замысловатые подписи синими чернилами. Грозные грифы. Городская прокуратура. Республиканская прокуратура. Генеральная прокуратура. Заместитель Генерального прокурора старший советник юстиции имярек. Исполняющий обязанности Генерального прокурора имярек. Грозные факсимиле. Круглые печати с двуглавыми орлами. Чеканные формулы. Принимая во внимание особую опасность! А также тяжесть содеянного! Под стражу!

В конце концов я с отвращением закрыл том номер один и вздохнул.

— Ничего особенного.

— Дальше будет интереснее, — пообещал Хватов. Чего-то не хватает, подумал я. Отсутствует какая-то привычная деталь облика моего следователя.

— А где же ваши обезболивающие таблеточки? — сообразив наконец, вежливо поинтересовался я. — Неужели машины больше не бибикают?

— Бибикают, — небрежно бросил Хватов.

— Привыкли?

— Нет, конечно. Разве к такому привыкнешь?

— Но голова теперь не болит?

— Нет.

— Как же вы справились с недугом? Клетчатый усмехнулся.

— Пошел в аптеку, — признался он, — но купил не таблетки, а, это самое, брошюрку. «Как победить стресс». Очень, это самое, дельная книжечка! Там все написано.

— Ага. Значит, аптека. И книжечка. Все просто. И что же рекомендует в наше время медицина для снятия стресса?

Следователь многозначительно и хитро взглянул на меня через свои очки. Он действительно не выглядел подавленным или утомленным. Хотя совсем недавно, в нашу последнюю встречу, имел под глазами фиолетовые пятна и непрерывно глотал аспирин. Он снова сунул руку в сумку.

— Видал? — с гордостью заявил он. — Вот мое лекарство!

Я увидел компакт-диск-плейер. Рядом довольный Хватов аккуратно положил несколько коробок с дисками.

— Вот что я слушаю! Смотри. Это — шум тропического, это самое, дождя. Целый час чистого времени просто льется вода и кричат птицы. Это — шум океанского прибоя. Тоже запись длиной в час. А вот — вообще замечательная вещь: брачные песни китов…

— А можно послушать? — попросил я.

— Ради бога, — разрешил Хватов. — Только, это самое, быстро…

Вставив в уши крошечные пластиковые ядрышки, я нажал клавишу.

Голова наполнилась басовитым гулом, звоном и шелестом. Потоки воды обрушивались с низкого, облачного неба, миллиарды тяжелых капель стучали о широкие изумрудные листья. Вскрикивали попугаи, или обезьяны, или слоны, или какие-то другие неведомые мне обитатели джунглей. Замысловатые хриплые вопли, призывы и прочие сигналы то доносились издалека, то звучали совсем близко.

Живая природная какофония умиротворила меня. Я зажмурился и представил себе лес, воду, цветы, зеленые стебли. Вообразил приторные тропические запахи, свежесть, ощущение праздника. Вновь открыв глаза, я увидел, что рязанский следователь смотрит на меня и что-то говорит с довольной улыбкой на круглом лице. Очевидно, рассказывает, как при помощи аудиозаписей он победил свой недуг и забыл о нещадно бибикающих обитателях большого города.

Я осторожно погладил пальцами пластмассовое тельце механизма. Он смотрелся очень заманчиво. Как и диски в пластиковых коробочках с разноцветными картинками на обложках. Для мрачной, провонявшей несчастьем следственной тюрьмы — чужеродные предметы. Часть другого мира — нарядного, глянцевого. Свободного. Я ощутил грусть и зависть.

Меня осенило. Да, в нашей камере имелся плейер — поскрипывающий, потертый аппаратик, много раз переходивший по наследству от одного арестанта к другому, переживший десятки обысков. Иногда, на особо лютом шмоне, плейер все же изымали, но всякий раз нам удавалось впоследствии выкупить ценную вещицу. Машинка для прослушивания музыки есть в каждой порядочной хате нашего Централа. Или почти в каждой.

Трудно только с самой музыкой. Первые места в хитпарадах Матроски прочно удерживают чисто тюремные песенки. Долго слушать шансон на три аккорда лично я не умею. В свое время я даже отписал по соседям, знакомым и приятелям, попросил прислать, если есть, что-нибудь помимо «блатняка». Но отовсюду пришли обескураживающие ответы. Есть Круг, Кучин, Наговицын и много других исполнителей, но кроме — ничего.

А здесь, передо мной — шум тропического дождя! Брачные песни китов! Океанский прибой! Вот оно! Вот что мне нужно! Вот какого экспириенса жаждет душа! Вот что спасет меня от каждодневного кошмара, от зрелища шевелящейся, съедаемой паразитами, унылой человеческой массы! Шум тропического ливня! Брачные песни китов!

— Продай музыку, Степан Михалыч! — решительно предложил я.

Хватов самодовольно покачал головой.

— Шутишь?

— Продай, Степан Михалыч! — я вложил в голос всю убедительность, на которую был способен. — Продай диски! Продай песни китов! И тропические дожди! И прибой океана! И сам аппарат! Продай, Степан Михалыч!

Клетчатый посуровел и отмахнулся. Забрав со стола волшебную технику, он поспешно сунул ее обратно в сумку. Туда же последовали и брачные песни, и все остальное.

— Прекрати, это самое, говорить ерунду. Как я тебе его продам? Что ты с ним будешь делать? В камеру — не пронесешь…

— Пронесу! — воскликнул я истово. — Ты только соглашайся, а уж я пронесу, будь уверен! Через три шмона пронесу! У нас все налажено!

— Уплатишь по таксе?

— Может, и по таксе. Это — мое дело. Но пронесу — «по зеленой», отвечаю! Продай, Степан Михалыч!

— Прекрати, — буркнул рязанский человек. — У тебя и денег нет.

— С собой нет, это правда, — согласился я. — Но в следующий раз, когда ты принесешь мне том номер второй, у меня будет вся сумма!

Быстро прикинув в уме, я сообразил, что долларов семьдесят соберу за сутки. По соседям, знакомым и приятелям. И снова атаковал:

— Продай, Степан Михалыч! Продай! Будь человеком! Пойди навстречу! Войди в положение! Со мной сидят сто тридцать человек! Туберкулез, чесотка, вши, менингит, водянка, голод, обмороки! Бомжи, наркоманы, грызня, конфликты! Нервы! Продай, Степан Михалыч! Продай китов и дождик тропиков! Никто не узнает! Пронесу тихо! А в хате вечером сяду, глаза закрою, наушники надену — и отдохну! Успокоюсь! Волю почувствую, жизнь, воздух! Ну? Решайся!

Живописуя, я сам столь зримо представил себе картину прослушивания брачных песен посреди общей камеры Централа, что слезы сами собой навернулись на мои глаза.

— Прекрати, — ответил Хватов. — Не могу. Это исключено.

Терпеливый, я выдержал паузу и зашел с другой стороны.

— Ведь это первый твой аппарат, так?

— И что? Рязанский следователь никак не отреагировал на то, что я обращался к нему на «ты». Возможно, просто не заметил.

— Ты купил его, — вкрадчиво продолжил я, — научился пользоваться, разобрался в кнопках, какое-то время наслаждался, но очень скоро понял, что за те же деньги мог приобрести себе гораздолучшую технику! Я угадал?

Хватов подумал.

— В принципе, да, — ответил он. — А главное, спросить же было не у кого. Вокруг все люди солидные, а плейер — молодежное, это самое, развлечение…

— Сейчас бы ты взял лучшую модель, правда? Такую, где кнопки управления находятся не только на корпусе, но и на шнуре тоже. Так?

Клетчатый опять задумался и тут же признался, что я, это самое, попал в точку. Воодушевленный, я выхватил престижные сигареты (а «Житан» на нашем Централе курят не все, а те, кто курит, делают это не каждый день), возбудил себя дорогостоящим дымом и хладнокровно продолжал:

— Продавай, Степан Михалыч. Решайся. Я дам тебе полную стоимость. Заплачу, как за новый аппарат. А ты купишь себе такой же, только лучше! Ты потратил деньги, но только потом, пользуясь, нажимая кнопочки, ты понял, какие функции и опции для тебя необходимы, а какие — бесполезны! Только в процессе эксплуатации новой для себя техники ты приобрел вкус пользователя. И сейчас ты вполне созрел для того, чтобы обменять предмет — на лучший! Если не на более дорогой, то, во всяком случае, на тот, который соответствует твоим конкретным личным потребностям! Ты выработал культуру потребления! Пора двигаться вперед! К новым рубежам! Продай, Степан Михалыч! Продай мне свой аппарат! Возьми себе лучший! Уважай себя и свои потребности!

— Ты, это самое, прав, — пробормотал Хватов. — Но то, что ты предлагаешь, — исключено. И ты это сам понимаешь. Все. Я вызываю конвой. Будь готов.

Разочарованный, я оттолкнул от себя том номер первый, с сожалением обласкал взглядом торчащие из следователевой сумки провода наушников и в последний раз обреченно, жалобно позвал:

— Продай, Степан Михалыч! Прошу, как земляка! Как неравнодушного человека! Продай, а?

— Аппаратик не продается, — ответил следователь. Помолчал и добавил: — Как и его хозяин.

В дверном проеме появилась фигура контролера.

— Я приду завтра, — предупредил Хватов. — Принесу, это самое, том номер второй. Будь готов.

— Не забудьте диски, — снова перейдя на «вы», попросил я, вставая с неудобного тюремного табурета. — Я буду читать ДЕЛО и слушать шум океанского прибоя. Договорились?

Назавтра клетчатый борец со стрессом принес том номер два, — но не плейер. Очевидно, он всерьез испугался, что вконец одичавший подследственный арестант все-таки его уговорит.

Но вышло так, что чтение ДЕЛА мне доставило несравненно больше эмоций, чем прослушивание шумов тропического ливня.

2

Когда, изучая очередной том, я впервые засмеялся, рязанский следователь посмотрел на меня с подозрением и опаской.

— Что смешного?

— Так, — ответил я. — Кое-что веселит…

— Читаешь свои показания?

— Нет. Над своими показаниями я буду плакать. В июле Хватов снова зачастил ко мне, совсем как осенью прошлого года, в разгар следствия. Приходил по два или даже по три раза в неделю. Приносил один том за другим — а я читал и смеялся.

От страниц ДЕЛА, от аккуратно распечатанных протоколов веяло жалким интеллигентским испугом и интеллигентским же враньем, наивным и нелепым.

Босс Михаил шел здесь в первых рядах. Его допрашивали трижды, и каждый раз он что-то менял, придумывал, изобретал, отказывался от прежних оценок и суждений, лукавил и вообще, с моей точки зрения, сделал абсолютно все для того, чтобы следствие заподозрило его как прямого соучастника хищения казенных миллиардов. Хорошо, что в это же самое время допрашиваемый в соседнем кабинете фигурант Рубанов помалкивал, — иначе босс Михаил не вышел бы, спустя месяц, а до сих пор сидел на казенных нарах.

Свою легенду — «завхоза» — он сразу бездарно провалил. В одном месте Михаил назвал себя «управделами фирмы». Назавтра — обозначил себя как «хозяйственного менеджера». Через неделю, на третьем допросе, заявил: «Я занимался бытовыми вопросами, а также выполнял другие поручения Андрея».

Зачем? — в ужасе думал я, хватаясь за голову. Какие «другие поручения»? Завхоз — и точка! Может быть, босс Михаил в последний момент — уже сидя боком — решил, что ему, молодому мужчине с представительной внешностью, не поверят? Усомнился в своих актерских способностях?

Если у вас в кармане свыше миллиона долларов, если в вашем доме есть прислуга, а за рулем вашей машины — шофер, если вы давно отвыкли думать о мелочах, как-то: вкручивание лампочек, мытье посуды, заправка бензина в бак или бумаги в факсовый аппарат, оплата коммунальных счетов и так далее, — тогда изобразить завхоза в прокурорском кабинете совсем не так легко, как это может показаться на первый взгляд.

Так или иначе, Михаил дал объективно плохие показания. Путаные, бессвязные, изобилующие противоречиями. Наболтал лишнего.

Отдельные пассажи и вовсе привели меня в восторг. «Какое-то время я торговал деталями на радиорынке». Какой рынок? Какие радиодетали? Он что, хотел разжалобить следователя?

«По окончании университета я остался без средств к существованию». Здесь я хохотал в голос. Это надо так сформулировать! Без средств к существованию! Может, и слеза на протокол капнула? Иди работать на стройку, в заводской цех, по контракту — в армию! Там и существуй! Кому ты плачешься о недостатке средств — милицейскому следователю с копеечной зарплатой? Мети улицы! Крути гайки! Рабочие руки нужны везде. Ты, Михаил, крупно ошибся. С твоей, миллионерской, точки зрения, существование возможно при доходе в тысячу или две долларов. А то, что ниже этой суммы — и вовсе не существование даже.

От босса не отставали и другие. Прошедшие как свидетели. Мой собственный помощник Семен утверждал: «Отношения с Андреем были дружеские, с оттенком превосходства с его стороны». Какие оттенки? Ты даешь показания в Генеральной прокуратуре страны! Кому здесь интересны твои оттенки? Генералу Зуеву? Речь идет о тяжком уголовном преступлении! Говори ясно, по существу; о главном. Никто не станет вдумчиво анализировать твои оттенки, разбираться в тонких вибрациях интеллигентской душонки. Я работал на Андрея. И точка. Оттенки превосходства здесь, в кабинетах с самодельными бумажными пепельницами, никого не позабавят, — а вот тебя, дружище, охарактеризуют невыгодным образом.

Другой важный свидетель по моему эпизоду тоже не страдал краткостью. Этот парень — тот самый поставщик чужих паспортов и удостоверений личности, чью фамилию все-таки вытащил из меня хитрый капитан Свинец, — будучи взят, наговорил тридцать с лишним страниц. Целую повесть продиктовал! Рассказал все. Даже кое-что додумал. «Мне кажется» — а дальше шли увесистые абзацы домыслов и предположений.

Но продавцу паспортов этого показалось мало: он изобразил иллюстрации! Он нарисовал схемы городских дворов и укромных проездов, чертежи всех мест, где мы с ним встречались. Рисунки исполнил подробно, с поясняющими надписями, стрелочками и закавыченными названиями основных ориентиров местности. Каждую план-схему венчал рефрен: «нарисовано собственноручно». Подпись, число.

Мне, читающему все эти излияния бывших друзей и партнеров, оставалось только хохотать. Когда-то эти люди, мужественно поджимая губы, хмуря брови, разворачивая плечи и совершая прочие убедительные телесные манипуляции, клялись в своей сугубой преданности, — естественно, не мне лично, но нашей работе, бизнесу, делу, приносящему нам всем большие деньги. Мне давали понять, что конфиденциальность будет сохранена под самыми страшными пытками.

Теперь я читал их показания, переполненные подробностями, упоминаниями об «оттенках», досужими фантазиями.

Веселье продолжалось недолго. Из полусотни томов ДЕЛА только несколько первых папок содержали протоколы показаний свидетелей и обвиняемых. Основной же объем занимали экспертные заключения. Обвинение неопровержимо доказало, что именно я, а не кто-либо другой, покупал фирмы-однодневки, именно я ставил на бумаге круглые печати, именно я подписывал своей рукой финансовые документы. Акты бухгалтерских проверок утверждали, что мои фирмы задолжали бюджету астрономические суммы. Другие экспертизы наглядно вскрывали весь путь похищенных миллиардов — начиная с казначейских счетов, через несколько транзитных пунктов в провинции, а потом и в столице, и далее — в банки Эстонии, Кипра, Австрии, Швейцарии…

Хорошо звучали и свидетельские показания иностранных банкиров. Генерал Зуев лично выехал в Европу и там упорно искал пропавшие деньги, переезжая из страны в страну. Кое-где ему пошли навстречу и предоставили всю информацию. В ДЕЛО были подшиты выписки, копии платежных поручений — хваленая буржуазная тайна вкладов оказалась фикцией. Европейские банкиры не хотели ссориться с Генеральной прокуратурой могущественной ядерной Империи. Особенно постарались финансисты Кипра. Вещдоки, изъятые в банках Лимассола, были исчерпывающими. Эстонские труженики калькулятора тоже не помалкивали.

Только в одной стране генералу Зуеву не сказали ровным счетом ничего, и уж тем более не допустили к клиентским счетам, — в маленьком государстве гномов, в стране шоколада и сыра, про которую знает всякий.

Читая о том, как и какими путями казнокрады вывозили из страны бюджетные деньги, прослеживая вслед за экспертами цепочки, я снова смеялся. Удивительно, но мой номер в цепочке посредников был — шестой.

Это хорошо бы обыграть на суде, думал я. Мой номер — шестой! Отлично прозвучит. Я не главный виновник, не организатор, не генератор идей, а всего лишь посредник. Мелкий исполнитель, использованный «втемную». Мой номер — шестой.

Сначала министр, потом его брат, потом крупный бизнесмен, приближенный к брату министра, и еще один бизнесмен, средний, приближенный к крупному. Далее — более мелкий бизнесмен, приближенный к среднему. Следующее звено — аптекарь. Наконец — я.

Банкир — шестерка.

Глава 32

1

— Мусор под решкой!!! — заорал я диким фальцетом, приблизив рот вплотную к щели между «ресничками», чтобы услышал весь Централ, и общий корпус, и «спец», и «тубанар», и больничка, чтобы на Дороге замерло все движение. — Мусор под решкой!!!

«Конь» натянут, как струна, но не рвется. Это первоклассный «конь», совсем новый, прочный, на его изготовление ушло четыре шерстяных свитера, и вдобавок в него вплетены несколько ниток толстой рыболовной лесы; для вящей прочности и лучшего скольжения он натерт воском и пластилином, и он пока держит. Несмотря на то, что с улицы «коня» тянет на себя контролер, а с нашей стороны крепко держат трое дорожников; я — один из них. Все грузы, увязанные на «коне», находятся вне камеры, я их вижу, но дотянуться — не могу.

Мне слышна самодовольная ругань надзирателя. Минуту назад он подкараулил прохождение грузов и забросил «кошку» — стальной крюк на крепкой веревке, и теперь намерен присвоить себе арестантскую почту.

— Малой, Джонни, тяните, тяните! — кричу я, и мои друзья напряглись, вцепились руками, повисли.

Я сижу, скорчившись, в оконном проеме, в двух с лишним метрах от пола, держась за прут решетки одной рукой, а вторую, по самое плечо, просунул в щель между кусками железа, пытаясь дотянуться до грузов и спасти их, а заодно и свою репутацию. Раздается грохот. Стальные прутья и пластины гудят. Это контролер увидел снизу мою руку и бросил в нее что-то тяжелое, видимо, камень, — но не попал.

— Кипяток тащите! — кричит Джонни в хату. Сто тридцать бледных физиономий — за исключением тех, чья очередь спать, — с напряжением наблюдают за развитием событий. В прошлый раз мы выплеснули сверху три литра крутого кипятка и таким решительным действием на целый месяц отвадили вертухаев от привычки покушаться на Дорогу. Но они приходят снова и снова. Наша камера, сто семнадцатая, — на втором этаже, это невысоко, поэтому грузы, проходящие через нас, кажутся некоторым особо ретивым надзирателям легкой добычей.

Подскочили еще двое добровольцев — в одном я узнал щуплого Федота, — и вот уже восемь худых, но жилистых рук рывками тянут «коня» на себя, чтобы затащить обратно в камеру хотя бы его часть. Контролер поддается. Все-таки он один, а нас пятеро.

В позапрошлый раз мы тянули так энергично, что подняли жадного мента в воздух, и он упал с немалой высоты.

Мы рванули. Целый метр веревки вошел внутрь. И еще метр. Я почти дотянулся.

— Еще, еще!!! Кипяток готов, нет? И хрен с ним, заточку давайте, живо!!!

Мне швыряют снизу самодельный нож, я снова просовываю голую руку в дыру и перерезаю тугие волокна.

«Конь» лопается с тупым звоном, и я лечу кубарем с высоты, разбивая в кровь колено и плечо об острые стальные углы ближних шконок, однако крепко сжимая в руке спасенные посылки. Их только две. Третья, и последняя, при обрыве «коня» выскочила из узла и все-таки стала добычей нашего неприятеля. Четверо тех, кто тянул снизу, тоже падают, но с меньшими потерями.

— Малой, — говорю я, задыхаясь, обливаясь потом, руки в крови, в груди и в мозгу — ненависть ко всем решеткам в подлунном мире, — ты соображаешь, что делаешь? Почему не пробил поляну?

— Я пробивал! — оправдывается Малой.

— Видишь, как ты пробивал? — с досадой гудит Джонни, показывая пацану разлохматившийся обрывок «коня». — Груз — спалился! Давай зеркало!

Приходится вновь запрыгивать на решку. В стене многими поколениями арестантов проделана дыра, из нее торчит кусок железной арматуры, а к нему подвязана особая петля — жгут из туго перекрученных тряпок. Упирая ногу, я взлетаю вверх, опять просовываю руку и пытаюсь посредством зеркальца увидеть стоящего внизу контролера.

— Старшой, — негромко зову я. — Слышь, старшой!..

— Говори, — разрешает снизу осторожный голос.

— Груз верни.

— Груз? — старшой не прочь покуражиться. — Сейчас твой груз будет на столе у кума, понял?

— Не надо кума, — возражаю я культурно. — Давай договоримся, а? Внесу штраф по таксе!

— А таксу — знаешь?

— Обижаешь, начальник! Переговоры длятся минут десять. Уже ясно, что к куму никто идти не собирается. Незачем. Администрация тюрьмы знает про Дорогу все, но вынуждена мириться с существованием самодельных веревок, протянутых между окнами тюремных корпусов. Можно оборвать их, устроить повальные обыски, найти и изъять — но через сутки десять тысяч арестантов все починят и восстановят. Можно проводить карательные акции хоть каждый день. Мосластый контингент следственного изолятора все равно придумает выход.

Наконец я делаю знак, и Джонни протягивает мне снизу моток «контрольки» — тонкой, но прочной бечевки, слаженной, в отличие от «коня», не из свитеров, а из носков. Как раз для таких случаев.

— Старшой, не дуранешь?

— Нет.

— Тогда встречай. Я привязываю к концу «контрольки» грузик в виде нескольких камешков, обмотанных куском тряпки, а повыше закрепляю пятидесятирублевую купюру и опускаю деньги вниз, чтобы через пару минут поднять наверх спасенный груз. Спускаюсь с подоконника. Повертев в дрожащих от напряжения руках предмет переживаний, я в крайней досаде швыряю его на постеленное под стеной одеяло.

Груз — пачка дешевых сигарет без фильтра (такие стоят в тюремном ларьке три рубля), грубо завернутая в бумагу и неаккуратно запаянная в полиэтилен. На лицевой стороне адрес:

КАЛЬКУ САРАТАВСКАМУ В Х.138

Я не могу удержаться от того, чтобы не выругаться, — избегая, однако, опасных нецензурных выражений, ведь среди находящихся рядом арестантов вполне могут оказаться друзья или знакомые уважаемого Николая из города Саратова, и они непременно доведут до его сведения мои оскорбительные высказывания. Таковы здешние нравы.

— Вот, Малой, — говорю я, — из-за этого голимого порожняка кипеж поднялся на пол-Централа! Делай выводы!

Малой покаянно кивает.

Правда и то, что в пачке дрянного курева могли быть спрятаны наркотики, тысяча рублей денег, план побега из тюрьмы или инструкции подельнику — что и как говорить на очередном допросе. Так что для дорожника все грузы — одинаково ценны, и за пропажу любого из них он отвечает по всей строгости. Если он ошибется, его накажут очень просто: уберут с Дороги, и все. Слава Кпсс выберет из сотни человек другого молодого, крепкого, дерзкого парня. А провинившийся окажется затрамбован в глубинах хаты, будет спать в четыре смены. Возможно, потом, спустя месяцы, своим кристальным поведением он добьется реабилитации, но проступок — останется за ним.

Здесь любой проступок всегда остается за тобой. Поэтому Малой, Джонни и я с облегчением отдуваемся, вытираем полотенцами с лиц и плеч обильный пот и закуриваем мой «Житан». Влажность такова, что сигареты едва тлеют.

Теперь хорошо бы выписать Малому за его безалаберность и лень — ведь это именно он поленился пробить поляну перед тем, как гнать грузы. Но от двери, с противоположной стороны камеры, раздается возглас, возвещающий, что через десять минут будет прогулка. Это значит, что Дорогу пора замораживать.

Меж тесно прижатых друг к другу голых тел в этот момент протискивается наглухо удолбанный бес, весь в пятнах зеленки, сжимая в грязном кулаке неряшливо запаянную ксиву, и протягивает ее Джонни.

— Слушай, братан, — взрывается мой напарник, — ты совсем не врубаешься, да? Не видишь, что творится? На трассе — кипеж, а ты лезешь со своей малявой! Тем более — прогулка! Тусанись пока! Отправим твою ксиву, как вернемся, ясно?

Бес смотрит непонимающе, его зрачки — словно две спичечные головки. Вмазался, очевидно, не более десяти минут назад. Он что-то бормочет и исчезает, покачиваясь, в глубинах хаты. Я его никогда раньше не видел. Кто таков? Где взял героин? Не забыть пообщаться с ним в свободную минуту…

Не теряя времени, мы замораживаемся. Стучим условленным стуком по стенам и трубам отопления, давая сигналы соседям, отвязываем «коней» и сворачиваем их в бухты, и убираем в тайники. Всякий знает, как можно спрятать в Общей Хате три мотка самодельной веревки так, чтобы их не обнаружили при случайном шмоне.

2

Август девяносто седьмого года. В Общей Хате — около сорока градусов. Дышать практически нечем. Прогулка — святое мероприятие. Сто тридцать пять подследственных алчут кислорода. Многие шустро достали пластмассовые ведра, затеяли толкотню возле крана с водой. Кому-то наступили на ногу или на лицо, вспыхнули несколько вялых рамсов, кого-то едва не обварили горячим чифиром. Наконец дверь загремела и открылась.

— Выходим!

Масса возбужденно устремилась в коридор. Остались только спящие и еще шныри, уборщики, — они воспользуются тем, что середина хаты опустела, и выметут хоть какую-то грязь. Остальные спешат на продол и дальше, вверх по лестнице. Все в трусах, в пластиковых тапочках, на шеях полотенца, носовые платки — ими вытирают непрерывно льющийся пот. Тащат мыло, мочалки, ведра с водой. Шум, ругань. Гулко брешет в коридоре конвойный пес, рвется с поводка. Лестницы широкие, как в Университете имени Ломоносова.

Человеческий ручей течет вверх. На четвертом этаже — у всех одышка. Некоторые еле переставляют ноги. Каждый третий то и дело заходится в сиплом кашле. А вот и дворик.

— Это маленький дворик, старшой! Открывай другой! Не пойдем в этот дворик! Не уместимся!

Соседний с нашим дворик на несколько метров шире, и все это знают. Дежурному конвоиру вносится плата по таксе. Радостно толпа перетекает из маленького дворика в соседний, просторный. Там — приятный ток сухого вкусного воздуха. Яркий солнечный свет больно бьет по глазам. Те, кто принес ведра с водой, сняли трусы и стали намыливаться. Остальные наблюдают с завистью. Ведра есть не у всех. В нашей тюрьме летом обладатель пластикового ведра — большой человек.

Некоторые загорают, подставив лица солнечным лучам. В углу черти поджигают кусок подошвы от ботинка, чтобы изготовить сажу — она нужна кольщику, дабы использовать ее вместо краски. Но здравомыслящие мужики немедленно останавливают безбашенных бандерлогов, и те поспешно ликвидируют костер, согласившись с тем, что дышать и так нечем, вонь и копоть не нужны никому.

Двое или трое из тех, кто помоложе, прыгнули, чтобы ухватиться за прутья верхней решетки, и пытаются делать подтягивания. Бывалые арестанты осыпают их насмешками. Летом на общем корпусе заниматься спортом — реальное самоубийство. Нет ни еды, ни воздуха, ни свободного места. Такая физкультура — дорога к смерти.

Я присаживаюсь на корточки возле стены. У нас, дорожников, есть свое, отдельное ведро, но сегодня моется Джонни, а моя очередь настанет в другой день. И я, прислонив к стене тощую спину, молчу и размышляю.

Неужели еще совсем недавно я думал, что в тюрьме возможно тренировать тело и разум? Неужели четыре месяца назад я бахвалился перед самим собой, что тюрьма мне нипочем? Выяснилось, что я сидел не в тюрьме, а в пятизвездочном отеле. В настоящую тюрьму — попал только теперь. Правда, есть и такая тюрьма, из которой я уже вышел, имя ей — наивность. Я закрываю ладонями лицо, чтобы никто не видел, как я смеюсь.

Не проходит и десяти минут, как дверь дворика с протяжным скрипом распахивается, и я слышу крик:

— Рубанов! Рубанов, есть такой? На вызов, срочно! Ничего не понимая, я бреду к выходу, озадаченно размышляя, кому и зачем я мог понадобиться.

— Шустрее, шустрее! — повышает голос вертухай. Я узнаю его — это тот самый кадавр № 1, первый встреченный мною на «Матроске» надзиратель, низкорослый мордвин с коричневыми зубами и черным, как смоль, лихим чубом, торчащим вбок из-под неимоверно засаленной форменной кепки.

— Остынь, начальник, — хладнокровно возражаю я. — Ты хочешь вести меня на вызов в одних трусах? Вернемся в хату, я хоть штаны надену!

— Бегом!

В хате непривычно безлюдно. На тридцати двух спальных местах неподвижно покоятся семьдесят с лишним человек. Свисают тощие серые ноги в язвах и фурункулах, торчат жалкие острые колени, полуоткрытые блеклые рты жадно втягивают воздух.

Большинство из этих людей на протяжении восемнадцати часов подряд стоят, плотно стиснутые в толпе таких же бедолаг, лишь дважды в день на несколько минут присаживаясь за стол, чтобы пожрать прозрачного капустного супу или выпить кружку вторяка — чая, заваренного по третьему или четвертому разу; на прогулку им наплевать; шесть часов горизонтального положения — их единственное отдохновение.

Я торопливо натягиваю штаны и футболку, выхожу на продол, но меня почему-то ведут не наверх, в следственный корпус, а вниз, на первый этаж. Я озадачен еще больше. Зачем? Куда? Скользя пляжными тапочками по прохладному кафельному полу, я мрачно перебираю в уме варианты.

Спустились по ступеням. Прошли мимо системы неимоверно загаженных, заплеванных, провонявших нечистотами помещений, где прореживается, процеживается, дробится на части прибывающая в тюрьму и убывающая из тюрьмы масса арестантов. В самом конце коридора меня вталкивают в небольшую комнату без окон и мебели. На душе тревожно. Не исключено, что меня будут бить. В прошлом месяце я обварил вертухая кипятком, в позапрошлом нагрубил корпусному, так что получить дубиной по ребрам мне всегда есть за что…

3

Посреди пустого пыльного помещения стоит, прочно расставив толстые ноги, тот, кого я меньше всего ожидал увидеть, — капитан Свинец. В руке он держит пачку сигарет «ЛМ» и плитку шоколада «Тоблерон».

Его ослепительно белый, легкий, отличного качества полотняный костюм и открытые замшевые туфли восхищают меня и инициируют появление смутных обрывков полустертых воспоминаний о прошлой жизни. О кондиционированных прохладных помещениях, о кожаных креслах, о минеральной воде с газами, да и без газов, о сигарах, о компакт-дисках, о телячьих отбивных, о запотевших стаканах виски со льдом, о шуршащих простынях, о смеющихся, гладких мужских и женских лицах, о купюрах, зеленых — американских и радужных — отечественных, и о прочих сладостных прелестях, когда-то окружавших меня со всех сторон, но ныне само их существование ежедневно оспаривается моим воспаленным рассудком.

— Привет, Андрей, — сказал сыскарь дружелюбно и протянул в мою сторону прямую широкую ладонь. Я осторожно пожал ее.

— Я специально пришел, — выговорил Свинец, глядя в сторону. — Чтобы извиниться.

— За что?

— Тогда, в «Лефортово»… Мне пришлось слегка тебя обмануть. Видишь ли… тебя перевели сюда, в ад для дураков, совсем не по моей инициативе. Я тут совершенно ни при чем. Так что если ты думаешь…

— Я ничего не думаю. И обиды не держу.

— О том, что тебя переведут, мне было известно давно. Еще в прошлом году. Пока шло предварительное следствие — ты сидел в «Лефортово». В условиях максимальной изоляции. А теперь следствие окончено. Содержать тебя в тюрьме ФСБ — дорогое удовольствие…

— Маркиз де Сад, — ответил я, почесывая живот, — сидел за свои деньги. Тогда так было принято. Французские аристократы оплачивали содержание в Бастилии из своего кармана. Обратитесь к истории, перенимайте опыт великих предшественников…

— А ты уже решил, — поморщился белоснежный сыщик, — что ты аристократ? Маркиз?

— Нет, мне до него далеко. Маркиз мастурбировал по восемнадцать раз в день, одновременно подробно записывая на бумаге свои ощущения. А я — дай Бог, если раз в неделю.

— Хватит дурить. Возьми шоколад. Специально тебе принес.

— Благодарю, — ответил я, заложив обе руки за спину. Капитан Свинец вздохнул.

— В общем, ты понял, да? Я тут ни при чем. Не я решил гноить тебя здесь. Я только воспользовался случаем, чтобы получить то, что мне надо. Сведения.

— Пригодились?

— Что?

— Сведения. Сыщик махнул рукой.

— Нет. Выяснилось, что паспорт убитого Фарафонова продала его собственная жена, уже после его гибели. За сто пятьдесят долларов. Деньги, сказала, понадобились, срочно. А у вдовы они откуда?.. Так что все ни к чему. И упирался ты зря…

— Не зря, — возразил я, — а из принципа. И для общей тренировки. Понимаете?

— Вполне.

— Прекратим этот разговор, — сказал я искренне. — Если вы пришли только затем, чтобы извиниться за свой обман, то считайте, что я принял ваши извинения, и все. У меня мало времени…

— Мало времени? — удивился Свинец. — Ты же в тюрьме! Куда тебе спешить?

Я снисходительно улыбнулся. Не говорить же этому далекому от тюремного быта человеку в белых штанах, к тому же — слуге закона, что сейчас, когда хата вернется с прогулки, мне нужно снова налаживать Дорогу, потом бросить клич среди сознательных арестантов, чтобы те уделили свои свитера, потом распустить эти свитера на нитки и сплести нового «коня» взамен того, что оборван. Затем надо обязательно помочь Славе Кпсс взвесить и пересчитать накопившееся за неделю Общее: несколько килограммов чая и сахара, и для этого отписать наверх, в один-два-восемь, на братву, чтобы одолжили безмен, поскольку наш собственный исчез при последнем шмоне. Далее я планировал черкануть краткую ксиву Толстому. Моего бывшего лефортовского соседа тоже перевели в «Матросскую Тишину», но он попал не на Общий Корпус, а на «спец», в маленькую шестиместку, и сидел там комфортабельно, в компании двух проворовавшихся генералов и двух наркобаронов, объявленных гадами, уплачивая за удовольствие жить в тишине и относительном покое ежемесячно триста долларов в карман кому-то из больших чинов администрации.

Толстяк — на этой тюрьме он пребывал под более солидной погремухой «Плотный» — никогда не отказывал мне в просьбах. Загонял то кофе, то бульонных кубиков, то хороших сигарет. Да и колбасу тоже. Удобно и выгодно иметь на Централе такого богатого друга. Цены на недвижимость выросли, и один из особняков строительного магната был все-таки продан, о чем счастливый колбасный фанатик сообщил мне в первой же записке.

Кроме того, я собирался сочинить письмо жене — его переправят на волю надежные люди. Наконец, остаток дня отводился для починки плейера — надежный японский аппарат напрочь отказал после того, как в его лентопротяжный механизм попал таракан.

Что мог понять этот сыщик в белом костюме, любитель блондинок, в моей жизни? И надо ли ему знать ее подробности?

— Дел много, — уклончиво ответил я. — Всяких, разных. Черных и красных.

— Давай на ты.

— Ради Бога. То есть, без базара.

— А ты кем хотел быть в детстве?

— Космонавтом. А потом — писателем. А ты?

— Полярником.

— Здорово. Мы помолчали.

— Почему же ты, космонавт, не стал тем, кем хотел? Зачем сделался аферистом?

— Я не аферист, а авантюрист. Есть разница.

— Дурак ты, а не авантюрист! — с сожалением высказался Свинец, доставая платок и вытирая пот с розового низкого лба. — Я же все про тебя знаю! Знаю, как ты качал мышцы. Как пытался читать ДЕЛО, которое Хватов держал на столе открытым. Знаю, что ты хочешь изменить почерк. Натренировать память. Я ходил на шмоны в твою лефортовскую хату раз десять. Я пролистал все твои учебники. Просмотрел тетрадочки с твоими конспектами. И одну цитатку, что характерно, даже переписал себе… на память…

Свинец вытащил записную книжку, поискал в ней — его лицо напряглось, как у бильярдного игрока в момент решающего удара, — и процитировал с выражением:

— «Когда ты идешь с соперником своим к начальству, то на дороге постарайся освободиться от него, чтобы он не привел тебя к судье, а судья не отдал тебя истязателю, а истязатель не вверг тебя в темницу. Сказываю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь и последней полушки». Евангелие от Луки, глава двенадцатая, стих пятьдесят восьмой и пятьдесят девятый… Читаешь Библию, да?

— Сейчас — нет времени. А в «Лефортово» — да, читал. Много раз.

Сыщик закрыл книжечку и постучал ее ребром по своему подбородку.

— Мне известно, — с расстановкой выговорил он, — что ты примкнул к блатным, к уголовникам, к «воровскому ходу»… Ведь это так называется, если я не ошибаюсь?

— Ничего про это не знаю.

— Понятно. Стало быть, глупо предлагать тебе возможность поработать на благо эм-вэ-дэ…

— Ага, — засмеялся я, — вот зачем полярник пришел к космонавту! Предложить сотрудничество!

Свинец помолчал.

— Зря ты так, — осудил он меня. — Зря ты — против нас. Я покачал головой.

— Я не против вас! Не против вас! Ты так ничего и не понял, полярник! Я — против тех дураков, которые придумали наказывать человека, отбирая у него свободу. И еще против тех, кто слишком легко с этой своей свободой расстается. Милиция, закон, правоохранительный аппарат — это было, есть, будет и должно быть обязательно. Но мою свободу отобрать у меня — физически невозможно! Она — моя! Часть меня! Всегда при мне! Нет, она даже больше, чем часть меня, она — это я сам и есть! Это… — я задумался и быстро нашел нужное слово, — это как имя. Отобрать можно даже жизнь. Выстрели мне в голову — и отберешь. Но имя останется. Был живой Андрей — стал мертвый, но тоже Андрей… Кроме того, я сильный и всегда встану на сторону слабого. Так меня учили в Совдепии. Так говорили мама и папа. Так написано в книгах, которые я читал в детстве…

— Все ясно, — сыщик бесцеремонно оборвал мою речь. — Сменим тему.

— Как скажешь. Свинец расстегнул свой превосходный легкий пиджак и показал мне галстук. Его лицо гордо осветилось.

— Видал? Родной Кристиан Диор. Конфискован у лица, совершившего особо тяжкое преступление. Лицо уже призналось, чистосердечно. Так что галстучек ему не скоро понадобится. А мне — не помешает…

— Как твоя блондинка? Женился?

— О чем ты? — воскликнул белый человек из МУРа. — Женился? На этой лахудре? Мы давно расстались. Темная она. И дура. Ни вкуса, ни воспитания. К синей юбочке одевает красную кофточку. Подмышки не бреет. Пиво, что характерно, жрет литрами. Зачем такая нужна? — Свинец аккуратно застегнулся и провел ладонями по бортам пиджака. — Нет, я себе найду подругу поприличнее…

— Желаю удачи.

— Тебе тоже.

— А я в удачу не верю.

— Это потому, что ты еще молодой. Не забудь курево и шоколад…

— Шоколад не возьму.

— А я его куда дену?

— Отдашь вдове Фарафоновой. Капитан Свинец хищно улыбнулся.

— Вдова Фарафонова — блондинка с длинными ногами и четвертым номером груди. У нее все будет в порядке. Я за этим прослежу. Бери шоколад. Подсластишь горечь поражения…

Я улыбнулся с превосходством, как будто не я сидел в тюрьме, а мой собеседник.

— Ты, полярник, не врубаешься. Поражение и победа — одно и то же. Тюрьма и воля — одно и то же. Преступники и те, кто их сажает, — одни и те же люди. Все дело — в словах! Слова — это всего лишь маленькие тюрьмы, а жизнь протекает за их пределами… Прощай, мне пора. Я человек занятой.

— Иди, занятой, — буркнул Свинец. — Не удивляйся, что я тебя сюда выдернул, а не на следственный корпус. Там тебя случайно могли увидеть, а потом слух пустить, что ты кумовской, ссученный, и все такое… Цени мою предусмотрительность, Андрей. На воле встретимся — водки выпьем…

4

В девять вечера, сдав смену Гиви Сухумскому, я пошел мыться.

Летом только дорожники имеют привилегию плескаться под краном. Остальные довольствуются еженедельным походом в баню. В самой камере водные процедуры летом исключены напрочь. Сырость — наш страшный враг. Ежемесячно примерно десяток арестантов отъезжают из нашей хаты с вещами — на тубанар. Палочка Коха не дремлет. Она действует, она убивает нас, и мы стараемся противостоять. Летом, в жару, мытье и стирка в хате не допускаются. Ради общей пользы.

Но для дорожников, прыгающих с решки на решку по двенадцать часов кряду, сделано исключение. И я иду смывать грязь и пот. Мимо обчифиренных негров, посаженных за контрабанду героина, мимо кольщика, загруженного заказами на месяц вперед, мимо «вокзала», сквозь колышащуюся, грязную, поедаемую вшами, мучимую чесоткой, равнодушную ко всему массу пассажиров — тех, кому все равно.

Сегодня хороший день: у нас есть шмаль. Стоять на дороге под кайфом очень нежелательно, и мы, я и Джонни, сразу решили, что раскуримся только тогда, когда сдадим смену. Шмали совсем мало, хватит едва на крошечную пятку, на пару затяжек каждому. Но это нас не беспокоит. Мы закидываемся несколькими таблетками феназепама — это усилит тягу.

Малой знает, что у нас имеется анаша, и страстно желает ее, это видно по тоскливым глазам, однако чувство вины за произошедший днем скандал удерживает его, и он угрюмо держится в стороне от нас с Джонни. Мы, однако, человеколюбивы, и я зову мальчишку разделить с нами удовольствие. Малой мгновенно забрасывает тонкое пятидесятикилограммовое тело на шконку, садится рядом.

— Что ж ты, Малой, так опрофанился сегодня, а? — спрашивает Джонни.

Перебранки, выяснения отношений, разборки — под кайфом недопустимы. Но у нас и нет зла друг на друга, ведь грузы уцелели; все нормально. С другой стороны, мы обязаны выписать нашему брату, кто он такой есть и чем могут закончиться его безответственные движения.

— Ведь за тобой уже есть один косяк!

— Какой? — осторожно возмущается Малой.

— А не ты ли неделю назад объелся аминазина и проспал двое суток? Пока вместо тебя другие пацаны на решке впрягались?

— Почему двое суток? Всего девятнадцать часов! Это разве двое суток? Двое суток — это сорок восемь часов. А было всего девятнадцать…

Мы сидим, сложив ноги по-турецки, и курим.

Чьи-то носки убедительно пахнут — очевидно, у Джонни, но и мои собственные тоже нельзя списывать со счета, поскольку стировой, подрядившийся обрабатывать мылом и водой наше белье, со вчерашнего вечера был удолбан реланиумом и манкировал своими обязанностями. Где он раздобыл редкие таблетки — осталось для всех загадкой.

В противоположном углу мне видна спина Славы Кпсс. Он молится, стоя лицом к образам. Он молится так же, как я когда-то медитировал: по утрам и вечерам. Иногда и в середине дня. Молитва — единственный способ оставаться в относительном покое посреди бурлящего, вращающегося мира Общей Хаты. Молящегося арестанта никто никогда не окликнет, не побеспокоит. Для лучшего сосредоточения Слава затыкает уши кусками ваты.

В его руках — «Молитвослов для мирян», но маленький томик закрыт. Весь канон Слава знает наизусть.

Мы вежливо ждем своего лидера. Он трижды осеняет себя крестом, совершает положенное количество поклонов, покидает свою часовню и подходит к нам.

— Затянись, Слава, — приглашает Джонни.

После акта общения со всевышним Слава Кпсс тих и задумчив. Он молча присаживается рядом и делает затяжку. Потом курим мы, трое.

Яд начинает действовать не сразу. Какое-то время мы молчим — ждем. Наконец я ощущаю головокружение, слышу легкий звон в ушах, картинка перед глазами начинает мерцать, краски добавляют в своей яркости, а звуки, наоборот, тонут, доносятся как будто из-за мягкой, толстой стены. Джонни и Малой начинают о чем-то переговариваться, но у меня нет желания ни участвовать в общении, ни даже слушать своих братанов. Комикс в этом месте скучен, и я перелистываю страницу.

На следующей — все интереснее. Там бывший мальчик-банкир пытается отделиться от собственного тела и взглянуть на себя со стороны. В какой-то момент это ему удается. Он парит над полом тюремной камеры и наблюдает. Где-то рядом ощущается присутствие нувориша Андрюхи, но тот помалкивает. Скоро, наверное, я вообще перестану общаться со своим двойником из прошлого. Он появляется все реже. Понимает, что уже не нужен.

Отделившись от себя, я наблюдаю самодовольного идиота, моложе средних лет. Он разумен, образован, культурен, наглухо удолбан, он задумался о своем, и на его лице брезгливая гримаса. Он искал приключений, денег, успеха, свободы и вот — теперь сидит, на полных правах принятый в компашку негодяев, отягощенных тяжкими и особо тяжкими уголовными статьями, под окном, забранным железными прутьями.

— Чего притих? — вдруг спрашивает меня Слава Кпсс.

— Ненавижу решетки.

— Это плохо, — мягко возражает Слава. — Ненависть — большой грех. Не надо ненавидеть. Ничего не надо ненавидеть. Даже решетки. И тюрьму вообще. Любить ее — тебя никто не заставляет. Но ненавидеть — не надо… За это Бог тебя накажет…

— Как? — изумляюсь я. — Как он меня еще накажет? Я уже — в тюрьме.

— Он заставит полюбить.

— Кого? Что?

— То, что ты ненавидишь…

— Сомневаюсь…

Мне вдруг хочется прилечь. Наркотик некрепкий — глупый яд, забава недалеких подростков. Но ведь и я тоже ослаб. Завтра будет юбилей. Год, как я сижу, — без света и воздуха, без нормальной еды.

Меня клонит ко сну. Сквозь шум до меня доносится знакомый грубый баритон. За четыре месяца Дима Слон так и не научился разговаривать вполголоса — как того требует тюремный этикет. Зато научился многому другому. Ныне он обитает совсем рядом: прямо за вертикально натянутым одеялом. У него теперь бывает и сахар, и масло, и даже белый порошок для внутривенных инъекций. Дима Слон рвется к лучшей жизни. Мы здороваемся, даже иногда перебрасываемся парой слов — но глаза моего оппонента всегда холодны, а улыбка — не обещает ничего хорошего.

— Пацанва, — провозглашаю я заплетающимся языком, пытаясь удержать глаза открытыми. — Пацанва! Нижайше прошу простить меня, однако употребление избыточных доз ядов, а также и их комбинаций приводит меня к рецидивам застарелой социофобии, мизантропии и даже, не побоюсь этого слова, аутизма. Вынужден вас покинуть. Если кто-то не всосал мой базар — пусть дышит ровно, поскольку я не сообщил вам ничего стремного и никак не задел ваше арестантское достоинство…

Джонни внимательно глядит на меня и ставит диагноз:

— Дурка поперла. Малой, подвинься, пусть аферист приляжет.

Я немедленно принимаю горизонтальное положение и постепенно засыпаю, а перед самым падением в забытье вдруг начинаю мечтать о том, как мне явится во сне периодическая таблица ядов.

Так химику Менделееву приснилась, в виде карточного пасьянса, другая таблица — элементов. Но яды не желают выстраиваться по порядку, они мельтешат, непослушно кружатся, и я оставляю свои попытки совершить великое открытие.

Глава 33

1

С середины дня я путешествовал в холодной железной коробке один. Потом машина заехала в один районный суд, в другой, в третий и в четвертый — пока не оказалась полностью забита. Узкая, длинная клетка, оснащенная лавкой на восемь компактных задов, вместила семнадцать человек. Меня, сидящего, вжало в самый угол. Ноги пришлось плотно сдвинуть и повернуть вбок, а впоследствии даже посадить на колени молчаливого, явно очень уставшего старика в засаленной шапке-«пирожке». Лицом он здорово смахивал на Фрола. Тюрьма быстро делает людей похожими друг на друга.

Над стариком, приняв всевозможные причудливые позы, нависли другие — кто упирался в низкий потолок затылком, кто держался за соседей, кто балансировал на одной ноге. Водитель фургона, без сомнений, думал о себе как о пилоте гоночного болида: закладывал виражи, принуждал мотор к ракетно-космическому реву, с адским скрежетом врубал передачи. При резком торможении или, наоборот, слишком резвом, со светофора, старте — все валились друг на друга, врезаясь локтями и лбами в тела ближних и оглашая внутренности ящика оглушительными ругательствами.

— Нормально! — басом прохрипел прямо в мое ухо сосед по лавке — рябой мальчишка в очень чистых брюках и очень грязном ватнике. — Октябрь! Осень! Не жарко, не холодно! Ездить — самый сезон!

— А когда — не сезон?

— Зимой и летом, — авторитетно сообщил сосед. — Зимой — вилы. Мороз. Летом — двойные вилы: жарко и дышать нечем. А сейчас — осень! Нормально! Кайфуйте, бродяги!

— Тоже мне, кайф нашел… — раздраженно, с кавказским акцентом, возразили сбоку. — А ты куда лезешь, гуталин?

Среди двух десятков бледно-серых лиц обнаружилось одно особенное, совсем темное. Полумрак делал круглую физиономию африканца отчетливо лиловой — в точности, как в песенке Вертинского. Правда, тот лиловый негр был завсегдатай притона из Сан-Франциско, а этот — наоборот, русский арестант.

— Сидеть хочу, — стеснительно ответил темнокожий на ломаном русском и добавил гладко: — Сит даун.

— Импоссибл, братуха! — коротко ответили от самого входа.

Афроарестант досадливо засверкал ярчайшими белками глаз.

— Как тебя зовут? — поинтересовался мой рябой сосед, дернув черного человека за колено.

— Бобби.

— Откуда ты, Бобби?

— Фром Джамайка… Название зеленого острова в зеленом океане вызвало у рябого романтическое восклицание. Он зачарованно повторил:

— Джамайка! Вот это да! А что ты там делал, на Джамайке?

— Играл в джамайка-сокер, — печально признался лиловый Бобби.

— Это как?

— Футбол, на волейбольной площадке, — объяснил кто-то. — Двое на двое. Лупят ногами через сетку…

— Сильно! — оценил рябой. — А сюда за что попал, Джамайка?

— Кокаин…

— Какого же хрена, Бобби, тебя сюда понесло? — хрипло простонали из гущи тел. — Джамайка-сокер! Здесь люди целый год деньги копят, чтобы слетать на Джамайку и поглазеть, как в футбол через сетку играют! А ты, дурак, все наоборот сделал! Зачем, Бобби, ты приперся оттуда — сюда, когда все нормальные люди валят туда — отсюда?

Афроарестант молчал, явно конфузясь.

— Что там? — спросил тот же голос. — Куда едем, старшой?

— Помолчи, — посоветовал индифферентный конвоир из-за решетчатой двери.

— Трудно тебе сказать, да? Куда едем?

— Не разговаривать!

— Слышь, скажи по-человечески! Куда едем?

— Домой.

Толпа радостно взвыла.

Окна в тюремном транспорте не предусмотрены. Направление и цель движения мы могли только угадывать — или прямо спросить у конвоя.

— Успеем до пересмены, — прокомментировал рябой.

— А если не успеем? — осторожно спросил я.

— Будем стоять два часа под самой тюрьмой. И ждать, пока новая смена не начнет прием. В хаты поднимут не раньше, чем в десять вечера…

Очень хотелось есть, спать и согреться.

Несколько дней назад Хватов — в очередной свой визит — предупредил меня, что я обязан не только прочитать пятьдесят семь томов ДЕЛА, но и ознакомиться с приложенными видеоматериалами. «Просмотр, естественно, состоится не в «Матросской Тишине», а в здании, это самое, прокуратуры. Не тащить же, это самое, ради тебя в следственный корпус тюрьмы телевизор и видеомагнитофон, правильно? Так что собирайся, будь готов, завтра или послезавтра тебя, это самое, закажут «по сезону»…

Заказали — в четыре утра. В половине пятого — полусонного, с дурной головой — вывели из камеры. Отконвоировали вместе с полусотней других путешественников (подавляющее большинство отправлялось в суды) на первый этаж. Заперли в сборной камере.

Заблеванное, провонявшее хлором и нечистотами помещение с черными стенами, с потолком в разводах, с углами, опоганенными выхаркиваемой туберкулезной мокротой, скоро оказалось забито так, что я не рисковал даже присесть на корточки и простоял, задыхаясь и моргая слезящимимся от сигаретного дыма глазами, до девяти утра. В какой-то момент дали пайку, но абсолютное большинство дружно отказалось брать как хлеб, так и сахар. Я поступил солидарно со всеми. Что-то жевать, употреблять пищу в такой тесноте, в запахах испражнений мне показалось абсолютно немыслимым делом.

Когда стоять вертикально, подчиняясь тяжким колебаниям плотной сотенной толпы, стало совсем невмоготу, дверь распахнулась. Всеобщий вздох облегчения мгновенно сменился напряженной тишиной. Выводной конвоир стал выкрикивать фамилии. Мою назвали в числе последних.

— Фамилия?!

— Рубанов.

— Статья?!

— Сто пятьдесят девять — часть третья, сто девяносто девять — часть вторая, триста двадцать семь — часть первая…

— Хватит, хватит! — усмехнулся выводной и сверился с моей арестантской карточкой. — Какой суд?

— Я не на суд. Я в прокуратуру еду. В Генеральную.

— В Генеральную прокуратуру? Террорист?

— Аферист.

— В конец коридора! Возле самого выхода — вторая сборная камера, совсем маленькая, холодная; там компания из десятка изнывающих организмов еще полчаса ожидала команды на посадку в автозек.

Поздним осенним утром, побывав в четырех районных судах Москвы и постепенно опустев, тюремный фургон доставил меня в центр города. Пристегнутый наручниками к юному сержантику, я прыгнул на тротуар почти в той же точке, где пятнадцать месяцев назад меня едва не стошнило от пространственного шока. Сейчас ничего подобного я не испытал. Все-таки общая камера — это не девятиметровый лефортовский каменный мешок. Меня не ослепило, не оглушило, не придавило к земле. Воронцовский переулок — уводящий пешехода с Тверской улицы в сторону Патриарших прудов — прохладным октябрьским днем смотрелся серо, скучно, как дешевая декорация телесериала.

Тут я затосковал. А вдруг все, что со мной происходит, вовсе даже не яркий глянцевый комикс с участием непобедимого супергероя, а унылый и бездарный телесериал, дешевое, пустое, наигранное «мыло», где все действия персонажей предугаданы заранее?

Переулок — загогулина старой Москвы — дважды изгибался на ста метрах своей длины. Вдобавок представлял собой крутой спуск. Искривленный во всех трех измерениях, он выглядел очень по-азиатски.

— …Пятнадцать часов записей, — объявил Хватов, многозначительно демонстрируя стопу видеокассет. — С чего начнем?

— С любого места. Держа в уме обратную дорогу — в железном ящике, в месиве человеческих тел, — а также «сборку», где вечером мне опять предстояло маяться несколько часов, я твердо решил, что на пятнадцать поездок меня не хватит. Прямо сегодня я поставлю свою подпись в особой прокурорской бумаге. С материалами — ознакомился!

Рязанский следователь подошьет документ в последний том ДЕЛА. Так закончится для меня период действия двести первой статьи, длившийся с июня по октябрь. Дальше — будет суд.

На просмотре первой (и последней) видеокассеты я опять весело смеялся.

— Название фирмы Андрея Рубанова, — чистосердечно рассказывал основной свидетель обвинения, он же «аптекарь», он же «фармацевт», — я запомнил, прочитав вывеску…

Господи, какая вывеска, поражался я. Где и когда я вешал на своей двери хоть какую-нибудь вывеску? Весь смысл моего бизнеса заключался именно в том, чтобы работать — без вывески! Фармацевт врет, не краснея! И вранье его — беспардонное, никак не замаскированное! Смотрите, как он жадно курит! Видите — на сигарете видны темные следы его мокрых пальцев. Слушайте — его голос дрожит. Врет! Явно и отважно! Сочиняет на ходу! Надо же так придумать — «вывеска»! Ха! Вдруг рядом возник Андрюха-нувориш.

— Смейся, смейся, мудак, — сказал он. — Фармацевт гуляет на свободе. Он дал показания — и его отпустили домой. Домой, понял? А ты, весь такой несгибаемый, пошел в тюрьму. Теперь кормишь вшей и клопов. Мачо сраный. Кто из вас должен смеяться?

Пожалуй, самодовольный сопляк на этот раз оказался прав, вздыхал я, устраивая на своих коленях невесомое тельце старичка, только что осужденного на три года общего режима за кражу двух мешков комбикорма из закромов Родины. Смеяться как-то не хочется. Плакать я не умею с детства — а скоро разучусь еще и смеяться.

Над ухом раздалась очередная серия удовлетворенных восклицаний.

— Успели! «Матроска»! Заезжаем, слава Богу…

— Приехали!

— Дома! Дома, пацаны!

— Нормально!

— Не грусти, Джамайка!

Все повторилось в обратном порядке. Из одного ободранного, заплеванного накопителя — в другой, такой же. Опять толпа, отечные лица, впалые щеки сотни мужчин — когда-то молодых, сильных, горячих, а теперь сутулых, вялых, способных лишь на то, чтобы подбадривать друг друга нервными смешками и руганью.

Под вечер ноги совсем не держали меня. Интересно, что со мной будет, когда начнется суд? Как долго он продлится? Выдержу ли я ежедневные поездки? Говорят, на сборке с людьми случаются истерики. Еще говорят, что многие, прокатившись пару раз, прямо в зале суда выдают чистосердечные признания и плачут, умоляя судей тут же огласить приговор, дать срок, какой угодно, лишь бы больше никуда не ездить.

Попав наконец в свою камеру, я понял, почему всякий арестант обязательно скажет: «домой» — вместо «в тюрьму» или «в хату».

Домой! Я вернулся именно домой — туда, где можно смыть с лица грязь, выпить чаю и принять горизонтальное положение. Я дома. После пятнадцати часов, проведенных в удушающей тесноте, ни разу не выпив глотка жидкости, не проглотив и куска пищи, почти все время — на ногах, я наконец дома! Я вернулся домой — в свой жалкий, липкий, сплющенный, перегороженный тряпками, перечеркнутый самокрученными веревками, гомонящий сотней сухих прочифиренных глоток мир. Пропахший табаком, йодом, носками, фуфайками, рыбным супом и пшеном, да и экскрементами рыбного супа и пшена. Таков теперь наш, мой дом — гадкий, как я сам, как все, что со мной происходит.

Поев хлеба, напившись чаю, а впоследствии даже покурив превосходной травки (или мне, измотанному, только так показалось), я упал и мгновенно забылся. Отправился в плавание по заливам и отмелям просторного, как мечта, океана свободы.

Спящий человек всегда свободен, в любой тюрьме.

2

Проснулся оттого, что меня трясли за плечо.

Будить отдыхающего арестанта без веской причины — большой грех. Приготовившись грубо возмутиться, я открыл глаза. Увидел встревоженно шевелящийся абхазский нос Гиви Сухумского.

— Вставай, Андрюха! Слушай, вставай! Беда!

Отдернув занавеску, я выпрыгнул из «купе», тут же ударившись о чьи-то твердые спины.

— Сюда его! Сюда несите! Ближе к воздуху! Осторожнее голову! Быстрее!

В самом центре поляны, на полу, лежал, раскинув в стороны руки, некто полуголый. Вокруг суетились.

— Лимон! Есть лимон? Давайте сюда! И полотенце намочите! Холодной водой! Живее, живее!

Вдруг я узнал того, кто выкрикивал распоряжения. Дима Слон — некогда истекающий потом неврастеник — предстал резким, быстрым, суровым командиром. Он озвучивал грубые директивы, одновременно проделывая замысловатые манипуляции над неподвижно лежащим телом: ударял кулаком в узкую неподвижную грудь, мерно хлестал по щекам — справа, слева.

Полуголый не шевелился.

— Не дышит! — опасливо выдохнули из передних рядов.

— Тихо! Полотенце где? Лимон принесли? Заточку дайте! Разрежьте лимон! Быстрее, ну!

Я попытался понять, что происходит. Успокоенный марихуаной, мозг совсем не действовал. Все вокруг меня плыло в фиолетово-красном, вязком тумане. Звуки то едва долетали, то казались невыносимо громкими. Наконец смысл события оформился. Полуголый — лежащий на полу молодой человек с задранным кверху восковым подбородком — умирал от передозировки наркотика.

— Будите пацанов! — возопил я. — Славу будите, срочно! Всех!

— Будим! Не получается! Не встают!

— Курнули дури, вот и не встают! — ядовито прокомментировал Слон. — Ну, лимон нашли? Федот, помогай!

Оттолкнув кого-то, я подскочил вплотную к лежащему.

Тут голова окончательно прояснилась, и я осознал, что не понимаю, что и как делать. Не имею практики!

Процедура спасения от овердозы мне была знакома исключительно по модному фильму «Криминальное чтиво». Там девчонке-наркоманке делали прямой укол адреналина в сердце. Огромной иглой, длиною в подошву ботинка. Сцена считалась комедийной. Меня прошиб пот. Ни соответствующей иглы, ни соответствующего препарата в камере следственной тюрьмы, конечно, нет. Откуда? Бедолага-наркоман вот-вот закончит свое пребывание на грешной земле! Как спасти несчастного дурака? Он умрет в течение ближайших двух минут. Это видно по его землисто-фиолетовому лицу с обострившимися скулами.

Потом разразится буря. Нет, мне было жалко не только умирающего наркомана. Я его знал. Девятнадцать лет. Анемичный туповатый юноша. Последние полтора года — на героине, плотно. За это и арестован. Хорошие папа и мама раз в месяц обязательно присылали сыночку продуктовую передачу и денежный перевод. В нашей тюрьме такой арестант — большой человек. Он всегда найдет себе опытных друзей. А те — подскажут, где и как раздобыть кайф на Общем Корпусе. Теперь сей юный отрок перебрал кайфа и вот-вот перейдет из стадии клинической смерти к другой стадии. Самой последней. К финишу.

Гибель арестанта — чрезвычайное происшествие. Тем более если ее причина — наркотики. Завтра же администрация учинит в камере повальный обыск. Затем — допросы. Что, где, как? Откуда взял порошок? С кем дружил? С кем враждовал?

Далее — камеру расселят. Такова обычная практика. Сто тридцать пять человек партиями по пять или семь разведут по другим сорока с лишним хатам Общего Корпуса. В опустевшее помещение приведут новых — собранных отовсюду, разношерстных, оглушенных неожиданными переменами в судьбе и быте.

Лично я — лишусь всего. Оказавшись на новом месте, я буду вынужден начать с нуля. Опять доказывать, что я — не верблюд. Отвоевывать необходимое. Заводить новых приятелей и друзей. Налаживать жизнь. Видит Бог — я пожалел не только умирающего глупца, но и себя.

— Шнифты забейте! — выпрямившись, крикнул я. — Забейте шнифты!

Несколько человек возле входной двери образовали плотную группу, прижались спинами к смотровому глазку. «Забили шнифт». Скрыли от взгляда надзирателя происходящие события.

Краем глаза я видел, как тощий Гиви Сухумский трясет за плечи крепко спящего Славу Кпсс.

Смотрящий, покурив с нами травы, усугубил ее эффект несколькими таблетками димедрола. Он отъехал наглухо. Не мог вынырнуть из тяжкого забытья.

— Федот! — тем временем командовал Слон. — Открой ему рот!

Меж синюшных губ наркомана полилась струя лимонного сока. Затем опять били по фиолетовым щекам, интенсивно терли лицо и грудь мокрым полотенцем. Счет пошел на секунды. Даже я, далекий от реалий жизни джанки, кайфового народца, героиновых наркоманов, — понял, что вот-вот наступит смерть.

— Отойди! — Слон вдруг грубо толкнул меня, чтобы забежать с другой стороны бездыханного тела. И бросил на меня тяжелый взгляд.

Теперь он брил голову, носил черные штаны и майку, обнажающую татуированные плечи. Я вполне мог поверить, что этот молодой человек на воле способен навести ужас на какого-нибудь продавца из сигаретного киоска.

— Лед есть? — спросил меня с яростью Слон. — У вас же — холодильник! Лед — есть? Живо неси!

Я рванулся, выхватил из морозилки пакет с кусками льда. Понимая, что полностью потерял лицо. Меня толкнули, потом накричали, а вдобавок — отправили что-то принести.

Выдернув из моих рук обжигающий холодом мешок, Слон швырнул его Федоту.

— Натирай ему льдом виски! И лоб! Давайте второй лимон! А ты, — велел мне парняга, — отойди, не мешай!

Я набрал в грудь воздух, лихорадочно соображая, что и как ответить. Здесь, возле Дороги, на козырной поляне, на моей территории, — я не мог никому позволить говорить такое. Следовало дать быстрый и резкий отпор. Так, чтобы соперник вмиг прикусил язык. Но я с раннего утра катался по городу в железном ящике, устал, затем покурил травы и поспал после этого лишь два часа. Я не сумел быстро мобилизоваться. Открыл было рот, еще не вполне зная, что именно и как скажу своему неприятелю.

Спор над полутрупом не состоялся. Его грудь вдруг поколебалась. Из горла вышел тяжелый хрип. Лицо порозовело. По камере прокатился вздох облегчения.

— Давай! — крикнул Слон, бесцеремонно продолжая трясти голову лежащего — уже живого, вернувшегося с того света на этот.

По лицу спасенного было видно, что этот — мало отличался от того. Реанимированный зашевелил конечностями, разлепил коричневые веки.

— Ну, ты даешь! — сказал ему Слон. — Когда оклемаешься, я — лично с тебя получу. За то, что хату чуть не подставил…

Спаситель выпрямился. Победно оглядел окружающих. Тяжело дышащий, хищно шевелящий кельтскими орнаментами. Сто тридцать пять бледных лиц — кроме тех, кто спал, и еще меня — смотрели на него с восхищением. Федот сунул герою полотенце, и тот триумфально обтер пот с короткой шеи.

В этот момент Гиви Сухумский наконец смог привести в чувство Славу Кпсс. Побудка смотрящего длилась едва ли не дольше, нежели эпопея со спасением умирающего.

— А? Чего здесь? — проскрипел Слава, появляясь на публике с бессмысленными глазами. — Передоз, да? Передоз? Опять?

— Все нормально, Слава! — басом прогудел Слон. — Пока твоя банда спала, я тут одного дебила от смерти спас… Все нормально! Отдыхай! А я — схожу поссать. Двиньтесь, бродяги!

Люди расступились, и квадратные узоры проследовали через всю камеру, по диагонали.

— Вот, хата! — провозгласил Слон. — Гляди, что бывает, когда случайные люди в братву лезут!

Едва прозвучали эти слова, как Слава Кпсс вздрогнул. Гнев исказил его лицо. Точными птичьими взглядами он оглядел меня; вздыхающую толпу; спасенного мальчишку. Посмотрел в спину триумфатора. Тот умывался, фыркая, бросая воду горстями на голый торс.

Слава подождал, пока страсти улягутся. На это ушло минимум времени. Через несколько минут сто тридцать пять душ вернулись к прерванным делам, захотели почи-фирить, позавтракать и поужинать, поиграть в карты, почитать старые газеты. Только потом Слава тихо подозвал гордо улыбающегося кельта. Поймал его взгляд и махнул рукой, поманил.

Неожиданно тот явился не один. Рядом был перемазанный зеленкой, тщедушный, но решительно настроенный Федот.

— Чего ты на хату базаришь? — сразу спросил Слава, безумными глазами глядя то в грудь Слона, то в его переносицу. — Что за лозунги?

— Я не базарю, — весело отразил нападение Слон. — Я сказал из сердца. Я только что беду от хаты отвел. За этот кипеж, за труп нас бы менты под пресс пустили…

— Это всем известно, — резко оборвал Слава. — Так кто же у нас в братве лишний? Говори давай.

— Твой коммерсант, — сразу ответил Слон. — И так считаю не я один.

— Кто еще так считает?

— Я, — трудно произнес Федот.

— А вы ему в глаза это скажете? — чрезвычайно жестко спросил Слава.

— Я на хату сказал, — все еще улыбаясь, произнес Слон. — И в глаза скажу.

— И ты? — напряженный Слава повернулся к Федоту.

— И я.

— Андрюха! — позвал Слава. — Подойди. Весь разговор я слышал — примостился за тряпочной стенкой «купе». Чтобы присоединиться к беседе, мне было достаточно откинуть занавеску перед своим лицом и забросить ее за спину.

— Тут такой вопрос всплывает, — негромко произнес Слава, — что ты — коммерсант.

Звуки голосов дрожали в спертом воздухе слаженного из грязных одеял арестантского вигвама — соприкасались друг с другом, плавали, повисали, словно аккорды, неумело взятые на старой, неряшливо настроенной гитаре.

— Это кто так говорит? — спросил я, присаживаясь.

— Он, — мой покровитель показал пальцем на кельтские рисунки.

— Пусть повторит! Слон посмотрел мне в глаза.

— А чего тут повторять? Ты ведь сам все знаешь, правда? Такие, как ты, сидят возле своих сейфов, за железными дверями, за сигнализациями, а когда я прихожу с обрезом и говорю «давай деньги» — они бегут к ментам и пишут заявления… Коммерсант — это потерпевший! Такому среди пацанов не место.

Убить его? — пронеслась через сознание оригинальная идея. Воткнуть в глазницу палец? Сломать горловой хрящ?

Я бросился, но обнаружил, что справа и слева находятся Джонни и Гиви Сухумский. Они схватили меня за локти. Сидящего человека совсем легко удержать от рывка вперед.

— Тихо! — страшным шепотом произнес Слава Кпсс. — Держи себя в руках, аферист! Рукоприкладка — исключена! Это серьезная тема! Будем разбираться, братва! — он упер дикий взгляд в Федота. — Ты тоже считаешь Андрю-ху коммерсантом?

Вместо ответа Федот вдруг воскликнул:

— Слава, зачем ты тогда назвал меня «пассажиром» и «мышью»?

Слава тряхнул головой и сделал недоуменное лицо.

— Я? Назвал тебя пассажиром? Тебя как звать?

— Федот…

— Я называл тебя «пассажиром»? Когда?

— Это было! — проныл Федот, и исходящий от него запах йода резко усилился. — Это было, было! Люди слышали!

Слава покаянно вздохнул.

— Слушай внимательно, Федот, — выговорил он, едва не по слогам. — Ты — не пассажир! Наверное, ты меня не так понял. Ты — не пассажир! Ты — нормальный пацан, достойный арестант. Ясно? Ты — не пассажир и никогда им не был! А теперь — иди с Богом. Иди, хорошо? А мы поговорим. Иди.

Без лишних слов Федот исчез за занавеской.

— Теперь, братва, — железным баритоном, очень тихо провозгласил Слава, — будем, с Божьей помощью, искать истину, пока не найдем ее…

— …Слава, — неожиданно пробубнили, деликатно, из-за тряпочной изгороди. — Слышь, Слава!

— Какого черта?! — взорвался смотрящий. — Чего надо?!

— Тебя только что на суд заказали. Приходил вертухай, назвал твою фамилию…

— Что? — Слава изумился. — На суд?

— Да. В пять часов будут выводить.

— А сейчас?..

— Половина пятого, Слава. Я тебе уже и пиджак почистил…

— Суд… — зачарованно повторил Слава Кпсс, мгновенно теряя интерес к разговору о коммерсантах. — Вот это да! Неужели начнут? Неужели осудят?

Как бы отрезвев, он посмотрел на Слона, на меня — дрожащего от напряжения — и вздохнул.

— Придется отложить наш вопрос, братва. Согласны? Вернусь вечером — договорим. Расставим, с Божьей помощью, все точки. Что скажете?

Ни я, ни мой враг не сдвинулись с места.

— Нет, так не пойдет! — Слава повысил голос. — Расход, пацаны! Расход! Ты, Андрюха, — двигай на Трассу! Джонни — погляди, чтобы этому… который чуть не помер… дали возможность в себя прийти. Гиви, ты тоже… не сиди без дела. Расход! Вечером закончим! До моего возвращения — никаких базаров, никаких рамсов!..

Повинуясь авторитету лидера, мы встали и засуетились. Слава стал поспешно разыскивать свои особые «судовые» штиблеты, я с остервенением схватился за ближайшую веревку, Джонни нырнул в глубины камеры в поисках только что спасенного наркомана, скрывшегося, от греха, с глаз долой.

Жизни снова был придан обычный, изо дня в день повторяющийся ход.

3

Весь следующий день Дима Слон почти не покидал козырной поляны. Он и раньше часто здесь появлялся — но только для того, чтобы посмотреть телевизор. Теперь же герой-реаниматор глядел не на голубой экран, а в противоположном направлении. В перспективу камеры. Предчувствие власти искажало его круглое лицо. По временам он бросал на меня особый — насмешливо-презрительный — взгляд. Впрочем, я его легко выдерживал. И даже улыбался в ответ. Скалил зубы. Демонстрировал уверенность в своих силах.

А потом — и вовсе отправился спать, отстояв на Дороге положенные двенадцать часов, отправив очередные две или три сотни арестантских записок и посылок, почти выбросив из головы все тревоги и беспокойства насчет ожидаемых событий.

Когда я вновь проснулся, Гиви Сухумский сразу сообщил:

— Слушай, Славы — нету. Опять, слушай, на суд уехал. Он, слушай, сказал, за него плотно взялись, будут вывозить каждый день, пока не дадут срок… Разборку вашу, слушай, отложили… На время… До субботы… Этот бык, Дима Слон, вроде не против… Ты, сказал Слава, тоже будешь не против…

— Нет, конечно, — ответил я. — Подожду, сколько надо. Заодно подготовлюсь морально.

Если честно, я не очень люблю бить человека по лицу. Кроме того, я прочел много книг, но ни в одной из них не написано, как правильно загрызть своего личного врага на глазах у всей стаи.

Глава 34

1

Едва сдвинувшись с мертвой точки, суд над Славой Кпсс помчался на рысях.

Пять лет бандита-богомольца образовались так: взятый за разбойное нападение с применением оружия, восемнадцатилетний Слава уже через полгода предстал перед судом. Но ни потерпевшие, ни свидетели не явились на процесс. Из боязни. Когда они все же были разысканы и доставлены — дали путанные и сбивчивые показания. Принципиальный судья отправил ДЕЛО на доследование.

Его завершили в кратчайшие сроки. Уже через полгода снова должен был состояться суд, но при ознакомлении с материалами ДЕЛА подельник Славы незаметно для следователя вырезал из тома и уничтожил несколько важнейших страниц важнейшего протокола. Документы пришлось восстанавливать.

На это потратили минимум времени. Через полгода суд уже почти начался, но случилась неприятность: третий член банды заболел желтухой.

В тюремной больничке его поставили на ноги мгновенно. Уже спустя полгода разбойников вновь судили. К этому времени основная потерпевшая, девушка-кассир из обменного пункта, вышла замуж за гражданина государства Израиль и уехала навсегда «из этого дурдома», как она сама выразилась в телефонной беседе с судьей. Еще одного важного фигуранта поразил инсульт.

Адвокаты подсудимых подали протест. Принципиальный судья опять вернул ДЕЛО в органы следствия. Уже через полгода Слава вновь сел на скамью, но ненадолго: на этот раз в его камере умер от менингита арестант, карантин объявили немедленно, никто не покидал зараженное помещение, никто не выходил из него. Cуд отложили, потом опять и опять.

Шло время. Слава сидел. Он давно привык выезжать на процесс три-четыре раза в год — только для того, чтобы лично от судьи узнать об очередном переносе слушания.

Теперь наш авторитет покидал камеру каждую ночь. Возвращался — черный от усталости, но с блестящими глазами.

— Как, Слава?

— Судят, — коротко отвечал он. Мы понимали: его участь вот-вот решится. Очевидно, слух о безобразно затянутом уголовном процессе дошел до какого-то крупного судейского чиновника, и тот распорядился закончить слушания, невзирая ни на что. Дабы не испортилась какая-нибудь замысловатая отчетность.

Слава ездил в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг. Уходил в пять утра, возвращался в девять, чаще — в десять вечера; умывался, что-то ел и сразу засыпал. А через шесть часов снова отправлялся в путь.

Атмосфера в камере неуловимо изменилась. Большинство никак не отреагировало на то, что смотрящий вдруг активно начал судиться. Подавляющее число клиентов изолятора «Матросская Тишина» сидели месяц, два, три — все взятые за пустяковые кражи, за розничные дозы наркотиков и прочие незначительные правонарушения. Эти люди быстро, в течение месяца-двух, получали срока и исчезали «с вещами», уступая место новым жертвам конвейера. Многих я не успевал узнать даже по имени. Но старожилы — Джонни, и Малой, и я, и Гиви Сухумский, и Федот, и Коля Напильник, и еще десяток — отдавали себе ясный отчет в том, что ближайшее будущее сулит важные перемены.

Дима Слон и вовсе преобразился. Теперь это был благодушный зверь, неторопливо прохаживающийся везде, где ему хочется. К пятнице из камеры ушло более двадцати человек, завели столько же новичков, — все они явно считали татуированного парнягу самым страшным из ста тридцати злодеев. Разрисованный синими загогулинами юноша, некогда истерично требовавший себе местечка для сна, теперь вовсю канал за реального пахана. Он вальяжно похохатывал, болтая то с одним, то с другим новоселом. Он угощал желающих сигаретами. Он блатовал. Наращивал авторитет. Написал и отправил на разные адреса несколько записок. Получил ответы.

Такого врага тяжело одолеть, понимал я. Наверное, мне с ним не справиться. Я взошел по ступеням тюремной иерархии с помощью покровителя, а он — в одиночку, опираясь только на свои силы.

Наконец наступила суббота. Назначенный Славой день решающего разговора. Но ранним утром выходного дня Диме Слону прислали груз. А в грузе — дозу.

Разборка не состоялась. Оба выходных дня реаниматор-триумфатор провалялся без движения на своей персональной койке. По крайней мере, пять раз его пытались привести в чувство, в том числе дважды — лично Слава Кпсс. Но парняга отвечал только нечленораздельным стенанием.

— Делай выводы, — сказал мне Слава, когда после очередной неудачной попытки мы сели перекурить и выпить чаю. — Где он, а где ты?! Ты серьезный человек, тебе доверили Трассу. А он — наркоман. Чего с таким разговаривать? Разложим его по всем понятиям, а потом — дашь ему в рыло, и мы выбросим его с козырной поляны. И скажем, чтобы больше здесь не появлялся. Только вот когда все это делать? В понедельник я снова на суд уеду. Придется тебе опять потерпеть, аферист.

2

В ночь с воскресенья на понедельник я сменил Гиви Сухумского. Под утро ушли «судовые» — в том числе и Слава. Еще через полчаса я увидел перед собой знакомый, вновь тщательно выбритый шафрановый череп и голые татуированные плечи. Сначала я пытался не замечать направленного на меня изучающего взгляда. Потом мне надоело. Оторвавшись от своих веревок, я вопросительно поднял брови.

— Хочу отправить деньги, — глядя мне в глаза, тяжелым голосом объявил Слон. — На «один-два-ноль». Спалишь их — ответишь.

«Пошел на хуй!» — выкрикнул я. Мысленно, конечно.

В камере под номером сто двадцать сидел барыга, продающий всем желающим белый порошок. Употреблять его или не употреблять — личное дело каждого отдельно взятого арестанта. Мне до пожирателей ядов нет никакого дела. Моя, дорожника, задача — обеспечить быстрое и безопасное прохождение любого груза, будь то деньги, героин или невинная щепотка чая. В ответ я лишь резко хмыкнул:

— Что значит — «ответишь»? Если твои деньги пропадут — я отвечу по-любому. Как и положено в таких случаях. Только с чего ты взял, что они пропадут?

— Ты понял, что я хотел сказать. — Слон обнажил фиксу под синей губой. — Гляди, чтобы в решетке не застряло…

— Не застрянет, — заверил я. — А застрянет — сделаем все правильно.

— А ты знаешь, как — правильно?

— А ты сомневаешься?

— Я отправляю тысячу рублей, понял? Отработай идеально! Замучаешься восстанавливать!

Намекает, что сумма слишком велика, догадался я и вернул подачу:

— Не дави педаль. Твоя тысяча дойдет до места.

— Да? — издеваясь, усмехнулся татуированный. — Ну, я тебя за язык не тянул… Мусора, я знаю, лютуют… Коней дорожных рвут каждую ночь… — он повысил голос. — Отработай идеально, ясно?

— Ясно! — прорычал я. — Отработаю! Только учти — я отвечаю не за всю Трассу!

— Это как?

— Очень просто! Если твой груз пропадет между «один-два-шесть» и «один-два-пять» или между «один-два-пять» и «один-два-четыре», — а там у пацанов между решками окно кабинета фельдшера и «конь» через раз застревает, трется о козырек, — или твой груз спалится между «один-один-девять» и «один-один-восемь», где в стене есть выступ, — тогда я за груз не отвечаю…

Слон опять обнажил металл в нечистом рту, но уже не так уверенно. Из-за его плеча на меня внимательно смотрел Федот.

У меня поддержка была лучше: прикрытый вертикально натянутым одеялом, к пикировке прислушивался Джонни, да и Гиви Сухумский еще не успел уснуть, лежал с закрытыми глазами, но явно фиксировал все сказанное, и по его раздувающимся кавказским ноздрям я понял, что он готов подключиться в любой момент.

— Не отвечаешь? — переспросил Слон.

— Нет.

— Ну, ты даешь! — игриво сказал враг. — За что же ты тогда отвечаешь?

3

За шесть недель до ареста босс Михаил привел очередного клиента.

— Поговори с ним сам.

Фраза босса имела такой смысл: клиент — так себе, не самый важный. Средний. Человек без миллиона. Не то что сам босс.

Вялые веки алкоголика, ботинки с пряжками, на пальце перстень с алмазиком — клиент выглядел в точности так, как о нем думал босс Михаил. Рядовой бизнесмен. Тяжким трудом добившийся морального права украшать конечности золотом.

Его жена отправилась в Лос-Анджелес. То ли работать, то ли отдыхать. У обеспеченных женщин с этим бывает путаница. Супруг хотел ежемесячно переправлять ей из Москвы по три тысячи долларов.

— У нее, блин, была карта, блин, кредитная! — сообщил мне раззолоченный дядя. — И там тридцать тысяч, блин, долларов лежало. Я, блин, думал, ей хватит, блин, на год. А она, блин, звонит уже через месяц и, блин, опять просит денег! — Он вынул зеленую пачку. — Вот, блин, вся сумма. Вот номер счета, название банка. Все реквизиты. — Помолчав, муж своей жены вдруг добавил: — Пропадут деньги — ответишь!

Я выдержал паузу и побарабанил пальцами по столу. Кем он меня считает, этот любитель дешевых камешков? Мои ботинки стоят в пять раз больше, чем все его украшения! Отправить в Америку три тысячи долларов — что может быть проще? Такие операции я давно уже перепоручал Cемену и Сергею. Сам же работал только с крупными суммами. Даже если три тысячи неожиданно пропадут на половине пути от Москвы до Америки, мистически растворятся в компьютерной паутине — я тогда восстановлю пропажу из своих карманных денег. Возможно, напьюсь, но не расстроюсь.

Однако всякий банкир обязан быть стабильным. Никто и ничто не должно выводить его из состояния равновесия. Символ такого равновесия — галстук, разделяющий грудь банкира на две равные половины.

— Что значит — «ответишь»? — вежливо переспросил я, поправив свой символ. — Если ваши деньги пропадут — я отвечу по-любому. Только с чего вы взяли, что они пропадут?

— Ты понял, блин, что я тебе сказал, — произнес российский супруг американской женщины. — Смотри, чтобы на полпути не застряло…

— Не застрянет, — заверил я. — Только тут надо учесть, что я отвечаю не за весь процесс.

— Это как?

— Я отвечаю только за прохождение ваших денег от моего банка — до банка получателя. Если сегодня я отправлю перевод, а завтра банк получателя лопнет — я за это не отвечаю…

4

— Я отвечаю только за прохождение твоего груза от нашей хаты до соседней, — отчеканил я, глядя в ухмыляющуюся физиономию Слона. — Если сейчас я отправлю груз, а через пять минут в соседней хате «конь» лопнет — я за это не отвечаю.

Дима Слон вдруг улыбнулся.

— Ну ты даешь! — громко повторил он. — У тебя такой вид, как будто ты сидишь за столом у себя в офисе! Сделку проворачиваешь, да? Только галстука не хватает! — Он расхохотался, сотрясаясь фиолетовыми плечами.

Наверное, в такой момент всякий просветленный муж обязан припомнить строки популярного манускрипта «Искусство войны». Не препятствуй врагу, когда он думает, что силен. Что-нибудь в таком роде. Однако пришедшая на ум вековая азиатская мудрость не напитала меня силой. Может быть, потому, что я не азиат.

Заедино со Слоном смеялись и другие. Не только Федот — оказавшиеся рядом случайные очевидцы разговора, незнакомые мне, зашедшие в камеру, быть может, только вчера и ничего не смыслящие в настоящей природе грозной перепалки двух старожилов, — заулыбались и подсознательно приняли сторону моего бритоголового недруга. Его кельтские орнаменты опять танцевали.

Никогда нельзя оставлять за оппонентом последнее слово, подумал я.

— Ты до сих пор думаешь, что я — коммерсант?

— А что, — небрежно бросил Слон, оборвав веселье, — это не так?

— Если бы я был коммерсант, — парировал я, — то есть человек при деньгах, я бы сейчас сидел на «спецу», с комфортом. Согласен?

Яркий металл меж губ сверкнул в третий раз.

— Еще поговорим. Попозже. Вот деньги. Отправляй. Сжав в руке мятые купюры, я отвернулся и заметил, что Джонни из-за одеяла молча сделал мне знак. Я подошел.

— Ты, в натуре, разговариваешь, как реальный бизнесмен, — шепотом упрекнул напарник. — Базарь проще! И конкретнее! «Прохождение груза»… Этого гопника надо было сразу послать подальше, и все! Боишься за свои деньги — нет проблем, неси их сам в «один-два-ноль»! Так надо было сказать! Ты буксуешь, как фуцан!.. Очнись давай! Иначе без Славы нас с тобой схавают! Мгновенно! Этот бык уже настроил за себя половину хаты!

— Думаешь, Слава скоро уйдет?

— Тут и думать нечего, — мрачно ответил Джонни. — Вопрос нескольких дней. Видал, как за него взялись? Тягают каждый день!

— И что будем делать?

Напарник напряг весомый бицепс, ударил по нему ладонью, вздохнул.

— Не знаю… Вдруг я услышал знакомый голос.

— Зато я — знаю. Развязной походкой — руки в карманах — пройдя сквозь толпу, ко мне приблизился Андрюха-нувориш. Ноздри защекотал упоительный запах парфюма «Иссей Мияки».

— Уйди, — сказал я. — Не до тебя…

— С кем ты разговариваешь? — поинтересовался Джонни.

— Сам с собой.

— У тебя ведь есть приятель на «спецу», Толстяк, — тем временем сказал Андрюха. — Отпиши ему. Он тебе поможет. Заплати по таксе, и тебя переведут из этой камеры в другую. А лучше — вообще переезжай с Общего Корпуса. Что ты здесь хочешь поймать? Без поддержки авторитетных друзей в этой шобле агрессивных дураков твоя жизнь ничего не стоит. Трезво оцени свои силы! Ты заигрался в блатные игры. Смотри — оторвут голову! — Я опустил глаза. Сопляк-финансист понизил голос: — Может, ты и ловкий парень, но ты навсегда останешься здесь чужаком. Ты слишком интеллигентен и мягок. У тебя чересчур правильная и богатая речь. Слишком чистая кожа на лице. Слишком открытая улыбка. Отсидев год и три месяца, ты так и не стал плотью от плоти тюрьмы. Ты не ищешь дружбы и уважения ее полудиких обитателей. Ты не обратился в костлявого, недобро щерящегося по сторонам уркагана. Ты остался самим собой. Беги отсюда. Сунь начальнику тюрьмы взятку и отправляйся к приличным людям в приличную шестиместную камеру!

— Ты прав, — ответил я. — Толстяк мне поможет. Сегодня же отпишу на «спец». Сегодня же…

— Я тоже об этом подумал, — тихо, себе под нос, произнес Джонни. Видимо, последние слова я сказал вслух.

5

— Все, братва! — Слава Кпсс тяжело вздохнул, подошел к образам и размашисто перекрестился. — Конец фильма! Послезавтра — приговор. Прокурор запросил семь строгого.

— Значит, дадут шесть, — сказал Джонни. — Или даже пять…

Озабоченный Слава задумчиво ущипнул себя за серую кожу щеки.

— Будет шесть, — произнес он, по арестантской привычке сразу настраиваясь на худший вариант. — Шесть лет строгого режима! И за что? За то, что я дал дураку по голове и отобрал деньги, которые он все равно бы пропил за два дня? За выстрел в потолок? За что, а? За что, братва?

— Хорошо, что строгого, — заметил Джонни. — На строгом, говорят, меньше бардака.

— А вдруг, — вставил я, — окрестят на пять? Тогда ты встретишь Новый год уже на воле!

— Все в руке Божьей, — вздохнул Слава, осторожно вдевая самодельную вешалку в рукава малинового пиджака «а-ля новый русский». — Высплюсь — и поеду…

На суд полагалось ездить в приличной одежде. «Судовые» костюмы — несколько пар брюк, рубахи и пиджаки — бережно хранились в специальном чехле, рядом с телевизором. Пользоваться парадными вещами мог любой достойный арестант. Этот принцип свято соблюдался.

Все пиджаки, на мой взгляд, были ужасны. Двубортные, мафиозного шика, клифты с огромными отворотами и золочеными пуговицами, вдобавок донельзя заношенные. Но даже такие — волшебным образом иногда превращали грязных, узкоплечих пацанов в аккуратных юношей из интеллигентных семей. Множество раз опрятный костюм помогал срезать год, а то и два от срока. Во всяком случае, все в это верили.

«Судовую» коллекцию вдумчиво пополняли за счет одеяний вновь зашедших.

— И сколько раз ты выезжал на суд? — поинтересовался я.

— Тридцать два, — ответил Слава. Джонни уважительно продул зуб. От дальней стены послышался торопливый стук, и он поспешил выбирать бокового «коня». Я и Слава Кпсс остались наедине.

— Будет шесть, — проговорил Слава. — Освобожусь меньше, чем через год.

— Ты не рад, что ли?

Слава задумался.

— Рад, — ответил он мрачно.

— А чего такой грустный?

— Не знаю. Что я там буду делать, на воле? Чем там вообще люди занимаются, а?

— Не знаю, — ответил я. — Сам второй год сижу. Давно отвык.

— И я, — признался бандит-богомолец.

Тревога отяготила мой разум. Слава уходит! Послезавтра мой покровитель получит приговор. Станет осужденным. На следующий же день его закажут «с вещами». Через пять минут после того, как дверь за Славой закроется, в моей камере произойдет переворот. Место смотрящего займет другой авторитетный арестант. И это буду не я, конечно. Какой из меня авторитет? Наоборот — моя собственная жизнь резко ухудшится.

Отогнув край занавески, я посмотрел на противоположное купе, откуда по временам слышался хриплый голос Димы Слона. Сейчас, я знал, Слон подошлет кого-нибудь из своих приятелей — скорее всего, маленького наглого Федота — к нам: узнать, как дела у Славы, как продвигается его процесс.

Последние дни Слон держал себя со мной подчеркнуто дружелюбно, прекратил войну нервов: не провоцировал, не отпускал злобных комментариев и шуточек. Покрытый кельтскими орнаментами бандит ежедневно отправлял по Дороге две-три купюры на известный адрес, и в тот же день получал несколько доз порошка. Деньги гонятся по Дороге в открытом виде, и наркоманские движения Слона не оставались для меня секретом. Загнав по вене дозу, мой массивный недруг надолго затихал. По многу часов не вылезал из своего купе. Федот — его Слон открыто держал при себе шестеркой — таскал ему за занавеску баланду, чифир и чистые простыни.

Но я слишком хорошо теперь ориентировался в нравах и обычаях тюремного общежития, чтобы не догадаться: любитель ядов и нательных боевых узоров терпеливо ждет, когда наступит его час. Он хорошо понимал, что вся креатура смотрящего — Джонни, я, Малой, Гиви Сухумский, — оставшись без своего лидера, не сможет долго держать масть.

Никто из нас не годился на роль лидера. Малой — слишком мал. Гиви — сам вовсю судится и скоро уйдет. Джонни — физически силен, опытен, сидит давно, тюрьму знает, но все же держать хату не сумеет: для этого у него мало авторитета, а главное — коварства, хитрости и воли.

— Как же мы будем без тебя, Слава? — вырвалось у меня.

Слава положил руку мне на плечо.

— Будешь стоять, как свая, — все будет ровно. Дашь слабину — тебя схавают.

Я уныло опустил глаза.

— Это тюрьма, брат, — тихо продолжил Слава. — Надо быть очень умным и очень хитрым, чтобы здесь уцелеть. Забудь о скромности, о справедливости, о культуре, о своих книжках. Не забывай только о Боге. Живи — в реальном мире. Помогай сначала себе, потом — опять себе и в третий раз — себе, а потом уже — ближнему… Делай вещи — жестко! Не буду тебя учить — ты сам все знаешь, полгода со мной сидишь.

— Так, как ты, я не смогу. Опыта мало.

— А ты у Слона учись. У него опыта еще меньше — а вон как блатует.

— С ним надо что-то делать.

Слава улыбнулся, обнажив свежую дыру меж передних зубов. Очередной зуб он потерял в прошлом месяце. Арестант на нашем Централе теряет в среднем два зуба в год.

— Насчет этого быка ты переживаешь зря. Он слабоват. Он вас не скинет. Он — никто. Наркоман. От Общего Хода — реально далекий. Когда меня из хаты закажут, я с ним особо переговорю, предупрежу конкретно. И еще — насчет него отпишу кое-кому… Если он бузу затеет и вы его не остановите — сюда зайдут люди и тормознут этого дурака в две секунды… Но лучше, сам понимаешь, до такого не доводить…

— Он поднимет свои рога сразу, как только ты уйдешь. В тот же день.

— Не поднимет, — отрезал Слава. — Ему и сейчас хорошо. Ширка — есть, шестерка — тоже есть. Чего больше? И вообще, что ты трясешься? — Слава с досадой поморщился и тонким голосом передразнил: — Ах, что будет, как мы без тебя… Ты ведь сам скоро уйдешь! Или нет?

— Не скоро, — возразил я. — У меня одних свидетелей почти сто человек. А процесс еще не начался. Мне еще ездить и ездить. Верных два года…

— Если боишься, — раздраженно посоветовал Слава, понизив голос, — уходи с Дороги! Забейся, живи пассажиром! Сам отдай хату Слону, пусть этот наркоша все развалит! Или вообще сломись отсюда, сунь ментам денег, переселяйся на «спец»! Что, уже об этом думал?

— Нет, — соврал я.

— Тогда не дрожи, не жалуйся! Не хнычь! Иначе произойдет большая неприятность.

— Какая?

— Я изменю свое мнение о тебе. Пристыженный, я смолк.

Поздним вечером этого дня пришел ответ от Толстяка. Кроме покрытого мелкими буквами листа тетрадной бумаги, был и груз: пачка импортных сигарет.

«Привет, Андрюха! — писал старый приятель, фанатик колбасы. — Рад, что ты обо мне вспомнил. То, о чем ты просишь, сделать можно. Я согласен с тобой — тебе на Общем Корпусе делать нечего. Говорят, у вас сидят чуть не по сто человек в камере! Так ведь можно вообще без подкожного слоя остаться, а это верная смерть. Срывайся из этого зоопарка, переезжай на «спец»! У нас сидят семеро на пяти местах. Жить можно… теперь о деле. Твою проблему решим так: сообщи мне адрес и телефон жены. Мой адвокат с ней встретится. Она отдаст ему триста долларов, а он отнесет их кому надо. Ты понял, кому. В течение недели или двух — тебя переведут. Не обещаю, что в мою камеру. Но то, что тебя переселят в маломестку, к нормальным, солидным людям, тебя достойным, — это гарантируется. Такие дела. Жду ответа.

С арестантским теплом — Вадим Плотный.

P. S. Если чего надо — пиши, не стесняйся.

P. P. S. Кстати, указанную сумму надо отдавать ежемесячно. Надеюсь, ты к этому готов. Счастливо! С уваж. — Вадим.»

Конечно, я к этому готов, печально подумал я, разрывая записку на мелкие части. Давно готов. Я готов отдавать деньги. Только у меня их нет. Готов платить — но нечем. Нет трехсот долларов. А о том, чтобы платить ежемесячно, и речи быть не может. И времени — тоже нет. «В течение недели-двух» — это, как говорят банкиры, не срок.

Послезавтра вечером Слава Кпсс вернется в камеру уже как осужденный преступник. С этого часа по закону его нельзя содержать вместе с подследственными. Ему предоставят какое-то время на сборы, потом — выведут, «с вещами».

У меня оставалось пятьдесят часов для того, чтобы придумать выход.

Глава 35

1

Ноябрьская ночь — отличное время для современного арестанта. Прохладно. Тихо. Благодатная расслабуха реет под сводами огромного зала, где когда-то, сто лет назад, лечили свои недуги израненные военные моряки, счастливо выжившие после какой-нибудь кровавой Цусимы. Теперь помещения бывшего военного госпиталя занимала менее почтенная публика — но никак не менее жизнелюбивая.

Едва наступила темнота, сразу интенсивно завертелась специфическая тюремная жизнь. Туго натянулись вдоль стен Дороги. Заскользили по ним грузы. Воры и авторитеты принимались за написание многих и многих ответов на полученные накануне малявы с просьбами раскидать тот или иной рамс. Барыги и наркобароны доставали из тайников деньги и чеки с героином, дабы разослать страждущим. Братва рассаживалась скоротать часок-другой за партией деберца. Наркоманы старательно кипятили в кружках свои нехитрые принадлежности.

Зажужжали машинки, покрывая тела татуировками. В этом сезоне хорошо катила тематика «голимого отрицалова». Пышногрудые русалки и лики Спасителя уступили свое место уродливым свастикам и прочим нацистским символам. Так проявлялся протест полностью отчаявшихся, доведенных голодом и теснотой до безумия людей против уголовного закона — гуманного по форме, но жестокого по существу.

Мгновенно, в общем, папиросы были забиты, колбаска зажарена, брага процежена, магнитофоны включены, рамсы раскиданы, с гадов получено, с оступившихся строго спрошено, и реальный, в полный рост, арестантский оттяг продолжался уже до утра.

2

А мы — затеяли банкет.

Обычно в тюрьме достаточным поводом к выпивке является сама выпивка. Качественный алкоголь — редкий гость на Централе. Но сегодня повод был. Отменный, самый лучший. Мы провожали на волю своего друга. Слава Кпсс собрался уходить домой. К моменту оглашения приговора по своему ДЕЛУ он отбыл полновесные пять лет, и судья, уже третий по счету, необычайно утомившись процессом, решил дать сидельцу срок «за отсиженным». Очевидно, вина изможденного разбойника не показалась судье очевидной, и затребованные прокурором семь лет резко усохли.

Вернувшись с оглашения приговора поздно ночью, Слава никому не сказал ни слова, и его лицо — обтянутая тонкой серой кожей комбинация костей — ничего не выразило; глаза смотрели в пол.

Он долго умывался, щедро намыливая шею, и плечи, и локти. Сто тридцать пять душ — за исключением спящих — притихли. Все знали, что Слава привез срок. Многие сидели здесь по году, по два, по три. Слава Кпсс, пробыв в следственной тюрьме пять лет, поставил один из рекордов Централа. Вымывшись, Слава долго молился. Несколько раз прочитал Покаянный Канон. Потом подозвал нескольких арестантов, побогаче, и попросил взаймы денег. Я депонировал сто рублей, Джонни — тоже. Даже Слон, случайно вынырнувший из героинового забытья, раскошелился на две мятых десятирублевки, чтобы тут же опять отъехать в свой джанки-трип, откуда возвращаются через раз.

Собрав пачку купюр, Слава пересек камеру, подошел к двери и высунул голову в «кормушку». Около часа он просидел возле дверной дыры. Вертухаи, подходя с другой стороны, о чем-то подолгу с ним беседовали. Одни уходили, но появлялись другие. Договорившись, терпеливый Слава опять пересек камеру, уже в обратном направлении, и здесь, под решеткой, у стены, на козырной поляне, сообщил мне и Джонни, что сидеть ему осталось — пять дней.

Мы возликовали.

Тут же Слава назначил прощальный вечер.

— Принесут — посидим, — подмигнул он.

Принесли только через двое суток. Кроме водки, зашло мясо и даже перец (в тюрьме он под большим запретом; его можно швырнуть в лицо охраннику или в ноздри его собаке — и сбежать).

В два часа ночи камеру заполнил аромат жареной, сдобренной специями говядины. Закончив готовить основное блюдо, Слава взял с Общего, для себя лично, две пачки чая в долг, пообещав восполнить недостачу так быстро, как только сможет. Никто не посмел отказать отсидевшему пять лет человеку. Чай был высыпан на газету и помещен в центр стола — под взгляды двухсот глаз голых голодных людей.

— Кто желает — чифирите… — внятно предложил Слава. В секунду сколотились пять или восемь компаний, по пять или восемь человек, самопальные кипятильники мгновенно взорвали воду в кружках; не чифир, но очень крепкий чай был выпит еще до того, как полностью заварился. Доспеет в пузе.

Выпив по первой, проглотив по куску обжигающего мяса, мы притихли. Забытые вкусы и запахи вызвали в памяти каждого интимные воспоминания.

— Сейчас закинусь «сонниками», — объявил Слава, — помолюсь — и лягу спать! И просплю все три дня и три ночи, пока не закажут…

Выпили по второй и по третьей, съели мясо. Как ни смаковали, как ни жевали крошечными кусочками, наслаждаясь, — килограмм исчез в несколько минут. После четвертой — случился небольшой казус. К двери нашей камеры подошел контролер и велел ближестоящим подозвать к дверной дыре Джонни.

Мой напарник давно обзавелся шапочными знакомствами среди нижних чинов администрации. Один из таких знакомых и пришел, от ночного безделья, попросить сигаретку и поболтать. Пьяный арестант с удовольствием перекинулся с трезвым надзирателем парой фраз — высунул голову через «кормушку» в коридор, покурил, посмеялся, поделился новостями.

В тот же самый момент в тот же коридор случайно зашел ДПНСИ — дежурный помощник начальника следственного изолятора. Самый главный и важный тюремный чин, непосредственно отвечающий за все происходящее на Централе. Не рядовой контролер, не корпусной надзиратель, а стоящий над всеми Вертухай Намбэ Уан.

Увидев красную, ухмыляющуюся физиономию арестанта, большой офицер с красной повязкой в звании целого майора заподозрил неладное, поставил подчиненного контролера «смирно» и убедился, что арестантская голова, торчащая из прямоугольного отверстия, распространяет вокруг себя свежайший алкогольный дух. Спросив фамилию, начальник распорядился подозвать сюда же смотрящего.

Теперь уже Слава Кпсс — столь же хмельной — сунул голову в амбразуру. Попытался как-то объясниться. Но начальник рассвирепел. Пронзив взглядом нетрезвого Славу, Намбэ Уан громогласно объявил:

— Вызываю резерв! Камеру — открыть! Всем — на выход!

Известно, что всякий руководитель, даже если он ленив и нерадив, или — демократ, или просто вынужден закрывать глаза на нарушения, иными словами, всякий начальник, в чьем ведомстве царит вечный, неизбывный беспорядок, хотя бы изредка должен самоутверждаться. Показывать, кто в доме хозяин. Иначе все сползет в хаос!

В стране бардак! — так, очевидно, с горечью сказал себе большой чин. Везде бардак! Но у меня не будет бардака. Хотя бы здесь я его искореню. Не позволю подследственным безнаказанно жрать водку!

Огромная дверь отошла в полумрак коридора.

— На выход!!! — заорал вертухай, еще пять минут назад мирно болтавший с Джонни о пустяках. — Спящих — разбудить! Вся хата — на выход, быстро!!!

3

Рожден ли тот, кто способен равнодушно, без содрогания наблюдать, как поток пахнущих йодом и табаком тел, шаркая сандалетами, течет из разверстого зева тюремной камеры? Как чьи-то сыновья, мужья и отцы, подсмыкивая спадающие портки, сопя и переругиваясь, почесывая срам, натужно кашляя и щурясь, выползают, подгоняемые матерными окриками, из меньшего пространства в большее, бестолково натыкаются друг на друга и садятся в ряд, опершись на колени предплечьями?

Когда я вышел в коридор, там уже все гудело. Переминались с ноги на ногу несколько камуфлированных коммандос в масках и исполинских ботинках с высокими голенищами. Хрипели собаки. Сто тридцать полуголых существ сидели вдоль стены на корточках. В яичном, грязно-желтом электрическом свете вдоль согбенных человеческих спин кривыми пунктирами обозначались выступающие позвонки. Нелепо изогнутые конечности, обесцвеченные лица, трещины ртов, торчащие хрящи ушей — передо мной были персонажи Босха.

В дверных дырах соседних камер появились встревоженные, заинтересованные физиономии. Что произошло? По какой причине скандал? А вдруг — шмон по всему этажу?

Пройдясь вдоль длинной череды коленей и бритых черепов, громко матерящийся Намбэ Уан опознал по запаху всех, кто употребил недозволенный яд. Таковых оказалось, вместе со мной, четверо.

Нет, мы не были сильно пьяны. Наша стадия сердобольному русскому человеку известна как «выпимши». Мы не шатались, не горланили песни, не вели себя агрессивно — но неверные движения рук, заплетающиеся языки, блестящие глаза и глуповато изогнутые мокрые губы явно изобличали в нас нарушителей режима.

— Этих — в трюм! — распорядился Намбэ Уан, с отвращением глядя на нас. — Остальных обратно.

Ближайший ко мне коммандос немедленно ткнул меня дубинкой в спину.

— Вперед!

Я зашагал. Благоухающих спиртом, нас отконвоировали на первый этаж.

Уже на лестнице за моей спиной послышался негромкий диалог. Двигавшийся последним Слава Кпсс и продолжающий ругаться ДПНСИ отделились от процессии, приотстали. Я услышал, как Слава что-то тихо доказывал, увещевал, а большой мент гневно взрыкивал, — впрочем, тоже себе под нос. Вскоре их голоса вовсе исчезли.

Я повеселел. Слава — выкрутился! Наверняка его сейчас отведут обратно, и тогда — мы спасены, все! И смотрящий, и я, и Джонни, и Малой. Трюма, то есть карцера, мы не боимся. Но идти туда сразу всем — никак нельзя! Кто тогда упорядочит жизнь ста тридцати голодных, невменяемых людей? Кто пресечет драки, воровство, прочий беспредел? Можно было не сомневаться, что именно эти доводы шептал хитрый Слава в ухо возмущенному майору.

Однако мне стоило подумать и о своей собственной судьбе. Если на Централе станет известно, что в нашей камере посажены за пьянку все дорожники, что Общий груз брошен на произвол судьбы, по глупости, из-за водки, — конец тогда авторитетному Славе Кпсс. А мне — и подавно. На моей арестантской репутации будет поставлен жирный крест. А ведь мне, в отличие от Славы, еще сидеть и сидеть. Впереди суд, потом — «осужденка», этап и лагерь…

Очутившись посреди пустого помещения с кафельным полом, я понял, что сейчас произойдет не самое важное, но долгожданное, многократно предчувствуемое событие. Безнаказанный будет наконец наказан. Впрочем, давно пора. Когда-то давно, в середине лета, в этой маленькой комнате с грязными стенами капитан Свинец пытался склонить меня к сотрудничеству с МВД.

Вслед за мной вошли трое, широкоплечие, в масках, — но тут же все сдернули через голову черные тряпки и оказались молодыми людьми моего возраста — румяными, массивными клонами капитана Свинца; только глаза смотрели не так умно. Атмосфера сгустилась.

— Где взял водку? — спокойно спросил один из румяных, ударяя резиновой дубиной в огромную ладонь.

— Я водку не пил, — ответил я.

— А что ты пил?

— Мурцовку.

— Брагу, что ли?

— Ее, начальник. Брагу.

— Ладно… А мясо? Откуда мясо?

— Я мяса два года не ел.

— В хате пахнет жареным мясом.

— Мы жарили не мясо.

— А что вы жарили?

— Ландорики.

— Это что?

— Берешь хлеб, — растолковал я, — нарезаешь тонко — и жаришь…

Румяные переглянулись.

— Дерзкий, — поставил диагноз тот, что стоял справа.

— Нарежем его тонко, — предложил тот, что расположился с фронта.

Я отшагнул назад. Хорошо бы почувствовать лопатками стену. Иногда к стене ставят лицом. Иногда про стену поют рок-музыканты. Иногда главную улицу мирового финансового мира называют «улицей стены». А бывает, что стена хороша не в виде песни или бизнес-символа, а как защита от удара сзади.

Однако я не успел. Получил пинок по щиколоткам, сбоку, и в этот же миг меня схватили за плечо и рванули вниз. Мои шлепанцы черными стремительными бабочками отлетели в стороны. Кости грянули о кафель пола. Приложились ногой, обутой в тяжелый кирзовый ботинок. И еще раз, и еще.

— Вот тебе — мурцовка! А вот — ландорики! В общем, менты все-таки отпиздили нашего банкира, господа. В комиксах без этого нельзя. Били без особого энтузиазма. Наверное, если бы захотели — пожизненно искалечили; но не захотели. Возможно, здесь практиковались разные варианты побоев, и в моем случае имел место вариант щадящий, воспитательный, для проформы. Не били — пинали; не всаживали каблуки в грудную клетку, не целили в голову, и размах массивных шнурованных ботинок ни разу не поимел максимальной амплитуды.

Я получил два или три десятка ударов в мягкие ткани, по ягодицам и задним поверхностям бедер. Я многократно огреб резиновой палкой по плечам и локтям — опять же все болезненно, жарко-жгуче, но в целом почти терпимо. Я поимел сильные затрещины, тычки кулаками в затылок, в виски, в уши — но не в лицо; его я защитил ладонями и высоко подтянутыми к голове коленями. Вдобавок, находясь в этой позе эмбриона, я катался по прохладному кафельному полу, норовил уйти с траектории удара. И еще — орал как резаный. Едва не визжал. Не от боли, а исключительно в целях самозащиты. Известно, что когда побиваемый громко кричит, это смущает экзекуторов. Мало ли кто посторонний, пусть даже и свой брат-режимник, проходя мимо по коридору для служебной надобности, услышит, задумается и доложит потом высокому начальству?

Свои вопли я старался оформлять вербально, то есть не просто выл «А-А-А!» или «О-О-О!», а выразительно хрипел, стращал, грозил, матерился, клялся и божился. Вспомним, наконец, и то, господа, что я находился в состоянии опьянения; пьяному море по колено: алкоголь притупляет боль, это известно.

Привлеченный запахом яда, появился нувориш Андрюха. «Поздно, господа! — хохотал он в лицо камуфлированным кумовьям (те ничего не слышали, зато слышал я). — Поздно лупцуете! Его надо было раньше поколотить, гораздо раньше! Полтора года назад! В первый день, как арестовали! В «Лефортово»! Когда он был тепленький, мягенький, при костюме от «Кензо», в крокодиловых черевичках! Ах, как бы тогда пошли ему на пользу ваши пинки и оплеухи! А сейчас все без толку! Зря расходуете силы, господа менты!» Не будучи услышан, мерцающий, не для всех реальный, Андрюха канул в пустоты пространств.

По окончании воспитательной процедуры, в самый момент водворения в карцер, я пребывал в сознании. И даже ощущал, помимо острой боли в разных частях тела, некое сдобренное молодой отвагой удовлетворение: я попран, унижен, побит, но жив, цел и едва не весел.

Настоящая боль проявилась позже, через несколько часов. В тесной, сырой каморке, лежа на голых досках, желая пить, есть, согреться, голый по пояс, вибрирующий от ощущения, известного в арестантской среде как «отходняк», я прочувствовал въяве свою долю.

Глава 36

1

В восемь утра принесли еду. Я вскочил с дощатого ложа. Хромая, приковылял к двери.

— Давай шлемку, — сказал баландер.

— Нету. Мальчишка из хозобслуги пошарил на своей тележке и протянул мне мятую алюминиевую посудину.

— Чаю, — попросил я громким шепотом.

В емкость хлынула коричневая, дымящаяся, густо пахнущая жизнью жидкость. Я схватился за алюминиевые края и тут же отдернул руки — горячо. Баландер терпеливо ждал. Очевидно, развозя по трюму пищу, он не раз видел избитых и окровавленных людей. Ему были хорошо знакомы их реакции. Наконец мне удалось изловчиться, подхватить драгоценный сосуд, отнести его и поспешно поставить на лежак. Дверная дыра захлопнулась.

Чай дымился. Меня мутило от жажды. Я попробовал поднести миску к губам — слишком, слишком горячо. Алюминий, крылатый металл, мать его, идеально проводит тепло. Мне пришлось нагнуться, опустить опухшую физиономию, и я стал лакать, как пес.

Вскоре появился сильно пахнущий дешевым дезодорантом трюмный надзиратель. Он отвел меня в каптерку и отобрал штаны, спасшие меня ночью от холода. Заключенный карцера получал казенную одежду: серую хлопчатую пару с черными поперечными полосами.

— «Кензо»? — спросил я, помяв в руках шершавый материальчик. — «Версаче»?

— Версаче замочили, — в тон ответил трюмный, демонстрируя понимание основных трендов фэшн-бизнеса. — Одевайся, пацан. Срок свой знаешь?

— Нет.

— Пятнадцать суток.

Облачившись, я побрел — руки за спину — назад, неотличимый от арестанта с классической карикатуры. Трюмный пристегнул деревянные нары к стене, замкнул особым ключом и оставил меня в одиночестве.

Я поискал, где сесть. Но в прямоугольном боксе карцера, два на три шага, сидячие места не были предусмотрены. Лежачие, естественно, тоже. На сыром, холодном, как могила, полу я разместиться не смог. Остался такой свободный выбор: либо стоять, либо ходить, либо присесть на корточки. В любом случае опорой служили только ноги.

Стянув с себя полосатую робу, я осмотрел поврежденные конечности, потом оторвал от трусов длинный лоскут, помочился на ткань и протер кровоточащие ссадины на локтях и коленях. Дурной запах не в счет, главное — предотвратить воспаление. В местном климате всякая царапина способна за неделю обратиться в огромный гнойный фурункул. Забота о своем здоровье, о чистоте и гигиене — вот одно из важных правил арестанта «Матросской Тишины».

Несколько часов прошли в безделье. Ныли поломанные ребра, отбитый зад и спина. Я бы уплатил по любой таксе за таблетку обезболивающего, за маленький белый цилиндрик анальгетика. Но свои деньги — несколько пятидесятирублевых банкнот, свернутых в трубочку — перед самым выходом из камеры, в сутолоке у двери, я незаметно для всех сунул в ладонь своему «стировому».

Этот щуплый мужчина, схваченный на Черкизовском рынке за открытое хищение двух гамбургеров из рук студента МВТУ им. Баумана, в тюрьме выглядел как человек, максимально далекий от каких-либо наличных средств. Обмазанный зеленкой и фурациллином, долговязый «стировой» в качестве личного имущества располагал только трусами в цветочек. Одежду, в которой его взяли, он проиграл в стос, первыми же днями отсидки. Теперь, с целью выжить, он стирал простыни мне и Джонни, получая взамен сахар и курево. «Стировой», я знал, порядочный арестант, он сохранит мои богатства в целости и вернет сразу, как только я вернусь домой, в камеру.

Но сейчас депозит заморожен, он в чужих руках. Боль снять нечем. Сигарет — и тех нет. Курить в карцере запрещено. Носить какую-либо одежду, кроме казенной, — тоже. Нельзя вообще иметь личных вещей. Единственное развлечение — расхаживать из угла в угол. Туда — пять шагов, обратно четыре с половиной. Полшага уходило на разворот. Все в точности так же, как в камере Лефортовского замка, откуда я начал: заносчивый, богатый, уверенный в себе.

Вечером явился мрачный, незнакомый вертухай. Он открыл замок, опустил нары и приказал выходить — получать матрас. Зайдя в ту же кандейку, где утром мне выдали полосатое шмотье, я ухватил бесформенную, расползающуюся в руках кучу тряпья, вернулся к себе, постелил и упал.

Использовать матрас наилучшим образом я научился сразу. Спать нужно не на самом матрасе — так холодно сверху; и не под матрасом; а внутри матраса. Ткань была во многих местах разорвана руками и ногами предыдущих обитателей трюма. Просунув в эти дыры конечности и немного помаявшись, я уснул.

2

Прошла половина ночи. В самой ее середине, мертвым предрассветным временем, скрипнул железный замок. Дверная амбразура приоткрылась. На черный пол тяжело упал сверток. Грев, с торжеством подумал я, вскакивая. Грев! Зашел грев!

Размотав нитки, развернув несколько газетных листов, я достал десяток карамельных конфет, сахар, сигареты и спички. Теперь можно жить.

Насладившись табаком, я поудобнее устроился меж прошитых нитками комьев свалявшейся ваты и задумался.

Я хорошо знал цену этим сигареткам, карамелькам и замусоленным кубикам рафинада. Они куплены на деньги, выкроенные из стариковских пенсий и куцых женских зарплаток. Принесены к тюрьме матерями и женами. Отданы в окошко приема продуктовых передач. Далее — дошли до дрожащих рук голодного арестанта. После мучительных раздумий, расчетов, сомнений и сглатываний слюны — сигаретки и карамельки, одна из десяти, из пятнадцати, — отданы в Общее. Ссыпаны, сложены в особую картонную коробку. Взвешены безменом. Множество раз тщательно пересчитаны. Замотаны в грузы. Переправлены из нескольких камер в одну. Там перепакованы более удобно. Ценой больших усилий, риска и хитрости, путем обмана и подкупа путь сигареток и конфеток заканчивается возле обитателя карцера.

В этот же ночной час другие сигаретки и карамельки доходят до харкающих кровью обитателей «тубанара», до собранных в отдельной камере больных СПИДом — до всех, кто бедствует.

Арестантское сообщество никогда не забудет про тех, кто бедствует. Трюмным надзирателям всегда уплатят по таксе, и они — сами, ночью, отнесут грузы, и забросят в каждый бокс туго завернутый кулек.

Голодные, драные, измученные существа хотят жить. Они изобретут тысячу способов, как помочь себе и своему собрату по несчастью. Они соберут терпеливо по щепотке чая, по кусочку сахара, по рублю, в каждой камере. Они, как муравьи, стащат грузы в одно место. Они подкупят, уговорят, хитростью пропихнут еду и курево в самые глубокие трюмы. Дотянут живую нитку до самого низа, до последнего дна.

Может быть, в каком-то другом комиксе мальчик-банкир жил не в Азии, а в Европе. В маленькой опрятной стране, где женщины по праздникам надевают крахмальные юбки своих прабабок и танцуют их танцы.

Там, в Европе, мальчика-банкира посадили бы в стерильное заведение с хорошим питанием, спортивным залом, мастерскими для работы и телефонными кабинками для регулярных деловых звонков. В европейскую тюрьму.

Но в такой европейской тюрьме он никогда бы не очутился в подвале, в грязной конуре, и нищий тюремный надзиратель, подкупленный еще более нищим заключенным, не принес бы банкиру в эту конуру кусок сахара и сигаретку.

И банкир не пожевал бы того сахара. И не покурил бы той сигаретки. И так никогда бы и не узнал, как умеет человек утвердить свою свободу.

Хорошо, что мы живем в Азии.

3

Скорбно-возвышенные мысли о драматическом пути конфет и сигарет помешали мне проделать обязательное простое действие, а именно: надежно спрятать и сахар, и табак, и прочее. Пожевав и покурив вволю, я беспечно сунул остатки богатства в вентиляционную дыру. Там, в тоннельчике, валялось множество смятых кусков бумаги, какие-то камни и прочий мусор. Я понадеялся, что сверток окажется незаметен взгляду трюмного. Но ошибся.

Утром он зашел в мой бокс, смерил меня взглядом — удушливое амбре дешевого парфюма исходило от него приторными волнами — немедленно устремился к моему тайнику и все нашел. У трюмного была смешная привычка быстрыми движениями зубов кусать свои обветренные губы: сначала нижними зубами — верхнюю губу, потом наоборот.

— Откуда? — негромко спросил он, рассматривая сверток.

Я промолчал.

Хозяин карцера еще раз критически оглядел полосатого меня и поиграл своей резиновой дубиной. В принципе он мог тут же официально оформить изъятие запрещенных к употреблению в его ведомстве продуктов и сигарет и довесить к моему сроку еще суток пять или десять. Но благоухающий пенитенциарный клерк оказался человеколюбцем.

— Будешь курить — накажу, — сообщил он, сунул мой табак и сахар в свой карман и неторопливо вышел в коридор. Ткань его штанов на заду сверкала, засаленная до невозможности.

Я тут же проклял себя. Из-за собственной беспечности, из-за интеллигентской склонности витать в эмпиреях, из-за привычкидумать — я остался без сигарет.

День прошел в страданиях. Курить хотелось до скрежета зубов и вибраций селезенки. Я обследовал всю камеру. Стены и пол. Сантиметр за сантиметром. В поисках самого маленького окурочка. И нашел, даже два. Первого хватило бы как минимум на одну полноценную затяжку, второго (на нем уцелел даже логотип «Ява») как минимум на две. Но чем зажечь, где взять огонь?

Поиски продолжились. В углах, в щелях я наконец нашел все остальное. Воспламеняющиеся головки спичек оказались втиснуты, укрыты, вмазаны в грязь с дьявольским хитроумием. В других щелях отыскалась и особая бумажка для розжига, разорванная на крошечные квадратики. С пятой попытки я добыл оранжевое пламя и выкурил большой окурок, а вслед ему и маленький.

Дозы не хватило, естественно; к вечеру я опять стал шарить по стенам и углам, гадая, прибудет ли ночью новая посылка.

В восемь вечера трюмные сменились. Появился новый надзиратель. В отличие от утреннего он пах не мылом и фиалками, а кирзой, носками — и, естественно, табаком. Помимо своей воли я жадно вдохнул остатки яда с его камуфлированной мятой куртки. Поймал ноздрями даже тот дым, что уцелел на дне его легких.

Ночью грев не зашел.

Вторые сутки без никотина начались трудно. Всякий курильщик знает, что утренняя сигарета — самая главная за весь день. Без нее обойтись почти невозможно.

Промучившись до вечера, исходив из угла в угол не менее пяти километров, я уснул, но спал очень чутко и сразу услышал тихий скрип открываемого замка и звук падения тяжелого груза. С животной стремительностью рванувшись к долгожданному подарку, я разодрал зубами бумагу и нитки (всякий груз туго и прочно завернут и замотан), обнаружил все, что требуется страждущему, — и выкурил сразу две сигареты, подряд.

Двухдневный перерыв в употреблении табака дал о себе знать: голова закружилась, подступила тошнота, но я все-таки докурил до конца, до фильтра — опершись рукой о стену и уронив голову. Добрел, пошатываясь, до матраса, упал и так лежал, трогая сухим, как бумага, языком столь же обезвоженные десны.

Кроме сигарет, зашел чай, сахар и даже витамины — несколько желтых горошин аскорбиновой кислоты. Чаю, свежего, горячего, крепкого я бы, да, выпил. Но водворенному в карцер арестанту кипяток иметь не положено.

От непривычно большой дозы яда голова загудела, как барабан. В ее пустом пространстве во всей красе проявился вопрос, мучивший меня последние дни: что со мной будет дальше? Завтра пойдет третий день — а это уже одна пятая срока. А там и треть рядом. От трети до половины — еще два дня. Не успею оглянуться, как срок пойдет с горки. Пятнадцать дней и ночей пролетят мгновенно — так выходило, если применить арестантскую алгебру. А что потом?

Я попытался здраво оценить свои перспективы. По всему выходило, что перспектив нет, совсем. Сцены, одна кошмарнее другой, вставали перед глазами: вот смотрящий камеры, легендарный Слава Кпсс, прощается с ее населением; вот последний раз окидывает взором сто тридцать пять повернутых в его сторону лиц; вот за ним закрывается дверь, вот повисает тревожное молчание, вот проходит один день, затем второй — и все меняется. Славы нет, он на свободе. Джонни нет, Андрюхи тоже. Оба — в карцере, взяты за пьянку. Кто теперь будет дергать хитрые дорожные веревки? А главное: кто будет наводить ужас на толпу из ста голых, полумертвых от тесноты и недосыпа людей?

Потом я вернусь. Между прочим, в ореоле позора. По пьяному делу бросил Трассу! Нанес вред Общему Ходу! Мне немедленно это предъявят. Тот же Слон. Даром что он — парняга при понятиях. Получим все трое: Джонни, я и Малой.

До драки, наверное, не дойдет. Но всякий достойный арестант узнает важную новость: оказывается, последнее время рядом с ним, на Дороге, стояли случайные люди, у которых не было ни ума, ни понятий. Такие — должны находиться в стороне от Общего Хода! Меня и моих приятелей немедленно выкинут с козырной поляны.

Я закурил третью сигарету.

Ничего: впереди еще десять с лишним дней. Я что-нибудь придумаю. А пока — я обязан сделать самое главное и важное. Спрятать грев.

В течение двух часов, то ползая на коленях, то подпрыгивая к нечистому потолку, я тщательно, неторопливо зарядил всю камеру. Растворил в ней всю пачку сигарет и коробок спичек. Затолкал во все дыры, в щели, изготовил из собственной слюны и пыли замазку и ею довершил маскировку.

«Это тебе не чужие миллиарды от налоговой инспекции прятать!» — расхохотался вдруг появившийся Андрюха-нувориш.

«Пошел ты!» — рявкнул я; может быть, даже вслух.

«Как скажешь», — равнодушно ответил мальчик-банкир и исчез. Но правота осталась за ним.

Вошедший утром трюмный потянул носом воздух, куснул губы и сказал:

— Выходи в коридор. Тут же состоялся молниеносный обыск. Я лишился всего сахара и девяти сигарет из двенадцати спрятанных.

— Ты, я так понял, борзый, — произнес трюмный, ужасно благоухая. — Тебе здесь нравится, что ли?

— Нисколько.

— Я думаю, нравится, — как бы не слушая, продолжал менеджер карцера. — У тебя пятнадцать суток срока, да?

— Точно.

— Я тебе сделаю тридцать, — пообещал трюмный. — А вообще, чтоб ты знал, такие, как ты, у меня обычно сидят по сорок пять. Тебе ясно, пацан?

Пацану сравнялось двадцать восемь лет.

— Однозначно, начальник, — ответствовал он, проделав все необходимые пацанские движения: раздвинул в заискивающей улыбке губы, расставил пальцы, всплеснул руками, глазами же изобразил чрезвычайную, из ряда вон выходящую законопослушность. В уме же при этом он проклял как хитроумного вертухая, разгадавшего местонахождение тайников, так и самого себя, не проявившего достаточной изобретательности.

— Еще один раз учую дым, — предупредил трюмный, — сразу довешу еще пятнадцать! За нарушение режима. Ясно?

Пацан повторил церемонию ответа.

Трюмный застегнул замок на нарах. Я немедленно стал прикидывать, каким образом смогу растянуть на двое суток уцелевшие три сигареты. Наверное, я решил бы попросту бросить курить и так обернуть на пользу всю глупую войну с дезодорированным надзирателем, если бы по возвращении из трюма меня ждала прежняя жизнь. Но об этом не приходилось и мечтать. Для поисков выхода мне требовались все ресурсы мозга. Обойтись без курения я не мог.

4

Весь четвертый день я провел в грустных раздумьях. Именно сегодня покинул следственный изолятор «Матросская Тишина» самый важный для меня человек.

Где-то там, двумя этажами выше, в сто семнадцатой хате, у меня дома, сегодня утром выкрикнули:

— Cлава! Тебя на волю заказали!

Сто бедолаг — кроме тех, чья очередь спать, — жадно вытянули шеи, пытаясь увидеть того, кому предназначалась эта фраза, запомнить момент торжества на лице отсидевшего пять лет арестанта, мгновенный блеск глаз, скупой победный жест руки.

Когда-нибудь и мне скажут то же самое. А пока все плохо. Очень плохо.

Друг — ушел. А враг — ждет меня, чтобы напасть и уничтожить.

Очередной сигаретный транш я решил отбить с доходностью пятьдесят процентов. То есть спасти от трюмного не менее половины спрятанного. От каждой сигареты я отломил фильтр — ненужное излишество в моих условиях. Разломил надвое все двадцать бумажных цилиндриков, чтобы облегчить маскировку. Далее я нарочито небрежно сунул несколько жирных окурков в такие места, куда надзиратель заглянет непременно. Он найдет, решит, что дело сделано, и не станет искать дальше. Так я уберегу основное.

Процесс поиска самых хитрых ямок в полу и щелей в стенах продолжался до рассвета.

Но когда работа почти подошла к концу, я остановился. Через дыхательную дыру до меня донеслись утренние звуки: отдаленный топот многих ног. Бухали тяжелые сапоги, чуть легче и тоньше звучали подошвы офицерских ботинок, звонко ударяли в асфальт дамские каблуки. Это спешили на работу служащие изолятора: надзиратели, оперативники, режимники, фельдшеры, приемщицы передач, кладовщики, подсобные рабочие, смотрители собачьего питомника, работники финчасти и прочие труженики ключа и дубинки.

Незачем, сказал я себе. Незачем прятать запрещенные табак и сахар. Не надо ничего маскировать. Наоборот.

— Ничего себе! — зловеще произнес трюмный, увидев меня, сидящего на матрасе в облаках дыма. — Да ты все попутал!

— Отнюдь, начальник, — возразил я.

— Куришь в открытую! — выкрикнул надзиратель. — Сегодня же оформляю тебе довесок! Для начала — пять суток! Давай сюда сигареты! И все остальное!

— Тебе надо — сам забирай.

Схватив мятую пачку — я специально оставил ее на виду, — трюмный повернулся ко мне спиной и двинулся прочь.

— Не забудь, — произнес я.

— Что?

— Оформить пять суток. Не забудь. Благоухающий опять вонзил желтые зубы в кожу рта.

— Хамишь, пацан! Смотри, как бы пять не превратились в десять!

Можно было бы развить конфликт еще дальше. Поднять ставки до пятнадцати. Но я решил, что для первого раза достаточно. Пусть мой сладко пахнущий приятель оформит «довесок». Пять суток или десять. А лучше — сразу месяц. Здесь, в карцере, хоть и холодно, и есть нечего, — зато спокойно. За несколько недель там, наверху, дома, в камере, улягутся все страсти. Многие очевидцы событий — те, кто помнит и реанимацию малолетнего наркомана, и пьянку с моим участием, — уйдут. Их место займут новички. Чем черт не шутит — может быть, и сам Слон осудится и съедет в осужденку, на этап, в лагерь, подальше от меня…

Ничего, что Новый год я встречу ниже уровня земли, обнимая драный матрас. Нет проблем. Зато я выдержу паузу. Так поступает тренер волейбольной команды. Когда по ходу матча сопернику удается поймать кураж и его нападающие начинают вколачивать один мяч за другим, доводя счет партии до разгромного, — наставник немедленно берет перерыв, тайм-аут. Чтобы сбить атакующий настрой…

Всю вторую половину моего карцерного срока я курил открыто. Грузы заходили один раз в двое суток. Теперь сигареты и спички, сахар и витамины свободно лежали в углу, на полу, на чистом куске газеты «Московский комсомолец». Каждое утро трюмный равнодушно забирал запрещенное богатство и выходил, не произнося ни слова, — только упирал в меня угрюмый взгляд и кусал губы.

5

В последнюю, пятнадцатую, ночь заснуть не удалось. Мешало волнение.

Когда заскрипел металл и железная пластина дверного люка подалась наружу, я подскочил к двери. Но невидимый мне благодетель успел протолкнуть в полуоткрытую «кормушку» новый сверток и поспешно закрыл дыру — очевидно, он не желал, чтобы постояльцы карцера видели его лицо. Я лишь уловил остатки сильного запаха дешевого мужского дезодоранта.

Потом из желтого полумрака сгустился Андрюха-нувориш.

«Сидишь?» — спросил он издевательским тоном, зажигая увесистую «Гавану».

«Сижу».

«И как сидится?».

«Как всем».

«Ха! А я думал, ты не такой, как все…»

«В том-то и дело. Я ошибался».

«Делай выводы из ошибок и двигайся дальше, — небрежно призвал Андрюха. — Ты же сам знаешь: опыт — сын ошибок трудных! Это сказал Пушкин, великий афророссиянин! Учти опыт и поднимайся! Выпьешь коньяку?»

«Нет».

«Сигару?»

«Спасибо, нет».

«Как знаешь. С коньячком оно классно курится… Короче, ты все понял? Ты один раз поднялся, заработал, разбогател — и второй раз поднимешься и заработаешь…»

«Поднялся!» — передразнил я. — «Заработал!» И где теперь тот, кто поднялся? В тюрьме! И не в обычной, а в самой грязной, темной и вонючей, и не в камере даже, а — в подвале! В трюме! В таком месте, ниже которого нет. Это ты называешь словом «поднялся»?»

Нувориш молчал.

«Ладно, бог с ней, с тюрьмой, — вздохнул я. — Она когда-нибудь закончится. Тюрьма и воля — это два имени одного и того же состояния. Но чем я займусь потом? Я — нищий! Нет компаньона, нет бизнеса, нет денег, нет перспектив!»

«Начинай сначала, — повторил Андрюха. — Поднимайся. Снизу — вверх. Ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора…»

Из-за холода, голода и постоянной тишины банкир-шестерка виделся мне особенно контрастно. Вдруг открылись многие детали его облика, ранее незамеченные. Пальцы юного финансиста слегка дрожали. Ногти были обкусаны. Андрюха жил в страхе. Вот что мне открылось. По большому счету, и деньги он делал только для того, чтобы перестать бояться. Андрюха, да, был богатый парень, но слабак. Эта мысль проявилась в моем мозгу с такой звенящей четкостью, что я весело рассмеялся.

«Тебе смешно?» — удивился мальчик-банкир.

«Да».

«Почему?»

«Не вибрируй», — посоветовал я.

«Я не вибрирую».

«Вибрируешь. Трясешься. И еще как. Смотри: я в полосатом клифте, нищий, голодный, сидя в карцере, — не дрожу. А ты — весь в «Кензо», сытый, пьяный и нос в табаке, — дрожишь. Боишься».

«Да пошел ты! — выкрикнул Андрюха, задетый за живое, и поперхнулся жирным сигарным дымом. — Пошел ты!»

«Сам пошел», — спокойно ответил я.

Андрюха тут же исчез.

Если бы я знал, что говорю с мальчиком-банкиром в последний раз, то, наверное, не обошелся бы с ним так жестоко, не стал бить в больное место мальчика, не намекнул бы, что окружающий мир его страшит. Отсюда и страсть к умножению капиталов: деньги требовались мальчику лишь затем, чтобы отгородиться от пугающей действительности.

А меня уже ничего не пугало. Или почти ничего.

6

Утром трюмный не стал заходить в мой насквозь прокуренный бокс. Распахнув дверь, он остановился на пороге, вонзил зубы в губы и сказал:

— Пошли.

— Куда?

— Домой. Выходи! Я задрожал.

— Как «домой»? Ты чего, старшой? Мы же договорились! Ты обещал!

— Ничего я тебе не обещал, — отвернувшись, обронил трюмный. — Выходи, сдавай шмотки и матрас. Твой срок окончен.

— Не пойду, — тихо сказал я. — Оформляй довесок.

— Выходи, пацан! Живее!

— Сам ты пацан! Оформляй!

Вертухай поднял свою дубину. Черное резиновое дил-до, сбоку — удобная рукоять. Хороший снаряд для доказательства правоты.

— Выходи! Или я тебя так оформлю, что ты не выйдешь, а выползешь!

— Слушай, начальник, — тихо, миролюбиво, но со страстью произнес я. — Мне в хату — нельзя! Оставь меня здесь.

— Не положено. Выходи, ну!

Я повиновался.

В коридоре уже маячили с матрасами в охапку знакомые фигуры Джонни и Малого. В глазах у обоих мерцала тревога. Джонни еще держался. Малой же выглядел откровенно напуганным.

— Что будем делать? — прямо спросил я своих друзей.

— В хату пойдем, — серьезно ответил Джонни и сыграл бицепсами.

От него пахло крутым потом.

Джонни, догадался я, готовился к возвращению в родную камеру по-своему. Укрепляя мускулы. Он ожидал худшего.

— Да! — срывающимся голосом произнес Малой. И шмыгнул носом. — В хату пойдем!

Молчаливых, напряженных, нас повели наверх.

В коридоре первого этажа, в главной кишке, я увидел группу вновь прибывших. Затравленно глядя по сторонам, они сгрудились возле раскрытой двери каптерки, где некоторым новоселам — одному из пяти — все же удавалось получить от администрации казенную миску или простыню.

И тут я замедлил шаг. Один из новичков — полноватый, рыжеволосый, в нарядном спортивном костюме, чрезмерно нарядном для этого грязнейшего из грязнейших мест на всем белом свете, — показался мне знакомым. Проходя мимо, я ударил его по плечу, и он вздрогнул, обернулся. В то же мгновение мне тоже пришлось сотрястись от изумления.

— Какого черта ты здесь делаешь? — воскликнул я.

— Матрас получаю, — ответил рыжий адвокат, жалко улыбнувшись.

Ошеломленный, я не сразу нашел, что сказать несчастному дураку.

— За что тебя?

— Мошенничество, наркотики… ты же сам все знаешь. Я уловил страх и отчаяние, интенсивно излучаемые в пространство моим бывшим защитником, и против своей воли почти развеселился. Возможно, впервые в своей жизни этот рафинированный московский абориген издавал запахи попавшего в беду взрослого мужчины — не антибактериальным мылом пахло от его тела, не одеколончиками и лосьонами, а табаком и мускусом. Я же стоял напротив него злой, тощий, с голыми, сплошь в синяках и ссадинах локтями — монстр, поднявшийся со дна ада для дураков. Угловатый вшивый организм, истративший все силы в попытках выжить, но готовый на новые и новые попытки.

— Заедешь в хату — сразу отпиши мне, — торопливо сказал я. — В сто семнадцатую, на Дорогу, Андрюхе Аферисту!

Рыжий вяло кивнул. Он выглядел подавленным, кривил губу, не знал, куда деть руки. От жалости у меня заныло в груди. Я схватил его за рукав.

— Повтори!

— В сто семнадцатую, — послушно выговорил бывший лоер. — На Дорогу… Андрюхе Аферисту…

Сзади меня больно ударили по плечу.

— Не болтать! Проходи!

Ободряюще улыбнувшись Рыжему, я заскользил дальше. Домой.

В камере ничего не изменилось. Тот же кислый аммиачный дух, та же дымовая завеса. Та же спрессованная масса возле самой двери: два или три казаха, калмык, ингуш, туркмен, узбек, с десяток украинцев, гражданин Уганды и гражданин Коста-Рики. Понятный, дружелюбный, свой в доску народ.

— Андрюха! Андрюха! — провозгласили несколько костлявых, симпатичных мне доходяг.

— Где? — услышал я голос, показавшийся мне очень знакомым.

— Андрюха вернулся! И Джонни! И Малой!

— Где?

Голос принадлежал Славе Кпсс. Проявившись из голой толпы, он улыбнулся.

Ничего не понимая, я замер, и шедший следом Джонни уперся в мою спину.

— Слава! — выкрикнул я. — А ты как?.. А ты зачем?.. Ты — здесь?!

— Здесь, — сказал Слава, явно наслаждаясь моим изумлением.

Внутри у меня все опустилось, потом поднялось, опустилось опять; ослабели ноги; глупая, счастливая улыбка сломала рот. Пробившись между тел, я обнял друга.

— Тебя не отпустили?

— Отпустили, — хмыкнул Слава. — Попробовали бы они меня не отпустить! Но я не ушел. Давайте, проходите. Чуть-чуть водки осталось… Выпьем…

Мы сели на козырной поляне, возле самой стены. Там, где пятнадцать суток назад ели мясо.

— Что случилось? Почему ты не ушел?

— А ты не понимаешь? — сурово спросил Слава.

— Нет.

— Как — уйти? Все бросить? Хату? Общее? Трассу? Мне же предъявят! Вас — нет, никого нет… Короче говоря, я сунул куму, сколько надо, и — тормознулся. До вашего возвращения…

— Зачем тебе эта хата? И Трасса? Слава вдруг разгневался.

— Ты с ума сошел! Это же м о я хата! Я в ней — четыре года! Так просто взять и уйти — это не по-божески!

— А Слон? — задал я мучивший меня вопрос. — Он как, не сунулся к тебе?

— Какой Слон? — удивился Слава. — Ах, Слон… А нету его больше. Забрали. С вещами.

Я ничего не сказал.

— А за это, — тихо добавил Слава Кпсс, — я куму сунул, сколько надо.

— По таксе?

— Нет, — сухо возразил мой друг. — Все отдал. До копейки. Все, что накопил, всю карманную наличность, какую для воли приберег.

— Как же ты на свободу — без денег?

— Моя свобода никуда не денется. Она всегда со мной.

— И моя, — сразу сказал я.

— И моя, — эхом повторил Джонни.

— И моя, — прошептал Малой. Голоса звучали глухо. Потом каждый из нас сделал одинаковое движение: потянулся рукой, как будто намереваясь из кармана драных штанов, или из-за пазухи, или из-за пояса, или из какого-то другого потайного места извлечь свою собственную, тщательно сберегаемую, сокровенную, никому не отданную свободу — и показать ее. Если не всему миру, то хотя бы близким людям.

Она цела. Она моя. Наша.

Она есть и будет.

7

Наутро Слава Кпсс ушел на волю. Сто тридцать пять лиц — кроме тех, чья очередь была спать, — просветлели, когда он шел к двери. Множество печальных глаз проводили сутулую фигуру человека, покидающего тюрьму для новой жизни по ту сторону решетки.

Иконки и образа Слава подарил мне. Одеяло отдал в Общее.

Глава 37

— Правую руку давай!

Я присел на пороге фургона и с сожалением выдернул ладонь из кармана. Жестокий январский мороз немедленно схватил меня за пальцы.

То же самое сделал конвоир. На запястье щелкнул обжигающий ледяной металл.

Машина подъехала совсем близко к крыльцу. Путь от автозека до двери суда — одна, максимум две секунды. Справа и слева, перекрывая пути возможного бегства, переминались с ноги на ногу четыре автоматчика в масках. На черной ткани возле ртов — белесые пятна изморози.

Фургон окружила толпа. Посмотреть на арестованного сановника и его подручных пришли несколько десятков людей. Жены, матери. Друзья. Родственники. Еще — репортеры и газетчики. Процесс над бандой казнокрадов вызвал большой резонанс в обществе. Все-таки министра, хотя бы и провинциального, судят за уголовное преступление не каждый день. Толпа выкрикивала в адрес только что доставленных подсудимых слова поддержки. Когда появился министр, шум достиг такого градуса, что с веток окрестных деревьев снялись несколько потревоженных ворон. Они закружили меж домами, над серой коробкой тюремного грузовика, над редкими в этот полуденный зимний час прохожими.

Я шел вторым — вслед за министром. Как и он, я успел на миг замереть на самом краю люка и с высоты фургона осмотреться по сторонам.

— ПАПА!!! Мгновенно угадав, откуда именно донесся звонкий детский выкрик, я повернул голову и увидел крошечную фигурку в ярком комбинезоне. Взгляд широко раскрытых детских глаз проник прямо в центр сознания.

Красные щеки. Толстый шарф под крошечным подбородком.

Жена держала сына за руку.

Мои стояли поодаль от шумных единомышленников министра, зато выше всех: забрались на сугроб.

Две недели назад моему сыну исполнилось три года.

Я схватил ртом ледяной воздух.

— Пошел, пошел!

Прыжок вниз. Сладковатый запах выхлопных газов защекотал ноздри. Полтора торопливых шага — и я внутри, в тех помещениях, куда вольный человек просто так не попадет. И не дай Бог ему попасть.

Итак, сегодня важный день. Начнется суд. Я познакомлюсь с членами своей банды. И с судьей.

Но это не главное. Я увидел свою семью, они в порядке, они пришли поддержать меня — вот событие! Сын — в новенькой зимней одежде. Щекастый, крепкий поке-мон. Жена — тоже не в обносках. Шуба, яркий платок. Лайковые перчатки. Мои — не голодают. У них все хорошо. Они держатся, они любят меня.

А ведь могло быть и по-другому! Так называемая невеста моего друга Джонни устала ждать уже через полгода. У других приятелей — жены работали на двух работах, за копейки, вынужденные содержать не только себя и детей, но и отдыхающих за решеткой супругов…

«Конвоирка» Кузьминского межмуниципального суда до мелочей напоминала переодевальню лефортовской бани. Столь же тесная — два на два с половиной метра. Такая же стальная белая дверь. Круглая дыра глазка снаружи закрыта особой заслонкой. У дальней стены — деревянный помост. Пенитенциарные интерьеры просты и дешевы.

Впрочем, тут есть все, что нужно. Можно даже прилечь. Почти тепло. Сухо. Тихо.

— Курить запрещено! Сигареты, спички — сдать! Получите на выходе. Шнурки — тоже.

— Как же я без шнурков?

— Как все! Только сейчас я понял, почему обувь многих соседей по автозеку держалась на ногах посредством коротких, скрученных в жгутики кусков тряпки. Такие шнурки — десятисантиметровые обрезки — не изымались, тогда как свои, настоящие, мне пришлось выдернуть из дыр и отдать дежурному охраннику.

— Старшой, выведи в туалет.

— Через час.

— А пораньше — никак?

— Не разговаривать!

— Старшой, сил нет терпеть! Выведи!

— Я сказал — без разговоров!

Ничего, решил я. Потерплю, сколько надо. Хуже — другое. Утром, на «сборке», в плотной толпе из ста пятидесяти человек я в своих фуфайках, свитерах и подштанниках, основательно вспотел. За последующие два часа, проведенные в утробе фургона, влажное белье остыло. Вместо того чтобы согревать, оно заставило меня всю дорогу сотрясаться в жесточайшем ознобе. Тюремный транспорт отапливается экономным методом чукотской яранги или московского метрополитена, то есть — теплом человеческих тел.

В боксе сильно пахло свежей краской. Железную входную дверь подновили, очевидно, не более трех-четырех дней назад. Но сейчас ее металлическую плоскость опять сплошным слоем покрывали многочисленные образчики арестантских наскальных росписей. Всякий тюремный сиделец в глубине души — великий преступник, жаждущий славы. Он готов зафиксировать свою историю, сжатую в несколько слов, на любой ровной поверхности.

«Гриша Сызрань. Три года общего. Скоро домой!». «Рашид Туркмен. Семь с половиной лет. Да поможет мне Аллах!». «Петруха Питерский. Полгода за косяк. Послезавтра — воля. Держитесь, бродяги!». «Надюха. Четыре строгого за кражу!». Еще чаще встречались фамилии судей, сопровождаемые разнообразнейшими бранными эпитетами.

Наконец — чуть в стороне от основной группы изречений — увиделось знакомое, давно выученное наизусть, сотни раз прочитанное на стенах и дверях камер, «сборок», «стаканов», «трамваев», «конвоирок» и прочих казематов, везде, где арестанта хоть на миг оставляют наедине с его мыслями:

БУДЬ ПРОКЛЯТ ТОТ ОТ ВЕКА И ДО ВЕКА, КТО ЗАХОТЕЛ ТЮРЬМОЙ ИСПРАВИТЬ ЧЕЛОВЕКА!

Не оставить ли автограф и мне? Обозначиться среди прочих жертв системы несколькими главными словами? Не из тщеславия, а для умственного озорства? Почему нет? Но тогда — что нацарапать, какую именно фразу, какое откровение преподнести? Какова будет моя телеграмма из сердца?

Может быть, это: ОТСИДЕЛ ЗА ДВОИХ. АНДРЮХА-НУВОРИШ.

Нет; мелко. Взять на себя чужую вину — это не подвиг. Это нормально. Как говорится, на моем месте так поступил бы каждый. Я поскреб грязными ногтями небритую шею. Может, и не каждый.

Лучше такое:

МОЯ СВОБОДА — ЧАСТЬ МЕНЯ.

И опять плохо, решил я. Не надо пафоса! Хватит этих интеллектуальных фрикций, этих высокопарных лозунгов; с меня достаточно многозначительных плакатиков, неизвестно зачем развешиваемых на стенах сознания, заслоняющих сверкающий горизонт. Тюрьма — тоже часть меня. Тюрьма, свобода, богатство, бедность — ложные бренды, обманки, вкусные червячки на острых крючках. Аверс и реверс одной монеты.

Вздохнув и на миг запечалившись над разрушенными иллюзиями молодости, я неожиданно понял, какова будет моя запись. Знаю, знаю! Я знаю, что напишу на двери своей клетки! В ожидании суда над собой! Перед началом наказания безнаказанного! Есть слова — самые главные, простые и точные, короткие, всем понятные, веские, легко запоминающиеся! Есть!

Вытащив авторучку, я отыскал на вертикальной железной плоскости свободное место. Вздохнул, пытаясь сформулировать точнее. Но тут грянул засов, и дверь распахнулась во всю ширину.

— Фамилия?

— Рубанов.

— Выходим!

Каменная конура для временного содержания подсудимых преступников так и не сохранила моей личной арестантской правды. А потом я и сам забыл ее.

Переступив через порог, я увидел несколько фигур в сизом, форменном. И еще двоих, одетых цивильно.

Здесь, в коридоре Кузьминского суда города Москвы, банда казнокрадов, полтора года пробывшая под следствием, наконец воссоединилась.

Министр оказался крупным, совсем не старым мужчиной, широкогрудым, очень обаятельным, даже харизматичным.

— Как ты? — спросил он меня.

— Лучше всех, — ответил я в тон. Министр рассмеялся медным басом.

— Не разговаривать! — выкрикнул конвойный.

— Успокойся, сержант, — негромко посоветовал министр.

— Не разговаривать!!! Рядом вздыхал печальный аптекарь. Ему пришлось не в пример хуже, чем мне и министру. Несчастного взяли много позже, чем нас. Спустя год после начала расследования. Мой бывший деловой партнер всерьез рассчитывал, что останется в статусе свидетеля. Или обвиняемого — но пребывающего на свободе, под подпиской о невыезде. Он дал исчерпывающие показания. Сообщил генералу Зуеву все подробности. Однако осторожный генерал все равно посадил аптекаря под замок. Правда, сделав большую поблажку. Бедолага до сих пор содержался в комфортабельной Лефортовской тюрьме. Оттуда сейчас его и привезли. Мы же — я и министр — давно пополнили ряды арестантов «Матросской Тишины».

Аптекарь — я видел его последний раз два с половиной года назад — сильно сдал. Отпустил бороду. Похудел. Твидовый пиджак жалко болтался на его плечах. Но, посмотрев в быстрые фиолетовые глаза своего знакомца, я понял, что стариковский имидж и согбенная поза — не более чем маска. В тюрьме многие люди в целях самозащиты склонны изображать глубоких стариков.

Конечно, где-то здесь, меж сосредоточенных конвоиров, должны были ожидать своей участи и другие члены банды расхитителей. Брат министра. А также приближенный к брату крупный бизнесмен. И еще — приближенный к крупному бизнесмен помельче. Наконец, мой бывший босс, Михаил. Но все эти люди как-то выкрутились. Одни вовремя уехали из страны. Других, как Михаила, выгородили. Отвечать за действия всей организованной преступной группы теперь будем мы, трое.

Каждого приковали к персональному милицейскому чину. Процессия выстроилась попарно. Старший конвоя — широколицый, красивый блондин со злыми глазами — внимательно оглядел напряженную уголовную троицу и провозгласил:

— Разъясняю порядок следования в зал судебного заседания! В пути — не переговариваться! Строго соблюдать порядок движения! Выполнять все команды начальника конвоя! При неподчинении конвой применяет газ, резиновые дубинки — без предупреждения! Всем все ясно? Пошли…

С грохотом отодвинулся засов. Очередная тяжелая железная дверь — сколько их уже было в моей арестантской эпопее? — пошла в сторону.

По глазам стеганул свет телевизионных софитов. Сощурившись, я увидел, что дальняя половина коридора запружена людьми. Над головами несколько операторов держали телекамеры. Торчали на длинных штангах черные груши микрофонов.

Как себя вести — я не очень понимал. Улыбаться в тридцать два зуба, подобно министру, почему-то не хотелось. Пришлось прошествовать мимо шумной толпы, опустив глаза и сурово сжав губы.

Лишенные шнурков, языки из моих ботинок вывалились. Вдруг мне показалось, что все операторы нацелились не на лицо министра — явного ньюсмейкера сегодняшних вечерних выпусков новостей, — но на мою обувь, готовую вот-вот соскочить с ног.

Зал оказался маленьким, в три окна. Направо от входа — крашеная белым стальная клетка. Внутри — знаменитая скамья. Старое дерево отполировано многими тысячами человеческих задов.

Первым втолкнули в вольер министра, следом — аптекаря. Я оказался на дальнем от судьи месте. Я не первый и не второй — наверное, это хорошо.

Процесс объявили закрытым. Никто, кроме самих участников заседания, в зал не допускался. Репортеры, родственники, друзья и прочие любопытствующие граждане остались в коридоре.

За длинным столом напротив клетки уже сидели адвокаты, числом шесть. Трое защищали министра, двое — аптекаря. Галстуки, благородные седины, на лицах — профессиональное спокойствие.

У меня — защитник всего один. Я его почти не знаю. Он нанят женой, несмотря на мои протесты. Сейчас он подмигнул мне, но сразу отвернулся и стал шептаться с коллегами. Заскрипев, открылась дверь в дальнем углу зала. Появилась некрасивая девушка со скучным лицом. Жидкие волосы забраны в пучок. Аккуратная блузка. Крупная канцелярская попа.

Мисс «Кузьминский суд» тоненько прокашлялась.

Адвокаты — все как один — сели поудобнее, придвинули к себе свои кожаные папки и оправили пиджаки.

— Прошу встать. Суд идет.

Глава 38

1

Комикс здесь обрывается.

Тонкие глянцевые книжечки с яркими картинками долго не живут. Перелистав, их, как правило, используют в качестве подставки под горячей сковородой с макаронами. Или — сворачивают в трубочку и бьют мух.

Последняя страница истерта, пришла в негодность. Приглядевшись, можно понять, что она посвящена процедуре суда над бандой мошенников-казнокрадов.

Главой банды считался министр. Его подручным проходил фармацевт-аптекарь. Я был объявлен исполнителем. Разбирательство по ДЕЛУ длилось долго. Весь девяносто восьмой год я выезжал из тюрьмы едва не каждый день.

Отечественный уголовный процесс однообразен — в отличие, например, от американского, известного по многочисленным голливудским судебным кинодрамам. Коренная разница между двумя Фемидами состоит в том, что в царстве дяди Сэма истина устанавливается прямо в зале суда, в ходе открытого слушания. Родное же правосудие узнает все, что ему нужно, заранее. В прокурорских кабинетах. Где фигуранты сидят боком. Удобная, византийская система.

В просторной комнате со светло-коричневыми стенами не гремели зажигательные адвокатские речи, не звучали леденящие душу свидетельские откровения. Всем было все известно. Показания — даны. Протоколы — подшиты и пронумерованы. Улики — собраны. Тихий, полусонный, чрезвычайно осторожный судья — молодой человек с круглыми, словно плюшевыми, ушными раковинами — старательно оглашал один лист ДЕЛА за другим.

Бесконечная череда свидетелей — особенно женщины — сначала развлекала угрюмую преступную троицу. Действительно, приезжать из смрадной тюремной камеры и любоваться сквозь прутья клетки отлично одетыми, сладко пахнущими обитательницами свободы — одно из немногих удовольствий подсудимого арестанта.

С другой стороны, покинуть дом глубокой ночью, далее — пять часов в толпе, на «сборке», ожидать погрузки в автозек и еще три часа кататься по городу в железной коробке только для того, чтобы десять минут смотреть на какую-нибудь благоухающую свидетельницу, — глупо.

Особенно ясно это стало в январе девяносто девятого, в тридцатиградусные морозы, когда железные стенки фургона обжигали мои ладони даже сквозь шерстяные перчатки. Затрамбованный меж двадцати таких же окоченевших и злых бедолаг, содрогающийся в жесточайшем ознобе, грезящий о глотке кипятка, натягивающий ворот свитера на нос, я понимал, что мечтаю услышать приговор; любой. Пять лет — значит, пять. Семь — пусть семь. Лишь бы прекратились наконец изматывающие поездки.

Но меня возили весь январь. И февраль. И весь март.

Мой бывший босс, естественно, в суд не пришел. Продавец паспортов — тоже. Вообще, не явился ни один из важнейших свидетелей со стороны обвинения. Я понял тогда, почему генерал Зуев все же превратил аптекаря в подозреваемого и посадил его за решетку. Если бы фармацевт остался в статусе свидетеля, он бы тоже уклонился от участия в процессе. Сбежал бы в Европу или куда-нибудь подальше. Может быть, и я поступил бы так же.

Отсутствие важных очевидцев не расстроило участников действа. В декабре, где-то на сорок пятом «сеансе», все они — включая судью, заседателей, подсудимых, адвокатов, секретаря, конвой, репортеров и родственников — чрезвычайно устали. Собравшихся обуревало только одно жгучее желание: поскорее закончить.

Наиболее колоритными бойцами многочисленного свидетельского отряда оказались мои зиц-председатели. Все — мальчишки восемнадцати-девятнадцати лет. Одного вообще привел за руку отец. Физиономии президентов и директоров излучали свежий юный испуг.

Президенты происходили из нижнего слоя общества. Именно тотальный недостаток денег и подтолкнул незадачливых пацанчиков в лапы финансовых аферистов. В зале суда среди взрослых серьезных людей, обсуждающих взрослые серьезные вопросы, малолетние прыщавые директора в грязных мятых курточках — робели. На троих негодяев в клетке вообще избегали смотреть.

Никого из них я не знал. За каждого недотепу выплачивал посреднику по триста долларов. Полный срок работы одного президента составлял девяносто дней, после чего фирма умирала; в новую компанию нанимался новый президент.

Неожиданно выяснилось, что до карманов самого президента из выплаченных мною денег доходило от силы двадцать или тридцать долларов. Остальное прикарманивал посредник. Тут я опять смеялся, и судья сделал мне замечание.

2

Кстати, чемпионом я все-таки стал.

По общей величине отсиженного на Централе срока (двадцать четыре месяца, не считая еще восьми месяцев в Лефортовском замке) я оставался в нашей камере крепким середнячком. Мало кто сидел под следствием и «за судом» целых два года, но были и Джонни (три с половиной) и Слава Кпсс (пять), и Гиви Сухумский (два с половиной), и еще несколько человек с многотомными сложными делами, с тяжкими статьями обвинения, с многими эпизодами.

Но вот собственно по количеству выездоввсуд — почти шестьдесят — я оторвался от всех далеко вперед. Красовался в майке лидера. К тому же меня произвели в телезвезды. Пять или шесть раз я имел удовольствие видеть свою бледную остроносую физиономию на экране телевизора. Как правило, в вечерних новостях Второго канала или НТВ. Место съемки всегда было одно и то же: коридор здания суда. Процесс объявили закрытым для публики. Операторы могли зафиксировать только поспешный проход преступной троицы в сопровождении затянутого в камуфляж и маски конвоя, от двери «конвоирки» до входа в зал. Я всегда двигался последним, после широко улыбающихся министра и фармацевта, и ни разу не поднял глаз. Шагать со скованными руками на суд, под прицелом объективов, жмурясь от фотовспышек, — довольно сомнительное удовольствие.

Тоже мне, нашли Чарли Мэнсона! — с досадой думал я. Чего доброго, люди решат, что я и в самом деле опасный преступник…

Сопровождающие картинку репортерские тексты звучали нейтрально. Комментаторы и эксперты сходились во мнении, что на краю лоскутного имперского одеяла, в маленькой и нестабильной горной республике, министр обладает слишком большим политическим весом. Его посадить не так просто.

Моя персона журналистам не была интересна. Но все-таки мне удалось погреться в лучах чужой славы. Обнаружив, что я стал героем криминальных хроник, сто тридцать пять сокамерников прониклись ко мне немалым пиететом. Когда я приезжал с очередного заседания, сбрасывал вонючие свитера и шел к умывальнику, плотная человеческая масса расступалась передо мной, как когда-то — перед Славой Кпсс.

Вопреки опасениям, жизнь камеры без авторитетного Славы не остановилась. Правда, сам я теперь почти не принимал в ней участия. В дни, свободные от изнурительных путешествий, я беспробудно спал.

Вместо меня на Дорогу встал Федот.

3

Министр — глава преступной группы — на процессе держался бодро. Он не скрывал уверенности в том, что его оправдают. В решающий момент защита высокого чиновника представила на рассмотрение суда множество новых документов и потребовала вызова в суд целой группы новых свидетелей. Старые волки адвокатуры настаивали, что похищенные деньги если и были переведены на заграничные банковские счета, то впоследстви вернулись государству в виде тех или иных товаров: медикаментов, одежды, продуктов питания и т. д., каковые медикаменты и продукты исчезли со складов и из хранилищ уже никак не по вине министра. Вот накладные с печатями и подписями — благоволите, Ваша Честь…

Это был хороший ход. Полусонный судья забеспокоился. И намекнул, что отправит ДЕЛО в связи с вновь открывшимися обстоятельствами на доследование.

Подсудимые приуныли. Им грозила катастрофа. Доследование! Еще несколько месяцев допросов и экспертиз, новая «двести первая» — и второй процесс, все с самого начала, с другим составом суда! Опять камеры, автозеки, «сборки» и «конвоирки»! Еще год, а то и полтора, мытарств!

Министр сделался задумчив. В итоге новые бумаги так и не были приобщены к ДЕЛУ — и в марте процесс покатился к своему финалу.

4

Нанятый моей женой адвокат Александр Каплан действовал точно и радикально. Своей мишенью он избрал не двадцативосьмилетнего судью, а государственного обвинителя. На слушаниях адвокат откровенно зевал. Зато, когда очередное заседание заканчивалось и участники процесса гурьбой бежали курить, мой защитник активно действовал. Он брал прокурора под локоть, отводил в сторонку, просил у него сигарету и начинал убеждать.

Ничто так не сближает взрослых мужчин, как совместное употребление ядов. В начале весны прокурор, отведенный в сторонку в очередной раз, признался адвокату: да, парнишка ни при чем, это ясно как день, тут не о чем говорить.

Безусловно, прокурор тоже проявил хитрость. Перекуривать с адвокатами министра или с адвокатами аптекаря он посчитал рискованным делом. Он перекуривал исключительно с защитником самого безобидного из членов подсудимой банды.

То, что я — самый безобидный и мне дадут меньше всех, выяснилось как-то само собой. Судья проявил ко мне минимум интереса. Двое народных заседателей, поворачиваясь ко мне, участливо смеживали веки. Министр бодро подмигивал. Чем ближе был финал, тем чаще билось сердце. А вдруг отпустят?

Тогда же я переправил на волю, своей жене, письмо. Попытался психологически подготовить ее к новым испытаниям. Ожидай пять лет, написал я. Отсижено почти три — осталось немного. Я получу срок и поеду в лагерь. Там — легче, там воздух, деревья. Я оживу, окрепну. И вернусь. Обязательно вернусь. Откуда угодно — из тюрьмы, из лагеря, из зоны, из пасти дьявола, — но я вернусь к тебе, моя любимая.

Наверное, в этой записке больше нуждался сам я, чем супруга. Уж она-то, без сомнения, давно себя подготовила к худшему. Такова защитная реакция человеческой психики.

В апреле выступил прокурор. Для министра он потребовал шесть лет, для фармацевта — пять. Меня — предложил освободить. По мнению обвинителя, к хищению бюджетных денег я не имел никакого отношения. Такой поворот событий означал, что меня, да, осудят — но только за неуплату налогов. Ведь я все-таки создавал фирмы-однодневки и осуществлял незаконные сделки. Мои правонарушения — остались за мной.

И справедливое наказание воспоследовало.

В самых последних числах апреля, стоя, стискивая пальцами железные прутья, я получил свой срок. Три года лишения свободы. Тут же судья применил какую-то мелкую амнистию и освободил меня из-под стражи прямо в зале суда.

Всего я просидел два года, восемь месяцев и тринадцать дней. Из них двести сорок суток — в следственной тюрьме «Лефортово» и еще два года — в изоляторе «Матросская Тишина». Они отпустили меня 28 апреля 1999 года.

Глава 39

1

Решетка — мощная, тяжелая, с часто расположенными толстыми прутьями; между ними — обвязка из стальной полосы. Крепкая, немного аляповатая конструкция. Не такая массивная, как в Лефортовском замке, и не такая грубая, как в тюрьме «Матросская Тишина» — и все же самая настоящая решетка. Устройство, мешающее забраться. Или выбраться. Что, в целом, одно и то же.

Сначала я должен ее изготовить. Снять размеры с оконного проема. Затем защитить глаза специальной прозрачной маской и нарезать металл. Расположить все детали на сварочном столе. Тщательно промерить рулеткой. Сменить маску на вторую — с темным стеклом.

Накрепко приварить. Отбить молотком окалину со свежих швов. Торчащие кое-где заусенцы — согнать электрической ножовкой. Наконец, подозвать своих подсобников — Ахмеда, Саида, Керима — поставить с их помощью изделие вертикально, прислонить к стене здания и покрасить.

Пока краска сохнет, я, не теряя времени, хватаю приставную алюминиевую лестницу и перфоратор «Маки-та», обматываю плечо несколькими витками силового кабеля и карабкаюсь на окно.

Заказ — двадцать четыре решетки на двадцать четыре окна первого этажа какого-то второстепенного корпуса второстепенной фабрики, производящей замысловатые детали, нужные в столь узком промышленном секторе, что я готов дать голову на отсечение: иной раз сами промышленники сомневаются в существовании этого сектора промышленности.

Так или иначе, вот вам новое здание из красного кирпича. Фабрика заработала. Возможно, не по профилю. Однако люди теперь не бродят вяло, праздными хмельными группами, по ее территории, а пробегают деловито, орут друг на друга (хороший признак) и прочими способами выражают свою активность.

Я, естественно, работаю не на самой фабрике. Все гораздо серьезнее. Я — представитель частной строительной компании, взявшей подряд на металлоработы. Фабрика меня не касается. Мое дело — решетки. Я приставляю лестницу, карабкаюсь, устраиваюсь удобно (без упора не работай!) — и пробиваю перфоратором четыре дыры в боковых стенах оконного проема. Туда мы забьем кувалдой монтажные крюки и впоследствии закрепим всю конструкцию.

Сверло заходит глубоко в толщу кирпичной кладки, сантиметров на сорок. Так надо. Иначе темной ночью, в тихий предрассветный час, злоумышленники подгонят грузовик, забросят трос с крюком и вырвут мою решетку «с мясом». Либо выберут менее шумный вариант: отожмут ее от стены домкратами. Проникнут в помещение и совершат кражу ценностей.

Специфику взлома я хорошо знаю. В общей камере «Матросской Тишины» под бодрящий чифир, за вкусной сигареткой всякий арестант готов поделиться своим оригинальным воровским опытом.

Работа простая и тяжелая. Оплачивается средне. Тридцатиградусная жара усугубляет остроту ощущений. Орудуя сварочным держаком, я напяливаю на себя толстую брезентовую куртку, защищающую от брызг металла, и тут же сбрасываю этот панцирь, оставаясь голым по пояс, если надо лезть на окно. Пот течет с меня ручьем, на мокром теле оседает кирпичная пыль.

Глаза болят. Работая с электросваркой, невозможно не поймать за смену одного или двух «зайчиков». Приходится капать в глаза альбуцид.

Трое подсобников — Саид, Ахмед и Керим — хватают готовую решетку и поднимают вдоль двух лестниц вверх. Подсобников трое не потому, что я крутой специалист, — просто решетку поднять можно только силой четверых. Никак не меньше.

Если бы Саид, Ахмед или Керим умели сваривать металл, работа пошла бы гораздо быстрее. Но они — неквалифицированные трудящиеся, к тому же — гастарбайтеры. Босс платит им копейки. Мне же положены, как сварщику и бригадиру, солидные деньги. Ежемесячно я имею от босса четыреста пятьдесят долларов наличными.

Рабочий день в нашей фирме ненормированный, но в пять часов вечера я прекращаю все свои манипуляции, закрываю аппарат на ключ и еду домой. Конечно, можно работать весь световой день, хоть до десяти часов, и сделать две нормы. Но тогда назавтра руки будут трястись мелкой дрожью, и я не выполню даже половины того, что намечено. Трудовой героизм, отрыжка Совдепии, сейчас никому не нужен. К тому же босс не выдает мне ежедневной дозы молока, положенной по закону за вредность. Это меня злит.

Более того, если я получу травму — например, кусок расплавленного металла изуродует мой глаз, — никто не станет оплачивать больничный лист. Отчисления в пенсионный фонд также не производятся. Я получаю свое жалованье «черным налом» — тем самым, про который так много знаю.

Если бы каждый электросварщик в моей стране оформлялся на работу официально, с уплатой налогов и взносов в государственные фонды, то вся бурно развивающаяся строительная отрасль немедленно развалилась бы. Обанкротилась подчистую. Она, отрасль, стояла и стоять будет на «черном нале», бесправных гастарбайтерах и таких неудачниках, как я.

Финал рабочего дня обычно — бурный. Четверо оборванцев — Саид, Ахмед, Керим и примкнувший к ним бывший банкир — спешат и нервничают. Наконец последняя решетка, пачкающая невысохшей краской руки, под громогласные матерные выкрики, под истошные вопли: «О-па!», «Резче!», «Раз-два-взяли!» — встает в оконный проем. Саид просовывает лом, повисает на стальном стержне всем телом, решетка приподнимается; под ее нижний край Ахмед вставляет деревянные дощечки, а Керим отбегает на десять метров назад, чтобы на глаз выровнять как «горизонталь», так и «вертикаль». Затем, оснащенный кувалдой, я в сотый раз лезу по лестнице. Вбиваю в дыры четыре увесистых железных штыря. Хватаю услужливо протянутый мне снизу Ахмедом сварочный держак. Привариваю штыри к телу изделия. Вышибаю деревянные клинья. Закрашиваю места крепления. Готово! Норма выполнена. Можно выпить чаю и переодеться.

Руководство фабрики выделило нам, строительным рабочим, отдельный подвальчик. Там мы храним свои вещи и инструменты. Есть даже душевая кабина, а кроме того — стол, лавка и электрическая розетка. Для работы и последующего отдыха имеются все условия.

Обтерев с лиц пот и пыль, три товарища усаживаются за деревянный стол и долго шепчутся на родном языке. Булькает жидкость. Звякает стекло.

— Э! — зовет Керим. — Выпьешь с нами, бугор? Водки?

В подвале царит полумрак, словно в карцере «Матросской Тишины». Стоит такая же сырость — несмотря на августовскую жару. И еще — почти тот же запах пропитывает грязные стены. И свет похож — желтый, бедный.

Всякий раз, спускаясь в подвал, я ощущаю легкий приступ дежа-вю.

— Алкоголь, никотин и кофеин — не употребляю, — говорю я.

— Э! Твое дело.

Я смеюсь и влезаю в льняные брюки. Нарядная вещь осталась от прежней жизни. Куплена за огромные деньги; еще до тюрьмы, в девяносто пятом году прошлого века. Штанам, то есть, исполнилось аж семь лет. Хороший возраст! Портки от кутюр держатся, не истончились, не порваны. До сих пор спасают мое тело от духоты и высокой температуры.

— Кой черт вы пьете алкоголь? — строго спрашиваю я, выражая лицом глубокое отвращение. — Вы же мусульмане!

— Э! До Аллаха далеко, — философски замечает Керим. — Почти так же далеко, как до моего дома…

— А у себя дома ты бы гашиш курил, да?

Азиаты дружно смеются. Снова булькает яд.

— Э! — лицо Керима становится мечтательным и еще более смуглым. — Про это в Коране ничего не сказано!

— Между прочим, я прочел Коран, — замечаю я. — Помню, там есть такие строки: «Нет ни одного из нас без места, предназначенного ему». Сура тридцать седьмая, стих сто шестьдесят четвертый.

— Э! — Керим удивленно поднимает черные брови. Как всякий азиат, он быстро хмелеет и становится агрессивен.

— Ты что, бугор, указываешьмнеместо?

Таджик Керим тоже сидел в тюрьме. Почти полгода.

Сын горного солнца был взят по подозрению в хранении наркотиков. Затем выпущен. За недостатком улик. Отсиживал там же, где и я. В «Матросской Тишине». И даже — в одно время со мной. Возможно, мы встречались где-нибудь в глубинах перенаселенного столичного изолятора. Видели друг друга на «сборке», во время выезда на суд. Или в «трамвае» — поспешая на допрос к следователю. Уроженец города Душанбе сидел прямо над моей головой, в камере один-три-девять. Двумя этажами выше меня. Теперь он считает себя парнягой при понятиях.

— Знаешь, Керим, каково главное условие хорошей работы мозга?

— Э! Откуда мне знать…

— Прямой позвоночник!

Дети гор, все трое, непроизвольно выпрямляют свои спины. Выглядит очень смешно.

— Мне, Керим, — улыбаясь, говорю я, — незачем указывать тебе твое место. Когда ты, Керим, употребляешь яд, ты сам себя определяешь. Ты, Керим, сам себе место указываешь. Понял, нет? — Слово «понял» я произношу на тюремном диалекте: с ударением на второй слог.

Таджик — щуплый, худой, на голову ниже меня. Физически слаб. В гастарбайтерах у него нет будущего. По его глазам я понимаю, что он оскорблен, но вынужден проглотить ущемляющее его самолюбие высказывание. Все же природный азиатский оптимизм берет верх, и быстроглазый южанин озорно улыбается, подмигивает мне и тихо произносит:

— Э! Кстати, есть гашиш. Могу подогреть. Что скажешь, бугор?

— В жопу твой гашиш, — культурно отвечаю я. — Травись сам, братан. А я из этой тюрьмы уже вышел…

— Э! — вкрадчиво продолжает таджик. — Такой пластилин ты нигде не возьмешь, отвечаю. Он реально — афганский. Говорят, из-под людей Усамы… Две затяжки сделал — и отъехал…

Керим — никакой не гастарбайтер, понимаю я, причесывая мокрые после душа волосы. Он — барыга. Работа на стройке — его прикрытие, временное. Как только он наработает свою клиентуру и начнет получать от своего рискованного бизнеса хотя бы пятьсот долларов в месяц, он забудет о тяжкой доле подсобника. Снимет отдельную квартиру. Станет отсылать своей семье ежемесячное содержание. Через межбанковскую систему переводов «Анелик». Пока же он ходит в рваных штанах и в глупейшей курточке из синтетической ткани, в Совдепии называемой «болонья». Изображает нищего. На самом деле впереди у Керима — блестящее будущее. Его гашиш отменный. Таджик угощает ценным наркотиком даже директора нашей фирмы. Директор — его основной потенциальный покупатель. Гашиш весьма популярен в Москве.

— До твоего Усамы мне дела нет, — отвечаю я. А потом, повысив голос, обращаюсь ко всем троим: — Мне пора. Пейте водку, азиаты. И вам — станет хорошо.

ЖРИТЕ ЯДЫ, АЗИАТЫ! Вам легче — вы всю свою жизнь живете в Азии. А я — пытаюсь жить в Европе.

— Пейте алкоголь, — говорю я. — Курите дурь. Она ведь потому так и называется: «дурь». Курнешь — и готов очередной дурак… А еще ее называют «план». Курнешь — и сидишь, строишь планы. Курите дурь! Пополняйте деньгами карманы Усамы. Догоняйтесь никотином. Вам жить. А я — поеду домой. Завтра в восемь — чтобы все были на месте. Вменяемость — обязательна. Доступно излагаю?

— Э! — отвечает Керим, лукаво вращая коричневыми глазными яблоками. — Будь здоров, бугор. До завтра!

Я пожимаю узкие ладошки черноволосых, уже весьма хмельных работяг, выхожу из подвала — в лицо ударяет жаркий воздух — сажусь в машину и уезжаю.

Кстати, завтра здесь меня не будет. Три товарища видят меня в последний раз. Я достиг своей цели. Я — увольняюсь. И больше не стану сваривать железные конструкции. С меня хватит. Все. Я вылез из ямы. Отработал долги. Теперь я свободный человек. Мои тюрьмы — издохли, все до единой. Я их победил.

Я просмотрел весь комикс. Внимательно изучил картинки и подписи. Я полностью согласен с идеей произведения. Свобода — относительна. Тюрьма — тоже. Тюрьма бывает интересна, весела, полезна; свобода оборачивается тяжким трудом, проблемами, стрессами, семейными ссорами, долговыми ямами. Есть такие дураки — они и на воле живут, словно в тюремной камере.

Лично я пытаюсь выйти из их числа.

2

Вокруг моего города проложена дорога. Ее так и называют — «Кольцевая». Когда-то она славилась как страшная и опасная трасса: узкая, плохо освещенная, со множеством дыр в асфальте. Пока я сидел в двух тюрьмах, дорогу отстроили заново, расширили, возвели путепроводы, установили современные фонари и вообще придали транспортному сооружению вполне европейский вид.

Лето очень жаркое — как то, девяносто шестого года, когда меня взяли. Я еду по столице, открыв в машине все окна, облаченный в льняные штаны и майку. На ногах болтаются кожаные сандалии.

В отличие от меня, живого человека, машина не выдерживает высокой температуры. Строго говоря, этот аппарат вообще не считается пригодным для езды в жару. Его мотор склонен к перегреву, как рецидивист — к побегу. Во избежание поломки я включаю отопитель — он отбирает из системы охлаждения излишек тепла и гонит горячий воздух в салон. Раскаленная струя ударяет мне в ноги, обжигает голые пальцы. Лобовое стекло действует как линза, преломляя солнечные лучи и поджаривая верхнюю часть моего тела.

Я не обливаюсь вонючим потом только потому, что избегаю пить во время езды. Те же мои собратья по рулю, кто возит с собой бутылки с питьевой водой, непрерывно вытирают со лба соленую влагу, создавая предпосылки для аварийных ситуаций.

Каждый год в самые жаркие летние недели, особенно после ливня, когда горячий асфальт дымится, когда воздух можно брать в руки и выжимать, словно банное полотенце, я вспоминаю общую камеру «Матросской Тишины». Это помогает мне понять, где на самом деле тюрьма, а где свобода.

В такие дни под сводами Общей Хаты — невыносимая духота. Опустив головы, люди неподвижно сидят на полу, на корточках. Нижний, по самому дну, слой воздуха не так пуст и горяч. На втором ярусе вообще невозможно дышать.

Сигареты не горят. Любая попытка пошевелить рукой или ногой вызывает обильное потоотделение. Пайку и баланду никто не жрет. Опытные, со стажем, арестанты для подкрепления сил советуют соседям размешивать сахар в небольшом количестве воды и глотать этот раствор. Влага выходит через поры тела, а полезная глюкоза остается в организме…

От тяжелых воспоминаний меня отвлекает свисток дорожного инспектора. Я останавливаю машину и выхожу.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! Нет, все-таки эти животастые дядьки в больших летах и маленьких чинах не могут не умилять.

— Чему вы улыбаетесь? — с подозрением интересуется страж порядка.

— А у меня сегодня хороший день! Инспектор смотрит повыше моей переносицы. Но характерная надпись, я знаю, давно исчезла. Блюститель расслабляется. Вдруг он быстро подается ко мне, втягивает обветренными ноздрями воздух и поднимает выгоревшие брови.

— Выпивали? Я с достоинством опираюсь локтем о дверь машины.

— Алкоголь, никотин и кофеин — не употребляю!

— Тогда откуда запах?

— Ацетон, — приходится объяснять мне. — Я сварщик. Решетки, заборы, ограды, двери, ворота… Сварил — покрасил! Сегодня красил целый день. А красочку разбавил ацетоном… Не разбавишь — к зарплате не добавишь…

Пожилой лейтенант понимающе кивает.

— И то правда, — замечает он. — Так где документики?

— Прошу! Права. Техпаспорт. Техталон. Страховка. Машина — полностью исправна…

Езда с полным комплектом документов доставляет мне настоящее наслаждение. Пять лет я не имел водительского удостоверения. Получил его только теперь, когда отсидел; когда вдруг понял, что платить по таксе больше не желаю. Подсчитав однажды, из чистого любопытства (не как бизнесмен — на калькуляторе, а как простой человек — на пальцах), я обнаружил, что за пять лет, будучи пойман в среднем раз в неделю, я уплатил по таксе около семи тысяч долларов. Сумма показалась мне столь увесистой, что я отправился в соответствующее учреждение, заполнил бумаги, внес в сберкассу какие-то копейки и получил-таки от щедрот государства разрешительную грамотку.

Чтобы добраться до казенных окошек, я часами стоял в очередях. Терпел. С безучастным видом читал «Хелтер-Скелтер». Потратил, в итоге, три дня — зато теперь за пять лет я сэкономлю семь тысяч!

Проезжать мимо фигуры с жезлом и не испытывать паники, напряжения нервов, не прикидывать лихорадочно в уме, хватит ли наличности на бакшиш — это поистине здорово.

Повертев разноцветные кусочки ламинированного картона, страж порядка возвращает их мне, еще раз внимательно смотрит на мою (рот до ушей) физиономию и не выдерживает — хохочет.

— Значит, не употребляешь?

— Бросил.

— Да ну! — страж изумлен. — Долго пил?

— Три года.

— Не срок! А как бросил?

— Могу рассказать.

— Валяй. Только, это, обожди секунду… Старший лейтенант оказывается крупным мастером своего дела. Он совершает полный поворот кругом и одновременно, в долю секунды, выцеливает своим жезлом самую подозрительную машину в густом дорожном потоке — грязную, ржавую, помятую, но с затемненными стеклами и угрожающими наклейками по бортам; звучит свисток; и вот очередное транспортное средство остановлено для проверки. Быстро, решительно, без единого лишнего движения.

— Какой проблема, командир? — жалобно восклицает из приоткрытого окошка заметно напрягшийся водитель, большеносый уроженец имперского высокогорья.

— Сиди, жди! — небрежно велит ему страж, поворачивается ко мне и бормочет: — Командир… Командиры — в армии! А я — на перекрестке… Давай, говори быстрее, как бросил пить.

— Пошел в аптеку, — рассказываю я кратко. — Купил книжечку «Как победить пьянство». В ней все написано.

— Так и я могу, — разочарованно говорит инспектор. — Ладно, езжай. Тоже мне, способ…

Расставшись с лейтенантом, я улыбаюсь еще шире.

Все-таки мне пришлось слегка обмануть краснолицего магистра полосатой палочки. Не сильно. По мелочи, но обмануть. Моя машина не совсем исправна: не работает звуковой сигнал.

Однажды он сломался. Какой-то неведомый мне тонкий провод отскочил. Разошелся разъем, отгорела клемма или что-то в этом роде. А я — не стал исправлять. Оставил, как есть. Я теперь не бибикаю. Вообще. Никогда.

«Кстати, ты опять впал в обман, — говорю я самому себе, — и опять тебе хорошо! Пора бы вырасти из этого детского увлечения, как из мастурбации! Просветленный муж — никого не обманывает. Ему нет необходимости лгать. Он скользит, как вода, по действительности, словно по руслу реки, легко избегая любой преграды. Все, что тебе надо — никого не обманывать. Себя — в первую очередь. И не жрать яды. Не лги, не пей водку — что в этом сложного?»

Я жму на педаль и ускоряюсь, но тут некий шикарный яппи освещает меня сзади нестерпимо ярким светом фар. Намекает, что я ему мешаю. Приходится переложить руль и культурно откочевать в сторонку. Исполинская машина угольно-черного цвета проносится мимо.

Внутри мощного джипа, видный мне через раскрытое окно — надежно защищенный тонированными стеклами, сигнализациями, хитрыми удостоверениями, спецпропусками, а также наличными деньгами в карманах дорогостоящего клифта — сидит совсем молодой, узкоплечий, хорошо обстриженный юноша. Мой собственный клон образца девяносто шестого года прошлого века.

В кожаном седле внедорожника, небрежно сжимая баранку, словно уздечку породистой кобылы, удобно гарцует чрезвычайно озабоченный не кто иной, как Андрюха-нувориш. Мальчик-банкир из моего далекого прошлого. Я снисходительно улыбаюсь.

Мальчик, я знаю, спешит в офис. Московское время — восемнадцать часов пятнадцать минут. Конец рабочего дня. Трафик. Добропорядочные горожане разъезжаются по домам. Но младой бизнесмен еще в бою. После серии деловых встреч он мчится в контору. Все спешат по домам — он движется в противоход. Он едет работать.

Он сам, лично, закроет свой офис на замок. Уйдет после всех, последним. Он вытащит из своей барсетки связку ключей и начнет действовать. Сам себе вертухай, он замкнет сейф, и кабинет, и второй кабинет, и первую входную дверь, и вторую дверь, и промежуточную решетку. Не забудет и про железные ставни на окнах, и про сигнализацию. Он станет долго звенеть ключами, перебирать в пальцах их позвякивающие гроздья и чертыхаться. Он спешит. У него проблема: тотальный недостаток времени. Но скоро — по нему это видно — он прорвется к другому статусу. Наймет себе водителя. И еще — охрану. Шофер будет возить его, а охранник — дежурить по ночам в конторе и помнить, какой ключ совать в какой замок.

Но даже убедившись, что все закрыто, что решетки крепки, а сейфы герметичны, Андрюха не сможет ночью уснуть спокойно. Вечером жена устроит скандал. Упрекнет супруга в том, что он уделяет семье слишком мало времени. Это будет стресс, и Андрюха крепко выпьет. И погрузится в сон, психуя и жалуясь самому себе, что в семье у него — как в тюрьме, и на работе тоже.

Где же моя свобода? Как и когда я ее потерял? Мучаясь такими вопросами, озадаченный и пьяный, Андрюха уснет.

А в шесть часов утра пропищит специальный будильник — пейджер. На изумрудном дисплее появится надпись: «Деньги не спят». Это любимая фраза Андрюхи. Цитата из голливудского фильма «Уолл-стрит». Мрачный, с тяжелой головой, Андрюха-нувориш проснется, умоет лицо, употребит сильную дозу кофеина (две чашки подряд, вареного, свежесмолотого, на минеральной воде, с добавлением соли, с таблеткой аспирина). Это придаст Андрюхе если не бодрость и тонус, то хотя бы необходимую взвинченность. Затем он поспешит делать деньги.

…Газуя со страшной силой, Андрюха-нувориш пролетает мимо, не посмотрев в мою сторону. В принципе так и должно быть: ведь он — человек из прошлого.

3

Что характерно, я тоже еду не домой, а в офис. Там меня ждет мой нынешний босс. Семьи у него нет, и он любит задерживаться на работе допоздна.

Кабинет босса отделан зелеными пластиковыми панелями — примерно такими же, как в приемном боксе Лефортовского изолятора. Я ощущаю легкий приступ дежа-вю.

Подкожный слой босса внушает крайнюю степень уважения. Сало мощно наросло на его плечах, на боках, на заду и бедрах — везде, где можно и нельзя. Пальцы обратились в пухлые сардельки. Щеки формой и размером схожи с ракетками для пинг-понга. Исполинское кресло жалобно стонет под тяжестью огромного тела.

Справа от кресла, на расстоянии вытянутой руки, стоит сейф — вместительный, ярко-синий, с никелированными ручками ящик. Слева, тоже вблизи, помещен холодильник. Толстяк, по мере надобности, поворачивается то вправо — к деньгам, то влево — к продуктам питания.

Молча приблизившись, я извлекаю из кармана деньги и кладу их на стол перед боссом.

— Это что? — спрашивает он с подозрением.

— Здесь пятьсот долларов. Мы в расчете. У Толстяка багровое, испитое лицо старого клиента алкогольной тюрьмы. Он с подозрением шарит по мне глазами.

— Не может быть!

— Десять месяцев, — с наслаждением произношу я, — по триста пятьдесят долларов в месяц — это три тысячи пятьсот. Вот еще пятьсот. Итого четыре. В расчете, Вадим! В расчете!

Толстяк берет со стола зеленые бумажки, бережно перегибает пополам, сует в нагрудный карман.

— Откуда у тебя взялись деньги? — с подозрением интересуется он. — Краску, небось, воровал?

Я выдерживаю паузу и задаю встречный вопрос:

— У тебя бухгалтерия есть?

— Конечно.

— И как? Дебет с кредитом сходится?

— Вроде, да.

— Значит, Вадим, никто у тебя ничего не воровал.

— Логично… Выходит, твой долг погашен?

— Именно.

— Все четыре тысячи?

— Ага. Я вздыхаю.

— Чего? — добродушно спрашивает мой бывший сокамерник.

— Когда-то я зарабатывал такие деньги за один день. Толстяк вяло отмахивает рукой.

— Это дело прошлое… Я смиренно киваю; здесь не возразишь; с тех времен, когда я за день делал по четыре тысячи долларов, прошло семь лет. Те деньги, быстрые и большие, развратили меня. Именно на это намекал мой собеседник.

— Кстати, — продолжил он негромко, — прикрой-ка дверь, пожалуйста…

Я послушно выполняю просьбу. Сегодня я погасил весь свой долг и намерен уволиться к чертовой матери из фирмы Толстяка. Теперь он не может отдавать мне распоряжения, а только просить.

Повернувшись к холодильнику, он достает бутылку яда, затем лезет в сейф и кладет передо мной бумаги.

— Распишись вот тут, — еще тише просит босс. — Только не за себя.

Без лишних слов я беру протянутую авторучку и изображаю на квитанции к приходному ордеру замысловатый вензель.

— Мастер ты, — говорит Толстый. Я морщусь.

— Все равно твои бумаги подписаны одной рукой. Это видно. Невооруженным глазом.

— А кто будет смотреть в мои бумажки вооруженным глазом? — Вадим подсовывает вторую квитанцию. — Теперь еще здесь что-нибудь нарисуй. Другим почерком.

— Не выйдет, — авторитетно возражаю я. — Почерк нельзя изменить. Я тренировался почти три года. Никакого эффекта.

— Вот видишь, — снисходительно усмехается Толстяк. — А ведь тогда, в камере, мы — вдвоем! — никак не могли тебя убедить, что твои занятия бесполезны…

— Не все, — отвечаю я и подхожу ближе к столу Толстяка. Он сидит прямо передо мной, ко мне лицом.

Глядя в узел галстука строительного магната, я показываю пальцем на лежащие на столе бумаги.

— Это… заявление на кредит… в местное отделение Сберегательного банка, — читаю я. — От вчерашнего числа. Это… письмо… от судебного исполнителя. Это…

— Хватит, я понял, — обрывает меня Толстяк. — Развил, значит, периферийное зрение?

— Тренировался семь месяцев, по полтора часа каждый день. Много интересных бумажек на столе у следователя прочел.

— Верю. — Толстяк озабоченно прячет документы в папку. — Значит, увольняешься?

— Да.

— Куда ты теперь?

— Не знаю. Две руки, две ноги, голова есть — не пропаду.

— Ладно. Давай по пятьдесят граммов?

— Алкоголь, кофеин, никотин — не употребляю.

— А я — выпью… Помнишь Фрола?

— Конечно.

— Умер.

— Откуда знаешь?

Толстяк опять заглядывает в холодильник — но там, я вижу, только колбаса. Трех или четырех сортов. Полукопченая. Бросив взгляд, магнат кривит губы и закрывает белую дверь своего хранилища харчей.

— Позавчера напился, — сообщает он. — Тоска пробила. Дай, думаю, позвоню — и вот, узнал. Мать сказала… Жаль человека…

— Ага. Босс выдерживает паузу.

— Оставайся у меня работать.

— Это исключено.

— Не сварщиком, — спешит Толстяк. — Лучше. Будешь приходить три раза в неделю на два-три часика, сочинять липовые накладные. Как ты это умеешь…

— С меня хватит. Я лучше роман сочиню. С детства мечтаю.

— Как знаешь.

Некогда мой сокамерник, а сейчас работодатель опрокидывает в себя дозу молдавского коньяка «Квинт» и занюхивает штемпельной подушечкой «Тродат».

— Закуси колбасой, — предложил я.

— Я на нее и смотреть не могу…

— Сочувствую. Толстяк с минуту молчит.

— Знаю, — медленно говорит он, — ты на меня в претензии.

— За что?

— За то, что я тебя заставил отрабатывать долг.

— Ты меня не заставлял, — вежливо возражаю я. — Если помнишь, я сам тебе предложил такой вариант.

— Все равно ты — в претензии! — упрямо повторяет магнат. — Ну и пусть. Если хочешь — можешь бросить в меня камень.

— Никогда, — искренне говорю я.

Толстяк сопит.

— Зачем ты вообще ко мне пошел, а? Ты же умный, опыт есть. Устроился бы в какой-нибудь банк, там зарплаты в пять раз больше и работа чистенькая. Рассчитался бы со мной в три месяца…

— Нет, в банк я не пойду. Один мой приятель, по жизни юрист, уголовный адвокат, тоже как-то пошел в банк работать. На большой оклад.

— И что?

— До сих пор сидит. Того банка уже в природе нет — а юристу четыре года дали. Общего режима.

— Значит, дурак твой юрист.

— Не глупее меня.

— А ты думаешь — ты умный?

— В принципе, да.

— Ты такой же дурак, как и все. Только очень везучий. И счастливый.

Босс выпивает ежедневно. После ста пятидесяти граммов яда становится сентиментален.

— Это почему? — удивляюсь я.

— Ты молодой.

— Зато — судимый.

— И я судимый.

— Но ты — богатый.

— Зато я сидел пять лет, а ты — меньше трех…

— Но теперь ты — целый директор фирмы, а я — голодранец.

— Зато тебе — тридцать, а мне — пятьдесят.

— Мне тридцать три.

— Но не пятьдесят один…

— Зато ты спас деньги! А я — нет.

— Дурак! Ты — спас семью! — Толстяк снова наливает. — Твоя жена — дождалась, а моя — сбежала. Продав четыре моих дома. Поверь, сынок: жена, которая дождалась, стоит всех денег на белом свете. В общем, иди, увольняйся. Кстати, я бы и сам тебя уволил.

— За что?

— Плохо работаешь. Медленно. Я ухмыляюсь. Мне понятно, что Толстяк лукавит.

Мои решеточки весьма хороши. Сварены — крепко, тонкими шовчиками. Загрунтованы — на совесть. Покрашены — тщательно. Вделаны — накрепко. Я получаю чувственное удовольствие, когда работаю руками. Мне нравится сам акт производства материального предмета — когда из кучи деталей, кусков железа, лоскутов и полос сизого металла нарождается замысловатая, потребная обществу вещь.

— Все, Вадим. Мне пора. Жена ждет.

— Ждет? — пьяно переспрашивает Толстяк. — Тогда тебе реально повезло, брат…

Я оставил его наедине с тюрьмой его подкожного слоя и вышел.

Сегодня у меня хороший день. Праздник. Долги отданы. Я вылез из ямы.

Из тюрьмы выйти просто. Сидишь и считаешь дни. Месяцы. Годы. Однажды — тебя выпускают. Труднее вылезти из ямы. Но я смог.

Теперь — домой.

4

Управляя машиной, я люблю болтать по мобильному телефону. Главные абоненты — жена и сын.

В девяносто пятом году мальчик-банкир приобрел сотовый телефон за пять тысяч долларов. Он шагал по улице, прижимая к уху черный аппарат, и на него оглядывались. Сейчас, спустя восемь лет, всякий школьник имеет волшебную трубочку.

Но нет добра без худа. Мобильная телефонная беседа ужасна. Люди не видят друг друга, не осязают исходящие токи тела и разума, не обоняют запахи волнения, тревоги, возбуждения или неприязни. Мгновенная дистанционная связь разгромила всю тысячелетнюю культуру общения. Ныне телефонные собеседники общаются, выразительно играя голосом, интонациями, громкостью; но при этом их лица от умственного напряжения оползают вниз, глаза стекленеют и смотрят в пустоту, рты теряют форму — иными словами, утрачивается красота, сверхчувственность, особая магия разговора. Теперь возможны такие диалоги, когда один собеседник чувственно шепчет, а другой напрягает слух и кричит, прижимая к уху трубу, посреди цеха или котлована:

— А? Чего? Да, я тоже тебя люблю! На хуй вы ее сюда кладете, кладите туда, в штабель! Нет, я не тебе! Конечно, люблю! А? Саид! Керим! Ахмед! В штабель, еб ты, в штабель!..

Подчас на связь выходят самые удивительные люди. Только что, например, позвонил старый друг, Слава Кпсс. Он опять попал в «Матросскую Тишину». За разбойное нападение с применением оружия.

Мобильная телефонная революция коснулась и постояльцев тюрьмы. В новом тысячелетии у всякого достойного парняги есть в кармане маленький аппаратик.

— Привет, брат, — сказал Слава очень глухо. — Как сам?

— Как сала килограмм! — отвечаю я.

Мой голос звучит бодро, уверенно. Любой человек с воли, каждый свободный чувак обязан испускать жизнеутверждающие звуки. Ведь он наслаждается жизнью, свежим воздухом, запахом женских духов, вкусом жареного мяса. Он кайфует, прется и тащится. Он получает удовольствие.

Именно так, с точки зрения арестанта, протекает жизнь за стенами следственного изолятора: буйный праздник, разноцветное сладострастье, женщины, еда, сигареты с фильтром, чай с сахаром.

— Как у тебя там, — интересуется Слава, — на воле?

— Как обычно. А как в тюрьме?

— То же самое.

— Бог тебе в помощь, брат!

Вдруг радиоволна переносит через пространство горький вздох.

— Перестань. Бога нет, брат! Бога нет! Если бы он был, разве бы позволил сотворить такое с человеком, который в него верил, а?

— Не грусти, — успокоил я друга. — Тебя вытащат.

— Я сам себя вытащу. Удачи тебе.

— Я в удачу не верю…

5

— Почему так поздно? — спрашивает Ирма, когда я вхожу в квартиру.

У моей супруги это дежурное начало.

— Работал, — лаконично рапортую я. — Имею оправдательные документы.

— Покажи. Я извлекаю две купюры. Одну, расправив, передаю жене. Фиксируя взглядом мгновенную архетипическую картинку: узкая женская рука с длинными наманикюренными ногтями крепко сжимает радужную бумажку.

Жена улыбается, а потом показывает взглядом на вторую банкноту, оставшуюся в моих пальцах.

— А это кому?

— Это — на черный день. Буду накапливать подкожный слой.

— Обманываешь, — не верит женщина. — Пропьешь.

— Алкоголь, кофеин и никотин — не употребляю, — тихо провозглашаю я.

Моя супруга улыбается опять.

В последнее время она сильно прибавила. Ее заработки давно превысили мои собственные. За четыреста в месяц она трудится гримером на одной из районных столичных телестудий и еще в два раза больше имеет от персональной клиентуры. Дамы, желающие улучшить прическу, покрасить волосы и выслушать под чашечку кофе лекцию о здоровой коже головы, каждый день приезжают к ней домой и оставляют в ее кошельке сотни и тысячи. К самым богатым дамам супруга выдвигается сама, на собственном автомобиле.

По временам она содержала и себя, и меня, и нашего сына. Она одевалась, как кинозвезда, но оплачивала личный глянцевый фасад, щелкая ножницами по десять часов в день.

— Ладно, — после секундного раздумья говорю я. — Забери и эти тоже. — И отдаю ей вторую купюру.

Чрезвычайно довольная, Ирма точным движением приходует обе бумажки в свой кошелек.

Она родила мне сына, она дождалась меня из тюрьмы — почему же не отдать ей теперь все деньги, лежащие в моих карманах?

Лично мне деньги не нужны. Вернее, нужны — но не очень. Или так: очень нужны, но не до такой степени, чтобы дрожать над ними.

Для меня, теперешнего, лучший способ потратить деньги — купить книги. Художественная литература — единственный в мире товар, по настоящему достойный моих денег. И любых других денег.

Без сомнения, хрустящие бумажки с водяными знаками человечество изобрело лишь затем, чтобы оплачивать написание книг, создание новых и новых произведений искусства. Как только деньги перестанут поступать в карманы писателей и поэтов, актеров и художников, музыкантов и скульпторов, мир немедленно рухнет, цивилизация выродится.

Было время — я делал много денег, но пускал их по преимуществу на приобретение штанов, алкоголей и железных ящиков для езды по асфальтовым дорогам. За три года занятий банковским бизнесом я не прочел и страницы прозы.

Говорят, у бизнесменов нет времени. Они слишком заняты, чтобы читать. Это ерунда. Всякий человек обязан читать книги, как арестант из Общей Хаты обязан уделить на Дорогу коробок спичек, — иначе он перестанет быть достойным арестантом, а человек — достойным человеком.

В облике достойного арестанта — футболка заправлена в семейные трусы, на ногах носки и шлепанцы, за поясом торчит аккуратно сложенный носовой платок — я расхаживаю по квартире. Когда в зеркале мелькает мое отражение, я ощущаю легкий приступ дежа-вю.

Дома все в порядке. Жена наклеивает новые ногти. Сын играет. Моя помощь нигде не требуется. Я выхожу на балкон. Жадно втягиваю носом вечерний московский воздух, безвкусный, но вполне свежий. Здесь у меня есть тайник: початая фляжка виски и полпачки сигарет.

Когда мне бывает грустно; или вспоминается бывший босс Михаил, сбежавший с моими деньгами; или вспоминаются только деньги, без Михаила; или вспоминается что-то еще, никак не связанное ни с Михаилом, ни с деньгами — какая-нибудь яркая подробность богатой, но такой бездарной, растраченной на пустяки юности, — моя рука сама тянется к ядам. Они помогают забыть.

Но сегодня я обойдусь. Не то чтобы хочется алкоголя или никотина. Не то чтобы хочется забывать. Скорее, не хочется себя обманывать.

То ли банкир, то ли сварщик; то ли алкоголик, то ли трезвенник; то ли писатель, то ли фальсификатор коммерческих бумажек — я смотрю со своего балкона по сторонам и вниз.

И вижу перед собой — то ли Европу, то ли Азию; то ли тюрьму, то ли свободу; то ли мертвую Совдепию, то ли живую Россию.

Книга окончена, господа.

Все свободны.

Content

Андрей Рубанов
Сажайте, и вырастет

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть третья

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть четвертая

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39