Александр Аввакумов

ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Феномен предательства

(предисловие к роману «Пятна на солнце»)

Роман «Пятна на солнце» относится к военно-детективному жанру. Его автор — известный и признанный в Казани писатель-прозаик Александр Аввакумов.

О Великой Отечественной войне мы, казалось бы, знаем все: написано и прочитано немало книг, снято много фильмов, телесериалов. Однако особенностью книг Александра Аввакумова на эту тему является желание автора разобраться в глубинных, субъективных причинах трагических ситуаций и событий войны, сломанных судьбах, поражающих воображение потерях, которые понес наш народ в этой страшной бойне. Мы знаем из учебников истории, что нападение врага было внезапным, вероломным, а наша армия оказалась не готова к развертыванию военных действий. Но в учебниках ничего не сказано о субъективной стороне военной трагедии, имя которой — предательство.

Главный герой романа, капитан Сорокин, сотрудник особого отдела армии, выполняя задания по выявлению диверсантов, вплотную сталкивается с людьми, ставшими в силу тех или иных обстоятельств предателями. Что же такое предательство и почему так весомы, значимы его последствия?

Словари дают следующую трактовку этого понятия: предательство — вероломное нарушение клятвы, доверия, верности, долга. Классическим примером его считается предательство Иудой своего учителя — Иисуса Христа.

Предательство — наша повседневная явь, мы предаем себя, своих близких, порой не ведая, что творим, мы страдаем от предавших нас, забываем и прощаем предателей — такова жизнь! Но, одно дело — повседневность, и совсем другое — война, где предательство оборачивается гибелью миллионов людей.

Предательство совершается как отдельным человеком, так и государством, людьми, наделенными властью, и подвергаются ему как конкретные люди, так и нации, интересы и ценности культуры, традиции и обычаи народа. Таким образом, предательство — многоликий феномен и в каждом конкретном случае скрывает в себе мотивы, причины преступного действия. Ими могут быть стремление к самоутверждению, трусость, малодушие, безынициативность, потеря веры в дело, которому служишь и воли к его осуществлению, страх как проявление инстинкта жизни.

Вернемся к сюжету романа, в котором представлена галерея образов — предателей, разоблаченных героем романа. Старший лейтенант Серов, выпускник военно-инженерного училища, воевал на Западном фронте, командовал ротой. Попав в окружение и испытывая на себе мощное превосходство противника, многие его бойцы разбежались, другие, среди которых был и Серов, сдались в плен. По его признанию в беседе с капитаном Сорокиным в нем сработал инстинкт жизни. «Выжить, во что бы то ни стало»! Страх смерти привел его к предательству — он дал согласие сотрудничать с немцами, вести диверсионные действия в Москве, в конечном итоге — взорвать метро.

С ним в одной цепочке оказался майор Бекетов. Мотивом его предательства явилось чувство ответственности за семью — жену и дочь, которым грозило физическое уничтожение в случае отказа в сотрудничестве с немцами. Совершенно отвратителен образ предателя Демидова, сдавшегося добровольно немцам и с особой жестокостью и изуверством совершающий карательные акции против мирного населения, партизан и сочувствующих им. Что руководило его действиями? Жажда самоутверждения? Не только! Отдельные его поступки — расстрел младенца, слепое, повальное, массовое убийство людей, повергающее в шок даже его хозяев — немцев, свидетельствует о маниакальном синдроме, расстройстве психики. Поистине, правы мудрецы, утверждающие, что предатель никогда не простит того, кого он предал.

Трагично представлены в романе обстоятельства сдачи в немецкий плен генерала Власова, чье имя стало синонимом предательства. Он, как и многие из тех, кто предал, был, в конечном счете, простым человеком, любящим и жаждущим жизни. В беседе с Берия Сталин на вопрос о том, почему Власов не пытался выйти из окружения, сам же и отвечает: «Испугался, жить захотелось, бросил армию».

Как видно из представленных примеров, мотивы предательства у людей были разные, и все же всех их объединяет одно: предательство со стороны руководства армией. Голодные, безоружные не имеющие соответствующую погодным условиям одежду и обувь, деморализованные бойцы и офицеры потеряли веру в победу армии, на себе испытывая преимущества врага. Причиной создавшейся ситуации были страх, малодушие, трусость командования армией. Опять же к месту привести умозаключение Сталина: «Отдельные высшие командиры почему-то больше боятся нас, чем немцев, и поэтому сражаются с оглядкой на Москву»!

Итак, предательство мерзко, отвратительно, но оно — проявление человеческой слабости. Так можно ли его оправдать, простить? На первый, поверхностный взгляд, создается впечатление, что автор романа сочувствует людям, совершившим измену. Однако мы видим, как жестко и непримиримо ведет свою линию отношения к предателям Александр Сорокин: предательство не может быть оправдано, изменник должен понести наказание даже ценой своей жизни. Позиция Сорокина и есть позиция автора и сверхзадача романа. Патологичное, вероломное, антигуманное поведение людей в обществе попытки понять и простить предательство, приводят к размыванию представлений о добре и зле, к болезни и гибели общества.

Бессонова Л. А.,

доктор философских наук, профессор

Война — это пир предателей и героев.

За какой стол садиться, каждый выбирает сам…

Часть первая

Москва

Стояла поздняя осень 1941 года. Капитан Сорокин шел по проселочной дороге, обходя стороной лужи и воронки от бомб и снарядов. До железнодорожной станции, куда он направлялся, было не далеко, но путь этот оказался для него нелегким, ранение в бедро давало о себе знать, и внезапные боли, возникавшие в ноге при движении, заставляли его часто останавливаться. Вот и в этот раз боль как молния пронзила его ногу, от чего Александр охнул и, громко выругавшись, остановился. Сейчас он жалел, что не послушал старшую медицинскую сестру и решил добраться до станции самостоятельно.

«Хоть бы попутная машина попалась, — с надеждой подумал он. — А так можно засветло и не дойти до станции».

Он посмотрел на часы, которые показывали начало третьего, и перевел взгляд с циферблата на серое свинцовое небо, которое висело словно дьявольский покров. Откуда-то из-за черного безжизненного леса донесся протяжный гудок паровоза. Он поправил выгоревшую от солнца пилотку, поднял воротник шинели и двинулся по разбитой траками танков дороге, опираясь на самодельную палочку. Размышляя о предстоящей встрече со своими товарищами по службе, он не заметил, как его нагнала легковая автомашина.

— Куда путь держите, капитан? — спросил его мужчина с тремя шпалами на петлицах.

Александр быстро переложил палочку из одной руки в другую, и отдал честь.

— Капитан Сорокин, — представился он. — Возвращаюсь из госпиталя в часть.

— Садитесь, капитан, я тоже еду на станцию, — предложил ему подполковник. — Не рано еще на фронт? Я смотрю, вы сильно хромаете.

— Врачи выписали, товарищ подполковник, считают, что воевать я могу. Если честно, лежать в госпитале стало тяжело. Кругом раненые, калеки, а я хоть и плохо, но ходить могу.

Подполковник усмехнулся.

— Ходить, капитан, могут многие, но нам сейчас нужны солдаты, а не те, кто может передвигать ногами.

— Меня агитировать не нужно, товарищ подполковник. Если потребуется, то я и зубами буду рвать фашистов.

Тот снова снисходительно улыбнулся и покачал головой, то ли, осуждая его, то ли, соглашаясь с ним.

— Где вы служили, капитан?

— В особом отделе 37-ой армии, ранение получил при выходе из окружения.

— Выходит, у Андрея Андреевича Власова? Я хорошо знаком с ним. Мы вместе вступили в партию в 1930 году, а в 1929 году окончили Высшие армейские курсы «Выстрел». Затем наши пути разошлись: меня направили в Южный военный округ, а его, как я слышал, в Китай в качестве военного советника к Чан Кайши. Видимо, неплохо он там служил, если дослужился до командующего армии. Не каждому доверят подобную должность.

— Не берусь судить об этом, товарищ подполковник. Мне всего два раза удалось с ним переговорить за все эти годы: кто он, и кто я?

— Профессионально отвечаешь, капитан. Ты хорошо научился уходить от прямых вопросов.

Подполковник рассмеялся. Он что-то еще хотел спросить у Сорокина, но машина резко свернула влево и затормозила около свежевыкрашенного шлагбаума, который словно длинная худая рука пересекал дорогу. К машине подошел офицер в накинутой на шинель плащ-палатке.

— Комендантский патруль. Старший лейтенант Захаров. Документы, — монотонным голосом произнес он и взял в руки, протянутые шофером бумаги.

Что-то в действиях офицера не понравилось Сорокину. Может, что он вел себя как-то не естественно, может, его руки с отполированными ногтями. Сорокин машинально опустил руку в карман шинели, где у него лежал трофейный пистолет «Люггер». Офицер долго читал бумаги, тем самым вызвал недовольство и у подполковника. Тот открыл дверь автомашины и махнул офицеру, подзывая его к себе.

— Старший лейтенант, — сказал ему подполковник. — Вы что, плохо читаете? Я заместитель командира 4-ого механизированного корпуса подполковник Наумов. В чем дело, старший лейтенант?

Офицер взглянул на солдат, стоявших в стороне от машины. Сложив бумаги, он как бы нехотя направился к старшему командиру.

— Извините, товарищ подполковник. У меня приказ начальника особого отдела дивизии проверять все автомашины, направляющиеся в сторону станции. Немцы высадили десант, поэтому мы и проверяем всех. Товарищ подполковник, я попрошу вас выйти из автомашины и предоставить транспорт для тщательного осмотра.

— Вы, что не поняли, кто стоит перед вами? — с угрозой в голосе произнес Наумов. — Да я вас под трибунал отдам за подобные требования!

Солдаты, как по команде, вскинули автоматы и направили их на машину. Рука офицера скользнула под плащ-палатку, и тут же раздался выстрел. Наумов медленно осел на землю, а офицер, открыв дверь машины, направил на водителя пистолет. Сорокин, сидевший на заднем сиденье, выстрелил в лицо офицера. Старший лейтенант повалился в дорожное месиво. Открыв заднюю дверцу, Сорокин выскочил из машины и быстро упал на землю. Через секунду кузов вспорола автоматная очередь, затем вторая и третья. Водитель автомобиля был моментально убит. Его тело вывалилось из кабины.

— Не стрелять! — крикнул один из солдат, приняв на себя командование диверсионной группой. — Берем языка и быстро уходим!

Немецкие диверсанты с опаской приблизились к трупу подполковника.

— Кажется, готов, — произнес один из них и заглянул в открытую дверь автомашины, чтобы забрать полевую сумку подполковника, которая лежала на заднем сиденье.

Сорокин, укрывшись за деревом, выстрелил. Диверсант, громко вскрикнув и схватившись за живот, повалился на землю. Вторым выстрелом Александр расправился с диверсантом, который рылся в карманах Наумова. Третий диверсант неожиданно бросился бежать в сторону придорожных кустов. Он как лось с треском продирался через ветви густого кустарника, стараясь как можно дальше уйти от места стычки. Сорокин прицелился и плавно нажал на курок «Люггера»: пуля, срезав несколько ветвей, угодила диверсанту в спину и перебила позвоночник. Подняв с земли автомат, Александр направился к кричавшему от боли диверсанту, который, то приходил в себя, то снова терял сознание.

— Сколько вас? — спросил он раненого. — Говори, а то убью!

Он наступил сапогом ему на грудь и передернул затвор автомата.

— Одиннадцать, — произнес диверсант. — Христом, Богом прошу, помоги мне, не убивай.

— О Боге вспомнил? — спросил его Сорокин. — А, где ты раньше был? Где остальные?

— Они на станции: там, в тупике, стоят старые вагоны. В одном из них они и скрываются.

— Задача группы?

— Уничтожение командиров Красной Армии, диверсии на железнодорожном транспорте.

— Говори конкретно!

— Захват станции и железнодорожного моста и удержание этих объектов до подхода основных сил вермахта.

Сорокина отвлек от допроса треск кустов. Он увидел, что к нему бежит несколько красноармейцев.

— Стой! Руки вверх! — выкрикнул один из бойцов и направил ему в грудь штык винтовки.

Александр поднял руки и бросил на землю пистолет и автомат. Его повели к дороге, по которой в сторону станции двигалась колонна машин. Заметив расстрелянную штабную автомашину и трупы лежащих на земле бойцов и офицеров, колонна остановилась. Из автомобиля вышел старший лейтенант и подошел к лежавшему на земле Наумову. Заметив направляющихся к нему бойцов и офицера в расстегнутой шинели с высоко поднятыми руками, он достал из кобуры наган.

— Не стреляйте! — крикнул Сорокин. — Не стреляйте, мы свои!

Из кузова машины стали выпрыгивать солдаты, которые направили на них оружие.

— Стоять! — скомандовал офицер. — Оружие на землю!

Красноармейцы, конвоирующие Сорокина, положили на землю оружие и подняли руки. Через минуту за их спинами выросли солдаты.

— Кто такой? Откуда? — спросил Александра офицер. — Часть, соединение?

— Капитан Сорокин, сотрудник особого отдела 37-ой армии. Направляюсь после госпиталя в распоряжение особого отдела. Вон лежит раненый диверсант из полка «Бранденбург 800». Это они здесь устроили засаду и убили подполковника Наумова — заместителя командира 4-ого механизированного корпуса. А кто вы?

— Старший лейтенант инженерных войск. По приказу командования направляемся на станцию, — произнес офицер и с недоверием посмотрел на Сорокина. — Это вы их всех уложили?

— Я, — коротко ответил Сорокин. — Я ехал в машине с Наумовым.

— Здорово, — восхищенно произнес старший лейтенант. — И где вы так научились стрелять?

— На фронте, старший лейтенант. Жизнь научила.

Офицер вернул ему документы и предложил доехать вместе с ними. Оставив около тел убитых часовых, колона двинулась к железнодорожной станции.

* * *

Сорокин сидел в помещении железнодорожной станции и пытался убедить коменданта в необходимости в проведения операции по уничтожению немецких парашютистов. Комендант, мужчина средних лет с двумя шпалами на черных петлицах, смотрел на него красными от бессонных ночей глазами и, как показалось Сорокину, плохо понимал, что требовал у него этот офицер из особого отдела.

— Товарищ майор! Если мы не уничтожим десант, то они ударят нам в спину в любую секунду. Дайте мне людей, и мы прочешем территорию станции.

— Погоди, капитан. У меня и без тебя хлопот хватает. Ты, не видишь, что здесь творится? Все кричат, чего-то требуют, угрожают трибуналом и оружием. Скажи мне, откуда я тебе найду людей? Все на ремонте подъездных путей после вчерашней бомбежки, не рожу же я их? Вся станция забита составами, и сейчас сам черт не разберет, что я должен делать — принимать или отправлять эшелоны, а ты со своими парашютистами. Хорошо, что нелетная погода, а так бы нас уже давно разбомбили немецкие самолеты.

В помещении стало тихо. Взгляд майора сконцентрировался на палочке-трости капитана.

— И как ты хочешь с этими немцами разобраться? Да ты без этой палки никуда, — со злостью произнес майор. — Тебе лечиться, капитан, нужно, а не бегать за немцами. Сейчас свяжусь со штабом корпуса, пусть пришлют здоровых людей.

— Товарищ майор! Вы, по всей вероятности, плохо понимаете, с кем говорите! Я сотрудник особого отдела армии, и мне глубоко наплевать, где вы найдете людей, чтобы прочесать территорию станции. Если через пять минут вы не сделаете этого, я буду вынужден арестовать вас. Вы поняли меня?

Лицо майора сначала покраснело от возмущения и стало похоже на раскаленную сковородку, а затем вдруг резко побледнело. За всей этой неразберихой, что творилась на станции, он не уделил особого внимания, этому офицеру, в выгоревшей пилотке и короткой шинели. Сейчас после злых фраз, услышанных в свой адрес, он понял, что этот офицер не шутит и готов личным решением расстрелять его прямо за зданием станции.

Он снова посмотрел сначала на капитана, а затем на его палку.

— Хорошо капитан, я дам тебе отделение красноармейцев, больше не могу. Нет у меня людей.

Майор вышел из-за стола и, надев шапку, выглянул в коридор, где с ноги на ногу переминался часовой.

— Срочно найди мне Леонтьева. Одна нога здесь, другая там, — обратился он к нему.

Прошло около минуты, и в помещение вошел мужчина в старой, потертой телогрейке и вытянулся перед майором.

— Товарищ майор! Сержант Леонтьев по вашему приказу прибыл.

На его лице, усыпанном следами от оспы, светились зеленые с хитрецой глаза.

— Сержант, ты и твое отделение поступаете в распоряжение капитана Сорокина. Понятно?

— Так точно.

Сорокин встал со стула и, одернув шинель, направился к двери.

— Твоя палочка! — крикнул ему вслед майор. — Как ты без нее?

— Пусть пока полежит у вас, — ответил капитан. — Пойдем, сержант, посмотрим твоих орлов.

Они вышли из комнаты и направились за здание станции. Там, около грузовой машины стояло около десятка бойцов, которые что-то обсуждали между собой. Заметив своего командира, рядом с которым шел офицер, солдаты быстро построились в шеренгу.

— Отделение, смирно! — скомандовал один из солдат.

Капитан Сорокин медленно прошел вдоль строя, внимательно вглядываясь в застывшие лица солдат. Наконец, он остановился около одного из красноармейцев.

— Рядовой Грачев, — представился тот и приложил руку к шапке.

— Давно на фронте? — спросил его Александр.

— С июля 41-ого, товарищ капитан. От Минска топаю, все надеюсь, что когда-нибудь остановлюсь.

— Остановишься, Грачев, остановишься. Я вот тоже, как и вы отступаю из-под Минска, а надежды не теряю.

— Товарищ капитан, у меня все бойцы обстреляны, молодых нет, — произнес Леонтьев. — У каждого из нас свои счеты с фашистами, так что можете на нас положиться.

— Тогда вот что, сержант. Проверьте оружие и получите дополнительно боеприпасы — произнес Сорокин. — Предстоит боевая операция против фашистских диверсантов, которые находятся недалеко от нас. У вас на подготовку час.

Сержант распустил отделение и, повернувшись к Сорокину, предложил перекусить. Вскрыв финским ножом банку с тушеным мясом, он протянул ее капитану.

— Угощайтесь, товарищ капитан, — сказал он и, когда тот взял в руку банку, поинтересовался у него. — Вы откуда родом, товарищ капитан?

— Я из Казани.

— Да мы с вами почти родня: я из Волжска. Он не далеко от Зеленого Дола.

Они рассмеялись.

— И вправду почти соседи, — произнес Сорокин и снова улыбнулся. — Сержант, у вас ничего нет из одежды? Я из госпиталя, там одели. Холодно.

— Найдем, товарищ капитан, и телогрейку новую, и шапку, и даже сапоги. Я смотрю, у вас старые сапоги, наверное, все ноги мокрые?

— Есть немного, — ответил Сорокин, выскребая из банки остатки тушеного мяса.

Сержант быстро исчез за углом здания, а Сорокин достал из кармана шинели помятую пачку папирос. Выбив одну, он закурил. Александр любил эти первые минуты после еды, когда как бы укладываешь принятую пищу в приятное облако табака. В эти минуты чувство сытости и блаженства полностью овладевали не только телом, но разумом. Он знал многих бойцов, которые отказывались от приема пищи накануне боя, боясь ранения в живот. Ходили слухи, что в случае ранения спасти человека практически невозможно, однако Сорокин этому не верил. От ранения в живот умирали и голодные, и сытые. Вот и сейчас, он не думал о ранении, ему было просто хорошо и комфортно, а что будет потом, через час или два, никто, кроме Бога, не знал.

— Вот, товарищ капитан, примерьте, — услышал он позади себя голос сержанта. — Думаю, должно подойти.

Капитан обернулся и увидел Леонтьева, который держал в руках практически новую телогрейку, шапку и сапоги. Александр быстро скинул с себя шинель и надел телогрейку. Новая одежда была его размера и сидела на нем так, будто он родился в ней. Сапоги оказались на размер больше, но это было все равно лучше, чем ходить в старой, дырявой обуви. Натянув шапку, он почувствовал себя новорожденным. Подпоясав телогрейку широким офицерским ремнем, он перебросил через плечо полевую сумку и автомат.

— Ну и как? — спросил он сержанта.

— Хорошо, товарищ капитан. Теперь вы похожи на настоящего командира.

— Проверь, бойцы готовы?

Леонтьев повернулся и, прихватив с собой шинель и старые сапоги капитана, направился в сторону куривших солдат.

* * *

Группа Сорокина обошла станцию лесом и, стараясь не шуметь, медленно двинулась в сторону железнодорожных путей, где в техническом тупике стояли с десяток разбитых войной вагонов. Александр подозвал к себе сержанта и, когда тот подполз, прошептал ему на ухо.

— В одном из вагонов должны быть немцы. Я не исключаю, что они одеты в нашу форму. Направь двух бойцов, пусть осторожно «понюхают», что там.

— Есть направить двух бойцов, — также тихо ответил Леонтьев.

Не успел сержант исполнить команду командира, как один из бойцов, передвигавшийся вдоль вагона, замер на месте, а затем поднял правую руку, что означало для всех — «внимание». Солдат рукой указал Сорокину на вагон, из которого еле слышно доносились мужские голоса. Александр махнул рукой, и солдаты быстро окружили вагон. Грачев залег за кучей какого-то ржавого металла и, установив сошки, направил свой пулемет на дверь вагона.

— Без команды не стрелять, — передал он по цепочке.

Капитан передернул затвор автомата и, укрывшись за углом водонапорной башни, громко закричал:

— Сдавайтесь! Вагон окружен! Сопротивление бесполезно! Всем гарантирую жизнь!

Все замерли, ожидая ответа немецких диверсантов. Чувствовалось, что они не ожидали окружения и сейчас решали: сдаваться им или принять бой.

— Сдавайтесь! — снова крикнул Сорокин.

— Кто нам предлагает сдаться? — выкрикнул кто-то из вагона. — Какие гарантии?

— Капитан Сорокин, сотрудник особого отдела армии. Я не агент госстраха, чтобы давать гарантии. Я предлагаю вам сдаться, чтобы спасти свои жизни!

Неожиданно тишину вспорола автоматная очередь. Дверь вагона резко открылась, и из нее полетело несколько гранат. Взрывы, едкий дым загоревшегося вагона и треск автоматных очередей, все слилось в единую какофонию. Пули крошили доски вагона, и казалось, что там уже не могло остаться ничего живого, но это только казалось. Диверсанты дрались отчаянно, хорошо понимая, что они обречены и что в случае их пленения пощады им не будет. Трассирующие пули прижали к земле бойцов Сорокина, не давая им поднять головы.

— Грачев! Прикрой меня! — крикнул он пулеметчику и бросился вперед.

Под прикрытием пулеметного огня Александр медленно пополз к вагону. Когда до него осталось метров тридцать, он сорвал чеку и швырнул гранату в открытую дверь: мощный взрыв разметал диверсантов по вагону. Похоже, он спровоцировал детонацию хранившейся в вагоне взрывчатки. Неожиданно стало тихо, только слышался треск горевших вагонных досок.

— Сержант! Соберите оружие и документы! — приказал Сорокин Леонтьеву. — Проверьте, потери есть?

— Убитых нет, Крылов легко ранен, — доложил тот.

Пока солдаты вытаскивали трупы диверсантов из разрушенного вагона и складывали их вдоль железнодорожного полотна, капитан присел на какие-то разбитые ящики и закурил. Только сейчас он понял, что у него сильно болит раненая нога.

«Не долечил, — подумал он. — Лишь бы не открылась рана».

— Сержант! Сколько диверсантов? — спросил он Леонтьева.

— Семь трупов, — как-то буднично ответил ему тот. — Посмотрите, товарищ капитан, кажется какие-то документы.

Сорокин взял кожаную полевую сумку и открыл ее. В ней находилась карта и несколько машинописных листов бумаги.

— Ну, что там?

— Карта и документы. Потом посмотрю. Все собрали?

Получив положительный ответ, он с бойцами направился к станции. Метров за пятьдесят до нее их остановила группа красноармейцев, бежавших к месту уже закончившегося боя.

— Кто такие? Ваши документы? — спросил Александра молоденький младший лейтенант, держа в руке пистолет.

— Капитан Сорокин из особого отдела армии. Еще вопросы есть?

— Это вы вели бой? — спросил его офицер и рукой указал в сторону догоравших вагонов.

— Да, — коротко ответил ему он. — Ликвидировали диверсионную группу немцев.

Младший лейтенант с нескрываемым восхищением посмотрел на капитана. Ему, выпускнику ускоренных курсов военного пехотного училища еще не приходилось участвовать в боях, и он тайно завидовал тем, кто прошел через них и остался в живых.

— Товарищ капитан, а много было диверсантов?

— Сходите и посмотрите, они все там лежат. Только не забудьте прихватить с собой лопаты, чтобы их закопать.

Бойцы, возглавляемые младшим лейтенантом, побежали дальше, а Сорокин, распустив людей, направился к коменданту станции. Он кратко доложил ему об уничтожении диверсантов и поинтересовался, как ему добраться до штаба армии.

— Какая армия? Какой штаб, Сорокин! Ты что, головой ударился? Не видишь, что творится. Немцы в сорока километрах и вот-вот будут здесь.

— Товарищ комендант, я что-то вас не понимаю! Мне что, так и бултыхаться на вашей станции?

— Почему бултыхаться? Видишь, стоят несколько легковых автомобилей и броневик? Иди туда, это штаб механизированного корпуса. Поговори с ними, может, они тебе что-то подскажут.

Сорокин посмотрел в окно. Около станционной постройки стояли несколько «Эмок».

— Спасибо за совет, товарищ майор, — поблагодарил он коменданта и направился к двери, взяв в руки свою палочку.

— Кстати, возьмите на память, — вернувшись, произнес он и положил на стол перед майором немецкий «Парабеллум».

— Спасибо, капитан. Хороший пистолет мне не помешает.

* * *

Сорокин сидел напротив начальника штаба механизированного корпуса Левченко и рассказывал ему о гибели подполковника Наумова.

— Вот так и погиб он от рук этих диверсантов, — закончил он свой доклад.

— Жалко Ивана Гавриловича, хороший был человек, честный. Он за свою принципиальность пострадал в тридцать восьмом году. Не понравилась тогда генералу Павлову его критика, он и снял его с должности командира корпуса, не дав ему получить звание полковника.

— Теперь куда? — поинтересовался он у Сорокина. — Я смотрю, капитан, ты с палочкой? Не мешает она воевать?

— Нет, товарищ полковник, не мешает, с ней удобнее, — ответил Сорокин и улыбнулся. — Куда? Если честно, то не знаю. Служил в особом отделе 37-ой армии у генерала Власова. Сейчас, вы говорите, он по приказу Сталина, формирует новую 20-ую армию, вот и направьте меня туда.

— Можешь остаться у нас. Наша часть тоже входит в состав этой армии. Ну ладно, уговаривать тебя не стану. Езжай в штаб армии, там и получишь новое назначение. Завтра туда едет майор Захарченко, вот с ним и езжай, а теперь иди отдыхать, капитан. И еще, зайди к нашему военврачу, пусть осмотрит ногу.

Сорокин поднялся с табурета. Сильная боль в ноге заставила его поморщиться.

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Иди и непременно загляни к врачу, я ей позвоню.

Александр вышел из здания и, достав из кармана кусок марли, вытер вспотевший от напряжения лоб. Заметив, стоявшую в стороне машину с красным крестом, он направился к ней. Военный врач, женщина в звании капитана, внимательно осмотрела его рану.

— Рановато вас выписали, товарищ капитан, — произнесла она. — Я бы вас еще подержала в госпитале как минимум недельки две. Сейчас я обработаю вашу рану.

Она быстро набрала в шприц какое-то лекарство и сделала ему укол. Заметив, что Александр поморщился от боли, она усмехнулась.

— Вы тоже из той категории людей, капитан, которые не переносят уколы?

Он хотел ей ответить, но она прервала его.

— Все, все, больше колоть не буду. Вот порошки, попейте с неделю, думаю, что они вам обязательно помогут.

Она быстро перевязала рану и велела одеться.

— Скажите, капитан, это вы уничтожили немецких диверсантов на станции?

— Да, я с солдатами.

— Почему вы решили это сделать сами, с раненой ногой, ведь на станции стоит много воинских эшелонов? Обратились бы к начальству с рапортом, и это бы сделали без вас.

Сорокин улыбнулся и виновато пожал плечами.

— Просто я умею это делать лучше других, товарищ военврач. И всегда считал, что нужно поручать то или иное дело лишь профессионалам.

— Капитан, нужно быть скромнее. Профессионал! А может, вы и правы.

Он вышел из машины и посмотрел на затянутое тучами небо. Редкие снежинки, кружась, медленно падали на землю и моментально таяли в месиве угольной пыли и грязи.

— Капитан! — окликнул его стоявший на крыльце майор. — Сорокин! Подойдите ко мне.

Александр направился к нему, немного прихрамывая на раненую ногу.

— Слушаю, товарищ майор.

— Я — майор Захарченко, а вы, как я понял, капитан Сорокин. Выходит, мы вместе завтра поедем в штаб армии.

— Так точно, товарищ майор.

— У вас есть место для ночлега? — поинтересовался майор.

— Нет, товарищ майор. Я только что из госпиталя.

— Я так и понял. Следуйте за мной, многого не обещаю, но тепло и спирт будут.

Захарченко оказался веселым и словоохотливым человеком. После первого тоста его было уже не остановить: он сыпал анекдотами, как из рога изобилия, вызывая у Сорокина невольные улыбки.

— Вы женаты, Сорокин? — неожиданно спросил он. — Чего молчите? Я так и понял, что мы все здесь неженаты. Может, махнем с вами в санбат? Там такие девчонки — пальчики оближешь?

— Если хотите, то идите, товарищ майор. Я очень устал, и мне бы хотелось немного отдохнуть, да и рана что-то разболелась.

— Ну, смотрите сами, капитан. Не хотите? А я пойду. Кто знает, придется ли завтра пожить так, как живу сегодня.

Он встал и, накинув шинель, направился к двери. Остановившись, он вернулся обратно и, взяв со стола недопитую флягу со спиртом, вышел из комнаты. Сорокин, расстегнув ворот гимнастерки, прилег на топчан и моментально уснул.

* * *

Генерал-майор Андрей Андреевич Власов положил телефонную трубку и растерянно посмотрел на главного врача госпиталя. Он уже три дня находился в полевом госпитале с диагнозом «воспаление среднего уха».

— Мне нужно срочно ехать в Москву, — произнес он. — Меня вызывают в Кремль.

— Андрей Андреевич, вам сейчас нельзя студиться, — произнес главврач, — может возникнуть осложнение.

— Какое осложнение? — удивленно спросил генерал. — Вот, если я не прибуду, тогда будут осложнения и у вас, и у меня.

Он вышел из кабинета врача и направился в свою одноместную палату. После разговора со Сталиным он решил немедленно ехать в Москву. Генерал быстро переоделся и вышел во двор госпиталя, где его ждала служебная автомашина.

— В Москву, — приказал он водителю и стал удобно располагаться на сиденье. Перед ним сел его адъютант, молоденький старший лейтенант, и машина направилась к шоссе, идущему в столицу.

Покачиваясь на сиденье легкового автомобиля, генерал размышлял над тем, что его ожидает в Ставке верховного главнокомандующего. Ничего хорошего от встречи с Сталиным он не ждал, так как аресты и расстрелы генералов, командующих армиями, приобрели какую-то непонятную закономерность. Он невольно вспомнил приказ Сталина в отношении генерала Павлова, которого обвинили в утере управления частями и дивизиями. На основании этого обвинения он был расстрелян.

«Сейчас все в руках Берии и начальника Главного политуправления РККА Мехлеса. Им кругом видятся измена и предательство. Если угодил в их списки, шансов оправдаться, практически нет» — размышлял Власов. От этих неприятных мыслей, у него окончательно испортилось настроение.

Чтобы как-то успокоиться, он начал вспоминать годы своего становления в армии. Его, сына нижегородского священника, призвали в Красную Армию в самый разгар гражданской войны. Затем была учеба в Академии генерального штаба РККА. Там судьба свела его с Михаилом Блюхером. Вскоре их знакомство переросло в дружбу. Они часто встречались, спорили о роли механизированных корпусов в будущей войне. О том, что она будет, они не сомневались.

Все произошло в одно прекрасное утро. Придя на службу, он узнал, что Блюхер арестован сотрудниками НКВД и в настоящее время находится в следственном изоляторе: легендарного красного командира обвиняют в шпионаже в пользу Германии и Японии. Вслед за Блюхером последовали другие аресты видных военных начальников. Все стали говорить о каком-то военно-политическом заговоре против Сталина. Он как сейчас помнит те дни, каждый из которых был наполнен страхом ареста и расстрела. Однако за ним не пришли. По истечению нескольких лет он так и не смог разобраться в себе: почему он тогда промолчал и не выступил в защиту своего друга?

Перед самой войной его направили в Китай военным советником к Чай Кайши. Тогда ему казалось, что жизнь удалась: он был далеко от Советского Союза, где шла то партийная, то военная чистка. Однако это счастливое затишье продолжалось недолго. Приказом Генерального штаба РККА он был отозван из Китая. Сам Чан-Кайши высоко оценил службу своего военного советника: перед самым отъездом вручил ему Орден Золотого Дракона и, сняв с руки массивные золотые часы, подарил их ему под аплодисменты государственных чиновников и представителей советского посольства.

Эти высокие награды китайского правительства не остались незамеченными генералитетом РККА. Многие знакомые генералы радовались за него, но были и другие, которые не только не скрывали своей зависти, но и пылали ненавистью к нему. При пересечении государственной границы СССР — Китай, когда поезд остановился на станции Алма-Ата, к ним в купе вошли три сотрудника НКВД в штатских костюмах.

— Товарищ Власов? Андрей Андреевич? — обратился к нему один из мужчин, одетый в светлый костюм и шляпу.

— Да, а в чем дело? Кто вы? — поинтересовался он у них.

— Мы из НКВД. Вот мое удостоверение, — произнес мужчина и протянул ему служебный документ. — Я прошу передать нам награды, которые вручил вам Чан-Кайши. Это приказ наркома.

В купе повисла мертвая тишина, прерываемая лишь только стуком колес поезда.

— На каком основании? — возразила жена Власова. — Вы не имеете права…

Мужчина так на нее взглянул, что она сразу же пожалела, что открыла рот. Власов молча снял с полки кожаный портфель, достал из него часы и орден и передал их сотруднику НКВД.

Мужчина, в светлом костюме посмотрел на своих товарищей, и они быстро покинули купе.

— Зачем ты им отдал орден и часы? — спросила у Власова жена. — Они даже документов на изъятие этих вещей тебе не показали.

— Прекрати истерику! Мне и без документов понятно, откуда эти люди. Я не хочу повторить судьбу Михаила Блюхера и умереть в застенках НКВД, как китайский шпион.

Когда он вернулся домой, его ждала хорошая «новость» ему присвоили звание генерал-майора, а затем назначили командующим 99-ой стрелковой дивизии, которая дислоцировалась у черта на куличках. Вверенная ему воинская часть славилась в Западном военном округе своей отсталостью.

«За что? — вертелось у него в голове. — За дружбу с Блюхером? За Китай?»

Его долго душила обида, но вскоре он понял, что ничего не может изменить в этой ситуации. Там, в Москве, были люди, которым он не нравился ни своими организаторскими способностями, ни профессиональными. И он приступил к работе, чтобы доказать им всем, что он умеет командовать подразделением. Делал он ее так, как делал всю свою жизнь — поступательно и обстоятельно. Через год его дивизия была признана лучшей в рабоче-крестьянской Красной Армии, и первой среди частей была награждена Орденом Боевого Красного знамени. Сразу же после этого его вызвали в Генеральный штаб и по приказу наркома обороны поручили командование одним из четырех созданных механизированных корпусов.

Генерал открыл глаза и посмотрел на затылок сидевшего перед ним офицера, который что-то говорил водителю, прерывая рассказ громким смехом. Почувствовав взгляд генерала, старший лейтенант замолк и, повернувшись к нему лицом, поинтересовался:

— Товарищ генерал! Может, перекусить хотите, едем уже шестой час?

Власов промолчал. Его беспокоила усиливающаяся боль в ухе, которая отдавала в голову. Он снова закрыл глаза и углубился в воспоминания. Война застала его в старинном городе Львове. Именно там его механизированный корпус оказал мощное сопротивление наступающей по всем фронтам немецкой армии. Измотав передовые части вермахта, корпус с боями стал отходить к Киеву. Он как сейчас помнит свой телефонный разговор со Сталиным.

— Скажите мне, товарищ Власов, почему мы отступаем и так быстро сдаем города врагу?

Тогда ему показалось, что вождь уже знал ответ на этот вопрос и, спрашивая его об этом, хотел услышать подтверждение своего мнения.

— Мне трудно судить об этом, товарищ Сталин. Я плохо владею оперативной обстановкой на других фронтах, но мой корпус готов выполнить любой ваш приказ, если даже нужно будет при этом умереть.

— Главное в вашем ответе — вы и ваши бойцы готовы умереть, чтобы не пустить немцев дальше. Другие же генералы, проявляя трусость в принятии подобных решений, предпочитают отступать или добровольно переходить на сторону противника. Могу сказать, что я доволен вами, вашим мужеством и умением воевать.

В тот же день, после разговора с верховным главнокомандующим последовал приказ Ставки, согласно которому, ему поручалось собрать в окрестностях Киева отступающие воинские части и сформировать из них тридцать седьмую армию и оборонять город.

Власов открыл глаза и попросил у офицера воды. Тот протянул ему стакан и алюминиевую фляжку. Сделав несколько глотков, он вернул все это обратно.

«Похоже, поднялась температура, — подумал он, чувствуя, как его тело начинает трясти. — Не хотелось бы в таком виде предстать перед Сталиным».

Он захотел отвлечься от воспоминаний, но они крепко держали его в своих объятиях: тогда, в условиях неразберихи, паники и предательства, ему удалось не только сформировать армию, но и создать мощную систему обороны Киева. Он хорошо помнил это непростое время, когда на подступах к городу шли ожесточенные бои, а город словно и не замечал этого. В нем кипела вполне мирная жизнь, работали заводы и фабрики, по городу ходили трамваи. Он до сих пор не может понять, кто принял решение об отводе войск из-под Киева.

В ночь на 19 сентября город был оставлен войсками. Немцы моментально воспользовались предоставленным случаем и двумя мощными ударами с флангов замкнули кольцо за отходящими на восток советскими армиями. Это решение Ставки было губительным не только для войск, но и для мирного населения. Ему тогда он сделал то, что не удалось многим генералам: он оказался единственным командармом, который с минимальными потерями вывел из окружения свою армию. Тогда в котле осталось около 600000 солдат и офицеров, которые погибли или были взяты в плен немецкими частями.

Генерал открыл глаза. Машина остановилась на въезде в город: воинский патруль проверял документы.

* * *

Капитан Сорокин дремал, сидя в штабной машине. Иногда он открывал глаза и морщился от приступов боли в ноге. Сегодня утром он обнаружил, что у него открылась рана, которая стала сильно кровоточить.

— Вам, капитан, не повезло с раной, — разминая выкуренную папиросу в металлической банке, произнесла военврач. — Я же вам вчера говорила, что рановато вас выписали из госпиталя. А вы с такой ногой за немцами охоту устроили.

Врач подозвала к себе медсестру и попросила сделать ему укол. Молоденькая девушка в белом халате умело кольнула его в ягодицу, а затем, обработав рану раствором марганца, стала делать ему перевязку.

— Вы, капитан, не обижайтесь на меня, но я бы вам посоветовала вернуться обратно в госпиталь и долечиться. Не дай Бог, занесете в рану инфекцию — гангрена и ампутация конечности.

— Вы меня не пугайте ампутацией, товарищ военврач. Меня дома ждут здоровым и сильным.

— Я вас не пугаю, я вас предупреждаю, Сорокин.

Военврач подошла к рукомойнику, висевшему в углу комнаты. Вымыв руки, она вернулась к столу.

— Выпить хотите, Сорокин? — неожиданно поинтересовалась она у него. — Немного алкоголя вам сейчас не повредит. У меня, если честно, болит голова после вчерашнего застолья, которое организовал майор Захарченко. То ли выпила лишнего, то ли спирт был технический.

Она достала из тумбочки две металлические кружки и, плеснув в них спирт, развела его водой.

— Давайте, капитан, выпьем за нашу победу. То, что она будет, я не сомневаюсь. Единственное о чем я постоянно думаю, это какой ценой она нам достанется.

Они выпили, и Сорокин, достав из кармана папиросы, угостил ими врача.

— Прощайте, вы очень хороший человек. Я сейчас уезжаю в штаб армии. Может, когда-нибудь и встретимся в этой жизни, — прощаясь с ней, произнес Александр.

— Хотелось бы, — тихо ответила она, делая глубокую затяжку, — однако вряд ли. Мне кажется, что эта встреча у нас с вами последняя.

— В каком смысле?

— Самом прямом. Война… — все также тихо ответила она.

— Рано вы меня хороните, — улыбаясь, произнес он. — Рано.

— Я не о вас говорю, а о себе.

Он оделся и вышел на улицу. У здания он увидел майора Захарченко, который стоял около «Эмки», ожидая его.

— Заштопали? — спросил он. — Тогда поехали, дорога длинная, мало ли что.

Сорокин кивнул и, отодвинув в сторону лежавший на сиденье автомат, сел в машину. Майор, не обращая внимания на водителя, начал рассказывать Сорокину, как он провел вчерашний вечер в окружении медсестер.

— Слушайте, Сорокин. Все хочу спросить вас, как вы получили ранение? Расскажите.

Александр посмотрел на него. Если бы его спросил об этом штатский человек, то он бы не удивился. Но когда об этом спрашивает человек, на петлицах которого матово блестят две шпалы, это немного странно.

— Как получил? По-глупости, — ответил Александр. — Это было на Украине. В штаб поступило сообщение, что группа мужчин пилит телеграфные столбы вдоль железной дороги. Взяв с собой солдат, я направился на место обнаружения диверсантов. Когда мы прибыли туда, то никого не обнаружили. Часть столбов была действительно спилена. Путевого обходчика, сообщившего эту информацию, мы обнаружили в будке повешенным на парашютной стропе, что подтверждало уверенность в том, что это дело рук немецких диверсантов. Прочесывать лесной массив силами шести человек было глупо, но я все же решил осмотреть прилегавшую к железной дороге местность. Мы построились в две цепочки по три человека с каждой стороны дороги и направились на восток. Когда мы прошли около двух километров, один из сотрудников обратил внимание на землю под одной из шпал: она была заметно темнее. Это говорило о том, что здесь кто-то недавно копался. Сапер, который входил в состав нашей группы, стал внимательно осматривать это место и вскоре обнаружил под шпалой заряд взрывчатки. Обезвредив мину, мы двинулись по следам, оставленным диверсантами. Через час преследования нам удалось нагнать их: по проселочной дороге ехала телега, на которой сидели три здоровых мужика, на коленях одного из них лежал немецкий автомат.

Сорокин замолчал и поморщился от боли в ноге, которая прострелила все его тело. Он поменял положение, и боль постепенно утихла.

— И что дальше? — произнес майор Захарченко. — Вы взяли их? Чего молчите?

— Нет. Двоих убили, а третий ушел. Я погнался за ним в надежде, что возьму его живым, но, похоже, переоценил свои силы. Мужчина оказался физически хорошо подготовленным. Догоняя его, я споткнулся, зацепившись за корневище, и упал. Пистолет вылетел из руки и отлетел куда-то в сторону. Диверсант подошел и направил на меня пистолет. За секунду я успел проститься с жизнью. Он выстрелил мне в ногу и, усмехнувшись, произнес.

— Ну что, капитан? Думаю, что ты еще долго не будешь бегать. Убивать я тебя не стану: в безоружных людей я не стреляю.

Он повернулся и скрылся в кустах. Я лежал на земле, не веря, что остался живым.

Сорокин замолчал. Майор, сидевший на переднем сиденье, тоже молчал. Каждый переживал эту историю по-своему.

— Вы знаете, капитан, — словно извиняясь перед ним, произнес Захарченко. — Я три месяца на фронте, но не убил ни одного фашиста. Поверьте, но мне стыдно об этом говорить.

Стараясь снять возникшую паузу, Александр улыбнулся.

— Не переживайте, майор, ничего страшного, у вас еще все впереди.

Машину сильно тряхнуло, и Сорокин снова поморщился от боли в ноге.

* * *

Александр очнулся в госпитале: как он попал в сюда, он не помнил. Он повернул голову и увидел, что лежит на койке в большой просторной палате.

— Няня! Нянечка! — позвал ее сосед, заметив, что он пришел в себя.

В палату вошла женщина лет пятидесяти и направилась к его койке.

— Наконец-то, — радостно произнесла она, наклонившись над ним.

Она не сразу поняла, чего он хочет, а затем, улыбнувшись ему, приподняла его голову и преподнесла к губам стакан с водой.

— Попей, попей, сынок, — произнесла она ласковым голосом.

Сорокин посмотрел на нее и невольно удивился, как она походила на его покойную мать. Внешнее сходство подкреплял и голос женщины: он был таким же ласковым и нежным. Александр сделал несколько глотков и снова впал в забытье. Нянечка поправила одеяло и неслышно вышла из палаты.

Сколько он был без сознания, он не знал. Очнулся он среди ночи. В палате было темно. Где-то в дальнем углу кто-то негромко храпел. Несмотря на закрытое и проклеенное бумагой окно, были слышны глухие выстрелы зенитных орудий. Три дня назад ему сделали повторную операцию. Как сообщил врач-хирург, который его оперировал, ему здорово повезло, так как у него началось нагноение, которое грозило перерасти в гангрену.

— Не спишь? Вот и я не сплю. Никак не могу привыкнуть к тишине, — прошептал ему сосед по койке. — Курить хочешь?

— Хочу, — коротко ответил Александр. — Хочу так, как никогда не хотел.

— Тогда пойдем. В палате курить нельзя, врачи ругаются.

— Не могу. У меня нет костылей, — также шепотом ответил ему Сорокин.

— Это не проблема. Сейчас что-нибудь придумаем.

Сосед исчез за дверью палаты и вскоре вернулся с креслом-каталкой.

— Давай, садись, я быстро домчу тебя до курилки, — полушутя произнес он.

Он помог Сорокину перебраться в кресло и, толкая коляску здоровой рукой, повез его в курилку. Он протянул Александру кисет и лист газеты. Видя, что капитан не может свернуть цигарку, он помог ему. Глубоко затянувшись дымом, он выпустил его в потолок и, повернувшись лицом к нему, произнес:

— Меня зовут Степан, а тебя как?

— Александр Сорокин.

— О том, что ты Сорокин, я уже знаю. Вот имени твоего я не знал, а обращаться по фамилии как-то нехорошо.

Услышав разговор, в курилку вошел дежурный врач в звании старшего лейтенанта.

— А ну, давай по палатам! — в приказном тоне произнес он. — Сорокин, ты только пришел в себя и сразу же курить. Тебе еще рано двигаться.

— Так я практически здоров, товарищ военврач, — в ответ на его слова, ответил Александр. — Нельзя же дважды с одним ранением лежать в госпитале.

— Скажи, Сорокин, спасибо тому майору, который привез тебя прямо сюда, а то мог бы и ногу потерять: пуля задела костную ткань, и в ране оказалось много костных осколков, вот они и беспокоили тебя все это время. Пришлось чистить рану.

— А как же те врачи, которые мне делали операцию до этого? — спросил Александр врача. — Что они, этого не видели?

Врач засмеялся и посмотрел на него.

— Ты что, Сорокин, только родился? Ты не равняй полевой госпиталь с нашим заведением. Ты видел, сколько там раненых и искалеченных. Если видел, тогда не спрашивай об этом. Там главное — человека на ноги поставить и отправить в бой. А сейчас идите в палату. На то и ночь, чтобы люди спали.

Они бросили недокуренные цигарки в мусорное ведро, и Степан повез его обратно в палату. Александр долго лежал на койке с открытыми глазами. Он протянул руку и взял с тумбочки стакан с водой. Где-то далеко по-прежнему ухали зенитки, отражая очередной налет немецкой авиации на Москву. В палату, осторожно ступая, вошла няня. Она прошла по ней, останавливаясь около каждого раненого бойца, поправляя одеяла и прислушиваясь к их дыханию. Около Сорокина она остановилась.

— А ты, что не спишь? — спросила она его. — Тебе как раз и нужно спать. Во сне человек поправляется и набирается сил.

— Что-то не спится. Вот слушаю, как стреляют зенитки, как где-то рвутся бомбы. Вы знаете, я никогда до этого не был в Москве и не мог представить, что окажусь в этом городе во время войны.

— Ничего, сынок. Вот выпишут тебя из госпиталя, тогда и посмотришь Москву. Этот город красив в любое время и даже в войну. Я тебе сейчас валерьяны накапаю, от нее ты быстро уснешь.

Она вышла из палаты и вскоре вернулась с мензуркой, в которой находилась микстура.

— Вот выпей, сынок, — произнесла она.

Она перекрестила его и вышла из палаты. Вскоре он крепко заснул.

* * *

Прошло две с половиной недели его лечения в московском госпитале.

— Сорокин! Тебя к главному врачу! Давай, давай быстрее, — выкрикнул санитар, заглянув к ним в палату.

— Что случилось, Иванович? — спросил его Александр.

— Давай быстрее, там все узнаешь.

Сорокин взял палочку и, немного прихрамывая, направился по знакомому коридору. За последние дни в госпиталь поступило много раненых солдат и офицеров. Лавируя среди коек, расставленных в коридоре, он добрался до кабинета главного врача. Александр уверенно вошел в кабинет, в котором вокруг круглого стола сидели несколько военных, и встал у порога.

— Сорокин? — спросил главный врач, словно видел его впервые.

— Так точно, — произнес Александр.

— Как твое здоровье? — поинтересовался у него военный, на петлицах которого на темно-синем фоне сверкнули две шпалы, что соответствовало званию капитана.

«Сотрудник НКВД, — подумал Сорокин. — Ведь только они могут ставить вопрос ребром. Попробуй не ответь на этот вопрос положительно».

— Готов к выписке, — отчеканил Сорокин. — Все в руках докторов.

Сотрудник НКВД усмехнулся и посмотрел на врачей, видимо, ожидая от них решения. Те заулыбались в ответ, боясь возразить и тем самым испортить настроение чекиста. Он встал из-за стола и, расправив гимнастерку, сделал несколько шагов в сторону Александра.

— Я приехал, чтобы вручить тебе от лица Главного управления НКВД медаль «За отвагу». Вы знаете, товарищи, — произнес он и повернулся к врачам, — капитан Сорокин лично уничтожил четверых немецких диверсантов, а затем и всю фашистскую диверсионную группу, подготовленную в Германии.

Он обнял его за плечи, а затем приколол к его пижаме медаль.

— Служу трудовому народу, — произнес Александр. — Разрешите идти?

— Далеко не уходи, мне нужно с тобой поговорить, — произнес капитан НКВД.

Александр вышел из кабинета главврача и присел на кушетку. Ждать пришлось недолго: из кабинета вышел капитан и направился к нему. Присев рядом, он сообщил ему о цели своего приезда в госпиталь.

— Сейчас у нас в Главке формируется специальная группа НКВД для борьбы с немецкими диверсантами. Мне поручено передать, что ты назначен командиром этого подразделения.

Это было столь неожиданно, что Сорокин немного растерялся. Заметив это, капитан ободряюще похлопал его по плечу.

— Готов воевать там, куда меня пошлют руководство НКВД и партия, — ответил Александр, стараясь встать с кушетки.

— Да ты сиди, сиди, Сорокин. Другого ответа я от тебя и не ожидал. Долечивайся, а в понедельник мы тебя ждем в Главке. Запомни, моя фамилия Громов. Итак, до понедельника.

Капитан встал и направился обратно в кабинет главврача. А Сорокин еще никак не мог понять, доволен ли он был этим назначением или нет. Проходя по коридору, он зашел в курилку, где среди группы раненых бойцов сидел Степан. Тот вскочил на ноги и попросил курящих солдат, немного потесниться, чтобы усадить его на лавочку.

— Ну и зачем тебя дергали к главному врачу? Надеюсь, они тебя не выписали из госпиталя?

— Пока не выписали, но в понедельник приказали приступить к службе. Кстати, вот посмотри…

Сорокин протянул руку и раскрыл ладонь, на которой лежала медаль. Она моментально пошла по рукам. Каждый хотел не только внимательно рассмотреть ее, но и приложить к своей груди.

— Поздравляем, Сорокин, — слышалось со всех сторон. — Ты теперь у нас большой человек, орденоносец.

Тогда, в 1941 году, вручение правительственных наград было большой редкостью, и многие солдаты еще ни разу не видели подобной медали.

— Слушай, Сорокин, — произнес Степан, — нужно обязательно обмыть награду. Ты посиди здесь, покури, а я мигом слетаю в одно место.

Вскоре он вернулся и, остановившись в дверях, махнул ему рукой. Александр загасил цигарку и направился вслед за ним. Они спустились в подвал и, пройдя лабиринтами, оказались в небольшой комнатке. В ней работал старик-плотник, который изготавливал гробы. В комнате пахло смолой и свежим деревом.

— Давай, доставай, тезка, — обратился Степан к плотнику. — Вот этот хороший человек сегодня получил медаль «За отвагу». Одно слово — герой.

Старик, кряхтя от напряжения, нагнулся и достал откуда-то из-за ящиков бутылку с мутной жидкостью. Разлив по кружкам самогон, он посмотрел на Степана.

— Ну что, мужики, вздрогнем, — произнес он. — Чтобы на нас не надели в ближайшее время вот такие деревянные саваны. Чтобы жили мы до глубокой старости назло всяким там фашистам.

Они стукнулись кружками, и выпили вонючую жидкость. Закуски ни у кого не оказалось и они, достав из карманов кисеты с табаком, быстро скрутили цигарки и закурили. Поблагодарив товарищей за угощение, Сорокин направился в палату.

* * *

Генерал-майор Андрей Андреевич Власов, несмотря на внешнее спокойствие, был сильно взволнован. Он сидел в приемной Сталина и гадал, что его ожидает за дверью кабинета верховного главнокомандующего. Он то и дело бросал взгляд на секретаря, сидевшего за столом, но тот молчал. Генерал взглянул на часы: он около двух часов уже находился в приемной. Наконец, на столе секретаря зазвонил телефон. Тот встал по стойке смирно и снял трубку.

— Да, товарищ Сталин, ждет… — коротко отвечал секретарь, бросая взгляд на окаменевшее лицо Власова.

Положив трубку, он подошел к двери и открыл ее.

— Товарищ Сталин ждет вас, — произнес он, пропуская генерала в кабинет. — Проходите, пожалуйста.

— Здравствуйте, товарищ Власов, — с небольшим грузинским акцентом произнес верховный главнокомандующий, сидя за столом. — Как ваше здоровье? Мне здесь докладывали, что вы заболели во время выхода из окружения. Насколько я знаю, у вас было что-то с ушами?

Власов был в шоке. Ему не верилось, что сам товарищ Сталин знает, что у него было воспаление среднего уха.

— Спасибо, товарищ Сталин, я здоров и готов выполнить любое поручение партии и нашего правительства.

— Другого ответа я от вас и не ожидал. Скажу честно, я за вами наблюдаю уже давно, с момента назначения вас на должность командира стрелковой дивизии. Вы хорошо там поработали. Сделать из отстающей дивизии лучшую часть в РККА может не каждый. Да и 37-ой армией вы командовали вполне уверенно и грамотно.

Власов слушал молча, он не знал, как себя вести с этим человеком. Он не только уважал его, но и боялся. По воле Сталина люди взлетали по карьерной лестнице или бесследно исчезали навсегда. Сейчас, слушая Верховного главнокомандующего, он боялся только одного, что тот вдруг вспомнит о его дружбу с Блюхером.

«Если вспомнит, значит, это конец», — решил он про себя.

Сталин достал из коробки папиросу «Герцеговина Флор» и, размяв ее, высыпал табак в трубку. Он раскурил ее.

— Как чувствует себя ваша супруга? — поинтересовался он у Власова. — Надеюсь, она здорова? Я имею в виду здоровье вашей второй супруги Агнессы Павловны?

Генерал покраснел, словно, был застигнут за чем-то плохим. Дело в том, что он разошелся со своей прежней супругой Анной Михайловной и совсем недавно зарегистрировал новый брак.

— Спасибо, товарищ Сталин, у нее все хорошо.

— Тогда перейдем к делу, Андрей Андреевич. Вы не стойте, присаживайтесь. У нас с вами будет серьезный разговор.

Власов присел на стул и посмотрел на вождя. Тот выпустил клуб дыма и, разогнав его рукой, задал вопрос:

— Как вы смотрите на то, чтобы возглавить новую армию? Вчера мы на Комитете обороны приняли решение о формировании новой 20-ой армии. Я почему-то сразу подумал о вас. Вы знаете, что немцы под Москвой, и мне нужны полководцы, которые умеют воевать с врагом, держа удар.

Он сделал паузу и посмотрел на генерала. Тот сидел и не спускал глаз с хозяина кабинета.

— Не буду скрывать, что мнения членов Комитета обороны были разные, в том числе и диаметрально противоположные, но я смог убедить их в вашем назначении. Я знал, что у вас столько врагов.

Он замолчал и стал выбивать остатки табака в стоявшую на столе пепельницу. Закончив это делать, он посмотрел на Власова, ожидая от него ответа.

— Я не знаю, что ответить, товарищ Сталин, — произнес генерал. — Могу сказать лишь одно: спасибо. Я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие, а враги…

— Хорошо, я понял вас, Андрей Андреевич. Будем считать, что вы получили назначение на должность командующего 20-ой армии. Можете идти, товарищ Власов.

Андрей Андреевич встал со стула и направился к двери. Ему было трудно идти, ноги стали, какими деревянными и не хотели слушаться. Выйдя из кабинета, он облегченно вздохнул.

— Товарищ генерал, получите, пожалуйста, приказ о вашем назначении, — произнес секретарь и протянул ему лист бумаги за подписью Сталина и Тимошенко.

Власов молча взял его и поспешил на улицу.

* * *

Сорокин, прихрамывая на правую ногу, шел по московской улице, посматривая на нумерацию домов. Он уже около недели командовал группой специального назначения при Главном управлении НКВД СССР. Его подразделение было засекречено, и поэтому они размещались не на Лубянке, а на окраине города. Группа была небольшой, но достаточно мобильной. Единственное, что не радовало Александра — она на восемьдесят процентов состояла из молодежи, не имеющей опыта оперативной работы.

Накануне вечером его пригласили на совещание, которое проводилось на Лубянке. Помимо Лаврентия Берии, там присутствовал и начальник Главного политического управления РККА Мехлис.

— Руководство Ставки обращает ваше внимание на активизацию немецкой агентуры в столице нашей родины, — сказал Берия. — Мы понимаем, что это связано с приближением немецкой армии, однако не могу не отметить неудовлетворительную работу милиции: улицы полны паникеров, распускающих слухи о возможной сдаче Москвы немцам. Распоясались мародеры, которые обворовывают квартиры граждан, выехавших вместе с промышленными предприятиями на восток. Поэтому хочу довести до вас решение Государственного комитета обороны: паникеров, мародеров, воров, задержанных на месте преступлений, расстреливать там без суда и следствия. Думаю, что вы хорошо понимаете, чем продиктованы эти меры.

Берия замолчал. Он взял в руки чашку с холодным чаем, сделал глоток, а затем продолжил:

— Я сегодня разговаривал с товарищем Сталиным. Он поинтересовался, как идет борьба с немецкими агентами, которые каждую ночь ракетами обозначают немецким летчикам объекты для бомбометания. Вы, наверное, уже догадались, какое значение он уделяет этой проблеме. Я еще месяц назад подписал приказ о создании в структуре НКВД, групп специального назначения, которые должны заниматься выявлением и уничтожением диверсионных групп противника. Начальникам отделов принять к исполнению это указание Сталина.

Остальные вопросы совещания обсуждались в узком кругу начальников отделов и управлений. После его окончания Александра пригласил к себе начальник отдела.

— Что скажешь, Сорокин? Вопрос поставлен ребром: или мы с тобой находим эту группу ракетчиков и ликвидируем ее, или руководство наркомата решит этот кадровый вопрос не в нашу пользу. Понял?

— Так точно. Разрешите приступить к работе?

— Конечно. Капитан, найди этих гадов и уничтожь их.

Вернувшись к себе, Сорокин собрал личный состав подразделения. Разбившись группу на пары, они разъехались по местам возможного появления ракетчиков и всю ночь засели на крышах домов, рассчитывая засечь места пуска ракет. Прошло около часа, и в небе загудели немецкие самолеты.

— Александр Михайлович! — громко закричал водитель, сидевший с Сорокиным. — Видите на крыше человека?

— Вижу, — ответил Сорокин и быстро побежал в сторону окна, ведущего на чердак. Вслед за ним бросился и водитель, доставая из кобуры «Наган». Будучи на улице, они увидели, как на крыше соседнего дома что-то хлопнуло, и в небе появилась красная ракета. Через минуту оказались около нужного им подъезда.

— Берем живыми, — приказал Сорокин водителю.

Из подъезда вышел мужчина средних лет. В руках он держал небольшой кожаный портфель. Оглядевшись по сторонам, он что-то крикнул в темноту подъезда и направился по улице.

— Это — твой, — тихо произнес Сорокин.

Водитель с «Наганом» в руке бросился вслед за мужчиной. Прошло несколько томительных секунд, и из подъезда вышел второй человек и направился в противоположную сторону. План задержания возник моментально: Сорокин обогнул дом и вышел ему наперерез. Тот шел, не обращая никакого внимания на одинокого гражданина, который торопливо шел ему навстречу. Когда они поравнялся друг с другом, Александр резко выбросил руку вперед, целясь в лицо диверсанта. Удар получился сильным и неожиданным. Мужчина взмахнул руками и повалился на землю. Пока он приходил в себя, Сорокин сумел «оседлать» его и связать ему руки за спиной.

* * *

Александр подвел диверсанта к автомашине и увидел водителя, который с «Наганом» в руке сопровождал мужчину с портфелем.

— Вот, товарищ капитан, принимайте эту сволочь, — произнес водитель. — Вы бы только видели, как он визжал и кусался.

Шофер показал ему руку.

— Что у вас в портфеле? — спросил капитан мужчину.

— Не знаю, это не мои вещи, — ответил тот. — Я учитель геометрии в шестьдесят третьей школе.

Сорокин достал из кобуры пистолет и взвел его.

— Есть приказ наркомата внутренних дел: лиц, застигнутых при совершении диверсии, мародерства, распускающих пораженческие слухи, а также воров, уличенных в совершении преступлений, расстреливать на месте без суда и следствия.

Мужчина вздрогнул и выронил портфель из рук.

— Посмотри, что там? — приказал Сорокин водителю.

Тот открыл портфель и вывалил его содержимое на землю. Вместе с какими-то записями выпала и ракетница.

— Вот тебе и учитель геометрии, — произнес шофер.

— Теперь посмотри, что у этого в карманах, — снова попросил он водителя, стволом пистолета указав на второго мужчину.

У того в кармане оказался «Браунинг».

— Поставь их к стене, расстреляем прямо на месте.

Мужчина, с ракетницей неожиданно схватился за сердце и стал медленно оседать на землю.

— Подними его, — приказал Сорокин шоферу.

«В кого стрелять? — подумал Александр. — Наверное, в того, что с пистолетом. Вряд ли он сразу «развалится»».

Это был старый и не раз проверенный способ «колки», распространенный среди оперативных сотрудников НКВД. Расстрел на глазах соучастника преступления, вид крови, нагоняет столько страха на человека, что он моментально ломается и начинает рассказывать то, что не рассказал бы в обычных условиях. Но для этого нужно обязательно выбрать того, кто слабее духом.

Водитель с трудом поднял мужчину с земли и прислонил к стене дома. Тот стоял белый как мел. Неожиданно из одной его штанины на землю заструилась влага, но он этого не замечал. Второй диверсант молча взирал на своего товарища, по всей вероятности, презирая его за слабость.

— За совершение диверсии в отношении государства я приговариваю вас к смерти, — произнес Сорокин и выстрелил в мужчину, у которого был пистолет. Пуля угодила в голову, разбросав по стене мозги и кровь. Александр тут же подскочил к другому мужчине и сунул ему пистолет в рот.

— Адрес, где ты брал ракеты? — закричал он ему прямо в ухо. — Говори или убью.

— Я все скажу, только не убивайте меня.

— Говори, сволочь, — еще громче закричал Сорокин, дико вращая глазами. — Говори! Не слышу!

— Улица Солидарности, дом шесть.

Сорокин опустил пистолет и посмотрел на мужчину, который упал на землю. Тело его содрогалось от рыданий. Через мгновение у него началась истерика. Он катался по земле, выкрикивая проклятия в чей-то адрес.

— Дай ему воды, пусть успокоится, — сказал Александр водителю, усаживаясь в машину.

В конце улицы показался наряд милиции. Сорокин вышел из машины и, предъявив им документ, велел забрать труп расстрелянного диверсанта. Посадив в машину второго мужчину, они поехали к себе в подразделение.

* * *

«Вот и улица Солидарности, — размышлял Александр, двигаясь по ней. — Вон тот, по всей вероятности, и будет домом номер шесть».

Прежде чем брать диверсанта, Сорокин решил посмотреть на дом. Ему нужно было определиться, необходима ли будет дополнительная помощь при задержании немецкого диверсанта.

Дом, в котором проживал интересующий его человек, был небольшим, одноэтажным. Во дворе стояла собачья будка, однако на белом пушистом снегу, выпавшем утром, следов собаки не было видно.

— Вы что здесь делаете? — неожиданно прозвучало у него за спиной. — Вы кого там высматриваете?

Александр, моментально сжал ребристую рукоятку пистолета, который находился у него в кармане, и обернулся. Перед ним стоял мужчина, одетый в синюю милицейскую шинель.

— Ищу родителей своего фронтового друга. А в чем дело, товарищ милиционер?

— Пройдемте со мной — произнес тот.

— Куда я с вами должен пройти?

— В отдел милиции, — настаивал мужчина. — Там и разберемся, кто вы.

Чтобы не привлекать к себе особого внимания, Сорокин направился вслед за ним.

— Вы не отставайте, гражданин, — стал поторапливать его сопровождающий, — не вздумайте бежать.

— Я после ранения и поэтому не могу так быстро следовать за вами, вы уж простите меня.

Сотрудник милиции остановился и, дождавшись, когда Александр поравняется с ним, продолжил путь. Наконец они остановились около двухэтажного здания. Над входной дверью висел выгоревший на солнце красный флаг. Неподалеку стояли два милиционера с винтовками в руках и о чем-то громко спорили.

— Проходите, — предложил Сорокину милиционер и, пропустив его вперед, вошел вслед за ним.

Они оказались в небольшой комнате, в которой стояли два стола. Сотрудник милиции снял шапку и положил ее на стол.

— Садитесь, — предложил он и грузно опустился на стул.

Под тяжестью его тела стул жалобно заскрипел.

— Ну что, служивый, давай, показывай свои документы. Кто ты и зачем здесь оказался?

— А вы, кто такой?

— Я заместитель начальника районного отдела милиции Говоров.

Сорокин достал из кармана документы и положил на стол. Милиционер осторожно взял их в руки и прочитал название подразделения.

— Виноват, товарищ капитан государственной безопасности. Чем могу помочь? — обратился он к Александру, возвращая ему документы.

— Меня интересуют жильцы дома, около которого вы меня задержали.

— В нем уже три месяца никто не живет, товарищ капитан. Может, вы что-то напутали? Там раньше жила семья Ивлевых, но они эвакуировались куда-то на Урал, сейчас дом пустует. Я это знаю, потому что живу недалеко. Не могли ваши люди что-то напутать?

Ответ Говорова заставил Сорокина задуматься.

— Скажите, а нет ли на этой улице дома с таким же номером?

— Есть, товарищ капитан. Он расположен за этим домом, но вход в него с другой улицы, — радостно произнес Говоров. — Я думаю, что именно тот дом вам и нужен.

— А кто там живет?

— Хозяйка — одинокая дамочка: сама живет по другому адресу, а дом сдает квартирантам.

— А сейчас там кто квартирует?

— Не знаю. Я пошлю участкового уполномоченного, он мигом узнает.

— Не нужно, — ответил Сорокин, — мы сами проверим.

— Все понял, товарищ капитан.

Сорокин попрощался и снова направился к нужному дому.

* * *

Дом, а скорее пристрой к нему, оказался довольно старым строением. Он стоял, как-то нелепо покосившись на левую сторону.

«Ему, наверное, лет сто, не меньше» — подумал Сорокин, осматривая его со всех сторон. Двор был пуст. Однако стоило ему подойти чуть ближе к дому, как залаяла большая лохматая собака, выбежавшая из открытых дверей сарая. Занавеска на одном из окон отодвинулась, и в проеме показалось мужское лицо. Через мгновение дверь дома открылась и появилась могучая фигура мужчины. Он чем-то напоминал былинного богатыря — высокий, косая сажень в плечах, крепкая шея.

— Что надо? — спросил он Александра басом. — Что ты здесь трешься с утра?

«Выходит, срисовал он меня еще до того, как меня задержал сотрудник милиции, — сделал вывод Сорокин. — А я так хотел все это провернуть без свидетелей, без лишних глаз».

— Здравствуйте, товарищ. Извините, но мне сказали, что тут сдается комната. Это правда?

— Нет. Здесь ничего не сдается, — со злостью в голосе произнес мужчина. — Кто вам об этом сказал?

— Заместитель начальника милиции. Он посоветовал мне обратиться к хозяевам дома.

— Он ошибся, — повторил мужчина. — Уходите отсюда, мне не нравится, когда около моего дома трутся незнакомые люди.

За его спиной показался еще один мужчина. Он выглянул из-за его плеча и быстро скрылся в доме.

— Извините, — произнес Александр и, развернувшись, направился дальше по улице. Мужчина, проводив его взглядом и закричав на лаявшего пса, закрыл дверь дома.

«Выходит, он не один. Интересно, сколько их? — думал Александр, шагая по заметенной снегом улице. — Входить в адрес опасно, диверсантов необходимо брать по одиночке, при выходе на улицу».

Вчера, когда по его приказу было установлено наблюдение за домом, сотрудниками не было зафиксировано прибытие в адрес каких-либо людей, а сегодня утром они уже находились в доме.

«Значит, эти люди могли появиться здесь лишь рано утром, где-то часов в шесть, когда одна из смен уже снялась, а вторая еще не заступила на дежурство. Интересно, кто эти люди?» — размышлял Сорокин.

Он свернул за угол и оказался на небольшой площади, в центре которой стояла группа людей и слушала очередную сводку Совинформбюро. Голос Левитана доносился из динамика, висевшего на столбе. Сообщалось, что после ожесточенных и кровопролитных боев Красная Армия, оставив несколько городов, отошла на ранее подготовленные рубежи обороны.

«Немцы прут и прут. Похоже, у армии нет сил, чтобы остановить этот натиск, — подумал Александр — Неужели, Ставка приняла решение сдать Москву?»

Кто-то сзади ударил ему по плечу.

— Сашка! Ты, что ли или я ошибся? — произнес до боли знакомый голос.

Он обернулся. Перед ним стоял его школьный товарищ, широко раскинув свои сильные и большие руки, ладони которых чем-то напоминали лопаты.

— Сергей! Какими судьбами? — вскрикнул в этот раз Сорокин и бросился к нему в объятия.

Они долго тискали друг друга, пока Сергей не предложил немного пройтись. Сорокин шел рядом с ним и прикидывал в голове, сколько же лет они не виделись. По его расчету — где-то около пятнадцати лет. Последней их встречей был железнодорожный вокзал в Казани, когда Александр уезжал учиться в школу НКВД.

— Ты давно из Казани? — поинтересовался Александр.

— Давно. Меня призвали в первый же день войны. Окончил ускоренные курсы военного пехотного училища и, получив звание младшего лейтенанта, был направлен сюда. Здесь под Москвой, формируется 20-ая армия.

— Я слышал. Говорят, что командующим вашей армии назначен генерал Власов. Я служил у него, когда он командовал 37-ой армией. Толковый командир, людей бережет.

— А ты, какими судьбами здесь? — спросил Сергей.

— Я здесь по делам службы.

— Может, зайдем куда-нибудь, промочим горло. Придется еще раз увидеться или нет, один Бог знает.

— Извини, Сережа, не могу. Сам понимаешь — служба.

— Жалко, но я все равно рад нашей встрече.

— Мне тоже жалко. Ты лучше проводи до угла, там меня ждет служебная машина.

Они снова, как в детстве, обменялись шутками и направились вдоль улицы.

* * *

Прошло три дня. На столе перед Сорокиным лежали две сводки наружного наблюдения. Теперь он знал, что в доме проживают трое мужчин, двое из которых — военные.

«Кто эти двое? Случайные квартиранты или тоже диверсанты, одетые в советскую военную форму? — размышлял он. — Почему они до сих пор не встали на временный воинский учет?»

Вчера при очередном налете немецкой авиации кто-то снова ракетами указывал на объекты бомбежки, все эти сигналы были осуществлены уже в другом районе города.

Утром его вызвал к себе заместитель начальника отдела контрразведки, и в жесткой форме приказал ему взять немецких диверсантов.

— Сорокин, ты понимаешь, что идет война? Нам не до игр с противником. Ты сам подумай, что будет с тобой и со мной, если они завтра наведут самолеты на объекты особой важности? В лучшем случае нас отправят на фронт, а в худшем — мы с тобой уедем далеко на север. Это хоть понимаешь?

— Я все понимаю, товарищ майор. Хотелось бы выявить всех членов этой группы. Судя по действиям, группа состоит, как минимум из десяти человек. У них есть связь: они точно знают время налетов, а также районы, которые будут бомбить немцы.

Слова Сорокина задели его: он не любил, когда его подчиненные пытались вступать с ним в дискуссию, пытаясь отстоять свою точку зрения. Вот и сейчас он отлично понимал, что капитан Сорокин прав, что брать этих ракетчиков сегодня было крайне нерационально, но он не хотел переступать через свои давно установленные правила.

— Ты думаешь, что я глупее тебя капитан, и ничего не понимаю в оперативной работе? Да я в органах с начала гражданской войны и многое повидал в этой жизни, и я вот понял, что никогда не нужно спорить со своим начальником. Даю тебе еще два дня. Извини, но больше дать не могу, сам под пятой у руководства.

— Спасибо, товарищ майор, — поблагодарил его Александр, — я постараюсь уложиться в отведенное время.

— Запомни, Сорокин, мудрость — адекватное отражение реальной действительности, которая, к большому моему сожалению, сейчас играет не на нашей стороне.

Александр взял со стола майора сводки наружного наблюдения и вышел из кабинета. Пока он шел по коридору наркомата, ему то и дело приходилось отдавать честь офицерам, и эта процедура стала быстро его раздражать.

«Откуда их столько? — спрашивал он себя. — Людей на фронте не хватает, а здесь…»

Выйдя из здания наркомата, он с облегчением вздохнул. Легкий морозец и ветер заставили его поежиться. Осмотревшись по сторонам, он направился к служебной машине.

— Поехали на базу, — приказал он водителю.

Здание, где размещалась его группа, они стали именовать базой совсем недавно. Это было вызвано тем, что здание, в котором дислоцировалось подразделение, когда-то принадлежало подмосковной продовольственной базе, и специальным решением городского обкома партии было на время передано в управление НКВД. Двор здания был оборудован индивидуальными воротами и круглосуточно охранялся сотрудниками комендантского взвода наркомата.

Машина с Сорокиным дважды просигналив, остановилась напротив ворот. Ворота медленно открылись, словно гигантский рот какого-то чудовища. Легковой автомобиль въехал во двор и замер у входа. Александр вышел из машины и, козырнув часовому, стоявшему у входной двери, вошел внутрь здания. Проходя мимо дежурного, он приказал пригласить к нему в кабинет Храпова Валентина Васильевича, которого назначили его заместителем совсем недавно. Сорокин пока еще не разобрался в этом человеке. Он знал, что тот окончил училище НКВД буквально за месяц до начала войны, был молод, резок, а иногда и заносчив в своем общении с подчиненными.

— Проходи, Валентин Васильевич, — произнес капитан и рукой указал ему на стул. — Вот что, лейтенант, нам с тобой дали всего два дня, чтобы мы до конца разобрались с этой диверсионной группой. Ты понял, два дня! Да не смотри на меня такими глазами. Я попытался возражать, но меня быстро спустили с небес на землю. Сейчас идет война, и каждый день гибнут десятки, сотни людей…

Дверь кабинета неожиданно открылась, и в проеме показалось рябое лицо дежурного по подразделению.

— Закройте дверь! — громко произнес Сорокин. — Я занят!

Дежурный испуганно захлопнул дверь. Храпов удивленно посмотрел на своего начальника. Он впервые услышал, как тот повысил голос на подчиненного.

— Александр Михайлович! Вы же авторитетный товарищ, неужели вы не смогли убедить руководство в том, что мы еще не выявили все связи этой группы?

— Ты знаешь, что заместитель начальника отдела не менее авторитетен, чем я. Авторитет — это один из инструментов подавления инакомыслия, которым он и воспользовался. Давай вернемся к нашим баранам. Что мы имеем на сегодня? Знаем, что в доме проживают три человека, двое из которых одеты в военную форму. Кто они? Чем они занимаются? Мы не знаем.

— Разрешите доложить, Александр Михайлович? — обратился к нему Храпов.

Сорокин молча кивнул.

— Почему не знаем? Знаем кое-что, — улыбаясь, ответил лейтенант. — Хочу доложить, что эти двое военных прибыли в город три дня назад. По документам вроде бы все хорошо, придраться не к чему. Вчера ребята целый день «работали» за ними и выяснили, что один из них — майор, по фамилии Бабочкин — после выхода из дома направился в центр города. Он долго и, как показалось нашим сотрудникам, бесцельно бродил по улицам, а затем вошел в дом номер четыре по Никитскому переулку. Пробыл в адресе около пяти часов, а затем вернулся обратно домой. В дороге ни с кем в контакт не вступал.

— Вы сделали запрос в часть? — поинтересовался у него Сорокин.

— Да. Вот ответ, товарищ капитан: майор Бабочкин действительно является заместителем начальника штаба 342-ого стрелкового полка. Неделю назад он получил тяжелое ранение в грудь и сейчас находится на лечении в госпитале.

— Я что-то вас не понял, лейтенант? Как же тяжелораненый майор мог оказаться здесь, в Москве?

— В этом вся и загвоздка. Я сегодня разговаривал с начальником госпиталя, он сообщил мне, что майор Бабочкин скончался в госпитале три дня назад.

— Погоди, погоди, Храпов. Три дня назад этот майор и появился здесь с документами майора Бабочкина. Быстро они воспользовались документами погибшего офицера.

— Товарищ капитан, нужно срочно связаться с особым отделом 342-ого стрелкового полка.

— Вот ты и свяжись. Узнай, не пропадал ли без вести этот майор, а лучше, если ты сам съездишь туда и переговоришь на месте. Что с другим человеком?

— Старший лейтенант Серов Геннадий Павлович. По документам, прибыл в столицу за пополнением. Вчера весь день провел дома и никуда не выходил.

— Где они?

— На шесть часов утра оба были дома, — коротко ответил лейтенант.

— Держите меня в курсе событий, — произнес Сорокин, тем самым, давая понять своему заместителю, что разговор закончен.

* * *

Майор Бекметов, командир стрелкового батальона, попал в плен на второй день войны. Его подразделение за неделю до начала войны было вывезено из города в летние лагеря. Бойцы целыми днями занимались строевой подготовкой и учебными стрельбами. Когда первые бомбы упали на их палатки батальона, выяснилось, что подразделение практически разоружено — лишь каждый третий боец имел винтовку, и самое главное — батальон практически не имел боеприпасов. Первая бомба угодила в склад вооружения и боеприпасов и полностью уничтожила его. Майору удалось собрать остатки личного состава и организовать оборону моста через небольшую речку с болотистыми берегами. Первая немецкая атака была успешно отбита, но из лесочка появились три немецких танка Т-4, которые, не встречая практически никакого сопротивления, как ножом вспороли оборону его батальона. Ни приказы командиров рот, ни кинжальный огонь немецких пулеметов не смогли удержать солдат в наспех выкопанных окопах: солдаты выскочили из укрытий и бросились бежать. Мало кто успел добежать до небольшого лесочка, многие были убиты или, подняв руки, сдались немецким автоматчикам, которые двигались вслед за танками. Майор в какой-то момент понял, что окончательно потерял возможность командовать батальоном. Он выскочил из окопа и побежал навстречу солдатам, размахивая пистолетом.

— Куда? — закричал он во все горло. — Назад! В окопы!

Бойцы бежали, не обращая внимания на своего комбата. Он схватил одного из красноармейцев за рукав гимнастерки, пытаясь остановить. Но тут же отлетел в сторону от удара в лицо. Он упал и потерял сознание. Майор очнулся оттого, что кто-то расстегивал ворот его гимнастерки и пытался стащить ее с его плеч.

— Ты, что делаешь? — спросил он бойца.

— Хочу снять с вас гимнастерку, товарищ майор.

— Зачем? — запекшимися от жажды губами спросил он его.

— Товарищ майор, я видел, что немцы прямо на месте расстреливают командиров, вот я и хотел спасти вас.

Бекметов оттолкнул от себя руки красноармейца.

— Не трогай меня! Что со мной? Я ничего не помню.

— Не знаю, товарищ майор. Я подобрал вас в поле.

— Помоги мне подняться, — попросил его Бекметов. — Ужасно болит голова и почему-то тошнит, словно съел что-то испорченное.

Боец помог ему подняться на ноги. Он стоял среди молоденьких березок, покачиваясь из стороны в сторону. Земля, словно живое существо, медленно вздымалась и оседала под его ногами.

— Товарищ майор! Давайте я вам помогу переодеться, мало ли что?

— Спасибо, не нужно. Где батальон?

— Нет больше нашего батальона. Вот все, что от него осталось — произнес боец и рукой показал на небольшую группу солдат, сидящих на земле в метрах тридцати от них.

— Это всего-то? — удивленно спросил он красноармейца. — А где остальные? Я не верю, что все погибли.

Боец удивленно посмотрел на него. Через несколько минут Бекметов окончательно пришел в себя. Он оттолкнул в сторону бойца и застегнул ворот гимнастерки. Рука его коснулась кобуры, которая была пуста.

— Стройся, — скомандовал он хриплым голосом.

Красноармейцы построились в шеренгу. Строй получился неровным, но он не обратил на это внимания. На всех у них оказалось всего три винтовки и четыре патрона к ним.

— Направо! — произнес он, хорошо понимая, что командует не боевым подразделением, а кучкой испуганных и деморализованных людей.

* * *

Майор шел впереди группы. Он то и дело прислушивался к нарастающей канонаде, которая громыхала где-то на востоке.

«Не может быть, чтобы немцы так быстро продвигались на восток. А где наши части? Неужели они разбиты, как и мой батальон», — размышлял он.

После захода солнца, они остановились на привал. Ужасно хотелось есть и пить.

— Яшин! — подозвал он одного из бойцов. — Возьми кого-нибудь из солдат, и поищите воду. Наверняка где-нибудь есть ручей. Если заметите немцев, бегом сюда. Понял?

— Так точно, товарищ майор, — ответил красноармеец. — Вы нам винтовку не дадите?

Бекметов молча протянул ему винтовку, а сам сел на землю и уперся спиной в вековую сосну. Он по-прежнему чувствовал себя не очень хорошо и двигался лишь за счет морально-волевых возможностей своего организма. Он не заметил, как задремал. Ему снились дом, жена и ребенок. Он очнулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза и обмер, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой: перед ним стоял немецкий солдат и светил ему в лицо фонариком. Заметив, что он открыл глаза, солдат направил на него автомат. Майор повернул голову и увидел своих бойцов, которые стояли с поднятыми вверх руками. Вокруг них толпились эсэсовцы и офицер.

— Ханде Хох! — произнес солдат и громко рассмеялся. Видимо, растерянное лицо русского офицера вызвало у него приступ смеха.

Бекметов молча поднял руки и начал вставать с земли. Эсэсовец ударил его сапогом и, когда он растянулся на земле, снова громко рассмеялся. К Бекметову подошел немецкий офицер и, вытащив из кармана своего кителя носовой платок, протянул его майору. Тот взял его и стал вытирать кровь, которая обильно текла из разбитого носа.

— Спасибо, — произнес он. — Я вам очень признателен.

Как он узнал позже, посланный за водой Яшин наткнулся на немецкий патруль и, не раздумывая, бросил винтовку на землю, поднял руки и направился в их сторону. Это он привел немцев к привалу и сдал всех. Красноармейцев вели ночным лесом недолго, и вскоре они оказались на дороге, по которой непрерывно двигались немецкие части.

— Эй, русские! — кричали проезжавшие мимо немецкие солдаты и швыряли в них сырые яйца и огрызки яблок.

Бекметов шел в середине группы. Он то и дело поглядывал по сторонам, стараясь определить, где они находятся. Наконец, он увидел указатель, прибитый к телеграфному столбу. На фанерке было указано, что до Минска осталось двадцать пять километров. Ему были знакомы эти места, так как он часто выезжал сюда с друзьями поохотиться на уток. Насколько он помнил, сейчас за поворотом должен стоять большой деревянный крест. Когда и кто его установил, никто не знал, но все проходившие мимо люди обязательно останавливались и крестились. Бытовала легенда, что крест помогал путешественникам в дороге.

На востоке заалел восход, и лес моментально проснулся. Запели и защебетали птицы, загудели пчелы.

Дорога повернула налево, и майор увидел трехметровый, почерневший от времени крест, на котором было вырезаны слова «Спаси и сохрани». Солдат, идущий рядом с ним, внезапно споткнулся и упал, растянувшись в пыли. Сопровождающие группу пленных эсэсовцы громко рассмеялись, наблюдая за тем, как тот поднимался с земли. Лицо солдата, покрытое пылью, напоминало чем-то новогоднюю маску какого-то уродца. Воспользовавшись тем, что внимание конвоя было обращено на солдата, Бекметов нырнул в придорожные кусты и бросился бежать, не разбирая дороги. Как ни странно, но за ним никто не погнался: судьба одного человека ничего не решала для рейха.

Вечером, измученный голодом и жаждой, он набрел на одинокий хутор. Он долго наблюдал за домом, стараясь определить, есть кто в избе или нет. Наконец, дверь дома открылась, и из него вышел мужчина в белой рубахе. Он прошел в хлев, откуда доносилось голодное мычание коровы. Пока мужчина находился там, майор успел сделать две короткие перебежки и оказался рядом с плетнем. Он упал в высокую траву и стал ждать, когда мужчина выйдет. Ждать пришлось недолго: тот вышел во двор, держа в руках вилы.

— Отец! Ты один? — спросил его Бекметов. — В доме немцы есть?

От неожиданности мужчина выронил вилы. Он со страхом посмотрел на плетень, из-за которого доносился мужской голос.

— Кто ты? — спросил он дрожащим от напряжения голосом. — Выходи, а то я тебя вилами.

Он поднял их с земли и направился к плетню. Майор встал в полный рост.

— Я тебя, отец, спросил, ты один в доме? — снова задал ему вопрос Бекметов. — Что молчишь?

— А кому еще здесь быть? Дочка перед войной поехала в Минск и не вернулась, а баба вот уже месяц лежит, не встает.

Офицер быстро перемахнул через изгородь и подошел к старику.

— Отец, дай мне что-нибудь поесть, а то я вторые сутки без еды и воды.

— Пойдем, так и быть, накормлю, — произнес старик и, повернувшись, направился в дом.

Бекметов с жадностью набросился на холодную картошку, которую хозяин поставил на стол. Пока он ел, старик вышел из комнаты в сени. Майор допил из крынки молоко и ладонью вытер губы. Раздался скрип открываемой двери: в комнату вошел старик, сжимая в руках винтовку.

— Руки подними! — произнес он ровным голосом, в котором чувствовалась решимость.

— Ты что, старик, с ума сошел? — сказал майор и посмотрел на лежавший на столе нож. — Я сейчас уйду. Спасибо тебе за пищу.

— Подними руки, краснопузый! — уже другим тоном произнес старик. — Подними, а иначе застрелю! Больше повторять не буду!

Бекметов схватил со стола нож, но сильный толчок в плечо отбросил его к стене. Из раненого плеча заструилась кровь. Скрутив майора, старик вывел его во двор, где уже стояла запряженная в телегу лошадь.

— Садись, — приказал он ему.

Повалив его в телегу, старик стеганул лошадь по крупу, от чего та вздрогнула и понеслась по дороге в сторону Минска.

* * *

Концлагерь, в который попал Бекметов, находился на окраине Минска. От лагеря до его дома было недалеко, и он каждый день внимательно вглядывался в лица женщин, которые бросали через забор из колючей проволоки вареную картошку и куски хлеба, стараясь увидеть среди них свою жену. Однажды ему показалось, что к забору подошла она. Он бросился к ней, но это оказалась совсем незнакомая женщина.

— Гражданочка! Вы местная? Я жил здесь недалеко. Улица Коммунаров, дом девять, квартира два. Моя фамилия Бекметов. Передайте жене, что я жив!

Женщина хотела бросить ему картофелину, но очередь немецкого автоматчика, остановила эту попытку. Она уронила на землю кошелку и бросилась бежать. Через минуту она исчезла среди развалин. Вечером его вызвали к коменданту лагеря. Бекметов в сопровождении солдата вошел в административное здание, на котором развевался черно-красный флаг. Комендант, мужчина средних лет с большими залысинами на покатом лбу, что-то сказал солдату и тот вышел из помещения.

— Здравствуйте, майор, — поздоровался с ним немец, на чистом русском языке. — Насколько я знаю, вы родом из этого города, и здесь проживают ваша жена и дочка. Это правда?

Бекметов вздрогнул: откуда этот немец мог узнать об этом, ведь в лагере содержится более тысячи военнопленных.

— Почему вы молчите, майор? Ведь это легко проверяется. Может, вам еще что-то рассказать, чтобы вы поверили, что мы все знаем о вас и вашей семье?

Майор молчал. Он смотрел на фотографию, которая лежала на столе коменданта. Он сразу узнал ее: там были изображены он, жена и дочка.

— Сейчас сюда зайдет капитан Мозе. От него зависит не только ваша жизнь, но и жизнь вашей семьи. А вот, кстати, и он, — произнес комендант.

В кабинет вошел немецкий офицер в серо-зеленой форме. Несмотря на то, что он был молод, голова его была абсолютно лысой. Офицер прошел мимо Бекметова и сел на стул спиной к окну. В кабинете возникла небольшая пауза, которая была вызвана тем, что вошедший капитан стал читать его личное дело. Наконец, он отложил его в сторону и посмотрел на майора.

— Ходить кругами я не буду, Бекметов, — произнес он. — Предлагаю вам встать на сторону победителей.

Майор улыбнулся. Заметив его усмешку, немецкий капитан тоже улыбнулся.

— Я все понимаю, — саркастически произнес немец. — Вы не верите в нашу победу? Я правильно вас понял, майор?

Тот промолчал. Он не спешил с ответом, так как хотел узнать, чем располагает этот лысый немец. Офицер достал из кармана галифе портсигар и положил его на стол. Достав сигарету, он пододвинул его майору.

— Угощайтесь. Давайте, я зайду с другой стороны: я предложу вам жизнь в обмен на сотрудничество. Ваш отказ приведет к тому, что мы будем вынуждены уничтожить вас и вашу семью. Я думаю, что вы сделаете правильный выбор, тем более ваша жена и дочь находятся в соседней комнате, и вас отделяет от них лишь стена. Решайтесь.

На лбу майора появилась испарина. Со стороны было видно, что ему очень трудно принять какое-либо решение.

— Я жду ответа, — тихо произнес капитан Мозе.

Он привык к этим психологическим кризисам, охватывающим человека после подобного предложения, так как хорошо знал цену предлагаемого им предательства. Он не любил потенциальных предателей, которым было абсолютно все равно кому служить. Хороший агент бывает из тех, кто знает, что может произойти в случае его измены. Сейчас перед ним сидел именно такой человек, который может сделать то, что никогда не сделает рядовой предатель.

— Я жду, — настойчиво произнес капитан.

— Я согласен работать на немецкую разведку.

Капитан встал со стула и, взяв со стола бумагу, протянул ее Бекметову.

— Подпишите вот здесь, — произнес он и ткнул указательным пальцем в строку, где было написано «подпись и число».

Майор взял ручку и подписал бумагу.

— Можете поговорить с женой. Она в соседнем кабинете, — произнес Мозе, складывая в папку его расписку. — Завтра вы уедете в разведшколу, а сейчас идите, она вас ждет.

Через два месяца майор перешел линию фронта в районе Великого Новгорода. Переход был довольно легко осуществлен, так как там не было сплошной линии обороны ни у немцев, ни у русских.

* * *

Вместе с ним перешел линию фронта и его напарник, Серов Геннадий Павлович. Была ли это настоящая его фамилия, Бекметов не знал. Они быстро добрались до райцентра и остановились на явочной квартире.

— Что с документами? — поинтересовался у хозяина Бекметов. — Мне нужны подлинные документы, а не эти немецкие подделки, с которыми опасно появляться даже в вашем захолустном городишке.

— Не гони лошадей, майор. Как только, так сразу, — ответил хозяин дома. — Такими документами на базаре не торгуют.

Майору не понравился хозяин дома. Еще там, находясь за линией фронта, он был проинформирован инструктором из Абвера, что хозяин явочной квартиры дважды привлекался к уголовной ответственности за кражу государственного имущества и провел в сталинских лагерях около пятнадцати лет. Майора выводили из себя этот блатной его жаргон и наплевательское отношение к правилам конспирации.

— Ты по-русски разговаривать разучился? — раздраженно спросил Бекметов.

— А ты кто такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? «Мусор»? Прокурор? Это мой дом и я здесь хозяин, поэтому как хочу, так и разговариваю. Я кадетских корпусов не заканчивал, и у меня в детстве не было гувернеров. Я вас здесь не держу: не нравится, валите отсюда.

Бекметов промолчал. Он отвернулся и посмотрел в окно. Во дворе, бросаясь на женщину, лаял крупный пес, звеня металлической цепью.

— У нас гости, — произнес майор, обращаясь к Серову.

Он достал пистолет и, положив его на стол, прикрыл полотенцем. В прихожую вошла женщина. Сняв с головы шерстяной платок, она села на лавку. Из комнаты вышел хозяин дома и махнул ей рукой. Женщина с интересом посмотрела на военных и прошла вслед за ним. Вскоре она вышла и, накинув платок на голову, молча покинула дом.

— Кто такая? — спросил Бекметов хозяина дома.

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — ответил хозяин.

Он сел за стол и подозвал к себе майора.

— Вот тебе настоящие документы. Этот майор умер сегодня ночью в военном госпитале.

Хозяин пододвинул ему стопку документов. Бекметов взял их в руки и стал внимательно изучать: документы принадлежали майору Бабочкину, заместителю начальника штаба 342-ого стрелкового полка. Среди документов он обнаружил письмо жены погибшего офицера. Развернув треугольник, он начал читать. Внутри него что-то щелкнуло. Не дочитав письмо, он отложил его в сторону. Ему было стыдно читать чужое послание, в котором далекая и незнакомая женщина писала мужу о любви.

— Ну и как ксива? — поинтересовался хозяин. — Ты только посмотри, что тебе принесли. Немцам никогда такие бумаги не сделать!

— Не знаю. У них тоже есть неплохие специалисты.

— Что же ты в Москву направляешься не по их документам? Можешь не отвечать, я и так все понял.

Вечером, когда стемнело, Бекметов и Серов покинули явочную квартиру и направились в сторону железнодорожной станции. Через двое суток они уже были в Москве.

* * *

Сорокин сидел за столом и занимался анализом поступающей от сотрудников информации. Прочитав очередную сводку наблюдения, он отложил документ в сторону. Через несколько секунд он вернулся к нему и быстро нашел нужное место.

«Майор Бабочкин вышел из адреса по Никитскому переулку и неторопливым шагом направился в сторону метро. Несмотря на внешнее спокойствие, в его походке ощущалось скрытое напряжение. Он то и дело поглядывал по сторонам, словно искал кого-то. Остановившись на перекрестке, он снял шапку и, достав носовой платок, вытер им лоб».

«Это условный знак! — решил Александр. — Но кому он был адресован?»

Он снова перечитал этот абзац, стараясь не пропустить ни одного слова.

«Кто из сотрудников группы готовил эту сводку?» — подумал он.

Он перевернул лист: на обратной стороне была указана фамилия исполнителя — Виктор Никитин.

«Сейчас вызову этого сотрудника и переговорю с ним. Может, он что-то вспомнит?» — решил Сорокин и, подняв трубку, попросил дежурного разыскать Никитина.

Пока дежурный искал его, он продолжил чтение.

«Постояв с минуту, объект наблюдения перешел улицу и проследовал к метро. Сев в электричку, он доехал до станции Комсомольская. Выйдя из метро, он прошел в камеру хранения Казанского вокзала. Предъявив квитанцию, он получил чемодан коричневого цвета. Чемодан был большим и тяжелым. Приоткрыв крышку, он заглянул внутрь багажа. Убедившись в сохранности вещей, он закрыл замки чемодана и сдал его обратно».

«Что за багаж? — подумал капитан. — Во всех предыдущих сводках не было никакой информации о том, что он сдавал багаж в камеру хранения. Может, он положил его раньше, когда мы ничего о нем не знали. Не исключено, что багаж мог сдать кто-то другой, а ему передали квитанцию. Если это так, то квитанцию могли передать лишь в установленном нами адресе, в Никитском переулке, ведь других контактов не зафиксировано».

Сорокин подчеркнул слово «чемодан» и поставил жирный знак вопроса. На полях документа он написал для себя — «необходимо проверить содержимое чемодана». Через минуту в дверь постучали, и Никитин вошел в кабинет.

— Товарищ капитан… — произнес он, но заметил, что начальник махнул ему рукой и указал на стул.

Когда он присел на стул, Сорокин задал интересующий его вопрос:

— Никитин, это ты вчера «работал» за этим майором?

— Так точно, товарищ капитан. Почему вы меня об этом спрашиваете? Вы недовольны моей сводкой?

— Я не об этом. Ты пишешь, что майор остановился на перекрестке и, сняв шапку, вытер платком лоб. Скажи, Никитин больше ты ничего не заметил? Я считаю, что это был условный знак, который адресовался кому-то из его связных. Постарайся вспомнить все до мельчайших подробностей. Может, кто-то стоял на другой стороне перекрестка? Или что-то еще? Ты понял меня?

Никитин, молодой парень, бывший курсант первого курса пехотного училища, сморщил лоб, стараясь вспомнить. Он закрыл глаза. Его лицо в это время напоминало лицо ученика начальных классов, который пытался вспомнить заученное, но внезапно забытое им стихотворение.

— Ничего не получается, товарищ капитан, — виновато произнес он. — Я ничего особенного тогда не заметил, а иначе бы написал об этом в рапорте.

— Раз нет, значит, нет, — разочаровано ответил Сорокин. — Свободен, Никитин.

Тот вышел из кабинета, а Александр достал из пачки папиросу и закурил.

«Завтра — крайний день, — подумал он. — Хорошо, если кто-то из них имеет связь с резидентом, а если связь только через почтовый ящик, которого мы не знаем?»

В дверь кабинета постучали.

— Войдите, — громко произнес капитан.

В дверях стоял Никитин.

— Что случилось? — спросил у него Сорокин. — Чего молчишь?

— Вспомнил, товарищ капитан. Мне тогда показалось, что майор смотрел на девушку, которая стояла около дверей магазина. Я знаю эту продавщицу, она работает в этом магазине около года.

— Откуда ты ее знаешь? — спросил его несколько обескураженный Сорокин.

— Она дружила с моим товарищем по училищу. Зовут ее Соня.

— Почему ты считаешь, что это был жест в ее сторону?

— Я увидел ее и хотел поздороваться, но она, заметив жест майора, моментально скрылась в магазине. Может, я ошибаюсь, но мне так показалось.

Александр строго посмотрел на Никитина.

— Почему ты это не отразил в своей сводке?

— Я не обратил на это внимания, но после нашего разговора я решил доложить вам об этом.

Никитин покинул кабинет, оставив своего командира в глубоком раздумье.

«Итак, теперь мы предположительно знаем, кому адресовался условный жест майора, но что это меняет? Мы пока не знаем, что он означает. А если Никитин ошибся? Девушка его товарища по училищу — немецкая связная? Нужно «повесить» за ней хвост и посмотреть, с кем она связана, но где взять людей для этого?»

Он снял телефонную трубку и попросил дежурного соединить его с заместителем начальника отдела.

— Товарищ майор, это Сорокин. Разрешите доложить?

Получив согласие, он подробно проинформировал своего начальника об оперативных наработках его группы. В заключение доклада он попросил, чтобы ему разрешили до конца разработать эту группу Бекметова-Серова. На том конце провода повисла тишина.

— Не знаю, что тебе сказать, Сорокин, — произнес майор. — Я сейчас пойду, доложу руководству, а потом свяжусь с тобой.

В трубке послышались гудки отбоя. Александр положил трубку и взял в руки очередной документ.

* * *

Старший лейтенант Серов Геннадий Павлович сидел в поезде метро. Поезд то ускорял, то замедлял свой бег, стуча чугунными колесами на стыках рельс. Серов возвращался после встречи со связным. Он повернул голову вправо и увидел молодого парня в сером осеннем пальто и шапке, стоявшего около выхода из вагона. Занятая им позиция позволяла ему следить за входящими и выходящими пассажирами. Этот молодой человек шел за ним три квартала, а теперь, стоя в дверях, наблюдал за его отражением в окне.

Серов встал с сиденья и направился в дальний конец вагона, где находился еще один выход из него. Поезд остановился. Старший лейтенант, расталкивая локтями встречных пассажиров, устремился к эскалатору. Встав на него, он оглянулся, стараясь отыскать среди пассажиров знакомое лицо своего преследователя. Наконец, он увидел его. Парень стоял на эскалаторе в метрах двадцати ниже него.

«Слежка, — со страхом подумал Серов. — Где же я мог проколоться?»

Офицер решил провериться и, выйдя из здания метро, резко свернул в узкий переулок. Парень в сером пальто неторопливой походкой прошел прямо по улице, не обращая внимания на стоявшего в переулке Серова.

«Слава Богу! — облегченно выдохнул тот. — А я думал, что он следит за мной!»

Чтобы окончательно успокоиться, он вышел из переулка и направился вслед за парнем, но тот словно растворился в воздухе.

«Нервы. Серов, нервы, — усмехнулся он. — Пуганая ворона и куста боится».

После перехода линии фронта он стал часто испытывать чувство страха. Ему казалось, что каждый попадавшийся навстречу прохожий знает, что он работает на немецкую разведку. Вот и сейчас, шагая по московской улице, он корил себя за испытанный страх. Остановившись, он бросил окурок папиросы в снег и перебежал на другую сторону улицы.

— Ваши документы, — потребовал у него сержант, старший военного патруля, который неожиданно вышел из-за угла дома.

Серов расстегнул пуговицу шинели и достал документы. Сержант взял в руки офицерскую книжку и начал читать его фамилию. Он забавно шевелил губами, что вызвало у старшего лейтенанта невольную улыбку.

— Что вы улыбаетесь? — спросил его сержант. — Я на клоуна похож?

— Что за вопросы, товарищ сержант? — рассердившись, спросил Серов. — Вам не кажется, что я старше вас по званию? Не забывайте сержант, что Родина доверила вам охранять ее, а не приставать без причин к фронтовикам.

— Извините, товарищ старший лейтенант, — произнес сержант, возвращая документы, — вы правы. Можете следовать дальше.

Серов негромко выругался вслух и направился по улице. Заметив ехавший по ней автомобиль, он выскочил на дорогу и стал махать руками.

— Тебе что, жить надоело? — закричал водитель, выбираясь из кабины. — Не посмотрю, что ты старше меня по званию…

— Помоги, братишка! В часть опаздываю! Подвези!

Водитель посмотрел на раскрасневшееся, возбужденное лицо офицера и махнул рукой.

— Давай, садись, — предложил он ему.

Добравшись до станции метро, Серов выбрался из автомашины. Он сразу заметил нужного ему человека: тот стоял недалеко от кассы, держа в руках небольшой коричневый чемодан. Заметив офицера, мужчина подошел к нему и протянул руку.

— Здравствуй, лейтенант! Ты опоздал на пять минут, — произнес незнакомец. — Вот возьми, здесь в чемодане десять килограммов тротила. Надеюсь, ты знаешь, как им пользоваться.

Серов улыбнулся. В тридцать восьмом году он окончил военно-инженерное училище, и пользоваться взрывчаткой мог как никто другой.

— Детонаторы, таймер? — спросил он незнакомца.

— Все там, — ответил тот и, улыбнувшись, растворился в толпе пассажиров.

Серов спустился по эскалатору и стал внимательно осматривать помещение станции. Вокруг него сновало множество людей: все куда-то спешили, и никто не обращал на него никакого внимания. Он отошел в сторонку и приоткрыл крышку чемодана. Он извлек из тряпочки детонатор и вставил его в отверстие взрывчатки.

«Все хорошо, — успокаивал он себя. — Ты же видишь, что никто не смотрит на тебя. Успокойся Геннадий. Сейчас установишь таймер на десять минут, сунешь чемодан в нишу и спокойно покинешь этот «муравейник». Через десять минут здесь ничего не останется».

Он хотел установить стрелку таймера, но кто-то сзади навалился на него. Ему стало трудно дышать. Он попытался сбросить с себя напавшего мужчину, но сильная боль в предплечье не дала возможности это сделать. Он захрипел от отчаяния, так как сразу понял, что произошло.

* * *

Серов лежал на нарах в камере и отрешенно смотрел на небольшое зарешеченное окно, которое находилось практически на уровне потолка. Он был подавлен, хорошо осознавая, что его ожидает в ближайшие часы. У него сильно болела левая рука. Травма, полученная при задержании, не давала возможности спокойно лежать, и поэтому он всю ночь провел без сна. Он пошевелил здоровой рукой, но даже это движение вызвало у него сильную боль в предплечье.

«Наверняка сильный вывих, а может, даже и перелом, — подумал он. — Как же я не заметил этого бугая, который буквально терся около меня последние пять минут».

Он с трудом встал с нар и начал ходить по камере. Семь шагов в длину, четыре шага в ширину, это было все его жизненное пространство, предоставленное органами НКВД. Вчера, во время первого допроса, он попытался отрицать свою связь с немецкой разведкой, отлично понимая, что был взят с поличным во время установки взрывного устройства.

— Гражданин следователь, я не немецкий агент, я вор. Вот «свернул угол» у одного гражданина. Откуда я мог знать, что в нем взрывчатка? Я просто хотел открыть чемодан и посмотреть, что в нем.

— Откуда на вас форма старшего лейтенанта?

— Я ее тоже увел. Я же вор: что плохо лежит, то все — мое.

Следователь невольно улыбнулся: это была давно известная форма защиты — взять на себя другое, менее тяжелое преступление.

— Может, вам и майор Бабочкин не знаком?

— Нет. Я впервые слышу эту фамилию, гражданин следователь. Он что, тоже вор?

Неожиданно зазвонил телефон, стоявший на столе. Следователь поднял трубку. Уже через минуту он сложил все документы в сейф и попросил конвой отвести арестованного в камеру.

Раздался лязг открываемой двери. Геннадий Павлович замер и с опаской посмотрел на вошедшего сотрудника охраны.

— Серов! На выход, — скомандовал конвоир.

Он послушно вышел из камеры и повернулся лицом к стене. Узкий длинный коридор почему-то напомнил ему здание Минского гестапо. Там был такой коридор, стены которого, как и здесь были выкрашены зеленой краской.

— Пошел! — произнес конвоир и толкнул его в спину рукой.

Его привели в кабинет, на окнах которого, как и в камере, была кованая решетка. За столом сидел мужчина лет тридцати пяти, одетый в гражданский костюм темно-серого цвета.

— Садитесь, Серов, — произнес он. — Я хочу с вами поговорить.

Тот осторожно присел на привинченный к полу стул, который стоял посреди кабинета.

— Я — капитан НКВД Сорокин, — представился ему мужчина. — Расскажите, как вы встали на путь предательства? Когда и при каких обстоятельствах вас завербовали?

— Я уже вчера все рассказал следователю. Ничего дополнительного сообщить не могу, — ответил арестованный. — Вы меня с кем-то путаете, гражданин начальник. Вор я, вор!

— Не нужно шуметь, Серов. Вы находитесь во внутренней тюрьме НКВД и можете кричать, биться головой о стену, вас все равно никто не услышит. Лучше расскажите все чистосердечно, это спасет вас от допросов с пристрастием. Врать тоже не стоит, здесь работают неглупые люди, а все, что вы расскажете, будет тщательно изучено и проверено.

Старший лейтенант засмеялся. Ему явно было не до смеха, но он все продолжал играть в разбитного и бесстрашного вора.

— Гражданин капитан, меня не надо пугать. Я знаю, что меня ожидает, и поэтому смирился с мыслью о смерти. Если хотите, чтобы я вам все рассказал, угостите меня папиросой и накормите нормальной пищей, а не этим пойлом. Ужасно хочется курить.

Сорокин протянул ему пачку папирос и спички. Арестованный взял одну и закурил. Он закрыл от удовольствия глаза и выпустил струю дыма в потолок.

— Спрашивайте, я готов отвечать — произнес Серов.

— Я уже задал вам вопрос. Расскажите, как вы встали на путь предательства?

Арестованный откашлялся и, взглянув на сидевшего в углу стенографиста, начал рассказывать:

— Я служил командиром саперной роты в 12-ой армии, которой командовал генерал-лейтенант Понеделин. Я не буду говорить об этом человеке, вы наверняка хорошо знаете, что до этого он служил начальником штаба Ленинградского военного округа, а с марта 1941 года был назначен командующим 12-ой армии. За заслуги перед государством он был награжден Орденом Ленина и двумя Орденами Красного Знамени. Мы гордились своим командармом и считали, что он является одним из лучших военных начальников РККА.

— Давайте, Серов ближе к делу. Я достаточно хорошо знаю биографию этого предателя, который добровольно перешел на сторону немцев.

— Хорошо, гражданин капитан. Вы сами-то знаете, что такое окружение? Наверное, нет. Чтобы это понять, нужно побывать там, в этом окружении. Нас били с фронта, с тыла, и тогда нам всем казалось, что выхода из этой ситуации нет. Вот тогда у меня впервые и возникло желание выжить в той мясорубке. Солдаты моей роты, уже не таясь и не опасаясь сотрудников особого отдела, стали поговаривать о добровольной сдаче в плен. Этому способствовали и листовки-пропуска, которые немцы ежедневно сбрасывали с самолетов. В них листовках немцы сообщали нам, что взяли Минск, Гомель, Бобруйск, что армии отступают по всем фронтам. Я тоже подобрал листовку и сунул ее в карман гимнастерки.

Однажды меня вызвал к себе командир батальона и приказал моей роте, а вернее тем, кто в ней остался в живых, взять под охрану армейский командный пункт. На следующий день мы снялись с места и двинулись на восток. Впереди идущие подразделения вступили в бой, стараясь прорвать немецкие позиции и выйти к своим частям. В какой-то миг мне показалось, что им это удалось, но вдруг налетели немецкие самолеты, которые моментально рассеяли их. Следующие сутки прошли в тяжелых оборонительных боях. Немцам удалось потеснить наши полки и занять целый ряд господствующих высот, с которых они начали непрерывно обстреливать наши позиции. Однажды утром я не досчитался половины своих бойцов, которые ночью, под покровом темноты, добровольно сдались немцам. Меня вызвал к себе начальник особого отдела, майор Метелин и стал допрашивать, обвиняя меня в пособничестве предателям. Я тогда не выдержал и высказал все ему в лицо. Меня арестовали и вечером должны были расстрелять перед строем. Спас мне жизнь командующий армии, который проходил мимо конвоя, ведущего меня на расстрел.

— Кто такой? — спросил он меня. — Дезертир?

— Нет, товарищ генерал-лейтенант. Меня обвиняют в том, что я не смог уследить за своими бойцами, которые сдались немцам. Считаю предъявленное мне обвинение незаконным.

— Это почему? — изумленно посмотрел на меня командарм.

— Тогда почему вас не арестовал Метелин? Вы ведь тоже виноваты в том, что мы оказались в окружении и ваши бойцы добровольно сдаются в плен.

Генерал усмехнулся и повернулся лицом к заместителю начальника особого отдела армии.

— Майор! — окликнул он его. — Я отменяю ваш приказ. Идите и доложите своему начальнику, что если мы будем расстреливать каждого командира по факту дезертирства его бойцов, то у нас скоро некому будет командовать солдатами.

— Но, товарищ командующий … — хотел возразить ему тот. — Есть приказ Ставки…

Но генерал так посмотрел на майора, что он моментально замолчал.

— Развяжите лейтенанту руки, — приказал он конвою, пропустив мимо ушей реплику майора.

Мне развязали руки, и генерал приказал следовать за ним. Вечером, когда стемнело, он велел мне сопровождать его. Я и еще два офицера связи направились вслед за ним. Мы шли ночным лесом около часа. Наконец генерал остановился и взглянул на нас.

— Товарищи офицеры, я решил сдаться, — спокойно произнес он. — Это мое личное решение, и вы сейчас можете или пойти со мной, или остаться здесь. Я считаю, что наше сопротивление немецким войскам приведет к гибели армии. Кто со мной? Лейтенант, вы со мной?

Я молча кивнул. Один из офицеров попытался достать из кобуры пистолет, но мы его быстро разоружили. Через полчаса мы наткнулись на немецкий патруль. Вот так я и угодил в немецкий плен. Гражданин капитан, дайте мне еще папиросу.

Сорокин пододвинул ему пачку папирос и спички. Серов закурил и, посмотрев на стенографиста, продолжил свой рассказ.

* * *

— Серов, давайте отбросим всю лирику переживаний. Меня интересуют лишь факты, сказал Сорокин.

— Все понял, гражданин начальник. Постараюсь говорить лишь о главном. Я ничего не скрывал и все рассказал немцам, но они без меня все это знали. После допроса меня повели обратно в камеру. Путь проходил через внутренний двор Минской тюрьмы. В это время три офицера гестапо расстреливали там евреев. Один из них остановил меня и протянул пистолет.

— Стреляй, — приказал он, а сам отошел в сторону.

— Я не могу, — ответил я, — я не палач.

Офицер что-то сказал солдатам и те быстро поставил и меня в один ряд с евреями. Раздались выстрелы и два человека упали на землю. Ко мне подошел все тот же офицер и снова протянул мне пистолет.

— Убей этого старого еврея, или я убью тебя, — предложил он мне.

Выбора у меня не было. Я взял пистолет и направил его на старика. Пистолет прыгал в моих руках, а я то и дело поглядывал на немцев, ожидая выстрела в спину.

— Ну, — произнес офицер и, взяв пистолет у другого офицера, уперся им в мой затылок.

Вот тогда я и понял, что хочу жить, и мне было неважно, кем я стану — палачом или предателем. Я, не целясь, нажал на курок. Попал ли я в старика или нет, я не знаю, но он упал на землю.

— Добей его, — снова приказал мне немец.

Я подошел к старику и выстрелил ему в голову. Только после этого я обратил внимание на человека с фотоаппаратом, который снимал эту казнь.

— Курт! Если хочешь, то можешь забрать себе этого русского. Думаю, что из него выйдет неплохой агент немецкой разведки, — произнес офицер, обращаясь к человеку с фотоаппаратом.

Вот так я и попал в Варшавскую разведшколу Абвера. В ноябре меня и моего напарника майора Бекметова немцы перебросили за линию фронта. Это произошло на участке 58-ой армии. Фронт мы перешли довольно легко: там нет сплошной линии обороны.

— Майор Бекметов — это Бабочкин? — спросил его Сорокин.

— Да, это он. Если честно, то я не знаю его настоящую фамилию. В школе он был под фамилией Бекметов.

— Ваше задание в Москве?

— Вы, наверное, уже догадались: я должен был взорвать одну из станций метро.

— А какое задание у майора Бекметова?

— Я этого не знаю: несмотря на то, что фронт мы переходили вместе, задание у него было отдельное.

— С кем вы контактировали в Москве?

Серов улыбнулся. Он хотел сначала соврать, но по лицу сидевшего перед ним капитана он понял, что ему известно о его встрече со связником.

— Я контактировал с человеком по имени Николай. Кто он, я не знаю. Мне кажется, что он работает машинистом в метро.

— Почему вы так считаете?

— Он очень хорошо знает и легко ориентируется в движении поездов и их маршрутах. И от него пахло соляркой и углем.

— Кто еще проживает с вами в доме?

— С нами живет Старик. Это двоюродный брат хозяйки дома. Кто он такой, я не знаю. Однажды, когда он был во дворе, я открыл тумбочку. Там был фотоальбом. На одной из фотографий он был одет в форму офицера белой армии.

— Где Старик хранит ракеты, которые использует при обозначении целей для немецких самолетов?

Серов усмехнулся. Он был удивлен тем, что этот капитан знает и о ракетах.

— Мне кажется, что он все это прячет в старом, заброшенном сарае, который находится на смежном участке. Скажите, гражданин капитан, кто выдал меня?

Сорокин промолчал. Сейчас для него было важным установить местонахождение майора Бекметова. Вчера вечером, после ареста Серова, тому удалось оторваться от сотрудников, ведущих наружное наблюдение, и скрыться. Попытка найти его не увенчалась успехом.

— Меня еще интересует один вопрос. Назовите ваши запасные явки и каналы связи?

— Я очень устал, гражданин капитан. Вчера во время задержания мне повредили руку. Дайте команду, чтобы врач осмотрел меня, если вы хотите получить ответ на ваш вопрос.

Сорокин приказал увести арестованного. Когда за ним закрылась дверь кабинета, он снял телефонную трубку и начал звонить в Главное управление НКВД.

* * *

Майор Бекметов стоял в подъезде и в окно наблюдал за тем, как трое молодых людей метались по внутреннему двору этого большого дома, стараясь определить направление его движения. Вот они сошлись в центре двора и стали совещаться, а затем чуть ли не бегом бросились в разные стороны. Он еще постоял минут тридцать, а затем вышел из подъезда. Он шел по московским улицам, стараясь не привлекать к себе внимания прохожих. Свернув в ближайший переулок, он оказался перед трехэтажным старинным домом. Оглядевшись по сторонам, он достал из кармана шинели папиросы и закурил. Отсчитав от угла дома третье окно, он посмотрел на него. Несмотря на позднее время, он смог разглядеть на подоконнике цветок. Это был условный знак, говорящий об отсутствии опасности. Бросив недокуренную папиросу на землю, он вошел в подъезд дома. В там было темно и пахло кошачьей мочой. В какой-то момент он пожалел, что не взял с собой карманный фонарик. Бекметов чиркнул спичкой и в ее тусклом свете нашел нужную ему квартиру. Остановившись у двери, он снял предохранитель у пистолета и сунул его в карман шинели. Постучав двумя сильными и одним коротким ударом, он отошел шага на три и стал ждать. За дверью было тихо, лишь где-то на втором этаже кто-то громко ругался.

— Кто там? — наконец услышал он заспанный женский голос. — Вам кого?

— Я принес вам весточку от брата, — произнес он свою часть пароля.

— От какого брата? От Алексея?

— Нет, от Ивана, — ответил он.

Дверь открылась.

— Заходите быстрее, — произнесла женщина, закутанная в пуховую шаль. — Что случилось?

Прежде чем ответить на вопрос, он отстранил ее рукой в сторону и вошел в прихожую.

— Включите свет, а то в темноте можно сломать голову, — произнес он.

Женщина привычным движением руки включила свет. В тусклом свете электрической лампочки он обратил внимание, что перед ним стоит молодая и довольно привлекательная женщина лет двадцати пяти. Старая пуховая шаль не только не портила ее внешность, а, наоборот придавала ей какую-то пикантную привлекательность.

— Как вас зовут? — спросил он ее.

— Соня, — коротко представилась она ему.

— Вы что, Соня, так и будете держать меня в прихожей?

— Извините, проходите, пожалуйста, в комнату, — произнесла она. — Правда, у меня небольшой беспорядок.

— Я не из жилищной комиссии, чтобы давать оценку состояния вашего жилища — ответил он ей.

Он вошел в комнату и сразу же направился к окну. Отодвинув в сторону занавеску, он посмотрел во двор: он был пуст, ни людей, ни машин. Убедившись в безопасности, он присел на диван. Женщина по-прежнему стояла в дверях и наблюдала за своим нежданным гостем.

— Сотрудники НКВД арестовали Серова. Я сам это видел сегодня днем. Следовательно, явка Старика провалена, и мне сейчас просто некуда идти, — как бы между прочим произнес майор — Как мои документы, они готовы?

— Да, готовы. Посмотреть хотите? — спросила Соня.

— Хотелось бы взглянуть, что вы там написали?

Женщина прошла в комнату и, открыв створку буфета, достала стопку документов. Бекметов взял их в руки и стал внимательно рассматривать.

— Неплохо. Выходит, я с сегодняшнего дня уже не майор Бабочкин, а машинист поезда Васильев. У вас есть карта железнодорожных путей?

Она молча протянула ему карту, испещренную различными кривыми разноцветными линиями. Он разложил ее на столе и стал внимательно изучать.

— Пойдемте пить чай, — предложила хозяйка. — Карту посмотрите потом.

Бекметов отложил схему в сторону и направился вслед за Соней.

* * *

Сорокин сделал глоток холодного чая и отставил в сторонку чашку. Взяв в руки документ, он погрузился в чтение. Это был рапорт, по розыску майора Бекметова, составленный его заместителем. Ориентировка была направлена во все районные подразделения НКВД, Ориентирован был и личный состав милиции на транспорте. Девушка по имени Соня, что работала в магазине, бесследно исчезла. Адрес, по которому она проживала, оказался пуст. Со слов соседей, она выехала из этой квартиры еще три месяца назад.

«Где Бекметов может скрываться? — размышлял капитан. — Нужно поднять все родственные связи Сони. Сам Бекметов родственников в Москве не имеет и может временно «залечь на дно», лишь используя связи Сони».

Александр посмотрел на телефон, и тот, словно живой, затрясся и неприятно зазвонил. Сорокин невольно вздрогнул.

— Слушаю, Сорокин, — представился он, сняв трубку.

— Вот что, капитан, — не здороваясь, произнес заместитель начальника отдела Главка. — Принято решение по ликвидации группы ракетчиков. Я знаю, что ты считаешь это решение преждевременным, но руководство наркомата больше не желает ждать, когда ты полностью раскрутишь эту группу. У нас нет времени на все эти оперативные игры, тем более, что один из диверсантов, как ты докладывал, исчез из-под наружного наблюдения.

— Товарищ майор, сейчас мы отрабатываем родственные связи его связной. Думаю, что мы в ближайшее время выйдем на этого человека.

— Ты меня своими обещаниями не корми. Что у тебя за привычка, Сорокин, спорить с начальством? Мне результаты нужны, а не твои оперативные наработки. Я уже тебе говорил неоднократно, что сейчас идет война, и каждый день промедления стоит сотен человеческих жизней. Ты понял меня?

— Да, я все понимаю, товарищ майор. Но дайте мне еще хоть три дня?

— Что? Три дня? Не могу, Сорокин, не могу.

— Разрешите тогда мне обратиться с рапортом к начальнику отдела?

— Что ты сказал? К начальнику отдела?

— Да, я хочу обратиться с рапортом к начальнику отдела. Надеюсь, что он правильно поймет меня и разрешит дальнейшую разработку этой группы.

— Выходит, я специально не даю тебе работать? Ты, что из меня хочешь сделать идиота? — взревел заместитель начальника отдела. — Не разрешаю! Ты это понял?

— Но почему, товарищ майор?

— По кочану! Я сказал нет, значит, нет! Лучше приступай к выполнению приказа. О результатах доложи мне лично к восьми часам утра завтрашнего дня.

Капитан положил трубку. Он был немного удивлен тем, что впервые столкнулся с запретом своего руководителя, по поводу обращения к вышестоящему начальнику. Похоже, что теперь между ним и майором пробежала черная кошка. Набрав номер, своего заместителя Храпова он попросил его зайти к нему.

— Проходи, присаживайся, Валентин Васильевич, — предложил ему Сорокин, — есть разговор.

Когда тот сел за стол, Александр кратко сообщил ему, что руководство отдела приказало приступить к ликвидации немецкой диверсионной группы.

— А что будем делать с этим майором, Бекметовым? Кто его будет искать?

— Не знаю, Храпов. Руководство отдела, похоже, хочет отчитаться там, наверху, о результатах работы. Ты сам понимаешь, это — реальные диверсанты, которые запускают ночью ракеты, указывая цели.

— А разве майор Бекметов не реальное лицо? — перебив, спросил он Александра. — Что же это получается, товарищ капитан, мы целую неделю лошадиный помет по улицам Москвы гоняли? Я что-то вас не совсем понимаю, товарищ капитан!

— Не горячись, Валентин! Это не мое решение и не моя прихоть! Это — приказ, — жестко произнес Сорокин. — Не мне тебя учить, что бывает на войне за невыполнение приказа. Так что, успокойся и подготовь мне план по реализации дела по этим ракетчикам.

Храпов встал. Лицо его было пунцовым от негодования. Он хотел еще что-то сказать, но, встретившись взглядом со своим начальником, молча вышел из кабинета.

* * *

Ночь была как по заказу. На небе ни одной звездочки. Вдоль улицы дул северный, пронзительный ветер, загоняя людей и собак в помещения. Улица, на которой стояла автомашина с сотрудниками НКВД, была абсолютно пустой. Было тихо, лишь гудели от холода и ветра провода. К машине, пригибаясь под порывами ветра, подошел мужчина: он приоткрыл дверь и посмотрел на сидевших там сотрудников.

— Что скажешь? — спросил его Сорокин.

— Товарищ капитан! — почему-то шепотом произнес сотрудник. — Двадцать минут назад к дому Старика подъехала грузовая автомашина. Водитель и пассажир вошли в дом. Ждем, когда выйдут.

— Передайте группе захвата, что будем брать их при выходе из дома. Смотрите в оба, не упустите их.

— Есть, товарищ капитан, — ответил мужчина.

Он закрыл дверь автомобиля и моментально растворился в темноте.

Прошло минут пять томительного ожидания. Неожиданно раздался выстрел, затем второй, третий.

— Давай, жми к дому, — приказал Сорокин водителю, хорошо понимая, что стреляют именно там.

Водитель попытался завести двигатель автомашины, но у него ничего не получалось. Мотор машины кряхтел, чихал, но заводиться не хотел. Александр выбрался из «Эмки» и, достав на ходу пистолет, побежал к месту перестрелки. Первое, что он увидел, был грузовой автомобиль, стоявший около дома Старика. Под кузовом автомобиля лежал человек и, укрываясь за колесами, вел огонь по сотрудникам НКВД. В метрах пяти от него на снегу лежали два неподвижных тела.

— Раненые есть? — спросил Александр у Храпова, который стоял за углом здания. Тот иногда вытягивал руку и стрелял из пистолета в сторону полуторки.

— Есть, — коротко бросил он. — Трудно сказать: ранен или убит Виктор Никитин. Вон он лежит рядом с машиной.

Раздался выстрел. Пуля ударила в угол дома и рикошетом ушла куда-то вверх.

— Неплохо стреляет этот Старик, — произнес Храпов. — Это он Никитина подстрелил.

Неожиданно возникла пауза. Стало тихо.

— Эй, мусора! Что вы как трусы попрятались-то? Давайте, выходите, возьмите Рашпиля!

— Ты давай не блатуй, здесь фраеров нет. Мы подождем немного, — выкрикнул кто-то из сотрудников. — Мороз и ветер сделают свое дело, вот мы и посмотрим, как ты запляшешь минут через двадцать.

Рашпиль выстрелил на звук, но, похоже, не попал.

— Отставить разговоры, — громко выкрикнул Александр.

Снова стало тихо. Ветер гнал по земле поземку, наметая сугробы около колес грузовика.

— В сторону отойди, — приказал Сорокин своему заместителю.

Тот отодвинулся от угла, освобождая место. Александр выглянул из-за угла дома. Пальцы, державшие оружие, замерзли, и он, чтобы согреть их, сунул руку в карман пальто.

— Что будем делать, Валентин? — спросил он Храпова. — Нужно что-то предпринять, чтобы заставить его вылезти из-под машины.

— Сейчас что-нибудь придумаем, товарищ капитан.

Прошло минут десять, и из переулка выехал грузовик, который, не останавливаясь, врезался в стоявшую у дома Старика машину. Рашпиль выкатился из-под нее и, петляя из стороны в сторону, как заяц, бросился бежать вдоль улицы. Вслед ему захлопали выстрелы. Не обращая внимания на свист пуль, он продолжал бежать. Когда ему казалось, что до спасения осталось лишь свернуть за угол дома, Сорокин плавно нажал на курок пистолета. Сухо щелкнул одиночный выстрел. Беглец сделал шаг и повалился лицом в снег.

— Пошли за ним людей. Я подстрелил ему ногу, — обращаясь к Храпову, произнес Александр. — Берите его, пока он не превратился в ледышку.

Оперативники, укрываясь за забором, и заборами побежали к Рашпилю. Теперь осталось взять живым Старика. Услышав у себя за спиной хруст снега, Сорокин обернулся. К нему подошел заместитель начальника милиции, держа в руке «Наган».

— Ну как, капитан? Наша помощь нужна?

— Не откажусь. Нужно отвлечь внимание Старика. Пошумите немного с той стороны, а я постараюсь ворваться в дом с этой.

— Хорошо. Все понял, — произнес Говоров и направился обратно.

* * *

Сорокин перелез через забор и внезапно почувствовал сильную боль в ноге. Он остановился и, схватив горсть снега, вытер им лицо. По спине потек тонкий ручеек пота. Он попытался сделать шаг, но боль по-прежнему держала его в своих объятиях.

«Надо идти, — дал он себе установку. — Нужно брать Старика, пока он не уложил еще кого-нибудь из моих людей».

Пересилив боль, он сделал несколько шагов и остановился у угла дома. С улицы раздалось несколько выстрелов. Сорокин, прижимаясь к стене, стал потихоньку продвигаться к входной двери. Огромная, свирепая собака, сторожившая дом, испугавшись выстрелов, спряталась в будке и замерла и не подавала признаков жизни. Дверь в дом оказалась незапертой. Александр приоткрыл ее стволом пистолета и заглянул в сени. Они были пусты. В комнате раздался выстрел. Он резко распахнул дверь и увидел стоявшего к нему спиной мужчину.

— Брось оружие и подними руки! — произнес он. — Бросай, иначе убью!

Мужчина обернулся на голос. Увидев в руке Сорокина пистолет, он бросил свой на пол и поднял руки.

— Я тогда еще понял, кто ты и зачем пришел, — произнес мужчина, внимательно рассматривая капитана. — Надо было тебя чикнуть, и проблем бы не было.

— Если понял, то почему не чикнул?

Мужчина не ответил. В комнату вошел Говоров. Не говоря ни слова, он ударил мужчину в лицо кулаком.

— Тварь! Была бы моя воля, я бы тебя… прямо здесь без суда и следствия.

Мужчина ладонью вытер кровь из разбитого носа и сплюнул на пол. Вслед за сотрудником милиции в комнату вошел Храпов.

— Это он убил Витьку Никитина, — произнес он. — Может, его к стене?

— Не торопись, от стены он не убежит. А пока уведите его и приступайте к обыску. Посмотрите внимательно в сарае, там должны находиться осветительные ракеты.

Сорокин вышел из дома и, попрощавшись с Говоровым, направился к машине. Через час он уже был на рабочем месте.

Сев за стол, он позвонил дежурному и приказал привести к нему раненого Рашпиля.

— Присаживайся — предложил ему капитан.

Рашпиль, хромая на левую ногу, прошел в кабинет и сел на табурет. Он с вызовом посмотрел на капитана и сплюнул на пол. Сорокин молча вышел из-за стола и, сняв с арестованного шапку, бросил ее на плевок и ногой растер плевок. Подняв шапку, он надел ее на диверсанта.

— В следующий раз вытрешь плевок своим лицом. А сейчас: фамилия, имя, отчество? — Он взял со стола ручку, приготовился писать.

— Не помню, — с ухмылкой ответил Рашпиль. — Раньше помнил, а теперь нет.

— Тогда начнем с того, что я тебе скажу, где ты находишься. Это специальный отдел НКВД. Понял? Ты оказал вооруженное сопротивление сотрудникам и только это потянет лет на двадцать пять как минимум, но могут приговорить и к «вышке». Это первое. Второе, ты наводил немецкие самолеты на цели, а за это — расстрел. Однако при оказании помощи следствию, можно избежать казни. Так что твоя жизнь зависит только от тебя.

Лицо Рашпиля исказила кривая ухмылка. Похоже, слова капитана НКВД не произвели на него никакого впечатления. Наверняка он хорошо понимал, что его, оказавшего вооруженное сопротивление сотрудникам НКВД, расстреляют, и никакое сотрудничество со следствием не спасет его от высшей меры.

— Не нужно мне ездить по ушам, начальник. Оставьте ваши «ля-ля-тополя» для других. Я отлично понимаю, что меня ждет впереди. У меня за спиной пять ходок, и я жизнь знаю не по учебникам.

— Неужели ты думаешь, что я не заставлю тебя рассказать все, что ты знаешь о диверсантах? В этих стенах начинают говаривать даже кирпичи, если к ним обращаются с вопросами. Поэтому я предлагаю тебе самому все рассказать, чтобы не испытывать неприятные моменты.

— Мне не нужны ваши советы, гражданин начальник. Оставьте их для своих подчиненных.

На столе Сорокина зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал голос майора. Выслушав его, он посмотрел на сидевшего перед ним арестованного, который прислушивался к их разговору.

— Да, я сейчас приеду, — произнес Сорокин и положил трубку.

— А здорово он вас, начальник, — восхищенно произнес Рашпиль. — Я бы даже сказал — классически.

Капитан вызвал конвой и приказал отвести арестованного в камеру.

* * *

Александр шел по коридору наркомата внутренних дел, то и дело, козыряя офицерам, проходящим мимо него. Всю дорогу, пока он ехал, его не покидала мысль, что вызов его на «ковер» к начальнику отдела дело рук майора. Он остановился перед дверью и посмотрел на блестевшую в свете электрических ламп медную пластину, на которой красивыми буквами были выгравированы должность и фамилия начальника. Глубоко вздохнув, он открыл массивную дверь и оказался в небольшой приемной.

— Сорокин? — спросила его девушка, одетая в гимнастерку.

— Так точно, капитан Сорокин.

— Подождите минутку, у Ивана Тимофеевича небольшое совещание.

Александр сел на стул и, достав из кармана носовой платок, вытер им внезапно вспотевший лоб.

— По-какому вопросу меня вызвали? — поинтересовался он у секретаря.

Девушка молча пожала плечами. Прошло минут пятнадцать, когда из-за двери показался комиссар НКВД первого ранга. Сорокин вскочил на ноги и вытянулся по стойке смирно. Комиссар прошел мимо, даже не взглянув на него. Секретарь вошла в кабинет начальника, чтобы доложить о прибытии Сорокина.

— Заходите, — произнесла секретарь, выходя оттуда. — Иван Тимофеевич ждет вас.

— Здравия желаю, Иван Тимофеевич. Разрешите?

Иван Тимофеевич Сидоров был старым чекистом. Ходили слухи, что в ЧК он пришел вместе с Дзержинским. Сорокин хорошо знал, что он не любил, когда к нему обращались по званию, так как считал, что работа в наркомате внутренних дел накладывает на отдельных людей негатив, который сводится к погоне за званиями, перечеркивая человеческие качества чекиста.

— Проходите, Сорокин, — произнес о хрипловатым от простуды голосом. — Мне доложили, что при ликвидации немецких диверсантов, группа понесла потери. Это правда?

— Так точно. Погиб младший лейтенант Виктор Никитин.

— Как же так? Мне говорили, что вы опытный сотрудник, и вдруг потери? Неужели нельзя было обойтись без них….?

Он не договорил, давая возможность Сорокину доложить, как это произошло. Александр подробно рассказал ему, как был убит его сотрудник. Выслушав доклад, Сидоров неожиданно поинтересовался его взаимоотношениями с майором.

— Какие могут быть отношения между начальником и подчиненным? Скажу честно, что операцию по захвату немецких диверсантов мы начали по его команде. Я предлагал перенести ее, так как мы столкнулись лишь с исполнителями и еще не вышли на радиста и резидента. Однако он сослался на ваше решение, и мы вынуждены были начать операцию без соответствующей подготовки.

— Выходит, во всем виноват я? Так получается? Почему вы не обратились лично ко мне?

— Мне не разрешили, Иван Тимофеевич.

— Кто не разрешил? — он спрашивал, чеканя каждое слово.

Сорокин промолчал. Начальник отдела достал из портсигара папиросу и закурил.

— Что так смотришь на меня, капитан. Думаешь, вот сидит этот старик за столом и учит меня жить. Я всегда раньше, почему-то считал, что старость наступает лишь тогда, когда человек не воспринимает необычное. Но сейчас я поменял свою точку зрения. Почему, пока не знаю.

Он докурил папиросу.

— Что у нас с майором Бекметовым? — неожиданно спросил он. — Нашли?

— Ищем, Иван Тимофеевич. Не исключено, что он временно «залег на дно». У нас есть тонкая ниточка, но ваш заместитель заставил переориентировать работу группы на ликвидацию ракетчиков и тем самым лишил меня возможности проверить ее.

Начальник стряхнул пепел с папиросы в пепельницу и посмотрел на Сорокина. Ему нравился этот моложавый капитан с медалью на груди. Он чем-то напоминал его в молодости: такой же цепкий, честный и прямой.

— Все, что связано с группой ракетчиков, передайте Любимову, а сами займитесь розыском майора Бекметова. Задача ясна? И еще. Постарайтесь найти этого человека как можно быстрее. Нами перехвачена немецкая радиограмма, которая требует активизации операции «Туннель». Что это, мы пока не знаем.

— Разрешите идти?

— Идите, — тихо произнес Сидоров.

«Похоже, ему сильно нездоровится, — подумал Сорокин, выходя из кабинета, — мешки под глазами, цвет лица…»

Сев в ожидавшую его машину, он направился на базу. На улице было темно, где-то в небе завывали немецкие самолеты, и были слышны хлопки зенитных орудий. Проезжая мимо дома, он заметил, как по пожарной лестнице спускается мужчина.

— Останови машину — приказал он водителю.

Достав из кобуры пистолет, он направился во двор, где скрылась фигура мужчины. Справа от него звякнула какая-то железка.

— Стой! Руки вверх! — выкрикнул он.

Он сделал два шага и увидел мужчину, который стоял с поднятыми руками.

— Не стреляйте! — услышал он за спиной женский голос. — Не стреляйте!

Сорокин обернулся и увидел двух молодых девушек.

— Не стреляйте, это наш командир!

Как выяснилось, мужчина был командиром народной дружины, которая несла службу на крышах домов, туша зажигательные бомбы, которые сбрасывали на город немецкие самолеты. Разобравшись с этой проблемой, Сорокин продолжил свой путь.

* * *

Бекметов лежал на диване и отрешенно смотрел в потолок комнаты. Вот уже три дня его мучила депрессия. Ему ничего не хотелось делать. Бутылка водки по-прежнему стояла на столе, но он к ней за это время даже не притронулся. Сейчас он думал о семье, оставленной им в Минске. Два дня назад он передал через связную сообщение о том, что приступил к выполнению задания, однако это был блеф. Он был уверен, что сотрудники НКВД изъяли из камеры хранения его чемодан, в котором находилась взрывчатка. Начинать дело, не имея самого главного — взрывчатки, было глупо.

За стенкой послышались голоса. Он прислушался и сразу же догадался, что в соседней квартире спорят супруги. Он удивился этому и снова вспомнил свою супругу, с которой за все десять лет совместной жизни ни разу не ругался. Служба заставляла его довольно часто менять место жительства: бросала с Дальнего Востока на Запад, но, несмотря на все эти тяготы жизни, его жена ни разу не высказала ему претензий. Да и в чем она могла его упрекнуть? Сотни таких офицерских семей мотались по всему Советскому Союзу, ни имея не постоянного места службы, ни места жительства. Проводя все время в казармах, он даже не заметил, как выросла дочь. В том году, когда его судьба сделала резкий поворот, дочка должна была пойти в школу. Он вспомнил ее лицо, светлые пушистые волосы, веснушки на носу и щеках, звонкий голосок, и ему вдруг стало тяжело. Он хорошо знал, что бывает с семьями врагов народа, и сейчас было неважно, чей он враг — немцев или русских.

«Если бы я тогда не согласился сотрудничать с немцами, что было бы со мной и семьей? — уже в который раз спросил он себя. — Наверняка бы, расстреляли, а вместе со мной, возможно, расстреляли бы и семью, ведь у немцев был приказ фюрера расстреливать на месте офицеров, политработников, евреев и цыган. Советский лагерь мало чем отличался от немецкого: и там и здесь никто не разбирался, кто стоит перед ними. Пословица о том, что дети за отцов не отвечают, явно не работала ни здесь, ни за линией фронта».

В коридоре раздались шаги. Его тело непроизвольно напряглось, а рука машинально нащупала ребристую рукоятку лежавшего под подушкой пистолета. Он встал с дивана и, осторожно ступая босыми ногами, встал у двери. Она осторожно открылась, в прихожую вошел мужчина в черной фетровой шляпе. Он сделал знак рукой, и в дверях выросла еще одна мужская фигура в шинели. Это явно были не квартирные воры. Но и на чекистов они походили мало: у них не было той уверенности, которая присуща этой категории людей.

«Кто эти люди и что они делают в моей квартире? — подумал он. — Откуда у них ключ? Это явно не сотрудники НКВД, тогда кто?»

Мужчины, осторожно ступая, прошли сначала на кухню. Один из них открыл дверь туалета и, убедившись, что он пуст, облегченно вздохнул и спрятал пистолет в кобуру.

— Николай! Похоже, никого в квартире нет, — произнес мужчина в шляпе. — Сонька вчера сказала, что он должен появиться лишь к вечеру. Я представляю, как он удивится, обнаружив нас здесь.

Они громко засмеялись. Отодвинув в сторону дверную штору, в комнату вошел мужчина, одетый в шинель. Бекметов ударил его рукояткой пистолета по голове. Слегка ойкнув, мужчина, словно сдутый шар, осел на пол.

— Николай, что случилось? — раздалось с кухни.

Мужчина вошел в комнату и, увидев лежащего на полу товарища, стал пятиться назад, пока не уперся спиной в Бекметова. Тот с силой толкнул его стволом пистолета в спину и, когда мужчина отлетел от него метра на три, приказал ему сесть на пол с поднятыми руками.

— Кто такой? — спросил его Бекметов. — Откуда у вас ключ от квартиры?

— Сонька дала, — ответил тот. — Мы от Директора. Ты знаешь кто это?

Майор промолчал. Ему было хорошо знакомо это имя, но самого Директора он ни разу еще не видел.

— Зачем пришли?

— Проверить твои бытовые условия, — издевательски произнес мужчина. — Хотели посмотреть, как ты живешь.

— Разве вам Сонька это не рассказала?

— Может, и рассказала, однако доверяй, но проверяй. Она Директору пожаловалась, что ты целыми днями валяешься и ничего не хочешь делать.

— Все ясно. Вставай. Садись на стул, а руки положи на колени. А вот и товарищ твой вроде бы очнулся.

Николай поднялся с пола и непонимающим взглядом осмотрел комнату. Ему было непонятно, как этот человек одним ударом «выключил» его из игры. Он потянулся к кобуре, но та оказалась пустой.

— Не дергайся, а то я снова тебя накажу, — назидательно произнес майор.

— Чего? — с вызовом произнес мужчина в шинели и сделал шаг в его сторону.

Бекметов ударил его ребром ладони в шею. Мужчина захрипел и снова повалился на пол.

— Передай Директору, что я не нуждаюсь в контроле и опеке. Понял? И еще, передай, что мне нужно «мыло».

Мужчина надел шляпу и направился к двери, забыв о своем приятеле.

— Погоди минуту, сейчас он очнется.

Мужчина в шинели захрипел и открыл глаза. Пошатываясь, он поднялся с пола.

— Забирай товарища и топай отсюда.

Они вышли из квартиры.

* * *

Бекметов, одетый в черную рабочую куртку железнодорожника, шел вдоль путей метро. Он иногда останавливался и постукивал молоточком по рельсам. Впереди показались огни приближающейся электрички. Он быстро сориентировался и, найдя в стене специальную технологическую нишу, встал в нее. Воздушная волна от движущегося локомотива сначала плотно прижала его к стене, а затем поток воздуха потащил его за собой. Он прижался плотнее и схватился рукой за скобу. Когда состав промчался мимо, он вышел из ниши и направился дальше. Он хорошо помнил схему подземки и сейчас, по его расчету, должен был выйти на развилку путей. Пройдя метров сто, он увидел ее. Осмотревшись по сторонам и поправив фонарь, он свернул налево. Туннель, по которому он двигался, освещался редкими электрическими фонарями. Свет был таким тусклым, что в десяти метрах от них было уже трудно разглядеть свою руку. Он прошел буквально метров триста, когда услышал сдавленный от волнения мужской голос:

— Стой, кто идет! Кому говорю, стой, а то стрелять буду!

Он сделал несколько шагов и увидел солдата, одетого в форму сотрудника НКВД. Боец держал в руках винтовку и, судя по его испуганному лицу, готов был стрелять в любого, кто подойдет к нему ближе десяти метров.

— Не стреляй, я обходчик! — громко крикнул ему в ответ Бекметов. — Я работаю здесь недавно и, по всей вероятности, свернул не в тот туннель.

На лице часового появилась улыбка.

— Все равно нельзя! Я сам здесь всего неделю. Слышу чьи-то шаги, а тебя в темноте не видно. Мне таких страхов наговорили про это ваше метро, что до сих пор мурашки по спине бегают. Вот я и подумал…

— Ничего, я вот тоже здесь недавно после ранения, поэтому еще плохо ориентируюсь. Выходит, это и есть туннель НКВД. Я также чего только не слышал, а вот видеть не приходилось. У тебя, братишка, закурить не будет?

— Нет. Нам запрещено курить на посту.

— И сколько ты здесь уже стоишь?

— Скоро два часа. У нас смена через каждые два часа.

— И много здесь вас?

— Это тебе зачем?

— Да так, на всякий случай. Мало ли что?

— По этой ветке три поста, по другим не знаю.

— Ладно, бывай, служивый, — произнес Бекметов и, повернувшись, направился в обратную сторону.

По последним данным немецкой разведки, здесь под землей была размещена одна из запасных ставок Сталина. К ней проложили специальную железнодорожную ветку, ведущую от самого Кремля до этого бункера. Еще ни одному простому человеку не удалось проникнуть в него, так как он тщательно охранялся специальными частями НКВД.

«Вот сейчас я столкнулся в этом туннеле с часовым. Что это означает? Почему часовой в туннеле? Неужели это и есть та специальная ветка, ведущая в бункер Сталина?» — размышлял Бекметов, шагая по шпалам.

От этих мыслей его оторвали яркие огни приближающегося состава. Он вовремя успел занять место в технологической нише, прежде чем локомотив с двумя прицепленными к нему вагонами промчался мимо него и свернул на левую ветку. Он не успел разглядеть, кто находился в вагонах, но в том, что это были высокие армейские чины, он не сомневался.

«Что будет с моей семьей, если я не выполню это задание? — почему-то подумал он. — Ведь здесь под землей, может произойти все, что угодно: могут схватить сотрудники НКВД, можно попасть под поезд и об этом никто не узнает».

Он сразу же вспомнил женщин и детей, которых немцы отправляли в вагонах в Аушвиц. Перрон минского вокзала тогда был переполнен эсэсовцами с собаками. За командами немецких солдат и лаем собак иногда были слышны отчаянные крики женщин и детей. На его глазах немецкий офицер застрелил ребенка, когда тот попытался убежать. Эта показательная казнь мальчика, на глазах обезумевшей от горя матери, до сих пор намертво застряла в его сознании.

«Запомните, Бекметов, в случае вашей добровольной сдачи сотрудникам НКВД, вы подпишите приговор своей семье. Вам это понятно?» — произнес капитан Мозе на военном аэродроме.

Эти слова он запомнил и сейчас, выбираясь из туннеля метро через аварийный выход, почему-то подумал о том поезде из двух вагонов.

«В принципе, неважно, кто окажется в этом поезде: генералы, Сталин или путевые рабочие, главное — взорвать его», — решил он.

Он быстро переоделся в обычную гражданскую одежду и, подняв воротник старенького зимнего пальто, направился домой.

* * *

Сорокин сидел за столом, перед ним лежала газета «Правда». На первой полосе была напечатана фотография командующего 20-ой армии Андрея Андреевича Власова. Именно его армия в январских боях за Москву отбросила немцев на сто километров от столицы. В процессе наступательной операции войсками генерал-майора Власова были освобождены три города. Автор этой статьи называл Власова не иначе, как спасителем Москвы. Внизу был помещен указ, согласно которому командарму было присвоено воинское звание генерал-лейтенанта. Чувство гордости наполнило сердце капитана, ведь он служил когда-то в особом отделе этой армии, и ему приходилось неоднократно встречаться с этим легендарным человеком.

Раздался стук в дверь. Александр отложил в сторону газету и посмотрел на вошедшего в кабинет своего заместителя.

— Разрешите доложить? — произнес Храпов.

— Проходи, Валентин. Что нового? — поинтересовался у него Сорокин.

— Александр Михайлович! Нам, похоже, удалось выйти на связную майора Бекметова. Мы нашли ее одноклассницу, которая сообщила, что недавно видела свою подругу по школе…

— И где она ее видела? — перебив его, с интересом спросил Сорокин.

— Она встретила ее в метро на станции «Курская». Подруга была не одна, ее сопровождал солидного вида мужчина в черной фетровой шляпе.

— И что нам это дает? Возможно, это случайная встреча?

Валентин улыбнулся и, как мальчишка, сверкая глазами, произнес:

— Дело в том, что она хорошо знает этого мужчину. Он музыкант и живет напротив ее дома. Его окна выходят во двор, и она раньше часто слушала его игру на рояле. Я думаю, что если мы выйдем на этого мужчину, то он нам сдаст связную.

— А если не выдаст? Ну, мало ли что? — как-то не совсем уверенно, произнес Сорокин. — А вдруг это лишь случайное знакомство?

Блеск, в глазах Храпова исчез.

— Я предлагаю установить за ним наблюдение, ведь другой возможности выйти на эту Соню у нас просто нет. Мы же ничего не теряем товарищ капитан. Потаскаем его по городу, установим его связи и адреса посещения, а там посмотрим, стоит его брать или нет, — произнес Валентин и с надеждой посмотрел на своего начальника.

— С оперативной точки зрения, ты прав Храпов. На безрыбье — и рак — рыба. Я согласен, так как мы, в общем, ничего не теряем. А вдруг повезет? Готовь людей. Чтобы не произошло как с Бекметовым, нужно работать тонко и профессионально. Если за ним мы повесим один хвост, то он его может обнаружить и попытается скрыться, поэтому нужно работать всем отделом: прошел один метров триста, поменялся с напарником, и так далее. Вот тогда он вас не обнаружит, и вы его не потеряете. Понял?

— Так точно, товарищ капитан. Можно полюбопытствовать? Что сегодня пишут в газете «Правда»?

— Здесь большая статья о командарме Власове. Я служил с ним и хочу сказать: умнейший мужик. Этого не скрывает и Георгий Жуков, который дал ему лестную характеристику. Приятно, когда о человеке говорят хорошо. Вот возьми, почитай.

Сорокин протянул ему газету. Когда его заместитель вышел из кабинета, капитан снял трубку и набрал номер начальника отдела. Он кратко доложил ему о результатах работы группы по розыску майора Бекметова. Судя по голосу, тот был доволен ними и попросил взять под личный контроль разработку музыканта.

— Я все понял, Иван Тимофеевич. В этот раз мы его не потеряем.

Он положил трубку и, надев пальто, направился по адресу, где проживал музыкант.

* * *

Музыкантом оказался бывший солист московской городской филармонии Мухин Борис Анатольевич. Раньше, во времена НЭПа он был довольно известным человеком в Москве, но с годами его популярность стала падать. Многочисленные друзья и поклонники отвернулись от него, жить становилось все труднее и труднее. В эти тяжелые годы он познакомился с бывшим жандармским ротмистром, который и свел его с немецким резидентом в Москве. Директор, так называл себя немецкий резидент, не скрывал своей радости от знакомства с Мухиным. Именно такого человека Директор искал в последнее время.

— Вы еще не разучились играть? — спросил он Мухина при первой встрече.

— Талант не пропьешь, — несколько вульгарно сказал Борис Анатольевич. — Было бы, где играть и что исполнять.

— Это хорошо, что вы это еще можете. У меня есть хороший знакомый, который работает в городской филармонии. Я хочу порекомендовать ему вас. Как вы на это смотрите?

— Буду очень благодарен, если вы это сделаете. Если сказать честно, то я соскучился по публике. Я люблю овации, цветы, восторженных поклонниц.

— Кто же этого не любит, Борис Анатольевич? Я вас прекрасно понимаю и постараюсь вам помочь.

Прошло несколько дней. Мухин уже числился солистом небольшого оркестра, который успешно выступал на городских площадках. С этого дня для него началась новая жизнь. Его оркестр гастролировал по огромному Советскому Союзу. Выступать приходилось перед рабочими коллективами, бойцами Красной Армии. Именно из этих командировок Мухин привозил нужные Директору сведения о численности воинских гарнизонов, их вооружении и дислокации. Иногда он, по заданию Директора, передавал кое-какие свертки, коробки неизвестным людям, однако что было в них, он не знал.

С начала войны жизнь его резко изменилась. Гастроли ушли в прошлое, жизнь Мухина замерла и стала похожа на какое-то болото. Он иногда, как и прежде, выполнял отдельные поручения Директора: ездил по городу, встречался с незнакомыми людьми и передавал им устные приветы от Директора, не зная, что они означают.

Три дня назад к нему домой пришел незнакомый мужчина, представившийся Николаем. Он назвал Мухину пароль, и передал приказ Директора посетить квартиру его знакомой Сони и проверить ее квартиранта.

— Что мы должны проверить? — несколько раз он спрашивал у Николая. — Я в ваших делах ничего не понимаю.

— Не понимаешь? Тогда помолчи немного, трещишь как сорока. У меня голова от твоей трескотни болит.

Квартирант Сони оказался дома и устроил им достойный «прием». Возвращаясь обратно, Мухин, радовался, что ему не перепало в адресе. Он повернулся к Николаю и поинтересовался его самочувствием. То, что произошло потом, он помнит плохо. Николай схватил его за грудки и, оторвав от земли, прижал к стене.

— Ты что, издеваешься надо мной, сволочь? Смеешься? Да я тебя сейчас по этой стене размажу!

— Ты что? Да я просто поинтересовался твоим самочувствием! Я не думал смеяться над тобой, а тем более издеваться.

Николай отпустил его.

— Это правда?

— Ты в этом сомневаешься? Я же видел, как он тебя по голове.

Лучше бы он этого не говорил: Николай взревел, как зверь и ударил кулаком-молотом в лицо Мухина. Очнулся тот уже у себя дома, от того, что кто-то приложил к его лбу холодную мокрую тряпку. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Николая.

— Извини, музыкант, не рассчитал, — произнес он. — Теперь ты уж сам себя лечи, а я пойду, нужно доложить Директору, что майор чист.

Мухин хотел ему что-то сказать, но у него ничего не получилось: разбитые в кровь губы плохо слушались.

* * *

Мухин припудрил разбитое лицо и, убедившись, что огромный синяк под правом глазом стал не столь заметным, собрался выйти на улицу. Вчера вечером ему позвонил Николай и предупредил о предстоящей встрече со связным. Она была назначена на десять часов утра в Сокольниках.

Он надел зимнее пальто и долго стоял перед вешалкой, выбирая, что ему надеть — шапку или свою привычную черную шляпу. Он подошел к окну и, отодвинув в сторону занавеску, посмотрел на улицу: судя по спешившим по улице прохожим, там было довольно холодно. Он надел шапку и, насвистывая мелодию «Мурки», вышел из подъезда. Подняв каракулевый воротник пальто, он поспешил к станции метро. Из соседнего подъезда вышел молодой человек и неторопливо направился вслед за ним. Мухин шел спокойно, не проверяясь и не оглядываясь. За всем этим наблюдал Сорокин, находясь в своей служебной машине.

«А может, мы ошиблись, приняв его за связника? — подумал он. — Уж больно спокоен».

Борис Анатольевич сразу узнал связного. Ему уже не раз приходилось встречаться с этим человеком, и сейчас они даже не стали обмениваться паролями, а просто поздоровались.

— Вот возьмите, — произнес связной и протянул Мухину небольшую коробку из-под обуви. — Передадите Соне. Это для ее квартиранта. Будьте осторожны, в коробке детонаторы.

— Это очень опасно?

— Убить не убьет, но руку покалечить может.

При слове рука Мухина передернуло. Он моментально представил взрыв, ампутацию пальцев или кисти руки. Для музыканта потеря пальцев была равносильна смерти.

— На словах никакого послания не будет?

— Директор ничего не передавал. Прощайте, будьте осторожны.

— Спасибо.

Борис Анатольевич развернулся и пошел в обратную сторону. Перейдя улицу, он направился к большому трехэтажному дому. Не доходя до него, он остановился около тумбы с объявлениями. Несмотря на сильный мороз, он начал ходить вокруг нее, читая объявления. Он явно искал какое-то сообщение, адресованное именно ему. Наконец, он прочитал его и, улыбнувшись удаче, направился к метро.

— Сходите и посмотрите, что это за объявление, — приказал Сорокин одному из оперативников.

Прошло минуты три. Оперативник сорвал объявление и подошел к машине.

— Вот, товарищ капитан, мне кажется, что он прочитал именно это, — произнес сотрудник и протянул листочек бумаги.

«Куплю швейную машинку «Зингер». Телефон для связи К-17–26. Спросить Соню».

Александр сложил листок пополам и сунул его в карман пальто. Выйдя из машины, он направился к метро. Сорокин сразу увидел своего сотрудника, прислонившегося спиной к одной из колонн. Недалеко от него стоял Мухин, держа в руках обувную коробку. Подошла очередная электричка, однако Борис Анатольевич по-прежнему не двигался, а лишь забавно крутил своей большой головой из стороны в сторону.

«Похоже, кого-то ждет, — решил капитан. — Наверное, эту коробку у него должны забрать в метро».

Неожиданно Мухин словно сорвался с цепи. Расталкивая идущих навстречу людей, он устремился к вагону.

— За ним, — скомандовал Сорокин, и они бросились вслед за Мухиным.

Из-за возникшей пробки при входе в вагон в него успел сесть лишь Сорокин. Двое его оперативников остались на перроне. Александр стоял недалеко от Мухина, сжатый со всех сторон пассажирами.

«А ты, брат, не так прост, как кажешься с первого взгляда. Здорово ты ушел от оперативников, нужно отдать тебе должное, — размышлял Александр, внимательно разглядывая его. — Выходит, ты заметил их при выходе из дома, так как в движении ты их вычислить не мог».

Мухин, будто почувствовав своим затылком, взгляд Сорокина, начал крутить головой, вызывая невольные улыбки у пассажиров своим большим синяком.

«Интересно, кто и за что его так?» — подумал Александр.

На станции «Комсомольская» Мухин вышел из вагона и, пытаясь затеряться в толпе, двинулся в сторону выхода.

«Неплохое решение», — подумал Сорокин, стараясь не потерять его из виду.

Выйдя у Казанского вокзала, Мухин отошел в сторону и стал кого-то ждать. Завидев спешившую в его сторону девушку, он улыбнулся ей и направился навстречу.

«Вот и наша Соня, — решил капитан. — Неплохо выглядит для военной Москвы».

Она подошла к нему и что-то произнесла. Он тоже в ответ что-то сказал ей.

«По всей вероятности, они обменялись паролями», — решил Александр. Мухин передал ей коробку и стал прощаться. Оставив его без наблюдения, Сорокин направился вслед за Соней.

* * *

Вечером Сорокин уже знал адреса проживания Сони и связного. Оставалось лишь установить, кто является резидентом германской разведки, а также — местонахождение майора Бекметова. Прошло еще два томительных дня ожидания. Все эти дни Соня не выходила на улицу. Это была загадкой для Сорокина, и он начал волноваться. По его приказу оперативники тщательно проверили дом, в котором жила Соня на наличие черного выхода, но его не оказалось. Покинуть незаметно дом она просто не могла.

Наконец утром Соня вышла из дома. Она остановилась около подъезда и, осмотревшись по сторонам, пошла по улице. Погода была не для прогулок: было холодно. Пройдя метров сто, она направилась к тумбе с объявлениями. Читая сообщения, она иногда бросала взгляд на дорогу, по которой проезжали военные машины. Одна из автомашин остановилась около тумбы. Из кабины грузовика вышел мужчина и подошел к Соне. Разговор между ними был не более пяти минут. Она достала из хозяйственной сумки коробку из-под обуви и передала мужчине.

Сорокин, наблюдавший эту встречу из машины, сразу же понял, кем является этот статный, с военной выправкой мужчина. Несмотря на то, что он был одет в гражданское пальто, в нем чувствовалась военная выправка: это волевое лицо, широкие плечи, чеканный шаг, короткое рукопожатие… Сорокин дал сигнал, чтобы все сотрудники переключили свое внимание на мужчину. Сев обратно в машину, мужчина поехал дальше. Оставив с Соней одного из оперативников, две машины с сотрудниками НКВД направились вслед за грузовиком, который долго петлял по городу, прежде чем направился в пригород Москвы. В этот раз люди Сорокина действовали достаточно осторожно, стараясь не попадать в поле зрения Бекметова. Им в этом помогала и погода: мороз разрисовал боковые стекла грузовика ледяными разводами, не давая тем самым диверсанту следить за движущимся транспортом.

Грузовик остановился около одноэтажного частного дома. Бекметов выбрался из кабины и, достав из кармана пальто деньги, рассчитался с водителем. Дождавшись, когда машина скроется за углом, он поднял воротник пальто и направился вдоль дороги в обратную сторону. Пройдя метров триста, он свернул в переулок, был очень узким.

«Проверяется», — решил Александр, хорошо понимая, что если бы за Бекметовым работал всего один сотрудник, то риск его расшифровки равнялся бы ста процентам.

Оглянувшись дважды, Бекметов уверенно открыл калитку и скрылся за высоким забором.

— Всем сниматься, — приказал Сорокин. — На посту остается Храпов и два человека.

Утром на столе капитана лежал рапорт о том, что майор Бекметов ночью встретился с неустановленным мужчиной, который посетил его на дому. Мужчина передал ему тяжелый вещевой мешок. Что было в нем, установить не удалось. До шести часов утра, объект оставался в доме.

Сорокин взглянул на часы: они показывали начало девятого утра. Он поднял трубку и связался с дежурным.

— Что нового по Бекметову? — поинтересовался он у него. — Движение у дома объекта есть?

— Пока никакой информации не поступало, товарищ капитан. Если начнется движение, я вам сообщу.

Сорокин не успел повесить трубку, как зазвонил прямой телефон наркомата внутренних дел СССР.

— Капитан Сорокин, слушаю, — представился он.

— Сидоров, — коротко представился начальник отдела. — Ознакомился с твоим рапортом, могу похвалить, толково работаешь. Когда ждать реализацию?

— Торопиться не стоит, Иван Тимофеевич, — ответил на вопрос Сорокин. — Нам пока неизвестны цель и задачи Бекметова. Сейчас он дома и никуда не выходил. Думаю, что при реализации оперативного дела будем брать всех одновременно, чтобы никто из этих гадов не смог уйти.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, Сорокин, — по-отечески назидательно произнес Сидоров. — Здесь у меня на столе лежит рапорт моего заместителя в отношении тебя. Пишет, что пытаешься оспаривать приказы, что хромает исполнительская дисциплина, просит меня освободить тебя от руководства спецгруппой.

— Для чего вы это мне говорите, Иван Тимофеевич? Решение уже принято?

— Решения нет, так что работай, Сорокин, работай. Я просто тебя проинформировал, что нажил ты себе врага, которого остановить довольно сложно. Говорят, что он в неплохих отношениях с «самим».

— Я все понял, Иван Тимофеевич. Спасибо за информацию.

Александр положил трубку и снова посмотрел на часы, а затем снял с вешалки пальто и стал одеваться.

* * *

Майор Бекметов подошел к окну и отодвинул в сторону занавеску: стекла были разрисованы морозом. Он бросил взгляд на обувную коробку, которая стояла на столе. Достав из нее два детонатора, он обложил их ватой и сунул в карман старого пальто. Вчера вечером его навестил связной, который передал ему привет от Директора и сообщил, что сроки акции передвинуты руководством Абвера: до даты «Х» осталось всего три дня.

«Они хотят, чтобы дата акции совпала с днем смерти Ленина, — подумал он. — Это будет удар не только психологический, военный, но и политический».

Два дня назад ему удалось пронести в один из туннелей метро около десяти килограммов тротила. Этого количества было вполне достаточно, чтобы взрыв на длительное время разрушил туннель метро. Чтобы дополнительно лишить возможности использовать запасной командный пункт Сталина, нужно было еще килограммов двадцать, которые ему ночью принес связной. Бекметов надел пальто и, прихватив с собой вещевой мешок, вышел из дома.

«Градусов сорок, если не больше, — подумал он. — При таком морозе птицы замерзают на лету».

Заметив грузовик, стоявший неподалеку, он направился в его сторону. Водитель, открыв капот машины, пытался отогреть двигатель с помощью паяльной лампы, однако у него ничего не получалось.

— Бог в помощь, — произнес майор. — Давай помогу, а то я вижу, что у тебя ничего не получается.

Он взял из рук водителя лампу и направил пламя на картер двигателя. Через минуту он попросил шофера попробовать завести движок машины. Тот залез в кабину и повернул ключ зажигания. Двигатель несколько раз «чихнул», но заводиться не хотел.

— Бесполезно, — с отчаяньем произнес водитель. — Нужно было ночью не спать, а постоянно заводить машину.

— Ты правильно говоришь, это тебе на будущее, а сейчас давай еще немного погреем.

Очередная попытка водителя оказалась успешной: двигатель с неохотой, но завелся.

— Куда тебе, товарищ? — поинтересовался он у Бекметова.

— Подбрось до станции метро, а там я сам доберусь, — попросил его майор.

— Садись, — произнес водитель, — я тебя и до центра довезти могу. Выручил ты меня очень. Меня зовут Роман.

— Виктор, — на ходу придумав себе имя, произнес Бекметов.

Забросив тяжелый мешок в кузов автомашины, он сел в кабину, и они направились в сторону центра.

— За ними, — тронув водителя за плечо, произнес Сорокин. — Держись на расстоянии, близко не жмись.

Словно в подтверждение слов капитана из открытой кабины показалась фигура майора Бекметова. Он посмотрел назад, стараясь проверить, не «висит» ли кто на «хвосте» у грузовика. Не доезжая метров сто до станции метро, он вышел из машины и, взяв из кузова свой мешок, направился туда. Он явно что-то почувствовал и решил, прежде чем войти в метро еще раз «провериться». Пройдя метров десять, он остановился и, поставив мешок на землю, достал папиросу и закурил.

«Наверняка был не последним учеником в Варшавской разведшколе Абвера», — подумал Сорокин, наблюдая, как тот проверяется.

Сделав две затяжки, Бекметов бросил недокуренную папиросу на землю и, закинув за плечи вещевой мешок, направился к входу в метро. Он вошел в одну дверь и тут же вышел через другую. Он остановился и, дождавшись, когда схлынула практически вся толпа из прибывшего поезда, осторожно вошел в здание станции и, оплатив проезд, направился к эскалатору.

* * *

Григорий Покровский, он же — Директор, был завербован еще в 1913 году, накануне первой мировой войны. В те годы он служил в Генеральном штабе Российской армии, и все, кто его знал, отмечали в этом молодом и подающем большие надежды офицере большой ум, смекалку и находчивость. Одной из причин его падения было пагубное пристрастие к азартным играм. Как он сам отмечал: при виде карт и денег, он буквально слетал с «катушек». Играл до тех пор, пока были деньги. Жизнь есть жизнь, иногда он выигрывал довольно крупные деньги, а иногда и проигрывал все, что было у него в карманах. Единственным положительным его качеством было то, что он всегда возвращал картежные долги в установленный срок.

Все произошло осенним вечером. Он сидел за столом и отрешенно смотрел на карты, которые были побиты картами незнакомого старика с моноклем. Кто этот старик и откуда он появился в этом игровом зале, никто не знал.

— Ну что, господин штабс-капитан? Побил я ваши карты, — произнес старик и засмеялся. Смех его был таким злорадным, что Покровский невольно поморщился от охватившего его отчаяния. Он посмотрел на пальцы старика, которые сгребали деньги с зеленого сукна стола. Он готов был встать и покинуть зал, но что-то его остановило. Может, блеск бриллиантовой булавки в галстуке старика, может, вспыхнувшая искра надежды отыграться.

«Не может же мне сегодня так фатально не везти, — подумал он. — Если уйду, обижу фортуну».

— Я готов еще раз сделать ставку, — произнес Покровский. — Вы готовы играть?

Он легко выиграл у старика десять тысяч рублей и уже собрался покидать заведение, когда его остановил глуховатый голос пожилого человека.

— Господин штабс-капитан, дайте мне шанс хоть что-то отыграть в этот вечер. Я проиграл вам все, и сейчас у меня не осталось даже нескольких копеек, чтобы доехать на извозчике до дома. Хотите, я поставлю на кон бриллиантовую булавку?

Булавка действительно была достойна внимания: большой розоватый бриллиант — в окружении сапфиров. Она чем-то напоминала Покровскому человеческий глаз.

— Хорошо, милейший, — произнес штабс-капитан язвительно, вспомнив голос старика, когда тот выиграл у него почти все деньги. — Ставлю двести рублей против вашей булавки.

— Господин штабс-капитан, но ее цена больше пяти тысяч, — возмущенно произнес старик.

— Не спорю, может, это действительно так, но я ставлю лишь две сотни. Выбирайте, слово за вами.

— Хорошо, я согласен, — тихо произнес старик. — Дайте мне карты, я сам раздам их.

Григорий усмехнулся. Заметив эту усмешку, старик моментально стал серьезным и сосредоточенным. Через десять минут штабс-капитан уже начал сожалеть, что не покинул игральный зал: старик не только отыграл проигранную им сумму, но и выиграл у него пятьсот рублей.

— Что вы, больше не улыбаетесь? — спросил его старик. — Может, еще метнем? Посмотрим, кому из нас повезет больше?

Покровский задумался. Он неплохо играл в карты и был на сто процентов уверен в том, что старику просто повезло. А фарт — дело преходящее: сейчас повезло, а через минуту — другую нет.

— Хорошо. Давайте еще одну партию. Играю на все, — произнес Григорий, выкладывая из кармана все свои деньги, которых оказалось около десяти тысяч.

— Посмотрим, посмотрим, — многозначительно произнес старик. — Вы не боитесь, молодой человек, что я могу вас просто раздеть?

Старик громко и противно засмеялся, чем сразу же привлек к себе внимание окружающих. К их столу потянулись люди, чтобы понаблюдать за партией. Покровский чуть-чуть приоткрыл карты и заставил погасить внутри себя чувство радости.

«Двадцать очков. Такое приходит не каждому, — размышлял он. — Сколько может быть у этого старика?»

Лицо старика было абсолютно спокойным, было трудно угадать, какая карта легла ему.

— Поднимаю ставку в два раза, — произнес старик, не притрагиваясь к картам.

«Блефует, — решил Покровский, — пытается меня напугать. Ждет, сброшу ли я карты или нет».

— Принимаю ставку, — произнес Покровский, чувствуя, как между лопаток по спине побежал тонкий ручеек пота.

Штабс-капитан, не отрываясь, смотрел на старика, пытаясь понять, что он придумал в этот раз.

— Поднимаю ставку еще в два раза, — произнес старик, снова не касаясь своих карт.

— Погодите, милейший, — произнес офицер. — Покажите свои деньги? Я на слово не играю.

Старик махнул кому-то рукой, и в тот же момент около него оказался мужчина с портфелем в руках. Он взял портфель и открыл его: тот был полон денег.

— Здесь ровно сорок тысяч — сказал он. — Чем ответите вы, господин Покровский?

Григорий вздрогнул от неожиданности.

«Откуда он знает мою фамилию? Похоже, попал!» — панически подумал он.

Он растерянно посмотрел по сторонам, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо. Он снял с себя шашку, ножны которой были инкрустированы драгоценными камнями и золотом.

— Вы думаете, что я буду играть против этого? — произнес старик. — Не смешите людей. У вас нет денег? Я, молодой человек, приму ваше честное слово за сорок тысяч рублей, что стоят на кону. Ваше слово?

— Я, открываюсь, — произнес Покровский, не узнавая свой голос. — У меня — двадцать, сколько у вас?

— Очко, — произнес старик, не касаясь карт. — Вы проиграли, штабс-капитан. Завтра в десять утра я жду вас по указанному в записке адресу с деньгами.

Он повернулся и, закрыв портфель, передал его помощнику. Лоб Покровского покрылся потом. Он дрожащей рукой открыл карты старика: двадцать одно, то есть — очко, старик.

* * *

На следующий день штабс-капитан приехал по указанному адресу и оказался перед большим домом с белыми колоннами и лепниной.

«Надо же, столько лет в Петербурге и ни разу не был в этом прекрасном районе», — подумал он, рассматривая искусно выкованные изгородь и ворота.

— Вы к кому, ваше благородие? — спросил его подошедший лакей, одетый в ливрею.

— Доложите вашему господину, что прибыл Григорий Покровский, — сказал офицер.

— Проходите, барин ждет вас, — произнес ланей.

Они прошли в дом, где слуга принял у него плащ, фуражку и рукой указал ему на дверь.

— Хозяин ждет вас, — повторил он и исчез в соседней комнате.

Офицер привычным движением руки провел по волосам и направился к двери. Он толкнул ее и оказался в огромной комнате. Яркое солнце ударило в глаза, и он не сразу увидел хозяина дома, который стоял у открытого окна.

— Вот наслаждаюсь последними солнечными денечками. Скоро осень, дожди, слякоть … — не здороваясь, произнес он. — Вы принесли деньги, штабс-капитан?

— Извините, я не знаю, как вас называть, — растеряно произнес Покровский.

Ранее приготовленная речь о чести, о долге моментально улетучилась из головы.

— Зовите меня господин полковник. Я не люблю, когда ко мне обращаются по имени и отчеству.

Он повернулся к Покровскому. Сегодня он выглядел намного моложе, чем вчера вечером, когда играл в карты.

— Вы чем-то удивлены, штабс-капитан? Что-то не так?

— Вы угадали, господин полковник. Просто мне вчера показалось, что вы намного старше.

Полковник улыбнулся.

— Это был маленький спектакль с переодеванием и гримом. Не мог же я в таком виде показаться перед офицером Генерального штаба. Я думаю, вы узнали меня?

Вопрос был излишним: перед штабс-капитаном стоял военный атташе Германии.

— Как я понимаю, у вас нет денег, чтобы рассчитаться со мной? — спросил он. — Вы знаете, я это предвидел. На столе лежит бумага, прошу вас внимательно прочитать текст и, в случае согласия, подписать ее. Хочу предупредить вас, господин Покровский, что ваш проигрыш зафиксирован многими приглашенными мной журналистами. В случае отказа, все газеты Петербурга завтра запестрят информацией о том, как вы проигрываете огромные деньги, немецкому атташе. Вам как сотруднику Генерального штаба, насколько я знаю, запрещено играть в карты на деньги…

Он не договорил: Покровскому вдруг стало плохо. Чтобы не упасть, он облокотился на спинку стула.

— Читайте, читайте, господин штабс-капитан. Надо правильно принимать проигрыш. Нам от вас многого не нужно, лишь кое-какие уточнения и детали.

Покровский взял в руки листок и начал читать. Буквы прыгали у него перед глазами, и он не сразу смог понять текст. Когда до него дошел смысл написанного, он хотел что-то сказать, но полковник его опередил.

— Не нужно истерик, господин Покровский. Я подсел за ваш столик не просто так. Мы вас «разрабатывали» в течение года. Я могу вам зачитать фамилии офицеров, которые умышленно проигрывали вам деньги. Это были наши люди, и сейчас мне ничего не стоит, как «слить» вас вашей же контрразведке. Поверьте, вы никогда не сможете доказать, что выигранные деньги были честными, а не нашей платой за оказанные услуги.

Покровский молча взял ручку и, обмакнув перо в чернильницу, подписал текст, тем самым добровольно согласившись помогать кайзеровской Германии. С этого дня за ним был закреплен псевдоним — Директор.

* * *

Соня быстро шла по улице. Ее старенькая кроличья шубка практически не грела, и только взятый ею темп движения позволял не замерзнуть. Редкие прохожие, которые попадались на пути, с интересом смотрели на нее, гадая, куда в такой ранний час торопится эта девушка. Прежде чем свернуть в узкий переулок, она огляделась и, убедившись в отсутствии слежки, быстрыми шагами направилась дальше. Пройдя два небольших дома, она остановилась около двухэтажного здания. Привычно бросив взгляд на небольшое угловое окно, на подоконнике которого стоял цветок, она открыла дверь подъезда и направилась на второй этаж. Остановившись у двери с табличкой, на которой была указана фамилия владельца квартиры, она нажала на звонок. Прошло несколько секунд, и дверь открылась. На пороге стоял мужчина, одетый в атласный халат темно-вишневого цвета. Его редкие светлые волосы были зачесаны назад.

— Проходите, — не здороваясь, произнес мужчина, пропуская девушку в квартиру.

Прежде чем закрыть за ней дверь, он вышел на лестничную площадку и посмотрел вниз. Убедившись, что никого нет, он закрыл дверь.

— Раздевайтесь, — предложил он гостье. — Проходите в зал, будем пить чай.

Соня быстро сняла с себя шубку, платок, валенки и, сунув озябшие ноги в мягкие и теплые домашние тапочки, прошла вслед за хозяином в зал. Ей приходилось бывать в квартире Директора, и поэтому она уже не удивлялась его антикварным вещам. Пока хозяин разливал черный ароматный чай, она подошла к комоду, на котором стояла маленькая, искусно вырезанная из слоновой кости фигурка Будды.

— Нравится? — поинтересовался у нее хозяин. — Это подарок. Его подарил мне в 1916 году генерал Брусилов. Слышали о нем? А вещь уникальная и очень ценная. Я люблю предметы, связанные с моей молодостью. Может, это ностальгия, а может, уже и какая-то фобия. А сейчас присаживайтесь к столу, а то остынет этот божественный напиток.

Женщина послушно села за стол, и он поставил перед ней чайную пару из тонкого китайского фарфора.

— Берите сахар, Соня, — стал угощать он ее. — Не стесняйтесь.

Она положила два кусочка сахара в чашку и стала медленно его размешивать.

— Вот возьмите, — произнесла она и достала из кармана маленький клочок бумаги, на котором аккуратно были написаны четыре колонки с цифрами.

Директор взял листок и, поднявшись из-за стола, направился к книжной полке. Он взял в руки томик стихов Александра Блока и, найдя нужную страницу, начал расшифровку полученного сообщения.

«Срок акции 21.01.42. Желаю удачи. Цитадель».

Прочитав сообщение, он вынул из кармана халата зажигалку и поджег записку. Он положил ее в хрустальную пепельницу и, дождавшись, когда она сгорела полностью, размял пепел в порошок. Взглянув на гостью, он улыбнулся ей и направился обратно к столу.

— Как майор? — спросил он ее. — Освоился на новом месте?

— Не жалуется, но мне кажется, что у него начинают сдавать нервы. Как бы не было срыва. Боюсь, что он может сдаться НКВД.

— Не бойтесь, он не сдастся. У него вся семья у немцев, и их жизнь напрямую зависит от выполнения задания. Обратного пути у него просто нет. Взяв Серова, в НКВД должны успокоиться и посчитать, что разгромили немецкую разведывательно-диверсионную сеть. Вы, голубушка, пейте чаек, такого чая вы еще долго не попьете. Я перед самой войной закупил его два десятка килограммов, вот сейчас и наслаждаюсь.

Она сделала глоток: чай действительно был чудесным. Она посмотрела на часы, которые пробили девять утра. Перехватив ее взгляд, Директор поднялся из-за стола.

— Вот возьмите, Сонечка и передайте эту шифровку нашему радисту. Спрячьте ее. Ответ сразу же мне.

— Хорошо.

Она быстро допила чай и направилась в прихожую, где стала одеваться. Закутавшись, она вышла из квартиры и направилась вниз по лестнице. На площадке между первым и вторым этажами стоял парень и курил. Он был в одной гимнастерке, что говорило о том, что он вышел на площадку только покурить. Он с нескрываемым интересом посмотрел на Соню и, выпустив дым в потолок, направился к двери, которая была приоткрыта.

«А он ничего, — оценила парня Соня, — видимо с фронта».

Она вышла из дома и быстрым шагом направилась вдоль улицы. Из подъезда появился парень и, на ходу натягивая армейский полушубок, пошел к стоявшей автомашине.

— Ну как? — спросил его сидевший на заднем сиденье Сорокин.

— Она была в квартире Покровского, — ответил парень. — Я чуть не умер от холода, когда стоял в подъезде и ждал ее выхода.

— Ничего, сейчас отогреешься, — произнес Сорокин и протянул ему флягу со спиртом.

— Поехали, — приказал он водителю. — Посмотрим, куда еще приведет нас эта женщина.

Машина медленно тронулась, и вскоре они увидели Соню, которая спешила к станции метро.

* * *

Покровский медленно прогуливался по скверу, который находился рядом с его домом. После вчерашнего жуткого мороза сегодняшняя погода в шестнадцать градусов казалась необычайно теплой. Остановившись около неработающего фонтана, он на минуту задумался. Он хорошо помнил этот фонтан, музыку, которая доносилась из глубины парка. Этот божественный вальс до сих пор звучал в его ушах. Тогда, в 1916 году, он по воле случая оказался в Москве и именно около этого фонтана увидел ее, которую полюбил с первого взгляда на всю жизнь. Девушка сидела на скамейке и читала томик стихов Пушкина. Она иногда бросала рассеянный взгляд на прохожих и снова углублялась в чтение. Григорий остановил проходившую мимо продавщицу цветов и купил самый большой букет крупных ромашек.

— Извините, мадмуазель, вы чем-то напоминаете мне этот букет ромашек. Вы такая, как эти цветы — прекрасная и недоступная. Не знаю, понравятся ли они вам, но мне они по душе.

Щеки девушки вспыхнули. Она молча приняла из его рук букет и преподнесла к лицу.

— Спасибо, — скромно ответила она ему. — Мне еще никто и никогда не дарил такой большой букет моих любимых цветов.

Всю неделю они проводили свободное время вдвоем, гуляя по старым улицам Москвы. Вера, так звали девушку, окончила Петербургский институт благородных девиц и поступила на работу в одну из школ города. Из родителей у нее была лишь мать, которая жила за счет небольшого поместья, которое находилось недалеко от Шереметьевского дворца. Покровский и сам не заметил, как влюбился в Веру. Но однажды утром принесли письменный приказ о его незамедлительном прибытии в Генеральный штаб. Шла война, и не выполнить приказ начальника Генштаба он не мог. Собрав вещи, он направился на вокзал, решив по дороге заехать и попрощаться с Верой. Ему не удалось застать ее на работе. Из школы он поехал к ней домой, но и там ее не оказалось. Оставив для нее записку, он двинулся на вокзал. Всю дорогу от Москвы до Петербурга, он думал о ней. На вокзале его встретил немецкий связной.

— Директор! Что случилось? Почему не выходите на связь с резидентом?

— Я был в отъезде по делам службы.

— Глядя на вас, я могу с полной уверенностью сказать, что вы потеряли голову от этой Веры. Не буду скрывать, она действительно красива и обаятельна.

Кровь прилила к голове Покровского. Он схватил мужчину за грудки и подтянул его к себе.

— Слушайте, господин неизвестный, если с ней что-то случится, я клянусь, что порву вас на куски. Можете это передать своим хозяевам.

Ловким движением рук тот освободился от штабс-капитана.

— Покровский, держите себя в руках и не раскисайте. Ничего с вашей барышней не произойдет, если вы будете четко выполнять наши приказы. Нас интересуют планы генерала Брусилова. Постарайтесь узнать, когда и где он планирует нанести удар по нашим войскам. Вы хорошо меня поняли, штабс-капитан?

— Да, но я не имею никакой возможности узнать о его планах.

— А вы постарайтесь, Покровский. Жизнь вашей барышни в ваших руках.

— Не трогайте ее. Я сделаю то, что вы хотите.

Мужчина улыбнулся и, повернувшись, направился в сторону выхода. К штабс-капитану подошел поручик и, козырнув ему, поинтересовался, с кем он так долго и эмоционально разговаривал.

— Это мой старый знакомый. Приглашал навестить его на неделе, — ответил Покровский. — Между прочим, у него очень красивая жена. Она настоящая нимфоманка.

Поручик помог ему донести вещи до пролетки, и они направились в Генеральный штаб.

* * *

На следующий день Покровский получил приказ отбыть в распоряжение армии Брусилова. Путь до штаба действующей армии занял около недели. Проезжая мимо сгоревших деревень, разбитых станций, он невольно обращал внимание на толпы беспризорных детей. На одной из станций, когда Григорий вышел из вагона, чтобы перекурить, мальчишка-беспризорник, мастерски работая «пиской», ловко вырезал у него из кармана шинели портсигар. Это было сделано так искусно, что он даже не почувствовал. Только после того как он забрался обратно в вагон, ему об этом сказал проводник. Портсигара было не жалко, расстройство Григория вызвала порезанная шинель, представиться в ней генералу Брусилову было недостойно для офицера Генерального штаба.

Прибыв к месту дислокации штаба армии, он обратился к своему знакомому, и тот, словно волшебник, выполнил его просьбу. Он привел его к старому закройщику-еврею, который вынес из-за занавески абсолютно новую шинель, которая как влитая легла на его плечи.

— Откуда она у вас? — поинтересовался он у закройщика.

— Был заказчик, но два дня назад погиб. Вот и осталась после него эта невостребованная шинель. Я рад, что она вам подошла.

Покровский расплатился с ним и направился в штаб Брусилова. Он внимательно слушал доклад начальника штаба о разработанной операции прорыва линии фронта и наступлении. Он не мог не отметить четкие и своевременные поправки, которые вносил непосредственно в план наступательной операции генерал Брусилов.

— Что скажет представитель Генерального штаба? — обратился к нему генерал. — Замечания есть?

— Никак нет, господин генерал. Я, в принципе, прибыл по другому не менее важному вопросу, — начал Покровский. — Генеральный штаб озабочен активностью немецкой разведки в полосе наступления русских войск. Изучив доклад представителей вашего штаба, хочу доложить вам, что необходимо провести целый ряд мероприятий, прежде чем армия начнет свое наступление.

Генерал перевел взгляд с Покровского на начальника штаба.

— Представитель Генерального штаба прав. В настоящее время мы разрабатываем комплекс мероприятий по очистке нашего тыла от немецко-австрийской агентуры. Я согласен с замечаниями господина Покровского, что наступать сейчас — преждевременно, — произнес начальник штаба.

Генерал Брусилов встал из-за стола и подошел к карте.

— Господин штабс-капитан, подойдите сюда, — предложил он ему. — Какие районы наиболее нашпигованы немецкой агентурой?

— Считаю, что вот эти районы, — произнес Покровский и, взяв в руки указку, обозначил их на карте. — Вы знаете, господин генерал, направляясь к вам в армию, я столкнулся с одной проблемой, которую, думаю, стоит использовать в наших целях.

Генерал с интересом посмотрел на штабс-капитана.

— Я говорю о сотнях беспризорников, которые толкаются на вокзалах и рынках. Я предлагаю вашим сотрудникам контрразведки привлечь их к выявлению вражеской агентуры. Именно они могут сделать то, что никогда не сделает взрослый человек. Они могут вести наблюдение на станциях и полустанках, в районах расположения воинских частей и так далее. Затраты на их содержание минимальные, а результат, думаю, будет большой.

В кабинете стало тихо. Все офицеры, присутствующие на этом совещании, устремили взгляды на генерала Брусилова.

— Неплохо, штабс-капитан, неплохо. Я предлагаю нашим контрразведчикам взять предложение господина Покровского на вооружение. Дети вездесущи и замечают то, что не видит глаз взрослого.

Вечером, во время ужина генерал Брусилов подарил Григорию статуэтку Будды.

— Будьте таким же мудрым, как этот азиатский бог. Я уже позвонил вашему руководству и передал ему от своего имени благодарность за умные и своевременные советы представителя Генерального штаба.

Именно эта статуэтка и стояла на тумбочке в его квартире.

* * *

Бекметов доехал до нужной станции и вышел из вагона метро. Он дважды проверился на наличие за ним наблюдения и, лишь убедившись в ее отсутствии, неторопливо направился к техническому помещению. Он привычным движением снял навесной замок и, закрыв за собой дверь, начал быстро переодеваться. Через пятнадцать минут он предстал перед сотрудником НКВД в совершенно другом обличии: он был одет в черную форму железнодорожного обходчика, державшего в руках небольшой деревянный чемоданчик с инструментом.

«И куда он собрался в этой форме? — подумал Сорокин. — Неужели хочет спуститься в туннель?»

Майор прошел мимо Александра. Его походка была настолько уверенной, что трудно было не поверить, что он работает в метро. Заметив, что Бекметов скрылся в штольне, капитан быстро направился в комнату милиции, которая находилась неподалеку.

— Храпов! Срочно перекройте все выходы из туннеля, — приказал ему Сорокин. — Пришли мне людей, я собираюсь последовать за Бекметовым.

— Все понял, товарищ капитан. Сейчас направлю людей вам на помощь.

Майор Бекметов медленно шел вдоль туннеля. Чувство опасности, не покидавшее его последние три дня, сегодня, как никогда, обострилось и с каждой минутой становилось все более ощутимым. Ему показалось, что кто-то идет и внимательно наблюдает за ним, фиксируя каждый его шаг. Он остановился и резко обернулся. В свете приближающейся электрички он заметил, что какая-то тень метнулась с путей и растворилась в стене.

«Вот тебе и первый призрак, который я заметил в туннеле, — подумал он. — Не зря люди рассказывают о призраках, которые живут в этих темных штольнях».

Мимо него промчался поезд, обдав его сильным запахом криолита. Бекметов вышел из технологической ниши. До нужного ему места оставалось около ста метров. Сзади показался новый состав. Он снова встал в нишу. Когда поезд скрылся в темноте туннеля, он направился дальше. Забрав в одной из ниш мешок с взрывчаткой, он доложил в него из своего чемоданчика несколько брусков тола и, подняв его, прикинул на вес.

«Маловато будет, — решил он, — нужно еще добавить килограмма три для верности. Завтра двадцать первое января, это для меня — крайний срок. От завтрашнего дня будет зависеть жизнь моей семьи».

Он снова укрылся в нише, пропуская мимо себя очередной поезд. Взглянув на мешок, он сунул его в ящик, а сверху прикрыл ветошью. Затем направился по путям в обратную сторону.

Бекметов навесил на дверь замок и закрыл его ключом. Неожиданно он почувствовал на своей спине чей-то взгляд. Он резко обернулся. Мимо него сплошным потоком шли люди, не обращая на него никакого внимания.

«Нервы начинают сдавать», — подумал он.

Он проехал несколько станций, прежде чем решил отправиться домой.

* * *

Сорокин возвращался из наркомата внутренних дел. Он был несколько озадачен тем, что получил приказ Сидорова о начале ликвидации агентурной сети немцев. За этот короткий срок им удалось сделать многое, однако выйти на радиста пока не получалось. Проходя по коридору наркомата, он случайно столкнулся с заместителем начальника отдела.

— Как дела Сорокин? — поинтересовался у него майор. — Я смотрю, ты предпочитаешь работать с Сидоровым, минуя меня? Думаю, что ты поставил не на ту лошадь.

— Я ставок не делаю, товарищ майор. Я просто честно работаю, выполняя свой долг перед народом.

— Я что-то тебя не понял, капитан? Выходит, ты работаешь честно, а мы так, вроде мебели в кабинете?

— Я такого не говорил, товарищ старший майор.

— Да, ты действительного такого пока не говорил, но ты так думаешь, я это знаю. Это преступно.

Сорокин вспыхнул как спичка.

— Если вы так считаете, то арестуйте меня!

— Не спеши, Сорокин, не спеши. Всему свое время.

Он ехидно улыбнулся Александру и направился по коридору наркомата, поскрипывая новыми хромовыми сапогами.

«Сволочь, — подумал капитан, — пытается напугать. Чего он хочет добиться?»

Сейчас, когда он остыл от этой стычки, он понял, что окончательно вбил клин в свои взаимоотношения с этим непростым человеком. Он закрыл глаза и попытался вспомнить все, что он знал о нем.

Пашутин Вячеслав Германович родился в городе Симбирск. Так получилось, что их семья проживала недалеко от дома Ульяновых, и в детстве они часто играли с маленьким Володей в разные детские игры. Проучившись с ним два года в одном классе, он с семьей вскоре перебрался в город Казань. Окончив школу, Пашутин поступил в Промышленное училище, где тесно сошелся с Кировым. После революции его по партийной линии мобилизовали в ВЧК: с этого момента и начался его стремительный взлет по служебной лестнице. Он в составе особого отдела армии Тухачевского принимал участие в подавлении антоновского восстания в Тамбовской области. За успешную работу в ликвидации бандитских крестьянских формирований он был представлен к Ордену Красного Знамени.

Прошло время, и личное знакомство с Тухачевским сыграло отрицательную роль в его карьере чекиста. Летом 1938 года он был арестован, как участник заговора военных. Однако судьба неожиданно подарила ему еще один шанс выбраться из этой истории. Находясь в камере, он написал большое письмо Сталину, в котором покаялся в том, что как чекист не увидел в фигуре своего бывшего командарма скрытого врага народа. Может, это письмо, может, какие-то другие обстоятельства повлияли на решение суда, но он был освобожден из заключения и восстановлен в рядах НКВД. Его понизили в звании и назначали на должность заместителя начальника отдела, но это все равно была его победа. Со дня своего освобождения он дал себе зарок, что больше никогда в жизни не будет поддерживать дружеских отношений: подобное поведение является единственно верным в непростой жизни чекиста.

Его стычка с Сорокиным была не случайной. Этот капитан сразу не понравился ему. Медаль «За отвагу», сверкавшая на его груди, вызывала у него черную зависть. Лишенный ордена, он не мог простить людям награды, которые те имели и с гордостью носили.

Однажды ему показалось, что в случае успеха этого человека в ликвидации группы немецких диверсантов он может потерять свою должность. Это еще больше усилило в нем неприязненное отношение к Сорокину. Две недели назад он отправил на имя начальника отдела обстоятельный рапорт, указывая на то, что капитан не может командовать этим спецподразделением, так как он открыто игнорирует приказы руководства отдела. Одновременно он не забыл указать, что капитан склонен к принятию довольно авантюрных решений, что приводит к гибели сотрудников группы. Однако начальник отдела, похоже, положил его рапорт под сукно и лишил его возможности каким-то образом влиять на действия оперативной группы. Три дня назад он отправил еще один рапорт на имя наркома Берии в надежде, что тот решит этот вопрос положительным образом. Как сообщил ему хороший знакомый из секретариата наркома внутренних дел, его рапорт попал на стол руководителя наркомата. За все время, что он работал в этом учреждении, он хорошо усвоил, что «сигнал», попавший на стол руководителя НКВД обязательно вызовет реальные действия властных структур, тем более, что он обвинил Сидорова в антисоветской деятельности, направленной на подрыв работы наркомата. Вечером Иван Тимофеевич Сидоров был отстранен от руководства отдела.

* * *

Мухин находился дома. Он иногда садился за пианино, брал несколько аккордов, а затем подходил к окну и бросал свой взгляд на улицу, где бушевала снежная буря. Ветер ревел в печной трубе так, что у Бориса Анатольевича от ужаса мурашки пробегали по спине. Каждый раз он вздрагивал от этих звуков и с испугом смотрел на входную дверь, словно за ней стоял страшный неизвестный зверь и испускал их. Чтобы как-то успокоить себя, он прошел на кухню, где эти они были не такими громкими. Открыв створку буфета, он взял в руки бутылку с остатками водки и вылил их в стакан. Посмотрев на жидкость на фоне уличного окна, он молча опрокинул ее в себя. Водка обожгла гортань и быстро потекла по пищеводу. Отломив от черствого хлеба небольшой кусочек, он положил его в рот и начал жевать. Минут через пять он почувствовал себя намного лучше: страх, сковывающий его с самого утра, куда-то исчез, и теперь завывания ветра уже не казались ему такими зловещими. Насвистывая какой-то немудреный мотивчик, он снова сел за пианино. Бело-черные клавиши словно приковали его к себе невидимыми нитями. Он взял первый аккорд, а затем перешел ко второй симфонии Чайковского. Он так погрузился в музыку, что не сразу услышал стук в дверь. Он встал и направился к ней.

— Кто там? — спросил Мухин.

— Это я, ваш дворник, Борис Анатольевич. Откройте.

— Зачем? У меня ничего не произошло.

— Я не один. Со мной участковый уполномоченный. Проверка паспортного режима. Я ему говорю, что вы проживаете один, но он сам хочет в этом убедиться.

Мухин взглянул в глазок. Дверь соседа, проживающего напротив него, была открыта. Мужчина в синей милицейской шинели что-то записывал в школьную тетрадь. Мухин открыл дверь и по-свойски вышел на площадку. Он не сразу понял, что произошло. Двое мужчин быстро заломили ему руки и втолкнули обратно в квартиру. Толчок был таким сильным, что он не удержался и упал в прихожей.

— В чем дело? — вскрикнул он. — Кто вы такие?

— НКВД. Вы арестованы, гражданин Мухин.

— За что? Я буду жаловаться. У меня большие связи в вашем наркомате.

— Вы арестованы за шпионаж и подрывную деятельность против государства.

От этих слов его бросило в жар. Он моментально почувствовал какой-то нечеловеческий холодок между лопаток.

— Собирайтесь, — произнес один из чекистов, по всей вероятности, старший группы. Сотрудник подошел к вешалке и, сняв с нее пальто, бросил их к его ногам.

— Что вы стоите, как истукан. Я сказал, собирайтесь!

Мухин посмотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, который говорил о том, что он находится в прострации и не совсем понимает, что происходит. Он никак не мог попасть в рукав пальто, пока ему не помог сотрудник НКВД.

— Боже мой, — шептал он, — какая глупость, вот так сгинуть со света.

— Давай быстрее — послышалась команда, и он, схватив с полки шляпу, стал натягивать ее на голову, не замечая того, что надевает ее задом наперед.

— Пригласите понятых, сейчас начнем обыск, — обратился оперативник к дворнику. — Нужно не менее двух человек.

— Я сейчас, — произнес тот и скрылся за дверью соседней квартиры.

Борис Анатольевич кое-как спустился по лестнице и вышел во двор, где его ожидал «черный воронок». Он обернулся и окинул взглядом дом, в котором прошла вся его жизнь. Он хорошо понимал, что больше уже никогда сюда не вернется. Машина заурчала мотором и, выехав из арки дома, направилась на Лубянку.

* * *

Бекметов медленно шел по железнодорожным путям. В небольшом чемоданчике, в котором путевые обходчики, как правило, носят свои инструменты, лежали три бруска взрывчатки. Сейчас он старался не думать о последствиях диверсии, которая унесет сотни человеческих жизней.

«Что моя жизнь по сравнению с ними? О них еще кто-то будет вспоминать, горевать, а в отношении меня будут лишь проклятия. Может, не стоит этого делать? Может, все-таки пойти в НКВД и сдаться? А что? Крови на мне нет, покаюсь, может, и простят?» — размышлял майор, поглядывая по сторонам.

Неожиданно он услышал где-то в глубине туннеля мужские голоса: эти люди обсуждали только что обнаруженный ими мешок с взрывчаткой.

«Откуда они здесь? — первое, о чем подумал Бекметов. — Что они тут делают?»

Голоса то приближались, то удалялись. Это был естественный обман слуха, так как в замкнутом пространстве звуковые волны накладывались друг на друга, в результате чего возникал подобный звуковой эффект. Он погасил свой фонарь и прижался к холодной влажной стене. Сердце стучало так, словно хотело выпрыгнуть из грудной клетки. Заметив технологическую нишу, в которой он уже не раз укрывался от электропоездов, он метнулся к ней. Голоса неожиданно затихли.

«Неужели показалось?» — подумал он, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубины туннеля.

От внезапно возникшего напряжения у него зазвенело в ушах.

«Да ты, похоже, боишься, Бекметов, вот тебе и кажется, что за тобой следят. Так легко и с катушек слететь», — успокаивал он себя, стараясь настроиться на позитив.

Он достал из-за пояса пистолет и передернул затвор. Майор выглянул из ниши и, убедившись, что туннель пуст, вышел из нее и направился дальше. Он успел пройти метров сорок, как снова услышал мужские голоса, которые, как ему показалось, становились все отчетливее и отчетливее.

«Чекисты, — вдруг промелькнуло у него в мозгу. — Другим здесь делать нечего. Но как они узнали о его замысле? Как они могли найти взрывчатку в одной среди десятка, а может, и сотни технологических ниш?»

От этой мысли ему вдруг стало как-то не по себе. Он резко развернулся и чуть ли не бегом направился в обратную сторону.

— Мужчина! Остановитесь! — послышалось у него за спиной. — Стойте! Стрелять буду!

Эти слова, словно катализатор, ускорили его движение. Он отбросил в сторону теперь уже не нужный чемодан и бросился бежать. Неожиданно нога его подвернулась, и он упал. Пистолет отлетел в сторону. Он вскочил на ноги и, схватив его, выстрелил в сторону бегущих за ним людей. Один из мужчин споткнулся и упал. Бекметов не понял: то ли он попал в него, то ли тот споткнулся о шпалу. Вслед ему прогремело несколько выстрелов. Из темноты туннеля показался свет — это приближалась электричка. Заметив нишу, он буквально влетел в нее и прижался всем телом к стене. Земля затряслась. Поток воздуха прижал его, а затем потащил за собой. Он ухватился рукой за скобу, чтобы удержать тело в нише. Мимо него с грохотом промчались светящиеся электрическим светом вагоны.

Когда грохот состава затих в темноте туннеля, майор осторожно выглянул из ниши. Пуля ударила в сантиметрах десяти выше его головы, заставив его еще сильнее пригнуться. Стреляли с другой стороны, а это означало, он окружен.

— Сдавайся! — выкрикнул кто-то из чекистов. — Ты окружен, и сопротивление бесполезно.

Не целясь, он выстрелил в сторону голоса. Пуля ударила в бетонную стену и с визгом ушла куда-то в темноту.

— Сдавайся! — выкрикнул кто-то с другой стороны.

Бекметов усмехнулся, так как хорошо понимал, что от смерти ему уже не уйти. Какая разница как погибнуть: в туннеле метро или получить пулю в затылок в застенках НКВД. Он выглянул из ниши и, заметив в темноте какое-то шевеление, нажал на курок. Пуля ударила в рельс и, противно жужжа, как большой шмель, ударила рикошетом в бетонную стенку. Он вытащил из пистолета обойму: в ней осталось всего два патрона.

«Вот и все, — подумал он. — Кто же меня сдал чекистам? Директор? Соня? А в прочем, какая сейчас разница, кто предал. Главное предательство совершил он, дав согласие работать на немецкую разведку. Нельзя испачкать грязью того, кто уже испачкался в ней до этого. Это — жизнь, и каждый живет в этой жизни как может».

— Сдавайся! — снова донеслось до него из темноты.

Майор выскочил из ниши и, дважды выстрелив в темноту, побежал по шпалам. На что он мог рассчитывать в этом забеге, он не знал и сам. Пули со свистом проносились над ним, заставляя его петлять в туннеле. Вдруг он почувствовал сильный толчок в спину, от которого упал, больно ударившись о рельсу. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Он попытался подняться, но резкая боль заставила его забыть об этом. Где-то вдали послышался шум приближающегося состава. Он всем телом почувствовал, как задрожала земля. Бекметов попытался отползти в сторону, но тело не слушалось его. Луч света локомотива становился все ярче и ярче. Он не услышал визга тормозов. Его тело отлетело в сторону и с силой ударилось о бетонную стену.

Минут через десять, пропустив состав, к трупу подошел оперативник. Он нагнулся над безжизненным телом диверсанта и стал выворачивать карманы его рабочей куртки.

— Что будем докладывать капитану? — спросил его подошедший к нему оперативник.

— Что здесь докладывать? Скажем, что, спасаясь от преследования, он сам бросился под колеса поезда. Думаю, что это самый лучший вариант.

— Хорошо. Давай оттащим тело в сторону, и будем выбираться наверх.

Схватив труп, они оттащили его в сторону и направились к выходу.

* * *

Утром двадцать первого января 1942 года начались аресты немецкой агентуры в Москве. Сорокин сидел в кабинете, отмечая в своем блокноте фамилии арестованных диверсантов. Несмотря на реализацию оперативного дела, настроение у него было неважным. Рано утром он узнал от дежурного, что арестован Сидоров Иван Тимофеевич. Что вменяли этому старому чекисту руководители НКВД, он не знал. Пройдя к себе в кабинет, он не успел раздеться, как на столе зазвонил телефон. Еще не снимая телефонной трубки, он понял, кто ему звонит.

— Почему не докладываешь, Сорокин, как идут дела по ликвидации немецкой агентуры? Может, ты считаешь, что ты — начальник, а я — твой подчиненный? — начал выговаривать ему майор Пашутин. — Запиши себе, чтобы не забыл, что с этого момента я — начальник отдела. Ты понял меня? Доклад — каждые два часа.

— Так точно, товарищ майор, — спокойно произнес Александр. — Будут какие-либо дополнительные указания?

— Мне не нравится твой голос. Ты что, спишь?

— Нет, товарищ майор. Я работаю.

Лучше бы он промолчал. Его слова буквально взорвали Пашутина. Он взревел как разъяренный бык.

— Что ты этим хочешь сказать, капитан? Что ты работаешь, а я здесь в кабинете бью баклуши?

— Я ничего не хочу сказать, товарищ старший майор. Приказ я ваш понял. Буду докладывать вам о результатах операции каждые два часа.

Разъяренный начальник отдела швырнул трубку. Услышав сигнал отбоя, Сорокин положил трубку и занялся служебными делами. Ближе к обеду оперативникам удалось задержать семь агентов. Не обошлось без перестрелок и потерь: одному из агентов, тому удалось вырваться из цепких рук чекистов и он, сбив с ног двоих сотрудников, бросился бежать. Достав из внутреннего кармана пистолет, он открыл огонь. Ответным огнем он был уничтожен. Раненый сотрудник НКВД умер на операционном столе.

В час дня Сорокину снова позвонил Пашутин. В его голосе чувствовалась решительность. Похоже, он готовился к этому целых полдня.

— Кто у нас еще не задержан? — спросил он Сорокина.

— Пока не задержан некто Покровский, который, по нашим данным, является резидентом немецкой агентурной сети в Москве.

— Что вы медлите? Почему он не задержан? Как его зовут!

— Григорий! — ответил капитан. — Хотим взять его при выходе из дома. Задержание в доме может привести к жертвам среди личного состава.

— Григорий? Вы, капитан, по всей вероятности, забыли, что идет война, а на войне жертвы неизбежны. Езжайте сами на место и организуйте его арест. Постойте! Где он живет? Адрес, Сорокин, ты мне можешь назвать адрес? Оставайся на месте, я сам возьму его. Понял?

— Так точно, товарищ майор, — все так же спокойно произнес Сорокин.

Он уже давно понял, что убеждать этого человека бесполезно, тем более он сейчас выполняет обязанности начальника отдела.

Пашутин приехал во время: резидент германской разведки вышел из дома и, взглянув на хмурое январское небо, направился на традиционную прогулку. Он шел неторопливым шагом, обходя наметенные ночью сугробы. Опытным взглядом старого контрразведчика он сразу заметил слежку.

«Покровский, это провал, — подумал он. — Если чекисты здесь, значит, провалилась Соня».

Он обернулся: позади него, в метрах сорока, двигались два крепких парня. Бежать от этих двух спортивно сложенных людей было бесполезно, так как они моментально бы догнали его. Оказывать им какое-либо сопротивление, не привело бы ни к каким положительным последствиям: они были значительно сильнее его. Оставалось только умереть. Бывший штабс-капитан Генерального штаба царской армии хорошо знал принципы работы практически всех контрразведок мира и сейчас, шагая по парку, чувствовал, что через минуту-другую будет задержан сотрудниками НКВД.

Он снял очки и, достав из кармана пальто носовой платок, протер им линзы. Он специально сделал это, чтобы ввести в заблуждение оперативников: он мысленно представил их сосредоточенные лица в попытке отгадать, кому предназначался условный знак. От этих мыслей ему стало смешно.

«Гадайте, гадайте», — с усмешкой подумал он.

Из-за угла дома вышел мужчина, одетый в черное зимнее пальто. Несмотря на штатскую одежду, скрыть фигуру военного ему не удавалось. Покровский невольно вспомнил себя: он тоже однажды попытался скрыть свое прошлое, но наметанный глаз чекиста сразу определил в нем кадрового офицера царской армии. Он застрелил того человека, когда он расслабился, посчитав, что уже выиграл у него, у штабс-капитана Покровского. В этот раз он не думал стрелять, так как ему не хотелось больше никого убивать. Мужчиной, идущим навстречу резиденту немецкой разведки, был майор НКВД Пашутин.

— Товарищ Покровский? — обратился он к нему.

— Да, а собственно в чем дело? — произнес Покровский, понимая всю глупость заданного им вопроса.

— Вы арестованы, как немецкий шпион — произнес мужчина.

Неожиданно Покровский сильно ударил ребром ладони по горлу чекиста и бросился бежать. Майор захрипел и повалился лицом в снег. За спиной бежавшего хлопнуло два выстрела. Третьего выстрела он не услышал: пуля ударила в позвоночник и перебила его. Григорий широко раскинул руки и упал на землю, не добежав двадцати метров до места, где встретил когда-то свою первую и последнюю любовь.

* * *

Майор НКВД Пашутин вышел из кабинета заместителя начальника наркомата внутренних дел. Его распирало от радости: это его подразделение в столь кратчайшие сроки смогло ликвидировать крупную сеть немецкой разведки в Москве. Сейчас было не столь важно, кто конкретно это сделал. Важно было другое: именно он доложил руководству наркомата об этой победе. Поскрипывая новыми хромовыми сапогами, он направился к себе в кабинет.

— Валя, сделай мне чаю и соедини меня с Сорокиным, — попросил он секретаршу.

Он прошел в кабинет и сел в кресло, которое до недавнего времени занимал его предшественник. Он всегда считал себя обиженным вниманием руководства. Вечерами, сидя дома после вкусного и сытного ужина, он любил размышлять о превратностях судьбы, которая сначала высоко подняла его вверх по служебной лестнице, а затем швырнула на самое дно человеческого унижения. Он не мог забыть, как готов был ползать на коленях перед сержантом НКВД, чтобы тот больше его не бил. Теперь, когда он снова поднялся над всеми, он уже хорошо знал, как нужно вести себя в этой жизни. Честность и порядочность потеряли ценность, а сейчас, в годы войны, о ней можно было и забыть. Он сел в кресло и, достав папиросу, закурил. Осторожно ступая, в кабинет, тихо вошла Валя и поставила перед ним стакан крепкого и ароматного чая. В ту же секунду на столе майора зазвонил телефон.

— Пашутин. Слушаю вас, — представился он.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал Сорокин. — Мне сейчас доложили, что к нам в подразделение прибыла комиссия и что проверка связана с гибелью Покровского. Зачем она нужна, если все это произошло на ваших глазах?

— Если прибыла, значит, так нужно. Я должен быть уверен в людях, с которыми мне придется работать.

— Но эти люди уже прошли не одну проверку, зачем же их снова проверять?

— Не нужно меня в чем-то убеждать. Это мое решение, и я не обязан его с тобой согласовывать. Я смотрю, ты по-прежнему начинаешь обсуждать приказы старших начальников. Я не Сидоров и терпеть твои выкрутасы не намерен, — неожиданно взревел он.

Он положил трубку и посмотрел на притихшую секретаршу, которая застыла в дверях. Она проработала в наркомате около тридцати лет и никак не могла привыкнуть к этим неожиданным взрывам эмоций у нового начальника.

— Чего стоишь, дура? Что, нечем заняться? — обратился он к ней.

Женщина пулей вылетела из кабинета. Оставшись один, он взял в руки газету «Правда». На первой странице сообщалось о попытке войск Волховского и Ленинградского фронтов прорвать блокаду немцев. В случае удачи эти два фронта деблокировали бы город и окружили бы значительную часть соединений немецкой армии «Север». В конце сводки Совинформбюро сообщалось о кровопролитных боях в районе населенного пункта Мясной Бор.

«Похоже, не прорвут блокаду, — почему-то подумал Пашутин. — Начинать неподготовленное наступление — очень опасная затея нашей Ставки».

Словно испугавшись своих умозаключений, он с опаской посмотрел на стены кабинета, словно те могли прочитать его крамольные мысли. Чтобы немного успокоиться, он встал с кресла и подошел к окну. Шел снег, крупные снежинки медленно кружились в непонятном танце. Он вспомнил детство, снеговиков, которых они лепили вместе с Ульяновым Володей.

«Где это все? — подумал он. — Жалко, что человек не может вернуть наиболее приятные моменты своей жизни».

От воспоминаний, его отвлек телефонный звонок: звонил дежурный по наркомату, который сообщил, что к нему прибыл капитан Сорокин.

«Это даже хорошо, что прибыл сам, — подумал Пашутин. — Надо развязывать этот гордиев узел. Вместе нам не работать, это однозначно. Держать его около себя, пожалуй, не стоит: трудно сказать, что он завтра выкинет. Умные люди неудобны и опасны, кажется, так говорил Менжинский, а может, кто-то и другой, какая разница».

Вновь зазвонил телефон, Пашутин снял трубку.

— Да, пусть войдет, — произнес он и положил ее.

* * *

Сорокин вошел в кабинет и остановился в дверях.

— Что случилось капитан? — спросил его начальник отдела. — Почему вы покинули место работы без моего разрешения.

— Мне нужно с вами поговорить, товарищ майор.

— И о чем же?

— О наших с вами взаимоотношениях. Мне не совсем понятны ваши претензии ко мне. Вы позволяете себе кричать на меня, швырять трубки, намекать на что-то. Эта никому ненужная проверка. Я не могу работать, когда мне не доверяют.

— Ишь ты, как заговорил, — произнес Пашутин. — Ты забыл, с кем разговариваешь и кому выставляешь условия? Может, на фронт захотел?

— Вы меня фронтом не пугайте. Я хорошо знаю, что это такое.

Сорокин продолжал стоять перед Пашутиным, который сидел за столом. Предложения присесть Пашутин не сделал, так как хотел сразу же обозначить свою роль в этом споре. Слова подчиненного вновь разожгли в нем нескрываемую ярость. За какие-то пять минут он высказал Сорокину все, что думал о нем: что он плохой оперативник и плохой начальник, и так далее и тому подобное.

Капитан молчал, так как понял, что начальник все равно его не услышит.

— Почему вы молчите, капитан? Это благодаря головотяпству ваших сотрудников немецкому резиденту удалось уйти от ответственности. Могу сказать больше, операция, которая так успешно начиналась, была провалена вашими сотрудниками.

«Он, наверное, уже доложил руководству наркомата о гибели резидента, — подумал Александр, глядя на красное лицо своего начальника. — Теперь он хочет создать общественное мнение, что вся вина в этом лежит на нем, на капитане Сорокине».

— Вы, наверное, догадываетесь, капитан, что после этого разговора мне будет трудно работать с вами и доверять вам.

— Что вы мне предлагаете, товарищ старший майор? Пустить пулю в лоб?

— Почему пулю? Я вам предлагаю написать рапорт с просьбой отправить вас на фронт. У меня есть связи в управлении кадров, которые помогут вам быстро туда отправиться. Думаю, что это лучший для нас обоих вариант. В противном случае я вынужден буду писать рапорт об отстранении вас от занимаемой должности и проведении служебного расследования, а чем оно может окончиться для вас, могу лишь догадываться.

Сорокин усмехнулся. Сейчас он понял — для чего с утра был разыгран весь этот спектакль: Пашутин хотел снять с себя ответственность за смерть резидента и автоматически переложить ее на его плечи.

— Скажите, товарищ старший майор, у меня есть хоть какая-то возможность обратиться с рапортом к руководству наркомата?

— Только с рапортом об отправке вас в действующую армию. Других вариантов нет.

На столе настойчиво зазвонил телефон.

— Позволите? — обратился Пашутин к Сорокину и поднял трубку. — Да, он сейчас у меня. Обратился с рапортом о направлении его в действующую армию: хочет снова служить у генерала Власова.

Сорокин хорошо слышал, о чем спрашивал майора кто-то из руководителей наркомата. В том, что это был человек высокого ранга, он не сомневался, так как Пашутин периодически вытягивался по стойке смирно.

— Что же сделаешь, товарищ комиссар, думаю, раз человек хочет на фронт, препятствовать ему не стоит. Нужно гордиться такими людьми, как он. Хорошо, я все понял. Завтра его рапорт будет у вас на столе.

Он положил трубку и вытер платком вспотевшее лицо.

— Бумагу и ручку возьмешь у секретаря. Жду твоего рапорта. Ты, наверное, понял, что два медведя в одной берлоге не живут…

Сорокин шел по темной московской улице. Написанный им рапорт, снял с его плеч огромный груз ответственности. Несмотря на негативный осадок в душе, он был рад тому, что больше никогда не встретится с Пашутиным, и это чувство вскоре стало доминирующим.

Вторая часть

Агония

Февральское солнце, сверкнув последний раз золотым лучом, скрылось за кромкой леса. Сорокин приоткрыл дверь железнодорожного вагона и спрыгнул с подножки на землю. Особый отдел дивизии, куда его направили для прохождения дальнейшей службы, прибыл в составе дивизии на станцию Череповец. Необстрелянная молодежь, что составляла основную часть мотострелковой дивизии, видимо, еще не совсем понимала, что их ожидает впереди. Многие из них шутили, громко смеялись, разглядывая безрадостные картины Вологодчины. Сделав несколько приседаний, Александр сразу понял, что ночная боль в ноге была неслучайной. Сорокин прихрамывая, подошел к группе бойцов, которые что-то громко обсуждали между собой.

— Разве это природа? — произнес один из них. — Вот у нас в Сибири, это да. Тайга на сотни километров, Байкал с его изумрудной водой, одно слово — загляденье. Если бы мне предложили выбрать фронт или остаться жить здесь, среди этих лесов и болот, то я наверняка бы выбрал фронт.

Стоявшие вокруг него бойцы как-то невесело рассмеялись. Заметив, что к ним подошел офицер, они замолчали и стали расходиться. Все они уже знали, что этот прихрамывающий капитан является сотрудником особого отдела дивизии, и знакомство с ним не сулило ничего хорошего. Заметив идущего по платформе офицера, Сорокин направился к нему.

— Капитан Сорокин, особый отдел дивизии, — представился он офицеру.

— Командир батальона, майор Бобров.

— Долго будем стоять? — поинтересовался у него Александр.

— Трудно сказать, капитан. Комендант станции тоже не знает, я у него уже интересовался. Говорит, что немецкие диверсанты разрушили пути. Ждут железнодорожников. А почему вы меня об этом спросили, капитан?

— Если до утра не справятся, это плохо, — в тон ему произнес Сорокин. — Утром немецкая авиация сравняет нас с землей. Похоже, вы еще не воевали, товарищ майор, а иначе бы подобных вопросов не задавали.

— Да, пока не пришлось. Я до этого преподавал в пехотном училище, учил молодежь воевать. Но, оказывается, я и сам много чего не знаю и не понимаю.

— Ничего, научитесь, — произнес Александр, — не боги горшки обжигают.

— А вам приходилось?

Он не договорил. Раздалась зычная команда «по вагонам», и моментально перрон станции превратился в муравейник. Солдаты бросились по вагонам, сбивая, и сталкиваясь друг с другом. Сорокин козырнул майору и направился в сторону своего вагона. Мимо него, расплескивая на бегу, кипяток из котелка, пробежал солдат, чуть не ошпарив ему ногу.

Александр ухватился за поручни и взобрался в тамбур. Он прошел в конец вагона и, открыв свое купе, начал снимать шинель. К нему заглянул молоденький лейтенант.

— Ты кого-то потерял, Александров? — поинтересовался у него Сорокин.

— Так точно. Разыскиваю майора Измайлова. Вы, товарищ капитан, его не видели?

— Он был в купе у заместителя начальника штаба. Ищи его там. А что случилось?

— Получена шифровка из штаба фронта.

— Понятно.

Сорокин расстегнул ремень и, сняв его, положил на столик перед собой. Шла вторая неделя, как приказом по наркомату внутренних дел СССР он был освобожден от занимаемой должности и направлен в распоряжение особого отдела мотострелковой дивизии, которая направлялась на Волховский фронт. Сейчас, по истечению определенного времени, он уже не думал о справедливости, потому что она категория нравственная и порой чисто субъективная. Обида, терзавшая его первое время, вскоре стала стихать. Он снова вернулся туда, где когда-то начинал свою оперативную деятельность. Его назначили заместителем начальника отдела, и по его личной просьбе, он возглавил одно из важнейших направлений деятельности особого отдела — борьбы с немецкими диверсантами. Группа, которую он возглавлял, была небольшой: в нее входили, помимо него, еще четыре сотрудника, один из которых был водителем автомашины. Услышав в коридоре шум, Александр приоткрыл дверь купе.

— В чем дело? — поинтересовался он у лейтенанта Александрова.

— Да часовой задержал здесь одного, похоже, хотел совершить диверсионный акт.

Сорокин посмотрел на разбитое в кровь лицо бойца, руки которого были связаны за спиной поясным ремнем.

— Может, сразу в расход? — обратился к нему лейтенант. — Что с ним напрасно разговаривать.

— Не спеши, лейтенант, это можно сделать в любой момент, — произнес капитан. — Заводи его ко мне, я решу, что с ним делать дальше.

Конвоир втолкнул бойца в купе и встал около двери.

— Кто такой?

— Рядовой 1267-ого стрелкового полка.

— Как оказался в этом поезде?

— Отстал от полка, хотел догнать. А эти схватили меня, и давай бить. Диверсант, говорят, а какой я диверсант?

Сорокин взял в руки его солдатскую книжку. Вроде все правильно: Тимофеев Михаил Сергеевич, 1910 года рождения, рядовой 1267-ого стрелкового полка, однако что-то насторожило Александра. Какое-то внутреннее чувство говорило ему, что здесь что-то не так.

— Скажи, почему ты выбросил вещевой мешок во время задержания? — спросил его капитан. — Что было в мешке?

Тимофеев вздрогнул. Это не осталось незамеченным со стороны Сорокина. Боец облизнул внезапно высохшие губы.

— Что может быть в солдатском мешке? Котелок, шерстяные носки…

Он сделал вид, что вспоминает, что еще находилось в мешке. Он снова облизнул губы.

«Волнуется, — подумал капитан, — хотя внешне спокоен».

— Ты так и не ответил мне, зачем ты его выбросил, если ничего особого в нем не было?

— Я не помню, товарищ капитан, что еще там было. Все это произошло так неожиданно, что я до сих пор не могу прийти в себя. Налетели, стали руки крутить.

Сорокин открыл дверь купе и приказал конвоиру отвести задержанного. Он быстро написал сообщение и попросил лейтенанта Александрова связаться с особым отделом 1267-ого полка. Передав ему записку с данными Тимофеева, он расстегнул ворот гимнастерки и, закрыв дверь, вытянул больную ногу. Он снова подумал о солдате, с которым только что говорил. Несмотря на то, что у бойца была трехдневная щетина, лицо его показалось ему знакомым. Где-то он видел этого человека и, возможно, даже разговаривал с ним, но где? Неожиданно, его словно прострелило. Он вскочил на ноги, сильно ударившись головой о верхнюю полку.

— Лейтенант! Александров! — возбужденно прокричал он, открыв дверь купе. — Сходи, посмотри, есть ли у этого солдата на плече татуировка? Там должно быть наколото женское лицо.

Из соседнего купе вышел лейтенант и заглянул к Сорокину.

— Какая разница, Александр Михайлович, есть у него на плече татуировка или нет? А если есть, что тогда?

— Вот и доложишь, есть или нет. Для меня это очень важно.

Лейтенант что-то еле слышно пробурчал и, надев на шапку, направился в служебное купе, где находился задержанный Тимофеев.

* * *

Стоял август 1941 года. Три дня назад армия под командованием генерал-майора Власова получила приказ Ставки оставить Киев. Штабная автоколонна, отстав от основных соединений армии, пыталась нагнать их к обеду. Неожиданно они были атакованы немецкими десантниками. Откуда они появились в тылу армии, никто не знал. Александр сумел выскочить из автомашины, прежде чем ее прошила пулеметная очередь. Замешкавшийся водитель повалился на землю рядом с машиной. Пулеметная очередь пробила ему грудь, и он моментально умер. Капитан скатился в кювет и, достав из кобуры пистолет, выстрелил в немецкого десантника, который выбежал из кустов на дорогу. Немец упал на землю и дико закричал, суча ногами. Похоже, пуля попала ему в живот. Рядом забил пулемет. Пули как косой скосили придорожный кустарник, в котором укрылись немцы. Кто-то из них бросил гранату, которая взорвалась недалеко от пулеметчика. Машина, в которой следовал Сорокин, вспыхнула. Рядом уже горел грузовик. Воспользовавшись завесой дыма, Александр перебежал к пулеметчику. Тот был мертв. Сорокин припал к пулемету и нажал на курок. Длинная очередь заставила немцев на какой-то миг ослабить свой натиск. Заметив немца, он вновь нажал на курок, но пулемет лишь щелкнул. Он снял диск и увидел, что пуст.

— К лесу, к лесу! — закричал начальник штаба и первым бросился к спасительной зелени. Вслед за ним устремились все, кто мог самостоятельно передвигаться. Александр, прихватив с собой ручной пулемет, и бросился к лесу: от дороги до него было метров восемьдесят, но пробежать эти метры смог не каждый. Рядом с ним бежал капитан Назаров. У него были длинные ноги, но это его не спасло. Пуля немецкого десантника сразила его буквально у самой опушки. Он споткнулся и, широко раскинув руки, упал в нескошенную траву. Немцы почему-то не стали преследовать их: то ли побоялись, что сами могут попасть в засаду, то ли по каким-то другим причинам.

Начальник штаба собрал оставшихся солдат и офицеров на небольшой поляне. Их оказалось около трех десятков человек. Судя по лицам, многие из них были просто деморализованы этим побоищем. Полковник Травкин обошел строй: некоторые бойцы не имели при себе оружия, побросав его при бегстве через поле.

— Я принимаю на себя командование группой, — громко произнес он. — Нужно сделать рывок, чтобы догнать наши отходящие части.

— Что их догонять? — довольно громко произнес боец. — Они, небось, так драпают…

— Кто это сказал? — с угрозой в голосе произнес полковник. — Капитан Сорокин, разберитесь с этим бойцом. Я не потерплю в рядах группы предателей и паникеров!

Александр обернулся в сторону солдата. Тот стоял в строю по пояс голый. Где и каким образом он мог потерять нательную рубаху и гимнастерку, было непонятно. На его левом плече ярко выделялась татуировка. Когда полковник распустил строй, он приказал привести к нему этого солдата. Его фамилия была Маленков, родом он был из Пензы, служил во взводе охраны штаба.

— Где ты потерял гимнастерку, Маленков?

— Не знаю, товарищ капитан, наверное, когда бежал. Все было так неожиданно: немцы, огонь. Нашу машину они пожгли первой.

Он снова не закончил предложение.

— Выходит, рядовой Маленков, ты так испугался, что ничего не помнишь? Ты и полковнику ответил тоже с испугу?

— Я не знаю, как у меня это вырвалось, товарищ капитан. Простите меня.

— Ты знаешь, что бывает за подобные высказывания и неподчинение приказу во время войны?

— Да, знаю. Я уже покаялся в том, что сказал. Еще раз простите меня, больше такого не повториться.

Сорокин посмотрел на Маленкова. Перед ним стоял молодой мужчина лет двадцати пяти. Его лицо, покрытое веснушками, было смертельно бледным. Он ждал решения, которое могло подарить ему жизнь, а могло и отнять. К Сорокину подошел полковник Травкин. Маленков вытянулся в струнку.

— Разобрались, капитан?

— Так точно, товарищ полковник.

— Какое решение приняли?

В душе Сорокина что-то екнуло. Он снова взглянул на Маленкова и обратил внимание, что у того дрожала верхняя губа, словно он хотел заплакать.

— Считаю, что боец Маленков проявил трусость в бою, бросил оружие…

Он не договорил, полковник остановил его жестом руки.

— Погоди, капитан. Расстрелять его мы всегда успеем. Сейчас для меня ценен каждый боец, способный носить оружие. Вот соединимся с нашими частями, тогда и вернемся к этому разговору.

Он повернулся к солдату.

— Вы, надеюсь, поняли, что я сейчас спас вас от смерти? У вас есть шанс, чтобы доказать, что капитан Сорокин ошибся. Идите.

Маленков четко развернулся и радостно побежал к группе солдат, что стояли в метрах тридцати от них. Утром, группа не досчиталась шести бойцов, в том числе и Маленкова. Воспользовавшись темнотой, они покинули расположение лагеря и скрылись в лесу. Искать их не стали, так как надежды на это, ни у кого не было.

* * *

Поезд остановился на разъезде Большой Двор. До Тихвина, где шли ожесточенные бои, было с десяток километров. К Сорокину подошел Александров.

— Товарищ капитан, — обратился он к нему, — у рядового Тимофеева действительно имеется татуировка на плече. Откуда вы это узнали?

— Это не Тимофеев, это Маленков, — ответил Александр. — Летом прошлого года я его чуть не расстрелял за трусость, когда мы отступали из-под Киева. Тогда ему удалось ночью сбежать.

К ним подошел начальник штаба дивизии майор Измайлов.

— Капитан Сорокин, по приказу командира дивизии, вы остаетесь со своей группой здесь. Главная задача группы — не допустить ни одной диверсии на этом важнейшем для армии стратегическом узле. Свою работу координируйте с комендантом станции майором Березиным. Задача ясна?

— Так точно, товарищ майор. А вы куда?

— На Тихвин, а там, как даст бог.

Он повернулся и направился к штабному вагону. Послышалась зычная команда, и из теплушек стали выпрыгивать бойцы, которые начали быстро строиться в колонны.

— Быстрей, быстрей, — подгоняли их офицеры.

До рассвета оставалось около часа, и все торопились покинуть станцию прежде, чем налетят вражеские самолеты. Два солдата вели Тимофеева-Маленкова. Тот шел, опустив голову. Поравнявшись с Сорокиным, он поднял голову и посмотрел на него.

— Что капитан? Совесть не будет мучить?

Александр промолчал. Ему не хотелось разговаривать с этим предателем. Заметив офицера около полуразрушенного здания станции, он направился в его сторону. Разговор с комендантом был коротким. Сорокину и сотрудникам его группы выделили небольшую комнату с отдельным входом. Она была абсолютно пустой: ни стола, ни стула. На полу валялись кем-то забытые бумаги. Подозвав к себе младшего лейтенанта Бурденко, Александр приказал ему разыскать какой-нибудь стол и стул.

— Воздух! Воздух! — раздался крик. — Немцы!

Бойцы, находящиеся на перроне, бросились в разные стороны. Станция словно вымерла. В утреннем зимнем небе появился немецкий разведчик «Хенкель-111», прозванный солдатами «рамой». Самолет сделал несколько кругов над строениями, а затем повернул на запад и исчез за полоской синеющего вдали леса. Прошло несколько минут, и над станцией показалось звено «Юнкерсов-87». Включив сирену, они стали крутить над станцией «карусель». Один из самолетов сбросил что-то большое, которое полетело вниз со страшным визгом, вызывая у людей мурашки. Это нечто упало в метрах двадцати от того места, где укрывался Сорокин. Он вжался в землю, ожидая мощного взрыва. Но взрыва не было. Он оторвал голову от земли и посмотрел на большое и черное, что лежало в снегу: это была двухсотлитровой бочка с множественными дырами от пуль. Именно она издавала подобный вой. Александр подошел к ней и пнул ее ногой.

— Что только люди не придумают, чтобы пугать друг друга, — усмехаясь, произнес он, обращаясь Бурденко. — Приведи ко мне задержанного вечером бойца.

Он вернулся в комнату и сел на старый табурет, который заскрипел под ним как живой.

«И где он только нашел это старье», — подумал он, рассматривая обшарпанный стол.

В комнату ввели Тимофеева. Несмотря на то, что все его лицо было в засохшей крови, он был абсолютно спокоен и даже пытался перебрасываться какими-то репликами с конвойным.

— Ты меня узнал, Маленков? — обратился к нему с вопросом Сорокин. — А я вот тебя узнал. Скажу честно, не думал, что нас вновь сведет судьба.

— Гражданин капитан, вы меня, по всей вероятности с кем-то спутали. Я лично с вами никогда не встречался. Вас не будет мучить совесть, если вы расстреляете невинного человека?

— Нет, Маленков, меня не будет мучить совесть, если я уничтожу своими руками предателя. Жалко, что мне тогда не дали тебя расстрелять, а то ты уже давно сгнил бы в том лесу. С каким заданием прибыл, Маленков?

— Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете. Я, рядовой 1267-ого стрелкового полка. Никакого Маленкова я не знаю.

Бурденко нанес ему сильный удар в челюсть. Арестованный, как подкошенный невидимой силой, повалился на пол. К нему подошел боец с ведром и плеснул в лицо холодной водой. Маленков тихо застонал и открыл глаза. Он обводил непонимающим взглядом помещение, пока не сфокусировал свой взгляд на капитане, который сидел за столом.

— Поднимайся, Маленков, поднимайся. Это только начало нашего разговора. Насколько я помню, ты тогда сообщили мне, что родом из Пензы. Это правда? Ты знаешь, я до сих пор помню твою татуировку на плече. Покажи ее мне?

Арестованный молча улыбнулся разбитыми в кровь губами, делая вид что не понимает, чего от него хочет этот офицер.

Получив новый удар в область печени, он, скривив лицо от сильной боли, опустился сначала на колени, а затем повалился на грязный пол, ловя открытым ртом воздух.

— Сними с него гимнастерку, я хочу лично убедиться, что не ошибаюсь, — обратился Сорокин к Бурденко.

Тот поднял с пола арестованного, и резким движением рук разорвал у него на груди гимнастерку. На левом плече Маленкова ярким пятном синела татуировка.

— Однажды тебе здорово повезло, Маленков, тебе спас жизнь полковник Травкин. Помнишь, это произошло под Киевом после нападения немецких парашютистов на нашу штабную колонну?

— Товарищ капитан, моя фамилия Тимофеев, — еле шевеля разбитыми губами, вновь произнес арестованный. — Богом прошу, не берите грех на душу. Я же говорю вам, что вы меня с кем-то спутали. Я никогда не был под Киевом. Я призван в армию недавно и в составе полка направлялся на фронт. Если не верите, с командованием полка, они подтвердят это. А татуировка — это все чепуха, мало ли у кого она есть.

— Я уже связался с полком Маленков, — явно лукавя, ответил ему Сорокин. — Среди бойцов этого стрелкового полка солдата по фамилии Тимофеев нет. Что теперь скажешь, Маленков?

— Это наверняка какая-то ошибка. Как же так? Хотите, я вам назову фамилию своего ротного? Прошу вас, проверьте!

— Зачем? Я уже сказал тебе, что бойца с такой фамилией нет. Разве ты не понимаешь русского языка?

Сорокин сделал паузу и посмотрел на Бурденко. Очередной сильный удар на время отключил Маленкова от действительности. После того как на него вылили новое ведро воды, он открыл глаза.

— Не нужно разыгрывать спектакль, Маленков. Лучше скажи: с какой целью ты оказался в поезде и что было в мешке, который ты успел выбросить во время задержания? Тебе ясен мой вопрос?

Маленков отвернулся. Ему явно не хотелось отвечать на поставленные вопросы. Однако новый удар в область печени заставил его тихо охнуть и повалиться на пол.

— Ну что, отвечать будем или будем играть в молчанку?

— Зачем все эти вопросы, если вы меня все равно расстреляете? — тихо произнес арестованный, пытаясь подняться с пола.

— Бурденко! Отведи его за сарай, — тихо произнес Сорокин. — Что на него время терять.

— Давай, выходи! — приказал ему младший лейтенант и ткнул стволом «Нагана» в спину Маленкова.

На лице мужчины промелькнул страх. Оказаться за сараем в выгребной яме явно не входило в его планы.

— Погоди, капитан, — произнес Маленков, — а если я расскажу? Что будет?

— Торг здесь неуместен. Идет война, и не мне решать, что будет с тобой. Все решит военный трибунал, — ответил ему Александр. — Могу сказать лишь одно, что у тебя есть шанс спасти свою жизнь.

Сорокин понимал, что ожидает этого предателя, но из оперативных соображений постарался вселить в него хоть маленькую надежду на жизнь.

— Хорошо. Спрашивайте, я готов отвечать на ваши вопросы, хотя я знаю, что после получения информации, вы меня расстреляете.

— Бурденко! Найди ему стул, — приказал Сорокин.

* * *

Сорокин прочитал протокол допроса и протянул его Маленкову.

— Подпиши вот здесь и поставь сегодняшнее число, — произнес он и протянул ему несколько исписанных листов. — Можешь прочитать, прежде чем расписываться.

— Зачем? Что это меняет? Меня ведь все равно расстреляют.

Александр вышел из комнаты и направился к коменданту железнодорожного разъезда. Он вошел в кабинет и остановился в дверях: комендант стоял к нему спиной и докладывал командующему фронтом о результатах налета немецкой авиации.

— Устраняем, товарищ командующий, думаю, что часа через три мы сможем принять литерный состав.

Он положил трубку и испуганно посмотрел на капитана.

— Вы слышали, о чем я говорил с командующим фронтом? Вы знаете, что вам грозит за это?

— Меня не нужно пугать, товарищ майор. Вы лучше свяжитесь снова с командующим и отмените этот продвижение «литера».

— Вы, о чем говорите капитан? Вы хоть осознаете, что будет со мной после этого? Как я могу отменить это?

— Дело в том, что я сейчас допрашивал немецкого диверсанта: здесь, в районе этой станции, действует немецкая разведгруппа из полка «Бранденбург-800». Из его показаний следует, что им удалось подключиться к кабелю связи с штабом фронта. Следовательно, они тоже знают время и дату прибытия этого состава.

Майор побледнел. Он сел на стул и, достав из кармана носовой платок, вытер им лоб. Он был растерян и не знал, как ему поступить дальше. А вдруг капитан ошибается, и немцы не знают о прибытии поезда, а он его остановит где-то на перегоне? Там только одних генералов человек десять, если не больше. А если то, о чем говорит этот капитан, правда? Что тогда? По всей вероятности, арест, суд и лагеря, а может быть, даже и расстрел.

От этих мыслей ему стало жарко. Он расстегнул воротник гимнастерки и посмотрел на Сорокина. Тот словно прочитав его мысли, произнес:

— Ну, что вы молчите, майор? Нужно что-то предпринимать! Я вам доложил, все остальное в ваших руках.

— Я не знаю, что делать. У меня мозги в раскорячку. Вы поняли меня, капитан?

— Тогда вот что. Дайте мне возможность связаться с начальником особого отдела 2-ой армии. Я ему доложу ситуацию, может, он что-то подскажет нам.

Майор пододвинул ему телефонный аппарат. Сорокин поднял трубку и попросил, чтобы его связали с начальником особого отдела. Пока связисты выполняли его просьбу, он попросил майора покинуть кабинет.

— Товарищ подполковник, — обратился он, — это капитан Сорокин из особого отдела дивизии. Вчера вечером нами был захвачен немецкий диверсант при попытке установить мину в воинском эшелоне. Во время допроса он сообщил, что в районе железнодорожного разъезда Большой Двор действует тактическая группа немецких диверсантов. Ее задача — ликвидация военного руководства Воронежского фронта, а также командармов действующих армий. Состав группы — пятнадцать человек. Ее костяк — солдаты полка «Бранденбург-800». С его слов, группе удалось подключиться к узлу связи фронта.

На другом конце провода стало тихо. Было отчетливо слышно, как тяжело дышит начальник особого отдела армии.

— Мне стало известно, что завтра вечером в Большой Двор должен прибыть литерный поезд. Не исключаю, что немецкие диверсанты попытаются уничтожить охрану состава и захватить представителей Ставки, — продолжил Сорокин.

Наконец, ему ответили:

— Ну, ты и задал мне задачу, Сорокин, — тихо произнес Примаков. — А если это дезинформация? Ты представляешь, что будет, если мы введем в заблуждение руководство фронта?

— Страшнее будет, если мы не предотвратим нападение на литерный поезд. Тогда нас с вами точно поставят к стенке.

Примаков замолчал, похоже, он просчитывал возможные варианты.

— Сорокин! Ты слышишь меня?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Я доложу твою информацию наверх. Какая будет реакция, сказать не могу. Советую тебе прямо сейчас приступить к ликвидации этой группы. Сил хватит?

— Нет, товарищ подполковник. Вы знаете, у меня всего три сотрудника и один водитель. Для того чтобы прочесать район возможного нахождения вражеской группы, нужно не меньше батальона.

— Сколько, сколько? — переспросил его Примаков. — Да, где я тебе найду столько народу. Ты хоть знаешь, что здесь творится? Вот-вот, если бы знал, не стал бы просить столько. Предлагаю тебе самому подобрать там человек десять из числа обстрелянных бойцов. Переговори с комендантом, он должен помочь тебе.

Услышав гудки отбоя, Сорокин положил трубку и вышел из кабинета коменданта.

* * *

Группу вел Маленков. Почему он согласился показать место базирования диверсионной группы, оставалось загадкой.

— Бурденко! Головой отвечаешь за Маленкова. Если что-то не так, сразу — в расход. Понял?

— Так точно, товарищ капитан.

Сорокин посмотрел на Маленкова, который молча сидел под деревом. Его разбитое лицо, словно чернильное пятно, темнело на фоне белого маскировочного халата. Группа отдыхала. Пройти с десяток километров по глубокому снегу было довольно тяжело.

— Нужно двигаться, — произнес Александр. — Я понимаю, что тяжело идти, но надо.

— Давно так много не ходил пешком, тем более по такому глубокому снегу, — произнес младший лейтенант.

Услышав это признание, Маленков ухмыльнулся.

— Чего смеешься, Маленков? Можно подумать, что ты не устал? — спросил его Бурденко.

— Мне сейчас только и остается, что смеяться, гражданин начальник. Вы, наверное, младший лейтенант за наградой идете, а я — за смертью: сейчас в этом лесу я вам нужен, а как выведу на немцев, вы мне пулю в затылок пустите.

— Прекратите разговоры, — произнес Сорокин и строго посмотрел на офицера. — Ты забыл лейтенант, что лес не любит шума?

По его команде сотрудники поднялись и снова двинулись за Маленковым, стараясь ступать след в след.

— Далеко еще? — спросил Маленкова капитан.

— Устал, начальник? Нет, еще минут тридцать, не больше.

Бойцы, приданные для усиления оперативной группы, снова стали отставать. Сорокин посмотрел на часы: группа шла уже более трех часов. В какой-то момент ему показалось, что пленный диверсант специально кружит по лесу, пытаясь окончательно вымотать их силы. Он снова посмотрел на Маленкова. Пот струился по его лицу, но шел он довольно уверенно, словно и не было этого трехчасового перехода.

«Лишь бы успеть выйти к месту, прежде чем немецкие разведчики покинут стоянку. Если мы идем более трех часов, значит и дорога к станции займет у них как минимум три часа, — размышлял он. — Они знают, что литерный поезд должен прийти на разъезд Большой Двор к пяти часам вечера. Следовательно, чтобы выйти к станции и занять необходимые для нападения позиции, они должны покинуть стоянку часа за четыре. Раньше выходить довольно опасно: во-первых, светло, и их могут заметить часовые, охраняющие подходы к разъезду, а во-вторых, лежать на снегу так долго вредно, можно обморозиться».

Идущий первым Маленков вдруг поднял руку. Оперативники замерли и прижались к деревьям. Сорокин, прикрываясь густым орешником, подошел к Маленкову.

— Что случилось? — спросил он у него.

Тот несколько раз глубоко вдохнул в себя воздух.

— Чувствуешь, капитан? Я имею в виду, чувствуешь запах жареного мяса?

Капитан втянул ноздрями воздух: действительно пахло мясом.

— Наглецы! — произнес Александр. — Готовят завтрак, словно у себя дома. Бурденко возьми с собой двух бойцов и вперед. Нужно посмотреть, как у них организована охрана.

— Есть, разведать, — с явным недовольством произнес тот. Ему, похоже, не хотелось отрываться от общей группы и нести какую-либо ответственность за своих подчиненных.

Взяв с собой бойцов и Маленкова, он быстро исчез среди деревьев. Прошло минут тридцать. Сорокин встал с земли и посмотрел на наручные часы. По его расчетам группа должна была уже вернуться обратно. Какое-то непонятное предчувствие охватило его.

— Всем встать, приготовить оружие к бою, — приказал он.

Раздалась длинная пулеметная очередь. Пули, срубая ветки с низкорослых деревьев, запели над головами бойцов. Один из них схватившись за грудь, медленно повалился на снег. На его белом маскировочном халате появились алые пятна. Стало ясно, что их группу обнаружили немецкие разведчики. Сорокин, заметив выглядывающего из-за дерева немца, плавно нажал на курок автомата. Диверсант вскрикнул и вывалился из-за дерева.

— Сдавайтесь! Вы окружены, — закричал кто-то из немецких диверсантов. Не раздумывая, Александр выстрелил на звук. Стрелковые курсы, что он закончил с отличием перед самой войной, дали свои результаты. Немец громко вскрикнул в кустах, которые находились в метрах пятидесяти от него. В ответ гитлеровцы открыли ураганный огонь из пулеметов и автоматов. Они явно спешили разделаться с ними как можно быстрее, чтобы успеть перехватить литерный состав: двигаться к железнодорожному разъезду, когда в затылок дышит оперативная группа НКВД, было смертельно опасно. Пули стучали по деревьям, срезали ветки, и в этом шквале свинца было трудно остаться невредимым. В группе Сорокина появились убитые и раненые. Вдруг стало тихо. Сорокин приложил к глазам бинокль и стал разглядывать местность, откуда немцы вели огонь: он увидел Бурденко, который сидел со связанными руками под деревом. Около него стоял немец в маскировочном халате и что-то ему говорил. Затем, схватив его за шиворот, он помог ему встать на ноги и, толкая стволом автомата, повел его в их сторону.

* * *

Бурденко встал около сосны. Его маскировочный халат был порван, на лице запеклась кровь. Рядом с ним стоял немец.

— Капитан Сорокин! — громко прокричал младший лейтенант. — Вы меня слышите? Я предлагаю вам сдаться. Немцы обещают всем сохранить жизнь. Вы им не нужны!

— Слушай меня, Бурденко! Передай им, что они находятся в тылу наших войск. До линии фронта далеко, и шансов у них уйти живыми обратно, нет. Это я предлагаю им сдаться, а иначе все они будут уничтожены.

Возникла минутная пауза. Сорокин протянул руку и придвинул к себе винтовку убитого бойца. Передернув затвор, он начал целиться в немца, который, стоя около Бурденко, что-то ему говорил, а затем немец, ударил его автоматом в спину. Офицер согнулся от удара и повалился в снег. Поймав в прицел немца, Александр плавно нажал на курок: ноги гитлеровца подкосились, и он грузно упал на снег. Воспользовавшись этим, Бурденко бросился бежать в их сторону. Когда ему оставалось буквально несколько метров, пулеметная очередь перерезала его пополам. Снова началась перестрелка.

— Прикрой меня огнем, — попросил Сорокин, обернувшись к своему сотруднику.

Александр, вскочил на ноги и пулей устремился вперед. Он успел пробежать метров пятнадцать, прежде чем немцы открыли по нему плотный автоматный огонь. Снег у его изголовья закипел от пуль. В ответ раздался мощный ружейно-автоматный огонь со стороны бойцов его группы. Он снова вскочил на ноги и побежал, утопая по колено в рыхлом снегу. Теперь между ним и немцами было метров тридцать. Он лег на спину и, расстегнув маскировочный халат, достал из кармана две гранаты. В стороне от него, не умолкая, бил немецкий пулемет, не давая ему возможности поднять голову.

«Сейчас я тебя достану», — подумал Сорокин.

Он сорвал чеку и швырнул гранату в сторону пулеметчика. Раздался взрыв: пулемет замолчал. Этого было вполне достаточно, чтобы он вскочил на ноги и швырнул вторую гранату в сторону немцев. Очередной взрыв потряс лес. Когда дым рассеялся, Сорокин увидел, что прямо на него, зажав руками окровавленное лицо, движется немецкий разведчик. Его белый маскировочный халат был порван и заляпан пятнами крови. Капитан застрелил диверсанта. Теперь инициатива перешла к его группе. Под прицельным и плотным огнем русских, гитлеровцы стали отходить в глубь леса.

— Останься с ранеными бойцами, — приказал Сорокин, офицеру. — Я возьму с собой трех человек, и мы попытаемся догнать отходящих немцев.

Он нагнулся и поднял немецкий автомат.

— Возьмите только боеприпасы, — приказал он своим бойцам.

Забрав у убитого немца магазины с патронами, они двинулись по следам диверсантов. Судя по крови на снегу, двое из них были ранены. Сорокин и бойцы шли довольно быстро, и вскоре среди стволов деревьев замелькали спины немецких диверсантов. Замыкали эту цепочку два человека, которые под руки вели раненого. Сорокин оглянулся: идущие вслед за ним бойцы отстали от него метров на сто.

«Далековато, — подумал он. — Если остановиться и подождать своих, то можно потерять немцев из виду, и тогда они непременно устроят засаду. Нужно бить их сейчас, пока они его еще не обнаружили».

Александр ускорил свой шаг и снова увидел вражеские спины, Гитлеровцы, похоже, тоже вымотались: темп их движения падал с каждой минутой. Раненый немец выскользнул из ослабевших рук товарищей и повалился на землю. Сорокин укрылся за толстым деревом и навел на них автомат. Раздалась очередь, и один из немцев повалился на землю, а второй закричал нечеловеческим голосом. Пуля угодила ему в живот, и он крутился на земле, хватаясь руками за голые ветки кустарника, стараясь таким образом подняться с земли.

«Теперь их осталось трое, — подумал Александр. — Сейчас они попытаются оторваться от меня».

Несколько пуль ударило в ствол дерева, выбив из него крупные щепки. Он выглянул из-за ствола. Прозвучала автоматная очередь. Пули прошли над головой, срезав как ножом несколько веток, которые упали к его ногам.

«Похоже, хотят обойти с разных сторон, — решил он и, вскочив на ноги, сделал рывок влево. Немец опоздал: он выстрелил тогда, когда капитан уже повалился на снег. Чтобы сбить их с толку, Александр громко закричал, имитируя свое ранение. Стало тихо. Сорокин оглянулся назад: за его спиной никого не было, ни его бойцов, ни немцев. Он вытащил из автомата магазин и увидел, что тот пуст. Вставив новый, он передернул затвор и снова громко застонал. Через минуту из-за дерева выглянул немец. Держа автомат наизготовку, он начал осторожно приближаться к месту, где лежал капитан. Вдруг раздался одиночный выстрел. Пуля угодила немцу в голову и разнесла его черепную коробку. Это стрелял кто-то из бойцов Сорокина. Второго немца срезал он сам.

«Теперь остался еще один, — подумал Александр. — Нужно взять его живым».

Он выглянул из-за сугроба и увидел немца, который пытался бежать по глубокому снегу. Он падал, вставал и снова падал.

«Устал немец. Выдохся», — судя по тому, что тот еле передвигался.

Он поднял автомат и дал короткую очередь. Немец споткнулся и упал в снег. Автомат его отлетел в сторону. Он пытался достать из кобуры пистолет, однако замерзшие пальцы плохо его слушались. Из-за деревьев показались бойцы Сорокина.

— Заберите его, — приказал он им, — а то замерзнет.

Те подхватили немца под руки и подтащили к нему.

— Ну, что? Устал, гад? Я тоже, — произнес Сорокин.

Александр присел на снег и посмотрел на часы: до прибытия поезда оставалось несколько часов. Только сейчас он почувствовал, как вымотался. Он с трудом поднялся с земли и, шатаясь от усталости, направился вслед за солдатами.

* * *

Сорокин сидел в комнате-кабинете и штопал черными нитками телогрейку. Вся она была вспорота немецкими пулями. За время проведения операции он получил три касательных ранения. Молоденькая санинструктор Клава, девушка лет восемнадцати, обрабатывала раны йодом. Он морщился от боли и тихо охал, что ее изрядно забавляло.

— Клава, ты хуже немцев. Они в меня стреляли из автоматов, и мне было не так больно, как сейчас, когда ты смазываешь эти царапины йодом.

— Вы все смеетесь, товарищ капитан. Скажите спасибо гитлеровцам, что они так плохо стреляли в вас.

— Да некому говорить, Клава. Они все в лесу остались.

Дверь резко открылась, и в клубах морозного тумана показалась фигура коменданта железнодорожного разъезда.

— Сорокин! Давай за мной. Тебя вызывает заместитель командующего фронтом.

— Дайте мне гимнастерку! — закричал Александр. — Не могу же я встать перед генералом в таком виде.

Он быстро надел гимнастерку одного из своих офицеров и бегом бросился за комендантом.

— Заходи, — произнес майор. — Там генерал Власов.

Сорокин толкнул дверь и оказался в кабинете, который раньше занимал комендант разъезда. За столом сидел генерал-лейтенант Власов. Большие роговые очки делали его лицо каким-то гражданским, далеким от суровой военной действительности.

— Товарищ заместитель командующего фронтом, капитан Сорокин прибыл по вашему приказу.

Андрей Андреевич внимательно посмотрел на него.

— Почему на вас форма лейтенанта, если вы — капитан? — спросил он Александра.

— Извините, товарищ генерал-лейтенант. Я только что вернулся с операции по уничтожению немецких диверсантов. Моя форма порвалась, не мог же я предстать перед вами в рваной гимнастерке.

Генерал улыбнулся.

— Мне кажется, капитан, что мы с вами раньше встречались?

— Так точно, товарищ заместитель командующего фронтом. Я был начальником одного из отделов пятьдесят 57-ой армии, которой командовали вы. Мы вместе выходили из окружения под Киевом.

— Да, да. Сейчас я вас вспомнил, — произнес Власов. — Значит, это ваша группа уничтожила немецких диверсантов, которые планировали захватить литерный поезд? Мне только что об этом доложил начальник особого отдела фронта. Спасибо вам, капитан Сорокин, за службу.

— Вам спасибо, товарищ генерал-лейтенант. Нами взят в плен немецкий офицер. Эта группа была составлена из солдат немецкого полка «Бранденбург-800».

— Молодец, капитан. Мне кажется, что такие боевые офицеры должны быть в первых рядах наступающей армии, а не прикрывать ее тылы, — произнес он, обращаясь к стоявшему рядом с ним полковнику. — Что вы скажете об этом?

— Я согласен с вами, товарищ заместитель командующего фронтом. Однако боюсь, что начальник особого отдела 2-ой ударной армии будет против подобного решения. Мне не хочется конфликтовать с НКВД по данному вопросу. Есть другое предложение, — произнес полковник, в котором Сорокин узнал начальника фронтовой разведки, — нужно перебросить капитана Сорокина вместе с его группой ближе к передовой. Вчера немцы чуть не перерезали дорогу, по которой идет снабжение наших войск, участвующих в Любанской операции. Пусть почистит местность, прилегающую к дороге.

— Хорошо, — тихо произнес Власов. — Переговорите по этому вопросу с начальником особого отдела дивизии. Думаю, он поймет нас и направит туда группу капитана Сорокина. И еще, полковник, подготовьте приказ о награждении всех участников этой операции. Представьте капитана Сорокина к Ордену Красной Звезды. Мне кажется, что он заслужил эту награду.

— Есть, товарищ заместитель командующего фронтом, — ответил ему полковник.

Власов перевел взгляд на капитана.

— Вы что-то хотите сказать, капитан?

— Так точно. Прошу представить к правительственным наградам и погибших бойцов.

— Хорошо, капитан, я вас понял, а сейчас идите. Вы свободны.

Сорокин развернулся через левое плечо и вышел из кабинета.

* * *

Заканчивался февраль 1942 года. Месяц, по местным меркам, выдался на редкость холодным: морозы иногда доходили до сорока градусов. Было много обмороженных бойцов и дезертиров, которыми кишели местные леса. Начатое в начале января наступление Волховского фронта, целью которого был прорыв немецкой блокады Ленинграда, оказалось не удачным. Частям фронта не удалось соединиться с наступающими подразделениями Ленинградского фронта, и сейчас 2-ая ударная армии вела позиционные бои, вклинившись в немецкую оборону на глубину шестьдесят километров. Все предложения руководства Волховского фронта отвести войска из образовавшегося «мешка» Ставкой верховного главнокомандующего были отвергнуты. Сталин и Генеральный штаб РККА были уверены, что войскам остается совсем немного дожать немцев, и успех будет достигнут: фронтам удастся разорвать кольцо блокады. Время шло, а фронт все топтался на месте, будучи не в состоянии прорвать немецкие оборонительные позиции. То, что наступление советских войск было неподготовленным, догадывались многие офицеры. Сильнейшие морозы и снегопады сковали наступающую армию. Не хватало боеприпасов, медикаментов, продуктов питания. Особо упорные бои шли за деревню Мясной Бор, которая переходила из рук в руки. Белый снег был покрыт тысячами трупов советских и немецких солдат.

Машина капитана Сорокина медленно двигалась вперед в составе воинской колонны стрелкового полка. Обогнать медленно двигающийся обоз было практически невозможно. Немцы, отступая на заранее подготовленные позиции, уничтожали все, что могло быть использовано русскими войсками при наступлении. Кругом были мины и неразорвавшиеся снаряды и авиабомбы.

— Ну, что они кое-как двигаются? — ругаясь трехэтажным матом, то и дело бубнил водитель. — Надо же, за три часа мы не проехали и двадцати километров.

Сорокин, сидевший рядом с водителем, не отрывал глаз от дороги, по которой ехала их машина. Деревья, стоявшие вдоль нее, были все изранены осколками снарядов. Неожиданно колонна остановилась. Александр вышел из машины и направился вперед, чтобы узнать причину остановки. Стояло раннее утро, и, если бы сейчас в сером небе появились немецкие самолеты, то они бы практически уничтожили идущий к фронту полк. Заметив сбившихся в кучу солдат, капитан направился к ним. Посреди дороги, перегородив ее, лежали на снегу две лошади. Одна из них была уже мертва, другая судорожно била копытами, стараясь подняться с земли.

— В чем дело? — спросил капитан ездового, мужчину преклонного возраста с седыми обвисшими усами.

— Лошади… — тихо ответил он Сорокину. — Кормов нет, вот и падает скотина с голоду.

Заметив пробегающего мимо него лейтенанта, Александр остановил его.

— Лейтенант! Это ваши люди? Срочно очистите дорогу, — приказал он ему. — Пристрелите лошадь. Если налетят немецкие самолеты, вы представляете, что здесь будет?

Офицер достал из кобуры наган и подошел к лошади. Та, словно почувствовав смерть, еще сильнее забила копытами. Из глаз лейтенанта выкатилась слеза, и он никак не мог заставить себя выстрелить в лошадь.

— Слюнтяй! Мальчишка! — оттолкнув его в сторону, произнес Сорокин и выстрелил в голову лошади. — Оттащите трупы животных с дороги.

Сунув пистолет в кобуру, он направился к своей машине. Минуты через две колонна двинулась вперед. Они проехали километра два, когда налетела немецкая авиация. Звено пикирующих бомбардировщиков, включив сирену и завалившись на правое крыло, устремилось на колонну.

— Воздух! Воздух! — закричал кто-то из бойцов и бросился в лес.

Он не успел пробежать и метров двадцати, как под ним рванула мина. Комья земли и куски мяса посыпались на людей сверху. Сорокин выскочил из машины и бросился под ближайшие деревья. Обезумевшие от страха люди и лошади метались по дороге, убивая и калеча, друг друга. Первые немецкие бомбы легли в начале колонны, уничтожив с десяток саней. В воздухе запахло сгоревшей взрывчаткой и жареным мясом. Самолеты, сбросив бомбы, поднялись вверх, чтобы сделать очередной заход. Где-то рядом с Сорокиным стал бить ручной пулемет. Александр повернул голову на звуки выстрелов и увидел солдата, который, упершись пулеметом о сук дерева, стрелял по заходящим в пике самолетам. По дороге в расстегнутой телогрейке и в ватных штанах метался молодой боец. Он был без шапки, и его голова, постриженная наголо, крутилась из стороны в сторону, ища укрытие. Вот он поравнялся с автоцистерной и вдруг раздался взрыв. Из пламени, охватившего цистерну, внезапно показалась фигура человека, объятого пламенем. Он махал руками, пытаясь сбить с себя пламя, а затем повалился в снег.

Машина капитана внезапно оторвалась от земли и, дважды перевернувшись поворота в воздухе, упала в трех метрах от него и моментально загорелась черно-красным пламенем. Стрелявший по самолетам боец радостно закричал:

— Попал! Попал! Горит сволочь!

От горящего самолета отделилась черная точка и полетела вниз. Через мгновение над ней раскрылось белое полотнище парашюта. Несколько бойцов бросились в лес, чтобы схватить немецкого летчика. Отстрелявшись из пулеметов, самолеты улетели на запад. Из леса появились солдаты, которые вели впереди себя немецкого пилота. Все лицо летчика было в крови. Сорокин вышел на дорогу.

— Я из особого отдела дивизии, — громко произнес он. — Передайте летчика моим людям.

— Каким людям? — с ухмылкой, произнес солдат. — Мы поймали, а теперь вы хотите забрать его у нас? Да мы сейчас…

— Отставить! — с угрозой в голосе произнес Сорокин. — Ты знаешь, что бывает за невыполнение приказа вышестоящего командира в военное время?

Улыбка моментально исчезла с лица бойца.

— Да пусть забирают, — примирительно произнес его товарищ. — Мы с тобой еще не один десяток таких немцев поймаем.

Солдат толкнул немца в спину и направился к дороге.

* * *

К вечеру изрядно поредевшая колонна подошла к Тихвину. Вдоль дороги то и дело попадались замерзшие трупы немецких и русских солдат. Некоторые из них висели на деревьях, заброшенные туда взрывами снарядов, другие были сложены, словно бревна, в штабеля. Подводы, груженные боеприпасами и продовольствием, медленно двигались по дороге. Машин практически не было видно: перевозки осуществлялись в основном с использованием гужевого транспорта.

— Ну, что ты плетешься, словно сонная, — закричал один из бойцов на лошадь. — Если так медленно будем двигаться, то и до ночи до передовой не доедем.

Он стеганул уставшую лошадь по крупу кнутом и выехал на обочину. В ту же минуту тишину разорвал мощный взрыв, это сработала установленная немцами мина. Когда рассеялся дым, на дороге валялось несколько убитых извозчиков и лошадей. Самого виновника взрыва найти не удалось. Его винтовка, отлетевшая в сторону, обнаружилась за двадцать метров от взрыва. Передняя часть лошади, все еще стояла на дороге и тряслась в конвульсиях, пока не упала в снег.

Вскоре колонна втянулась в Тихвин, вернее в то, что осталось от этого небольшого, провинциального города. Сорокин вошел в комнату полуразрушенного здания, в котором размещался штаб стрелкового корпуса. Представившись, он поинтересовался у начальника особого отдела, как ему лучше добраться до места, где заняла оборону его дивизия.

— Я смотрю, ты вообще не владеешь оперативной обстановкой, капитан. Штаб 2-ой ударной армии находится в «мешке», там и твоя дивизия. Сейчас наш корпус сдерживает яростные атаки немцев, которые пытаются перерезать коридор, соединяющий армию с фронтом. Не ровен час и армия окажется в окружении.

Майор взглянул на удивленное лицо Сорокина.

— Давай выйдем на воздух, там и поговорим, — предложил он Александру, положив ему руку на плечо.

Они вышли во двор и закурили.

— Слушай, капитан. Я хочу, чтобы ты понимал, что здесь происходит: ни мы, ни ленинградцы не можем пробиться друг к другу. Для этого у нас просто не хватает сил. Коммуникации фронта растянулись, войскам не хватает боеприпасов, питания, а самое главное — нам не удалось создать мощный кулак из артиллерии и танков. Немцы превосходят нас буквально во всем: в танках, артиллерии и в авиации, которая висит в небе круглые сутки, расстреливая и уничтожая все, что двигается по земле.

Он замолчал и, достав из кармана полушубка пачку папирос, закурил вторую.

— Ну, а что Ставка? Нужно срочно отводить армию назад, — тихо произнес Сорокин. — Если этого не сделать, то угробим ее.

— Если бы я тебя не знал, Сорокин, то подумал бы, что ты просто провоцируешь меня, задавая подобный вопрос. Могу сказать одно, что представители Ставки — Василевский, Ворошилов, Мехлис, которые здесь бывают практически каждые десять дней, считают, что 2-ая ударная армия должна вести наступление, оттягивая на себя как можно больше немецких сил и тем самым, давая возможность Ленинградскому фронту прорвать блокаду.

— Слушай, Михаил, но это же преступление! Осознанно губить десятки тысяч людей в этих лесах просто глупо. Неужели они не понимают, что сил прорвать блокаду у армии нет, что их решение обрекает армию на полное ее истребление.

Они снова замолчали. Каждый из них думал о чем-то своем, «переваривая» полученную информацию. Судя по всему, Александру снова придется, осознанно входить в «котел», который немцы могут закрыть в любую минуту.

— Знаешь, Миша, ты меня заставил по-другому взглянуть на все это. Мне уже один раз приходилось выходить из окружения, но тогда было все иначе. Однако ничего не поделаешь, приказ есть приказ, и я должен прибыть в штаб дивизии независимо от того, в каком положении она находится. Я все же рассчитываю на мудрость наших полководцев, что они не допустят полного уничтожения армии.

— Ладно, Саша, пойдем обратно. Ты с дороги наверняка сильно устал. Завтра тебе снова ехать, и ты должен хоть немного отдохнуть.

Они вернулись в дом. Сорокин лег на лавку и моментально уснул.

* * *

Александр проснулся от канонады: где-то недалеко били тяжелые дальнобойные орудия. После каждого выстрела стекла в окнах противно звенели, словно хотели выскочить из рам. Поднявшись с лавки, он огляделся по сторонам и, отодвинув в сторону ненужную занавеску, вышел в другую комнату. В углу, потрескивая и стреляя искрами, стояла принесенная кем-то «буржуйка».

— Проснулся? — спросил его Михаил. — Как спалось?

— Спасибо. Давно так сладко не спал.

— Саша. Сейчас в штаб 2-ой ударной армии направляется машина. Собирай своих подчиненных и поезжай с ними. Пока еще можно проскочить: минут через сорок у немцев закончится завтрак, и прорваться будет проблематично. Они практически полностью контролируют эту дорогу, и все снабжение армии осуществляется лишь по ночам. Вчера вечером связался с начальником штаба Измайловым, сообщил ему о тебе, он тебя ждет.

— Спасибо. Что у него нового?

— Жалуется на большое количество дезертиров и «самострелов», работы у тебя там будет выше крыши. Сейчас в лесах кого только не встретишь: и наших дезертиров, и немецких диверсантов. Короче, скучать не будешь.

На улице раздались сигналы автомашины.

— Это твоя машина. Сотрудников я уже поднял без тебя. Они ждут во дворе. Вот возьми вещевой мешок с американской тушенкой. Там с продуктами плохо, и бойцы голодают.

— Спасибо, друг, за все. Не знаю, встретимся ли еще раз?

— Ты меня не хорони, мы с тобой еще повоюем.

Они обнялись, и Александр, надев шапку, вышел во двор: около грузовика стояли его бойцы — два офицера и водитель. Заметив его, они радостно заулыбались и направились в его сторону.

— Ну что, все здоровы? — полушутя, поинтересовался он у подчиненных. — Тогда поехали.

Машина, наполненная какими-то ящиками, медленно двигалась по дороге, объезжая многочисленные воронки от бомб и снарядов. Вдоль дороги, утонув в снегу, торчала разбитая техника: танки, машины, орудия. Глядя на все это, трудно было разобраться, какой техники больше, советской или немецкой. Сорокин посмотрел на сосредоточенное лицо водителя, который то и дело вглядывался в серое небо.

— Низкая облачность, — произнес Александр. — В такую погоду немцы не летают.

— Как сказать, — ответил ему водитель. — У них появились воздушные охотники, которые летают в любую погоду. Я здесь часто езжу и хорошо знаю, где ждать беду. Вот сейчас выедем из леса, и немцы начнут молотить по нам из орудий. Если успеем проскочить это поле за двадцать минут, значит, нам повезло.

Первые разрывы выросли позади автомашины, вторая серия — впереди.

— В вилку хотят взять, — выругавшись матом, произнес шофер.

Он резко затормозил. Взрывы подняли мерзлую землю впереди грузовика.

«Неплохой у немцев корректировщик, — подумал Сорокин. — Сидит, наверное, где-то недалеко от дороги и направляет огонь».

Словно в подтверждение его мыслей, в придорожных кустах мелькнула человеческая фигура и снова исчезла среди сугробов. До леса оставалось около километра, когда немецкая артиллерия открыла массированный огонь. Водитель был асом своего дела: машина то летела вперед, то резко тормозила и уходила в сторону.

— Давай, давай, — шептали губы водителя, когда очередная серия разрывов вставала в стороне от машины. — Ну, еще немного и все будет нормально.

Наконец, машина въехала в лесополосу. Вдруг стало тихо. Немцы прекратили огонь, словно никогда и не стреляли. Водитель остановил автомашину и вышел из кабины. Схватив рукой снег, он растер им вспотевшее лицо.

— Пронесло, — тихо сказал он, — слава Богу.

Неожиданно из-за поворота дороги показалась колонна автомобилей, которая направлялась в тыл. На отдельных машинах красной краской были нарисованы кресты. Сорокин вышел на дорогу и поднял руку. Из первой автомашины вышла женщина в накинутом на шинель белом халате.

— В чем дело капитан? Разве вы не видите, что в машинах раненые бойцы? Почему вы остановили колонну? Многие раненые нуждаются в операциях. Вы их просто заморозите!

— Товарищ капитан! Колонна не сможет проехать через поле, его обстреливает немецкая артиллерия. Вон там, — произнес Сорокин, — скрывается немецкий корректировщик, и пока мы его не уничтожим, колонна двигаться не сможет.

— Тогда уничтожьте этого корректировщика, капитан, не стоять же нам здесь до бесконечности.

Сорокин посмотрел на своих подчиненных и, взяв из кабины грузовика автомат, направился в лес. Вслед за ним с оружием наизготовку, двинулись и его бойцы.

* * *

Сорокин был прав: там, где он заметил человека, снег был сильно утоптан, что свидетельствовало о том, что здесь длительное время находились люди. На снегу валялось несколько банок из-под консервов, и четко отпечатался прямоугольник от стоявшей тут рации.

— Товарищ капитан, корректировщики, похоже, ушли, — произнес лейтенант Черкасов. — Вон и следы трех человек в сторону немцев.

— Ты ошибаешься Черкасов, они просто поменяли позицию. Я увидел их в тот момент, когда они решили перейти на новое место.

Александр махнул рукой, и они направились по следам немцев.

«Как бы не напороться на их боевое охранение, — подумал он. — Если судить по следам, то немцев не трое, а пятеро: двое шли след в след».

Следы петляли между деревьев, то сходились в одной точке, то расходились в разные стороны. Сорокин поднял руку, все остановились. Откуда-то справа, из-за кустов, потянуло табачным дымом. Они стояли, боясь пошевелиться. Вдруг недалеко от них взлетела сорока и, треща на весь лес, полетела вглубь чащи. Они упали в снег и медленно поползли к кустам.

Немцы сидели в небольшом овраге, видимо, этот переход отнял у них много сил. Один из немцев в бинокль наблюдал за дорогой. Он что-то сказал, и второй немец поднес к глазам бинокль. Донеслась команда, и связист стал готовить радиостанцию к передаче. Ловким движением руки он забросил антенну на дерево и, надев наушники, стал запрашивать кого-то по рации. Как и предполагал капитан, немцев было пятеро. Двое других немцев, положив рядом с собой автоматы, достали из ранца фляги и стали разливать какую-то жидкость по металлическим стаканчикам.

— Дай мне гранату, — обратился Сорокин к водителю.

Тот снял ее пояса и протянул капитану. Сорокин выдернул чеку и швырнул гранату в немцев. Она ударилась о дерево в метрах пяти от корректировщиков и отлетела в сторону. Раздался взрыв, осколки с воем пронеслись над сотрудниками оперативной группы, срубая все на лету. Не дав немцам опомниться, они открыли огонь по врагам. Прошло несколько секунд, и все было закончено: трупы немцев, запах сгоревших взрывчатки и пороха, это то, что осталось от немецкой разведгруппы. Прихватив с собой рацию, опергруппа направилась обратно.

— Езжайте, капитан, — устало предложил доктору Сорокин. — Советую проскочить этот открытый участок как можно быстрее. Я не исключаю, что у немцев несколько групп, которые корректируют огонь батарей.

— Спасибо вам. Значит, можно ехать?

— Да.

Колонна, урча моторами десятка автомашин, двинулась дальше. Тогда еще никто не знал, что это была последняя автоколонна, которая смогла свободно выехать из этого «мешка».

— Поехали — обратился Сорокин к стоявшему недалеко от него водителю. — Надеюсь, что больше не придется бегать по лесу в поисках немецких диверсантов.

Они быстро заняли свои места в автомобиле, и машина направилась в сторону штаба 2-ой ударной армии.

* * *

Прошло около двух недель, как немцы перерезали единственную дорогу, связывающую армию с большой землей. Несмотря на окружение, полки и дивизии, а вернее, что оставалось от них, вели ожесточенные бои с превосходящими силами противника. В людях по-прежнему жила надежда, что вот-вот поступит долгожданный приказ на прорыв кольца и выход к основным силам фронта. Начальник особого отдела дивизии, майор Самойлов нервно ходил по блиндажу, то и дело, посматривая на Сорокина, который сидел за столом и в свете самодельной керосиновой лампы чистил автомат.

— Вот что, капитан. Командованием армии поставлена новая задача. Мы не должны допустить массового дезертирства и необоснованного отхода наших войск. Приказ Ставки верховного главнокомандующего предельно ясен — ни шагу назад. За попытку оставить позиции — трибунал. Ты все понял?

— Так точно, товарищ майор. Кто бы спорил. Вчера вечером дезертиры напали на подводу с продовольствием. Странно все это. Они в таком же кольце, как и мы. Выходит, воевать с немцами не хотят, но и сдаваться им — тоже.

— Ты прав, однако это ничего не меняет.

Самойлов сел за стол. Сорокин быстро собрал автомат и отложил его в сторону. Он сразу понял, что вопрос о дезертирах был прелюдией к серьезному разговору.

— Начальник штаба дивизии приказывает мне направить тебя в 1267-ой стрелковый полк. Ты, наверное, уже понял, с чем это связано. Завтра полк начнет наступление. Он должен вклиниться в немецкую оборону и оттянуть на себя имеющиеся у немцев резервы. Твоя задача — не допустить отхода полка. Делай, что хочешь, но полк обязан наступать. Мы должны перехватить у немцев инициативу и не дать им возможности еще сильнее сжать кольцо. Дезертиров и паникеров расстреливать на месте. Понял?

Самойлов замолчал. Каждый из них хорошо знал, что полк не в состоянии вести наступление. В нем оставалась лишь треть личного состава, не было боеприпасов, люди были голодны и измотаны постоянными налетами немецкой авиации.

— Товарищ майор! Какое наступление? Люди три дня не ели горячей пищи, патронов нет. Неделю назад бойцы съели последнюю лошадь…

— Ты что, Сорокин, думаешь, что я об этом не знаю? Знаю. Знает и начальник штаба дивизии. Вот поэтому и принято решение направить тебя туда. Скажу больше, артиллерийской поддержки не будет.

— А как же люди?

— Это приказ, Сорокин! Ты понял, приказ!

— Так точно, товарищ майор. Не допустить отхода полка.

Самойлов надел шапку и вышел из блиндажа.

* * *

К вечеру Сорокин добрался до позиций полка. Он прошел по наспех выкопанной траншее и спустился в овраг, где находился временный командный пункт полка. Группа солдат, несмотря на холод, сняла с себя нательные рубашки и трясла их над пламенем костра. Это был старый, испытанный способ хоть как-то избавиться от вшей, которые буквально заедали бойцов, не давая им возможности ни спать, ни отдыхать.

Подразделения 1267-го стрелкового полка сосредоточились в оврагах вдоль берега Волхова. На той стороне реки окопались немецкие части. Рано утром в полк подвезли в бочках водку. Бойцы пили ее прямо из ковша, не закусывая, потому что кроме водки, больше ничего не дали. Вчера вечером каждому солдату было выдано по одному сухарю, десять патронов к винтовке и одной гранате. Лица солдат были хмурыми, так как многие из них понимали, с какой целью выдается водка. До часа «Х» оставалось около двух часов.

— Как настроение, капитан? Может, тоже хочешь водки? — спросил его подполковник, командир полка. — Не хочешь? Напрасно. А в прочем, дело твое.

Подполковник поднял бинокль и стал рассматривать позиции немцев. Белое после снегопада поле чем-то напоминало водоем с застывшими на морозе волнами. Это лежали убитые вчера в атаке солдаты его полка.

— Лучше бы они помогли нам артиллерией, чем присылать тебя к нам, — словно разговаривая сам с собой, тихо произнес командир полка.

Он посмотрел на Сорокина, а затем перевел взгляд на командира батальона.

— Доложи о готовности.

— Батальон к атаке готов, — сказал капитан с грязной повязкой на голове.

— Тогда чего сидишь здесь? Атака — по красной ракете. Пройдись, посмотри, все ли живы у тебя, а то могут замерзнуть на снегу.

Командир полка оказался прав: когда в утреннем мартовском небе вспыхнула красная ракета, на земле так и осталось лежать несколько тел окоченевших с похмелья бойцов. Первая атака сибиряков увенчалась успехом. Немцы открыли огонь, но удерживали позиции недолго: дрогнули и побежали. Оказалось, что у них на берегу были оборудованы лишь ячейки из снега, которые они и покинули. Воодушевленные первым успехом подразделения двинулись дальше к Спасской Полисти, по пути захватывая пленных.

Спасская Полисть — небольшая железнодорожная станция на линии Новгород — Волхов — Тихвин — Ленинград, а также тракт шоссейных дорог. Прямо к станции примыкал небольшой населенный пункт. За уцелевшими постройками возле огородов — речка Полисть. Вся местность видна как на ладони. Здесь на линии пересечения железной и шоссейной дорог немцы закрепились основательно. В самом населенном пункте была оборудована настоящая линия обороны с дотами, траншеями и артиллерийскими позициями. Шквальный огонь немецкой артиллерии и пулеметов заставил наступающих залечь прямо в снег.

— Что они делают? Да немцы их, как цыплят, постреляют в этом поле, — произнес подполковник, оказавшись рядом с Сорокиным.

Они отползли в сторону и скатились в небольшой овраг.

— За Родину! За Сталина! — вскочив на ноги, закричал полупьяный комбат.

— Чего лежишь, давай вперед! — скомандовал подполковник Александру и стал выбираться из оврага. Оказавшись наверху, они побежали вслед за атакующей цепью. Заметив бегущих людей, немцы открыли по ним пулеметный огонь. Сорокин и командир полка повалились в глубокий рыхлый снег, который моментально забился в рукава шинели и в валенки. Работая локтями, они поползли вперед.

— Комбат! Где комбат? — громко закричал командир полка. — Найдите мне комбата!

Не прошло и минуты, как к ним подполз комбат и лег рядом.

— Почему залегли? Кто приказал? — закричал на него разъяренный подполковник. — Да я тебя под трибунал отдам!

— У немцев здесь хорошо организована оборона. Нельзя же гнать солдат на пулеметы. Вы бы лучше, товарищ подполковник, помогли нам артиллерией, а не криком.

— Что? — закричал на него командир полка. — Ты думаешь, что я деревянный и ничего не понимаю? Нет у меня артиллерии, и в дивизии артиллерии нет! Понял? Атака через полчаса. Возьмешь населенный пункт — герой, не возьмешь — трибунал. Вот и капитан подтвердит мои слова.

— Может, я останусь с батальоном? — обратился Сорокин к подполковнику.

— Дело твое, капитан, я тебе не командир.

Все так же активно работая локтями, командир полка пополз обратно к своему наблюдательному пункту.

* * *

Сорокин лежал на снегу, ожидая красную ракету, которая должна была вновь поднять в атаку поредевшие цепи. Немцы тоже молчали, ведя чахлую и малоэффективную минометную стрельбу. За спиной раздался выстрел, и в голубое февральское небо устремилась ракета, которая рассыпалась красными искрами.

— В атаку! — закричал комбат и, размахивая «Наганом», побежал к немецким окопам.

Бойцы шли врассыпную по открытой местности. Гитлеровцы, подпустив их поближе, открыли кинжальный огонь из всех видов оружия. Автоматные и пулеметные очереди заглушались минометным и артиллерийским огнем. Вскоре в небе появилась эскадрилья немецких самолетов, которые издевательским образом летали на малых высотах и поливали огнем наступающие русские цепи. Летчики, словно в тире, расстреливали наших бойцов из пушек и пулеметов. Все взлетало вверх, заволакивало снежной пылью и землей. Падали мертвые, раненые и живые. Вместо того, чтобы прятаться в воронках от снарядов, некоторые необученные бойцы в растерянности метались по полю и погибали от пуль, засевших в дотах немцев. Когда атака захлебнулась, с земли поднялся комбат.

— За Родину! За Сталина! Вперед! — закричал он и упал скошенный пулеметной очередью.

«Зачем он вскочил? — подумал Сорокин. — Неужели испугался трибунала?»

У атакующих стали заканчиваться патроны, и многие бойцы залегли в воронках, стараясь хоть как-то уцелеть от немецких пуль.

«После такой атаки трудно понять, сколько людей осталось в живых, — подумал Александр, рассматривая почерневшее от трупов поле. — Да, много они наших покрошили».

Продолжать атаковать уже не имело никакого смысла. Было ясно, что сил для очередной атаки просто нет, но и отступать команды тоже не было. Через некоторое время Сорокин понял, что начинает замерзать: пальцы рук и ног неожиданно потеряли гибкость. Он отполз в воронку и, сняв с ног валенки, стал снегом растирать замерзшие пальцы. Это помогло, но ненадолго. Он выглянул из воронки и увидел отползающих назад бойцов. Немцы не стреляли, по всей вероятности, догадываясь, что русские выдохлись и не в состоянии больше атаковать. Дождавшись темноты, остатки полка откатились на исходные позиции. Сорокин, окончательно продрогший, молча вошел в блиндаж командира полка.

— Товарищ подполковник! Почему вы не дали команду к отходу? — спросил он его. — Эта команда могла бы спасти десятки жизней.

Тот криво усмехнулся.

— Этот вопрос не ко мне, — парировал подполковник. — Вот читай, капитан, там все написано ясно и понятно.

Александр взял в руки листок. Это был приказ командующего дивизии, в котором предписывалось снова попытаться взять этот населенный пункт. Для этих целей командир дивизии направлял в распоряжение полка еще три роты. Прочитав приказ, Сорокин вернул его командиру полка.

— Иди, отдыхай, капитан. Может завтра нам повезет больше, чем сегодня, — устало произнес подполковник. — Извини, но накормить тебя не могу, сам голодный с утра.

Утром мороз сменился оттепелью. В воздухе запахло приближающейся весной. Александр шел вдоль наспех вырытых окопов, которые иногда соединялись между собой ходами сообщения. На лицах вновь прибывших солдат светились улыбки, слышались шутки и смех. Им только что выдали по десять-двадцать патронов, и они были готовы к бою.

— Ну что, капитан? Как мне быть? В двух ротах нет командиров, кто их поведет в бой? — спросил Сорокина подполковник, когда тот подошел к нему. — Может, покомандуешь немного или только привык стрелять в спины отступающих бойцов?

Александр промолчал: что-то доказывать этому человеку он не хотел. Он действительно не знал, как воевать без офицеров, на которых, в принципе, держится вся армия. Он взглянул на командира полка и направился к столу, где сел на пустой ящик.

— Молчишь? Не знаешь? И я не знаю, — тихо произнес комполка. — У меня осталось лишь четверо офицеров. В прочем, о чем я? Ты все равно решить эту проблему не сможешь. Спасибо тебе, капитан, что прибыл сюда, не испугался. Сейчас — атака.

В небо взвилась красная ракета, и солдаты, выскочив из воронок и окопов, с криками бросились вперед. Пробежав метров сорок, они повалились в снег, так как немцы открыли по ним плотный пулеметный огонь. Сорокин посмотрел на подполковника, который, не отрываясь, смотрел, как гибли его бойцы.

— Знаешь, капитан, воюю с первых дней, но никак не могу привыкнуть к смерти, — не оборачиваясь, произнес он. — Я всю ночь не спал и думал, что нам даст эта деревня, если мы ее все же возьмем? Скажу честно, ничего. Знаешь почему? Потому, что на следующий день нам придется все равно оставить ее. Оборонять деревню без боеприпасов нельзя. Молчишь? Не знаешь, как со мной поступить? Решай сам, я от смерти не бегаю, и мне все равно, расстреляете вы меня или я погибну здесь сам. Во мне давно уже все умерло…

Он повернулся к Александру, ожидая от него каких-то действий, но тот промолчал и, взяв в руки автомат, вышел из блиндажа.

«Глупо уходить от ответа, — на ходу подумал он. — Подполковник прав: посылать людей вперед, заставлять их не воевать, а просто гибнуть на этом усеянном трупами поля было неимоверно тяжело».

Патроны у наступающих быстро закончились, и бойцы то и дело перебегали по полю, чтобы забрать их у убитых и раненых товарищей. Снова в небе загорелась красная ракета, и цепь наступающих бойцов поднялась со снега. В этот раз Сорокин не спрашивал разрешения у командира полка. Он бежал рядом с ним с автоматом в руках. Александр сразу понял, что нужно держаться ближе к немцам, это давало определенный шанс выжить. Немецкие артиллеристы и минометчики моментально прекращали огонь, боясь поразить своих солдат. Бегущий рядом с ним подполковник неожиданно упал на снег: немецкая пуля угодила ему в бедро.

— Капитан! — прохрипел он. — Принимай полк!

— Как полк?

— Вот так и принимай. Ты — старший по званию, тебе и командовать.

К подполковнику подполз санитар и, разрезав ему штанину, стал перевязывать раненую ногу. Огонь немцев заметно усилился, а в небе появилась авиация. Сорокин лежал на снегу и вертел головой, стараясь определить, где находятся командиры рот. Похоже, немецкий пулеметчик заметил его и начал стрелять. Одна из пуль попала в шапку и сбила ее. Александр вжался в снег и медленно пополз к ближайшей воронке. Ситуация сложилась крайне неприятная: патронов у солдат нет, немцы положили их на снег и держат под прицелом, не давая высунуться. Отводить остатки полка, под огнем было невозможно, и он решил ждать темноты.

* * *

После очередной неудачной попытки наступления людей в полку осталось совсем мало. В ротах — человек по сорок-пятьдесят. Люди были измотаны и голодны, много было раненых и обмороженных. Но самое главное — в бойцах отсутствовала какая-либо уверенность, что они смогут взять этот укрепленный немцами населенный пункт. Утром в полку не досчитались более десятка бойцов, которые, воспользовавшись темнотой, покинули окопы и исчезли в неизвестном направлении. Получив строевые записки из рот, Сорокин позвонил майору Самойлову.

— Товарищ майор, ночью расположение полка покинули шестнадцать человек. Утром был организован их поиск, но положительных результатов не дал.

— Как я тебя понял, капитан, они перешли на сторону немцев?

— Не знаю, товарищ майор. Утверждать, это пока не могу. Люди голодные и могли уйти куда-нибудь в поисках пищи.

— Запомни, капитан, солдаты самовольно оставившие боевые позиции, приравниваются к дезертирам и должны быть расстреляны на месте в случае их задержания. Все — голодные, в том числе и я, но я не бегу с поля боя.

— Я бы не стал торопиться зачислять этих людей в дезертиры, товарищ майор. Может, они и объявятся в течение дня.

— Мне противно тебя слушать, Сорокин. Ты же офицер особого отдела, чекист и вдруг распускаешь слюни. Ты знаешь, что бывает с теми, кто не выполняет приказы Ставки верховного главнокомандующего. Кстати, в штаб пришел приказ за подписью генерала Власова: ты представлен к Ордену Красной Звезды. Я тебя поздравляю.

Вечером в полк прибыло подкрепление — сводная рота, составленная из бойцов тыловых подразделений. Их привел с собой заместитель начальника штаба дивизии. Передав майору Фролову командование полком, Сорокин направился в свой блиндаж, который находился на опушке лесополосы. Всю ночь немцы вели беспокоящий огонь по позициям полка и жгли в небе ракеты, боясь ночной атаки русских.

Капитан открыл глаза и увидел бойца, который стоял около него.

— Что случилось? — спросил его Александр.

— Вас вызывает к себе командир полка, — произнес боец. — Просил зайти к нему как можно быстрее.

Захватив с собой автомат, Сорокин направился вслед за ним. В блиндаже майора было накурено, и он не сразу разглядел в свете «коптилки» майора, который сидел за столом.

— Извини, капитан, что разбудил. Хотел с тобой посоветоваться.

Александр сел за стол и положил автомат на ящик.

— Сейчас бойцы задержали двух человек, которые переходили линию фронта со стороны немцев. Говорят, что бежали из плена. Нужно как-то проверить их.

— Хорошо, пусть приведут одного из них ко мне, я его допрошу.

— Все дело в том, капитан, что один из них — сын моего товарища по службе. Фамилия его Сазонов. Ну, ты сам все понимаешь, дело тут деликатное: сын товарища переходит линию фронта, где полком командует друг его отца.

— Не переживайте, товарищ майор, разберемся.

Сорокин вернулся к себе и стал ждать, когда к нему приведут перебежчика. Прошло несколько минут, и в блиндаж завели человека, заросшего щетиной.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — спросил Александр.

— Сазонов Владимир Георгиевич, 1920 года рождения, уроженец города Омск.

Сорокин медленно записывал его данные на сером листе бумаги, то и дело, бросая любопытный взгляд на стоявшего перед ним пленного.

Тот ответил сразу. Это не понравилось Александру. Что-то ему подсказывало, что сидящий перед ним человек чего-то не договаривает.

— Кто у вас родители, и где сейчас они находятся?

Один вопрос следовал за другим. Иногда они повторялись, но, несмотря на это, Сазонов продолжал сохранять хладнокровие.

— Скажите, вы хорошо знаете друзей вашего отца? Назовите мне их и опишите, как они выглядят?

— Зачем это вам? Ведь я могу сказать неправду, как вы это проверите?

— Проверю, — коротко ответил Сорокин.

Тот долго перечислял знакомых и друзей отца. Сорокин сидел и ждал, когда он назовет имя исполняющего обязанности командира полка Фролова Александра Ивановича, но он почему-то не назвал его.

— Вы никого не забыли? — спросил его Александр.

— Вроде бы никого, — ответил Сазонов.

Капитан вспомнил рассказ Фролова о том, что он знал сына своего друга с детства. Однажды во время игры с ним мальчик споткнулся и упал на пол, повредив себе подбородок.

«Если это Сазонов, у него должен быть шрам на подбородке. Посмотрим, есть ли он у него», — решил Сорокин.

Он встал из-за стола и подошел к Сазонову. На заросшем щетиной лице он ничего не заметил.

— Товарищ капитан, что так смотрите на меня? Вы, мне не верите? Я все понимаю: для вас те, кто попал в плен, уже враги.

— Нет, Сазонов, я смотрю на вас по другой причине. Я пытаюсь рассмотреть шрам на подбородке, ведь у настоящего Сазонова Владимира он должен быть, а у вас почему-то его нет.

Сазонов впервые за все время допроса начал волноваться.

— Я не понимаю, о каком шраме вы говорите. Я — Сазонов, хотя и нет у меня шрама.

В этот момент в блиндаж вошел майор Фролов и, взглянув на арестованного, сел за стол. Его появление, не вызвало у Сазонова никакой реакции.

— Товарищ майор, это не тот человек, за которого он себя пытается выдать. Это не Сазонов.

— Да, вы правы, капитан. Я не знаю этого человека.

Неожиданно, арестованный сбил с ног конвоира и выскочил из блиндажа. Виляя, словно заяц, он бросился бежать в сторону немецких позиций. Немецкий пулеметчик не понял, кто бежит прямо на него. Короткой очередью он уложил его сначала на снег, а затем добил его длинной очередью.

* * *

Второй перебежчик оказался более сговорчивым и через полчаса допроса признался, что они были переброшены немцами. Основной их задачей являлось уйти в лес и сколотить из числа дезертиров банду, которая должна была осуществлять налеты на тыловые подразделения 2-ой ударной армии, лишая передовые части возможности получать боеприпасы и продовольствие.

— Почему ваш напарник представился Сазоновым? — спросил его Сорокин.

— Не знаю, он сам выбрал эту легенду. Говорил, что хорошо знает этого человека, что сидел с ним в концлагере.

— Да, неудачную он выбрал для себя легенду, — произнес капитан. — Впрочем, откуда он мог знать, что командиром полка является друг семьи Сазоновых.

Вызвав охрану, он приказал отвести арестованного, а сам подошел к полевому телефону. Он хотел поднять трубку, но тот вдруг зазвонил сам.

— Сорокин, слушаю, — представился он.

В трубке послышался незнакомый Александру голос.

— С кем я разговариваю? — поинтересовался он.

— Исполняющий обязанности начальника особого отдела дивизии майор Козуб. Как у вас там дела, капитан?

— Воюем, товарищ майор. Совсем недавно передал командование полком майору Фролову.

— Я в курсе. Потери?

— Около семидесяти процентов личного состава. Не хватает боеприпасов, продовольствия. Бойцы — голодные. Только что допросил двух немецких диверсантов. Заброшены в тыл для организации банды из числа дезертиров. Их задача — перерезать пути подвоза боеприпасов и продовольствия. Хочу отправить одного из них к вам.

— Зачем?

— Может, он вам что-то еще расскажет.

— Не нужно. Решай сам, что с ними делать дальше.

— Люди измотаны, товарищ майор. Много раненых и обмороженных. Всех проверить не могу.

— Знаю, я все знаю, — произнес Козуб. — Такое же положение и в других частях армии.

— Какие будут указания, товарищ майор? Может, мне вернуться в расположение отдела?

В трубке повисла тишина. Видимо, майор не знал, какое принять решение.

— Оставайся в полку, ты там нужнее. Будь на связи.

— Товарищ майор! Как погиб майор Самойлов?

— Как погибают на фронте? Его автомашина нарвалась на просочившихся в тыл немцев. Вопросы еще есть? — не дождавшись ответа, майор положил трубку.

Утром немцы сами пошли в наступление. Стоящий в боевом охранении боец громко закричал: «Немцы!». Сонные и продрогшие от холода бойцы стали выскакивать из-под плащ-палаток, когда немцы были уже метрах в тридцати от них. В блиндаж заскочил сержант. Его расширенные от страха глаза искали Сорокина.

— Товарищ капитан! — выпалил он. — Приказ командира полка: взять часть бойцов и прикрыть правый фланг!

Накинув телогрейку, Александр схватил автомат и пулей выскочил из блиндажа. Он успел пробежать метров пятнадцать, когда в его блиндаж угодила немецкая мина.

«Слава тебе Господи», — прошептал он и удивился этому сам, ведь он всегда считал себя стойким атеистом. Он взял с собой пятерых бойцов и побежал, петляя среди деревьев лесополосы. Пока они бежали, он потерял двух бойцов: одного из них убило, другого ранило в живот. Он осмотрелся по сторонам и сразу все понял: гитлеровцы уже обошли полк с фланга и, поднявшись в полный рост, стреляя из автоматов, двигались в сторону командного пункта. Александр повалился на снег и стал отстреливаться от приближающихся немецких солдат. Вдруг сбоку по немцам ударил ручной пулемет. Часть наступающих немцев, была уничтожена, а другие, поливая засевших солдат из автоматов, повернули в сторону.

Но это была временная передышка. Гитлеровцы ударили из минометов. Обстрел шел минут сорок, а затем они снова поднялись в атаку. Пулемет молчал, видимо, при обстреле пулеметчик был убит. Сорокин сделал несколько коротких перебежек и оказался рядом с ним. Вокруг головы пулеметчика растеклась лужа алой крови. Сейчас он отчетливо понимал, что остался практически один. Через редкий лесочек прямо на него шли человек десять-двенадцать фрицев. Подпустив их метров на пятьдесят, он начал стрелять. Часть немцев залегла, а остальные так и остались стоять, не понимая, откуда по ним ведется огонь. Воронки, в которой лежал Александр, из-за кустов не было видно, тогда, а немцы были у нег, как на ладони. В результате ему удалось уничтожить практически всю группу гитлеровцев. Еще два раза немцы пытались пройти в этом месте, и оба раза капитан их расстреливал со своей невидимой позиции.

Стало тихо, лишь со стороны командного пункта полка доносились выстрелы. Начало темнеть. Сорокин выбрался из воронки и, закинув пулемет на плечо, направился к командному пункту. Вскоре он увидел несколько бойцов, которые укрывались в воронках.

— Где командир полка? — спросил он у одного из них.

— Вон там, — произнес боец и рукой указал куда-то в темноту.

Пройдя метров пятьдесят, он увидел группу уцелевших бойцов и среди них майора Фролова. Сорокин доложил ему об уничтоженных им немцах.

— Молодец, капитан — похвалил его майор.

* * *

На следующий день Сорокин узнал от майора Фролова, что рано утром 2-ая ударная армия Волховского фронта прорвала немецкую оборону и соединилась с основными частями. В коридор устремились два встречных пока: из котла шел поток раненых и обмороженных бойцов, туда — резервные части, боеприпасы и продовольствие. Ему позвонил начальник особого отдела дивизии майор Козуб.

— Александр, тебя вызывают в штаб фронта. Давай, быстро собирайся. Одна нога здесь, другая там. Понял?

— Понял, товарищ майор.

К вечеру он уже был на «большой земле». Разыскав расположение штаба фронта, он толкнул дверь и вошел в помещение. То, что он там увидел, напомнило ему наркомат внутренних дел, в котором он служил до Волховского фронта.

— Товарищ майор, — обратился он к проходившему мимо него офицеру. — Меня вызвали в штаб к полковнику Николаеву, но я не знаю, где его кабинет.

Майор указал на дверь и поспешил дальше по коридору. Сорокин постучался и, услышав приглашение, толкнул дверь.

— Разрешите, товарищ полковник. Капитан Сорокин по вашему приказанию прибыл.

Полковник встал из-за стола и подошел к нему.

— Тебя вызвали сюда, чтобы вручить награду. Пойми правильно: направить тебя в Москву мы сейчас не можем, тем более ты был внутри котла. Поэтому получи награду из моих рук.

Он вернулся к столу и, открыв ящик, достал из него малиновую коробочку.

— Прими, ты заслужил ее, — произнес полковник Николаев и протянул ему орден. — Думаю, что не последний.

— Служу трудовому народу, — произнес Сорокин. — Спасибо, товарищ полковник.

— Это тебе спасибо, капитан Сорокин. Кстати, тебя просило заглянуть руководство особого отдела фронта. Они находятся в соседнем здании.

Еще раз, поблагодарив полковника, Александр вышел из кабинета.

— Капитан, освободи коридор, — произнес офицер, отталкивая его в сторону. — Не видишь, кто идет?

По коридору двигались несколько генералов, среди которых он узнал Власова. Когда они прошли мимо него, он спросил офицера, кто эти военные.

— Ты, капитан, не понял, кто это? Это генерал Мерецков, командующий фронтом, его заместитель Власов и генерал Василевский.

— Откуда я могу их знать. Это вы здесь шарахаетесь по коридорам, а мы воюем.

Он не стал ждать, что ему ответит офицер, и направился к выходу из здания. В особом отделе его поздравили с вручением ордена.

— Зайди ко мне, Сорокин, — приказал ему заместитель начальника особого отдела фронта полковник Примаков.

Александр последовал за ним в его кабинет.

— Как там? — спросил Примаков. — Впрочем, о чем я. Я слышал, что ты взял на себя командование полком? Правда?

— Так точно, товарищ полковник. Полк не отступил, несмотря на отсутствие боеприпасов и питания.

Лицо полковника потемнело: ему явно не понравился ответ капитана.

— Ты думаешь, у нас здесь легче? Нет, брат, ошибаешься. Ты там сам себе командир, а здесь…

— Я все понимаю, товарищ полковник. Какие будут указания?

Полковник достал из пачки папиросу и закурил.

— Возвращайся в распоряжение майора Козуба. Ему виднее, как тебя использовать дальше.

Вечером, под покровом темноты, он вернулся обратно в дивизию.

* * *

Прошло несколько дней, и немцы двумя фланговыми ударами закрыли коридор. 2-ая ударная армия вновь оказалась в котле.

Сорокин сидел на стволе дерева, поваленного взрывом, и жадно ел из котелка перловую кашу. За последние три дня он впервые ел горячую пищу. Каши, которую подвез в термосах на подводе старшина, было много, ведь ее количество было рассчитано на весь личный состав батальона, и теперь оставшиеся в живых люди с жадностью поедали ее, не задумываясь над тем, кому она предназначалась.

Александр облизал ложку и сунул ее в полевую сумку. Заметив майора, он встал и направился к нему.

— А, это ты капитан? — спросил он его, словно не видел, кто к нему подошел. — Тебя вызывают в штаб дивизии. Через час будем эвакуировать раненых бойцов, можешь поехать с ними.

— Спасибо, товарищ майор. А как вы?

— А что я? Приказано дожидаться нового командира полка, только когда это произойдет, никто не знает. Мы тоже отходим, драться то нечем. Ладно, капитан, бывай, может, еще увидимся.

— До свидания, товарищ майор.

Майор направился дальше: его сгорбленная фигура быстро растаяла в темноте. Сорокин поправил на поясе кобуру с пистолетом и, забросив за плечо автомат, пошел к сборному пункту, где десятки раненых и искалеченных людей дожидались эвакуации. Между бойцами ходил слух, что вот-вот наши части снова прорвут немецкую оборону и соединятся с основными силами. В небольшом лесочке отдельной группой сидели бойцы, прибывшие последним пополнением три дня назад. Это были казахи, таджики и узбеки. Большинство из них были в возрасте около сорока лет, совсем не обучены военному делу и очень тяжело переносили мороз.

Заметив приближающегося к ним офицера, они поднялись с земли. Сорокин не сразу понял, что все они совершали вечерний намаз. Александр остановился и подозвал к себе сержанта — узбека.

— Сержант, что это за сборище? Почему бойцы покинули боевые позиции?

— Люди собрались совершить намаз, то есть помолиться Аллаху.

Основная часть бойцов, с интересом смотрела на Сорокина, стараясь угадать, о чем он говорит с их земляком. Утром он не сразу понял, что происходило на боевых позициях, занимаемых этими выходцами из Средней Азии. Немецкий снайпер метким выстрелом убил одного из этих горе бойцов. Они моментально покинули окопы, собрались вокруг убитого и стали что-то по-своему бормотать. Немцы сразу заметили эту группу и накрыли ее минометным огнем. В результате несколько человек были убиты и ранены. Оставшиеся в живых быстро нашли что-то похожее на носилки и в сопровождении целой толпы понесли раненых в санчасть. Командиры взводов и рот стали поочередно жаловаться Сорокину, что никакие беседы, уговоры или применяемые к ним меры дисциплинарного воздействия не могли изменить их поведения.

— Сержант, если я еще раз увижу вашу толпу, всех отдам под трибунал. Понял?

Тот молча кивнул и начал быстро переводить его приказ землякам. Они стали что-то громко обсуждать между собой, но, заметив, что капитан по-прежнему стоит и не уходит, начали медленно расходиться.

Мимо него пробежала молоденькая санитарка, одетая в телогрейку и ватные штаны. Из-под сбившейся на затылок шапки выбивались светлые кудряшки. Ее миловидное лицо было сосредоточено, словно она боялась что-то позабыть. Неподалеку стояла палатка, которую только что развернули медики. Вокруг нее прямо на снегу лежали раненые бойцы, дожидаясь эвакуации. Неожиданно внимание Сорокина привлек мужчина небольшого роста, который требовал у военврача, чтобы его эвакуировали в тыл одним из первых.

— Да не могу я это сделать, сержант. Ты что, сам не видишь, сколько здесь тяжелораненых? Ходить ты самостоятельно можешь, ранение у тебя легкое, от такого не умирают, — произнес мужчина в белой медицинской шапочке.

— В чем дело сержант? — обратился к бойцу Сорокин.

Тот растерялся. Он не думал, что его разговор с военврачом услышит кто-то из посторонних.

— Товарищ капитан! Я ранен и обратился к военврачу с просьбой, чтобы меня эвакуировали в тыл. Я не хуже и не лучше других, но мое ранение требует определенного лечения, которое я не смогу получить здесь, в этом лесу.

— Что у него за ранение? — спросил Александр врача. — Тяжелое, средней тяжести?

— Сквозное ранение правого предплечья, товарищ капитан. Ранение не опасное для жизни. В первую очередь мы вывозим тяжелораненых бойцов. Он не может быть в первой группе эвакуируемых в тыл.

— Вам понятно, сержант?

— Так точно, товарищ капитан.

Сержант отошел в сторону и сел под дерево. Вскоре подошло несколько грузовиков, однако раненых было так много, что они не могли вместить их всех. Сидевший неподалеку сержант неожиданно вскочил с земли и бросился к одному из грузовиков. Оттолкнув раненого в ногу солдата, который еле стоял, опираясь на самодельный костыль, сержант полез в кузов. Солдат упал на грязный снег и попытался самостоятельно подняться, но у него ничего не получалось. Сорокин помог ему и, схватив за ворот шинели сержанта, стащил его из кузова.

— Ты что, сука, делаешь? — закричал он ему в лицо.

— Да пошел ты. Хватит, навоевался, — в ответ прокричал ему сержант. — Пусть теперь повоюют другие.

Сержант оттолкнул в сторону Александра и снова устремился к машине.

— Стой, гад! Стой или буду стрелять! — прокричал Сорокин.

Но сержант уже не слышал этих угроз. Расталкивая санитаров, он вцепился руками в борт автомашины и попытался забраться в кузов, на полу которого лежали раненые. Сухой выстрел заставил всех замолчать. Около Сорокина из темноты выросли несколько вооруженных бойцов.

— Взять его! — приказал он солдатам и указал рукой на сержанта.

Солдаты с трудом вытащили того из машины и подвели к капитану.

— Вы не имеете права, я ранен! — завопил он.

Машины, наполненные тяжелоранеными солдатами, тронулись, оставив еще с десятка три легко раненых бойцов на месте. Сорокин перевел взгляд на сержанта, который обреченно стоял между солдатами.

— Документы, — потребовал у него Александр.

— У меня нет документов. Я их потерял во время боя, — ответил сержант.

Со стороны немецких траншей взлетело несколько осветительных ракет, озарив безжизненным светом кусты и деревья. Вслед за этим послышались несколько пулеметных очередей. Трассирующие пули, как светлячки, пронеслись над головами бойцов. Какое-то нехорошее предчувствие возникло внутри Сорокина.

— Покажите вашу рану! — потребовал у сержанта Сорокин. — Я хочу посмотреть вашу рану!

Неожиданно сержант оттолкнул стоявших около него солдат и бросился в темноту. Не раздумывая, Александр побежал за ним. Ему повезло; сержант споткнулся и растянулся на снегу. Капитан заломил ему руки и связал их поясным ремнем.

— Вперед! — скомандовал он и толкнул сержанта стволом пистолета.

* * *

Арестованный сержант оказался немецким диверсантом. В его задачу входило наведение немецких самолетов на железнодорожные составы, которые направлялись к фронту. После того, как он сообщил сотрудникам особого отдела все интересующие их сведения, его расстреляли. Майор Козуб дал Александру возможность немного отдохнуть. Два дня назад усилиями Волховского фронта снова был пробит коридор, который соединил 2-ую ударную армию с «большой землей». Через образовавшуюся брешь удалось вывести большое количество раненых бойцов и в какой-то степени снабдить армию боеприпасами и продовольствием. Все эти передвижения шли под непрерывными налетами немецкой авиации, и прорваться внутрь образованного немцами котла удавалось не всем. Дороги и поля были забиты разгромленной советской техникой, трупами людей и лошадей.

Сорокину, по приказу начальника особого отдела дивизии, удалось удачно выйти из котла, и сейчас, сидя в кабинете особого отдела фронта, он докладывал руководству о борьбе с диверсантами, паникерами и дезертирами. Его доклад почему-то не понравился начальнику, который считал, что сотрудники особого отдела дивизии не проявили жесткости в этом вопросе.

— Пока мы не возьмем всех в ежовые рукавицы, мы не наведем порядка в армии. Расстреливать всех, кто без команды оставляет боевые позиции.

Неожиданно штаб забурлил: по коридорам побежали офицеры, кто-то спешно закрывал свой кабинет, кто-то спешил покинуть здание штаба. Вскоре все стихло. В кабинет начальника особого отдела фронта заглянул военный большой звездой на петлицах. Сорокин сразу узнал его — это был представитель Ставки верховного главнокомандующего Ворошилов. Все вскочили со стульев и вытянулись по стойке смирно. Он посмотрел на них и закрыл за собой дверь.

— Давай, Сорокин, — заторопил его начальник особого отдела Примаков. — Надеюсь, ты меня понял. Передай майору Козубу, что только жесткость может уничтожить разгильдяйство в нашей армии. Ты сам хорошо знаешь, как относится к подобной проблеме товарищ Сталин. Он не пощадил Павлова и целый ряд генералов, которые потеряли бдительность и проявили трусость в первые дни войны.

Александр вышел из кабинета и направился по коридору командного пункта фронта. Тот был пуст: ни человека, ни звука. Создавалось впечатление, что все сотрудники внезапно испарились. Он вышел во двор и невольно зажмурился от яркого солнечного света. Недалеко от машины, которая ожидала Сорокина, стояли два полковника, которые делились впечатлениями о посещение фронта Ворошиловым.

— Ты знаешь, Глеб, Власов и Ворошилов долго стояли около блиндажа и что-то обсуждали между собой, — доносился до Александра рассказ одного из полковников. — Потом Ворошилов показал рукой на поле, покрытое сотнями убитых бойцов, погибших при деблокировании окружения, и, обращаясь к Власову, сказал, что вот видите, местность здесь открытая, вражеские позиции хорошо укреплены, поэтому и такие большие потери в частях и подразделениях. Тот ему об отсутствии артиллерии, танков и авиации, а он словно не слышит его.

Взглянув на Сорокина, они замолчали и отошли в сторону. Он сел в автомашину и взглянув, на водителя, махнул ему рукой. Ночью, направляясь в штаб фронта, он из-за темноты не мог рассмотреть то, что увидел сейчас. Кругом на снегу лежали трупы советских солдат: их просто никто не убирал. Днем каждая попытка убрать трупы заканчивалась все новыми и новыми потерями. Сорокин снова почему-то вспомнил о Боге и мысленно перекрестился, глядя на эти вмерзающие в лед человеческие тела.

* * *

К вечеру следующего дня немцы вновь отрезали 2-ую ударную армию от частей и соединений Волховского фронта. Даже самому далекому от военной стратегии человеку было понятно, что армия обречена на гибель, но приказа на отход по-прежнему не было. Части 2-ой ударной армии продолжали вести ожесточенные бои с превосходящими силами противника.

Шел апрель месяц, вскрылись реки и болота, и положение армии стало практически катастрофическим. В вырытых еще зимой окопах стояла вода, в отдельных местах она доходила до пояса. Как и прежде не хватало продуктов питания и боеприпасов. К середине апреля в армии были съедены все лошади. Солдаты, как тени, слонялись по перелескам в поисках пищи. С каждым днем немцы все сильнее и сильнее стягивали удавку на шее окруженной армии. В этот сложный период решением Ставки командующим армии был назначен генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов.

21 апреля тысяча девятьсот сорок второго года Ставка приняла решение ликвидировать Волховский фронт. Оно было принято по предложению командующего Ленинградским фронтом генерала Хозина и секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), члена военного совета, Жданова. Волховский фронт преобразовался в Волховскую оперативную группу Ленинградского фронта. Это была стратегическая ошибка Ставки. Как потом выяснилось, командовать этой группировкой из блокированного немцами Ленинграда оказалось невозможно. Но обо всех этих решениях не знали бойцы окруженной армии и продолжали драться за каждый клочок земли.

Сорокин сидел на пеньке, и грелся под лучами весеннего солнца. Вши не давали покоя ни днем, ни ночью. Он снял с себя гимнастерку и стал трясти ее над небольшим костром. Кровососы сыпались в пламя и с треском погибали в жарком огне. Однако полностью избавиться от паразитов было практически невозможно. Стоило натянуть гимнастерку, как все тело вновь зачесалось и покрылось мелкими красными пятнами от их укусов.

Ужасно хотелось есть. Он уже не помнил, когда ел горячую пищу. Вчера вечером была попытка наших самолетов сбросить на парашютах продукты и боеприпасы, но немецкие истребители, полностью контролировавшие небо над остатками окруженной армии, не позволили им сделать это. Потеряв несколько транспортных машин, они улетели назад.

Услышав за спиной шаги, Сорокин обернулся. Среди деревьев он заметил двух бойцов, которые несли отсеченную топором лошадиную ногу. Заметив его, они сбросили ее с плеч прямо в воду и подняли винтовки.

— Где взяли? — спросил он их, так как это было сродни чуду.

— Какая разница, капитан, где мы ее взяли? Не подходи, не заставляй нас взять грех на душу. Мы тебе отрежем кусок, а остальное мясо — наше.

Солдат достал из ножен финский нож и ловким движением отрезал кусок от лошадиной ноги.

— Вот возьми, — произнес боец и швырнул ему кусок мяса.

Кусок не долетел и упал в воду в метрах пяти от него.

— А как же другие? Они ведь тоже хотят есть?

— Нам что до них, пусть решают эту проблему самостоятельно.

Сорокин встал с пенька и посмотрел по сторонам. Недалеко, в метрах пятидесяти от него, на небольшой полянке солдаты сушили одежду. Пока он отвернулся, эти двое подняли из воды свою ношу и направились дальше. Он подошел к плавающему куску конины и вытащил его из воды. От мяса сильно воняло гнилью, и он отбросил кусок в сторону. Есть мертвечину ему было противно.

Два дня назад он лично расстрелял трех бойцов, застигнутых на месте убийства и расчленения трупа. Во время допроса они признались, что вот уже две недели занимаются тем, что убивают, а затем поедают своих товарищей.

— Товарищ капитан! — услышал он за спиной знакомый голос связного. — Вас вызывает Примаков.

Александр пошел вслед за ним, чувствуя, как его просохшие на солнце сапоги вновь становятся тяжелыми от влаги. Вокруг тропинки, по которой они двигались, в воде разлившихся ручьев и маленьких речушек лежали и плавали трупы погибших солдат. Связной, похоже, был из деревни и поэтому, не постоянно крестился при виде их.

— Верующий? — поинтересовался у него Сорокин.

— А что? Сейчас здесь каждый — верующий, одна надежда на Бога.

Он замолчал. Впервые за все это время Александр не стал переубеждать этого немолодого солдата в том, что Бога нет. Он, как и любой боец, угодивший в этот котел, только и верил в чудо, которое и сводилось к тому, что может быть сегодня или завтра поступит приказ об отходе армии.

— Стой! Кто идет! — послышался голос солдата из боевого охранения.

— Да я это, Прохоренко. Что спрашиваешь, не узнаешь что ли?

— Теперь узнал, проходите.

Они ступили на сухой островок среди воды и, не останавливаясь, направились к палатке майора.

* * *

Примаков сидел у костра и сушил портянки, развесив их на ветке.

— Что улыбаешься? — спросил он Сорокина. — Впервые видишь начальника особого отдела армии босиком?

Александр промолчал, так как хорошо знал, что окруженная армия так и осталась в зимнем обмундировании и продолжала сражаться в насквозь промокших валенках и ватниках. Днем еще можно было как-то обсушиться, но ночью, когда температура опускалась ниже нуля, многие бойцы просто замерзали лежа, в промокшей одежде на земле. Простудные заболевания косили людей, но помочь им было невозможно: в медсанчастях отсутствовали какие-либо лекарства.

— Есть хочешь? — снова спросил его Примак. — Могу угостить?

От этих слов в пустом животе Сорокина что-то свирепо заурчало, словно страшный зверь, проснувшийся от долгого сна, потребовал у него пищи. Посмотрев на подчиненного, майор улыбнулся.

— Скажи Прохоренко, пусть он тебя накормит.

Александр направился к связному, который сидел на поваленном дереве с закрытыми глазами, подставив под ласковое солнце свое конопатое лицо.

— Прохоренко! Начальник приказал меня накормить. Хватит на солнце дремать, люди с голоду умирают, а ты от сытой жизни щуришься.

Тот поправил пилотку и молча нырнул в палатку. Вскоре он протянул Сорокину котелок с пшенной кашей.

— Откуда у тебя такое богатство? — поинтересовался он у бойца.

— Угостили, — уклончиво ответил тот. — Вы ешьте, товарищ капитан, когда еще придется поесть каши.

Сорокин достал из полевой сумки ложку и стал быстро поедать пшенку. В этот раз мысли о голодных людях почему-то не мучили его совесть. Он быстро съел всю кашу и подошел к подполковнику.

— Сорокин, я вчера был в штабе армии, говорил с генералом Власовым: с его слов армия — на грани гибели. Все попытки прорвать кольцо силами 50-ой армии не увенчались успехом. 376-ая дивизия сама чуть не оказалась отрезанной от основных сил. Сильнейшие бои идут по-прежнему в районе населенного пункта Мясной Бор. И еще, командующий Ленинградским фронтом генерал Хозин приказал генералу Власову разработать план по выводу армии из окружения.

Он замолчал и потрогал портянки, которые по-прежнему были сырыми.

— Ты знаешь, о чем я подумал? — снова обратился он к Сорокину. — Сейчас конец апреля. Раньше это было самым любимым временем в году, а теперь у меня душа почему-то не испытывает былого восторга.

— Здесь, среди болот, какой может быть восторг, товарищ подполковник. Сейчас все мысли лишь об одном: как выжить в таких условиях?

— Может, ты и прав, капитан. Теперь действительно не до красот апреля. Скорее бы Ставка утвердила план вывода армии из окружения.

Их, окруженная со всех сторон армия до сих пор оттягивала на себя огромные силы немцев, не давая им возможности перебросить их на другие участки фронта.

— О чем задумался, Сорокин? — спросил его Примаков, снова потрогав портянки, от которых уже валил пар.

— Наверное, о том же, о чем думаете и вы, товарищ подполковник. Я, как и все, хочу выжить. Я не хочу думать о том, что наше командование оставит нас умирать здесь. Стоит только посмотреть на все эти трупы, плавающие в воде, и мне становится как-то не по себе. Если убьют, то хотелось бы лежать в земле, а не гнить в болоте.

— Сколько у тебя осталось людей? — с серьезным лицом спросил его Примаков, хотя великолепно знал, что у него уже давно никого нет. — Завтра утром штаб будет передислоцирован ближе к Мясному Бору. Думаю, что там, наверное, и будет прорыв.

— Разрешите идти?

— Иди, Сорокин, иди. Кстати, у тебя патроны к автомату есть? Возьми у Прохоренко ящик, думаю, что боеприпасы лишними не будут.

Получив у него патроны, он взвалил на плечо ящик и направился обратно в сторону расположения батальона, за которым был закреплен приказом майора Козуба.

* * *

Прошло еще около двух недель. Группа под командованием Сорокина шла, как всегда, врассыпную. Заметив их передвижение в редком лесочке, немцы открыли с правого фланга сильный пулеметно-минометный огонь, не давая им возможности захватить сброшенный с самолета груз и заставляя их то и дело бросаться в холодную болотную жижу, к которой невозможно было привыкнуть. Гимнастерка Сорокина вскоре намокла и от прилипшей к ней грязи была похожа на изделие из толстой и грубой кожи.

Александр, оторвавшись от земли, сделал небольшую перебежку. Немцы почему-то не стреляли, но привыкшие к постоянным обстрелам бойцы продолжали лежать в воде, опасаясь подняться. Сорокин снова сделал перебежку, и опять немецкие пулеметы молчали. Запыхавшись, он сел под дерево и тыльной стороной ладони вытер вспотевшее лицо. Вскоре около него собралась вся его группа в количестве двадцати человек. Среди молодой зелени можно уже было увидеть белое полотнище парашюта, до которого оставалось не больше ста метров.

— Немцы наверняка что-то придумали, — произнес он. — Просто так они этот груз нам не отдадут. Нужно подойти к нему справа через лесочек. Там и укрыться проще и подобраться намного легче.

Как только они втянулись в лес, прозвучал одиночный выстрел. Боец, замыкающий группу, схватился за простреленную грудь и рухнул на землю. Вслед за выстрелом, почти сразу посыпались мины. Появились убитые и раненые.

— Сержант! Ко мне! — подозвал Сорокин командира отделения. — Возьми трех бойцов, и попытайтесь вынести из-под обстрела раненых.

Где-то сзади прозвучало несколько автоматных очередей. Это были немцы, которые обходили с фланга, стараясь взять их в кольцо и прижать к болоту.

— Сержант! Возьми свое отделение и уничтожь немцев.

Получив отпор, немцы отошли. Группа двинулись дальше. Где-то за их спинами грохнуло несколько взрывов, и началась автоматная стрельба. Опять прозвучал одиночный винтовочный выстрел. Сорокин краем глаза заметил, что трассирующей пулей выстрелили с растущей неподалеку большой ели. Идущий рядом с ним боец повалился на землю: из простреленной каски потекла густая кровь.

— Снайпер на ели, — закричал Александр и, подняв автомат, дал длинную очередь в то место, где сверкнул огонек.

На землю полетели срезанные пулями ветки, а затем что-то большое, которое повисло внизу, не долетев до земли. Держа автомат наизготовку, капитан подошел к дереву. Снайпер висел головой вниз, болтаясь на привязанной к ноге веревке.

— Вот сволочь, — произнес пожилой боец, поднимая с земли снайперскую винтовку. — Сколько убил наших.

Солдат сплюнул себе под ноги и взглянул на Сорокина.

— А ловко вы его, товарищ капитан.

Александр промолчал, так как впереди послышались голоса: люди из его группы тащили большой мешок. Они положили его на землю и стали развязывать веревки, которыми он был стянут. Каково же было их разочарование, когда они обнаружили в мешке не продукты питания и боеприпасы, а сотни экземпляров газеты «Правда».

В этот момент снова ударили немецкие пулеметы и минометы. Бросив мешок с прессой, бойцы стали отходить назад мелкими группами.

* * *

21 мая 1942 года Сталин согласовал план отвода 2-ой ударной армии из котла. По разработанному плану генерала Власова вывод армии должен быть осуществлен в три этапа. Немецкое командование словно почувствовало, что русские готовятся к выводу армии из котла, и 20 мая на многих участках начали операцию по сужению «волховского» котла. Развернулись ожесточенные бои. 2-ая ударная армия агонизировала, но продолжала упорно сражаться. В отсутствие боеприпасов, продовольствия, техники, части полки отражали все атаки, а на отдельных участках даже потеснили немецкие части. После ожесточенного боя советским войскам удалось прорвать немецкое кольцо в районе деревни Мясной Бор. В образовавшуюся брешь, шириной четыреста-пятьсот метров, устремились войска. Первыми выходили военные госпитали. Они шли под непрерывным огнем немецкой артиллерии и налетами авиации. «Дорога жизни», как ее назвали бойцы, насквозь простреливалась пулеметным огнем и, несмотря на большие потери в личном составе, войска всячески пытались пробиться через этот узкий коридор.

26 мая гитлеровцы усилили преследование отходящих частей. Полки, прикрывающие отход армии, истекая кровью, продолжали отражать атаки немецких войск.

29 мая немцам снова удалось замкнуть кольцо окружения. В котле оставалось еще достаточно много воинских частей, которые не теряли надежды прорвать кольцо и выйти к нашим. Там оставался и штаб армии во главе с генералом Власовым.

По приказу майора Козуба оперативная группа из числа сотрудников особого отдела дивизии, которую возглавлял капитан Сорокин, расположилась в двух километрах от передовой. В их задачу входило не допустить незапланированного отхода войск. В наспех вырытых окопах разместились автоматчики и пулеметчики. Где-то за лесом шел ожесточенный бой, грохотала артиллерия. Над позициями заградительного отряда несколько раз пролетали немецкие истребители, словно изучая занятые ими окопы и ямы. Неожиданно немецкая артиллерия перенесла огонь вглубь обороны, и снаряды с воем стали рваться недалеко от них, заставляя вжиматься в землю. Вскоре показались первые раненые бойцы, которые отходили в сторону заградительного отряда.

— Гробарь! — окликнул Сорокин лежавшего на дне окопа офицера. — Сходи, узнай, как там наши, держатся? Может, начинают отходить? Мне бы не хотелось стрелять по своим.

Молоденький лейтенант выскочил из окопа и, размахивая пистолетом, побежал навстречу раненым, которые то и дело падали на землю при свисте немецких снарядов. Схватив одного из них, он начал что-то у него спрашивать. Тот ответил ему и рукой указал туда, где беспрерывно шла стрельба. Переговорив с ним, офицер побежал обратно к окопам.

— Плохо там, товарищ капитан, немцы постоянно атакуют. У наших солдат заканчиваются боеприпасы, и они уже дважды сходились с немцами в врукопашную.

— А теперь подумай сам, будешь ты стрелять в них, если они начнут отходить? — спросил его Сорокин.

— А что тут думать? Приказ есть приказ, и его никто не отменял.

— А если я его отменю, что тогда?

— Ничего, я вас просто арестую, товарищ капитан. Вы не можете отменить приказ вышестоящего начальника.

Александр промолчал. Он хорошо знал, что этот Гробарь собирает на него компромат. Вчера он вел беседу с его связным: все интересовался, что Сорокин за человек, и почему майор Козуб так хорошо относится к нему. Поэтому он не удивился ответу офицера.

В небе появилась эскадрилья «Ю-87», которые стали утюжить оборону русских. Похоже, это была последняя капля, которая переполнила чашу терпения наших солдат, и они стали покидать окопы. Сначала батальон отходил, отстреливаясь от наседавших на них немецких автоматчиков, а затем отход превратился в бегство.

Гробарь самовольно выскочил из окопа и побежал навстречу бегущему назад батальону.

— Назад! Назад! — выкрикивал он, перебегая от одной группы к другой. — Трусы! Предатели!

Солдаты бежали молча, не обращая на лейтенанта никакого внимания. Он быстро побежал обратно и, оттолкнув пулеметчика, лег за станковый пулемет. Первые пули прошли над головами отходивших бойцов. Лейтенант вскочил на бруствер окопа.

— Назад, трусы! — закричал он осипшим голосом. — Взвод! Слушай мою команду!

Он не успел ее дать. Немецкий автоматчик срезал его длинной очередью.

— Занять оборону! — закричал Сорокин.

Солдаты остановились и стали быстро занимать пустующие окопы и воронки. Минут через пять из леса появились немецкие цепи. Когда до них осталось метров сто, молчавшая оборона русских неожиданно ожила. Первая немецкая цепь была срезана как бритвой. Немцы не ждали такого плотного огня и стали отходить в лес. Минут через десять начался артиллерийский обстрел.

* * *

Весь день, небольшая группа бойцов держала оборону. Это были те самые солдаты, которых предстояло ему или остановить, или расстрелять. Сорокину снова пришлось взять на себя командование, так как живых офицеров не осталось. Александр смотрел на солнце, которое никак хотело заходить за темнеющую кромку леса. Он и еще десятка два бойцов постоянно перемещались из одного окопа в другой, ведя огонь и создавая видимость обороны и активности.

— Русские сдавайтесь! — неслось из репродуктора, установленного на грузовой автомашине. Вслед за призывом к сдаче следовала какая-нибудь русская народная песня.

— Вот сволочи, еще изгаляются, — произнес боец, лежавший рядом с Сорокиным в воронке от бомбы: из репродуктора неслась песня «Есть на Волге утес».

Александр выглянул из воронки и дал короткую очередь из ручного пулемета по автомашине. Песня замолкла, а машина скрылась в лесочке. Вскоре немцы поняли, что перед ними небольшая горстка русских. Обойдя их с фланга, они ударили по обороняющимся из пулеметов.

— Отходим! — выкрикнул Сорокин и, пригнувшись, бросился в сторону ближайшего перелеска.

Вслед за ним устремилось человек двадцать-двадцать пять. Немецкие автоматчики сбились в группу и, указывая на них, громко смеялись. Достигнув спасительных деревьев, Сорокин повалился на землю. Сзади началась стрельба. Гитлеровцы, словно в тире, выбирали бегущих людей и расстреливали их из пулеметов.

— Живые есть? — выкрикнул Александр.

— Есть, — услышал он чей-то простуженный голос.

Около него собрались оставшиеся в живых бойцы. Группа оказалась небольшой: спастись удалось лишь девяти человекам.

— Что будем делать, капитан? — спросил его один из бойцов. — Похоже, кругом немцы.

— Пойдем на Север. Там должны быть наши части, — предложил им Сорокин.

Солнце скрылось за верхушками сосен, но желаемой темноты не принесло. В это время года стояли белые ночи, и это было на руку немецкой авиации, которая круглые сутки висела в воздухе, расстреливая из пулеметов все, что двигалось по земле. Часа через три они вышли к уже оставленным войсками позициям.

— Товарищ капитан! А где наши? Здесь никого нет! — сказал один из солдат.

— Оставайтесь здесь, а я пойду, посмотрю — произнес Александр.

В одном из окопов Сорокин нашел оставленный кем-то автомат. Он вынул диск, в нем еще были патроны. Вскоре появилась группа немцев. Они шли небольшой колонной и несли пулемет, миномет и коробки с боеприпасами. Сорокин вскинул автомат и выпустил все патроны. Несколько фрицев упали, а остальные бросились в разные стороны и быстро исчезли между деревьев. Подобрав брошенные боеприпасы и оружие, Александр направился обратно, где его ждали бойцы. Неожиданно впереди него появились немцы. В этот раз их было около взвода. Они шли цепью и расстреливали кусты, за которыми могли укрываться рассеянные по лесу русские солдаты.

«Зачищают территорию, — подумал Сорокин, продолжая незаметно двигаться вслед за немцами. — Где же мои ребята?»

Вдруг в ответ раздалось несколько выстрелов. Немцы залегли и стали передвигаться короткими перебежками, все ближе и ближе подходя к группе засевших в воронке бойцов. Они забросали воронку гранатами и, убедившись, что в ней никого не осталось в живых, направились дальше.

«Теперь я один, — подумал Александр. — Нужно срочно выходить к своим».

Он встал с земли и направился на север, но вскоре уперся в болото.

Пока он обходил болото, стало смеркаться. Ужасно хотелось есть. Со вчерашнего вечера он ничего не ел. Где-то впереди послышались голоса. Это были немцы. В какой-то момент его охватило отчаяние. Ему вдруг захотелось бросить оружие и направиться к ним навстречу, лишь бы только не умереть среди этих болотных кочек. Пересилив себя, он свернул в сторону и снова пошел туда, откуда доносился звук канонады.

* * *

Измотанный и обессиленный ночным переходом, Сорокин повалился на землю. Ему хотелось есть и спать. Весеннее солнышко приятно грело, и он не заметил, как задремал. Он открыл глаза, когда услышал выстрел. Недалеко от него стояли два немецких солдата и громко смеялись, наблюдая за своим товарищем, который пинками гнал в их сторону двух русских. Александр поднял автомат и, поймав на мушку одного из немцев, хотел нажать на курок. Неожиданно из соседних кустов выбрался эсэсовец, застегивая на ходу брюки. Он что-то сказал, и немцы громко засмеялись. Один из эсэсовцев подошел к русским и, достав из кобуры пистолет, расстрелял военнопленных. Дав короткую очередь по немцам, Сорокин устремился в ближайшие кусты. Гитлеровцы не стали его преследовать: таких одиночек, как он, среди болот было достаточно много, и у них было на ком отыграться за испытанный страх.

Три дня Александр один бродил по болотам и перелескам, стараясь выйти к линии фронта. Все это время он ничего не ел, и настал момент, когда он упал, не в состоянии двигаться дальше. Он лежал и смотрел в безоблачное голубое небо, в котором, сменяя друг друга, кружились жирные от мертвечины вороны, то немецкие самолеты. Он мысленно простился с жизнью. Где-то рядом затрещала сорока. Он с трудом повернул голову и увидел в воде лягушачью икру. Он с трудом поверил в это чудо и начал слизывать крупные полупрозрачные бусины. В небольшой воронке, наполненной болотной жижей, он нашел трех жирных дождевых червей.

«Вот оно счастье», — подумал он, глотая живых червяков.

Вскоре он почувствовал, что может встать с земли. Чувство голода, которое еще несколько минут назад было нестерпимым, куда-то исчезло. Он прошел метров сто по берегу болота и увидел мятый солдатский котелок. В кармане галифе у него хранилась одна спичка и сломанный спичечный коробок. Заметив сидевшую на берегу лягушку, он убил ее палкой. Набрав в котелок воды, Александр стал варить бульон. Подкрепившись, он направился на гул канонады, которая с каждым часом становилась все громче. Из-за множества небольших речушек и болот сплошной линии обороны ни у той, ни у другой стороны не было, и поэтому можно было вполне спокойно пройти между опорными пунктами обороны и оказаться по другую сторону линии фронта.

Где-то впереди послышались голоса. Сорокин вовремя успел скрыться в кустах. По тропинке шел немецкий дозор из пяти человек. Солдаты что-то громко обсуждали, не обращая внимания на кусты вдоль тропинки. Когда расстояние до них сократилось до пяти метров, Александр нажал на курок автомата: пули, срезав листву и ветки орешника, опрокинули немцев на землю. Выйдя из кустов, он осторожно подошел к лежавшим на траве телам. Он снял с гитлеровца автомат и магазины с патронами. Две гранаты он сунул за пояс и лишь после этого, раскрыл ранец одного из немцев. В нем лежали несколько пачек сухих галет, фляга с водой и небольшая аптечка. Закинув ранец за плечо, он быстро направился в чащу леса. Вечером его остановил до боли знакомый оклик:

— Стой, кто идет!

— Свои, не стреляй, браток. Моя фамилия Сорокин, я из особого отдела 367-ой дивизии.

У него отобрали оружие и привели к командиру стрелковой бригады. Сорокин кратко доложил о своих приключениях. Выслушав Александра, подполковник попросил офицера связи соединить его с особым отделом армии. Он о чем-то долго говорил, при этом несколько раз произнося его фамилию. Положив трубку, он улыбнулся Александру.

— Ты знаешь, Сорокин, все считали тебя погибшим? Подполковник Примаков даже направил похоронку твоей матери. Вот будет у нее радость, когда она узнает, что ты жив.

— Спасибо, товарищ полковник. Вряд ли моя похоронка может кого-то опечалить. Моя мать умерла полгода назад.

В блиндаже повисла напряженная тишина.

— Ты меня извини, капитан, — произнес подполковник. — Такое бывает, война…

Из разговора с ним Сорокин узнал, что 6 июня была предпринята очередная попытка прорубить «коридор». Снова все это происходило около деревни Мясной Бор. В этот раз коридор, как и прежде, шириной в четыреста метров просуществовал всего несколько часов, и немцы двумя встречными фланговыми ударами закрыли его. Заметив, что у Сорокина непроизвольно закрываются глаза, подполковник отправил его отдыхать.

* * *

Военным советом армии было принято решение прорываться всеми оставшимися силами в ночь с 24 на 25 июня. Люди прекрасно понимали, что их ждет во время прорыва. Немцы тоже все прекрасно видели и понимали. Их воздушная и войсковая разведки целыми сутками вели наблюдение, фиксируя перемещение воинских частей окруженной армии. Генерал Власов хорошо понимал, что эта попытка может быть осуществлена при условии, что командование фронтом окажет им помощь артиллерийским огнем и танками. После непродолжительной артподготовки части армии пошли в атаку. Им удалось пробить коридор, шириной в триста-четыреста метров.

Остатки армии устремились в этот узкий коридор, насквозь простреливаемый из всех видов оружия. Надежды генерала Власова на помощь фронта в расширении коридора с помощью танкового удара, не оправдались. Командование фронта не бросило в прорыв ни одного танка. Зарывшиеся в землю, вооруженные до зубов эсэсовцы в упор расстреливали из пулеметов бойцов Красной Армии, которые не могли оказать им должного сопротивления из-за отсутствия у них боеприпасов, артиллерии и танков.

Сорокин выходил из окружения в составе штаба армии. Накануне Власов разделил членов штаба на три колонны, которые должны были самостоятельно выходить из окружения. По его приказу, была уничтожена вся техника, и колонны двигались пешком. Александр оказался в колонне, которую возглавлял сам командующий армии. В ней, кроме сотрудников особого отдела, находились представители военного совета армии, начальник связи и взвод охраны штаба, в общей сложности около ста двадцати человек. Когда они подошли к горловине, которая, то открывалась, то закрывалась, немцы нанесли артиллерийский, а затем и авиационный удар по ним, тем самым, рассеяв их по ближайшим перелескам. Заметив недалеко от себя командарма, Александр перебежками направился в его сторону. В это время из-за лесочка показались три немецких танка. Хищно поворачивая свои пушки, они искали цели.

— Отходите, товарищ генерал. Мы с взводом охраны постараемся остановить их — прокричал ему Сорокин.

— Чем вы их остановите, капитан? Винтовками? — нервно ответил ему Власов. — Всем рассредоточиться! Отходим к лесу!

Выполняя команду генерала, люди бросились к лесу, спасаясь от снарядов немецких танков.

«Где наши танки? Почему их нет? Ведь согласно разработанному штабом плану, артиллерия и танки должны были поддержать прорыв армии, — подумал Сорокин, перебегая поле под пулеметным огнем противника. — Почему в небе нет авиации?»

Он впервые в жизни испытал чувство обреченности. Немецкие самолеты нагло и безнаказанно вершили свое черное дело. Над головой, на высоте ста пятидесяти метров от земли, промчались два немецких истребителя, выборочно расстреливая бегущих к лесу людей. За ними, последовали и другие самолеты, устроив в небе воздушную карусель. Было страшно оставаться на дороге, на которой горели машины штабной колонны, но страшнее всего были те триста пятьдесят метров, которые отделяли дорогу от леса.

— Сбор на поляне! — послышался чей-то зычный голос. — Все туда!

Оставшиеся в живых люди стали собираться в указанном месте.

— Все направляемся к штабу 46-ой дивизии! — громко произнес генерал Власов. — Попробуем вместе с ними перейти линию фронта.

Остатки штабной колонны двинулись на запад, где должен был находиться штаб дивизии. Шагая неподалеку от генерала Власова, Александр заметил, как из леса вышла небольшая группа немецких разведчиков. Это произошло так неожиданно, что все застыли на месте. Первым пришел в себя Сорокин. Он вскинул автомат и нажал на курок. Тишину леса вспорола длинная автоматная очередь. Несколько немцев повалились на землю, а другие стали, отстреливаясь, отходить в лес. Александр хотел организовать преследование, но Власов жестом остановил его.

— Отходим, капитан! — крикнул генерал и ускорил шаг. — Преследование врага ничего нам не даст.

Сорокин шагал по лесной тропе, в который раз испытывая чувство обреченности. Он внимательно смотрел на бойцов взвода охраны генерала, на офицеров штаба, на лицах которых явно читалось то же самое чувство. Все они хорошо понимали, что пробиться через линию фронта им не удастся, и сейчас каждый из них думал не я об армии, а о себе.

Накануне прорыва, Ставка направила за командующим армии самолет, но Власов отказался покидать гибнущую в окружении армию. Этот поступок воодушевил многих офицеров штаба, заставив их поверить в возможность с боем выйти из окружения. Однако, глядя на боевого командарма, любимца Сталина, Александр не верил своим глазам. Власов менялся в лице: от прежней решимости и уверенности не осталось и следа. Неожиданно для всех с генералом Власовым случился психологический шок: он потерял ориентировку во времени и пространстве, перестал правильно реагировать на происходящие вокруг него события. В связи с этим командование группой принял на себя начальник штаба армии.

* * *

Отряд двинулся на север и перешел небольшую речку Кересть. При выходе на берег он был внезапно атакован группой немецких автоматчиков. Отбив атаку, они углубились в лес. У всех, в том числе и у Сорокина, создалось впечатление, что отряд окружен, и с каждой минутой кольцо вокруг них сжималось все плотнее и плотнее.

— Такой большой группой нам не выйти к своим, — произнес начальник штаба и посмотрел на Власова, ожидая от него решения. — А вы как считаете, Андрей Андреевич?

— Я тоже так думаю, — ответил Власов, — необходимо разбиться на более мелкие группы и попытаться просочиться через их порядки. Плотной обороны здесь нет, и это дает людям хоть какой-то шанс.

По приказу начальника штаба люди стали разбиваться на группы по десять-пятнадцать человек. Группа командарма Власова оказалась самой малочисленной.

— Товарищ генерал? Разрешите сопровождать вашу группу, — обратился к командарму Сорокин. — Вы же совсем без охраны.

— Спасибо, капитан. Со мной идут самые проверенные люди, которых я знаю давно и которым верю. Со мной пойдут Котов и медсестра Воронова.

Сорокин сел под дерево и стал внимательно смотреть на бойцов, стараясь понять, по какому принципу они выбирают, с какой группой им двигаться.

— Капитан! А ты что, еще не определился? — спросил его Власов.

— Пока нет, товарищ генерал, — тихо ответил он. — Не исключено, что я могу пойти и один. Я уже сутками мотался по этим лесам, так что опыт у меня есть.

— Может, ты и прав, капитан. Кто знает, что сейчас лучше: идти в группе или пробираться в одиночку, — ответил генерал.

— Товарищ капитан! — обратились к нему несколько бойцов из взвода охраны штаба армии, — можно мы пойдем с вами?

Сорокин посмотрел на них и молча кивнул. Через полчаса лес поглотил идущие в разных направлениях группы советских бойцов.

— Уходим в глубь леса, — приказал Сорокин бойцам, — там немцев меньше, значит, и шансов проскочить больше.

Они двигались небольшой группой, выставив впереди себя боевой дозор. Подобная тактика передвижения давала им шанс не нарваться на немецкие засады, которых оказалось достаточно много в этом лесу. Передвигаться приходилось по ночам. Несмотря на то, что стояли белые ночи, немцы все же предпочитали по ночам спать. Впереди идущий боец поднял руку, и группа моментально застыла на месте, прислушиваясь к шуму ночного леса.

— Товарищ капитан! — шепотом обратился к нему боец. — Впереди немцы!

— Много?

— Не знаю, — ответил боец. — Сейчас проверим сколько их.

Они лежали в кустах и ждали, возвращения разведчиков. Судя по времени, те должны были уже вернуться, а их по-прежнему не было.

— Гамов! — тихо окликнул Сорокин бойца, который находился ближе всех к нему. — Поднимай людей, нужно уходить.

— А как же ребята? — спросил тот.

— Раз они не вернулись, значит, не смогли этого сделать. Думаю, что их схватили немцы.

— Капитан! Разрешите мне остаться и дождаться их? Подожду еще минут двадцать и, если они не подойдут, сразу же отправлюсь за вами.

— Хорошо, Гамов. Мы пойдем на север. Будем ждать тебя в течение часа. Понял? Думаю, что ты не потеряешься в этом лесу?

— Так точно, товарищ капитан, я найду вас по следам. Я из Сибири и хорошо ориентируюсь в лесу.

Александр поднялся с земли и, закинув за плечо автомат, направился по едва заметной тропинке в лес. Вслед за ним двинулись четверо бойцов. Он шел и ругал себя за то, что оставил Гамова одного, поддавшись его уговорам.

«А вдруг немцы начнут прочесывать лес? Одному от них не уйти, — размышлял он, шагая за идущим впереди него солдатом. — Может, вернуться обратно?»

Где-то сзади началась интенсивная стрельба, затем раздались два взрыва, и стало тихо. Как показалось Сорокину, стреляли там, откуда они только что ушли.

«Интересно, что там случилось? Неужели немцы наткнулись на Гамова?» — подумал он.

Они прошли еще километра два, прежде чем их догнал Гамов.

— Кое-как ушел, товарищ капитан, — выпалил он. — Вы оказались правы, наши разведчики попали в плен к немцам.

— С чего это ты взял? — спросил его Сорокин.

Он ухмыльнулся.

— Я видел Сутугина. Это он, гад привел немцев на стоянку, где остался я. Предатель! А я его считал надежным товарищем.

Сорокин не ответил. Он махнул рукой, и группа последовала дальше.

* * *

Группа генерала Власова долго шла лесом. Медсестра Воронова натерла ногу и стала хромать. Заметив это, генерал остановился и, дождавшись, когда она догонит их, поинтересовался, сможет ли она продолжать движение.

— Нужно посмотреть, что с ногой, — произнесла она, присаживаясь на поваленное дерево. — Сейчас перемотаю портянки, и пойдем дальше.

Она с трудом сняла сапог и стала осматривать ногу.

— Ну что? — спросил ее командарм. — Двигаться сможешь?

— Попробую, — произнесла женщина и стала перематывать портянки.

Воронова натянула сапог и встала на ноги.

— Я готова, — произнесла она, и группа продолжила путь. Идущий впереди Котов заметил небольшую сторожку. Он доложил об этом генералу.

— Посмотри, есть ли в ней немцы, — приказал ему генерал. — Остальным — укрыться!

Минут через пятнадцать вернулся Котов.

— Товарищ генерал, немцев в сторожке нет, — доложил он Власову.

— Ты в этом уверен?

— Так точно, товарищ генерал.

Поднявшись с пенька, генерал приказал идти к сторожке. Они долго наблюдали за строением, не решаясь туда войти. Начавшийся дождь заставил их выйти из кустов, и направиться к дому.

— Здравствуй, отец, — поздоровался со стариком, хозяином дома, генерал. — Пустишь переночевать?

Старик пристально посмотрел на стоявшего перед ним человека, в больших роговых очках с генеральскими звездами на петлицах. Лицо офицера было уставшим и измученным.

— Проходите, — произнес старик, пропуская гостей в дом. — Вот только еды у меня особой нет, только картошка.

Власов прошел вперед и, сняв фуражку, сел к столу. Вслед за ним в горницу прошли и сопровождающие его бойцы. Старик засуетился: он бросился к печи и достал из нее чугунок с вареной картошкой. Развернув холщевое полотенце, он положил на стол каравай черного хлеба и кусок свиного сала. Быстро нарезав хлеб и сало, он отошел от стола.

— Ешьте, — произнес старик. — Чем богаты…

Гости с жадностью набросились на еду.

— А кем ты будешь, мил человек? — поинтересовался он у генерала. — Судя по звездам, ты большой военный начальник?

— Ты угадал, я командующий армии, Власов.

— Погоди, погоди, милок. Ты случайно не сын Андрея Власова, священника из Нижнего Новгорода?

Генерал внимательно посмотрел на сидевшего напротив него старика: он был удивлен тем, что этот человек, проживавший в лесу, среди болот, оказывается, знаком с отцом.

— Да, я сын Андрея Власова, но откуда вы знаете моего отца? — спросил он. — Я вас впервые вижу.

Старик с интересом посмотрел на генерала. Он смотрел на него так, словно сопоставлял его внешность с внешностью человека, с которым его судьба свела еще до революции. Прохор, так звали старика, был тогда ямщиком. Однажды он привез на нижегородскую ярмарку одного из местных купцов и запил там. Пил так, что не видел белого света. Вот тогда он и зашел в первый попавшийся ему по дороге храм, в котором служил отец генерала Власова. Там он исповедовался перед батюшкой и получил отпущение грехов.

— Вот что, старик, — тихо произнес Власов. — Мне нужна одежда, желательно штатская. Можешь помочь?

— Хорошей одежды нет, — ответил старик.

— Мне хорошая не нужна. Буду рад любой, какой не жалко.

Прохор вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся, держа в руках старые брюки и рубашку.

— Вот, возьми, — произнес он и положил ее на лавку.

Генерал быстро переоделся.

— А это куда? — спросил старик, показывая на одежду генерала.

— Оставь себе, может, пригодиться, — ответил он Прохору.

Ночью они покинули сторожку и двинулись дальше. По пути группа столкнулась с местными партизанами, которые, узнав кто они, предложили им последовать за ними.

— Это далеко? — поинтересовался Власов. — Вы видите, женщина кое-как передвигается, и идти самостоятельно долго не сможет.

Партизаны отвели их в сарай и пообещали вернуться за ними утром. Когда на следующий день они пришли к сараю с подводой, тот оказался пустым. У дверей лежал убитый кем-то боец из охраны Власова.

* * *

Сорокин поднял руку, и группа замерла на месте, а затем повалилась в траву. Впереди послышались голоса немцев. Александр раздвинул кусты и увидел группу немецких солдат, которые сидели на полянке и ели. Недалеко от них, в кустах, стояло около двух десятков велосипедов. Рядом с офицером сидели еще трое мужчин с белыми повязками на левых рукавах.

— Господин офицер, — обратился к немцу один из мужчин, — у меня создалось впечатление, что немецким войскам удалось полностью очистить местные леса от разбежавшихся красноармейцев. Вы сами видите, что за полдня нам не удалось встретить ни одного русского солдата.

Офицер выслушал перевод и криво усмехнулся. Он что-то сказал переводчику и громко рассмеялся.

— Что он сказал? — спросил переводчика мужчина.

— Если мы не натолкнулись сегодня на русских, это еще ни о чем не говорит. Они просто изучили нашу тактику и стали лучше укрываться среди этого моря зелени.

Офицер достал сигарету и закурил. Дым сигареты вызвал у Сорокина сильное желание покурить. Откуда-то сбоку послышались возбужденные мужские голоса. Из леса вышла группа полицаев в сопровождении немецкого фельдфебеля. Немец подошел к офицеру и начал ему докладывать о результатах прочесывания леса.

Услышав за спиной тихие шаги, Александр обернулся и направил на звук автомат. Кусты раздвинулись, и он увидел Гамова.

— Что случилось? — тихо спросил у него Сорокин.

— Нужно уходить, товарищ капитан. Сейчас немцы начнут снова прочесывать лес. На дороге остановилось с десяток машин с пехотой.

— Ты прав, Гамов. Вот только бы отгадать в какую сторону они направятся?

— Думаю, что пойдут в сторону фронта, так как практически все наши идут туда.

На поляну вышли немцы, приехавшие на машинах. Послышались гортанные команды офицеров, и солдаты побежали в разные стороны, образовав так называемую цепь. Они, как и предполагал Гамов, двинулись на восток, где еле слышно гремела канонада. На поляне осталось лишь несколько человек: два немца и трое полицаев. Немцы занимались приготовлением еды, а полицаи — заготовкой валежника. Решение пришло мгновенно. Сорокин достал финский нож и, стараясь двигаться как можно тише, подобрался к полицаю, который подбирал сухие ветки. Он с силой вонзил в его спину финку. Полицай, мужчина лет пятидесяти, упал в траву и, дернув несколько раз ногами, затих.

— Помоги мне, — обратился Сорокин к Гамову.

Он быстро стянул с полицая старенький пиджак и надел его на свою гимнастерку. Второго полицая заколол Гамов. Закинув за плечи автомат и, подняв с земли сухой валежник, Александр направился к полевой кухне. Немецкий повар в грязно-белом переднике и таком же несвежем колпаке стоял к нему спиной и помешивал большим половником в котле. Сорокин сбросил валежник на землю и, вытащив нож, встал за спиной повара. Он с силой ударил ножом в широкую спину немца. В этот раз он почувствовал, как нож, дробя ребра, вошел в человеческую плоть. Немец тихо ойкнул и повалился около кухни, сбив телом пустое ведро. Второй немец обернулся на звук: его рука потянулась к винтовке, которая стояла у разделочного стола. Он что-то закричал, стараясь заглушить в себе страх, но Гамов ударом приклада повалил его на землю.

— Где третий? — спросил Сорокин Гамова. — Он не должен уйти! Найди его!

Они бросились в лес в надежде найти третьего полицая. В метрах тридцати от них раздался выстрел. Пуля, задев щеку Александра, ударила в дерево. Сорокин повалился на землю, чувствуя, как из раны потекла горячая кровь. Снова прозвучал выстрел, и на небольшую поляну вышел один из его бойцов, который толкал в спину хромающего полицая. Лицо мужчины было перекошено от боли, и чувствовалось, что каждый шаг давался ему с большим трудом. Сорокин снял с себя пиджак убитого им полицая и швырнул его в ближайшие кусты.

— Кто такой и откуда? — спросил он пленного.

Тот со страхом озирался по сторонам. Взгляд его сфокусировался на толстом немце, который лежал около кухни. Он зажал ладонью раненую ногу и с ненавистью посмотрел Александра.

— Ты что, по-русски не понимаешь? — спросил его Сорокин.

— Какое это имеет значение, откуда я? — ответил полицай. — Главное — мы вас «сделали». Посмотри, вся ваша Красная Армия лежит в этих лесах. Да и вам осталось жить совсем немного: сейчас немцы вернутся и повесят вас вниз головой.

— Неплохое решение вопроса. Повесить его, — приказал Сорокин бойцу. — Вот прямо над кухней его и повесь, чтобы все видели, что ожидает карателей и предателей.

Боец толкнул мужчину стволом винтовки и повел его к кухне. Гамов порылся в немецких ящиках и обнаружил там консервы, хлеб, шнапс и сигареты. Это было настоящим богатством, о котором никто из них даже и не мечтал.

— Будет чем заправиться, — произнес боец, вскрывая банку консервов ножом.

Там же, между ящиками, они нашли и бельевую веревку. Перекинув один конец через сук, они тут же повесили полицая. Где-то вдалеке послышался шум приближающейся автомашины.

— Уходим, — приказал Сорокин бойцам, и они, облив бензином продукты, скрылись в лесу.

* * *

Андрей Андреевич Власов познакомился с Марией Вороновой еще при формировании 20-ой армии. Она служила шеф-поваром и готовила еду для офицеров штаба. Она была молода и статна. Кожа ее лица была смугловатой, и можно было подумать, что она только что вернулась с юга после хорошего и длительного отдыха. У нее были большие голубые глаза, в которые трудно было не влюбиться. Оставив прежнюю любовницу, генерал быстро сошелся с ней. Сам он любил комфорт и даже в полевых условиях всегда держал под рукой женщину, которая и создавала ему эти условия. Сейчас, шагая рядом, он то и дело смотрел на нее. Она шла, стиснув от боли зубы, и по ее лицу можно было догадаться, как трудно даются ей эти километры бесконечного леса.

— Давай отдохнем, — предложил он ей. — Посмотри, что с ногой.

Они присели под деревом, и она попыталась снять сапог, однако тот никак не хотел сползать с ее опухшей ступни.

Глядя на нее, генерал невольно подумал о том, что он, по всей вероятности, единственный из командармов, кто пытается выйти из окружения со своей женщиной. Он поднялся с земли и помог ей освободиться от обуви.

— Да, — многозначительно произнес он, рассматривая опухшую ногу Вороновой, — с такой ногой далеко не уйдешь. Обработай рану, я подожду.

Утром они вышли к дороге, по которой то и дело проходили немецкие колонны техники и пехоты. Она и Власов долго лежали в кустах и молча наблюдали за движением, надеясь перейти дорогу в промежутках между колоннами.

— Пошли, — произнес Власов, и они бегом перебежали дорогу.

Вслед за ними побежал и Котов. Когда они почти скрылись в придорожных кустах, на дороге появился немецкий мотоциклист. Заметив их, немец остановился и открыл по кустам огонь из пулемета. Котов, прицелившись, выпустил длинную очередь из автомата в сторону немца. Гитлеровец взмахнул руками и упал на дорогу.

— Бежим, — заторопил их Власов, — пока они не организовали за нами погоню. Ну, что ты копаешься?

Он схватил Воронову за руку и потащил в лес. Где-то сзади раздались пулеметные очереди. Бежавший рядом с генералом Котов неожиданно споткнулся и упал. Пуля попала ему в руку. К нему подскочил водитель Власова Прогибко и, подхватив Котова под руку, помог тому добежать до оврага.

— Как ты, Котов? — спросил его Власов. — Идти сможешь?

— Смогу, товарищ генерал, — ответил тот. — Сейчас немного отдышусь, перевяжу рану и можно идти дальше.

Командарм посмотрел на бледное лицо охранника. Котов виновато улыбнулся.

— Вот что, — неожиданно произнес генерал. — Вместе нам явно не пробиться. Я и Мария Игнатьевна пойдем в одну сторону, а вы пойдете в другую сторону.

— Товарищ генерал, я не могу оставить вас одних. Я за вас отвечаю головой перед командующим фронта.

— Этот вопрос больше не обсуждается, — твердо произнес Власов. — Это не просьба, это приказ, а приказы начальников нужно беспрекословно выполнять. Я здесь командир, и я принимаю решения, как нам действовать дальше.

Котов промолчал и посмотрел на водителя. Власов поднялся с земли и помог Вороновой подняться с земли.

— Пошли, Мария, — обратился он к ней, — пока немцы не организовали облаву. До ночи еще далеко, и нужно как можно дальше уйти от дороги.

Он посмотрел на бойцов, которые тоже поднялись с земли.

— Удачи вам, — произнес он и махнул им на прощание рукой.

— Товарищ командующий… — произнес Котов, но тот уже не слышал его, разговаривая о чем-то с Вороновой.

Одетый в залатанную гимнастерку и штатские брюки, он чем-то походил на старого сельского учителя, который направляется на работу в соседнюю деревню.

* * *

Сорокин остановился, так как ему показалось, что в воздухе стоит запах дыма. Шла война, и этот запах был характерен для боевых действий: горела техника, леса.

— Гамов, возьми кого-нибудь и посмотри, что там впереди.

— А что случилось, товарищ капитан? — спросил удивленно тот. — Вроде бы все нормально, тихо.

— Мне кажется, что с той стороны потянуло дымом. Сходи, посмотри.

Тот пожал плечами и, взяв одного из бойцов, направился в сторону, указанную ему капитаном. Пройдя метров триста, они вышли к небольшой деревне. Над одним из строений поднимался едва заметный дымок.

«Ну и нюх у нашего капитана, — восхищенно подумал Гамов. — Как он мог почувствовать запах дыма на таком большом расстоянии?»

У одного из домов стоял черный «Опель Адмирал», около которого прохаживался немецкий солдат с автоматом.

— Иди, передай капитану, что впереди небольшая деревня, в ней немцы. Сколько их, пока сказать не могу.

Боец пригнулся и быстро исчез за деревьями. Прошло несколько минут, и к Гамову подполз Сорокин. Он приложил к глазам бинокль и стал внимательно рассматривать территорию деревни, стараясь определить, в каких домах остановились немцы и сколько их.

— Кроме этой немецкой машины, немцев в деревне что-то не видно, — произнес Александр.

— Я тоже не видел. Похоже, в деревне людей нет или все они попрятались по домам.

Сорокин отложил бинокль в сторону и повернулся к Гамову.

— Есть два варианта: пройти мимо деревни и идти дальше и второй захватить в плен немца и так же идти дальше. Как ты смотришь на то, чтобы я принял второй вариант? Они разбили нашу армию, но не победили нас, и, пока еще жив кто-то из нас, он должен уничтожать этих гитлеровцев везде, где только встретит их. Правильно я мыслю, Гамов, или нет?

— Вы командир, и ваше дело думать и принимать решения. Как прикажете, так и будет.

— Тогда зови сюда остальных бойцов, постараемся взять этого немца в плен.

Они разошлись в разные стороны и, скрываясь за постройками, стали продвигаться к дому, около которого стоял автомобиль. Водитель сидел на завалинке и, прикрыв лицо пилоткой, дремал. Солнышко разморило его, и он, иногда вздрагивая от вырывающегося изо рта храпа, испуганно смотрел на открытое окно. Он так и умер во сне, не издав ни малейшего звука. Гамов вытер о его мундир финский нож и махнул Сорокину рукой. Александр поднялся с земли и, отряхнув приставшую к форме сухую траву, направился к избе. Второй немецкий солдат валялся на земле с перерезанным горлом. В горнице сидел грузный мужчина в белой рубашке. За его спиной висел китель с витыми погонами. Увидев вошедших в дом русских солдат, он бросился к портупее, которая лежала на кровати. Но Гамов хлестким ударом в челюсть отбросил немца в угол комнаты.

— Руки подними! — тихо произнес Гамов и направил на немца свою винтовку. — По-русски не понимаешь, что ли?

Немец послушно поднял руки. Из разбитой губы сочилась кровь, которая стекала по подбородку и капала на белую рубашку, образуя на ней яркие пятна. Из соседней комнаты вышел старик с большой окладистой бородой. В руках он держал две небольшие глиняные крынки.

— Кто вы такие? — строго спросил он Сорокина. — Вламываетесь в дом, словно бандиты?

— Мы бойцы Красной Армии. Это с какого времени мы стали для тебя дед, бандитами? — спросил его Александр, доставая из офицерской кобуры пистолет.

— А я почем знаю, кто вы? Сейчас вас в такой форме сотни бегают по лесу.

Сорокин промолчал. Он стволом пистолета показал старику на табурет. В этот момент в дом ворвался один из бойцов.

— Товарищ капитан, немцы! — выкрикнул он. — Нужно уходить.

— Уходим! — громко произнес Сорокин и, схватив со стола портфель, направился к выходу. Толкая немца стволом винтовки в спину, Гамов заставил его следовать за ними. Они побежали к лесу огородами. Высокая трава, предательски цепляясь за ноги, не давала им возможности ускорить движение. Сзади послышались крики немцев и раздались автоматные очереди.

* * *

Мария Воронова и генерал Власов долго стояли на опушке леса, не решаясь войти в деревню. Они не ели больше суток, и голод, как зверей, гнал их в места проживания людей.

— Андрей, — обратилась Мария к генералу, — а вдруг в деревне немцы?

Он промолчал, так как не знал, что ей ответить. О последствиях возможного плена он сейчас не думал. Голод полностью притупил чувство самосохранения. Генерал посмотрел на нее.

— У тебя есть другие варианты? Вот и у меня — их нет. Какая разница от чего умереть: от голода или от пули. Я смерти не боюсь, я военный. Идет война, и на фронте гибнут и умирают тысячи людей.

— Я боюсь, Андрей, за тебя. Я — рядовая, что с меня взять, а ты — генерал.

Он усмехнулся.

— Пойдем, не бойся. Если остановят, то я — сельский учитель, а ты — моя жена. Мы из деревни Мясной Бор. Немцы тоже люди, и они, я думаю, не станут нас расстреливать из-за того, что мы пришли в деревню просить кусок хлеба. Вот, возьми мои часы, может быть, ты сможешь их обменять на продукты.

Они вышли на дорогу и, не торопясь, направились в деревню. Остановившись около одного из домов, Власов постучал в калитку. Во дворе залаяла собака.

«Похоже, в деревне немцев нет», — сделал он вывод, вслушиваясь в злобный лай собаки.

Немцы, как правило, устраивали охоту на всех деревенских собак, входя в населенный пункт.

— Кого там нелегкая несет? — послышалось за воротами. — Шляются здесь разные…

— Хозяин! Переночевать не пустишь? — обратился к нему Власов. — Устали мы с женой.

Хозяин дома открыл калитку и сердитым взглядом посмотрел на пару, что стояла перед ним. Он окинул оценивающим взглядом высокого худощавого мужчину в больших роговых очках и стоявшую рядом с ним женщину в юбке защитного цвета.

— Кто такие? — грозно спросил он их.

— Беженцы мы, — произнес Власов. — Я учитель, а это моя жена Мария. Дом наш разрушен, вот и ходим по деревням в надежде где-нибудь осесть.

Хозяин дома усмехнулся: эти двое не могут быть беженцами, так как на учителе были добротные кожаные сапоги, пошитые на заказ.

«Наверняка партизаны, — посчитал он. — Нужно послать сына к старосте, пусть предупредит его».

— Проходите, — пригласил мужчина гостей и, прежде чем закрыть за ними калитку, вышел за ворота и посмотрел на улицу: она была пуста. С началом войны редко кто из жителей выходил из дома без надобности. Гости проследовали за ним в дом. Они вошли в комнату и остановились у порога. Заметив в красном углу икону Спасителя, Власов перекрестился, чем вызвал невольное удивление у Марии. Глядя на него, она тоже наложила на себя крест.

— Проходите, не стойте у порога, — произнес хозяин дома. — Садитесь, сейчас будем ужинать.

Он вышел из дома и, подозвав сына, попросил его сбегать к старосте и предупредить о том, что к ним пришли двое партизан — мужчина и женщина. Хозяин вернулся в дом и, достав из печи чугунок с картошкой, поставил его на стол. Заметив голодный взгляд гостей, он достал каравай и нарезал несколько крупных кусков черного хлеба. Гости быстро все съели, чем вызвали у хозяина дома недовольство.

— Вы и поесть, — произнес он. — Таких прожорливых гостей, как вы, не прокормишь.

— Простите нас, Христа ради, — произнесла Воронова. — Вы не обменяете хлеб на эти часы? — обратилась к хозяину Мария и протянула их ему.

— Хм… — хмыкнул хозяин и, повертев их, вернул их обратно женщине. — А зачем они мне? Мы всю жизнь жили без них и сейчас проживем.

Неожиданно дверь резко распахнулась, и в помещение вошли трое мужчин с белыми повязками.

— Кто такие будете? — спросил один из мужчин. — Партизаны?

— Какие мы партизаны? Мы — беженцы. Я учитель, а это моя баба, Мария, — ответил Власов. — Дом наш сгорел, вот мы и скитаемся в поисках еды и крова.

Мужчины громко рассмеялись. Один из них подошел к столу и взял в руки наручные часы. Он повернул их и громко прочитал гравировку на крышке.

— А. А. Власову от друзей.

— Дорогие? — обратился он к гостю.

— Не дороже денег, — ответил генерал.

Все снова громко засмеялись.

— Дерзишь, а это нехорошо, гражданин учитель. Мы здесь почитаем Бога и не почитаем дерзость. Так что, давай дядя, иди в сарай, завтра утром разберемся, какой из тебя учитель.

Их вывели из дома и, втолкнув внутрь сарая, закрыли за ними дверь. Поставив около двери часового, полицаи разошлись по домам.

* * *

Сорокин, толкая в спину тучного немца, который еле шевелил короткими ногами, бежал по лесу.

— Быстрей! Быстрей, гад! Если не побежишь, застрелю прямо здесь!

Офицер, словно понял, о чем ему говорит этот русский, и ускорил бег. Впереди них, петляя, как заяц, бежал Гамов. Судя по стрельбе, которая доносилась сзади, немцы не только не прекратили преследовать их, но и привлекли к этой операции дополнительные силы. Двое бойцов, бежавшие первыми, выскочили на большую поляну. Сделав несколько шагов, они исчезли в пламени взрыва. Тела погибших разбросало в разные стороны, вызвав еще один подрыв противопехотной мины. Над головой Сорокина просвистел ее осколок и впился в толстый березовый ствол. Когда дым рассеялся, Александр подошел к немцу, который лежал лицом вниз.

— Давай, вставай, фашист! — произнес Александр и схватил немца за рубашку.

Грудь офицера была вся в крови. Из кустов показался Гамов.

— Жив, товарищ капитан? — спросил он. — А я-то подумал, что вас, как и его…

— Как видишь, Гамов. Жалко, что погиб немец, наверное, многое мог рассказать. Портфель у тебя?

— Так точно, — ответил боец.

— Тогда уходим, минут через пятнадцать тут будут немцы.

Они бросились бежать, стараясь придерживаться кромки поляны. Они выскочили из леса и оказались на дороге. Недолго раздумывая, они быстро перебежали ее и спрятались в кустах. Сорокин повалился на землю и стал жадно хватать ртом воздух. После ранения в ногу он так быстро еще не бегал. Гимнастерка на Гамове была темной от пота.

— Повезло, — еле произнес Александр.

На дороге показалась немецкая колонна из пяти грузовиков, набитых до отказа солдатами. По команде офицеров они быстро выстроились в цепь и направились в ту сторону, откуда только что ушли Сорокин и Гамов.

— Что скажешь, Гамов? — спросил Сорокин.

— Кажется, оторвались, товарищ капитан, — произнес тот. — Я уж подумал, что нам с вами, кранты. Видать, мы большую шишку захватили, если немцы нагнали столько людей, чтобы отловить нас.

— Дайка сюда портфель, хочу посмотреть, что в нем, — приказал Александр бойцу.

Портфель был закрыт на замок. И Александр, достав из ножен финку, быстро открыл его. В портфеле лежало несколько тонких папок и карта, испещренная множеством различных значков и цифр. Судя по тому, что в каждом правом верхнем углу стоял знак, можно было судить, что похищенные ими документы имели гриф секретности.

— Ну, что там, товарищ капитан? — спросил его Гамов. — Стоило ради этого рисковать?

— Ты знаешь, я не силен в немецком языке, но мне кажется, что мы с тобой захватили документы особой важности, и поэтому мы должны доставить их к нашим как можно быстрее.

— Тогда пошли, товарищ капитан, чего мы сидим, — произнес Гамов и быстро вскочил на ноги. Сунув документы обратно в портфель, поднялся и Сорокин. Где-то на востоке гремело, и трудно было понять: гром или канонада.

— Как ты считаешь, до фронта далеко? — спросил Александр, шагая следом за ним по лесу.

— Судя по звуку, километров шесть, а может быть, и больше. Лес искажает звуки.

По пути им то и дело попадались разбитые повозки, пустые ящики. Все это валялось в беспорядке, и можно было сделать безошибочный вывод, что все это добро было оставлено в результате быстрого отхода войск.

— Похоже, так быстро бежали… — тихо произнес Гамов, переводя взгляд с одного предмета на другой.

Выросший в деревне, он привык уважительно относиться к любой вещи, независимо от ее размеров и назначения, ведь все они были сделаны руками человека.

— Не трогай здесь ничего, — предупредил его Сорокин. — Тут могут находиться мины или еще какие-нибудь сюрпризы.

— Какие мины, капитан? Они так торопились, что об этом и не думали.

Гамов нагнулся и поднял с земли обойму, в которой находились патроны. Протерев тряпочкой, он сунул ее в свой патронташ.

* * *

— Андрей! Ты что молчишь? Они нас не убьют? — спросила Мария Власова, когда за ними закрылась дверь сарая.

Генерал промолчал. Похоже, он был в шоке. Ему не верилось, что он попал в плен. В том, что его передадут немцам эти люди, он не сомневался.

— Андрей, не молчи. Скажи что-нибудь!

— Отстань, мне сейчас не до тебя, — впервые за все время их знакомства, грубо ответил он ей. — Откуда я могу это знать? Не приставай, мне нужно немного подумать.

Он взял охапку старой прошлогодней соломы и бросил ее на землю. Он сел на нее и уперся спиной стену сарая. Женщина молча присела рядом и прижалась к его худому плечу. Сейчас, глядя на его растерянное лицо, на безвольно опущенные плечи, она невольно подумала, любила ли она вообще этого человека или нет. Раньше она об этом почему-то не думала, ей просто было приятно окружать этого человека вниманием, дарить ему тепло, получая взамен от него многое, чего не хватало тогда женщинам. Она знала себе цену, ведь этот человек был у нее не первым мужчиной. Его положение в иерархической системе Красной Армии было довольно высоким. Центральные газеты Советского Союза называли его соколом Сталина, спасителем России. Все это заставляло ее бороться за его расположение. Она тоже делала все, чтобы однажды почувствовать свою значимость. Из двух женщин, окружавших его вниманием и лаской, он почему-то выбрал ее, забыв на время войны свою вторую супругу. Она посмотрела на него и коснулась его руки. Ладонь Власова была потной и холодной.

«Волнуется, — решила она. — По всей вероятности, переживает, что так просто угодил в плен. Глупо было не улететь отсюда, когда за ним прислал самолет сам Сталин. «Полководец не может бросить войска, сражающиеся в окружении», тогда произнес он, отказываясь от самолета. Красиво, благородно, но очень глупо. Сейчас, наверное, жалеет».

— Андрей! Может, стоит попробовать выбраться из этого сарая?

— Оставь, Мария, это судьба, — обреченно произнес он. — Противиться ей значит, противиться Богу.

Она не удивилась его ответу. За все время их отношений он неоднократно вспоминал о Боге, очевидно, сказывалось детство, проведенное в семье культового работника. За стенкой сарая послышались шаги часового. Чтобы не заснуть на посту, он решил немного размять ноги.

— Вы не выпустите меня в туалет? — неожиданно обратилась она к часовому.

— Что, приспичило? — смеясь, поинтересовался у нее часовой. — Сарай большой, места много, сходи там.

— Но я в сарае не одна, здесь мужчина.

— Это не мужчина, а твой муж. Так что, валяй прямо там, он тебя простит.

Часовой громко рассмеялся над своей шуткой. Мария не ответила и снова села рядом с генералом. Она нежно погладила его по голове, так как хорошо понимала, что это последняя ночь, когда они рядом друг с другом. Власов сидел безучастный ко всему, погруженный в свои мысли. Он почему-то вспомнил приказ Ставки верховного главнокомандующего Красной Армии № 270 от 16 августа 1941 года, с пометкой «Без публикации», подлежащий прочтению во все ротах, эскадронах, эскадрильях, командах и штабах:

«Мы не можем скрывать того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам. Командующий 28-ой армии генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения и части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдаться в плен, предпочел дезертировать к врагу.

Генерал-лейтенант Понеделин, командующий 12-ой армии, попав в окружение, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель военной присяги.

Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов, оказавшись в окружении немецко-фашистских войск, вместо того чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выхода из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьезного сопротивления сдались в плен.

Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу, члены военных советов армии, командиры, политработники, особо-отдельщики, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Понеделиным, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу.

Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной Армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные элементы. И эти трусливые элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя.

Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя!

Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать…».

Приказываю:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших Родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам. Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и, если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи…»

Приказ подписали: Председатель ГКО И. В.Сталин, Заместитель ГКО Молотов, Маршалы Советского Союза С. Буденный, К.Ворошилов, С.Тимошенко, Б.Шапошников и генерал армии К.Жуков.

Власов посмотрел на Марию: та, прижавшись к нему, спала. На улице пошел дождь. Крупные капли дробно застучали по крыше сарая. Он невольно позавидовал ей: она, оказавшись в подобной ситуации, могла спокойно заснуть.

«Что меня ждет? — спросил он себя. — Смерть в фашистском концлагере? Но и в случае моего перехода через линию фронта меня тоже ожидает смерть. Ведь Сталин не пощадил Павлова, хотя его вины так никто и не доказал».

Он нежно погладил Марию по голове. Она во сне улыбнулась и еще крепче прижалась сильным телом к нему.

«Хотел ли я угодить в плен? — задал он себе вопрос. — Наверное, нет. Кто хочет своего пленения? Я просто хотел затеряться среди этих лесов и болот, пересидеть смутное время. Однако не вышло, видно, Бог этого не пожелал».

Он закрыл глаза и стал слушать, как стучит по крыше дождь. Он не заметил, как задремал под его шум.

* * *

Капитана вермахта Пауля Хорста разбудил телефонный звонок. Он открыл глаза и посмотрел на ходики, которые тихо тикали на противоположной стене. Часы показывали начало четвертого утра, в комнате уже было светло. Вылезать из теплой постели ему не хотелось, но назойливый телефонный звонок заставил его окончательно проснуться. Он протянул руку и снял трубку: звонил помощник дежурного по комендатуре унтер-офицер Мозе.

— Господин капитан, ночью наш патруль наткнулся на группу русских военных. В процессе перестрелки двое русских были убиты, одному удалось скрыться.

— Почему ты мне об этом сообщаешь ночью, Мозе? Вы стреляете и убиваете этих русских круглыми сутками. Ты мог дождаться и утра, чтобы сообщить мне об этом, — произнес капитан недовольным голосом.

Комендатура, которую возглавлял капитан Хорст, вот уже вторую неделю зачищала свой район от разрозненных групп русских солдат, которые пытались пробиться к фронту.

— Дело в том, господин капитан, что на одном из убитых русских шинель с петлицами генерал-лейтенанта Красной Армии.

Это было не совсем рядовое происшествие: русский в шинели генерал-лейтенанта — это было уже кое-что, о чем он непременно утром доложит своему командиру, полковнику Вернеру Штаутбергу.

— Хорошо, Мозе. Найдите на всякий случай переводчика, подготовьте машину, я выезжаю.

Хорст быстро оделся и направился в комендатуру. Мозе разбудил дежурного водителя и приказал ему ехать в деревню, где произошла стычка немецкого патруля с группой русских. Капитан был зол и не скрывал этого. Он плюхнулся на заднее сиденье «Хорха» и посмотрел на унтер-офицера так, что тот невольно пожалел, что разбудил капитана. Весь вчерашний день Хорст провел на ногах, рыская по лесу в поисках русской группы, которая захватила в плен полковника инженерных войск с секретными документами. Только к вечеру одной из поисковых групп удалось обнаружить тела русских и полковника, которые по всей вероятности, подорвались на минном поле. И вот снова русская группа.

Проселочная дорога, по которой двигался автомобиль, была разбита тяжелой техникой. Машину трясло так, что Хорсту иногда казалось, что она не переживет подобных нагрузок и развалится прямо на ходу. Из-за макушек деревьев показалось солнце, и лес моментально ожил, запели птицы. По низине пополз белый плотный туман. Капитан передернул затвор автомата и положил его себе на колени. Там, где он родился и вырос, не было таких дремучих и непроходимых лесов. Глядя на вековые ели и сосны, стоявшие вдоль дороги, капитан невольно испытывал чувство страха. За каждым стволом ему чудился красноармеец, который целился в него из винтовки. Среди белесого тумана мелькнули две человеческие фигуры и рука офицера автоматически сжала холодную сталь автомата. Один из них выскочил на дорогу и поднял руку. Он был одет в форму немецкого солдата.

— Стой, — услышал офицер сквозь шум двигателя.

Машина, вильнув в сторону, остановилась у обочины. К ней подошел человек, в котором он узнал фельдфебеля.

— Господин капитан, разрешите проводить вас.

— Хорошо, — произнес Хорст и вышел в услужливо распахнутую дверь автомашины. Около дома, в котором находилась пост, капитан увидел группу солдат, которые с интересом рассматривали трупы русских убитых патрулем.

Капитан молча направился к ним. При виде офицера солдаты быстро разошлись в разные стороны. Хорст подошел к телам и стал их внимательно осматривать. Его внимание привлекло тело худощавого офицера средних лет: на нем поверх белой нательной рубахи была надета генеральская шинель. На лице, заросшем рыжеватой щетиной, были большие роговые очки. От взгляда капитана не ускользнуло и то, что убитый русский был одет в хромовые сапоги индивидуального пошива.

«Неужели это командующий 2-ой армии Власов? — подумал он. — Шинель генерал-лейтенанта, худощавый, высокий, роговые очки…»

Он достал из полевой сумки портрет Власова, вырезанный из советской газеты, и сравнил убитого с портретом командарма.

«Похож, очень похож, — подумал он. — Кроме Власова, в русской действующей армии не было генерал-лейтенантов».

— Фельдфебель! Погрузите труп в машину и отправьте в город. Пусть гестапо и Абвер решат, кого убили ваши солдаты этой ночью.

— Есть, господин капитан, — четко произнес тот.

Капитан посмотрел на свои влажные от выпавшей росы сапоги и направился к автомашине.

* * *

Александр проснулся от лая собак. Он открыл глаза и посмотрел по сторонам, стараясь определить с какой стороны он доносится. Рядом с ним, на подстилке из лапника, спал Гамов.

— Проснись! Слышишь лай? — расталкивая его, произнес Сорокин. — Вставай! Нужно уходить!

Из кустов на поляну вышел немец. Он остановился в нерешительности и стал осматриваться по сторонам. Вслед за ним появились еще двое немцев, в руках одного из них был поводок, с которого, хрипя от возбуждения, рвалась овчарка черного цвета. Александр швырнул в них гранату и прижался к земле. Взрыв разметал преследователей в разные стороны. Собака, потеряв одну из лап, каталась по земле, жалобно скуля. Немцы ударили из автоматов. Пули засвистели над ними, сбивая ветки. Подняв голову, Сорокин увидел, как несколько немцев пытаются обойти их слева. Александр нажал на спуск: длинная автоматная очередь срезала двух из них, остальные залегли и открыли огонь.

— Уходим! — выкрикнул Сорокин и, вскочив с земли, бросился в лес.

Немцы явно опоздали с огнем, и ему удалось пробежать метров тридцать, прежде чем они открыли по нему огонь. Сорокин вставил в автомат новый магазин с патронами и, передернув затвор, дал очередь в немецких солдат, которые показались среди деревьев.

— Не стрелять! — послышалась немецкая команда. — Брать живыми!

Немцы шли цепью, одна за другой. Сколько вообще их было, Сорокин не знал. Подняв автомат, Александр поймал на мушку офицера, который что-то кричал солдатам и размахивал пистолетом. Короткая очередь разорвала тишину леса. Офицер взмахнул руками и повалился в высокую траву. Гитлеровцы залегли, не решаясь двигаться вперед. Воспользовавшись этим, Сорокин и Гамов вскочили на ноги и снова бросились бежать. Ветки кустарника больно хлестали их по лицу, царапали и разрывали кожу. Единственная надежда, которая согревала их, это возможность оторваться от наседавших на них немецких солдат. Впереди показалась гладь лесного озера. Вдруг бежавший впереди Гамов споткнулся и, ломая кусты, полетел куда-то вниз. Это было столь неожиданно, что Александр остановился. Раздвинув кусты, он увидел товарища, который лежал лицом вниз на берегу озера. Никто из них не предполагал, что спуск к озеру будет таким крутым и коварным. Кругом, насколько хватало глаз, расстилался берег, заросший камышом. Александр быстро спустился вниз и встал на колени над неподвижно лежащим Гамовым. Он повернул его лицом вверх.

— Все, отбегался я, товарищ капитан. Похоже, поломался я немного. Вместе нам не уйти. Берите документы и уходите, — прошептал он и тихо застонал.

— Ты что? Я не брошу тебя Гамов!

Александр хотел поднять его на руки, но Гамов громко застонал.

— Уходите, — прошептал он и закрыл глаза.

Сзади послышались автоматные очереди. Сорокин поднялся с колен и, достав документы из валявшегося рядом портфеля, сунул их под гимнастерку.

— Оставь мне гранату, свою я, видимо потерял, — произнес Гамов.

Сорокин положил ему на грудь гранату и устремился в сторону спасительных камышей. Он вошел в воду и, раздвигая его руками, направился к противоположному берегу. Вода в озере была довольно холодной: похоже, где-то били подземные источники. Иногда вода доходила ему до плеч, заставляла его плыть. Он передвигался от одних зарослей камыша к другим. На берегу раздалось несколько винтовочных выстрелов, которые моментально потонули в автоматной трескотне.

— Сдавайтесь! — донесся чей-то голос на ломаном русском языке, заглушенный взрывом гранаты.

Немцы не полезли в камыши и открыли по нему огонь из пулеметов и автоматов. Пули стали выкашивать его вокруг Сорокина. Ему пришлось несколько раз уходить с головой под воду, от ложившихся вокруг него пуль. Наконец, стрельба прекратилась, и немцы, по команде офицеров, стали подниматься наверх, а вскоре и совсем исчезли в зелени леса.

Сорокин выбрался из воды и, сняв с себя разбитые сапоги, вылил из них воду. Вокруг было тихо. Он развесил портянки на ветках куста и достал документы. Он бережно разложил их на земле, чтобы просушить. В кустах что-то зашевелилось. Александр успел схватить в руки автомат и направил его туда.

— Брось оружие и подними руки, если хочешь остаться в живых, — услышал он голос.

— Кто вы? — спросил он, все так же сжимая в руках оружие.

— Мы русские.

— Я тоже не немец — ответил он.

Из кустов вышел красноармеец, держа в руках винтовку. Сорокин понял, что, помимо него, в там находится еще несколько человек, которые готовы открыть по нему огонь любую секунду.

— Кто ты такой? — спросил его красноармеец.

— Я, капитан НКВД, из особого отдела 362 дивизии.

Солдат с недоверием посмотрел на него.

— Тогда положи автомат и одевайся. Мы из 58-ой армии, слышал о такой?

Сорокин положил на землю автомат, который тут же поднял боец и передал товарищу, вышедшему из кустов. Александр кое-как натянул на ноги сырые сапоги и, собрав с земли документы, направился вслед за солдатом. Минут через сорок он оказался в штабе стрелковой бригады.

* * *

Пауль Хорст глядел в окно «Хорха» и размышлял о предстоящем докладе командиру дивизии. То, что именно его люди уничтожили ночью генерала Власова, будет особо отмечено в докладе. На возможный вопрос, нельзя ли было захватить его живым, придется ответить, что все происходило ночью, и часовые не могли знать, кто на них нарвался. Впрочем, о какой темноте может идти речь, ведь стоят белые ночи. Этот момент необходимо хорошенько обдумать.

Неожиданно на дорогу выскочил мужчина преклонных лет и стал размахивать руками. На левом рукаве его старого пиджака была белая повязка полицая.

— Что ему нужно? — спросил Хорст переводчика.

Тот вышел из машины и подошел к полицаю. Они переговорили между собой, и он направился обратно к «Хорху».

— Господин капитан! Это староста местной деревни. Говорит, что вчера вечером у них были задержаны мужчина и женщина: они меняли вещи на продукты питания. Мужчина хотел обменять свои наручные часы на картошку. Вот посмотрите, что это за часы: на крышке написано, что они принадлежат генералу Андрею Андреевичу Власову.

Переводчик протянул часы немецкому офицеру. Тот взял их в руки и стал с интересом рассматривать.

— Господин капитан, что ему ответить? Староста просит вас заехать в деревню и посмотреть на этих русских.

Капитан задумался. Ему не хотелось туда ехать, так как он был уверен, что уже видел убитого солдатами генерала Власова.

— Мне что, делать больше нечего? — ответил он переводчику. — Или он считает, что я никогда не видел пленных русских солдат? Пусть повесят или расстреляют.

— Он очень просит вас посмотреть на этого русского, — снова произнес переводчик, что говорит ему человек с белой повязкой.

Машина тронулась. Староста схватился рукой за дверцу машины и побежал рядом с ней.

— Ну хорошо, поехали, — произнес капитан. — Посмотрим, кого они задержали.

Машина развернулась и двинулась по заросшей травой дороге. Вскоре среди деревьев показалась деревня, рядом с которой раскинулось лесное озеро. Автомобиль остановился около дома старосты.

— Глеб! — громко крикнул староста часовому. — Выводи пленных: господин офицер хочет посмотреть на них.

Глеб, высокий и здоровый парень, с ярким румянцем на щеках, перебросил винтовку с плеча на плечо и широко распахнул ворота сарая.

— Эй! Краснозадые, выходите! — громко скомандовал он.

Из сарая, щурясь от яркого утреннего солнца, вышел высокий худощавый мужчина в больших роговых очках. Он остановился посреди двора и с интересом посмотрел на стоявшего перед ним немецкого офицера. Рядом с ним встала женщина в зеленой армейской юбке и сапогах.

— Кто вы такие? — спросил Власова офицер. — Что вас занесло в эти края?

Мужчина сделал шаг вперед.

— Я, генерал-лейтенант Красной Армии, командующий 2-ой ударной армии Андрей Андреевич Власов. А это — медсестра. Зовут ее Мария.

Генерал обратил внимание на лицо немецкого офицера: на нем отчетливо читалось удивление. Он растеряно посмотрел на Власова, не зная как вести себя с высокопоставленным военнопленным. Еще полчаса назад он считал, что этот человек мертв, и вдруг оказался живым и сдался не кому-то, а лично ему, капитану вермахта Паулю Хорсту.

— Проводите господина генерала в машину, — приказал он переводчику.

— А что делать с медичкой? — поинтересовался у него переводчик, но капитан уже не слышал его. Он до сих пор никак не мог поверить в свою удачу.

* * *

Сорокин сидел на стуле в небольшом кабинете следователя НКВД. Мужчина, в звании лейтенанта, ходил по кабинету из угла в угол, заставляя его поворачивать голову то в одну, то в другую сторону. Наконец, он остановился и сел за стол. Взяв в руки перочинный нож, он стал тщательно оттачивать карандаши, которые ставил в стоявший на столе стакан. Закончив это дело, он посмотрел на Александра, который все это время внимательно наблюдал за ним.

— Итак, гражданин Сорокин, у меня по-прежнему все тот же вопрос в ваш адрес. Вы, как сотрудник особого отдела, располагали сведениями о намерении генерала Власова сдаться в плен немцам? Насколько я понял из материалов предыдущих допросов, вы изначально входили в группу генерала, а затем вдруг решили пробиваться один? С чем это связано.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Вначале в нашу группу входили офицеры штаба, особого отдела, связи и другие офицеры и бойцы. Однако после того как наш отряд напоролся на немцев, генерал Власов решил разбить отряд на мелкие группы, которым, как он считал, будет значительно легче пробиться через линию фронта.

— Да, да, я это уже читал. Скажите, почему вы не последовали за генералом, а решили двигаться самостоятельной группой? У вас возникли какие-то разногласия с ним?

Следователь сидел за столом и постукивал по нему тупым концом карандаша. Сорокин отметил про себя, что у него начинают сдавать нервы: шел третий день непрерывных, круглосуточных допросов.

— Гражданин лейтенант, я очень устал и хочу спать. Я — сотрудник особого отдела 362-ой стрелковой дивизии. Прошу вас проверить это, и тогда все встанет на свои места. То, что наша дивизия в составе армии попала в окружение, я не виноват. Я не сдался немцам, я сделал все, чтобы пробиться к своим.

Офицер усмехнулся.

— Странный вы человек, Сорокин — прибыли из окружения в расположение наших частей с какими-то сомнительными документами и теперь считаете, что мы должны носить вас на руках? А как бы вы поступили на моем месте? Вы бы поверили такому человеку?

«Он в чем-то прав, — успокаивал себя Александр. — Я бы тоже не поверил. Но я же не предатель, и эти чертовы документы, мне не вручили где-то в Абвере, мы их захватили, потеряв в той операции трех бойцов».

Лейтенант словно прочитал его мысли.

— Вы знакомы с приказом Ставки № 270 от 16 августа 1941 года? — спросил он Сорокина.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? Да, знаком, и что из этого?

— А, то, что вы должны были арестовать генерала Власова, когда он предложил пробиваться из окружения мелкими группами. Скажу вам больше, командование фронтом направляло к месту выхода в эфир танковую группу для вывода из окружения штаба армии и лично генерала Власова, но они, понеся потери, не нашли вас в условном месте.

— Это вопрос, или вы уже решили, что я — предатель, и вы готовы отдать меня под трибунал? — спросил Сорокин офицера. — Если вы мне не верите, то к чему все эти вопросы, ответы.

— Не вставайте в позу, Сорокин. Была бы моя воля, вы давно уже лежали бы в овраге за этим домом.

Он вскочил из-за стола и схватил Александра за подбородок. Их глаза встретились. Следователь отвел взгляд. Вытерев руки носовым платком, он снова сел за стол. Лейтенант был человеком без комплексов и сейчас, сидя за столом и глядя на капитана, чувствовал себя полноценным хозяином его жизни: только от него зависела жизнь этого человека. Он с первых минут допроса сделал для себя вывод, что Сорокин — предатель, и поэтому он просто наслаждался своим господствующим положением. Он взял остро отточенный карандаш и пододвинул к себе лист желтоватой бумаги.

— Почему вы выполнили преступный приказ генерала Власова?

— Я не понимаю этого вопроса, лейтенант? — сказал Александр. — Интересно, чтобы вы предприняли на моем месте?

— Я никогда не буду на вашем месте, Сорокин! Я — командир Красной Армии, а не армии предателей! И еще, для вас я не лейтенант, а гражданин начальник. Вот прочитайте и распишитесь, — произнес он и протянул Сорокину лист бумаги.

Александр взял его в руки и быстро прочитал: это было постановление об аресте.

— Я не понял, гражданин начальник, — делая ударение на последние два слова, произнес он. — Что это значит? Я прорывался сюда не для того, чтобы вы меня арестовывали.

— А для чего? Чтобы подрывать армию изнутри? Ничего, скоро все поймете. Увести арестованного! — крикнул он конвоиру и стал убирать со стола разложенные на нем бумаги.

* * *

21 июля 1942 года Народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия доложил товарищу Сталину об итогах вывода 2-ой ударной армии из немецкого окружения. В конце своего доклада Нарком сообщил Главнокомандующему, что 14-ого июля германское радиовещание в сводке верховного командования передало, что во время зачистки недавнего Волховского котла обнаружен в своем убежище и взят в плен командующий 2-ой ударной армии генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов.

— Погоди, Лаврентий, — остановил его Сталин. — Что значит в своем убежище? Если оно было, то почему мы его не нашли? Нам же были известны все их командные и запасные пункты? Выходит, мы плохо искали или здесь что-то не так?

Нарком стоял и молчал. Он уже пожалел, что произнес слово «убежище».

— Ты почему молчишь, Лаврентий? Ведь ты сам тогда докладывал, что когда мы их проверяли, все они были пусты? Ты думаешь, что я этого не помню? Тогда получается, что немцы взяли его в плен не в убежище, а где-то в другом месте. Может, я не прав, тогда поправь меня, Лаврентий? Может, он и не собирался добровольно сдаваться немцам?

На лбу Лаврентия Павловича выступила испарина. Он лихорадочно думал, что ответить вождю. Врать было смертельно опасно.

— Я с вами согласен, товарищ Сталин, — тихо ответил он. — Может, Власов и не собирался им сдаваться, однако, насколько мне известно, он и не пытался пробиться к своим. Те, кто хотел это сделать, товарищ Сталин, пробились.

— Откуда тебе это известно? Выходит, ты считаешь, что он просто не хотел пробиваться, а решил затеряться среди лесов и топей, так получается?

Нарком снова замялся под взглядом желто-зеленых глаз Сталина: они смотрели на него с явным недоверием. Лаврентий Павлович набрал в легкие воздух и произнес:

— Я не исключаю этого варианта, товарищ главнокомандующий. Думаю, что он просто смалодушничал, испугался ответственности, боялся, что его обвинят, как и генерала Павлова, в потере управления армией, за свою растерянность и за многое другое.

— Расшифруйте последнее слово, я не люблю, когда люди говорят загадками.

Берия раскрыл красную папку и вытащил из нее письменные доклады командующих Волховским фронтом генералов Мерецкова и Василевского.

Он зачитал отдельные выдержки, из которых следовало, что Власов находился в подавленном психологическом состоянии еще в апреле месяце, то есть с момента назначения его командующим 2-ой ударной армии. По всей вероятности, это объяснялось довольно просто: Власов великолепно понимал, что его назначение в погибающую в котле армию может окончательно сломать его восходящую карьеру и изменить отношение Сталина к нему.

Сталин молча выслушал.

— Хорошо. Кто еще из высших командиров 2-ой ударной армии попал в плен? — поинтересовался Сталин.

Берия откашлялся и одернул прекрасно сшитый мундир.

— В плену оказался командующий ВВС 2-ой ударной армии генерал-майор Белешов, командир 46-ой стрелковой дивизии полковник Черный. Неизвестна судьба начальника особого отдела армии, начальника штаба армии Виноградова, дивизионного комиссара Зуева, заместителя командующего армии Алферова. Могу отметить, что отдельные воинские части полным составом сдались врагу.

По лицу Сталина пробежала тень, это говорило о том, что он недоволен полученной информацией.

— Какие у нас потери? — спросил он Лаврентия.

Тот замялся, не зная, что ему сказать о потерях, однако промолчать было нельзя.

— Из окружения вышли чуть больше тринадцати тысяч человек из сорока тысяч, которых мы имели на 1 июня 1942 года. Остальные или погибли, или угодили в плен.

Сталин сломал папиросу и набил табаком трубку. Делал он это медленно, анализируя полученную информацию. Раскурив трубку, он встал из-за стола, подошел к окну и, слегка отодвинув в сторону штору, посмотрел в него.

— Сейчас многие генералы и офицеры попытаются обвинить Ставку в гибели армии, — словно рассуждая сам с собой, произнес он. — Будут говорить, что армия погибла из-за нерешительности главнокомандующего. Может, они и правы, Лаврентий? Но мы делали все, чтобы спасти армию от уничтожения, но отдельные высшие командиры почему-то больше боятся нас, чем немцев, и поэтому сражаются с оглядкой на Москву.

Он сделал паузу и затянулся дымом. Берия смотрел на него, стараясь предугадать, что дальше скажет вождь. Тот отошел от окна и сел за стол.

— Нужно не допустить, чтобы в армии и народе об этом пошли какие-то искаженные разговоры. Армия должна верить своему главнокомандующему, как и народ — своему вождю. Думаю, что ты меня хорошо понял, товарищ Берия. Партия большевиков не может ошибаться, все происходит там внизу: ошибаются конкретные люди, которым доверяла партия. Надеюсь, ты меня понял, Лаврентий?

— Я все понял, товарищ Сталин, — ответил Лаврентий Берия и, развернувшись, покинул кабинет вождя.

Вскоре вышло постановление Центрального комитета партии.

О РАБОТЕ ТОВАРИЩА ВОРОШИЛОВА:

Постановление ЦК ВКП(б) (1942 год):

«Война с Финляндией в1939–1940 годах вскрыла большое неблагополучие и отсталость в руководстве народным комиссариатом обороны. В ходе этой войны выяснилась неподготовленность народного комиссариата обороны к обеспечению успешного развития военных операций. В Красной Армии отсутствовали минометы и автоматы, не было правильного учета самолетов и танков, не оказалось нужной зимней одежды для войск, войска не имели продовольственных концентратов. Вскрылась большая запущенность в работе таких важных управлений народного комиссариата обороны, как ГАУ (Главное артиллерийское управление), Управление боевой подготовки, Управление военно-воздушных сил, низкий уровень организации дела в военных учебных заведениях и др. Все это отразилось на затягивании войны и привело к излишним жертвам.

Товарищ Ворошилов, будучи в то время народным комиссаром обороны, вынужден был признать на Пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 года обнаружившуюся несостоятельность своего руководства.

1. Учтя положение дел в народном комиссариате обороны, и видя, что товарищу Ворошилову трудно охватить такие большие вопросы, как народный комиссариат обороны, ЦК ВКП (б) счел необходимым освободить товарища Ворошилова от поста наркома обороны.

2. В начале войны с Германией товарищ Ворошилов был назначен главнокомандующим Северо-Западного направления, имеющего своей главной задачей защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, товарищ Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. Ввиду всего этого Государственный Комитет Обороны отозвал товарища Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу.

3. Ввиду просьбы товарища Ворошилова он был командирован в феврале месяце (1942 год) на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако пребывание товарища Ворошилова на Волховском фронте не дало желаемых результатов.

Желая еще раз дать возможность товарищу Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил товарищу Ворошилову взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но товарищ Ворошилов отнесся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за Волховский фронт, несмотря на то, что этот фронт имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным фронтом и он не хочет провалиться на этом деле.

ЦК признал, что товарищ Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте, и направил его на тыловую военную работу».

* * *

Сорокин прочитал постановление ЦК ВКП (б) в газете «Правда» и отложил ее в сторону. Он был освобожден из-под ареста два дня назад и сейчас ждал нового назначения на фронт. Несмотря на то, что он великолепно понимал, что идет война, что для проверки достоверности данных им показаний необходимо было лишить его свободы, обида по-прежнему выжигала душу. Прочитав Постановление, он сразу все понял: партия и Ставка верховного главнокомандующего умело сняли с себя какую-либо ответственность за гибель армии, переложив ее на генерала Власова. Именно из-за его нерешительности, малодушия и трусости якобы и погибла армия, а он, испугавшись ответственности перед партией и народом, предпочел сдаться в плен немцам. Размышляя над превратностями жизни, Александр не услышал, как открылась дверь, и в комнату вошел боец.

— Товарищ капитан, вас вызывают в штаб, — произнес он, вытянувшись в струнку.

Сорокин встал из-за стола и, поправив гимнастерку, направился к двери. Он шел по коридору, то и дело, отдавая честь попадавшимся ему навстречу офицерам. Его выгоревшая, поношенная гимнастерка с медалью и орденом на груди явно не вписывалась в новое шерстяное обмундирование офицеров штаба. Открыв дверь, он приложил руку к пилотке и доложил о своем прибытии. Полковник Астахов, начальник особого отдела фронта, посмотрел на него и невольно улыбнулся: на ногах капитана были старые стоптанные сапоги, тщательно начищенные ваксой, но все равно выглядевшие неухоженными.

— Здравствуй, Сорокин, — произнес он, не выходя из-за стола. — Знаком с твоими приключениями. Могу сказать лишь одно — молодец! Как мне доложили сегодня, документы, которые ты доставил из-за линии фронта, оказались чрезвычайно важными. Хочу поздравить тебя, ты представлен к Ордену Красной Звезды.

Александр, разглядывая внешность начальника особого отдела фронта, не мог не отметить про себя, что за все время их общения, тот ни разу не посмотрел ему в глаза. Его глаза жили как бы отдельно от него, и поэтому было трудно понять, насколько он искренен в своих поздравлениях.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Капитан! Ты отзываешься в распоряжение Наркомата внутренних дел СССР. Насколько я знаю, ты уже проходил там службу. Получи в соседнем кабинете проездные документы и езжай в Москву.

— Есть получить документы, товарищ полковник, — по уставу произнес Сорокин и, повернувшись, вышел из кабинета.

В канцелярии, куда он вошел, было пусто. Он немного потоптался у порога и собрался уже выйти из комнаты, когда услышал женский голос.

— Капитан Сорокин? Подождите секунду, я сейчас.

Вскоре из соседней комнаты вышла женщина лет тридцати, одетая в военную форму.

— Вы за проездными документами?

— Так точно, — ответил он и посмотрел восхищенным взглядом на красивое лицо женщины.

«Наверняка спит с полковником или с генералом, — почему-то подумал он. — Уж больно держится независимо при звании сержанта».

— Вот здесь распишитесь, — произнесла она и ткнула своим красивым пальцем в журнале.

Сорокин обмакнул перо ручки в чернильницу и расписался.

— Вот, возьмите, здесь все — проездные документы, продуктовый аттестат, короче, все необходимые документы. Вы — счастливчик, капитан, еще несколько дней назад вы были в расстрельных списках, а сегодня направляетесь в Москву.

— Я бы многое отдал, товарищ сержант, чтобы вот, так как вы, сидеть тут и завидовать людям из расстрельного списка.

Он взял документы и вышел из кабинета. Багажа у него не было, и он сразу же направился к машинам, стоявшим у штаба.

— Кто едет на вокзал? — спросил он первого попавшегося ему на встречу водителя.

— Вон тот, по-моему, — произнес боец и указал на стоявшую в стороне полуторку.

Через полчаса он уже трясся в машине по разбитой дороге. То, что произошло потом, Александр помнил плохо. Немецкий истребитель зашел на грузовик сзади: пулеметная очередь, и машина вспыхнула ярким факелом. Он успел выбраться из нее раньше, чем стали рваться ящики с боеприпасами, которые в ней находились.

Часть третья

Расплата

Заканчивался август 1944 года. Война ушла далеко на запад. Страна переживала очередные трудности, связанные с восстановлением разрушенных заводов и фабрик, строительством и ремонтом жилых домов. В городе, в который Сорокина направило главное управление «СМЕРШа», была довольно сложная оперативная обстановка: здесь действовала банда, совершающая регулярные налеты на продовольственные склады и магазины. Бандиты брали все, что можно было продать или обменять на продукты питания.

Майор Сорокин медленно шел по перрону, а если точнее, по тому, что осталось от него. Несмотря то, что он был еще молод, его виски война окрасила в серебряный цвет. Он немного прихрамывал на правую ногу и поэтому опирался на искусно вырезанную трость, которую подарили ему сослуживцы. На груди, ярко сверкая на солнце, теснились два Ордена Красной Звезды и Орден Боевого Красного Знамени. Он неторопливо перешел через железнодорожные пути и направился в сторону небольшого рынка, который находился недалеко от станции.

— Стой! Убью сволочь! — донеслось до него.

Навстречу ему бежал мальчишка лет тринадцати с зажатым в руке пирожком. За ним, расталкивая встречных людей, гнался мужчина лет сорока-сорока пяти. Он подсек мальчишке ногу, и тот упал на землю. Пирожок вылетел из его руки и тут же был проглочен громадным лохматым псом. Мужчина наклонился над мальчишкой и схватил его за ухо.

— Ах, ты, гаденыш! Я тебе покажу, как воровать пирожки!

— Дяденька, не бейте меня! Я больше не буду!

Несмотря на плач мальчишки, мужчина продолжал держать его за ухо.

— Отпусти мальчишку! — громко произнес Сорокин. — Ты не видишь, что он голодный?

— А ты, кто такой? — отпустив ухо мальчишки, произнес мужчина и, сделав свирепое лицо, закричал. — Я что-то не понял, граждане, кто он такой, чтобы учить меня благородным манерам. Вали отсюда! А то не посмотрю на твой иконостас, набью морду!

Вокруг них стала собираться толпа любопытных. Многие хорошо знали мужчину за его горячий характер и тяжелую руку.

— Давай, Кувалда! Дай ему в морду! — неслись из толпы ободряющие крики.

Мужчина развернулся и хотел ударить Сорокина. Тот ловко увернулся от удара. Кулак мужчины буквально пролетел мимо его лица со скоростью курьерского поезда. Александр ударил его коленкой в пах, от чего тот присел от боли, а затем нанес ему сильный удар в челюсть. Мужчина, словно мешок с навозом, повалился на землю.

— Я — начальник городского отдела «СМЕРШ», майор Сорокин, — громко выкрикнул он. — Кто еще хочет испытать свою судьбу!

Расталкивая толпу руками, к нему подошел милиционер. Видимо, он услышал, кто стоит перед ним, и, приложив руку к фуражке, бойко представился.

— Возьмите этого, — произнес Александр и указал на мужчину, который еще продолжал корчиться от боли. — Я вечером поговорю с этим гадом персонально.

— Так точно, товарищ майор, — произнес милиционер.

Он схватил мужчину за руку и помог ему подняться с земли.

— Что? Достукался, Кувалда? Майор быстро отправит тебя туда, куда Макар телят не гонял. Давай, пошли в отдел!

Сорокин проводил их взглядом и направился дальше. Он долго бродил среди торговок и покупателей, пока не остановился около женщины, которая торговала тушенкой и американским яичным порошком в металлических банках.

— Почем? — спросил Сорокин.

Женщина назвала цену.

— А почему так дорого? — спросил Александр.

Неожиданно женщина сунула банки в черную кирзовую сумку и чуть ли не бегом бросилась от него в сторону. Она моментально растворилась среди шумной и пестрой толпы.

* * *

Сорокин вошел в пустующий кабинет и, поставив на стул свой небольшой багаж, сел за стол. Ему еще не приходилось одному занимать такой большой кабинет, и поэтому он испытывал от этого некое неудобство. Предыдущий хозяин кабинета был убит две недели назад, когда возвращался с совещания, которое проходило в Москве. Его машина была обстреляна бандитами при въезде в город. Насколько он знал, операция, проведенная ротой НКВД, положительных результатов не дала. Преступники словно испарились в небольшом лесу. Он подошел к окну и, отодвинув штору, посмотрел на улицу. Город жил своей жизнью. По небольшой разбитой войной улице спешили люди: кто-то возвращался домой, другие шли на работу. Услышав за спиной шорох, он резко обернулся, чем напугал вошедшую в кабинет уборщицу.

— Здравствуйте — поздоровалась с ним пожилая женщина. — Меня зовут Екатерина Игнатьевна. Я зашла прибраться в вашем кабинете. А вы, выходит, наш новый начальник?

— Угадали. Меня зовут Сорокин Александр Михайлович. С сегодняшнего дня я ваш начальник. Еще кто-то в отделе есть?

— Нет, Александр Михайлович. Тамара Александровна уже ушла домой. Можно я сделаю влажную уборку?

— Да, конечно.

Он вышел из кабинета и, достав папиросу, закурил. От генерала Каримова он узнал, что во время войны в этом здании размещалось гестапо, а в его подвале пытали и расстреливали подпольщиков и партизан.

— Заходите, Александр Михайлович, я убралась.

Он загасил папиросу о каблук сапога и, вытерев у порога о тряпку подошвы сапог, вошел в кабинет. Женщина подняла ведро с водой и тихо вышла из помещения, плотно закрыв за собой дверь. Он сел на большой кожаный диван и закрыл глаза. Натруженная за день нога тихо напоминала ему о своем существовании. Неожиданно дверь кабинета широко распахнулась, и в помещение, звеня подковками на каблуках сапог, вошел полковник милиции.

— Антонов Леонид Павлович, начальник городского отдела милиции, — представился он и сел на стул, который жалобно застонал под его весом. — Квартиру смотрели?

— Нет, — коротко ответил Александр. — Там живут жена и дочка бывшего начальника.

— Квартира ведомственная, и вы имеете на нее права, — произнес Антонов. — Я все понимаю, Александр Михайлович, но жизнь есть жизнь. Мы подберем в ближайшее время им комнату, так что без угла они не останутся.

— Вот, когда подберете, тогда и вернемся к этому разговору, Леонид Павлович. А пока я здесь поживу. Я привык к неудобствам, так что не обращайте на это внимания.

Полковник подошел к окну и махнул кому-то рукой. Вскоре в кабинет вошел сотрудник милиции и протянул Антонову портфель. Он открыл его и достал бутылку водки, кирпич черного хлеба и две банки тушенки.

— Нужно обмыть начало вашей работы в нашем городе, — произнес он, ловко работая ножом, вскрывая консервную банку. — Кстати, Александр Михайлович. Вы сегодня задержали одного человека, все его зовут Кувалдой. Я бы хотел, чтобы вы его отпустили. Он хоть и хулиган, но человек неплохой.

Сорокин внимательно посмотрел на Антонова, стараясь угадать, с чем связана эта просьба полковника милиции.

— Он дальний родственник первого секретаря нашего городского комитета партии, и тот попросил меня, чтобы я с вами обговорил это дело. Как, договорились?

Александр не ответил, так как не знал, как отреагировать на просьбу первого секретаря горкома. Начинать свою работу с конфронтации с руководством города ему не хотелось, и он махнул рукой.

— Ладно. Но если я еще раз замечу за ним желание обидеть ребенка, я его непременно отправлю на Соловки.

— Вот и хорошо, Александр Михайлович. Значит договорились.

Он быстро разлил водку по стаканам и, подняв свой, предложил выпить за знакомство. Они выпили и стали закусывать. На столе Сорокина зазвонил телефон. Антонов поднял трубку.

— Извините, Александр Михайлович. Меня вызывает первый, — произнес он и поднял указательный палец.

Прихватив с собой пустой портфель, он скрылся за дверью. Сорокин встал из-за стола и сел на диван. Он закрыл глаза и углубился в воспоминания.

* * *

Шел октябрь 1942 года. За окном госпиталя, в котором находился Сорокин, шел снег вперемешку с дождем. Сильный северо-западный ветер срывал остатки листвы и с силой бросал их на землю. Дорожки были желтыми от опавших листьев. В палате — сыро и холодно. Александр сидел около печи и пытался согреться: дрова потрескивали, и искры то и дело вылетали из открытой дверцы и падали на металлический лист, подложенный кем-то из санитаров.

«Жизнь человека, словно искра, сверкнула и погасла», — подумал он, наблюдая за ними.

Он ждал выписки и поэтому не спускал глаз с белой больничной двери, за которой заседала военно-врачебная комиссия. За этой таинственной дверью решались человеческие судьбы. Врачи зачитывали диагнозы, словно приговоры, и люди, выходящие из дверей, то счастливо улыбались, то, наоборот, громко ругались, кляня всех и все на этом свете.

Мужчина средних лет, одетый в белый халат, долго и нудно зачитывал медицинскую историю Сорокина. А тот сначала с интересом вслушивался, в произносимые на латыни слова, но затем ужаснулся столь длинному списку незнакомых ему названий. Закончив читать, мужчина положил его толстую медицинскую карточку на стол и взглянул на членов комиссии. В кабинете повисла тишина, от которой Александру стало не по себе.

— Ну что, Сорокин? — обращаясь к нему, произнес приглашенный профессор. — Могу сказать лишь одно…

Он сделал паузу и посмотрел на притихших коллег.

— Вы не можете дальше служить в действующей армии, — произнес светила медицины. — Мы вынуждены отказать вам в вашем заявлении об отправке на фронт. Мы отошлем ваше дело в Управление кадров наркомата внутренних дел, пусть они сами решают, как поступить с вами. Могу сказать, что ваша служба в органах на этом закончилась. Я понимаю ваше состояние, и хотел бы посоветовать вам, как можно быстрее адаптироваться в гражданской жизни.

Сорокин хотел возразить профессору, но сидящий в сторонке полковник посмотрел на него так, что сразу отбил у него желание спорить.

— Посидите немного в коридоре. Сейчас сестра подготовит вам выписку из истории вашей болезни, и вы сможете покинуть госпиталь. Ничего не поделаешь, капитан, это — второе ранение в ногу, и скажите спасибо персоналу госпиталя, что им удалось сохранить ее от ампутации.

Профессор был прав: пуля немецкого пулемета задела кость, и врачам пришлось долго удалять частицы костной ткани из раны, которая постоянно воспалялась и нагнаивалась. Он повернулся на шум открываемой двери и посмотрел на хирурга, который вышел из кабинета и, не взглянув на него, проследовал по коридору в сторону операционной.

Сорокин взял в руки оставленную у двери палочку и, прихрамывая, пошел по длинному узкому коридору. В нем, как и в палате, было сыро и холодно: единственная печь, отапливающая коридор, не могла прогреть его.

— Посторонись, капитан, — произнес санитар, несущий носилки с трупом в мертвецкую.

Сорокин посторонился, пропуская их мимо себя, а затем снова продолжил свой путь. Где-то в палате громко работал репродуктор, и он на минуту остановился, прислушиваясь к очередной военной сводке: наши войска после длительных и кровопролитных боев отходили к Сталинграду. Диктор сообщал о сданных населенных пунктах, о сбитых самолетах и сожженных танках.

«Неужели нет силы, которая могла бы остановить немецкие наступающие части? Где эти армады танков и самолетов, что демонстрировали в кинохрониках?» — от этих размышлений настроение Александра окончательно испортилось.

«Немцы под Сталинградом, а меня в резерв. И самое обидное, что шансов вернуться в строй практически нет», — с сожаленьем подумал он.

Он зашел палату и сел на свою койку. На стуле лежал его полупустой вещевой мешок и полученная еще вечером старая шинель.

— Ну как, Сорокин? — спросил его сосед по койке.

Он молча махнул рукой, оставив его вопрос без ответа.

Дверь палаты отворилась и появилась медсестра. Она подошла к Сорокину и протянула ему выписку.

— Саша! — обратилась она к нему. — Я не дописала в выписке, что вы комиссованы по болезни и не можете служить в НКВД.

— Спасибо, Клава, век тебя не забуду, — произнес он.

Взяв со стула шинель, он начал быстро одеваться. Посмотрев на товарищей по палате, он попрощался с ними и направился к выходу, опираясь на палочку.

* * *

Сорокин вышел из автомобиля и, прихрамывая на правую ногу, направился к двухэтажному зданию, в котором размещалось районное отделение министерства государственной безопасности. Он уже две недели занимал должность начальника отделения и стал понемногу привыкать к жизненному укладу этого небольшого провинциального городка. Он поднялся на второй этаж и направился в дальний конец коридора, где находился его кабинет.

— Здравствуйте, Александр Михайлович, — поздоровалась с ним уборщица. — Я уже прибралась у вас в кабинете.

— Спасибо, Екатерина Игнатьевна, — поблагодарил он ее. — Как у вас дома? Все в порядке?

— Да, у нас все хорошо. Сосед мой, Иваныч, пропил все деньги и сейчас ведет себя довольно спокойно: не пристает и не скандалит.

Сорокин открыл дверь кабинета и, повесив на крючок фуражку, направился к столу. Два дня назад Екатерина Игнатьевна пожаловалась ему на своего соседа Крылова Ивана Ивановича, что тот, находясь в очередном пьяном загуле, чуть не избил ее за сделанное ему замечание. В тот же вечер Сорокин заехал в гости к женщине. Ее сосед сидел на кухне в майке и синих сатиновых трусах. Перед ним на столе стояла недопитая бутылка водки, металлическая миска, в которой лежали куски черствого хлеба и четвертинка головки репчатого лука. Заметив вошедшего офицера, он встал из-за стола и, шатаясь, направился в его сторону.

— Вот и защитник отечества явился, — произнес он заплетающимся языком. — Ну что, давай, арестовывай меня, сажай.

Александр схватил его за плечи и с силой прижал к стене.

— Слушай, арестантская гнида, дважды повторять не буду! Если ты не притихнешь, и будешь качать здесь свои права, я сделаю то, что не сделали с тобой лагерные законы. Я просто раздавлю тебя как вошь. Ты понял меня?

— Да, пошел ты …

Он не договорил. Александр ударил его кулаком в лицо. Крылов тихо сполз по стене на пол.

— Это — аванс, — произнес Сорокин. — Не утихнешь, получишь и под расчет. Понял? Я не привык дважды повторять свои команды.

Он развернулся и вышел из квартиры. Он шел по улице, опираясь на палочку, и размышлял над содеянным. Он не жалел, что ударил этого человека, так как хорошо знал, что у этой категории домашних дебоширов, есть только одна правда — сила. Ничего так не останавливает хамство, как она.

Сорокин достал из сейфа большой серый пакет, скрепленный несколькими печатями из сургуча. В правом углу пакета была надпись, сделанная перьевой ручкой «Совершенно секретно». Этот конверт передал ему нарочный, прибывший в город вчера вечером. Офицер-курьер фельдъегерской службы протянул ему амбарную книгу и попросил расписаться в получении пакета. После того как все формальности были соблюдены, он покинул его кабинет.

Александр достал из ящика стола ножницы и вскрыл пакет. В конверте лежало письмо с резолюцией генерала Каримова: «Майору Сорокину А. М. Примите меры к розыску». Документ проходил под индексом «К», что означало «Взято на контроль». Это была ориентировка о розыске фашистского пособника, сотрудника специальной группы № 724 немецкой тайной полевой полиции.

«Две недели назад на Казанском вокзале города Москва я случайно столкнулся с Демидовым Евгением Семеновичем, с которым проходил службу с октября 1941 года по июль 1942 года в составе немецкого специального подразделения тайной полевой полиции. Основной задачей нашего подразделения являлось уничтожение мирного населения, оказавшегося на оккупированной немецкими войсками территории. Подразделение базировалось в городе Бобруйск, однако действовало не только в прилегающих к городу районах, но и регулярно перебрасывалось в другие районы Белоруссии. Демидов отличался особой жестокостью при проведении акций по устрашению мирного населения. На его совести сотни замученных и расстрелянных людей. Он не щадил никого: ни детей, ни стариков, ни женщин. Он всегда хвалился тем, что никогда не оставляет свидетелей своих убийств и пыток. Все, кто сталкивался с этим страшным человеком, обязательно погибали.

В июле 1943 года Евгений Демидов бесследно исчез из подразделения. Когда и при каких обстоятельствах это произошло, никто не знал. Все тогда считали, что его убили местные партизаны или немцы.

Его приметы: возраст около сорока лет, рост средний, волосы темно-русые, зачесаны назад, глаза голубые.

Особых примет не имеет.

Не исключено, что может скрываться на обслуживаемой вами территории. При задержании необходимо проявлять осторожность, так как не исключено, что преступник вооружен».

В конце была приписка, сделанная простым карандашом.

«Возможное место рождения — Пензенская область».

На столе зазвонил телефон. Звонок был столь неожиданным и резким, что Александр невольно вздрогнул и потянулся к трубке.

— Сорокин, слушаю, — произнес он.

Звонил дежурный по отделу милиции.

— Товарищ майор! Бандитское нападение на продовольственный магазин, есть убитые.

— Адрес магазина? — спросил он дежурного.

— Улица Пархоменко, дом шесть. Начальник милиции уже выехал на место преступления.

Сорокин положил трубку и, спрятав в сейф документы, направился к двери. Через десять минут он был уже около магазина. Увидев начальника районного отдела милиции, он направился к нему.

— Здравствуй, Леонид Павлович, — поздоровался он с ним и пожал его сухую крепкую ладонь. — Доложить можешь?

— А что здесь докладывать, майор. Вот, смотрите сами. Эти сволочи совсем обнаглели и уже днем начинают нападать на магазины. Час назад к магазину подъехал грузовик. Сторож попытался что-то предпринять, но они его быстро нейтрализовали.

— Погоди, Леонид Павлович, — перебил его Сорокин. — Почему сторож оказался в магазине, ведь его смена закончилась четыре часа назад?

— Не знаю, Александр Михайлович, разбираемся. В магазине находилась лишь одна продавщица. Они за двадцать минут полностью обчистили магазин. При отъезде один из бандитов застрелил продавщицу.

Начальник милиции, в прошлом заместитель командира стрелкового полка, был недавно комиссован из армии по состоянию здоровья и еще никак не мог привыкнуть к милицейской работе. Все его доклады были столь непрофессиональные, что Сорокину приходилось постоянно что-то у него уточнять. Вот и в этот раз, выслушав его путаный рассказ, он снова начал задавать ему один за другим вопросы.

— Сколько было бандитов? Ты можешь ответить на этот вопрос? — спросил его Александр. — Какой марки был автомобиль?

Вопросы майора ввели в ступор начальника милиции. Он пожал плечами и, заметив вышедшего из магазина начальника уголовного розыска, взмахом руки подозвал его к себе.

— Алексей! Громов! Доложи начальству, что здесь произошло, — произнес он, а сам отошел в сторону.

Начальник уголовного розыска Громов работал в городском отделе милиции около трех месяцев. До этого назначения он трудился в московском уголовном розыске в должности старшего оперуполномоченного и был направлен сюда по партийной мобилизации. Он был холост, и все свободное время проводил в отделе милиции. Козырнув Сорокину, он приступил к докладу:

— Чуть более часа назад к магазину подъехала полуторка, государственный номер РК-1629. Магазин был закрыт на учет, и поэтому покупателей в нем не было. Бандитов было трое или четверо, сейчас мы уточняем эту цифру. Они сначала связали сторожа, который помогал продавщице, а затем стали быстро загружать автомашину продуктами. Согласно обнаруженным в столе конторы документам, в магазин вчера поступили продукты, мясные и рыбные консервы. Вот эти консервы и привлекли их внимание. Продавщица попыталась помешать им, но они убили ее и сторожа. Это пока все, товарищ майор.

— Когда поступил товар? — спросил его Сорокин.

— Буквально перед самым закрытием магазина, и поэтому его не стали вчера оприходовать, решив это сделать сегодня утром.

— Следовательно, о получении товара знали всего несколько человек?

— Я тоже так думаю, товарищ майор. Сейчас мы устанавливаем этих лиц.

— Не исключено, что кто-то из них и будет наводчиком. Отработаете место преступления, доложите мне результаты. Я буду у себя.

Сорокин повернулся и направился к своей автомашине.

* * *

Вернувшись в отдел, Сорокин достал из сейфа документы. Перечитав ориентировку, он поднял трубку и попросил, чтобы его соединили с исполкомом.

— Это Сорокин. Девушка, мне нужна Маргарита Семеновна из отдела учета.

Через минуту он услышал звонкий женский голос.

— Здравствуйте, Александр Михайлович. Слушаю вас.

— Маргарита Семеновна, мне нужны все сведения на людей по фамилии Демидов, проживающих в нашем городе, в том числе прибывших и выбывших за последний месяц.

— Что конкретно вас интересует?

— Прописка, дата прибытия, убытия, короче, все, что вы найдете в отношении этих людей. Сделайте это как можно быстрее. Я жду информацию.

— Вы, товарищ майор, лучше бы меня в кино пригласили. А то вечерами ужасно скучно бывает одной коротать время, — произнесла она и засмеялась. — Я слышала, что вы тоже один и тоже вечерами скучаете.

— Приглашу, непременно приглашу, Маргарита Семеновна, — ответил он и положил трубку.

Он достал папиросу и закурил.

«Вновь — розыск, — подумал он. — Сколько их было за последнее время, трудно сосчитать».

В этом деле майор Сорокин был не новичком и считался у руководства управления контрразведки опытным оперативником. Еще до войны он успешно окончил специальную школу НКВД и был направлен на работу в Западный военный округ, который считался в те годы самым сложным в оперативном плане. После присоединения западных земель Украины, Молдавии, Прибалтийских республик работы в особом отделе значительно прибавилось. Приходилось много работать по выявлению вражеской агентуры в рядах Красной Армии. Именно в этой ежедневной сложной и опасной работе росло мастерство молодого лейтенанта, ковался его характер. Его основным принципом стало: не жалей себя, ибо дорогу осилит идущий. Он быстро получил очередное звание старшего лейтенанта, а затем и капитана. Несмотря на молодость, с его мнением стали считаться, и это в первое время льстило ему. Но это в прошлом, а сейчас перед ним лежал листочек-ориентировка, и он должен был найти предателя лишь по фамилии и общим приметам.

Перечитав в очередной раз ориентировку, Сорокин отложил ее в сторону. Виски заломило, и он закрыл глаза. Усталость последних дней сказывалась на его общем состоянии.

«Иди туда, не знаю, куда и принеси то, не знаю что», — подумал он и невольно усмехнулся.

Он налил в стакан воды и, достав из тумбочки пакетик с порошком, высыпал горькую белую смесь на язык, запив водой. В этот момент зазвонил телефон. Морщась от горечи, он снял трубку.

— Александр Михайлович, — услышал он голос Маргариты Семеновны, — я все перерыла. Было бы хорошо, если бы вы дали нам какие-то дополнительные сведения: год рождения, где служил, откуда прибыл и тому подобное. Искать человека лишь по фамилии практически невозможно. У нас в городе Демидовых человек десять, но Евгения Семеновича среди них нет. Есть один человек, но его зовут не Евгений, а Егор. Он фронтовик, имеет правительственные награды. Он вас интересует?

— Пришлите мне все сведения о Демидовых, если это вас не затруднит, Маргарита Семеновна.

— Да что вы. Конечно, пришлю: с органами не шутят. А как, кстати, в отношении кино? Может, пригласите одинокую женщину?

— Я не отказываюсь, но давайте сходим как-нибудь в следующий раз. У меня очень много работы.

Он положил трубку и потянулся за папиросой. Закурив, он подошел к окну. Шел сентябрь 1944 года. Под окнами горела ягодами рябина, словно напоминая ему, что на улице осень. Память снова вернула его в прошлое: это было его первое окружение. Он, сотрудник особого отдела армии, выходил из окружения вместе с группой, которую возглавлял командующий армии Власов. Немецкие автоматчики выдавливали их поле, пытаясь уничтожить на открытой местности. Бой шел с переменным успехом. Неожиданно немцы прекратили атаки и спешно покинули свои позиции. Они же лежали в наспех вырытых окопах и гадали, что заставило немцев прекратить преследование группы и отойти назад. Пригибаясь и делая короткие перебежки, к нему в воронку упал майор, заместитель начальника разведки армии.

— Сорокин! Необходимо разведать, почему отошли немецкие автоматчики? Ты понял меня?

— Есть, товарищ майор, — произнес Александр.

— Слушай, капитан. Да сними ты с себя эту фуражку. Сейчас война, а ты красуешься в ней, как гриб в лесу. Не пугай немцев. Тебя в этой фуражке за километр видно.

Майор был прав. Он успел повоевать в Испании, участвовал в финской кампании и обладал большим боевым опытом. Послушав его, Сорокин снял с себя шерстяную гимнастерку, диагоналевые галифе и переоделся в полевую форму, надев на голову обычную солдатскую пилотку. В лесу их группа столкнулась с немецкими диверсантами из полка «Бранденбург-800», одетых в советскую форму. Именно они должны были под видом отходящей на восток воинской части войти в состав группы Власова и захватить его и весь штаб в плен. Своевременный доклад Сорокина сорвал тогда планы немцев. После этого случая он больше не носил на фронте шерстяную форму, предпочитая солдатское обмундирование.

В дверь постучали. Александр отошел от окна и сел за стол.

* * *

В кабинет вошел начальник уголовного розыска. Он повесил кепку на вешалку и, взглянув на портреты Сталина и Берии, сел напротив Александра.

— Давай, докладывай, Алексей, — обратился к нему Сорокин. — Рассказывай, что еще накопал?

Тот снова с опаской посмотрел на вождя, словно прося у него разрешения.

— Александр Михайлович, при повторном и тщательном осмотре места происшествия, был обнаружен патрон от немецкого пистолета системы «Люггер». Думаю, что владелец оружия дважды передернул затвор, что наталкивает на мысль, что он или сильно волновался, или оружие изначально принадлежало не ему. Гильзы, найдены как в помещении магазина и на улице, где был убит сторож, а также на месте предыдущего налета, имеют одну и ту же маркировку, что говорит о том, что все потерпевшие были убиты из одного пистолета. Кстати, гильза, обнаруженная на месте убийства милиционера Руденко, также имеет подобную маркировку. Если вы не знаете, сообщаю, что Руденко был убит при попытке задержать преступников, которые напали на продовольственный склад три недели назад. Такие совпадения говорят о том, что этот налет, убийства сторожа и продавщицы совершила одна и та же группа.

Закончив доклад, он посмотрел на Сорокина, ожидая от него какой-то реакции, однако на лице Александра не дернулся ни один мускул. У Громова на какой-то миг создалось впечатление, что он не слушал его доклада, а думал о чем-то своем.

— Товарищ майор? Вы слышите меня? — поинтересовался у него Алексей.

— Да, слышу. Давай дальше, — произнес Александр.

Громов достал из кармана пиджака ученическую тетрадь и, раскрыв ее на нужной странице, продолжил:

— С места преступления, помимо патрона и гильз, были изъяты: отпечатки пальцев, принадлежность которых устанавливается, след мужской обуви 43-го размера и следы протектора автомашины.

— Что с номером автомашины? Вы установили, кому она принадлежит?

Алексей немного замялся.

— С государственным номером сложнее, товарищ майор. Автомашины с подобным регистрационным номером в области не значится.

В кабинете повисла тишина. Александр посмотрел на Громова и понял, что тот закончил доклад.

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — произнес Сорокин и, взяв из ящика стола лист бумаги, начал рисовать геометрические фигуры. — За месяц у нас три разбойных нападения на склады, одно нападение на продовольственный магазин и в общей сложности шесть трупов. Ты заметил, Алексей, что все эти нападения были совершены на другой день после завоза продуктов? Я здесь немного поразмышлял без тебя и пришел к выводу, что утечка может происходить из двух точек: из отдела торговли городского исполнительного комитета и из отдела торговли области. Следует заметить, что бандитами не совершено ни одного нападения на воинские склады. Думаю, что это подтверждает мою первую версию. Второе, нужно попытаться установить, где они сбывают эти продукты. Работа сложная, но ею нужно заниматься. Готовь запросы в ОРСы и другие торговые организации. Если нужно, то я подключусь по своей линии.

Алексей молча записывал указания Сорокина. Закончив писать, он посмотрел на майора. Они были знакомы всего несколько дней, но этот сидящий за столом человек был явно ему симпатичен: он много знал, и его советы всегда были своевременными и главное, конкретными.

— И еще, вот что, Алексей. Из области поступила ориентировка в отношении розыска пособника немцев — Демидова Евгения Семеновича. Известно, что он имеет какое-то отношение к Пензе, то ли родился там, то ли проживал там до войны. Не исключено, что он может скрываться в нашем городе и возглавлять антисоветское подполье. Это я к чему? Поговори со своими людьми, может, они что-то подскажут. Думаю, что лучший для него способ маскировки, это влезть в шкуру блатного. Не будет же он козырять тем, что был карателем.

— Все понял, Александр Михайлович. Разрешите идти?

— Конечно, Алексей. Я тебя больше не задерживаю.

Громов вышел из кабинета, а Сорокин поднял трубку и стал звонить в областное управление контрразведки. В кабинет вошел молодой оперативник Мигунов в погонах младшего лейтенанта. Он совсем недавно прибыл к нему в отдел в качестве пополнения.

— Разрешите, товарищ майор? — произнес он, однако, заметив, что вошел не во время, покинул кабинет.

Дежурный по управлению сообщил, что генерала Каримова на месте нет, что он — в Главке. Сорокин положил трубку и громко позвал офицера. Мигунов вошел в кабинет и застыл у двери. Александр, взглянул на него и невольно улыбнулся. Оперативник выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала. Шерстяную зеленую гимнастерку с золотыми погонами, перетягивала новая кожаная портупея.

— Вот возьми, — произнес Александр и протянул ему ориентировку. — Сделай запросы, мне нужно знать все об этом человеке.

Офицер повернулся и вышел из кабинета.

* * *

На следующий день Сорокин подписал несколько запросов, которые с вечера подготовил ему Мигунов. Начался сбор материалов о деятельности спецподразделения немецкой полевой полиции ГФП-724, где проходил службу Демидов Евгений Семенович.

Прошло несколько дней. Сорокин сидел за столом и рассматривал материалы, предоставленные Маргаритой Семеновной. Перед ним лежали портреты шестерых мужчин, носивших фамилию Демидов. Три фото он отложил в сторону сразу. Эти люди были преклонного возраста и никак не подпадали под приметы разыскиваемого преступника. Два человека выбыли из города более полугода назад. Оставался лишь один человек с фамилией Демидов. Сорокин взял в руки фотографию и стал внимательно рассматривать внешность этого человека. Он перевернул фото. На обратной стороне были карандашом указаны его данные. Фото принадлежало Демидову Егору Семеновичу, фронтовику, кавалеру Ордена Красной Звезды и медали «За боевые заслуги». Уволен из армии по состоянию здоровья в сентябре 1943 года. К фотографии была приложена автобиография и справка из госпиталя. Александр отложил в сторону его документы и стал рассматривать фотографии Демидовых, выехавших из города. Гадать по фотографиям было бесполезно, и он отодвинул их.

«Всех их нужно тщательно проверить, — решил он. — Не исключено, что кто-то из них мог снова сюда вернуться».

В кабинет вошел Мигунов и положил перед ним полученную из Главка справку. Последние два дня Сорокину пришлось столкнуться с деятельностью различных немецких карательных подразделений, сформированных из числа бывших военнопленных, уголовников и всевозможных отщепенцев. Читая эти документы, он был поражен фактами невероятной жестокости этих людей.

Он взял в руки справку и начал читать. Документ касался деятельности группы ГФП-724. Из документа он знал, что это был полицейский орган военной контрразведки немецкой армии. В 1941–1942 годах немецкая группа ГФП-724 принимала непосредственное участие в карательных операциях в зонах действия гитлеровских войск и в прифронтовом тылу группы армий «Центр». Особо это подразделение свирепствовало в Смоленской области, оставив после себя десятки сожженных деревень и сотни убитых и замученных граждан.

Отложив в сторону справку, Сорокин задумался. Работая в наркомате внутренних дел СССР, он встречался с материалами по этой немецкой спецгруппе. Сейчас он перебирал в голове уже известные ему факты. Сотрудникам спецгруппы ГФП-724, в соответствии с уставом, утвержденным в 1938 году Кейтелем, предоставлялись неограниченные права: они вербовали агентуру среди местного населения, засылали ее в партизанские отряды и подпольные группы, а затем, получив необходимые сведения, уничтожали эти отряды.

«Следовательно, Демидов должен хорошо знать оперативную работу, возможности этих служб. Рассчитывать, что этот человек где-то проговорится о своем прошлом, было бы глупо, — размышлял Сорокин. — Что бы ты, Сорокин, сделал на его месте? Работал бы через связных, а вернее, лишь через одного человека, чтобы избежать какой-то утечки информации».

В углу пробили часы. Взглянув на циферблат, он увидел, что они показывали начало двенадцати ночи. Ехать домой не было смысла, там его никто не ждал. Он снял гимнастерку и лег на кожаный холодный диван.

«Слушай, Сорокин! Ты когда в последний раз посещал театр? — неожиданно спросил он себя. — Не напрягайся, это было в начале 1941 года. А почему бы тебе не сходить, не посмотреть какой-нибудь спектакль? Правда, в твоем городе его нет, но при желании можно съездить и в Москву».

Он невольно усмехнулся, представив, как ведет под руку Маргариту Семеновну.

Где-то на улице послышались выстрелы. Он встал с дивана и снял телефонную трубку. Услышав голос дежурного, он поинтересовался, кто стреляет.

— Товарищ майор, зафиксирована очередная попытка бандитского налета на продуктовый магазин. Как мне только что доложил начальник уголовного розыска, одного бандита они ликвидировали, а второго взяли живым.

— Передай ему, пусть ждет. Я сейчас приеду, — произнес Александр и положил трубку.

Машина остановилась около районного отдела милиции. Сорокин вышел из нее и направился к Алексею, который ждал его около здания. Они молча пожали друг другу руки и прошли внутрь. В кабинете начальника уголовного розыска, на табурете, сидел человек. Его растянутый в горловине свитер был похож скорее на плащ, так как висел на нем как на вешалке. Александр молча прошел мимо него и сел за стол.

— Майор Сорокин. СМЕРШ, — представился он арестованному. — Как зовут?

— Никак! — произнес с усмешкой мужчина, обнажив желтые от табака зубы. — Со мной ваши финты не пройдут, гражданин начальник. Сейчас вам назови имя, а вы мне раз и предъяву. Я хорошо знаю вашу сучью породу.

В комнате повисла пауза. Громов посмотрел на Александра, ожидая от него, как тот отреагирует на реплику блатного. На лице Сорокина заиграли желваки. Невооруженным взглядом было видно, что он еле сдерживает себя, чтобы не ударить сидевшего перед ним человека.

— Слушай, «Никак», вот что я тебе скажу. Сейчас идет война, и я тебя не буду судить по уголовному кодексу. Завтра тебя передадут «тройке», и через час ты уже будешь на небесах беседовать с Богом. Не смотри на меня так, ведь тебя взяли на месте преступления с оружием в руках, а мне этого достаточно. Ты понял меня?

Улыбка медленно сползла с лица мужчины. Он еще немного попытался «хорохориться», но затем как-то сник.

— Я блатной, а не полицай и не предатель. Я не ваш, гражданин начальник, — произнес он. — Меня менты повязали на разбое. Вы меня не путайте с «фашистами».

— Это мне решать, кто тебя взял: сотрудники милиции или опера из СМЕРШ. Как напишу, так оно и будет. Так что, жить тебе осталось, «Никак», ровно три часа, то есть до утра. Захочешь поговорить со мной, ломись в дверь. До утра я буду здесь.

Сорокин посмотрел на начальника уголовного розыска. Тот молча кивнул ему, что понял комбинацию своего коллеги из соседнего ведомства. Конвой вывел арестованного из кабинета и закрыл его в камере.

* * *

Мужчина, арестованный Алексеем Громовым при попытке разбоя, к утру «раскололся». Этот человек — Волков Станислав, ранее трижды судимый за совершение краж. Жажда жизни оказалась намного сильнее воровских традиций. В процессе допроса он рассказал Сорокину, что он и его напарник действовали по наводке. Они знали, что в магазин доставили большую партию американского яичного порошка.

— Скажи, Волков, а как вы хотели все это умыкнуть? — спросил его начальник уголовного розыска. — На себе ведь много не унесешь?

Арестованный смутился. Судя по его лицу, он готов был «загрузиться» по данному разбою один.

— Давай, колись дальше. Сказал «а», говори и «б», — тихо произнес Сорокин. — Жизнь одна, и никто из твоих друзей второй жизни тебе не подарит.

— А, кто вам сказал, что мы хотели нести на себе? У нас была машина.

— Это старая развалюха, что стояла за углом? — спросил Громов.

— Она вовсе не развалюха. Просто у нее такой внешний вид, а так машина хорошая, безотказная.

— Откуда она у вас? Кто был за рулем? — задал ему вопрос Александр. — Что молчишь? Говори!

Волков растерялся. Он не сразу понял, что изначальная его тактика говорить только за себя, валится у него прямо на глазах.

— Я жду, — жестко произнес Сорокин. — Если не скажешь, сгною в камере!

Волков вздрогнул. Он испуганно посмотрел на Громова, словно ища у него защиты.

— Я не знаю его. Это знакомый моего напарника. Впрочем, я его раза два видел в пивной на рынке. У него на кисти руки еще наколка в виде якоря и надпись «Магадан».

Сорокин посмотрел на Алексея. Тот молча кивнул.

— Слушай, Волков. А напарник твой, Зуб, вроде бы не из блатных. Как же ты, авторитетный вор, подлез под него.

— Вы правы, гражданин начальник, Зуб не из блатных. Как-то один раз, когда Зуб находился в сильном подпитии, он проговорился, что во время войны служил в полиции. Когда наши поджали немцев, он не стал уходить с ними на запад, как сделали многие из его знакомых, а решил перебраться поближе к столице и временно осесть здесь. Правда, откуда он, я не знаю, он мне об этом не говорил, а я его и не спрашивал.

— А много среди вас таких, как Зуб? — спросил его Сорокин.

— Не знаю, но, как мне показалось, они сейчас и держат здесь мазу. Кто мы для них? Они и раньше, во время войны, нас за людей не считали, и сейчас творят здесь беспредел.

— Слушай, Волков, а ты не слышал про человека с фамилией Демидов?

— Нет. Среди блатных людей с такой фамилией нет, у нас больше по кличкам.

— Понятно. Мне кажется, что ты уже отошел от «вышки» и сейчас тянешь как минимум на четвертак, — произнес Алексей. — Но четвертак тащить на Магадане очень сложно, можешь не осилить — здоровья не хватит.

Волков сначала посмотрел на Сорокина, а затем перевел взгляд на начальника уголовного розыска.

— Чего смотришь? Я тебе правду сказал, — продолжил Алексей. — Если поможешь нам выйти на водителя, значительно скинешь срок.

— Да вы что? Я никогда не был сукой! Я честный вор!

Громов громко рассмеялся.

— Да брось ты, Волков, комедию ломать. Какой ты вор? Ты фуфло, а не вор. Ты здесь не на сходняке толковище держишь, и мы здесь собрались не фраера, чтобы ты гнал перед нами волну. Только за то, что ты здесь нам наговорил, тебя на лоскутки порежут твои же друзья, воры. Так что, не ломай здесь «Ваньку», понял?

Волков задумался. Сейчас для него было важнее сохранить жизнь, чем уважение своих товарищей.

— Хорошо. Я покажу вам этого человека.

— Вот и договорились, — произнес Алексей. — Ты. Волков, не переживай, мы не заставим тебя торчать в пивной целый день, все это будет происходить из машины.

— Я согласен.

Арестованного увели в камеру.

— Как ты думаешь, покажет или нет? — спросил Громова Сорокин.

— Не знаю, поживем — увидим.

Сорокин попрощался и поехал к себе в отдел.

* * *

«Весь зацементированный пол бывшего гаража был залит кровью, смешанной в ужасающую массу с человеческими мозгами, черепными костями, клочьями волос и другими человеческими останками. Стены помещения были забрызганы кровью, на них рядом со множественными отверстиями от пуль, налипли частицы мозга и куски головной кожи», — читал Сорокин протоколы осмотра мест казни сотен людей, совершенных сотрудниками ГФП-724. Это были протоколы военного трибунала, судившего палачей из спецгруппы немецкой полевой полиции.

«Звери, — подумал о них Александр. — Даже не верится, что это творили русские люди в отношении своих соотечественников».

Он снова пододвинул к себе полученные накануне документы и продолжил их изучать.

«На окраине села было обнаружено очередное захоронение, в котором находилось восемьдесят трупов, лежавших в куче. У многих из них были вспороты животы, у других не было половых органов, глаз. Тут были старики, мужчины, женщины и дети. Одна женщина была связана веревкой со своей дочкой, девочкой лет восьми. У обеих — огнестрельные ранения».

Среди присланных Главным управлением контрразведки документов были и фотографии, на которых были запечатлены каратели. Вот человек в немецкой форме стреляет в затылок старику, вот они стоят группой, улыбаясь в объектив, а за их спиной горящий дом и висящие на воротах тела людей.

Взяв в руки групповую фотографию, Александр достал из стола увеличительное стекло и стал внимательно рассматривать лица палачей, надеясь среди них найти знакомое ему лицо одного из Демидовых. Однако ни на одной из них он не нашел знакомого ему лица. Он взял в руки лист и развернул его. Это был список личного состава одного из подразделений ГФП-724. В этом списке, где находилось около сотни фамилий, знакомой ему фамилии Демидов, он не нашел. Он отложил список в сторону и задумался.

«А может, его фамилия и не Демидов? Откуда вообще взялась эта фамилия? Нужно срочно обратиться к генералу Каримову», — подумал он.

Сорокин снял трубку и стал набирать телефонный номер приемной генерала. Трубку долго никто не поднимал, и Александр уже готов был положить ее, как в ней что-то щелкнуло, и он услышал женский голос.

— Да, я вас слушаю.

— Соедините меня с генералом Каримовым. Скажите, что звонит майор Сорокин.

Прошло около минуты, прежде чем он услышал голос генерала.

— Здравствуй, Сорокин, — поздоровался с ним Каримов. — В чем дело? Что-то произошло, или ты нашел этого предателя?

— Нет, товарищ генерал, я пока не нашел Демидова. Я сейчас просмотрел большое количество документов, в том числе и список личного состава подразделения ГФП-724, однако человека по фамилии Демидов там не значится. Может, этого человека и не существует?

— Хотелось бы так думать, Сорокин. Не исключено, что у него тогда была совершенно другая фамилия. Такое случается довольно часто в нашей практике.

— Скажите, откуда появилась информация о Демидове и о том, что он служил в ГФП-724?

— О нем рассказал один из заключенных. Перед самым арестом они случайно встретились в Москве, и он смог подсмотреть его паспортные данные.

— Может, стоит поинтересоваться у него, какую фамилию тот носил во время службы у немцев?

— Ничего не получится, он был застрелен через день после ареста при попытке к бегству. Так что у него больше ничего не спросишь. И еще, не ищи его на фотографиях, он никогда не фотографировался, так сказал этот человек во время первого допроса.

Генерал положил трубку. Его слова заставили Сорокина по-новому посмотреть на проблему розыска и установления личности этого человека.

* * *

Станислав Волков сидел в легковой автомашине рядом с начальником уголовного розыска. Он иногда позевывал и закрывал глаза, но сильные толчки Алексея в бок заставляли его открывать их и внимательно рассматривать лица мужчин, входящих в пивную и выходящих из нее. Питейное заведение находилось рядом с городским рынком.

— Ты что, Волков, не выспался, что ли? Тебя сюда для чего привезли? Чтобы ты показал нам водителя полуторки.

— Я не сплю, гражданин начальник. Чего мне спать, я в камере выспался, — произнес он после очередного толчка начальника сыска. — Просто надоело все это. Смотришь, смотришь… А вдруг он сегодня не придет? Что тогда?

На улице пошел дождь, от чего люди засуетились, как муравьи: кто-то сворачивал свой товар, кто-то устремился к выходу с рынка в надежде укрыться от дождя где-нибудь под навесом. Из-за угла лабаза вышел мужчина, похожий на цыгана. Он остановился и посмотрел на легковой автомобиль. Затем достал из кармана старенькой телогрейки папиросы и закурил. Дымя папиросой, он направился к легковушке.

— Ты его знаешь? — спросил Волкова Громов.

— Нет, — ответил тот.

Вдруг Волков, оттолкнув Алексея, выскочил из кабины и бросился бежать.

— Менты! Легавые! — громко закричал он.

Мужчина выхватил пистолет и трижды выстрелил в спину убегавшего арестанта. На рынке началась паника. Народ с криками и визгом, не обращая внимания на сильный дождь, бросился бежать в разные стороны, перепрыгивая через распростертое на земле неподвижное тело Волкова.

Алексей выскочил из кабины и устремился за стрелявшим мужчиной. Кто-то в толпе подставил ему ногу, и он растянулся на земле, потеряв из виду убегавшего. Где-то раздалось несколько выстрелов, похоже, стреляли милиционеры, преследуя преступника. Через минуту-другую рынок опустел. Из-за угла дома показался сотрудник уголовного розыска.

— Что скажешь? — спросил его Алексей. — Задержали?

— Нет, ушел гад. Его за углом ждала «Эмка». Вот он на ней и укатил.

— Номер запомнил?

— Нет, он был замазан грязью.

Вскоре около машины собралась вся оперативная группа. Все были возбуждены и расстроены неудачной операцией.

— Как же так, что шесть человек не смогли задержать одного?

— Как, как? Кто думал, что он начнет стрелять. Вы же сами говорили, что Волков укажет на него, а мы задержим его не на рынке, а на улице, там и народа меньше и скрыться сложнее.

Алексей замолчал. Что он мог сказать этим молодым ребятам, которых совсем недавно ему прислали из военкомата. Некоторые из них уже успели повоевать, и были направлены в милицию после ранения, другие пришли прямо со школьной скамьи. Никто из них не имел практического опыта в оперативной работе, и выполняли лишь то, что он им приказывал.

— Ладно. Поехали в отдел, там и разберем все наши ошибки, — произнес Алексей. — Самойлов, останься. Позвони в морг, пусть заберут труп Волкова.

Они сели в подъехавший автобус и отправились в отдел.

* * *

Сорокин откинулся на спинку стула и закрыл глаза: у него сильно болела голова. Выпитое полчаса назад лекарство не сняло боль. Двадцать минут назад у него состоялся разговор с одним из Демидовых. В процессе разведывательной беседы Александр узнал, что мужчина прибыл в город накануне войны, это подтверждали и соседи, проживающие с ним на одной лестничной площадке. До прибытия в город он работал на московском заводе «Серп и Молот». В подтверждение этого он предъявил несколько фотографий, где был запечатлен вместе со своими товарищами по бригаде.

«Нет, это не тот Демидов, — размышлял майор. — Пустышка, на которую было потрачено полдня».

Александр, встал из-за стола и, достав из пакетика лекарство, запил его водой. Утром он узнал от начальника милиции, что арестованный Волков был убит на рынке, тем самым была оборвана еще одна ниточка, которая могла бы вывести на предателя. Он подошел к окну и посмотрел на улицу: шел дождь, и сильный ветер качал полуголые ветки деревьев. Идти домой под проливным дождем ему не хотелось. Он прошел в хозяйственный блок, где находилась керосинка. Поставив чайник, он вернулся в кабинет. На столе настойчиво зазвонил телефон.

— Михалыч, ты домой не собираешься? — услышал он голос Алексея Громова. — Ты не против, если я к тебе загляну, посоветоваться хочу.

— Приходи, посидим. Я чайник поставил, — ответил ему Александр.

Ждать пришлось недолго. Через десять минут в кабинет вошел Алексей. Его мокрые от дождя лицо и волосы невольно вызвали улыбку у Сорокина.

— Думаю, что чай тебе не поможет. Нужно что-то покрепче, а иначе заболеешь, — произнес майор и, открыв дверцу шкафа, достал из него бутылку водки. Поставив два граненых стакана, он налил в них.

— Извини, Алексей, вот закуски у меня нет, разве что эта корка, — извиняясь, произнес Александр. — В свое время, когда я сражался во 2-ой ударной армии, это считалось большим богатством.

— Да брось ты извиняться, Александр Михайлович. Закусим, чем Бог послал. Я к тебе обратился, как к старшему и мудрому начальнику.

— Я где-то слышал, что мудрость — адекватное отражение реальной действительности. Здорово я загнул? — произнес Сорокин и громко рассмеялся, глядя на удивленное лицо Громова.

Они выпили и, разломив корку черного хлеба пополам, стали закусывать. Достав папиросы, они закурили.

— Давай к делу, какой совет тебе нужен?

Алексей ответил не сразу. Он задумался, а затем, взглянув на него, начал говорить.

— Знаешь, Александр Михайлович, я сегодня очень много думал, после того как на рынке застрелили Волкова. Сопоставив все, я пришел к выводу, что бандиты знали, что мы привезем его на рынок, и устроили нам что-то наподобие засады. Стрелял в него мужчина, похожий на цыгана. Возможно, их было несколько человек.

— Погоди, погоди, Алексей. Ты хочешь сказать, что если бы у него ничего не получилось, то Волкова бы убили другие, которые были недалеко от автомашины?

— Точно. Я вот думаю, откуда они узнали, что мы привезем его на рынок?

— Кто еще об этом знал? Я имею в виду сотрудников твоей группы?

— Никто. Только я и начальник милиции. Я специально никому не говорил об этом.

Сорокин загасил папиросу и снова разлил водку по стаканам. Он предложил Алексею выпить за удачу. Они молча выпили. Александр неожиданно спросил его.

— Скажи мне, Алексей, с кем он сидел в камере? Где сейчас этот человек? В камере?

Тот с удивлением посмотрел на Сорокина.

— С моим человеком. Я его знаю давно, как приехал сюда. Погоди, Александр Михайлович. Ты хочешь сказать, что этот мой человек мог сообщить им об этой поездке?

— А почему бы и нет? Такое в практике часто бывает. Он стучит тебе, но может стучать и им, — произнес Сорокин и взглянул на часы. — Чтобы не гадать, поехали к нему домой, там у него и спросим?

Александр быстро надел шинель, сунул «ТТ» в карман, и они направились к выходу.

* * *

Остановив машину за два квартала от дома Мухи, такова была кличка человека Алексея, они направились к нему пешком. Прошедший дождь оставил после себя большие лужи, и им приходилось то и дело обходить их.

— Долго еще идти? — поинтересовался Сорокин.

— Нет. Вот дом, — ответил Алексей и указал рукой на черный от времени двухэтажный барак.

Они вошли в подъезд и стали подниматься на второй этаж. Старые деревянные ступени надрывно заскрипели под их ногами.

— Двигайся за мной, — произнес Алексей и зажег спичку.

Длинный узкий коридор тонул в темноте. Сильно пахло мочой, дустом и немытыми грязными телами. Алексей остановился около двери, на которой мелом был нарисован номер.

— Вот здесь и живет Муха, — тихо произнес начальник уголовного розыска.

— Вот что, Алексей. Давай, я сам с ним поговорю. Ты в разговор не впрягайся, ведь он тебя тоже за это время уже «прочитал». Хорошо знает, что ты можешь, а чего нет. Понял? Если понял, то стучи.

Громов постучал. За дверью раздался какой-то шум, а затем она открылась. На пороге стоял мужчина в майке и сатиновых трусах. Сорокин, сверкая золотыми погонами, буквально смял его своим телом. Мужчина попятился и, споткнувшись о сбитый ногами половик, упал. Недолго думая, офицер сунул ему в рот ствол пистолета, выбив при этом верхний передний зуб.

— Говори сука, кому рассказал о Волкове? — закричал он ему в самое ухо. — Говори, а то застрелю.

Солоноватый вкус крови, фактор неожиданности ввели Муху в ступор. В этот момент он ничего не понимал, лишь ощущал ствол пистолета у себя во рту. Он явно был напуган неожиданным визитом сотрудника СМЕРШа и сейчас лихорадочно думал, как спасти себе жизнь.

— Убью! — снова закричал ему в ухо Александр. — Говори!

В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель занавески, майор увидел, как из глаз Мухи потекли слезы. Сорокин вынул изо рта пистолет и приставил его к голове.

— Ну, я жду! Считаю до пяти! Раз! Два!

— Не убивай, начальник, — завопил мужчина, — я все расскажу.

— Говори! Быстро!

Муха зажмурился от яркого света фонаря, который направил в его лицо Сорокин.

— Я рассказал о том, что Волкова повезут на рынок своему корешу Хромому. Мы с ним в свое время чалились в Воркуте. Он предупреждал меня, что Волков человек ненадежный, и просил меня не общаться с ним.

— Как ты узнал, что его повезут на рынок?

— Мне об этом рассказал сам Волков, когда мы с ним сидели в камере. Я и поделился с Хромым этой новостью.

Сорокин посмотрел на Алексея, который стоял у двери и слышал все, о чем говорил Муха.

— Собирайся! Быстро! Сейчас ты мне покажешь, где живет этот Хромой, — приказал ему Александр.

— Вы что, начальник! Если он узнает, что я запалил его берлогу, он меня лично порежет на мелкие кусочки, — заскулил Муха.

— Откуда он узнает, если ты сам ему об этом не расскажешь? Давай, одевайся, поехали.

Муха быстро оделся, и они втроем вышли из дома.

* * *

В эту ночь им явно везло. Хромого взяли на квартире без всякого шума. Он пьяный спал так, что не услышал, как к нему вошли Сорокин и Громов. Хромой никогда не закрывал дверь, так как считал, что украсть у него нечего. Это было правдой: в квартире Хромого стояла одна койка, небольшой старый стол и табурет.

Сорокин схватил его за волосы и направил фонарь в лицо.

— Вставай, Хромой! Я дважды приказы не повторяю!

Хромой открыл глаза, однако ничего не увидел, кроме яркого света. Он растерянно щурился, пытаясь разглядеть того, кто держал в руках фонарь.

— Кто ты? — закричал он. — Убери этот долбаный фонарь!

Сорокин направил луч света в сторону. Мужчина сразу понял, что это не шутка его друзей.

— За что, начальник, — то и дело произносил он. — Вся братва знает, что я в завязке, и за мной нет никаких дел.

— Ты что, Хромой, не видишь, кто тебя вяжет? — спросил его Алексей. — Это, брат, СМЕРШ, а они, как ты знаешь, всегда найдут, что тебе предъявить.

Хмель окончательно вылетел из головы Хромого. Уж слишком громким было для него слово СМЕРШ.

— Леша! — обратился он к начальнику розыска. — Скажи этому гэбэшнику, что я всегда лояльно относился к Советской власти, а особенно к товарищу Сталину. Нельзя же врываться в квартиру добропорядочного человека и тащить его в КПЗ.

— Ты меньше болтай, Хромой. Давай, собирайся. А берут тебя за связь с немецкими карателями, — ответил ему Алексей и швырнул ему в лицо брюки.

— С какими карателями? Я что-то не понял? — удивленно произнес тот.

— Ничего Хромой, скоро поймешь! Ты же сам понимаешь, что это 58-я УК, которая потянет на двадцать пять лет в лучшем случае, а в худшем — стрельнут в тебя и все. Ты кому, Хромой, рассказал о Волкове? — тихо спросил его Сорокин. — Ты знаешь, что его застрелили на рынке?

Мужчина вздрогнул и замер на месте.

— Не, гражданин начальник. Хромой здесь не при делах, и ты мне это не пришьешь.

— А я и не собираюсь тебе это шить. Ты уже сам себе 58-ю пришил, когда рассказал об этом Цыгану.

Александр моментально догадался, что попал в цель, и сразу стал развивать эту линию.

— Думаешь сорваться, Хромой? Не получится, ты здорово залетел с этим Цыганом. Ты в курсе, что он служил у немцев, был полицаем? — блефовал Сорокин.

— Я старый человек, откуда я мог это знать, гражданин начальник, — произнес он дрожавшим от волнения голосом. — Он о себе никогда ничего не рассказывал.

— Ты знаешь, Хромой, что старость требует не столько уважения к себе, сколько сочувствия окружающих. Сейчас здесь нет людей, которые могли бы тебе посочувствовать. Видишь, Цыган тебе о себе ничего не рассказывал, а ты ему вдруг взял и рассказал, что Волков «залетел» и хочет сдать его милиции. Чего молчишь? Ты знаешь, что с тобой будет, если блатные узнают, что ты все, что они там шепчут, ты «сливал» начальнику уголовного розыска. Да они тебя просто порвут. Сейчас тебя спасет лишь чистосердечное признание, а иначе…

Сорокин не договорил. Хромому и так было все понятно. Он быстро оделся и направился к двери. Они вышли в темный коридор. Неожиданно Хромой ударил в лицо Алексея и бросился бежать, сшибая со стен цинковые тазы и детские ванны. Коридор моментально наполнился грохотом, на который стали выскакивать из комнат люди. Александр бросился к окну и, распахнув его, выпрыгнул во двор. Он вскочил с земли в тот момент, когда мимо него пробегал Хромой. Сорокин подсек ему ногу, и тот, сделав два или три неуверенных шага, полетел на мокрую землю, рассекая телом лужу, словно пароход, гладь реки. Стиснув от боли зубы, Сорокин вытащил пистолет и направился к Хромому.

* * *

На столе перед Сорокиным лежали документы Евгения Семеновича Демидова. Он брал то один, то другой документ и внимательно читал их. Из справки районного военкомата следовало, что тот встретил войну в августе 41-го года и до 43-го года находился в действующей армии. Принимал непосредственное участие в битве за Ржев. Службу начинал в 85-ом стрелковом полку, а затем в других частях. Был ранен. За проявленный героизм в борьбе с фашизмом был награжден Орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». Все эти сведения подтверждались и архивными данными 85-го стрелкового полка. Казалось бы, все ясно — Демидов Евгений Семенович не то лицо, и Александру пора поставить окончательную точку и вывести его раз и навсегда из числа подозреваемых лиц, однако он не спешил делать это. Немного подумав, он решил лично встретиться с этим человеком и поговорить с ним. Сорокин поднял трубку и, услышав голос Мигунова, попросил его пригласить к нему Демидова, который вот уже минут двадцать томился в его приемной.

В кабинет в сопровождении офицера вошел мужчина лет сорока. На его темно-синем шерстяном костюме светился орден.

— Здравствуйте, Евгений Семенович. Проходите, присаживайтесь, — поздоровался с ним Сорокин. — Скажите, вы давно на гражданке? Где работаете?

Демидов присел на стул и, посмотрев на майора, начал отвечать. Из рассказа следовало, что на фронт он призывался не из Пензенской области, а из Саратовской, что бывать ему на оккупированной фашистами территории не приходилось, в плену он тоже не был. Последним местом его службы был 101-ый стрелковый полк, третья рота. Однако вел он себя немного неуверенно, о чем говорили его большие и сильные руки, которые нервно подрагивали в процессе его рассказа. Стараясь как-то скрыть это, он то и дело перекладывал кисти рук одну на другую.

— Скажите, товарищ Демидов, почему вы скрыли факт, что призывались в ряды РККА не в 1941, а в 1940 году. С чем это связано?

Он вздрогнул. На его лице появилось удивление. Он откашлялся в кулак и пристально посмотрел на Сорокина. Взгляд его был таким колючим и тяжелым, что Александру захотелось отвести глаза в сторону, но он, пересилив себя, продолжал смотреть на него.

— Извините, товарищ майор, но я никак не пойму причину вашего интереса к моей персоне. Вы меня вызвали к себе, задаете какие-то непонятные вопросы и не желаете мне объяснить настоящую причину нашей встречи. Если вы мне не объясните, с чем это связано, то я не буду отвечать на ваши вопросы.

— Хвалю за смелость, Евгений Семенович. Не каждый, находясь в стенах этого заведения, может вести себя так, как вы. Я тоже не всегда занимался подобной работой. Я воевал в составе 2-ой ударной армии и хорошо знаю, что такое жизнь на фронте. Но государство направило меня служить сюда, и сейчас я хочу разобраться, почему вы, фронтовик и орденоносец, пытаетесь скрыть факт своего призыва в армию. С чем это связано, Демидов?

В кабинете повисла тишина. Со стороны можно было подумать, что каждый из них анализирует полученную информацию и готов продолжить эту словесную дуэль.

— И все же ответьте на мой вопрос?

— Я ничего и никогда не скрывал от советских и партийных органов. Я, по всей вероятности, не понял вашего вопроса, товарищ майор, и готов извиниться перед вами. Я действительно призывался в армию не в 41-ом году, а в 40-ом. Что это меняет, товарищ майор?

— Ничего не меняет, а лишь дополняет вашу автобиографию. Я вас больше не задерживаю, товарищ Демидов. Вы свободны.

Он встал со стула, и, как показалось Сорокину, облегченно вздохнул. Он надел кепку и вышел из кабинета.

* * *

Когда за Демидовым закрылась дверь, Сорокин вызвал к себе Мигунова. Тот, словно стоял за дверью, так как моментально появился у него. Щелкнув каблуками, он вытянулся в струнку.

— Садись, — предложил ему Александр. — Ты на меня не обижайся Мигунов, но здесь у нас не казарма и не плац. Мне твоя строевая выправка не столь важна. Для меня более ценна твоя голова, инициатива. Ты понял меня?

Лицо Мигунова стало красным. Он обиженно заморгал глазами и готов был, похоже, расплакаться от обиды.

— Возьми бумагу и карандаш, — произнес майор, не обращая на это внимания. — Пиши. Во-первых, необходимо сделать запрос в особый отдел 101-го полка, где служил Демидов. Направь запрос вместе с его фотографией, может, кто-то из его сослуживцев еще остался жив и подтвердит, что это и есть тот самый рядовой Демидов, который служил у них в третьей роте. Во-вторых, затребуй его дело из городского военкомата Саратовской области, откуда он призывался в армию в 1940 году. В-третьих, поищи его сослуживцев из 85-го стрелкового полка. Короче, собери по нему все, что сможешь накопать.

— Товарищ майор, вы считаете его тем самым карателем? — с удивлением спросил Мигунов. — Он же фронтовик, орденоносец. Вы не боитесь обидеть подозрением заслуженного человека?

— Нет, Мигунов, не боюсь. Я боюсь лишь одного, что он может быть предателем, а мне не удастся его разоблачить. Это называется профессиональным браком, и я, тогда как собака, потерявшая нюх, не смогу больше работать в органах.

Офицер расценил эту реплику как окончание разговора и поднялся со стула.

— Погоди. Переговори с Алексеем Громовым. Попроси его установить наружное наблюдение за Демидовым.

— Вы думаете, что он попытается скрыться?

— Я ничего не думаю, — раздраженно произнес Сорокин. — Выполняй указание.

Мигунов вскочил со стула и направился к двери.

— Погоди, — снова остановил его Александр. — Пригласи ко мне Козырева.

Это был второй офицер из команды Александра. Козырев предпочитал ходить на работу в штатской одежде, и ни когда не козырял своим служебным отношением к СМЕРШу. По внешнему виду он мало напоминал офицера госбезопасности, и больше походил на инженера или учителя.

— Проходи, Козырев, — произнес Сорокин, когда тот вошел к нему в кабинет. — Ты хоть раз был в Пензе? Нет? Вот и съездишь туда. Задача: найти родственников Демидова Евгения Михайловича. Возьми его фотографию и покажи родственникам. Это нужно сделать как можно быстрее. Чувствую, что мы узнаем много интересного об этом человеке.

— Почему вы так решили, товарищ майор?

— А ты ответь мне, почему человек, вернувшись с фронта, едет в какой-то другой город, живет в нем, забыв о своей малой родине, где живут его ближайшие родственники?

— Я не знаю, товарищ майор, — ответил Козырев.

— Вот и я пока не знаю. Для этого я и направляю тебя в командировку, чтобы ты смог ответить на этот вопрос. Получи деньги у бухгалтера, и в дорогу. Пообщайся с родственниками, причину интереса не говори: просто разыскиваешь сослуживца. Вдруг они каким-то образом поддерживают связь между собой. Задача ясна?

Козырев молча кивнул и, взяв со стола фотографию Демидова, вышел из кабинета. Оставшись один, Сорокин снял трубку и стал набирать телефонный номер.

— Алексей! Громов! Что у тебя с Хромым? — поинтересовался он у начальника уголовного розыска. — Есть новости?

— Молчит пока, товарищ майор, видимо, решил отмолчаться. Ведь у нас, кроме показания, что Муха поделился с ним информацией о Волкове, больше ничего нет. Нечем его подпереть.

— Понятно. Звони, может, чем-то и помогу, — произнес Александр и положил трубку.

* * *

В конце рабочего дня Сорокину позвонил первый секретарь горкома партии. Александр видел его всего один раз, по приезде в город, когда вставал на партийный учет в горкоме. Их встреча была мимолетной, они обменялись лишь приветствием.

— Товарищ Сорокин, — хорошо поставленным голосом, обратился к он нему. — Это говорит первый секретарь горкома партии Петров Василий Гаврилович. — Скажите, пожалуйста, как это все называется? Вы приглашаете к себе члена партии, фронтовика, орденоносца и начинаете его допрашивать, не посчитав нужным объяснить человеку, зачем вы его вызвали и в чем подозреваете. Мне, как члену партии, обидно за него, а еще больше за вас. Вы, наверное, забыли, что идет война, и мы не должны просто так дергать человека и непонятно о чем его допрашивать.

— Извините, Василий Гаврилович, сейчас действительно идет война, и я не намерен отчитываться перед вами за свои действия. Меня на это место поставила партия и государство, чтобы я охранял это государство, что я и делаю.

От этих слов у первого секретаря перехватило дыхание. Ему еще не приходилось выслушивать подобные нравоучения.

— Вы даете отчет своим словам, майор? Вы, наверное, забыли, что сами являетесь членом партии и подотчетны бюро и лично мне. Я хорошо знаю Демидова, мы с ним соседи, и я могу поручиться за него головой! Вы поняли это?

— Успокойтесь, товарищ Петров. Ничего страшного не произошло.

Но, похоже, Василий Гаврилович уже не слышал его. Он снова начал говорить, говорить и говорить о его недальновидности.

Сорокин молчал. Посчитав его молчание, как факт признания ошибки, Петров положил трубку. Александр, встал из-за стола и, закурив папиросу, стал мерить шагами кабинет. Десять шагов в длину, и десять шагов в ширину, считал он про себя, стараясь успокоиться. В окно стучал дождь, ветер протяжно завывал в дымоходе, и на душе у майора было тоскливо и противно. За все время работы в этом городе он не завел себе ни одного друга. Его отношения с Алексеем Громовым носили скорее служебный характер, чем дружеский. Впервые за последнее время он ощутил одиночество. Он вспомнил нежные руки матери. Какой же он был глупец, что иногда чурался ее ласк. Теперь ее нет, и некому его пожалеть, прижать к груди и провести по его волосам теплой рукой.

«Наверное, пора заводить семью, — подумал он, — так долго жить в одиночестве становится невозможным».

От мысли о семье он невольно улыбнулся. В голове сразу закрутились воспоминания о довоенной жизни. Тогда, после окончания училища, он без ума влюбился в одну девушку. Каждый свободный вечер он проводил в ее дворе. Несмотря на то, что все друзья и знакомые считали его храбрым человеком, он никак не мог решиться подойти к ней. Каждый раз, направляясь во двор, он настраивал себя на то, что подойдет и скажет, что она ему очень нравится, что она лучше всех девушек. Однако, завидев ее, у него неожиданно пропадал весь запас храбрости. Он краснел и делал вид, что он просто сидит на скамейке во дворе и отдыхает. Когда он все же решился сказать ей об этом, он увидел ее с мужчиной. Это был начальник отдела, в котором Александр работал. Он долго корил себя за то, что не смог побороть в себе робость и подойти к ней. Теперь он вспоминал все это с какой-то теплотой, но тогда он просто возненавидел своего начальника, считая, что тот сделал его самым несчастным человеком на земле. Но, все это было в прошлом, довоенном времени.

Он загасил папиросу и, накинув шинель, направился в отдел милиции. В кабинете начальника уголовного розыска, помимо Громова, на табурете сидел Хромой. Заметив вошедшего Сорокина, он замолчал. Лицо его приняло выражение мученика.

— Товарищ майор! Можно сделать заявление? — обратился он к Александру.

— Валяй, — произнес Сорокин и, скинув шинель, сел на свободный стул.

— Хочу заявить о творимом здесь беспределе. Начальник уголовного розыска все время пытается обвинить меня в связи с каким-то Цыганом. Кто этот человек, я не знаю. Какие дела за этим человеком, я тоже не знаю. Неужели в советском государстве пустуют тюрьмы, лагеря, и сейчас менты пытаются заполнить их такими безвинными людьми, как я?

Сорокин посмотрел на Громова и улыбнулся. Им было ясно, что Хромой решил «прогнать волну». Это означало, что он попытается прикинуться «лохом».

— Я бы тебе, Хромой, поверил, если бы не знал тебя. Я вот приехал сюда, чтобы лично отвезти тебя в столицу нашей родины, — произнес Александр. — Главное управление СМЕРШа почему-то сильно заинтересовалось твоей личностью. Там вот и будешь дурака валять, если они тебе это позволят.

Хромой посмотрел сначала на Алексея, а затем на Сорокина, стараясь понять, была ли это шутка, или майор действительно повезет его завтра в Москву. Эта поездка не сулила ему ничего хорошего: там, в застенках Лубянки, умели развязывать языки.

— Я что-то, гражданин майор, вас не понял? Какая Москва? Я простой фраер и не представляю никакой опасности для государства.

— Вот там и разберутся, какой ты фраер. Думаю, ты уже через день признаешься во всем, вплоть до того, что являешься агентом японской разведки. Там и не таких людей ломали.

Судя по его бегающим глазам, он был напуган.

— Гражданин начальник, я бы хотел с вами немного пошептаться один на один, без лишних глаз и ушей.

Алексей, поймав взгляд Сорокина, вышел из кабинета.

* * *

Сорокин вскрыл пакет, пришедший из особого отдела 101-го стрелкового полка: лейтенант особого отдела сообщал ему, что Демидов Евгений Семенович действительно служил в полку до своего ранения. Сослуживцы из третьей роты опознали на фотографии своего боевого товарища.

«Что это? — подумал Сорокин. — Выходит, я все это время шел в неправильном направлении и подозревал человека, который пролил кровь, защищая Родину».

На следующий день в его адрес поступил новый конверт с грифом «Совершенно секретно». Он не без волнения вскрыл его и, достав сообщение, начал читать. Сотрудник особого отдела 85-го стрелкового полка подтверждал, прохождение службы в их подразделении рядовым Демидовым Е. С. К письму было приложено объяснение командира батальона капитана Грызлова, который опознал на фотографии своего подчиненного рядового Демидова Евдокима Семеновича. Это сообщение ввело Сорокина в ступор.

«Почему он пишет Евдокима, а не Евгения? — размышлял он, шагая по кабинету. — Может, что-то путает этот капитан Грызлов? Прошло два с лишним года, в батальоне, ведущем боевые действия, состав обновился за это время несколько раз, и не исключено, что капитан мог просто забыть его имя».

На столе сначала задергался, а потом зазвенел телефон до ужаса противным звонком.

«Нужно поменять аппарат», — подумал в очередной раз Александр, снимая трубку.

— Товарищ майор! — услышал он возбужденный голос Громова. — Мы нашли склад, где бандиты хранят похищенные продукты!

— Погоди, погоди, Алексей, не тараторь. Давай, успокойся и доложи все по порядку, — произнес Сорокин.

— Вы знаете, товарищ майор, Хромой вам не соврал: в сарае мы обнаружили часть продуктов, похищенных из магазина.

В трубке раздавалось частое дыхание Громова, словно он только что закончил бежать марафон.

— Алексей, быстро убери своих людей из сарая. Оставь лишь несколько сотрудников для засады и никому ни слова об этом.

— Все понял, Александр Михайлович, — не дав договорить, прокричал в трубку начальник сыска. — Сейчас все сделаю.

«Значит, не обманул Хромой», — подумал Сорокин и положил трубку.

Взгляд его снова упал на фотографию Евгения Демидова.

«Кто же ты, Демидов, враг или друг? Евгений или Евдоким? Если ты Евдоким, то почему поменял имя? Что тебя заставило это сделать? — думал он, рассматривая его фотографию. — Если ты друг, то почему побежал жаловаться на меня Петрову? А может, испугался своего разоблачения и решил первым нанести удар, не дожидаясь, когда тебя припрут фактами?»

Что-то звякнуло о стекло. Отложив документы в сторону, Сорокин подошел к окну. То, что произошло потом, он понял не сразу. Напротив окна остановился грузовик, из кабины которого ударила автоматная очередь, затем другая. Пули попали в стекло чуть выше его головы. Одна из пуль ударила в оконную раму и разнесла ее. Это произошло так неожиданно, что он даже не успел не только повалиться на пол, но и вытащить из кобуры свой «ТТ». Во дворе хлопнул выстрел, а затем раздалась автоматная очередь. Машина резко рванула с места и скрылась за поворотом дороги. Александр, прихрамывая, бросился вниз. Около входной двери лежал дежуривший в отделе сотрудник милиции. Пуля попала ему в голову и разнесла затылочную часть черепа. Вокруг его головы медленно растекалась лужа крови.

«Вот тебе и ответка, товарищ Сорокин, — подумал он. — Выходит, ты их чем-то встревожил, и они решили тебя предупредить. Не убить, а лишь предупредить. Ведь они могли сделать все намного проще: просто швырнуть гранату в окно твоего кабинета».

Он вышел на улицу, она была пуста. Люди, встревоженные выстрелами, попрятались по домам. Через десять минут к зданию подъехала оперативно-следственная группа милиции.

* * *

Демидов лежал на диване с закрытыми глазами и смотрел в потолок. Его домохозяйка, женщина лет сорока, у которой он снимал комнату, гремела на кухне посудой, готовя ужин. Он жил в этой квартире уже месяца четыре, но ему казалось, что он провел здесь всю свою жизнь. Этот адрес дал ему новый знакомый, по кличке Цыган. Как его звали по-настоящему, никто не знал. Хозяйка квартиры встретила Демидова довольно настороженно. В городе ходили слухи о бандитах, налетах на магазины и склады, и она, будучи одинокой, боялась впускать в дом незнакомых людей. Прежде чем открыть ему дверь, она долго рассматривала его через глазок, а затем, набравшись мужества, сняла цепочку и открыла. Она посмотрела на него оценивающим взглядом, словно выбирала не постояльца, а раба на невольничьем рынке. Остановив взгляд на ордене, она улыбнулась и пригласила Демидова пройти в квартиру. Даша, так звали хозяйку, проживала одна в большой трехкомнатной квартире.

— Проходите, Евгений, — произнесла она, приглашая его в комнату. — Как она вам? Я понимаю, что прошу дороговато, но что поделаешь, я женщина одинокая и очень стеснена в средствах.

Комната, предложенная хозяйкой, была светлой и уютной: окно выходило во двор, где цвела большая старая яблоня.

— Как? Нравится? — поинтересовалась она у него. — Что скажете? Она вас устраивает?

— Да, — коротко ответил он, — мне все здесь нравится. Я тоже человек одинокий, фронтовик и, если сказать честно, давно отвык от домашнего уюта.

Больше всего его устраивало то, что квартира имела черный ход во двор с противоположной стороны дома.

— Когда вы заедете? — поинтересовалась хозяйка. — Я имею в виду, когда завезете свои вещи?

— У меня ничего нет. Все мои вещи со мной, — тихо ответил Демидов. — Это ничего?

— Конечно. Проходите и располагайтесь. И еще, если вы хотите, я вам буду готовить, убираться в комнате, правда, за определенную плату. Как вы на это смотрите?

Он взглянул на нее и улыбнулся.

— Меня это устраивает, — ответил он и протянул ей деньги. — Думаю, что этого хватит на первое время.

Даша впервые за последнее время держала в руках так много денег. Она хотела что-то сказать постояльцу, но у нее не получилось. Какой-то ком застрял в горле и не давал высказать благодарность этому человеку с ярким орденом на груди. Вечером она устроила романтический ужин. Они сидели вдвоем за столом и при зажженных свечах пили фруктовую настойку. Закончив ужин, Демидов встал из-за стола и, поблагодарив хозяйку, ушел к себе в комнату. Она убрала со стола посуду и, раздевшись, легла на койку. Она долго не могла заснуть. Ее сильное и молодое тело хотело мужской ласки, и она, уступив этому желанию, встала с кровати и, накинув на плечи шерстяной платок, шлепая голыми ногами по крашеному полу, направилась в его комнату. Он лежал на белой простыне, раскинув руки. В какой-то момент она испугалась своих мыслей о близости и хотела выйти из комнаты, но что-то остановило ее. Неожиданно она увидела, что у него открыты глаза и он внимательно наблюдает за ней.

— Ложись, — предложил он ей и слегка подвинулся в сторону.

Она сбросила с себя платок, ночную рубашку и легла рядом с ним. Ее тело била дрожь. Он нашел ее горячие губы, и они утонули в ласках. Утром, прежде чем встать с теплой постели, она посмотрела на спящего рядом с ней мужчину. Она не могла не обратить внимания на его крепкие плечи, сильные руки, которые всю ночь ласкали ее тело. Неожиданно ее взгляд упал на край подушки. Она вздрогнула, заметив рукоятку пистолета, которая виднелась из-под нее. Уже сидя на кухне, она размышляла над тем, как ей поступить. Пойти в милицию и заявить на постояльца? Или сделать вид, что она ничего не заметила. Наконец, она решила, что будет лучше, если она просто промолчит.

* * *

После призыва в 1940 году Евдоким Демидов был зачислен в 85-ый стрелковый полк, который дислоцировался в Белоруссии. Там его и застала война. Полк несколько дней не выходил из боя, и вскоре они оказались в окружении. Вечером над их позициями пролетел немецкий самолет и сбросил листовки. Кружась в воздухе, они, словно белые хлопья снега, медленно падали на землю.

— Демидов! — крикнул ему комбат. — Возьми двух бойцов, и соберите эту гадость. Все, что соберешь, сожги!

Взяв бойцов, они стали собирать листовки. Вскоре запылал костер, в котором ярким пламенем сгорало немецкое воззвание к сдаче в плен. Одну листовку Демидов аккуратно сложил и спрятал в обмотке. Утром остатки полка выстроились в небольшом лесу. Первым выступил старший политрук. Он долго и нудно призывал их положить все силы на алтарь победы. Выступление командира полка было предельно кратким. После этого полк двумя колоннами вышел из леса и, развернувшись в цепь, направился на позиции немцев, которые блокировали лесной массив. Первая попытка прорвать оборону гитлеровцев не увенчалась успехом. Оставив в поле убитых и раненых, батальоны откатились обратно к лесу. За первой атакой последовала вторая и вновь, теряя убитых и раненых, полк вернулся на исходные позиции. Вот тогда у него впервые возникла мысль перебежать на сторону гитлеровцев.

Вечером Демидова вызвал к себе комбат.

— Демидов, не буду скрывать от тебя, положение полка аховое. Если мы до утра не нащупаем слабое место в обороне немцев, то они завтра раздавят нас танками. Мы направляем несколько разведгрупп. Одну из них возглавишь ты. Пойдете ночью, так безопаснее. У немцев пока нет сплошной линии обороны, и ты со своей группой должен найти стык между немецкими соединениями. Задача ясна?

— Так точно, товарищ майор.

Ночью он и двое бойцов ползком направились в сторону немецких окопов. Их пулеметчики то и дело пускали в небо осветительные ракеты, и поэтому расчет на ночное время не оправдался. Немцы заметили ползущих русских солдат и открыли по ним огонь: такой плотный, что невозможно было поднять головы. Сколько они лежали под этим огнем, он не знал. Ему тогда показалось, что время просто остановилось, и лишь рассвет подсказывал, что с момента их выхода прошло чуть более двух часов. Гитлеровцы, посчитав, что им удалось уничтожить группу русских разведчиков, прекратили огонь.

— Ну, что будем делать? — спросил Демидов своих товарищей. — Обратно ползти нельзя, немцы быстро нас накроют минами. Можно, конечно, попытаться оказать им сопротивление прямо здесь, но это смешно.

— Ты у нас старший Демидов, и поэтому тебе решать: как скажешь, так и будет.

— А если я скажу, что хочу сдаться, что тогда? — стараясь проверить их, произнес он. — Немцы тоже люди, и не станут же они нас расстреливать, если мы сами добровольно сдадимся? Бояться нам нечего, мы не евреи и не командиры, которых они расстреливают на месте. Они же специально разбросали над нами листовки, а это — пропуск. Покажем и все.

Бойцы молчали. Один из них боялся признаться в том, что был согласен с его словами. Другой потянулся к винтовке, но его остановил Демидов. Он ударил его штыком в грудь и посмотрел на оставшегося в живых бойца.

— Что молчишь? — обратился он к нему. — Может, ты тоже решил вернуться обратно и сложить свою голову среди этих березок?

— Нет. Я согласен, — произнес тот.

— Если так, то поползли к немцам.

Размотав обмотку, он достал из нее листовку и сунул в нагрудный карман гимнастерки. Оставив винтовки, они взяли в руки обмотки и размахивая ими, как белыми флагами, поползли в сторону немцев.

* * *

Сорокин стоял в дверях и смотрел, как Екатерина Игнатьевна убирала с пола осколки оконных стекол. Затем она вымыла пол и ушла. Александр вышел из кабинета и, увидев идущего по коридору Мигунова, окликнул его.

— В Москву об этом происшествии не сообщать. Понятно?

— Извините, товарищ майор, но я уже сообщил генералу Каримову о покушении на вас. Он обещал прислать на помощь оперативников из Главка.

Александр махнул рукой и направился дальше. Ругать Мигунова было бесполезно. Пройдя метра три, он остановился и повернулся к офицеру, который продолжал стоять в коридоре.

— Слушай, Мигунов! Если меня будут спрашивать, я — в милиции. Понял?

— Так точно, товарищ майор, — чуть ли не выкрикнул тот, но, заметив укоризненный взгляд Сорокина, вовремя осекся. Сейчас он понял, что поспешил сообщить в Москву о покушении, не получив согласия своего непосредственного начальника.

Громов сидел за столом и с кем-то разговаривал по телефону. Заметив вошедшего в кабинет Александра, он положил трубку и встал.

— Товарищ майор! Как вы себя чувствуете? Вас не ранило?

— Чувствую? Как побитая собака, Леша. Дожили: бандиты свободно разъезжают по городу и стреляют по окнам отдела государственной безопасности.

Сорокин достал из кармана пачку папирос и положил на стол. Закурив, он поинтересовался организованной уголовным розыском засадой.

— Ждут, Александр Михайлович. Пока никакого движения.

— Может, они что-то заметили и решили туда больше не соваться? — спросил его Сорокин. — Кто еще, помимо тебя и сотрудников группы, знает о засаде?

— Начальник милиции, — нерешительно ответил тот. — Почему вы меня об этом спрашиваете? Вы ему не верите?

— Пока не знаю, но мне кажется, что засаду можно снимать, они туда не придут.

— Почему вы так решили?

Сорокин встал из-за стола и, сунув папиросы в карман шинели, вышел в коридор. Взглянув на дежурного по отделу, Александр поинтересовался на месте ли начальник милиции.

— Здесь, товарищ майор. У него часы приема граждан.

В коридоре напротив двери Антонова сидело несколько человек, записавшихся к нему на прием. Сорокин толкнул дверь и вошел к нему в кабинет.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — поздоровался он с ним.

— Здравствуй, майор. Как твое самочувствие? Александр Михайлович, мы перекрыли все выезды из города, но машину, из которой тебя стреляли, так и не обнаружили. Совсем распоясались бандиты.

Посетитель, сидевший в кабинете, молча встал и вышел. Сорокин проводил его взглядом и повернулся лицом к Антонову.

— Еще, что скажете?

— Александр Михайлович, я к тебе сам собирался зайти, хотел с тобой поговорить по-товарищески, подсказать тебе, посоветовать. Ты человек в городе новый, многого не знаешь. Люди стали жаловаться на тебя, майор. Говорят, что ты, вместо того, чтобы помогать людям в трудные минуты, наоборот, отталкиваешь их от себя. Ладно, от себя, ты отталкиваешь их от Советской власти. Люди не верят тебе.

Обвинение было серьезным. Шла война, в городе скопилось множество разного народа: переселенцы из сельской местности, бандиты и предатели. Шла невидимая борьба, в которой все методы были допустимы, лишь бы они давали какой-то результат. Государственные учреждения были завалены сотнями анонимных писем, в которых люди сообщали о врагах народа, и поэтому то, о чем сообщил ему начальник милиции, ничуть не удивило Сорокина. Видя, что его слова не достигли желаемого эффекта, он продолжил.

— Вот и первый секретарь городского комитета партии высказал мне претензии в отношении тебя. Что вы с ним не поделили?

Сорокин улыбнулся.

— Работу, — коротко ответил Александр. — Он пытался мне подсказывать, кого я могу вызывать к себе, а кого нет. Пытался учить меня жить, как и вы. За меня не надо отвечать, я сам отвечу за себя. Вот вам мой совет: больше занимайтесь своей работой, ловите жуликов, спекулянтов, бандитов, а я уж сам разберусь, как и с кем, мне говорить.

В этот раз удивился начальник милиции. Его глаза округлились и стали похожи на два чайных блюдца.

— Зря ты так, товарищ майор. Я хотел тебе лишь посоветовать.

— Советуйте тому, кто нуждается в этом, а я проживу и без ваших советов, товарищ полковник.

Он развернулся и вышел из кабинета.

* * *

Евдоким Демидов стоял перед немецким офицером. На столе лежала листовка-пропуск, с призывом сдаваться в плен. Немецкий офицер неплохо владел русским языком, и допрос шел без переводчика.

— Итак, Демидов, вы утверждаете, что хотите служить немецкому народу?

— Так точно, господин офицер. Я давно хотел перебежать к вам, но все не получалось.

Офицер улыбнулся. Его тонкие губы раздвинулись, обнажив ряд белых, похожих на столовый фарфор, зубов. В душе он ненавидел предателей, но служба в немецкой разведке обязывала его работать с ними. Он хорошо понимал, что эти люди сродни волкам-оборотням, готовым рвать на части все, на что укажет им хозяин. Вот и сейчас, глядя в эти преданные и трусливые глаза военнопленного, он думал, как лучше использовать его в интересах рейха.

— Скажите, это правда, что вы лично закололи своего товарища, за отказ сдаться в плен?

— Так точно, господин офицер. Кто-то из нас должен был умереть. Я решил, что он.

— Хорошо. Скажите, вы готовы участвовать в карательных акциях против мирного населения, а также в уничтожении партизан и сочувствующих им?

— Готов, господин офицер, — произнес он, не задумываясь ни на миг.

Немец опять улыбнулся: рвение этого русского в желании спасти свою жизнь, было столь высоко, что он решил провести с ним небольшой эксперимент.

— Хорошо, Демидов. Сейчас мы посмотрим, на что вы способны.

Гитлеровец вывел его во двор и приказал привести из камеры двух его красноармейцев, один из которых сдался немцам вместе с ним. Немец вытащил из кобуры пистолет «Люггер» и протянул его Евдокиму.

— Застрелите их, и я поверю тогда, что вы готовы служить немецкому народу.

Демидов взял в руки пистолет и, не раздумывая, застрелил своих товарищей. Он подошел к трупам и сделал по контрольному выстрелу в их головы.

«Вот больше и нет свидетелей моего добровольного перехода к немцам», — подумал он, возвращая пистолет офицеру.

Судя по лицу, немец был в растерянности, так как не ожидал подобного развития событий и такой жестокости со стороны русского военнопленного.

— Молодец, Демидов, — произнес немец. — Теперь я знаю, где и как использовать вас в интересах вермахта.

Вскоре его и еще семерых военнопленных перевели в лагерь «Шталаг-352», который находился у деревни Масюковщина, недалеко от города Минск. Осенью 1941 года сотни пленных 12-ого блока были выведены на плац перед комендатурой лагеря. Из канцелярии вышел немец в форме капитана СС. Он прошелся вдоль строя военнопленных и, взобравшись на деревянный помост, почти на чистом русском языке произнес:

— Руководству лагеря стало известно, что отдельными военнопленными готовится побег. Мы не можем допустить этого, и, согласно действующим правилам, эти люди должны быть уничтожены. И еще хочу сообщить, что победоносная армия третьего рейха стоит на подступах к Москве. Советская армия разбита и отступает по всем фронтам, неся большие потери.

Он начал выкрикивать номера военнопленных, которых выталкивали из строя сытые и откормленные эсэсовцы. Двадцать три человека стояли перед строем: именно их номера сообщил Демидов коменданту лагеря. Военнопленных отвели в сторону и на глазах сотен людей расстреляли.

Вечером Евдокима вывели из лагеря и посадили в фургон грузовой автомашины. Она тронулась и помчалась в сторону Минска. Вскоре он оказался в небольшом городке Чашники. Там его одели в немецкую военную форму и зачислили в охранную команду, которая состояла из нескольких десятков таких же, как и он, предателей. Они целыми днями изучали методику борьбы с партизанами и подпольщиками.

Демидов всерьез впитывал фашистскую идеологию и верил в неизбежный крах Красной Армии и СССР. Он не чурался любой «работы»: нужно было расстрелять стариков и женщин, он всегда был в числе добровольцев. Командир взвода неоднократно ставил его в пример другим, и вскоре он попал в группу «ГФП-724».

Весной 1942 гола их группа возвращалась из леса после розыска и уничтожения сбитого немецким истребителем летчика. Неожиданно, Демидов почувствовал запах дыма, который гнал ветерок из неглубокого овражка.

«Вот удача! — обрадовался он. — Порадую начальство. Сегодня у нашего капитана день рождения, вот и будет для него подарок».

В овраге расположился табор цыган. Не чувствуя опасности, цыгане сидели спокойно вокруг костра и готовили пищу. Неподалеку стояла повозка. Демидов передернул затвор автомата и приказал цыганам следовать за ним. Пригнав в казарму, он закрыл их в подвале. Вечером состоялся банкет. Пили за день рождения капитана Бирмана и победоносный вермахт. Евдоким выгнал цыган из подвала и приказал им веселить гостей. Цыгане играли на гитаре, пели песни и плясали. Под утро пьяный Демидов собственноручно расстрелял их прямо на плацу казармы. Когда у него закончились патроны, он вдруг понял, что убил не всех. Среди кучи трупов надрывно плакал маленький ребенок. Он подошел к нему и ударом приклада размозжил ему голову. Стоявшие неподалеку товарищи по службе были просто шокированы всем этим.

— За что ты их? — спросил один из солдат. — Что они тебе сделали?

— За то, что они не вписываются в чистоту арийской расы, — привычным штампом, ответил Демидов. — А вы что, против этой теории?

После этого случая многие солдаты спецгруппы «ГФП-724» отвернулись от него, считая его психом и маньяком.

* * *

Все началось зимой 1942 года после окружения армии Паулюса под Сталинградом. В том, что наступил переломный момент в войне, Демидов почему-то уже не сомневался. Он стал все чаще и чаще задумываться, как ему спастись, как уйти от заслуженного возмездия. О том, что сделают с ним русские в случае его пленения, он хорошо знал. Чувство страха затаилось в глубине его души. Он продолжал лично вершить казни, но делал это не столь открыто и показательно, как раньше. При этом он старался не оставлять в живых свидетелей своей жестокости: отказывался фотографироваться у мест казней и ограничил общение с сослуживцами. Однако слухи о его нем по-прежнему гуляли среди солдат ГФП-724 и немецкого гарнизона.

Выходов было несколько. Можно было дезертировать и отсидеться где-нибудь в глуши, переждав там войну. Но он решил действовать вопреки законам логики: перейти линию фронта и попытаться вернуться в действующую армию. Для этой цели он специально познакомился с женщиной, работавшей в немецкой типографии, и попросил ее напечатать ему один документ. Уговаривать ее не пришлось, она быстро согласилась ему помочь.

— Я отпечатаю тебе документ, Евдоким. Что печатать-то, подскажи?

— Напечатай следующее: что рядовой 85-го стрелкового полка Демидов Евгений Семенович освобожден от службы по случаю перенесенного тифа и отпущен в отпуск до окончательного выздоровления.

«Как здорово, что я смог выпросить у немецкого офицера на память свою солдатскую книжку», — подумал он.

Тогда он и сам еще не понимал, для чего ему нужна эта потрепанная книжка. Однако сейчас она оказалась той волшебной палочкой, которая могла спасти ему жизнь. Через два дня справка лежала перед ним на столе.

— Евдоким, вот тебе твоя справка. Я не понимаю, для чего она тебе. Ты решил перебраться через линию фронта? Я права?

Он молча кивнул.

— Главное, Евдоким, помни, что я тебя люблю и никогда тебя не выдам.

— Я тебя тоже люблю, Глаша, — произнес он и сильным ударом, вогнал ей нож в грудь.

«Никаких свидетелей», — повторил он про себя, вытирая окровавленный нож о платье жертвы.

Найти советскую военную форму и заготовить на дорогу продуктов не представляло большого труда. Захватив с собой автомат, он ночью исчез из расположения группы ГФП-724. До фронта было около двухсот километров, но, несмотря на это, он продолжал упорно двигаться на восток. Он шел ночами, пробираясь лесными тропами, чтобы не попасться на глаза патрулям из немецкой полиции. Приближалась линия фронта. Как-то на рассвете он услышал интенсивную перестрелку: стрельба то усиливалась, то затихала. Он испугался и спрятался в каком-то заброшенном сарае. Затем почти двое суток, прислушиваясь и присматриваясь, бродил по лесу в поисках безопасного места, где мог бы незаметно проскользнуть мимо немецких позиций на ту сторону.

— Хальт! — истошно завопил немец, столкнувшись с ним в темноте. — Хальт!

«Заметили. Неужели попался?» — пронеслось у него в мозгу.

Испугавшись, он бросился бежать. Снова раздалась автоматная очередь. Сильная боль прошила его левое плечо. Он упал на снег и отполз в кусты. Убедившись, что преследования нет, он снял полушубок и кое-как перевязал рану. Несмотря на то, что пуля прошла по касательной, его попытка остановить кровь не увенчалась успехом. Вскоре он почувствовал, как рукав его гимнастерки пропитался кровью. Он встал с земли, но быстро понял, что долго идти по такому глубокому снегу он не сможет. Пройдя километр, он упал и потерял сознание. Сколько он лежал на небольшой лесной поляне, он не помнит. Здесь его и обнаружила группа советской армейской разведки.

* * *

Они сидели в небольшом уютном ресторане, почему-то названном «Пристанище для избранных». Стол был накрыт на три персоны. Стоявший у входа официант переминался с ноги на ногу. Первый секретарь горкома партии Василий Гаврилович отмечал свой юбилей в узком кругу близких товарищей. Взглянув на работника общепита, он махнул ему рукой, и тот тихо вышел из зала, плотно закрыв за собой дверь.

— Что будешь пить? — спросил Петров Демидова, держа бутылку армянского коньяка.

— Что нальешь, то и выпью, Василий Гаврилович, — ответил Евгений. — Я не особо разбираюсь в этих напитках. До войны я вообще не пил.

— Давай я налью тебе настоящего армянского коньяка. Что ни говори, но его с водкой не сравнишь.

Он разлил коньяк по рюмкам и взглянул на своего соседа по дому.

— Давай за победу, — предложил Петров, и они, чокнувшись, выпили до дна.

Они познакомились месяца три назад, при довольно странных обстоятельствах. Петров стоял в ювелирном магазине и внимательно рассматривал выставленные в витрине изделия. У него был памятный день — тридцать пять лет совместной жизни с супругой Галиной, и он хотел сделать ей в этот день подарок. Рассматривая колечки и броши, он невольно бросал взгляд на цену изделия. На хорошее ювелирное изделие у него не хватало денег, а покупать, что-то другое, ему не хотелось.

— Извините, вы немного не подвинетесь в сторону? — услышал он за спиной голос и почувствовал, как какой-то мужчина слегка оттеснил его от прилавка. Он оглянулся и узнал в нем нового квартиранта своей соседки Даши.

— Еще раз, извините, — произнес тот, обращаясь к нему. — Девушка, покажите мне, пожалуйста, вот эту брошь.

Он ткнул пальцем в золотую брошь, изготовленную мастером в виде бабочки. Петров невольно вздрогнул: именно эта вещица больше всего ему понравилась.

— Хороший выбор, — произнес Петров. — Вы знаете, она мне тоже очень понравилась. Я тоже хотел купить эту бабочку жене: у нас сегодня с ней праздник — тридцать пять лет со дня нашей свадьбы.

Мужчина улыбнулся и повернулся к нему лицом.

— Поздравляю вас с юбилеем. Так и быть, я уступлю вам эту брошь. Покупайте, она стоит этих денег. Вы только посмотрите, какая изящная работа мастера.

Петров снова замялся под взглядом продавщицы. Он покраснел, как школьник.

— Мы же с вами соседи? Вы новый жилец Даши?

Мужчина сначала замялся, а затем вновь улыбнулся.

— Вы угадали, я действительно квартирую у нее, — произнес Демидов. — А вы, выходит, тот сосед, за которым каждое утро приезжает машина?

Они рассмеялись.

— Вот и познакомились: Петров Василий Гаврилович, первый секретарь горкома партии.

— Демидов Евгений Семенович.

Сосед оказался неплохим человеком и помог ему деньгами, чтобы он приобрел эту брошь для жены. В тот же вечер он зашел к нему домой и вернул деньги. С этого дня они стали часто встречаться и проводить вечера за шахматной доской.

— Ну, как там наш сыщик Сорокин? — спросил Демидов Петрова. — Думаю, что вы его поставили в стойло? Сегодня он так разговаривает с фронтовиком, а завтра — с вами. Я хорошо знаю эту породу. Дашь им палец, они руку откусят.

— Ты прав, Женя. Наглец, одним словом. А знаешь, как он говорил со мной? Я не потерплю подобной дерзости от этого человека, — произнес Василий Гаврилович. — Не на того напал. Пусть ловит своих дезертиров и не трогает честных заслуженных людей.

Петров рассмеялся и, взяв в руку бутылку, снова наполнил рюмки.

— Представляешь, Сорокин с Громовым нашли склад с ворованными продуктами и устроили там засаду. По всей вероятности, рассчитывают, что бандиты и сами приедут туда, чтобы они их повязали.

Рука Демидова, державшая рюмку, дрогнула. Несколько капель конька упали на белоснежную скатерть.

— Откуда вы это знаете, Василий Гаврилович?

— Мне об этом докладывал Антонов. Он мне каждый день докладывает, что у них там делается. Так что я в курсе всех их задумок.

— Давайте, Василий Гаврилович, выпьем за умных людей, которых партия поставила на ответственные посты в нашем городе.

— Это ты про меня, что ли? А впрочем, ты прав, Женя. Давай, выпьем. Я все хочу тебя спросить, Евгений, а ты где работаешь?

— Работаю я Василий Гаврилович, на одном закрытом предприятии в Москве.

— Ты что, каждый день гоняешь туда?

— Нет. У меня график — два через два.

— А что за предприятие?

— На то оно и закрытое, чтобы о нем не рассказывать.

Они чокнулись и выпили. В дверь кто-то постучал. Демидов вздрогнул и посмотрел на Петрова.

— Входи! — громко крикнул Василий Гаврилович.

Дверь открылась, и в комнату вошел начальник городского отдела милиции полковник Антонов.

* * *

Младший лейтенант Козырев вошел в кабинет и, увидев жест Сорокина, сел на указанный им стул. Майор разговаривал с Москвой. Он то и дело бросал взгляд на подчиненного, словно извиняясь перед ним за столь длинный разговор с руководством управления. Наконец, он закончил говорить и, облегченно вздохнув, положил трубку на рычаг телефона.

— Давай, Козырев, докладывай, что ты там накопал в Пензе? — произнес он.

Тот достал из папки документы и протянул их майору.

— Знаете, Александр Михайлович, я нашел родственников Демидова. У этого человека жива даже мать, которой восемьдесят три года. Она сразу признала на фотографии своего сына Евдокима.

Где-то внутри у Сорокина что-то екнуло. Он с нескрываемым интересом посмотрел на Козырева.

— А ну, давай, давай поподробнее, — произнес он.

Именно несоответствие имен Демидова, на которое он раньше обратил внимание, нашло свое продолжение.

— Все дело в том, товарищ майор, что с самого детства Демидову не нравилось его Евдоким, которое он всегда считал каким-то церковным. Он часто представлялся своим знакомым именем Евгений. Вот здесь все объяснительные, архивные справки. Кстати, его мать получила летом 1941 года извещение, в котором сообщалось, что ее сын Демидов Евдоким Семенович пропал без вести.

Сорокин откинулся на спинку стула и задумался.

«Итак, что мы имеем на Демидова? — размышлял он. — Пропал без вести летом 1941 года. Зачислен в 101-ый стрелковый полк после полученного ранения в 1943 году. Воевал неплохо. В марте того же года за проявленное мужество при отражении атаки немецких танков был представлен к Ордену Красной Звезды, а в апреле во время штурма немецких укреплений уничтожил немецкий дот и получил ранение. Именно за этот подвиг был удостоен медали «За боевые заслуги», которую ему вручили в госпитале. Единственное белое пятно в его биографии — период с лета 1941 года по февраль 1943 года. В деле имеется справка из госпиталя о ранении, полученном летом 1941 года. Находился на лечении в госпитале 4387, а затем был отправлен в тыл для продолжения лечения. Имеется справка Главного медицинского управления, согласно которой, данный госпиталь был захвачен немцами в октябре 1941 года. Как было установлено, немцы расстреляли практически всех находящихся в госпитале раненых. Демидов в тот момент находился там. Как он мог выжить? Почему его не расстреляли немцы? Нужно проверить данную версию. Пока ясности в этом вопросе нет».

— У тебя еще что-то есть? — поинтересовался у Козырева Сорокин.

— Есть, товарищ майор. Вот показания жителей деревни Жихаревка, где размещался госпиталь 4387, — словно прочитав его мысли, произнес оперативник.

Он протянул ему небольшой конверт, в котором было всего два объяснения.

— Ты меня извини Козырев, но я хочу остаться один. Мне нужно подумать, — обратился он к подчиненному.

Тот встал со стула и вышел из кабинета.

* * *

Разведчики дотащили раненого Демидова до окопов. Молодой лейтенант бегло просмотрел документы Евдокима и приказал доставить его в медсанбат. Хирург осмотрел его рану.

— Не переживай, — произнес он, не вынимая папиросы изо рта. — От таких ран не умирают. Единственное, что мешает мне отправить тебя на передовую, это то, что ты потерял много крови. Полежишь с недельку в госпитале.

Все произошло так, сказал хирург. Через неделю он предстал перед врачебно-медицинской комиссией.

— Ну что, боец, как твое здоровье? Готов защищать Родину? — спросил его главный врач в звании майора.

— Так точно, товарищ майор медицинской службы, готов, — выпалил Демидов на одном дыхании.

— Вот и хорошо. Собирай свои вещи и бегом на сборочный пункт, — произнес председатель.

Через два часа он в числе других бойцов, выписанных из госпиталя, был зачислен в 101-ый стрелковый полк, где и служил до второго ранения. Лучшего выхода из положения, в котором оказался он, придумать было сложно. Ему удалось избежать не только обычной проверки, но и встреч с сотрудниками особого отдела полка. Почему все так удачно сложилось, он и сам объяснить не мог.

Погожим июньским утром, сверкая медалью и алым орденом на груди, он сошел с московского поезда. Все его имущество составлял небольшой чемодан. Демидов медленно прошел по перрону и, не заметив ничего опасного для себя, направился в станционный буфет. Купив кружку пива и несколько мелких сушеных рыбок, он присел за дальний столик. Сделав несколько глотков, он начал чистить рыбу.

Неожиданно его взгляд остановился на мужчине, который то и дело подливал водку в кружку с пивом. Мужчина был чем-то похож на цыгана, у него были черные вьющиеся волосы, а на кисти правой руки синела татуировка с надписью «Магадан». Поймав на себе взгляд Демидова, мужчина взял кружку с пивом и направился к его столику.

— Привет! — поздоровался он с ним. — Водки хочешь?

— Не откажусь, — ответил тот. — Кто откажется от дармовой выпивки?

— Цыган, — представился мужчина и протянул ему руку.

Демидов промолчал и не протянул ему руки, сделав вид, что не заметил жеста Цыгана.

— Брезгуешь? — спросил его тот.

— Береженого Бог бережет, — тихо ответил ему Демидов, — а не береженого конвой стережет. Что тебе нужно?

Цыган усмехнулся и снова плеснул ему водки в кружку.

— Не мало? — спросил он Демидова.

— Хорошего много не бывает — ответил Евгений. — Все когда-то заканчивается. Чем меньше имеешь, тем легче терять.

Цыган снова улыбнулся. Дерзкие ответы незнакомца заставили его совершенно по-другому посмотреть на собеседника. Они чокнулись кружками и стали пить пиво. Поставив пустую кружку на стол, Цыган протянул руку к медали, но Демидов схватил ее и силой прижал к столу.

— Не нужно ее трогать, — произнес Евгений. — Не ты дал, не тебе снимать.

— А ты веселый человек, — произнес Цыган. — В чужом городе, а марку держишь.

Две недели назад Демидов случайно встретился со своим сослуживцем по спецгруппе ГФП-724.

— Евдоким? — изумленно произнес сослуживец. — Живой? А мы все считали тебя погибшим.

— Не ори, Глухов! — с угрозой в голосе произнес он. — Чего здесь концерт устраиваешь?

Мужчина сразу же осекся, увидев холод в глазах Демидова. Этот взгляд заставлял трепетать не только тех, кого он убивал, но и товарищей по группе.

— Ты как оказался здесь? — спросил его Демидов, закуривая папиросу.

— Наверное, как и ты. Вовремя понял, что нужно срочно делать ноги, вот и сорвался.

— А как другие?

— Я слышал, что всю нашу группу порешили партизаны. Вот подумал на Дальний Восток податься. Там тайга, легко затеряться. А ты куда?

— Пока не знаю, — как отрезал, произнес Демидов. — Куда без денег.

— Можешь рвануть в одно место. Там много наших.

Он назвал город, явочное место и пароль. Они разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.

* * *

Через день Демидов позвонил Прохору и назвал фамилию товарища.

— Почему не помочь? Помогу. Приезжай, посмотрим, на что ты годен и сколько стоишь.

Сейчас он сидел перед человеком, который прибыл на место встречи от Прохора.

— Хорошая сейчас стоит погода, — произнес Демидов. — Одно слово, июнь.

Цыган не спешил с отзывом. Он посмотрел на Евгения и, встав из-за стола, направился к выходу. Демидов по-прежнему сидел и не проявлял никакого беспокойства. Допив пиво, он вышел на улицу. Перрон вокзала был пуст. Цыган словно растворился в воздухе. Он усмехнулся и направился по прилегающей к вокзалу улице. Город был ему незнаком, и поэтому он шел не торопясь, наслаждаясь теплым летним днем.

— Эй, мужик! — услышал он чей-то голос у себя за спиной.

Он хотел обернуться, но что-то твердое уперлось ему в бок.

— А теперь — направо, — произнес все тот же голос. — Не дергайся, порежу, не заштопаешь.

— За что?

— Было бы за что, давно бы лежал в канаве.

Демидов послушно свернул в подворотню и оказался во дворе полуразрушенного дома: он напомнил ему какую-то заброшенную свалку. Перед ним стоял молодой парень, в руке которого был пистолет «Люггер». За его спиной стояли еще двое с ножами в руках.

— Ты кто такой? Откуда нарисовался? — спросил его паренек с пистолетом.

— Отвечать обязательно? — произнес Евгений, ставя свой чемоданчик на землю. — А если совру?

«Если сразу не убили, значит, не убьют, — решил он. — Просто проверяют. Хотят узнать, на что я годен».

Он ударил парня в лицо хорошо поставленным и отработанным до автоматизма ударом. Тот выронил пистолет на землю, отлетел от него метра на три и растянулся на земле. Его товарищ, выставив вперед нож, шагнул ему навстречу.

— Порежу, — прохрипел он, размахивая ножом.

Евгений быстро поднял пистолет и, не раздумывая, трижды выстрелил ему в грудь. Третьего, который пытался побежать назад, он уложил одним выстрелом.

— А теперь ты мне скажешь, кто ты и кто тебя подослал ко мне? — произнес он и прицелился парню в голову.

— Свой я, свой. Это Цыган попросил нас проверить, кто ты. А вдруг ты из «легавых»?

— Проверил? Вот и вали отсюда и передай Цыгану, что я приехал сюда не шутить. Понял?

— Да, понял.

Демидов повернулся и, подняв с земли чемодан, направился обратно на улицу.

«Вроде бы никого, — подумал он, — значит, никто не слышал выстрелов».

Оглядевшись по сторонам, он пошел на вокзал.

— Подскажи, красавица, — обратился он к буфетчице, — у кого можно переночевать? Деньги есть, не обижу.

Женщина смерила его взглядом. Мужчина ладный, орденоносец, при деньгах.

— Я заканчиваю работу в восемь вечера. Подходи, без койки не останешься.

Оставив у нее чемодан, Демидов направился в город. О том, что он только что убил двух человек, он старался не думать. Его мечта затаиться, переждать, потеряла на время свою актуальность там, в подворотне, когда он нажал на курок пистолета.

«Ничего еще не потеряно. Срублю деньжат и рвану куда-нибудь на Дальний Восток. Там тайга, там армию можно спрятать, не то что укрыться одному человеку», — размышлял он, покупая билет в кино.

* * *

Громов вошел в кабинет начальника и остановился в дверях, ожидая приглашения. Полковник Антонов работал с документами и словно не видел Алексея, хотя сам пригласил его к себе. Подписав последний документ, он положил его в тонкую папочку и убрал ее в сейф.

— Капитан, — обратился он к нему, — мы знаем друг друга сравнительно давно. Ответь мне на один вопрос, почему ты контактируешь с майором Сорокиным за моей спиной? Мне не нравится это. Ты считаешь, что он умнее меня?

— Товарищ полковник, я просто посчитал, что мы с Сорокиным делаем одно дело: ловим преступников и предателей.

Полковник усмехнулся. Он встал из-за стола и, достав из кармана галифе пачку папирос, закурил. Выпустив в потолок, струю голубоватого дыма, он внимательно посмотрел на Громова.

— Ты меня неправильно понял, Алексей. Ты прав, мы действительно делаем общее дело. Я не против твоего контакта с Сорокиным, скорее даже, наоборот. Но мне не нравится, что ты все это делаешь за моей спиной. Ты взрослый человек и хорошо понимаешь, что я руководитель и у меня два начальника — Москва и местный горком партии, которому я подотчетен. Я сегодня был в горкоме, и Петров стал меня расспрашивать, что мы делаем по ликвидации бандитской группы, за которой, как ты знаешь, убийства и разбойные налеты? Я, конечно, отчитался перед ним, однако его не удовлетворил мой последний доклад, так как он знает намного больше, чем предполагал я. По всей вероятности, эти сведения он получил от Сорокина. Поэтому подготовь для меня большую обзорную справку: версии, подозреваемые, планируемые мероприятия.

— Леонид Павлович! Может, не сейчас? У меня много работы, встречи с агентурой, проверка информации. Мне писать просто некогда. Да и что писать-то? Все вы это хорошо знаете, я вам ежедневно докладываю о результатах нашей работы. А зачем ему все это? Это же секретная информация?

— У меня перед партией секретов нет. Ты меня не понял, капитан Громов? У меня кроме твоих докладов море различных проблем, от которых голова идет кругом. И еще: Сорокин очень опытный оперативник, поэтому будь с ним крайне осторожным, не забывай, какое ведомство он представляет. Зевнешь, и ты уже на Севере лес валишь.

— Понял, товарищ полковник. Разрешите идти работать?

— Раз понял, тогда иди. К вечеру жду справку.

Алексей вошел в свой кабинет и сразу направился к столу, на котором, захлебываясь, звенел телефон дежурного по отделу.

— Слушаю! — произнес он, снимая трубку. — Да не ори ты, говори нормально!

Дежурный, постоянно сбиваясь, сообщил ему о вооруженном налете на почтовое отделение в пригороде.

— Поднимай оперативную группу, — приказал ему Алексей. — Сообщи о налете в отдел госбезопасности.

— Понял, — произнес дежурный и бросил трубку.

Когда машина дежурной части милиции подъехала на место преступления, около небольшого почтового отделения стояли люди, наблюдая за тем, как выносят из помещения трупы работников почты. Многие плакали, так как хорошо знали погибших.

— Сколько трупов? — спросил Алексей у местного участкового.

— Шесть, — ответил тот. — Бандиты забрали все деньги. Вчера вечером их завезли для местной фабрики.

— Сколько было денег?

— Около трехсот тысяч рублей — ответил участковый.

— Свидетели есть? — спросил Громов.

— Нет. Похоже, они приехали сюда на машине. Люди видели грузовик, который стоял у почты.

— Что еще?

— Пока ничего, — ответил участковый.

Алексей вошел в помещение почты. Он остановился у входа: его нога наступила на какой-то предмет, лежавший на полу. Он нагнулся и увидел гильзу от немецкого пистолета.

* * *

Демидов открыл глаза, услышав какой-то непонятный шорох в соседней комнате. Рука его автоматически скользнула под подушку, где лежал пистолет. Он взвел курок. Темная человеческая тень проскользнула в комнату, где лежал он. Мужчина сорвал с Евгения одеяло и застыл на месте: блеснувший ствол пистолета смотрел ему прямо в живот.

— Ты кто? — тихо спросил Демидов. — Что тебе нужно?

— Не стреляй. Это я Цыган. Одевайся, Евгений, тебя ждет Прохор.

Демидов быстро оделся и, сунув пистолет за пояс брюк, направился вслед за связным. У подъезда стоял грузовик.

— Садись, — предложил Цыган.

— Далеко ехать? — поинтересовался у него Демидов.

— Не очень, — уклонившись от конкретного ответа, сказал Цыган.

Дорога заняла минут двадцать. Они вошли в частный дом, стоявший посреди большого сада.

— Оружие отдай, — приказал ему Цыган и протянул руку. — Прохор не любит, когда к нему приходят незнакомцы с оружием.

Демидов молча протянул свой «Люггер» и вошел в большую комнату, так как окна были плотно зашторены, там царил полумрак. За столом сидел мужчина неопределенного возраста в белой нательной рубахе. Его лицо обрамляла большая окладистая борода.

— Садись! — в приказном тоне произнес он и рукой указал на табурет.

Только сейчас Демидов увидел еще двух мужчин, которые сидели в углу комнаты.

— Это ты убил моих пацанов? — спросил его Прохор. — Нехорошо.

Евгений не стал отвечать на этот вопрос, так как все присутствующие в этом доме хорошо знали, что именно он убил их.

— И за что ты лишил их жизни? За то, что они так сильно напугали тебя?

— В этой жизни, Прохор, нужно всегда выбирать, кто ты: охотник или дичь. Я выбрал первое, — несколько дерзко ответил Демидов. — Я не люблю, когда на меня направляют оружие.

В комнате стало тихо, только «ходики» на стене громко тикали.

— Я знаю, кто ты, — тихо произнес Прохор. — Знаю, что у тебя за плечами. Мне о тебе рассказывали люди.

«Значит, дружок из спецгруппы ГФП-724 позвонил ему и сообщил обо мне все, — подумал Демидов. — Выходит, появился еще один человек, кто знает о моем прошлом».

— Пить будешь? — спросил Прохор Демидова и, не дождавшись ответа, налил ему полный стакан водки.

— По утрам не пью, — ответил Евгений. — Выпьешь, потеряешь день.

— Дело твое, а я вот выпью немного. Мне скоро на работу. Когда придет начальство, все выветрится, — произнес он и опрокинул в себя водку. — Хотел бы посмотреть тебя в деле. Не струсишь?

Демидов промолчал. Просьба взять его на дело была бы не совсем уместна в этой обстановке.

— Я хотел бы подумать, — произнес он. — Устал в дороге.

— Цыган, отвези его обратно на квартиру. И найдите ему какое-нибудь другое жилье.

— Есть у меня на примете одна хата. Баба там ничего, давно без мужика живет, но главное — это по соседству с первым секретарем горкома Петровым. Лучшего места просто не придумаешь.

Он громко засмеялся: белые жемчужные зубы блеснули на смуглом лице бандита.

— Что ж, место неплохое. Думаю, что это лучший вариант для нашего гостя.

Так Демидов и оказался в соседях у секретаря горкома партии.

* * *

Сорокин возбужденно ходил по кабинету. Мигунов и Козырев не спускали с него глаз, ожидая его распоряжений. Он, то останавливался, то снова начинал мерить кабинет шагами. Взглянув на притихших подчиненных, он разрешил им покинуть кабинет. Час назад ему позвонил генерал Каримов и поинтересовался результатами розыска предателя и карателя Демидова.

— Работаем, — уклончиво ответил Александр, — пока копаем.

— Что значит «копаем», Сорокин? Ты думаешь, что я здесь не знаю, чем ты там занимаешься?

— В каком смысле, товарищ генерал?

— В самом прямом смысле, Сорокин. Мне вчера позвонили люди из ЦК и выразили свое недоумение твоими методами работы. Ты, вместо того чтобы разыскивать преступника, стал копать под окружение первого секретаря горкома партии Петрова. Ты знаешь, что он земляк Никиты Сергеевича Хрущева, члена Военного Совета. Он уже сто раз проверен и перепроверен нашими органами.

— Вы ошибаетесь, товарищ генерал, я и не думал касаться личности первого секретаря горкома партии. Просто одним из его друзей является человек по фамилии Демидов.

— Что ты говоришь, Сорокин? Насколько я знаю, у него в друзьях ходит и начальник городского отдела милиции Антонов. Ты и его подозреваешь в предательстве?

Александр стоял и молча слушал нелестные высказывания генерала Каримова в свой адрес. Они были такими емкими, что позволили ему узнать многое о себе, о своей службе в Центральном аппарате НКВД в 1941 году, а самое главное — о своей службе в армии генерала Власова.

— Ты сам служил во 2-ой ударной армии Власова, — продолжал развивать эту тему генерал, — но ведь руководство наркомата почему-то не навесило на тебя ярлык предателя, а ты готов навесить его на честного человека только из-за того, что у товарища Петрова есть друг Демидов?

— Товарищ генерал, позвольте мне приехать и показать вам материалы розыска, может, вы тогда измените свое отношение ко мне?

— Если сочту нужным, вызову, а пока у вас там и так много работы. В городе уже давно действует бандитская бригада, а ты, Сорокин, и милиция смотрите на их проделки сквозь пальцы. Если ты не найдешь Демидова, это полбеды, а вот если ты не ликвидируешь преступников, терроризирующих советских граждан, мы поговорим с тобой отдельно. Думаю, что одним выговором не отделаешься. Понял?

— Так точно, товарищ генерал. Понял.

— Если все понятно, Сорокин, тогда работай, а не копай.

Разговор с генералом оставил неприятный осадок у него на душе. Особенно задела фраза об армии генерала Власова. Хотелось ответить ему, а что бы делал он, оказавшись в подобной ситуации? Разве можно винить тех, кто дрался и погибал в этих непроходимых болотах, в предательстве? Он подошел к телефону. Рука его потянулась к трубке, но в это время телефон надрывно и противно зазвонил. Он поднял трубку и поднес ее к уху.

— Товарищ майор, у нас ЧП, — выпалил дежурный по отделу милиции. — Бандиты напали на почтовое отделение, имеются убитые.

— Что за почтовое отделение и где оно находится? — спросил его Сорокин.

— На Кузьминках, товарищ майор.

Надев шинель, Александр направился к двери. При подъезде к почтовому отделению его машину остановил сотрудник милиции, но, увидев, что за рулем сидит начальник городского отдела госбезопасности, козырнул ему и пропустил ее. Заметив стоявшего у почтового отделения Алексея, Сорокин махнул ему рукой. Тот подошел и быстро доложил о происшествии.

«Наверное, генерал прав, — подумал майор. — Гоняюсь за призраком, а здесь убивают каждый день».

Выслушав доклад, он направился внутрь почтового отделения.

* * *

Они подъехали к складу ночью. Охранник спал в сторожке, ружье системы «Бердан» лежало рядом с ним на полу. Демидов застрелил его. Они быстро загрузили коробки с тушенкой и яичным порошком в грузовик, но вдруг около распахнутых дверей склада выросла фигура милиционера, который держал в руках «Наган». Он не спешил входить в склад, боясь нападения. Наконец, он пересилил страх и вошел внутрь помещения.

— Кто здесь? — громко крикнул он. — Выходи!

Цыган и Демидов прижались к стене. Они не решались пошевелиться и тем самым привлечь своим шумом внимание милиционера. Держа «Наган» на взводе, сотрудник милиции медленно двинулся вдоль стеллажей, на которых стояли ящики. Видя, как дрожит ствол, Демидов понял, что страж порядка изрядно напуган и готов стрелять во все, что заметит. Сотрудник остановился, не решаясь двигаться дальше.

— Я кому говорю, выходи! — крикнул он срывающимся от волнения голосом. — Выходи, а то стрельну!

За спиной милиционера что-то звякнуло. Он резко повернулся на звук: по полу катилась консервная банка с тушенкой. Сотрудник милиции облегченно вздохнул и натянуто улыбнулся, глядя на металлическую емкость. В этот момент Демидов выстрелил ему в затылок. Милиционер, словно тюк, повалился на цементный пол склада. Оттащив труп в угол, Цыган и Демидов дружно бросились к машине. Машина затряслась, зачихала, но не завелась. Лоб Цыгана покрылся потом.

— Давай, давай, ласточка, — прошептал он. — Заводись!

Полуторка снова затряслась, но двигатель упорно не хотел заводиться.

— Если ты сейчас ее не заведешь, убью! — произнес с угрозой в голосе Демидов. — Ты проверял машину перед налетом?

— Проверял! Я не виноват, что эта колымага не хочет заводиться, — заикаясь от волнения, ответил Цыган. — Погоди секунду, сейчас заведется.

Он снова повернул ключ, двигатель пару раз чихнул и завелся. Они осторожно выехали с территории базы и, не включая фар, помчались по ночному городу.

— Цыган! Кто такой Прохор? — спросил Демидов. — Я вижу, что он не вор, а вы все ходите под ним?

— А черт его знает, какой он масти. Знаю, что не из блатных, а кто он на самом деле, никогда не интересовался. Как-то слышал от одного кореша, пусть земля будет ему пухом, что он был старостой в одной деревне при немцах, насколько это правда, не знаю. А что это тебя так волнует, Демидов? Боишься его?

— Нет, Цыган. Я сейчас боюсь лишь себя. Просто интересно, вот и спросил.

— Я смотрю, Женя, ты весь в крови и стреляешь слишком профессионально, будто состоял в расстрельной команде.

Демидов, словно не понимая, о чем тот говорит, посмотрел на свой пиджак, который был абсолютно чистым.

— Я не про одежду говорю, я про твои руки и душу, — продолжил Цыган. — Убиенные ночью тебе не снятся?

— А ты в мою душу не лезь своими грязными сапогами. Что у меня в ней, это мое. Ты не батюшка, чтобы меня исповедовать.

Цыган сразу понял, что сказал лишнее. Он передернул плечами, словно почувствовал ствол пистолета у своей головы. В последнее время он стал бояться этого человека, которому ничего не стоило кого-то застрелить. Он замолчал, так как они подъехали к сараю, в который, по распоряжению Прохора, должны были разгрузить автомашину.

— Чего расселись! — крикнул Цыган двум парням, которые сидели в кузове. — Давайте, разгружайте машину.

Парни выпрыгнули из кузова и, открыв дверь сарая, стали быстро таскать туда ящики с продуктами. Когда они закончили перегрузку, Цыган развез всех по домам и поехал к себе на работу. По пути он смыл водой государственные номера с бортов машины, которые перед налетом он нарисовали гуашью, и лишь после этого заехал в гараж.

* * *

Сорокин прошел по помещению почтового отделения, внимательно рассматривая лежащие на полу тела трех женщин, над которыми еще колдовал судебный медик.

«Почему они убили всех женщин? — спрашивал он себя. — Ведь можно было их закрыть в другой комнате: напуганные женщины не стали бы кричать».

Он нагнулся над одним из трупов: женщина была убита выстрелом в затылок. Что-то знакомое было в этом расчетливом почерке убийцы. То, что их убил один и тот же человек, он не сомневался.

«Похоже на почерк Демидова, — подумал он. — Этот человек всегда добивал свои жертвы выстрелом в затылок. Выходит, он и правда в нашем городе».

— Алексей, — обратился Сорокин к начальнику уголовного розыска, — я тебя просил присмотреть за Демидовым, помнишь?

— Помню, товарищ майор. Я ничего не забываю.

— И что?

Громов замялся и, чтобы уйти от ответа, направился к выходу из почтового отделения. Проводив его взглядом, Сорокин подошел к судебному медику, который внимательно осматривал рану на голове женщины, ощупывая череп руками.

— Что скажете, Максим Владимирович? — обратился к нему майор.

Тот оторвался от дела и посмотрел на стоящего перед ним офицера СМЕРШа.

— Могу пока сказать лишь одно: все они убиты выстрелом в затылок. Стрелял профессионал. Трупов с подобными ранениями в голову — тринадцать. И еще, этому человеку приятно убивать ни в чем не повинных людей, ведь ни одна из жертв не оказывала ему сопротивления. Он маньяк, это я могу сказать с полной уверенностью.

— Почему вы так решили?

— Я осмотрел руки жертв, они чисты. Люди не сопротивлялись: они, похоже, покорно стояли на коленях, ожидая своей участи.

— Понятно, Максим Владимирович — сказал Сорокин.

— И еще, убийца очень расчетлив, умен и осторожен. Думаю, что он просто зачищает после себя территорию, убирая возможных свидетелей.

— Спасибо, Максим Владимирович. Вы знаете, у меня есть кое-какие документы о зверствах одного немецкого преступника. Я хочу, чтобы вы прочитали их и попытались сопоставить психологические портреты этих двух людей. Ваши выводы будут очень важны для следствия.

— Хорошо, товарищ майор. Присылайте, я посмотрю.

Сорокин вышел из почтового отделения и направился к своей машине. Открыв дверцу кабины, он на минуту остановился, увидев идущего к нему начальника уголовного розыска.

— Александр Михайлович! Я вынужден был снять наблюдение по приказу Антонова. Он начальник, а я лишь его подчиненный.

— Я так и понял, когда ты не ответил на мой вопрос, — произнес Сорокин и сел в машину. — Материалы осмотра и копию плана мероприятий пришлешь, а я поехал.

Машина скрылась за углом дома. Алексей тяжело вздохнул и направился в здание почтового отделения.

* * *

Даша, сожительница Демидова, убирала квартиру. Несмотря на плохую погоду за окном, настроение у нее было приподнятое. Она открыла кладовку и еще раз придирчиво осмотрела стоявшие в ряд банки мясных и рыбных консервов, коробки с яичным американским порошком. Она была, как никогда ранее, счастлива, и у этого счастья были свои составляющие: ласковый, нежный мужчина и сытая, безбедная жизнь. Она никогда не спрашивала у Евгения, где и кем он работает, так как хорошо знала, что он правду ей никогда не скажет. Она считала его добрым и сентиментальным человеком: он не мог пройти мимо голодной кошки или собаки и всегда просил ее накормить бездомных животных.

Дарья замерла, так как в дверь квартиры кто-то постучал. Она ужасно боялась квартирных воров, и этот страх у нее возник после того как в ее квартире поселился этот новый жилец. Она осторожно подошла к двери и посмотрела в глазок. Перед дверью стоял человек в милицейской форме. Она накинула на дверь цепочку и приоткрыла ее.

— Здравствуйте, — поздоровался с ней милиционер. — Я ваш новый участковый инспектор. Вот хожу по участку и знакомлюсь с гражданами. Меня зовут Жуков Павел Яковлевич. Кто ваши соседи? Я что-то звоню и все бесполезно, не открывают.

— В нашем подъезде шаромыги не проживают, — произнесла женщина. — В соседней квартире живет первый секретарь горкома партии Петров. Он сейчас на работе, а его супруга, по всей вероятности ушла на рынок.

— Соседи снизу говорят, что у вас проживает мужчина, которому вы сдаете комнату. Это правда? Вы можете назвать его фамилию, имя и отчество?

— Могу, но его сейчас нет дома. Его фамилия Демидов, зовут Евгений Семенович. Вас еще что-то интересует, товарищ участковый?

Милиционер сделал отметку в своей тетради и, извинившись за беспокойство, направился вниз по лестнице. Что-то в этой сгорбленной фигуре не понравилось Даше. Она подошла к телефону и, набрав номер, стала ждать ответа.

— Здравствуйте, Леонид Павлович — поздоровалась она с начальником городского отдела милиции. — Сейчас к нам в дом приходил работник милиции, говорит, что он новый участковый инспектор. Он интересовался нашими соседями, Петровыми. Скажите, это действительно наш новый участковый?

В трубке возникла пауза. Она звонила по телефону, который ей установили буквально на днях по указанию Петрова, и она никак не могла нарадоваться этому удобному средству связи.

— Алло, — услышала она голос Антонова, — никто вам не менял участкового. Ваш участок по-прежнему обслуживает старший лейтенант Бойко.

— Тогда кто этот человек? — испуганно спросила она его. — А вдруг это бандиты?

— Пока не знаю, будем разбираться, кто приходил к вам в дом, — ответил Антонов и положил трубку.

Ее прекрасное настроение, которое было с утра, моментально испарилось. Она медленно положила трубку на рычаг телефона и обессилено присела на стул. В ее мозгу сразу возникла мысль, что этот липовый милиционер приходил вовсе не к Петровым, а к ним. От этого ей вдруг стало страшно. Она посмотрела на часы, они показывали начало двенадцатого. Она подошла к окну и, отодвинув штору, посмотрела на улицу. За окошком шел дождь, и улица была практически пуста, лишь одинокие прохожие иногда появлялись на ней, чтобы исчезнуть в подъездах домов или в дверях магазинов.

— Как? — спросил Сорокин Мигунова. — Как она отреагировала на твое появление?

— Похоже, я ее напугал, — ответил офицер. — Интересно, что она предпримет.

Он быстро переоделся в штатское и надел шляпу. Сорокин впервые видел его в такой одежде.

— Посмотри за ней. Если выйдет из дома, то проводи ее.

— Понял, товарищ майор. Дождь. Может и не выйти.

— Если знает, где искать Демидова, то обязательно пойдет к нему, чтобы рассказать о твоем посещении.

— Посмотрим, товарищ майор. Время покажет.

Сорокин завел двигатель автомашины и поехал в отдел.

* * *

Демидов шел по улице, обходя большие лужи, оставленные прошедшим дождем. Улица была пустой и располагала к размышлениям. Он почему-то вспомнил главаря бандитской группы Прохора, которого он застрелил во время разбойного нападения на магазин. Тогда он сделал вид, что не узнал в стороже главаря. Его выстрелы в то утро поставили окончательную точку, и все без слов признали в нем своего лидера. Остались три человека, которые хорошо знали, кто он. Это Цыган и двое его подельников — Костыль и Чалый. Сегодня вечером они должны были разделить деньги, похищенные ими в результате налета на почтовое отделение. Деньги в то утро оставил у себя Цыган.

«Наверное, они сегодня постараются убрать меня — размышлял Демидов. — Зачем я им?»

Два дня назад московские барыги привезли довольно большую сумму денег за продукты, которые они передавали им для реализации. Сейчас в казне у Цыгана лежало свыше четырехсот тысяч рублей.

«Таких денег хватит как минимум лет на двадцать безбедной жизни, — размышлял он. — Как бы ты поступил на месте Цыгана? Наверное, сначала убил меня, а затем этих двух пацанов, так как они не столь опасны. Сам он подставляться не будет, значит, это должны сделать его ребята».

Он остановился напротив своего дома и невольно обратил внимание, что в квартире горят лампы во всех комнатах и кухне. Даша была женщиной экономной и всегда следила за тем, чтобы он выключал свет в комнатах, где никого не было. Заметив недалеко от дома будку с телефоном, он направился к ней.

— Даша! Это я, Евгений. Что случилось? — спросил он, услышав ее голос. — Да ты не волнуйся и объясни мне все по порядку.

— Днем, к нам заходил какой-то милиционер. Вел себя странно. Говорил, что пришел к Петровым, а почему-то позвонил мне. Главное, Женя, жена-то Петрова была дома, а он утверждал, что звонил, а она не открывала дверь. Я поняла, что он приходил к нам! Женя! Я боюсь, а вдруг это бандиты?

Женщина зарыдала. В трубке было слышно, как она всхлипывает.

— Вот что, Даша. Слушай меня внимательно. В квартиру никого не впускай и сама на улицу не выходи. Я приду поздно. Ты поняла меня?

Он положил трубку, не дождавшись ее ответа. Он вышел из будки и, оглядевшись по сторонам, быстро перешел улицу и, нырнув в подворотню, исчез с глаз наблюдавшего за ним Мигунова.

Демидов шел по улице, оглядываясь назад, проверяясь на возможность установленного за ним наблюдения. Однако все было чисто, и он начал понемногу успокаиваться.

«Интересно, кто и зачем приходил? Наверное, это был человек Цыгана. Ну, конечно, это он послал его, чтобы ликвидировать меня. Как я раньше об этом не подумал? Это самый лучший вариант убить человека в его доме. Никто не будет связывать убийство со всеми этими разбоями, — размышлял он. — Если это так, то мне повезло, ведь я ушел из дома за полчаса до его появления».

Он остановился у дома, в котором жил Костыль, человек Цыгана. Дом был частным, старым, покосившимся на правую сторону. В доме горел свет, и за занавеской иногда возникали тени каких-то людей.

«Сколько их там? Двое, трое? Да какая разница, сколько их», — подумал он.

Он толкнул калитку и вошел во двор. Дорожка, ведущая к крыльцу, была покрыта опавшими листьями, которые хорошо глушили его шаги. Он остановился около входной двери и, достав «Люггер», взвел курок. Услышав шаги в сенях, он быстро свернул за угол и прижался к стене. Дверь со скрипом открылась, и из дома вышел мужчина, одетый в дождевик. На его голове красовалась шляпа. Незнакомец посмотрел по сторонам и быстрым шагом направился к выходу на улицу.

«Интересно, кто это? — подумал Демидов. — Может, он приходил ко мне, надев на себя милицейскую форму?»

Он подошел к окну и сквозь щель в занавесках увидел еще двух людей. Одного из мужчин он встречал раньше. Это был тот человек, который по его приказу должен был застрелить начальника городского отдела госбезопасности.

«Нет, сейчас входить в дом я не буду, — решил Демидов. — Пусть они разойдутся, и тогда шансы ликвидировать Костыля увеличится в несколько раз».

Он вышел из двора и, подняв воротник пальто, направился к себе домой.

* * *

О том, что Прохор был связан с группой дезертиров, бывших полицаев и других предателей, скрывавшихся в местном лесу, Демидов узнал от Цыгана. Часть похищенных ими продуктов, как правило, направлялась в лес для поддержки этой нелегальной группы. Те же, по мере необходимости, оказывали Прохору услуги по ликвидации неугодных ему людей. После смерти Прохора связь с ними начал поддерживать Цыган. Евгений не пытался отобрать у него это право, так как думал, что задержится в этом городе ненадолго. Сейчас группа «Лесные братья» в очередной раз оказалась в городе, и их прибытие толкало Демидова к решительным действиям.

«Пусть заснут, вот тогда я и навещу их», — решил он, шагая по улице.

Открыв дверь своим ключом, он вошел в квартиру. Даша не спала, и, судя по настроению, ей было не до сна.

— Наконец то, — облегченно произнесла она, когда Демидов вошел в комнату. — Я вся извелась, дожидаясь, когда ты придешь. Ты знаешь, я почему-то сильно испугалась за тебя. Этот человек приходил не просто так, он хотел встретиться с тобой.

— Успокойся, Даша. Кому я нужен? В вашем городе я совсем недавно, кроме тебя да Петровых практически никого не знаю. Могу сказать, что больше сюда никто не придет, — стараясь успокоить ее, произнес он. — Я обязательно разберусь с тем человеком, кто так напугал тебя.

Он прижал ее к своей груди и в какой-то момент вдруг понял, что эта рыдающая женщина стала ему небезразлична.

— Давай, Даша, попьем чая, — предложил он ей. — Заварку не жалей.

— Хорошо, Женя, — покорно произнесла женщина и направилась на кухню.

Пока она там хлопотала, разогревая ужин, Демидов достал из-под дивана обувную коробку, в которой находились бумажные упаковки с патронами и, разорвав одну из них, набил дополнительный магазин патронами. Сунув его в карман пальто, он направился на кухню, откуда тянуло запахом разогретой тушенки и жареными яйцами.

— Даша! Мне нужно отлучиться на время, — произнес он, заедая мясом выпитую водку. — Ты не переживай, так надо. Когда вернусь, не знаю. Никому дверь не открывай, ключ у меня есть.

Даша слушала молча и иногда кивала ему в ответ. Евгений говорил так спокойно, что его уверенность невольно передалась и ей. Сидя за кухонным столом, на котором стояла тарелка с горячей картошкой и разогретым мясом, ей казалось, что это и есть то самое семейное счастье, о котором она так долго мечтала. Женщина смотрела на Демидова и улыбалась. Сердце ей подсказывало, что в такое сложное время, когда в стране царит голод и разруха, так шикарно жить — преступно, однако она всегда находила этому оправдание. Накануне она заходила в гости к своей подруге и видела, как та живет, кое-как сводя концы с концами. У нее изначально возникло желание поделиться с ней продуктами, но она вовремя спохватилась и отогнала его, чтобы не вызывать у подруги чувства зависти.

Демидов положил недоеденный кусок хлеба и встал из-за стола.

— А чай? Ты что, Евгений, отказываешься от чая? Слушай, может, ты все же останешься дома? Посмотри, что творится за окном: дождь, ветер…

— Извини, Даша, я пойду. Это очень важно для меня, — произнес он и посмотрел на нее, — а может, и для тебя тоже.

Он прошел в комнату и переоделся. Надев на себя дождевик, он направился к двери. Сильный порыв ветра обдал его лицо моросью. Дождь был таким мелким, что казалось, он шел не сверху, а просто обволакивал его со всех сторон. Накинув на голову капюшон, он направился вдоль улицы. Дом, в котором жил Костыль, тонул в темноте, лишь узкая полоска света, пробивавшаяся из-за глухих штор, говорила о том, что там не спят.

Демидов достал из-за пояса «Люггер» и взвел его. Он, словно скрипач, ощутил кончиками пальцев, как патрон мягко вошел в патронник. Постояв с минуту, он осторожно постучал в дверь.

— Кто там? — услышал он знакомый голос напарника. — Кого черти носят в такую погоду.

— Это я, Евгений. Открой, есть дело, — ответил он, замечая, что нервная дрожь, бившая его тело с минуту назад, куда-то исчезла, и он стал абсолютно спокоен.

Он услышал, как щелкнула щеколда, и дверь распахнулась. На пороге показалась фигура Костыля. Лицо его было отекшим от большого количества выпитой водки.

— Проходи — произнес он.

— Ты один? — спросил его Демидов, заходя в сени.

Костыль закрыл дверь и направился в комнату. Демидов ударил его рукояткой пистолета по голове. Тот ойкнул и медленно осел на пол. Евгений широко открыл дверь в комнату: там за столом сидели две женщины и мужчина. Они с нескрываемым удивлением посмотрели на ночного гостя.

— А где Генка? — спросил мужчина. — Ты кто такой?

Демидов вскинул руку с пистолетом и нажал на курок. Прозвучал выстрел. Пуля угодила в грудь мужчины и буквально пригвоздила его к стене. Женщины испуганно вскочили из-за стола и стали визжать. Он дважды выстрелил. Женщины повалились на пол, сшибая со стола посуду и бутылки с водкой. Сделав по контрольному выстрелу в голову каждой жертвы, он вышел в сени и схватил за шиворот Костыля. Хозяин был без сознания и не реагировал на его слова. Он плеснул ему в лицо холодной водой. Тот фыркнул и открыл глаза.

— Костыль! Кто направил ко мне мента? — спросил Демидов. — Цыган?

— Я не при делах, Демидов, — еле шевеля языком, ответил тот. — Все предъявы Цыгану.

— Тогда, извини, — произнес Евгений и нажал на курок.

Пуля «Люггера» разнесла череп Костыля и застряла в деревянной стене, выбив из нее крупную щепку. Он повернулся и хотел выйти из дома, когда раздался выстрел. Пуля ударила его в левое плечо. Падая на пол, он успел нажать на курок. За занавеской кто-то вскрикнул, а затем, сорвав пестрое полотнище, тоже рухнул на пол. Поднявшись, Демидов подошел к мужчине и выстрелил ему в лицо.

* * *

Сорокин медленно обходил комнату, стараясь не наступать на лужи уже свернувшейся крови. На полу, блестя на солнце, валялись стреляные гильзы. Александр подошел к трупам женщин. На их лицах застыли гримасы страха.

«Зверь и садист. Зачищает территорию. Наверняка решил покинуть город, вот и убивает тех, кто о нем что-то знает», — решил майор.

— Что скажете, Александр Михайлович? — спросил его подошедший к нему начальник милиции.

— Это я вас должен спросить, Леонид Павлович? Ведь именно вы своим решением сняли наружное наблюдение за одним из подозреваемых.

— Неужели вы думаете, что Демидов — преступник, который то и дело убивает людей? — произнес он и усмехнулся. — А я вот не верю.

Он явно вызывал Сорокина на скандал.

— Где доказательства, Александр Михайлович? — произнес он. — Неужели вы думаете, что если бы он был этим убийцей, мы бы об этом не знали? Я хорошо знаком с женщиной, которая сейчас живет с этим Демидовым. Думаю, что она непременно бы все рассказала мне. От женщины трудно что-либо скрыть, а вы как думаете?

— Вам виднее, Леонид Павлович. Я не женат и не могу судить так глубоко о женщинах, тем более о чужих.

Антонов хотел что-то сказать, но, заметив в окне подъехавшую к дому автомашину, поспешил во двор. Из машины вышел первый секретарь горкома партии и, обходя стороной лужи, направился к дому. Сняв шляпу, он вошел в дом, но увидев трупы, поспешно покинул помещение.

— Товарищ майор! Петров просит вас подойти к нему, — обратился к Сорокину сержант милиции.

Тот вышел во двор и направился к Петрову.

— Да, я слушаю вас, Василий Гаврилович, — обратился Сорокин к нему. — О чем вы хотели со мной поговорить?

Петров откашлялся, а затем, достав из кармана плаща платок, вытер им вспотевший лоб.

— Скажите, майор, как долго это будет продолжаться? — спросил он. — Что нужно чтобы прекратить все это?

— Сложный вопрос, товарищ Петров. Впрочем, этот вопрос скорее не ко мне, а к начальнику милиции Антонову. Разбои, грабежи и убийства — это линия работы милиции, а не органов государственной безопасности. Наша задача — борьба с врагами государства.

Ответ Сорокина явно не понравился Петрову. Он сверкнул глазами, словно хотел напугать Александра.

— Мне не нравится позиция, занимаемая вами, майор! — произнес секретарь горкома. — Гибнут простые советские люди, а вы пытаетесь занять нейтралитет в этой ситуации. Говорить, что это дело милиции, а не ваше, в корне неправильно. Завтра у нас партийное собрание, и я попрошу вас прийти на него. Там и поговорим о вашей нейтральной позиции.

Он развернулся и направился к автомашине. Через минуту, она скрылась за поворотом дороги.

* * *

Демидов открыл глаза и не сразу понял, что находится дома. Около изголовья стоял незнакомый мужчина в белом халате и держал в руках шприц, наполненный каким-то раствором.

— Вот и хорошо, — произнес незнакомец. — Кризис прошел. Однако вам придется еще с недельку полежать. Рана не смертельная, но неприятная. Вам повезло: если бы пуля попала на три сантиметра ниже, то шансов выжить у вас просто бы не было.

Мужчина сделал ему укол в ягодицу и вышел в соседнюю комнату. Евгений услышал, как хлопнула входная дверь, звякнул замок, и в комнату вошла Даша.

— Кто этот мужчина? — спросил он ее. — Я его не знаю.

— Это Юра, муж моей двоюродной сестры. Он врач, работает в военном госпитале.

— Как я оказался дома? Я ничего не помню, Даша.

Она поднесла к его губам стакан с водой. Он сделал глоток и вопросительно посмотрел на нее.

— Это я одна затащила тебя в квартиру. Я в ту ночь не спала и ждала тебя. Гляжу, ты идешь, шатаешься словно пьяный. Около подъезда ты споткнулся и упал, вот я и выскочила из дома. То, что ты весь в крови, я уже здесь разглядела. Сначала хотела вызвать милицию, но вовремя передумала и позвонила Юре. Мы вдвоем перетащили тебя в эту комнату, раздели, и он стал осматривать рану. Когда он сказал, что нужно вызвать милицию, так как у тебя огнестрельное ранение, я его отговорила, правда, пришлось немного поделиться с ним нашими продуктами.

Последние слова заставили Демидова скривиться от боли, так как он хотел подняться с койки.

— Даша! Зачем ты это сделала? Я же запретил тебе говорить о продуктах, тем более кому-то их дарить — закричал он ей в лицо, чем вызвал у нее полное недоумение. — Что он тебе сказал, когда ты их отдавала?

— А что я сделала такого, что ты кричишь на меня? Человек пришел, помог тебе, а ты пожалел три банки тушенки и немного яичного порошка? Да ничего он не говорил, так как я сказала, что эти продукты ты привез из Москвы. Что тебе еще надо от меня?

Женская логика была столь неубедительна, что заставила его застонать от бессилия. Он впервые грубо выругался вслух.

— Ты — овца! Почему я связался с такой глупой бабой, — закричал он на нее снова. — А если он отнесет эти продукты в милицию? Ты хоть об этом подумала?

Лицо женщины вспыхнуло от негодования. Заметив, что он отвернулся, Даша вышла из комнаты, хлопнув дверью.

«Нет, в этой жизни нельзя доверять никому. Стоило немного расслабиться, и эта женщина вдруг посчитала, что она имеет все права на него и может делать все, что ей хочется, — размышлял он. — Валить нужно отсюда и как можно быстрее. Этот майор из СМЕРШа явно не дурак и, по всей вероятности, накопал на меня столько, что хватит на три «вышки»».

— Даша! — крикнул он ей. — Подойди ко мне!

Она вошла в комнату и встала в дверях, вытирая руки подолом фартука.

— Где мой пистолет? — спросил он ее. — Отдай его мне.

Она молча вышла из комнаты и вскоре вернулась с коробкой, в которой лежал «Люггер».

— Зачем он тебе сейчас? — спросила она, протягивая ему коробку. — Не навоевался?

— Так спокойнее, — ответил он, взяв в руки пистолет.

Он вынул из него обойму. В ней был всего один патрон.

— Под диваном коробка с патронами, дай ее мне.

Набив магазин патронами, он попросил ее положить коробку обратно. Передернув затвор, он сунул «Люггер» под подушку.

* * *

Сорокин вернулся в кабинет после собрания партийного актива города. Он был зол и поэтому сразу же направился к телефону и стал набирать служебный номер генерала Каримова. Несмотря на позднее время, он знал, что тот находится на рабочем месте. Трубку долго не брали, но он продолжал ждать, так как был уверен, что генерал все равно поднимет ее.

— Слушаю, генерал Каримов, — представился он. — С кем говорю?

— Извините, товарищ генерал, вас беспокоит майор Сорокин. Хочу доложить вам, что у меня появилось конкретное лицо в деле по разбойным налетам. Решил пока его не задерживать, так как хочу отследить все его связи.

— Насколько это реально, Сорокин? А вдруг это пустышка?

— Не похоже, товарищ генерал. Думаю, что в течение десяти дней мы ликвидируем всю группу.

— Хорошо, Сорокин. Мне пять минут назад, звонил твой Петров. Просит снять тебя с должности и прислать нового начальника отдела ГБ.

— И что вы решили, товарищ генерал? — спросил Александр.

— Решил пока воздержаться. Как говорится — кесарю кесарево, а Богу… Могу сказать одно: он к тебе неровно дышит. Обвиняет тебя в пассивности и нежелании работать.

— Понятно, товарищ генерал. Ему не понравилось, что я сказал ему, что проблемы краж, разбоев и убийства, это дело милиции, а не СМЕРШа.

— Сейчас для тебя это ничего не меняет. На карту поставлена твоя и моя карьеры. Если он обратится к Никите Сергеевичу Хрущеву, нам придется поменять место работы, это в лучшем случае. Ты, надеюсь, понял меня?

— Так точно, товарищ генерал.

— Удачи тебе, Сорокин.

Александр положил трубку. В кабинете повисла тишина, нарушаемая шумом дождя. По стеклу барабанил капли, и под этот монотонный звук было хорошо размышлять. Он закрыл глаза и стал мысленно строить стену, где каждый кирпичик был определенным звеном доказательства вины человека по фамилии Демидов.

«Итак, Мигунов встретил его на улице. Прежде чем подняться домой, он кому-то позвонил, а затем направился на улицу Воскресенская и минут пять крутился у дома, где утром были обнаружены пять трупов. Убийца, как и в предыдущий раз, использовал пистолет системы «Люггер». У всех трупов огнестрельные ранения головы, это похоже на то, что убийца страхуется, боится оставить после преступления каких-либо свидетелей».

Сорокин встал из-за стола и открыл сейф. Порывшись в папке с документами, он взял в руки нужный ему лист. Включив настольную лампу, он начал читать текст.

«Мы вошли в деревню тремя колоннами. Я шел рядом с Демидовым, который был вооружен немецким ручным пулеметом. Мы быстро согнали жителей в большой сарай, в котором до войны было зернохранилище. Народ был сильно напуган и практически не оказывал нам никакого сопротивления. Оберштурмфюрер СС Крисман предложил им добровольно выдать семьи, чьи родственники ушли в партизанский отряд. Люди молчали: то ли чего-то боялись, а может, и действительно не знали этого. Тогда Крисман решил расстрелять десять человек. Он приказал Демидову привести в исполнение его решение. Тот установил пулемет и одной длинной очередью скосил их всех. Затем, достав из кобуры «Люггер», стал добивать раненых выстрелами в голову. Ему нравился пистолет этой системы, и он практически никогда не расставался с ним».

««Люггер» здесь, и «Люггер» там. А может, это случайное совпадение? — снова подумал он. — Но эти контрольные выстрелы? Похоже на привычку человека все доводить до логического конца. А привычка — это вторая натура. Человек это делает непроизвольно, машинально, даже не задумываясь над этим. Значит, тот Демидов и этот — одно и тоже лицо. Нужно его брать!»

Он сложил документы в сейф и позвонил дежурному по отделу.

— Собери личный состав завтра к шести часам утра, — произнес Сорокин.

— Есть, товарищ майор, — выпалил тот и положил трубку.

* * *

Александр накинул плащ-палатку и вышел из здания на улицу. Дождь, который шел весь день, прекратился. Сильный северный ветер срывал с деревьев капли дождя и с силой швырял в него. Он перешел дорогу и, не торопясь, направился к себе домой. Эту ночь он решил провести не на холодном кожаном диване, а в кровати. Он взглянул на часы и ускорил шаг: до закрытия дежурного магазина оставалось тридцать минут.

— Александр Михайлович! — услышал он женский голос, обращенный к нему.

Он остановился и, повернувшись, увидел Маргариту Семеновну, работницу исполкома, которая переходила улицу.

— Здравствуйте, — поздоровался он с женщиной.

— Здравствуйте, товарищ Сорокин, — ответила она на его приветствие. — Домой собрались?

— Отгадали, Маргарита Семеновна, вот тороплюсь, хочу успеть зайти в дежурный магазин. Дома бываю нечасто, и сейчас вспомнил, что у меня там нет даже куска хлеба.

— Это не проблема, майор. Зайдемте ко мне, я вас чаем напою. Мне сестра из Москвы прислала чай, настоящий, так что пойдемте ко мне.

Александр остановился и посмотрел на женщину. Он часто в мыслях приглашал ее к себе в гости, и вот теперь, когда она пригласила его, он почему-то растерялся.

— Ну что вы молчите, Александр Михайлович? Может, боитесь меня? Орденоносец, офицер СМЕРШа и вдруг такая не решительность?

— Нет, я не боюсь вас, — произнес он не совсем уверенно. — Просто я размышляю, насколько это удобно для вас.

— А вы меньше думайте об этом. За свою репутацию я отвечу сама.

Она взглянула на него и рассмеялась. Схватив под руку, она повела его в сторону своего дома.

— Скажите, Саша, я могу вас так называть? — спросила она его и, получив утвердительный ответ, продолжила. — Давайте перейдем на «ты». А ты всегда такой нерешительный или только со мной?

Он усмехнулся.

— Не знаю, что тебе ответить Рита. У меня просто нет опыта общения с женщинами. Я после окончания училища был влюблен в одну девушку. Это была моя первая любовь, а она, как правило, бывает безответной.

— И что? Ты хочешь сказать, что больше никогда и никого не любил?

— Нет. Началась война, и как-то стало не до любви.

Она еще крепче сжала его локоть. Он почувствовал запах ее светлых волос, ее дыхание… Он остановился, хорошо осознавая возможные последствия этой встречи.

— Что-то случилось? — поинтересовалась Маргарита у него.

Несмотря на свои двадцать семь лет, он в какой-то момент испугался предстоящий близости с ней. А о том, что это произойдет сегодня, он уже не сомневался.

— Рита! Может, не стоит мне заходить к тебе? Давай, я просто провожу тебя?

Она жила одна. Муж ее погиб под Москвой в декабре 1941 года. Сорокин нравился ей, и она своим женским чутьем ощущала, что она тоже ему небезразлична, хотя они мало общались между собой: не ходили в кино и театр, не гуляли по вечерним улицам этого полуразрушенного подмосковного городка. Это был важный для них обоих момент, который мог соединить воедино их одинокие души или снова развести их в разные стороны.

— Я не стану настаивать на посещении моей квартиры, если ты против. Но мне показалось, что ты этого очень хотел.

Теперь, как говорят в народе, шар оказался на его стороне, и ему дано право решать, как быть дальше.

— Я подумал и решил все же зайти, — произнес Сорокин. — Пойдем быстрее, мне ужасно хочется твоего прекрасного чая.

Он взял ее за руку, и они снова вместе зашагали по темной осенней улице.

* * *

Сорокин, Козырев и Мигунов прошли весь двор и остановились около подъезда.

— Демидов живет на втором этаже, — произнес Александр, обращаясь к Козыреву. — Мигунов, останешься здесь, и будешь страховать окна, а мы с ним попытаемся войти к нему в квартиру. Проверьте оружие: Демидов вооружен и очень опасен.

Стараясь не шуметь, они быстро поднялись на второй этаж и постучались в дверь. К двери долго никто не подходил. Сорокин приложил ухо к двери и отчетливо услышал какой-то разговор, который происходил за дверью.

— Кто там? Я никого не жду, — наконец раздался из-за двери испуганный женский голос.

— Извините за беспокойство, гражданочка, это из районного военкомата. Нужно уточнить, почему ваш жилец до сих пор не встал на воинский учет. Откройте, пожалуйста, дверь. Ваш жилец дома?

— Его нет, — ответила женщина, — он еще вчера уехал в Москву и обещал вернуться лишь к вечеру. Я женщина одинокая и поэтому вам не открою. Приходите с нашим участковым уполномоченным.

— Я вам еще раз говорю русским языком, откройте дверь. Вам что, нужны неприятности?

Он моментально пожалел о том, как произнес эти слова: работник районного военкомата не мог так требовательно говорить. В это время, пока Даша стояла в прихожей и разговаривала с мнимым работником военкомата, Демидов торопливо одевался. Рана еще сильно болела, и эта боль тормозила его сборы. Наконец, он оделся и вышел в прихожую, держа в руках пистолет. Даша помогла ему надеть обувь и накинуть дождевик.

— Прощай, Даша. Спасибо тебе за все, — тихо произнес он и выстрелил ей в голову, а затем два раза в дверь.

За дверью кто-то громко выругался. Похоже, его выстрел достиг цели. Пуля попала Козыреву в живот, и он, упав на пол, громко закричал от боли. Услышав выстрелы и шум на лестничной площадке, из квартиры вышла соседка, жена Петрова.

— Что здесь происходит? — возмутилась она.

Однако, увидев окровавленного человека, катающегося по полу, она испуганно завизжала и вместо того, чтобы оказать какую-то помощь, быстро скрылась за дверью. Тем временем Сорокин сильным ударом ноги выбил дверь квартиры Демидова и заскочил в прихожую. Там на полу лежала хозяйка квартиры. Из головы медленными пульсирующими толчками струилась кровь, образуя большую лужу. В этот момент в квартиру с пистолетом в руке вбежал Мигунов. При виде крови ему вдруг стало плохо: он схватился за стенку и, словно мешок с картошкой, повалился на пол.

Сорокин осторожно прошел на кухню и увидел открытую дверь черного хода. Держа пистолет наизготовку, он медленно спустился по крутой винтовой лестнице и оказался во дворе, который был пуст. Александр громко выругался и, сунув пистолет в карман пальто, направился обратно в квартиру.

Поднявшись по лестнице, он увидел жену Петрова, которая наблюдала за ними в дверную щель. Заметив, что майор посмотрел в ее сторону, она быстро захлопнула дверь.

— Ты зачем оставил пост? — спросил он Мигунова. — Почему нарушил мой приказ?

— Извините, товарищ майор. Когда я услышал выстрелы, то решил помочь вам. Вас же было всего двое.

Сорокин промолчал. Ему сейчас было уже не до Мигунова. Он быстро связался по телефону с госпиталем и попросил их как можно быстрее госпитализировать Козырева, который, потеряв сознание, по-прежнему лежал на лестничной площадке. После этого он позвонил в милицию и вызвал опергруппу.

* * *

Александр стоял у подъезда и курил, наблюдая за тем, как мимо него на носилках пронесли тело убитой женщины. Он корил себя за то, что взял на операцию этих двух неопытных сотрудников, в результате — один из них ранен, а преступнику, за которым он охотился так долго, вновь удалось уйти от возмездия. Услышав звук клаксона, он посмотрел в ту сторону. К дому подъехала автомашина первого секретаря горкома партии. Из нее, поправляя на ходу шляпу, вышел Петров. Он молча прошел мимо Сорокина и стал подниматься к себе на этаж. Увидев на лестничной площадке лужу крови, он осторожно обошел ее и стал звонить в свою квартиру. Минут через пять он вышел из подъезда и сразу же направился к майору.

— Вы что себе позволяете, майор? — гневно произнес он. — Устроили перестрелку в жилом доме. Вы о людях то подумали?

— Хватит меня учить, Василий Гаврилович. Занимайтесь своим делом и не лезьте в работу отдела государственной безопасности — несколько грубовато ответил ему Сорокин. — Может, вам рассказать, кто жил с вами по соседству?

Эти слова шокировали Петрова. Лицо его покраснело от негодования, так как он просто не мог позволить этому майору так разговаривать с ним в таком тоне.

— Товарищ Сорокин, вы забыли, кто стоит перед вами?

— Это вы забыли, с кем разговариваете, — с угрозой в голосе, произнес Сорокин. — Может, вам напомнить, товарищ Петров, как вы с пеной у рта трещали моему начальнику о том, что я обижаю ни в чем не повинного фронтовика Демидова? Если вы забыли это, то я хорошо помню. Сейчас, я вам скажу то, что вас не порадует. Демидов — предатель и каратель. На его совести сотни загубленных жизней советских людей. А вы утверждали, что он честный человек.

Это был ушат воды. С лица Петрова моментально исчезла маска негодования: на нем читались растерянность и беспомощность. И Сорокин предпринял очередную атаку против него.

— Каждый из нас может ошибаться, но так, как ошибались вы, товарищ Петров, это редкость. Думаю, если эта информация дойдет до Хрущева, она не обрадует его.

Сорокин бросил окурок папиросы и направился к своей автомашине. Садясь в ее салон, он оглянулся назад. Петров стоял на том же месте, словно изваяние. По дороге в отдел Александр заехал в городской отдел милиции. Остановившись около дежурной части, он поинтересовался, где начальник уголовного розыска, так как тот не приезжал на место преступления.

— Товарищ майор, Громова нет. Он лежит в больнице, у него крупозное воспаление легких.

— Как давно?

— Вот уже третий день, товарищ майор.

Сорокин направился по коридору и без стука вошел в кабинет начальника милиции.

— Здравствуйте, Леонид Павлович, — поздоровался он с ним. — Чем занимаетесь?

— Вот готовлюсь: меня вызывают в область, требуют отчет о раскрытии этих разбоев и убийств. Сегодня меня там ждут в пять вечера, вот я и тороплюсь хоть что-то написать и, как нарочно, Громов заболел.

— Вы знаете, я нашел убийцу и чуть его не задержал, — произнес Александр.

Ручка выпала из рук полковника.

— И кто он?

— Сосед Петрова, Евгений Демидов, а если вернее, то Евдоким Демидов. А вы с ним, насколько мне известно, пили водку и обсуждали мою работу. Может, мне вам напомнить тот день.

Рука полковника потянулась к вороту кителя. Резким движением он дернул его так, что порвал все крючки. Он открыл ящик стола и, найдя там баночку с таблетками, открыл ее и проглотил несколько таблеток. Сорокин посмотрел на него и вышел из кабинета.

* * *

Демидов, сидел за столом в квартире буфетчицы. Она сегодня отдыхала и поэтому была дома. Женщина перевязала ему рану и, выйдя на кухню, стала готовить завтрак.

— Наташа, скажи мне, где найти Цыгана? Он мне нужен, — сказал он.

— Откуда я знаю, где сейчас его лежка, — ответила женщина. — После того как ты застрелил Прохора, все резко изменилось. Похоже, Цыган боится тебя, вот и меняет хаты чуть ли не каждый день.

Демидов ухмыльнулся, так как не верил ни единому ее слову. Он хорошо знал, что Наташа является его любовницей, и знает, где тот скрывается от Демидова и милиции.

— Наташа, ты все-таки подумай, ты же знаешь, я дважды не прошу.

— Я же сказала тебе, что не знаю, где он сейчас, и не приставай ко мне с расспросами.

Она поставила на стол омлет, нарезала крупными ломтями хлеб и, взглянув на него, молча достала из буфета бутылку водки и два граненых стакана. Наметанным глазом она налила ему сто граммов и, поймав на себе его взгляд, плеснула и в свой стакан.

— За твое здоровье, Демидов, — произнесла она и, не чокаясь, выпила.

— Спасибо, Наташа, — поблагодарил он ее и тоже выпил. — А ты здорово пьешь, где научилась?

Женщина промолчала. Закусив омлетом, Евгений встал из-за стола и направился к двери.

— Прощай, Наташа, может, больше не встретимся, — произнес он и вышел из квартиры.

Выйдя на улицу, он осмотрелся и направился в сторону соседнего дома. Он вошел в подъезд и, поднявшись на третий этаж, посмотрел в коридорное окно. Убедившись, что из него хорошо виден подъезд дома, в котором проживала Наташа, он достал папиросу и закурил. Ждать пришлось довольно долго. Наташа вышла из дома часа через три. Оглядевшись и убедившись в безопасности, она направилась на улицу Коминтерна. Демидов шел за ней на расстоянии семидесяти метров. Женщина перебежала улицу и, еще раз проверившись, вошла в подъезд двухэтажного дома. Недолго думая, он устремился за ней. Он успел вовремя: когда он вошел внутрь, то услышал, как на втором этаже хлопнула дверь.

Демидов достал из кармана дождевика «Люггер» и передернул затвор. Стараясь не скрипеть старыми деревянными ступенями, он стал медленно подниматься на второй этаж. На площадке было две квартиры, и он подошел к одной из них. Приложив ухо к двери, он прислушался. За дверью было тихо. Убедившись, что в квартире никого нет, он подошел к другой двери. За ней кто-то громко говорил. Прислушавшись, он узнал голос Цыгана. Он вовремя успел отскочить от двери. Из нее выскочила, словно ошпаренная Наталья и, не останавливаясь, пробежала по лестнице вниз. Он не дал двери закрыться и вошел в квартиру.

— Наташа, это ты? — услышал он голос Цыгана. — Хватит сердиться, давай лучше посидим, поговорим.

Демидов промолчал. Цыган вошел в прихожую, держа в руке стакан с красным вином.

— Здравствуй Цыган, — произнес Евгений. — Давай, поговорим, крыса!

Стакан выпал из рук хозяина квартиры и с шумом покатился под табурет.

— Не ждал? Только не дергайся, Цыган, может быть, проживешь чуть дольше, — с угрозой произнес гость. — Где деньги, сука?

— У меня их нет, — кое-как выдавил из себя Цыган. — Я имею в виду, дома. Я их спрятал в надежном месте.

— Это плохо, кудрявый. Придется вернуть тебе память.

Он выстрелил, и хозяин с воплем повалился на пол. Пуля угодила ему в правое бедро.

— Еще раз спрашиваю, где деньги? Глупо умирать за них, ведь они мертвому не нужны.

— Не стреляй! Я скажу, где лежат деньги. Я их спрятал в сарае.

— Это не ответ, Цыган. Ты знаешь, я шутить не люблю.

— Не убивай! Я тебе покажу, где они спрятаны. Помоги подняться.

— У нищих слуг не бывает. Вставай, или я тебя застрелю прямо здесь.

Вдруг в дверь квартиры кто-то постучал.

— Кого-то ждешь?

— Нет. Я никого не жду.

— Скажи, пусть заходит.

Цыган громко крикнул. Дверь открылась, и в прихожую вошел Хромой, друг и подельник Цыгана.

* * *

Александр положил телефонную трубку и тяжело вздохнул. Он только что закончил нелегкий разговор с генералом Каримовым. Последний молча выслушал его доклад о попытке задержать разыскиваемого преступника, которая была провалена его группой.

— Плохо, товарищ Сорокин, очень плохо. Подобраться к предателю так близко, а затем так бездарно провалить захват, это говорит о многом. Это хорошо, что вы не пытаетесь свалить вину на своих подчиненных, следовательно, вы хорошо понимаете, что это не они провалили операцию, а лично вы. Нужно проанализировать все эти ошибки и сделать выводы. Даю вам три дня, чтобы вы снова напали на след Демидова и задержали его. Это не просьба, это приказ. Мне сейчас даже трудно представить, что я завтра буду докладывать генералу Абакумову. Я же не смогу переложить всю ответственность по этому делу на вас.

— Я все понял, товарищ генерал. Я думаю, что он пока не залег на дно и находится на территории города. Что-то его держит здесь, думаю, что деньги.

— Мне не нужны версии, мне нужен результат. Так, что поменьше философии, больше конкретных мероприятий.

Александр посмотрел в окно. С неба, словно из дырявого решета, сыпал первый снег, больше похожий на мелкую крупу. Маленькие матовые шарики мелодично стучали в окно его кабинета. Он поднял трубку и хотел позвонить в больницу, чтобы справиться о здоровье своего раненого коллеги, но, взглянув на часы, опустил ее. Он быстро надел шинель и вышел на улицу. Пока он шел до припаркованной у ограды машины, дважды чуть не упал: дорога была покрыта тонким слоем льда. Сев в машину, он поехал в госпиталь, где находился Громов и Козырев.

Когда он открыл дверь палаты, Громов лежал на койке и читал книгу. Заметив Сорокина, он встал и направился к нему навстречу.

— Как здоровье, Алексей? Вот пришел проведать тебя, — произнес майор и протянул ему руку.

Больной улыбнулся. Он был рад приходу Александра и крепко пожал протянутую Сорокиным руку.

— Что случилось, Александр Михайлович? Думаю, что вы пришли не только из праздного интереса к моему здоровью?

— Ты угадал, Алексей. Сегодня мы попытались задержать человека, которого так долго разыскивали уголовный розыск и СМЕРШ. Фамилия его Демидов. Это бывший сотрудник немецкой полевой полиции, садист и убийца. Однако из-за оплошности одного из моих сотрудников ему удалось уйти. Судя по всему, этот человек стал зачищать пространство вокруг себя: уничтожает всех, с кем ему пришлось общаться в этом городе.

— Как вы вышли на него? — спросил Громов Александра.

— Это длинная история, расскажу как-нибудь в следующий раз. Меня сейчас интересует человек по кличке Цыган. Ты слышал о таком?

— Цыган, говорите? Слышал. О его лежке мне рассказал мой человек буквально за день до моей госпитализации. Я хотел проверить эту информацию, но не удалось, угодил на койку.

— Где у вас покурить можно? — спросил Алексея Сорокин. — Ты не поверишь, нервы стали сдавать.

— Пойдемте, в конце коридора есть курилка, там и поговорим.

Они прошли по коридору и оказались в небольшой комнате. Сорокин сел на лавку и достал из кармана пачку папирос.

— Александр Михайлович, дайте мне папиросу, ужасно хочу покурить.

— А тебе можно? У тебя же воспаление легких.

— От одной не умру.

Они закурили. Сидевший в курилке мужчина бросил папиросу в урну и вышел в коридор.

— Есть такой человек, зовут его Костя, кличка Свисток. Он мне и шепнул адресок Цыгана. На улице Коминтерна его хата. Дом он не назвал, сказал лишь, что он двухэтажный из красного кирпича. Вход в подъезд через арку.

Майор посмотрел на Алексея, а затем спросил его:

— У меня людей нет. Кто у тебя самый надежный?

— Возьмите Витька. Он парень молодой и толковый.

— Спасибо. Давай, поправляйся, — произнес Сорокин и направился к выходу из больницы.

* * *

Хромой не сразу обратил внимание на то, что Демидов держит в руке пистолет. Когда он заметил это, то решил выскользнуть из квартиры.

— Стоять! — с угрозой в голосе произнес Демидов. — Вернись и сядь на табурет! Руки держи на коленях, чтобы я их хорошо видел. Понял?

— Я что? Вот решил зайти навестить своего знакомого, — заикаясь, ответил Хромой. — Если вы заняты, если у вас свои разборки, то я зайду позже. Я человек не гордый.

Демидов стволом пистолета указал ему на табурет, который стоял посреди кухни. Тот молча прошел сел на табурет и положил руки на колени.

— Цыган! Я пришел за деньгами, а не за обещанием показать место, где они лежат. Я засветился в вашем городе, и мне нужно уехать, а без денег, как ты понял, я уехать не могу.

«Пока я не отдам ему деньги, буду жить. Стоит отдать, он тут же убьет меня», — решил Цыган.

— Ну что, Цыган? Где деньги, или мне отстрелить тебе и вторую ногу.

— Я же сказал тебе, что денег у меня в доме нет. Лучше дай мне простыню из комода, а иначе истеку кровью.

Демидов посмотрел на Хромого и стволом пистолета указал ему, чтобы он достал ее из комода. Хромой встал и подошел к комоду. Открыв верхний ящик, он увидел пистолет «ТТ», который лежал поверх белья. У него изначально возникло желание схватить его и выстрелить в Демидова, однако оно моментально исчезло, когда он почувствовал, что ему в бок уперся ствол «Люггера».

— Подай его сюда, — потребовал вооруженный гость, — пока я тебя не пристрелил.

Хромой молча передал ему пистолет и направился обратно на свое место. Цыган быстро порвал простыню на полосы и стал бинтовать ногу. Он то и дело посматривал на Демидова, ожидая от него какого-то решения.

— Вот и все, — произнес хозяин, заканчивая перевязку. — Сейчас можно и за деньгами.

Демидов усмехнулся и посмотрел на Цыгана.

— Ты что, Цыган, думаешь, я потащу тебя на себе? Я тебе не ишак, чтобы подставлять свою спину под твою задницу.

— Почему на себе, Евгений? Хромой поможет мне добраться до тайника, — ответил хозяин.

Неожиданно раздался выстрел. Пуля сбила Хромого с табурета, и он повалился на пол. На старой, выцветшей телогрейке появилось темное пятно, которое с каждой секундой становилось все больше и больше. Второй выстрел был в голову. В комнате запахло сгоревшим порохом.

— Цыган, ты видно ничего не понял, — тихо произнес Демидов. — Следующая пуля твоя.

Хозяин квартиры побледнел. Он еще раз убедился, что шансов спастись у него практически не осталось. На его глазах появились слезы.

— Не убивай! Забирай все, мне ничего не надо, — всхлипывая, произнес Цыган.

— Это уже лучше. Где деньги?

— Они в мешке, а он — в «голландке», — ответил хозяин и рукой указал на печь, что стояла в углу комнаты.

Демидов встал и открыл ее. Он вытащил оттуда мешок и, развязав тесьму, сунул в него руку. Достав пачку денег, он посмотрел на купюры и усмехнулся. Заметив лежащий под кроватью чемодан, он вытащил его и положил на стол.

— Что там? — спросил он у Цыгана.

— Шмотки, — коротко ответил тот. — Меха.

Чемодан был набит шкурками пушных зверьков. Демидов вывалил их на пол и заполнил чемодан деньгами.

— Здесь не все деньги. Где остальные? — спросил он Цыгана. — Не хорошо обманывать. Здесь лишь то, что мы взяли на почте, а где деньги наших московских друзей? Отдай их мне, они тебе уже не пригодятся.

Цыган указал рукой на шифоньер.

— Отодвинь его, за ним ниша, они там.

Демидов выкинул все из шкафа и отодвинул его в сторону. В нише за шкафом стоял коричневый, обшитый дерматином чемодан, набитый деньгами.

— А теперь скажи, Цыган, где живет Чалый? Он мне нужен.

— Улица Липовая, дом пять. Вход со двора. Правда, он сейчас в запое, у него недавно умерла мать.

— Прощай, Цыган, — произнес Демидов и нажал на курок.

Сухо щелкнул выстрел. Он подошел к телу Цыгана и выстрелил ему в голову.

* * *

Дверь была открыта. Чалый был пьян и не сразу признал в вошедшем мужчине Демидова.

«Это хорошо, что он пьян. По крайней мере, не будет сопротивляться», — подумал он, входя в небольшую комнату.

На старом грязном столе стояла глиняная миска с квашеной капустой. Под столом валялось несколько пустых бутылок из-под водки и самогона. Воздух был пропитан табаком, алкоголем и человеческой мочой. У Демидова запершило в горле, и он закашлялся.

— А, это ты, — произнес Чалый, с трудом отрывая голову от подушки. — Выпить хочешь?

— Нет, на работе не пью, — тихо произнес Демидов, присаживаясь на табурет. — Ты один?

Тот молча кивнул, видимо, не в силах сказать это словами. Он попытался подняться с койки, но у него ничего не получилось. Он снова рухнул на грязную простыню. Его старая мать скончалась неделю назад, и он, ранее не переносивший спиртное, вдруг сломался и ушел в длительный запой.

— Демидов, ты зачем ко мне притащился? От водки отказываешься, а угощать тебя разносолами я не могу, мне не до этого.

— Да ты лежи, Чалый, лежи. Я просто зашел посмотреть, как ты живешь. Кстати, я все время хотел спросить тебя, почему ты не в армии?

— Тебе это зачем? Ты в участковые подался, что ли?

— Нет, я в менты не подался. Мне просто интересно.

— Ты притащился ко мне вечером, в такую погоду, чтобы спросить меня об этом? Смешно. Ты случайно не из этих…

Он не договорил. Демидов с силой вырвал из-под его головы ватную подушку и накрыл ею лицо Чалого. Тот попытался оттолкнуть его, но гость был намного сильнее и тяжелее его. Чалый засучил ногами и вскоре затих, потеряв сознание.

— Вот так-то лучше, — произнес Евгений.

Он достал из кармана дождевика «Люггер» и в упор выстрелил ему в голову. Сунув пистолет в карман, он прислушался, так как ему показалось, что за дверью кто-то есть. Он резко открыл ее, но никого не увидел. Длинный темный коридор был пуст.

«Нервы сдают, — подумал он, — так легко и с катушек слететь».

Он закрыл дверь и прошел на кухню. Увидев в углу небольшой бачок с керосином, он быстро разлил его по комнате и кухне. Затем вынул из кармана папиросы. Выбив щелчком одну, он достал спички и прикурил. Посмотрев себе под ноги, он бросил горящую спичку на пол. Голубое пламя медленно разлилось по полу, а затем перебросилось на занавески. Он вышел из комнаты и, быстро миновав коридор, выбежал на улицу. Обернувшись, он заметил в окне пламя, которое становилось все ярче и ярче. Раздался треск стекол, и оно вырвалось наружу. Он бросил папиросу и, подняв капюшон дождевика, направился вдоль улицы.

Евгений остановился около двери Наташи. Нащупав звонок, он нажал на него.

— Кто там? — раздался из-за двери заспанный женский голос.

— Наташа! Открой, это я — Демидов, — тихо ответил он ей.

— Что тебе нужно? Ты знаешь, сколько сейчас времени? Приходи утром, не открою.

— Да брось ты, я буквально на минуту.

— Тем более приходи утром, а не ночью.

— Открой, а иначе сломаю дверь, — с угрозой в голосе произнес гость.

За дверью что-то щелкнуло, и в проеме показалась женщина в белой ночной рубашке.

— Что тебе нужно?

Он схватил ее за волосы и с силой ударил о стену. Тело женщины обмякло и медленно сползло на пол. Он закрыл за собой дверь и прошел в комнату. Зайдя в туалет, он сорвал с веревки белье и швырнул его на пол. Привычным движением руки он сделал петлю и набросил ее на шею женщины. Она открыла глаза и с удивлением посмотрела на него, видимо, еще не понимая, что за этим последует.

— Ты что делаешь, Демидов? — обратилась она к нему. — Если я расскажу об этом Цыгану, он тебя убьет.

— Не убьет, Наташа, не убьет. Он уже гостит у нашего Господа Бога. Кается перед ним. Сейчас и ты составишь ему компанию.

Встав ей на грудь сапогом, он начал затягивать на ее шее узел. Он тянул веревку на себя до тех пор, пока она не перестала подавать признаков жизни. Демидов поднял женщину и перетащил ее в туалет. Собрав с пола разбросанное белье, он сунул его в бак. Осмотрев прихожую и, убедившись, что не оставил никаких следов, Демидов вышел из квартиры и закрыл ее на ключ, который вытащил из двери.

Выйдя из дома, он швырнул ключ куда-то в темноту и направился в сторону железнодорожного вокзала.

* * *

Демидов приобрел билет до Москвы и взглянул на большие часы, висевшие в зале ожидания. До прибытия поезда оставалось около двух часов. Закурив, он вышел из здания вокзала и неторопливым шагом направился на улицу Коминтерна. В какой-то момент он подумал о своих соседях — семье Петровых и этом чекисте майоре Сорокине.

«Что с ними делать? — подумал он. — Оставаться в этом городе опасно. Если все получится так, как я задумал, то чекисты начнут шерстить все поезда, идущие на Москву. Я не поеду поездом, а доберусь до какой-нибудь узловой станции на машине и рвану в Сибирь. Тайга большая, места хватит. Пусть все уляжется и забудется, вот тогда я и разберусь с Петровыми и этим Сорокиным».

Мимо него промчался автомобиль. На повороте машину занесло, и она едва не ударилась в угол дома.

— И куда ты так мчишься, друг? — спросил Демидов водителя, который вышел из машины, чтобы убедиться, что она цела.

От водителя сильно пахло алкоголем.

— Тороплюсь за товаром. Мне к утру нужно добраться до Арзамаса, а к вечеру вернуться обратно, — ответил водитель. — Ты, почему меня об этом спрашиваешь?

— Да я тоже собрался по случаю в Арзамас. Не подкинешь?

Водитель с недоверием посмотрел на стоявшего перед ним мужчину.

— Сколько дашь? — напрямую спросил его шофер.

— Сколько запросишь, столько и получишь. Да ты не смотри на меня так. Деньги есть, есть и желание покинуть этот город. Ну что, по рукам?

Мужчина смерил его взглядом, словно оценивая его фигуру, одежду. Ему, вероятно, не верилось, что у этого у человека в дождевике есть деньги.

— Хорошо, я согласен, — наконец ответил шофер. — Меня зовут Александр, можно просто Саша.

— Евдоким, — коротко представился Демидов. — Я здесь живу, рядом. Заскочим ко мне на минутку и вперед.

— Давай, только недолго. Сам понимаешь, время — деньги.

Демидов взобрался в кабину водителя, и машина, мирно урча мотором, поехала по ночной улице.

— Видишь двухэтажный дом, останови около него, — попросил он водителя.

Мужчина молча кивнул и стал притормаживать около указанного дома. Пассажир выбрался из кабины и направился в сторону арки. Оглядевшись по сторонам, он осторожно вошел в темный подъезд и стал подниматься на второй этаж. Около двери он на какой-то миг задержался. Его насторожил запах цветочного одеколона.

«Наверняка остался после Наташки», — решил он и открыл ключом дверь.

В комнате было темно, включать свет ему не хотелось. Он уверенным шагом подошел к столу, на котором должен был лежать чемодан с деньгами. Он протянул руку и попытался нащупать его, но стол был пуст. В лицо ударил яркий свет ручного фонаря. Он был таким ярким, что Демидов невольно зажмурился. Неожиданно в комнате вспыхнул свет. За столом сидел майор Сорокин с пистолетом, ствол которого смотрел ему прямо в живот.

— Вот и все, Демидов, — тихо произнес он. — Сколько предателю не бегать по Союзу, конец всегда один.

Демидов хотел развернуться и броситься бежать, но ему быстро заломили руки.

— Уведите этого оборотня, — приказал Сорокин. — Пусть оперативная группа приступает к осмотру места преступления.

Content

Александр Аввакумов
ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Феномен предательства (предисловие к роману «Пятна на солнце»)

Часть первая Москва

Вторая часть Агония

Часть третья Расплата