Рейчел Бердж

Корявое дерево

Copyright © Rachel Burge, 2019

Originally published in the English language as The Twisted Tree in 2019 by Hot Key Books an imprint of Bonnier Zaffre

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency and Bonnier Zaffre

The moral rights of the author have been asserted.

Illustrations copyright © Rohan Eason, 2019

© Rachel Burge, 2019

© Rohan Eason, 2019

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Эта книга посвящается Одину,

вдохновителю поэтов, богу мудрости,

волшебства и самопожертвования.

Марта – 24 января

Все это началось в тот день, когда я упала с дерева у бревенчатого домика Мормор. В тот день, когда я ослепла на один глаз.

Я напишу обо всем случившемся на этих страницах, какой бы сумасшедшей это, быть может, ни выставило меня перед теми, кто будет читать мое послание. Если когда-нибудь у меня появится дочь, ей придется узнать правду – ПРАВДУ.

Почему мама просто не рассказала мне все как есть? Эта мысль, она словно тугой узел, и как я ни стараюсь его развязать, он только затягивается все туже и туже. Если бы я знала правду, то, быть может, смогла бы что-нибудь сделать и тогда никто бы не погиб.

Если бы она только рассказала мне правду, ужасные события последних нескольких дней, возможно, никогда бы не произошли.

Отпечаток души

Я чувствую, как мой желудок съеживается и превращается в тугой комок, когда поезд въезжает на железнодорожную станцию аэропорта Хитроу. Платформа полна народа. Я стискиваю зубы и, держа рюкзак перед собой, направляюсь сквозь толпу. По мере того как я проталкиваюсь мимо людей, касаясь их, передо мной словно возникают короткие кадры из их жизни – их воспоминания, их чувства, – но это происходит так быстро, что толком я ничего не успеваю разобрать.

Доставая из кармана мобильник, я чувствую, какие потные у меня руки. Я смотрю на часы и тут же жалею об этом. Регистрация на мой рейс заканчивается через пятнадцать минут, а я никак не могу опоздать на него.

К платформе, находящейся напротив, подходит поезд, и из него высыпает множество людей. Беспокоясь о том, как бы их одежда не коснулась меня, я поворачиваю налево и спешу к эскалатору. Мимо по соседнему эскалатору движется вверх мужчина, и на секунду меня охватывает ужас – мне кажется, что это папа, – но это оказывается какой-то другой бизнесмен в похожем сером костюме.

В зале вылета мимо меня спешат люди, таща за собой не желающие двигаться с места чемоданы и упирающихся детей. Окружающий шум напоминает мне жужжание роя пчел, каждая из которых хочет меня ужалить. И дело тут не только в гуле голосов, а в том, что воздух искрит и потрескивает – как будто их одежда знает, что мимо них иду я.

Прямо на меня ковыляет малышка лет полутора-двух с мокрым от слез личиком, а за ней спешит усталая женщина. Я резко сворачиваю в сторону, но проделываю это недостаточно быстро, и она успевает коснуться рукавом моей руки. Прежде чем родить дочь, эта женщина пережила пять выкидышей. Сейчас она беременна, но ночами часто лежит без сна, потому что боится потерять и этого своего ребенка. У меня начинает ныть грудь – ее чувство утраты так остро, что перехватывает дыхание. Я иду прочь, затем оглядываюсь, чтобы посмотреть на ее красное пальто. За последние несколько месяцев я достаточно часто перебирала вещи в гардеробе мамы, чтобы понять, что это пальто, по меньшей мере, на пятьдесят процентов состоит из кашемира. Шерсть просто сохраняет эмоции человека, кашемир же имеет иные свойства – он заставляет тебя переживать их самой.

Увидев знакомую эмблему «Скэндинэйвиэн эрлайнз», я направляюсь к стойке регистрации, но спотыкаюсь о чей-то чемодан и едва не падаю ничком.

– Эй! Смотрите, куда идете! – кричит на меня рассерженный пассажир.

– Извините. Я не заметила вашего чемодана. Извините, – бормочу я.

– Возможно, вы бы замечали больше, если бы сняли свои темные очки!

Я встаю в хвост очереди, вся красная от стыда. Из-за того, что один глаз у меня слепой, мне трудно разглядеть то, что находится на некотором отдалении. Я теперь плохо определяю расстояния – стоит мне сфокусировать взгляд на чем-то близком, как очертания того, что находится вдалеке, размываются. Дома это мне не мешало, ведь там я знаю, где что находится, но теперь… Если я не могу, не споткнувшись, пройти по залу аэропорта, то как я вообще собираюсь добраться до Норвегии?

Я сжимаю в руке серебряный амулет, который ношу на шее, и приказываю себе собраться. Я много раз летала в Норвегию с мамой, и до то несчастного случая, из-за которого я ослепла на один глаз, передвигаться по Лондону мне также не составляло никакого труда. Мне просто нужно научиться быть более внимательной.

Передо мной в очереди на регистрацию стоят еще две семьи; если они пройдут ее быстро, возможно, я еще успею на свой рейс. Я роюсь в сумочке и достаю отпечатанный на принтере электронный авиабилет и пропуск на паром в Шебну. Раньше мы проводили там каждое лето – и папа тоже, пока он нас не бросил, – но после того несчастного случая мама отказывается даже говорить об острове или о Мормор, моей бабушке.

– Следующий, пожалуйста.

Я подхожу к стойке и кладу на нее свои паспорт и авиабилет.

– Куда вы направляетесь, мисс?

– В Боду. Вернее, на Шебну. Но мне надо будет сделать пересадку в Осло, а затем сесть на паром, отходящий из Боды. Марта Хопкинс. В смысле, так меня зовут. – Я чувствую, как краснею. Потому что выражаю сейчас свои мысли как последняя идиотка.

Когда я кладу рюкзак на весы, женщина за стойкой наклоняется к своей сидящей коллеге и что-то шепчет ей, прежде чем снова повернуться ко мне. Я опускаю взгляд и смотрю на свои ступни, уверенная в том, что она по одному моему виду сумела определить, что я сбежала из дома.

– Не могли бы вы снять темные очки?

Мой голос дрожит так же, как и мои ноги:

– Зачем? Что с ними не так?

– Я должна убедиться, что вы и девушка на фото в вашем паспорте – одно и то же лицо. – Она бросает взгляд за мою спину. – Вы путешествуете одна? Без сопровождения одного из ваших родителей или опекуна?

– Да, одна, но мне уже семнадцать, а на вашем сайте говорится, что…

– На фотографии в этом паспорте изображена девочка намного младше, чем вы сейчас.

Я кусаю ноготь на большом пальце, когда она пододвигает ко мне по стойке мой паспорт, открытый на странице с фотографией, как будто я и так не знаю, как она выглядит. Я смотрю на изображенную на нем бледную девочку с длинными светлыми волосами и быстро отвожу глаза. Я терпеть не могу смотреть на фотографии, сделанные до несчастного случая.

– Я всегда была мелковата для своего возраста, – выпаливаю я и тут же чувствую себя дурой.

Она изучающе разглядывает мое фото в паспорте, и я снова сжимаю в руке амулет на своей шее. Большая часть ювелирных украшений, которые я изготовила после того, как ослепла на один глаз, никуда не годились, однако этот кулон получился великолепно. Прикосновение его прохладных краев всегда действует на меня успокаивающе. Я люблю металл, ведь он не говорит мне ничего.

Я делаю глубокий вдох:

– Послушайте, я опаздываю на рейс. Так что не могли бы вы…

– Снимите очки, мисс.

Кто-то в очереди за моей спиной неодобрительно хмыкает. Я сдергиваю с лица темные очки и уставляюсь на женщину за стойкой, вернее сказать, на нее уставляется мой правый глаз. А левый смотрит один бог знает куда. Ее глаза округляются, затем она быстро опускает взгляд на фото в моем паспорте.

– Благодарю вас. Последнее приглашение на посадку на ваш рейс было сделано пять минут назад. Вам надо поторопиться. Выход 33 – вверх по эскалатору и налево.

Я поспешно дрожащей рукой снова надеваю темные очки и отворачиваюсь – но все-таки недостаточно быстро, чтобы не увидеть сочувственной улыбки. Мне не надо касаться одежды, чтобы знать, что она сейчас думает, поскольку ее мысли ясно написаны на лице: бедная девочка, какой ужас, а ведь, если бы не это, она была бы хорошенькой. Снисходительный взгляд, затем она торопливо переводит глаза на следующего пассажира в очереди, желая поскорее посмотреть на кого-то, кто не выглядит как фрик.

Доехав на эскалаторе наверх, я прохожу через контроль, и мне опять приходится снимать темные очки и кулон. К счастью, остальные пассажиры слишком заняты проверкой своих карманов – не завалялась ли там мелочь, которую надо будет выгрести, – чтобы обращать внимание на мое лицо. Едва пройдя через рамку металлодетектора, я сразу же хватаю из пластмассового поддона свои вещи, быстро снова надеваю темные очки и спешу к выходу на посадку.

Стюардесса в стильной синей шляпке смотрит на мой посадочный талон и качает головой.

У меня падает сердце.

– Пожалуйста, пропустите! Мне правда очень надо попасть на этот рейс.

Она замечает кроссовки у меня на ногах:

– Бежать можете? – Я в ответ улыбаюсь, и мы с ней вместе бежим по телескопическому трапу, который соединяет здание аэровокзала и самолет. Когда мы оказываемся в самолете, я снова надеваю на шею кулон и с облегчением ощущаю на коже его прохладное молчание.

Все уже сидят на своих креслах, ожидая взлета. Я иду по проходу, ища глазами свое место. Когда я была маленькой, посадка на самолет всегда была для меня самой захватывающей частью поездки. Теперь же мне становится тошно от одной мысли о том, что я заперта в металлическом ящике вместе со множеством людей, которых я не знаю. Я смотрю на окружающих – белая шубка, кипящая негодованием, свитер крупной вязки, переполненный скорбью. Я не могу сказать, какие секреты хранят люди, если просто смотрю на них, но иногда мне бывает трудно сдержать полет моего богатого воображения.

Я дохожу до своего ряда, и у меня падает сердце. У прохода сидит огромный мужчина, а мое место находится у окна. Брайан – это имя написано на облегающей его тело полосатой футболке с белым воротником – вставил в уши наушники и закрыл глаза.

– Простите, но мне нужно занять свое место.

Никакой реакции.

В нашу сторону движется стюардесса, поднимая складные столики и открывая шторки на окнах с решимостью на лице, достойной хорошо обученного наемного убийцы. Я повышаю голос, однако Брайан по-прежнему меня не слышит. Самым естественным способом привлечь внимание было бы коснуться его плеча, но мне совсем не хочется, чтобы со мной «заговорила» футболка. Может быть, стоит ткнуть его в кисть руки. В конечном итоге я резко опускаю складной столик, ударяя его им по коленям. Он, вздрогнув, просыпается, недовольно ворчит, затем встает, чтобы дать мне пройти.

Я благодарно улыбаюсь ему, затем кладу на багажную полку пальто и стараюсь сжаться так, чтобы занимать как можно меньше места. К счастью, моя одежда не говорит мне ничего. Наверное, точно так же, как человек не может учуять свой собственный запах.

Мой телефон издает короткий писк – текстовое сообщение от мамы, в котором она спрашивает, доехала ли я до папы. Я сразу же посылаю ответное текстовое сообщение, затем выключаю телефон. После развода мои родители почти не разговаривают друг с другом, так что, если я буду отвечать на мамины звонки и сообщения, у нее не будет причин звонить папе.

Самолет катится все быстрее, потом взлетает, земля с ревом уходит вниз, и меня вжимает в спинку сиденья. Внезапно локоть Брайана задевает мой собственный, и на меня обрушивается лавина фактов – так быстро и с такой силой, что я едва могу угнаться за этим потоком информации. В детстве мать часто запирала его в комнате одного. Иногда ночами ему все еще снится, что он находится один в запертой комнате и, плача, зовет маму. У меня перехватывает дыхание. Злость, страх, чувство отверженности – они накатывают волнами.

Меня передергивает, затем я тру голову, пытаясь разобраться в запутанном клубке проникших в мой мозг впечатлений. Должно быть, его полосатая футболка сделана из полиэстра. Синтетические волокна не дышат; они бросают в тебя факты и эмоции сразу, словно рыдающий годовалый ребенок, слишком безутешный, чтобы сделать передышку в своем плаче.

Самолет набирает высоту, и у меня в животе разверзается пустота. Я закрываю глаза и открываю их снова, лишь когда чувствую, что самолет выровнялся и летит горизонтально. Когда я смотрю в окно, там видна только бледная голубизна небес. Свет, отражающийся от крыла самолета, ослепительно бел – почти слишком бел и чист.

Я опять закрываю глаза и сразу же переношусь в больницу – я пришла в себя и не вижу ничего, кроме непроглядной черноты. От одного воспоминания о бинтах на моем лице меня пробирает дрожь. Возможно, это было вызвано шоком, но, очнувшись, я никак не могла перестать дрожать. Мама тогда укутала мои плечи пиджаком своего костюма, и вдруг… даже сейчас я не могу этого объяснить. Что-то внутри меня разомкнулось – словно порыв ветра вдруг распахнул какую-то дверь. Я увидела себя под деревом, увидела запекшуюся кровь в своих светлых волосах, а затем на меня обрушился поток эмоций: страх, смешанный с любовью и чувством вины. Чувства, которые – я это знала – принадлежат не мне.

Сначала я была уверена, что это только игра моего воображения – пока это не случилось опять. После операции врачи точно не знали, насколько им удалось сохранить мне зрение. Когда врач снимал бинты с моего лица, он задел рукавом халата мою щеку. И едва лишь ткань коснулась ее, как я ясно увидела бородатого мужчину, отражающегося в окне катафалка, мужчину с бледным, осунувшимся лицом. Его отец умер и оставил все свое имущество новой жене. Мое сердце сжалось от его ревности, я могла чувствовать всю горечь, которая владела сыном, которому отец не оставил ничего. Врач снял с моих глаз последний слой бинтов, и я недоуменно заморгала – он был тем самым мужчиной, который предстал перед моим мысленным взором.

Той ночью я не спала – мне было страшно, я боялась, что теряю рассудок. Я говорила себе, что это галлюцинации, хотя в глубине души знала – все, что я видела и чувствовала, было реально. Ко мне явился больничный психиатр, беспокоящийся о том, как я справляюсь с тем, что теперь мое лицо изуродовано, но я ничего ему не сказала. Если бы он тогда узнал, что я могу узнавать секреты других людей, просто дотронувшись до их одежды, я бы сейчас не летела в самолете, а слушала бы бред буйнопомешанных.

Брайан достает книгу и с хрустом перегибает ее корешок. Лично я считаю, что хороший человек с книгами так не поступает. На мой взгляд, это из той же оперы, что и жестокое обращение с котятами или прилюдное ковыряние в носу. И все же я не могу не испытывать к нему сочувствия. Если бы я еще раз коснулась его футболки, возможно, смогла бы мысленно шепнуть ему слова утешения. Что-то говорит мне, что его мать не могла себя контролировать. Я уверена, что при жизни предыдущих поколений многие душевные заболевания так и оставались незамеченными; в наши дни его мать смогла бы получить соответствующее лечение. Как моя мама.

От мысли о маме у меня начинает раскалываться голова. Я поворачиваюсь к Брайану плечом и с треском задергиваю шторку на окне. Его жизнь меня не касается, к тому же, что бы я ему мысленно ни сказала, это уже не сможет ничего изменить. Эта боль будет преследовать его до конца дней, потому что такая боль остается с тобой навсегда; она сочится из твоих пор, проникает в волокна твоей одежды, и ничто не может вытравить из них отпечаток твоей души.

Мертвеца пулей не остановить

Ношение темных очков после наступления темноты небезопасно, даже когда с твоим зрением все в порядке. Конечно, так никто не сможет увидеть мой обезображенный глаз, но если из-за затемненных стекол я стану натыкаться на стены и спотыкаться о малышей одного-двух лет, это все равно наверняка будет привлекать ко мне внимание. Но, к счастью, паромный терминал в Боде ярко освещен. Да и в противном случае мне бы тоже не пришлось беспокоиться – если не считать женщины в киоске на противоположной стороне зала, я тут совершенно одна.

Я отвинчиваю крышку бутылки с кока-колой, и звук выходящего из напитка газа кажется мне неестественно громким. Есть что-то наводящее жуть в местах, обычно многолюдных, когда они пустеют и в них не остается ни души – например, в школе ночью со всеми этими рядами пустых парт или на ярмарочной площади, когда там больше не играет музыка и не горят яркие огни.

Когда мы прилетали сюда раньше, мама всегда брала в аэропорту напрокат машину и заезжала прямо на паром, который перевозил автомобили. Что ж, раз теперь я передвигаюсь не на машине, а пешком, то смогу поехать не на этом пароме, а на скоростном. И слава богу – к моменту прибытия я уже буду совершенно измотана.

И тут до меня наконец доходит. Как я могла быть такой дурой? Мамы здесь нет, а значит, меня некому довезти из гавани до домика Мормор. Даже если бы на острове была служба такси – а ее нет, – мне это все равно оказалось бы не по карману. Когда мы доплывем до Шебны, мне придется долго добираться до места назначения пешком – и притом в темноте. А денег на то, чтобы вернуться, у меня нет – даже если бы я этого хотела.

Мой телефон гудит – пришло текстовое сообщение от Келли: Когда ты приедешь сюда к нам? Надеюсь, у тебя есть какой-нибудь сексуальный прикид и ты явишься именно в нем. На вечеринке будет Дэррен.

Ах да, вечеринка! А я и забыла. Мне очень жаль, что я остаюсь вне игры, но мне совсем не хочется, чтобы двоюродный брат Келли, Дэррен, увидел мое лицо. Я время от времени флиртовала с ним целый год. На последнем дне рождения Келли мы поцеловались, и я всегда думала… Впрочем, теперь уже неважно, что я думала.

Я набираю текстовое сообщение: Прости, Келз, но приехать не могу. Еду к Мормор. Решила отправиться туда в последнюю минуту. Сейчас жду паром!

Я чувствую себя виноватой из-за того, что подведу Келли, но я с самого начала собиралась придумать какое-нибудь оправдание и не пойти на ее вечеринку. Она уверена, это из-за того, как я теперь выгляжу, но дело не только в этом. Я просто не могу представить себя в комнате, где будет много народу. Я попробовала было носить перчатки, но это ничего не меняет – достаточно людям коснуться своей одеждой того, во что одета я, и я сразу же узнаю их секреты.

Мои пальцы так крепко стискивают телефон, что костяшки белеют. Надо же, я не могу даже пойти на вечеринку, которую устраивает моя лучшая подруга! Если я не избавлюсь от этой своей особенности, как я смогу учиться в университете и вообще жить нормальной жизнью? Способность узнавать о людях все кажется удивительным даром, но на самом деле это вовсе не так. Ведь я не могу контролировать лавину обрушивающихся на меня эмоций. Когда узнаешь чьи-то секреты, то отнюдь не начинаешь чувствовать себя ближе к этому человеку – наоборот, это отталкивает тебя от него. Есть такие вещи, которые совсем не хочется знать – уж вы мне поверьте.

Мой телефон коротко гудит: Что?! Ты считаешь это хорошей идеей? Напиши мне, когда доберешься. Я о тебе беспокоюсь.

Я вздыхаю и роняю телефон на стол. Келли совсем как моя мама. Она тоже считает, что мне надо перестать прятаться от всех в своей комнате и начать снова посещать школу. Они обе хотят, чтобы я забыла о том несчастном случае и просто продолжала жить дальше – но они не понимают. Я как-то рассказала Келли о своей странной способности. Она обняла меня и заявила, что верит мне, однако ее непромокаемый плащ был так пропитан сомнением, что я, можно сказать, почувствовала, как из него сочится недоверие. После этого я больше не говорила об этом никому.

Я оглядываю безлюдный терминал, и меня пробирает дрожь – внезапно я начинаю остро ощущать свое одиночество. Вынув бумажник, я пересчитываю разноцветные иностранные купюры. У меня осталось 100 норвежских крон – меньше чем десять фунтов. Мои шаги отдаются в пустоте насмешливым эхом, когда я пересекаю зал. Я подхожу к киоску, и голова продавщицы дергается вверх, как у вдруг ожившей покойницы. Я трачу последние оставшиеся у меня деньги на покупку шоколадных печений – одного темного и одного белого. Моя бабушка – ужасная сладкоежка, и мы сможем отпраздновать мой приезд, полакомившись ими вместе.

Передо мной синие канаты, натянутые между колышками, они обозначают извилистый путь к выходу. Глупо проделывать столь длинный путь без веских причин. Я продвигаю свой рюкзак под канатами и ныряю под них сама. У меня появляется легкое ощущение, будто я поступила неправильно, хотя никакой очереди здесь нет. Я выбросила свои последние деньги на покупку печений, да еще и пошла против установленных правил. Я почти слышу, что сказала бы мне сейчас Келли: Тебе нужно больше бывать на людях, милая.

Я дотрагиваюсь до амулета на моей шее и чувствую себя виноватой из-за того, что сержусь на нее. Я знаю, я ей дорога. Келли не скрывает своих чувств, и в отличие от некоторых других людей, мне не надо касаться ее одежды, чтобы знать, что она меня любит.

– Eie du ingen skam?[1] – кричит мне чей-то голос. На этот раз удивленно вздрагивает не только продавщица в киоске. За моей спиной появляются три парня лет девятнадцати – на пару лет старше меня, – и все трое смеются. Один из них держит в руке банку пива. Он высок, светловолос, у него веснушчатое лицо и белые зубы – типичный молодой красавчик-островитянин. Я продолжаю пробираться под канатами, и он опять кричит мне вслед:

– Ingen skam[2]! – Я понятия не имею, что это значит, но он такой душка, что я не могу сдержать улыбки.

Добравшись до выхода, я оборачиваюсь. Парень сидит, развалившись в кресле, и болтает с друзьями. Он приветливо салютует мне банкой пива, и я отвечаю ему полуулыбкой, затем отворачиваюсь, чувствуя, как к моему лицу приливает кровь. Я не умею обращаться с парнями – что уж говорить о тех из них, которые говорят на не знакомом мне языке. К тому же вряд ли он проявит особый интерес.

Снаружи вечерний воздух оказывается таким холодным, что у меня перехватывает дыхание. Резкий ледяной ветер обрушивается на мое лицо, треплет волосы и, то и дело меняя направление, тянет меня то туда, до сюда. Я направляюсь к парому и с облегчением тру плечи – скоро я войду в домик Мормор. Для вида она может меня пожурить, но я знаю – она будет рада моему приезду. От мысли о том, что скоро я увижу ее, у меня теплеет на душе. Никто не умеет обнимать с таким чувством, как моя бабушка.

– Hei, fina![3] – Опять этот парень. Я немного ускоряю шаг, но не оглядываюсь. Рядом никого больше нет, так что он, наверное, кричит это мне. Еще несколько шагов – и я доберусь до парома, где смогу спрятаться.

Ой!

Что-то больно ударяет меня по ноге. Металлический столбик. Я морщусь и потираю бедро. Сейчас явно слишком темно для того, чтобы смотреть сквозь темные очки. Я с досадой сдергиваю их с лица, хотя без них чувствую себя все равно что голой.

– Эй! Красотка! – На мое плечо ложится рука. Парень забегает вперед, и пиво из его банки выплескивается на деревянные мостки. Улыбка на его лице тотчас сменяется выражением ужаса, который быстро уступает смущению. Он всплескивает руками и пятится. – Простите, простите! – Его приятели видят мое лицо и хохочут.

Я застываю на месте, словно окаменев, и смотрю, как они, толкая друг друга локтями, заходят на паром. Так вот какова теперь будет моя жизнь? После того как парни оказываются на судне, я тоже спешу на борт и чувствую, как металлический трап подрагивает под моими ногами. Дойдя до его конца, я хватаюсь за поручни, чтобы не упасть, и быстро захожу на борт.

И сразу же начинаю искать какой-нибудь темный уголок, где я могла бы свернуться в клубок и умереть, но, услышав доносящийся из бара громовой смех, решаю вместо этого подняться на верхнюю палубу. Даже если она плохо освещена, там, вероятно, будет мало людей, которые бы стали на меня глазеть. Я хватаюсь за металлический поручень и взбираюсь по крутой лестнице. За моей спиной слышатся шаги. Мой пульс учащается. Они слишком близко, они догоняют меня.

– Hei?

Я поворачиваюсь и вижу высокого мужчину с густой седой бородой. Его лицо кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я его видела. Его обветренное лицо расплывается в улыбке, и он тычет себя большим пальцем в грудь:

– Олаф, – говорит он.

Какое облегчение! Он живет на ферме в нескольких милях от Мормор. Я его почти не знаю, но как же здорово увидеть здесь кого-то, кого могу попросить о помощи.

Он поднимается вслед за мной по оставшимся ступенькам лестницы и, когда мы выходим на верхнюю палубу, становится рядом. В руке у него длинный металлический футляр: в таком можно перевозить бильярдный кий, а можно – винтовку или ружье. Прежде мы никогда не разговаривали, хотя Мормор часто болтала с ним во время наших прогулок. Сейчас он выглядит не таким, каким я его помню: – он постарел и стал еще более сутулым.

– Ja, det e dӕ, Marta!

Он говорит, произнося слова нараспев, и этот выговор мне хорошо знаком – с таким же акцентом по-английски объясняется Мормор, мама же его уже по большей части утратила.

Я смущенно улыбаюсь и вынимаю изо рта прядь волос. Он что-то говорит, но в эту минуту ветер рывком поднимает мой капюшон, закрывая им голову, и я не слышу его слов.

– Извините, что вы сказали?

Он показывает на мое лицо:

– Ditt øye? – Я не знаю, рассказывала ли ему Мормор о том несчастном случае. Бабушка ни разу не приезжала ко мне в больницу – но это меня не удивляет, ведь вряд ли она вообще когда-либо покидала остров, а когда я выписалась из больницы, мы сразу же вернулись домой, в Лондон. С тех пор я ее не видела и не разговаривала с ней.

Я пожимаю плечами, радуясь, когда Олаф прекращает свои попытки поговорить со мной. Мы стоим молча, глядя, как мерцающие огни на побережье становятся все меньше и меньше по мере того, как паром отходит все дальше в море.

Он поглаживает свою бороду, затем оглядывает меня со всех сторон, словно ожидая увидеть рядом со мной кого-то еще.

– Почему нет?.. – Когда я не отвечаю, он проводит по своим губам большим пальцем. Ja. Он произносит это слово так же, как это делают и все остальные норвежцы, – на вдохе. Я бы хотела поддержать разговор, но мой норвежский еще хуже, чем его английский. Он хмурится и спрашивает что-то про Мормор, но, когда я его не понимаю, замолкает.

Держась обеими руками за ограждение, я подаюсь вперед и слизываю с губ морскую соль. Паром раскачивается из стороны в сторону, плывя по волнам. Мне нравится это ощущение. Чем быстрее он будет идти, тем скорее я попаду на Шебну.

Олаф поднимает палец, давая понять, что он скоро вернется. Потом показывает на металлический футляр, лежащий у моих ног, и я киваю, показывая тем самым, что присмотрю за ним. На верхней палубе стоит несколько парочек, но рядом со мной никого нет. Я любуюсь великолепной полной луной и сверкающим морем. Ночь исполнена такого неистовства и такой свободы и сулит столько возможностей, что мне хочется упиться ею.

Над моей головой слышится крик чайки, и я думаю о том, как виделась с Мормор в последний раз. За день до того несчастного случая она привела меня к дереву, дала мне подержать свои перчатки и велела прислушаться. Я старалась прислушаться, но единственным, что я услышала, был крик чайки.

– Продолжай стараться, дитя мое, и придет день, когда ты услышишь, – сказала она. Когда я спросила ее, что именно я услышу, она мне так и не сказала. Как-то раз она проделала то же самое, когда я была младше. Привела меня к дереву, накинула свою шаль и велела мне слушать.

Я думаю обо всех тех письмах, которые я ей написала за последние месяцы, каждый раз задавая один и тот же вопрос: почему я могу узнавать о людях множество всяких вещей, едва лишь коснувшись их одежды? Она не отвечала на мои письма, и я ужасно беспокоилась – а что, если она заболела или с нею произошел несчастный случай? У Мормор нет телефона, и я попросила маму позвонить кому-нибудь на остров, чтобы выяснить, все ли с ней в порядке. Мама сказала мне, что беспокоиться не стоит – на Шебне часто бывают проблемы с доставкой и отправлением почты. И я ей поверила – и верила, пока не коснулась ее шелковой блузки. Мама обняла меня одной рукой за плечи, чтобы утешить, и я сразу же увидела, как она сжигает конверт над мойкой в кухне.

Мама купила эту блузку за несколько дней до этого, и я тогда впервые дотронулась до шелка. Перебрав всю одежду в ее гардеробе, я поняла, что разные виды тканей открывают секреты по-разному: кашемир сохраняет эмоции человека, и ты переживаешь их, словно свои собственные; хлопок показывает образы и события, но при этом не передает чувств – шелк же не похож ни на какую другую ткань, потому что он рассказывает о лжи и обмане.

Я тру голову, злясь на себя за то, что не раскусила мамин обман раньше. На верхнюю палубу возвращается Олаф, неся два пластиковых стаканчика с кофе и два Kvikk Lunsj. Я сразу же узнаю их полосатые красно-желто-зеленые обертки – норвежскую версию Кит-Кат. Он делает мне знак угощаться, и я с улыбкой беру у него кофе и шоколадку. Кофе горячий, и в нем нет ни сливок, ни молока.

Олаф прихлебывает свой кофе, поглаживая седую бороду. Когда ему кажется, что я на него не смотрю, он разглядывает меня, обеспокоенно сдвинув брови. Несколько раз он начинает что-то говорить, но всякий раз замолкает. Большинство норвежцев свободно говорят по-английски, но среди людей старших поколений ситуация иная.

Дождь. Сначала капают редкие капли, потом он начинает лить всерьез. Олаф кривится и показывает рукой на лестницу, ведущую на нижнюю палубу. Я поспешно спускаюсь по ней вслед за ним и испытываю благодарность, когда он направляется в противоположную сторону парома, подальше от бара. Я снимаю куртку, и мы садимся рядом и сидим в молчании, время от времени улыбаясь друг другу.

Чтобы скоротать время, я листаю фотографии в моем телефоне. Гэндальф, норвежская лосиная лайка Мормор – я была так рада, когда она позволила мне дать ее псу кличку; несколько снимков гавани и наши с ней совместные селфи, когда мы устроили на пляже полночный пикник. Летом здесь никогда не бывает темно, поэтому здешние края зовут землей полуночного солнца, и именно так я о ней и думаю – как о месте, где я была свободна и счастлива и где всегда яркое лето.

Я дохожу до фотографии Мормор, сидящей за прялкой; ее длинные светлые волосы заплетены в две косы. Самым любимым моим временем были вечера, когда она рассказывала мне истории. Мое сердце тогда стучало в такт постукиванию педали ее ножной прялки, а она одновременно пряла и вела рассказ, наполняя хижину волшебством и приводя меня в изумление и трепет. В основном в ее историях говорилось о моих предках-женщинах и их удивительных приключениях, но порой она рассказывала мне о жутких драге – мертвецах, которые ходят по земле либо ночью, либо под покровом тумана. После самых страшных историй подобного рода я требовала, чтобы она разрешала мне ложиться спать с зажженной свечой. «Задуй ее, прежде чем заснуть, – говаривала она. – Ведь не хочешь же ты, чтобы мертвецы смогли тебя найти!» Я понимала, что она просто шутит, и тем не менее иногда лежала ночью без сна, охваченная страхом, и при каждом скрипе половицы мне казалось, что она скрипит под ногой ходячего мертвеца. Когда я звала ее, Мормор всякий раз вставала и подходила ко мне, чтобы погладить меня по голове и спеть колыбельную. Иногда она клялась, что больше не будет рассказывать страшных историй, но именно их я любила больше всего и всегда просила еще и еще.

Когда мы прибываем на Шебну, Олаф хватает с палубы мой рюкзак, говоря, что понесет его сам. Я благодарю за помощь, произнося одно из тех немногих норвежских слов, которые знаю – Takk, – и он в ответ одобрительно поднимает большой палец. Если бы только я знала, как попросить по-норвежски меня подвезти.

Я стою и жду, когда двери парома откроются, и чувствую, как мое лицо расплывается в улыбке. У меня все получилось! Получилось! Но улыбка быстро сползает с моего лица, потому что на меня обрушивается порыв ледяного ветра и толкает назад. Ветер пронзительно кричит мне в уши, меж тем как рука Эрика придерживает меня сзади, чтобы я смогла удержаться на ногах.

Мертвеца пулей не остановить.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь, но вижу только Олафа. Я уверена, что только что слышала сиплый голос, но, возможно, это был просто вой ветра.

Я опускаю голову и, борясь с ветром, взбираюсь по склону; мои кросовки ступают по хрусткому льду, острому, как битое стекло. Внизу, подо мной, волны плещутся о причальную стенку. Когда я добираюсь до верха, то, что я вижу, совсем не похоже на Шебну. Во всяком случае, на ту Шебну, которую я знаю. Веселые красные домики рыбаков, стоявшие на сваях вдоль кромки воды, исчезли. Их место заняли бревенчатые лачуги цвета запекшейся крови, мрачно нависающие над водой, словно замыслив что-то недоброе. И даже зубцы далеких гор кажутся острее, окутанные снежным зимним покровом.

Я иду вслед за Олафом, пока он, преодолевая сопротивление ветра, бредет вдоль рыбацких лачуг, и наши ступни скрывает пелена тумана. Красный цвет домиков местами выцвел. Издалека казалось, будто они выцвели от солнца, но, глядя вверх, я вижу под их потемневшими соломенными крышами гнезда великого множества чаек. И вертикальные белые полоски – это потеки птичьего помета. Летом я любила слушать крики чаек, когда они кругами носились над паромом. У меня тогда бывало такое впечатление, будто они приветствуют лично меня. Теперь же, когда вокруг слышится только грохот волн, разбивающихся о причальную стенку, и рев ветра, ночь кажется мне на удивление тихой.

Олаф проходит мимо гостевого дома, на котором виднеется табличка, по-видимому, означающая «Продается», затем заходит на небольшую, усыпанную гравием парковку. За ней высится ряд деревянных сооружений в форме буквы «А», более высоких, чем дом. В летнее время года на них сотнями вялится треска, свисая, точно фрукты. Теперь же эти сооружения темны и пусты, словно виселицы, на которых некого вешать.

Хрипло каркает ворон, и я вздрагиваю всем телом. Он устремляется вниз, проносится мимо моей головы и приземляется на деревянный столб. Я отступаю назад, чувствуя некоторую нервозность. Большинство диких зверей и птиц не приближаются к людям на такое расстояние, как эта птица. Но тут я вспоминаю, как Мормор каждое утро с руки кормила такого же ворона на своем крыльце… а здешние вороны, скорее всего, просто-напросто ручные благодаря туристам, которые скармливают им лакомые куски. Ворон выпячивает серую грудку и устремляет на меня взгляд своих похожих на темные бусинки глаз, потом каркает опять.

Олаф машет рукой в сторону старенького синего «Вольво», единственной машины на всей парковке. Я кричу: «Takk», но это слово уносит ветер. Он забрасывает мой рюкзак на заднее сиденье своей машины и открывает передо мной дверь, но я колеблюсь. Мама так часто твердила мне, чтобы я не садилась в машину к человеку, которого не знаю. Но, с другой стороны, Мормор ведь всегда по-дружески общалась с Олафом и его женой, и, если я поеду с ним, это наверняка будет безопасней, чем если бы я отправилась к Мормор пешком, да еще и одна. Я оглядываю пустую парковку и сажусь в машину, радуясь тому, что могу укрыться от жалящего ветра.

Олаф заводит мотор и поворачивает регулятор интенсивности обдува ветрового стекла, чтобы убрать с него конденсат. Потом пытается незаметно посмотреть на мой обезображенный глаз и смущенно кашляет. Даже если бы он умел говорить по-английски, вряд ли смог бы придумать, что сказать.

– Bo hos mœ? – Он тычет себя большим пальцем в грудь: – Hjemme til han Olav?

Я качаю головой, затем тру ладони одну о другую. Хотя на мне и надеты перчатки, мои руки онемели от холода.

Он пытается снова:

– Olav’s hus?

Наконец до меня доходит смысл его слов. Но почему он хочет отвезти меня к себе домой? Меня охватывает смутная тревога. Я тяну руку к ручке двери – возможно, будет лучше, если я вылезу из машины.

На лице Олафа отражается беспокойство.

– Жена Иша!

Я облегченно улыбаюсь, но хотя и очень благодарна ему за то, что он собирается меня подвезти, я приехала в такую даль отнюдь не затем, чтобы отправиться в гости к нему и его жене.

– Дом Мормор. Я хочу увидеть Мормор.

Олаф обеими руками сжимает руль и устремляет на меня глубокомысленный взгляд. Возможно, его беспокоит то, что я приехала сюда одна. Он начинает что-то говорить по-норвежски, но замолкает, когда я только пожимаю плечами и сконфуженно улыбаюсь.

Он ведет машину молча, уйдя в свои мысли. Когда он сворачивает на дорогу, ведущую к домику Мормор, я немного распрямляюсь. Она так удивится. Мне не терпится увидеть ее. Она подкинет в печку еще дров и сварит нам кофе, а я отдам ей печенья. А потом объясню, почему решила к ней приехать.

Олаф останавливает машину, и я смотрю сквозь ветровое стекло на маленький домик Мормор, стоящий на вершине холма. Возможно, дело в призрачном лунном свете, но растения на ее крыше выглядят так, словно они стали вдвое крупнее. Многие сельские дома в Норвегии имеют живые крыши – это делается ради теплоизоляции, – и Мормор гордится аккуратными рядами лекарственных и ароматических трав, которые она выращивает на своей крыше летом. Теперь же ее крыша, похоже, заросла сорняками, и на ней, кажется, виднеется даже маленькая рождественская елка.

В домике зажигается свет. Слава богу, значит, она еще не легла спать. Олаф глядит на домик Мормор округлившимися глазами. Не собирается же он высаживать меня здесь, в самом начале поднимающейся на холм проселочной дороги? Он проводит по своей нижней губе большим пальцем, смотрит на домик, потом опять на меня. Когда я продолжаю молчать, он подвозит меня к самой хижине, потом показывает на нее рукой:

– Mora di, да? – Я не знаю, что он хочет мне сказать, но все равно киваю.

Мы выходим из машины, и он вытаскивает с заднего сиденья мой рюкзак; я тут же хватаю рюкзак, и несколько секунд каждый из нас тянет его на себя, поскольку Олаф явно собирается нести его сам. В конечном итоге я все-таки прижимаю рюкзак к себе с решительным takk. Я знаю, как Мормор любит поболтать, и хочу, чтобы все ее внимание принадлежало мне одной.

Олаф протягивает мне руку без перчатки, и я пожимаю ее. Почти не зная других норвежских слов, я повторяю «Takk… takk…» опять и опять. Я так ему благодарна. Когда я думаю о том, что, если бы не его помощь, мне пришлось бы идти сюда всю дорогу в темноте, меня пробирает дрожь. Он поднимает руку, говорит mora di, затем снова садится в «Вольво» и уезжает прочь.

Без автомобильных огней ночь кажется еще темнее. Я поворачиваюсь к хижине как раз в тот момент, когда луна заволакивается облаком и бревенчатый домик окутывает тень. Как и все остальное здесь, на острове, он выглядит сейчас не так, как летом. Теперь он кажется мне темнее, меньше, словно он съежился. Я смотрю на сорняки, шелестящие под ветром на его крыше. Из-за них дом кажется неухоженным, почти заброшенным.

Рядом с дровяным сараем грудой навалены поленья, ожидающие колки. Я прохожу мимо них, поднимаюсь по нескольким шатким ступенькам на крыльцо и стучу в дощатую дверь. На мое лицо падает ледяная капля дождя, и я вздрагиваю. Жаль, что я не дала Олафу проводить меня в дом. Я стучу опять, на сей раз громче. Где же Мормор? Даже если она сейчас принимает ванну, все равно могла бы меня услышать. Ведь ее домик совсем невелик.

Порыв ветра кидает мне в лицо песчинки, и я поворачиваюсь. И вижу его. Корявое дерево. Поначалу оно кажется мне всего лишь чем-то бесформенным, размытым, качающимся на ветру. Я прищуриваюсь, и его темные ветви становятся четче. Сейчас оно выглядит еще более корявым и древним, чем я его помнила. Я не виню это дерево в том, что со мной произошло; в этом виновата я сама, я ведь сама оступилась. И тем не менее от вида его меня пробирает дрожь.

Бум. Бум. Бум.

Я изо всех сил колочу по двери и пытаюсь заглянуть в окна. Внезапно свет внутри гаснет, и крыльцо погружается в темноту. У меня перехватывает дыхание, и кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Зачем она потушила свет? Я моргаю, и постепенно мой глаз приспосабливается к бледному сиянию луны. Рев ветра так громок, что Мормор просто не смогла расслышать мой стук, только и всего. Должно быть, она погасила свет и легла спать.

Я вглядываюсь в темноту внутри через окно и вижу стоящую на столе масляную лампу – ее огонек почти совсем погас. Мормор никогда не отправилась бы спать, оставив где-то непотухшее пламя, пусть это был бы даже совсем маленький догорающий огонек. Что-то здесь не так.

– Мормор, это я, Марта!

В окне мелькает неясная тень. У меня от страха начинают подкашиваться ноги. Я уверена – это был мужчина, согнувшийся мужчина. Почему в кухне Мормор оказался мужчина? Должно же этому быть какое-то объяснение. Думай, Марта, думай! Где Гэндальф? Почему он не лает? Возможно, грабитель отравил пса. А может быть, Мормор ушла куда-то и взяла его с собой. Быть может, она ухаживает за каким-то приболевшим соседом или соседкой, и именно поэтому Олаф и был так обеспокоен.

Я хватаю рюкзак и, чувствуя во рту такой вкус, будто меня сейчас вырвет, трясущимися руками нахожу в нем телефон. Смотрю на индикатор сигнала – одна вертикальная полоска. Даже если бы я дозвонилась до мамы или папы, чем бы они смогли мне помочь?

Пульс резко учащается, когда за моей спиной проносится какая-то тень. Да возьми же ты себя в руки. Это было всего лишь облако, которое пролетело по небу и на миг застлало луну. Но что, если Мормор попала в беду и нуждается в моей помощи? Я не могу просто стоять здесь и ничего не делать. Повесив рюкзак на плечо, я тихонько толкаю дверь, и она со скрипом отворяется.

– Мормор? – еле слышно шепчу я. Пытаюсь включить свет, но не могу нащупать на стене выключатель. Включаю на своем телефоне фонарик, поднимаю его перед собой и, облизнув губы, сглатываю. Звук, который я ухитряюсь издать, похож на испуганный писк. – Я знаю, что здесь кто-то есть. Я видела вас, когда стояла снаружи.

Я оглядываю правую часть кухни. Масляная лампа на столе коптит, угасая, и от ее огонька по стенам и потолку движутся странные тени. Небольшой кухонный буфет стоит на своем обычном месте, на нем выстроена в ряд синяя фарфоровая посуда, расписанная цветами. Коврик, сплетенный из ярких лоскутков, тоже лежит там же, где и всегда. Книги Мормор также на месте. Все деревянные стулья аккуратно задвинуты под стол.

На кухне стоит странный запах – пахнет вареной картошкой и уксусом. Из крана ритмично капает вода – кап-кап. На крыле мойки стоит стопка из грязной сковороды и тарелок – Мормор никогда бы такого не сделала. Что же произошло?

Мои пальцы еще крепче стискивают лямку рюкзака, и я вхожу в соединенную с кухней гостиную. В стоящей слева от меня чугунной печке красным светом светятся раскаленные угли. В темноте она кажется зловещей – пузатое чудовище на коротких толстых ножках. Над печкой на стене висит картина с изображением острова, написанная мамой, и белые барашки на морских волнах тускло поблескивают в полутьме. Бело-синий клетчатый диван, стоящий напротив, пуст. Я прохожу в заднюю часть домика. Здесь расположены еще три комнаты: спальня Мормор, гостевая комната и ванная.

Я крадусь на цыпочках, глядя то туда, то сюда. Скрипит половица, и я замираю, затем быстро поворачиваюсь влево, ожидая, что оттуда, со стороны моего незрячего глаза, на меня кто-то прыгнет, но там нет ничего, кроме теней. Заставляя свои ноги двигаться, я приближаюсь к двери спальни Мормор. В этой части дома еще темнее, чем в кухне-гостиной. Я держу перед собой телефон, но он освещает только маленький участок стены. У двери Мормор я в нерешительности останавливаюсь.

За дверью кто-то дышит.

Мое сердце начинает колотиться как бешеное. Я прикладываю ухо к двери, и у меня перехватывает дыхание. За дверью слышатся тихие шаркающие шаги.

А вдруг этот человек причиняет вред Мормор? Я должна его остановить!

Дрожащей рукой я хватаюсь за дверную ручку и поворачиваю ее.

Открыв дверь, я кричу. Передо мной стоит какой-то парень. Высокий, крепкий, примерно того же возраста, что и я. У него длинные темные волосы, бледное лицо, и глаза его снизу подведены темной подводкой. Он воззряется на меня и вскидывает обе руки, сдаваясь, словно в руке я держу не телефон, а пистолет.

Мой страх сразу же сменяется яростью:

– Какого черта? Кто вы такой? – На мгновение мне показалось, что передо мной призрак, а не человек из плоти и крови. Но призрак не выглядел бы таким испуганным.

– Простите! Я могу все объяснить, пожалуйста, я могу все объяснить. – Он говорит что-то по-норвежски, затем снова переходит на английский: – Простите меня, это совсем не то, что вы подумали.

Мои ноги подгибаются, и я плюхаюсь на кровать, а он смотрит на меня так, будто незваный гость здесь это не он, а я.

– Где моя бабушка?

Он ошалело смотрит на меня, затем тихим голосом говорит:

– Я знаю только то, что слышал.

– И что же это? Да говорите же!

– Женщина, которая здесь жила, умерла. Ее похоронили на прошлой неделе.

Гниющие листья и дохлые твари

«Ты сильная личность. Ты это переживешь» – вот что сказал папа, когда увидел мой изуродованный левый глаз. Он мог бы с таким же успехом похлопать меня по плечу и выдать: «Я тебе не помощник. Тебе придется справляться с этим самой».

Сидя на кровати, я достаю из рюкзака два печенья. Я собиралась разделить их с Мормор – мое праздничное угощение, которым мы отметили бы то, что я все-таки смогла добраться сюда.

Не может быть, чтобы она умерла, это просто невозможно. Кто-нибудь обязательно бы известил маму, мы бы знали! Но, вероятно, какая-та частица моего существа и впрямь знала, какая-та частица меня, запрятанная глубоко-глубоко. Эта мысль подобна руке, взбаламутившей мутные воды, поднявшей со дна грязь и ил и выпустившей на поверхность все темное. По моему лицу ручьями текут слезы, а руки сами сжимаются в кулаки, кроша печенья в пыль. Весь мир размывается, становится серым, и в нем нет больше ничего, кроме тупой боли в груди.

С моего носа капают сопли, и я утираю их рукавом.

– Как она?..

Парень смотрит куда-то за мою спину.

– Думаю, во сне.

Я поворачиваюсь и устремляю взгляд на кровать. Разноцветное, яркое, связанное крючком одеяло Мормор кажется мне невыносимо веселым. Между двумя подушками в белых наволочках втиснута кособокая думка в форме сердца, которую мы с ней сделали вместе, когда мне было восемь лет.

Моя бабушка умерла в той самой кровати, на которой я сейчас сижу.

Я прижимаю руку ко рту. Без Мормор ее личные вещи представляют собой грустное зрелище: металлическая щетка для волос с оставшимися на ней длинными светлыми волосками, лежащая на столике трюмо, нитка жемчуга, висящая вверху на зеркале, синяя шаль, свисающая с двери огромного дубового гардероба. На прикроватной тумбочке стоит фотография меня и мамы в серебряной рамке, рядом стакан воды, вышивание, натянутое на деревянные пяльцы, и пара ножниц. Впечатление такое, будто она может войти сюда в любую минуту.

Я нагибаюсь и рывком открываю свой рюкзак. Парень вздрагивает, когда я вдруг начинаю выдергивать из него вещи и швырять их на пол. Пижама, джинсы, кроссовки. Мои руки движутся быстро-быстро, словно они и не мои. Почему я так долго медлила? Ведь я могла бы купить билет на самолет еще несколько недель назад. Я должна была находиться здесь!

Парень протягивает мне бумажный носовой платок. Я выхватываю его и сморкаюсь, пока он нерешительно топчется в дверном проеме, похожий на сиротливого падшего ангела. У него такое необычное лицо – прямой нос, полные губы и поразительные глаза, разрезом похожие на кошачьи. Одежда на нем тоже донельзя странная: жилет, надетый поверх черной рубашки, облегающие черные джинсы с разрезами на бедрах, как будто их разорвал когтями дикий зверь, и черные ботинки с металлическими шипами по бокам.

Во мне поднимается гнев: – Ты сказал, что можешь все объяснить. Так давай, объясняй!

Он опускает глаза в пол и начинает говорить, осторожно подбирая слова, чтобы случайно не сказать что-нибудь не то, хотя по-английски он говорит безупречно, а его норвежский акцент почти незаметен:

– Простите меня. Мне надо было где-то ночевать, а в этом доме никто не жил. Я подумал, что никому здесь не помешаю. – Он показывает на дверь: – Я спал в другой комнате и не думал, что кто-нибудь может сюда прийти.

– Ты не знал, и тебе было начхать! Убирайся!

Я бросаю взгляд в окно и вижу молнию. Корявое дерево на миг появляется из ночной тьмы, его узловатые ветви неистово раскачиваются на ветру. На мгновение меня охватывает ужас – мне кажется, будто оно может ожить и прийти сюда. По оконным стеклам барабанит дождь, словно сотни крошечных кулачков, стучащих, чтобы их обладателей пустили в дом.

Мне невыносимо смотреть на вещи Мормор. Я поворачиваюсь к двери и вижу, что парень уже исчез, как будто его никогда здесь и не было. Когда я возвращаюсь в гостиную, на меня обрушивается порыв ледяного ветра. Парень стоит в открытом проеме входной двери, освещенный луной. Ветер треплет полы его длинного черного кожаного пальто, и они бьют его по лодыжкам. У ног на полу лежит большая, до отказа набитая спортивная сумка, на бок которой свисает рукав белой рубашки. Я предполагаю, что в этой сумке не лежат ценные вещи Мормор, но откуда мне знать?

Он вскидывает сумку на плечо:

– Простите меня.

Не обращая больше на него внимания, я перехожу в кухню и прислоняюсь спиной к кухонному столу. Когда до меня доносится щелчок закрываемой входной двери, я включаю свет и смотрю на грязную посуду. Этот парень не только расположился в гостевой комнате Мормор, он еще и разграбил ее кладовку со съестными припасами. И он явно пробыл здесь дольше, чем пара ночей, если только с ним не находились еще и его дружки. Мои ногти вонзаются в ладони. Да как он посмел!

Чувствуя себя совершенно вымотанной, я обессиленно падаю на стул и роняю лицо на согнутую руку. Мормор должна находиться здесь, рядом, должна сидеть напротив меня. Мы должны сейчас вместе смеяться и вспоминать добрые старые времена. Я написала ей столько писем, раз за разом задавая одни и те же вопросы. А теперь все, что у меня осталось, – это ее пустой стул. По крыльям моего носа ползут слезы и капают на стол. Моя голова раскалывается от сознания несправедливости того, что произошло.

Над головой вьется мотылек. Я наблюдаю за ним, словно в трансе, не в силах сдвинуться с места. Может быть, тот парень ошибся. Может быть, он что-то неправильно понял и хоронили кого-то другого. Может быть, Мормор просто гостит сейчас у подруги. Мои плечи никнут. Мормор умерла. Сознание этого словно тяжелый камень у меня в животе.

Крылышки мотылька бьются об электрическую лампочку с еле слышным стуком. Тук-тук. Свет так резок, так ярок, что кажется неправильным, недобрым – как тогда, когда мама будила меня на рассвете ради очередной школьной экскурсии. Я понимаю – жизнь продолжается, но, возможно, все теперь и будет таким: резким, холодным и недобрым. Мотылек с едва различимым глухим стуком падает на стол. Его толстенькое туловище покрыто чем-то вроде меха, пучеглазая голова похожа то ли на лицо пришельца, то ли на крысиную морду. Его бархатистые крылышки раскрываются, и становятся видны белые, ничего не видящие глаза. Удивительно, как вещи кажутся совсем не такими, какими ты их себе представляла, когда разглядишь их поближе.

Не знаю, сколько времени я просидела, опустив голову на стол, в конце концов мои ноги задубели от холода, а рука онемела, и ее начало покалывать. Сколько бы я здесь ни сидела, это не вернет бабушку к жизни. Тяжело вздохнув, я иду к входной двери и закрываю ее на засов.

Потом иду в гостевую спальню, ту самую, где я раньше жила вместе с мамой, когда мы приезжали. По бокам комнаты в маленьких нишах стоят две односпальные кровати, деревянные, выкрашенные серо-голубой краской, украшенные резьбой и расписанные по трафаретам желтыми и красными цветами. С синими бархатными шторами, не пускающими внутрь стылый ночной воздух, ощущение здесь всегда было такое, будто ты спишь в какой-то волшебной сказке. Сейчас одна из кроватей не застелена и находится в беспорядке – простыни переплетены со связанными крючком одеялом и покрывалом, а в комнате стоит едва различимый запах молодого парня. Я закрываю дверь гостевой спальни и иду в комнату Мормор, где, рыдая, заползаю под одеяло.

Я бегу сквозь густой туман, но как бы быстро я ни бежала, я не могу спастись от корявого дерева. Его узловатые ветви хватают меня за волосы, рвут мою одежду, а толстые корни вырываются из-под земли и пытаются обвить мои лодыжки. Мормор стоит ко мне спиной и тщится сорвать с его ветки какую-то висящую на ней материю, но до той невозможно дотянуться. Я вскрикиваю, она поворачивается ко мне, и я вижу, что глазные яблоки у нее черные.

А затем я оказываюсь в полости внутри ствола корявого дерева – я стою по колено в массе гниющих листьев и дохлых тварей. Из этой каши ко мне тянутся грязные черные когти, и я в ужасе кричу. И быстро погружаюсь, погружаюсь – по пояс, по грудь. Падаю, поглощаемая самой землей.

– Мормор! – рыдаю я. – Пожалуйста, ты ведь так мне нужна. Пожалуйста, ты не можешь так уйти… Мормор!

Я еще не совсем проснулась, но меня охватывает облегчение – все хорошо, это был просто сон… И тут на мое сознание обрушивается настоящий, реальный кошмар – Мормор умерла.

Открыв глаза, я вижу тьму, и на секунду мне кажется, что я опять нахожусь в больнице, а мои глаза туго забинтованы. Мое сердце колотится в груди. Почему я ничего не вижу? А потом я различаю очертания огромного гардероба. Я не слепа – просто-напросто сейчас темно. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь унять объявшую меня панику.

Мои глаза оставались забинтованы девять дней. Это было ужасно, но это ничто по сравнению с тем ужасом, который я испытала, когда врачи сказали мне, что, возможно, я никогда больше не смогу видеть. До этого я никогда не боялась темноты. Дома под окном моей спальни стоит уличный фонарь, дающий постоянный успокаивающий свет. После несчастного случая я, перед тем как лечь спать, всегда отодвигала одну штору. Так, если я открывала ночью глаза, мне никогда не приходилось видеть кромешную тьму.

Сейчас, когда я лежу здесь, мне кажется, что у темноты есть вес. Она давит на мою кожу, и я укрываюсь плотнее и сворачиваюсь в клубок. Я жажду забытья, которое принес бы сон, но мои мысли не дают мне заснуть. Мой разум изучает кровоточащую рану в моей душе подобно тому, как язык то и дело дотрагивается до ссадины во рту.

Меня что-то разбудило – какой-то шум. Я обвожу взглядом незнакомые тени и пытаюсь расслышать что-то помимо скорбного воя бури. Ничего. Возможно, этот звук мне приснился.

Лает собака. Громкий, резкий лай, заглушающий рев ветра.

Должно быть, о Гэндальфе кто-то заботится. Не оставили же его на произвол судьбы. Я вспоминаю все те года, которые мы с ним провели вместе. Я любила сворачиваться калачиком на полу у огня, прижавшись к нему и погрузив пальцы в мягкую серую шерсть. Пес, бывало, толкал меня головой, чтобы я почесала его за ушами, а он в ответ лизал меня в нос.

Я приподнимаюсь, опираясь на локоть, и прислушиваюсь к ветру, который стонет все неутешнее. Возможно, Гэндальф сумел пробраться в дровяной сарай, а ветер захлопнул за ним дверь. И он заперт там, как в ловушке. Бедняга, наверняка внутри стоит жуткий холод.

Снова слышится лай.

На кухонном буфете Мормор держит электрический фонарик. Я могла бы надеть куртку и пойти посмотреть. Я дрожу и еще плотнее закутываюсь в одеяло. До сарая недалеко, но от мысли о том, что мне придется выйти из хижины, меня охватывает страх.

Лай раздается опять, на сей раз громче.

Нет, я не могу оставить его на холоде в такое ненастье.

Я встаю и начинаю в темноте ощупью искать выключатель на холодной стене. Свет включается, и мои напряженные плечи расслабляются от облегчения. Электричество здесь всегда подавалось с перебоями, особенно в ненастную погоду, поэтому Мормор и держала в доме масляные лампы. Правда, летом они были нам практически не нужны, поскольку в это время года здесь никогда не бывает по-настоящему темно. Мне в голову вдруг приходит ужасная мысль: сейчас конец зимы, а значит, светлое время суток длится всего несколько часов.

В кухне я надеваю куртку и сапоги. Мое дыхание застывает в воздухе, пока я беру с буфета фонарик. Его тяжелый металлический корпус холоден, как лед, но твердость металла успокаивает меня. Я щелкаю кнопкой, и он загорается – не очень-то ярко, но это все-таки лучше, чем мочить под дождем мой телефон.

Я открываю дверь домика, и ледяной дождь жалит мое лицо, точно тысячи иголок. От ужасающего холода у меня перехватывает дыхание. Вдохнув соленый морской воздух, я выхожу в ночь. Отсюда до побережья всего две мили, но сейчас вокруг нет ни полей, усеянных желтыми цветами, ни сверкающего под солнцем моря за ними – кругом одна только чернота. Огромные пространства острова – его длинные широкие пляжи, зубчатые горы, густые леса – нисколько не пугали меня, когда на дворе стояло лето, но сейчас, в темноте… сейчас мне совсем не нравится думать о том, что там может таиться.

Спустившись по шатким ступенькам крыльца, я вожу светом фонарика по дорожке и стеблям сорняков, с которых стекает дождевая вода. Мне очень хочется посветить им в темноту, но я знаю – она поглотит свет, так что лучше направлять его луч вниз.

Облака частично расходятся, становится виден слабый лунный свет, и по земле бегут тени. Мое тело напрягается. Кто-то за мной следит – я пытаюсь выбросить эту мысль из головы, но она не отвязывается, она никак не желает уходить.

Луч фонарика дрожит, когда я направляю его на дровяной сарай. Подавляя страх, я заставляю свои ноги двигаться. Слева от меня что-то есть. Какая-то тень на краю поля моего зрения. Я поворачиваюсь с бешено колотящимся сердцем.

Ничего – только ветер и дождь.

Это потому, что слева ты ничего не видишь, говорю я себе. Ничего на тебя оттуда не набросится.

В темноте каркает ворон. От неожиданности я вздрагиваю, и фонарик с глухим стуком падает на землю. «Черт!» Я быстро подбираю его и безуспешно тычу пальцем в кнопку включения. Передо мной дверь сарая негромко хлопает на ветру. Никто не запер ее на засов снаружи – должно быть, она зацепилась за что-то внутри. Несмотря на холод, мои ладони горят. Я слегка толкаю дверь и слышу царапанье.

– Гэндальф? Это ты? – тихо говорю я.

Я толкаю дверь сильнее, и из сарая навстречу мне что-то выскакивает. Я ахаю и, спотыкаясь, отступаю назад.

– Гэндальф!

Он бросается на меня, и я опускаюсь на колени, чтобы он, вне себя от радости, мог облизать мои руки и лицо. Он намного крупнее, чем я его помню. Его голова и туловище крепко сбиты, густая серебристая шерсть тепла на ощупь, несмотря на мороз.

– Ах ты бедняжка! Сколько времени ты тут провел? – Я провожу рукой по его спине и загнутому, как бублик, хвосту. – Хороший песик, хороший! Я тоже рада тебя видеть! – Он лижет мое лицо, и я обнимаю его, вдыхая знакомый запах. Тепло действует так успокаивающе, что мне не хочется уходить. До этой минуты я не осознавала, насколько мне его не хватало.

В сарае движется какая-то тень, и пес бросается к ней.

– Гэндальф, стой!

Прежде чем я успеваю остановить его, он забегает за поленницу. Я отчаянно жму кнопку на фонаре, и наконец он оживает и начинает тускло светить. Я вожу лучом, и он освещает поленницу, старый топор и что-то длинное и темное, лежащее на земле. Потом луч упирается в бледное лицо, обрамленное длинными черными волосами. Кошачьи глаза смотрят на меня, моргая от света.

– Опять ты!

Парень садится и прикрывает глаза рукой.

– Простите. Мне больше некуда было идти.

Его ноги закрывает зеленый спальный мешок, а свою спортивную сумку он подложил под голову вместо подушки.

– Почему ты не рассказал мне про Гэндальфа?

– Про кого?

– Про пса Мормор. Почему ты не сказал мне, что он здесь?

Гэндальф радостно лижет лицо парня, а тот в ответ, улыбаясь, почесывает его голову.

– Я познакомился с ним только этой ночью. Услышал лай, вот и впустил сюда.

Гэндальф склоняет голову набок, и его карие глаза смотрят на меня с мольбой. Должно быть, температура сейчас намного ниже нуля, и если этот парень останется здесь, он здорово замерзнет. Он беспрекословно покинул дом, когда я велела ему убираться, но, с другой стороны, ведь я ничего о нем не знаю. И не могу просто так пустить обратно.

Гэндальф лает, словно он твердо решил заставить меня передумать. Я закусываю губу, отчаянно жалея, что здесь сейчас нет Мормор. Как бы поступила она? В историях, которые она мне рассказывала, незнакомец, постучавшийся в дверь, всегда оказывается могучим волшебником. Те, кто угощает его мясом и медом, получают награду, а тех, кто не пускает на порог, ждет расплата. Не в характере Мормор было не пускать кого-то в дом. Я вижу, как Гэндальф лижет паренька в нос. А он бы знал, если бы этот парень был дурным человеком.

Я поворачиваюсь к двери.

– Пошли, Гэндальф, пошли в дом.

Гэндальф виляет хвостом, трусит ко мне, затем останавливается и оглядывается. Внутри своего спального мешка парень одет все в то же кожаное пальто. Я, вздохнув, подхожу к нему – мне ужасно не хочется дотрагиваться до его одежды, но я знаю, что только так смогу понять, можно ли ему доверять.

Стоя над ним, я делаю глубокий вдох и готовлюсь к тому, что мне может сейчас открыться. Я касаюсь пальцами его спины на уровне плеча жестом, который, как я надеюсь, выглядит со стороны так, словно я даю ему понять, чтобы он встал. В мое сознание потоком вливаются его мысли и чувства. Чувство вины, любовь, печаль – затем эмоции иного порядка: горечь, ревность и ненависть. Как человек может вмещать в себя столько доброты и в то же время нести в душе такой заряд злобы? Я в нерешительности застываю. Ничто не говорит, что у него есть намерение причинить мне вред, но что-то с ним не так.

Парень смотрит на меня с надеждой, стуча зубами от холода. Гэндальф опять лает, и я без особой охоты пожимаю плечами:

– Ладно, пойдем, вставай, пока ты не замерз здесь насмерть.

Он поспешно хватает свои сумку и спальный мешок и вслед за мной поднимается по ступенькам крыльца и заходит в дом. Я закрываю за нами дверь, потом встаю на колени и чешу пса между ушами. Держа его голову, я всматриваюсь в глаза. Что же я делаю, Гэндальф? Я совершенно не знаю этого парня, и потом, он ведь вломился в дом моей бабушки. В дом моей умершей бабушки.

Гэндальф улыбается – у этого пса такая морда, которая улыбается всегда, – и так неистово виляет хвостом, что кажется, еще немного, и его хвост может отвалиться. Я с удивлением смотрю на то, как он садится у ног парня и смотрит ему в лицо. Тот с улыбкой гладит пса, и во мне снова поднимается гнев.

– Это только на ночь, – говорю я.

– Спасибо. Я не буду вам мешать. – Он протягивает мне руку: – Меня зовут Стиг.

– Марта.

Видимо, поняв, что я не в настроении для церемониала знакомства, он убирает обе руки за спину, сжимает их в замок и смущенно улыбается, демонстрируя две безупречные ямочки на щеках. Глядя на то, как парень при этом покачивается с пяток на носки, я думаю, что он вполне мог бы быть дворянином из другого времени, а не парнишкой-готом из двадцать первого века.

Карман моей куртки начинает вибрировать. Должно быть, я забыла выключить будильник. Я смотрю на экран мобильника и удивленно моргаю: восемь часов утра! Но в Норвегии сейчас на час позже, иными словами, здесь уже девять часов. Но что это за утро, если за окнами кромешная тьма?

Стиг, похоже, прочел мои мысли: – До рассвета еще примерно час.

Я смотрю на темное окно кухни. Теперь уже нет смысла спать. Лучше прибраться. Я ставлю на пол еду и воду для Гэндальфа, затем начинаю мыть посуду, игнорируя настойчивые предложения Стига мне помочь. Закончив с посудой, я хватаю стул, стоящий слева от меня, чтобы сесть, но неправильно оцениваю расстояние до него и плюхаюсь неуклюже, едва-едва не сев мимо.

Стиг протягивает мне руку:

– Вы не… О…

Я сердито смотрю на него, чувствуя, как от неловкости к моему лицу прилила кровь.

Он вскидывает руки и быстро отступает назад.

– Простите, простите!

То, как он это говорит, напоминает мне парней на пароме. Я опираюсь подбородком на сложенные руки, гадая, может ли ситуация стать еще хуже.

Стиг в замешательстве.

– Может быть, сварить вам кофе?

Моя голова так раскалывается, словно я не спала несколько дней. Я едва заметно киваю, потом тру виски. Звук кипящей в кастрюльке воды производит впечатление до странности будничное. Полагаю, мне нет нужды говорить ему, где что лежит. Я смотрю на него и вижу, как он, выдвинув из буфета ящик, достает оттуда чайную ложку. Вид у него такой, будто он здесь у себя дома, и это вызывает у меня еще большее раздражение. Он ложкой высыпает в кастрюльку молотый кофе, но до этого не разбивает в него яйцо, как это всегда делала Мормор. Прокипятив кофе несколько минут, он процеживает его через металлическое ситечко, лежащее на глиняном горшке.

Он протягивает мне одну из синих фарфоровых чашек Мормор, расписанных узором из цветов, тех самых чашек, которые она держит для особых случаев. Я пытаюсь заставить себя не досадовать по этому поводу, но все равно досадую. Стиг рукой показывает на стул напротив меня, и я жестом приглашаю его сесть.

– Так как же получилось, что тебе больше некуда идти? – спрашиваю я.

Стиг ерзает на своем стуле.

– Это из-за моего отчима. Все должны ему подчиняться. А я не захотел.

– Ты живешь здесь, на острове?

Он качает головой:

– Нет, я из Осло.

– Это же очень далеко. Как же ты здесь оказался?

– Как-то раз я приезжал в Шебну на каникулы вместе с моим отцом. – На его лице мелькает печаль. Он плотнее закутывается в свое кожаное пальто, затем, пожав плечами, добавляет: – Это место показалось мне очень милым.

Я прихлебываю кофе. У него не такой вкус, как у того, который варила Мормор. Мне казалось странным, что она смешивала молотый кофе с сырым яйцом, но теперь я вижу – она была права. От яйца вкус кофе становится менее горьким.

Стиг вскидывает одну бровь.

– Кофе не получился?

– Он без яйца, – бормочу я себе под нос, затем кусаю ноготь большого пальца. Детская привычка, которую мне давно следовало бы перерасти, как говорит мама. – Выходит, ты никого здесь не знал и не мог нигде остановиться?

– У меня было при себе шесть тысяч крон – достаточно, чтобы пожить в отеле с видом на гавань, но на пароме я заснул, и, пока спал, кто-то украл у меня бумажник. Я обнаружил это, только когда сошел на берег.

У него необычайно светлые голубые глаза, кажущиеся еще светлее из-за темной подводки. Он смотрит мне прямо в глаза, и вид у него искренний, но почем знать? Может быть, его и впрямь обокрали, а может быть, он явился сюда, чтобы обокрасть Мормор.

– И что же заставило тебя вломиться именно в этот дом?

Стиг опускает глаза и смотрит на стол.

– В гавани я слышал, как какие-то женщины говорили о некой даме, которая жила одна на краю леса. Они упомянули, что бедняга умерла во сне, оставив записку, в которой говорилось, что она хочет, чтобы в домике не переводилась еда и все было готово к приезду ее дочери. А еще одна женщина заметила, что дочь знает о похоронах, но приезжать не собирается.

От моей головы отливает кровь, и я чувствую тошноту. Мама знала, что Мормор умерла! Знала о ее похоронах! Стиг продолжает что-то говорить, но голова у меня начинает идти кругом, и я его почти не слышу. Когда же, интересно, мама собиралась мне сказать? Одно дело – жечь письма Мормор, но как она могла так капитально меня предать?

Стиг между тем бормочет, уткнувшись в свой кофе:

– Я пешком добрался до леса и увидел домик, о котором они говорили.

Мои кулаки сжимаются сами собой.

– Значит, ты просто взял и вломился в него?

Он сглатывает и облизывает губы.

– Входная дверь была открыта. Сначала я собирался остаться здесь только на одну ночь, но когда никто так и не явился…

– Ты расположился здесь, как у себя дома.

Он опускает голову:

– Простите.

Трудно поверить, что человек может родиться таким эгоистичным. Я открываю было рот, чтобы высказать ему все, что о нем думаю, но тут у двери начинает лаять Гэндальф. Комнату освещает желтый свет автомобильных фар, и Стиг тут же вскакивает и хватает свою сумку. Парень вперяет в меня осуждающий взгляд, и видно, как он напряжен и насторожен.

Я пожимаю плечами, как будто это что-то, не стоящее внимания, но и у меня нервы на пределе. Я, в общем-то, тоже никого не жду, и чего мне совершенно не хочется, так это, чтобы мама прознала, что я сейчас нахожусь здесь.

Там что-то есть

Стиг свирепо смотрит на дверь, потом опять на меня. Можно подумать, что его разыскивает полиция. От страха у меня начинает сосать под ложечкой… Когда я дотронулась до его пальто, то почувствовала такую ревность, такой гнев. Возможно, он причинил кому-то физический вред и теперь в бегах.

Я смотрю в щель между желтыми клетчатыми занавесками и вижу, что снаружи стоит «Вольво» Олафа.

– Ничего страшного, это просто сосед, – шепчу я.

В дверь стучат, и лицо Стига становится бледно, как мел. Подводка под его глазами размазалась, в волосах застряли щепки. Я понимаю, что и сама выгляжу не лучше. Я не принимала душ, не умывалась и не расчесывала волосы со вчерашнего утра. С моим изуродованным глазом я наверняка выгляжу как сущее пугало.

Сквозь щель между занавесками на меня смотрит женщина с красным лицом, и мы с ней обе вздрагиваем.

– Марта? Это Иша! – Она барабанит по оконному стеклу. Стиг поспешно удаляется в глубь гостиной, и на секунду мне начинает казаться, что сейчас он, возможно, притаится за клетчатым диваном Мормор.

– Что ты собираешься ей сказать? – шипит он.

– Не волнуйся, все будет в порядке, – бормочу я.

В дверь опять начинают молотить, так громко, что проснулся бы и мертвый. Дверь трясется – кто-то пытается открыть ее снаружи. Я бросаюсь к ней и отодвигаю задвижку. На крыльце стоят Олаф, усталый и настороженный, и огромная женщина в дубленке. Полагаю, это и есть Иша. Будучи на несколько дюймов выше Олафа и на целый фут шире, она выглядит довольно грозно. Ее щеки испещрены красными прожилками – вид у нее такой, будто она разделывала мясную тушу и не озаботилась вытереть после этого лицо. Что за срочность? Почему им обязательно надо было являться в такую рань?

Карие глаза Иши вспыхивают, она поднимает руку в перчатке к своему глазу, смотрит сверху вниз на мой и спрашивает громким басом:

– Это сделало дерево?

Я сглатываю и едва заметно киваю.

Иша хмурится, глядя на меня, как будто хочет сказать, что я слишком взрослая, чтобы лазить по деревьям.

– Как?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд. Врач сказал мне, что такое случается нередко – разум блокирует то, что предшествовало получению серьезного увечья, и воспоминания вернутся, когда я буду к этому готова. Но мне все равно тошно оттого, что я ничего не могу вспомнить. Ведь я не залезала на это дерево с тех самых пор, когда была ребенком… по правде сказать, я вообще не знаю, что я на нем делала.

Иша неодобрительно фыркает и смотрит за мою спину.

– Mora di? – Я качаю головой, и она пробует спросить еще раз:

– Mora di – твоя мать? Она ведь с тобой, да?

Mora di – вот что повторял Олаф, когда высадил меня у домика Мормор минувшей ночью. Ну конечно же, увидев в окне свет, он начал спрашивать о маме, решив, что в доме находится она. Не мог же он догадаться, что в домике Мормор поселился этот гот.

– Нет, мамы здесь нет. – Я открыла дверь только наполовину. Даже отсюда я чувствую, какой паникой охвачен Стиг. Если бы в доме была задняя дверь, он – я в этом убеждена – давно бы уже смылся.

Иша бормочет что-то по-норвежски, и Олаф отшатывается. Она выпрямляется в весь свой внушительный рост.

– Мы войдем. – Это звучит отнюдь не как просьба.

Я отступаю в сторону, но делаю это недостаточно быстро. Когда Иша протискивается мимо, я чувствую, как меня наполняют исходящие от нее гордость и сила. Дубленка не в состоянии передать многое – она как музыкальный инструмент, который может издавать только одну ноту, но эта нота звучит громко и не фальшиво. Она говорит о глубинной сущности человека, и каждая клеточка существа Иши громко возглашает, что по сути своей она воин.

К ним, радостно лая, подскакивает Гэндальф, и Олаф опускается на одно колено. Не знаю, кто из них двоих дарит другому больше поцелуев. Иша любовно гладит пса по голове.

– Мы из-за тебя так беспокоились! Конечно же, ты явился сюда, непослушный ты беглец!

Дверь ванной издает чуть слышный скрип, и Иша тут же выпрямляется:

– Кто здесь? – Она делает шаг вперед, и в комнату осторожно входит Стиг.

Иша изумленно поднимает брови:

– Ты кто? – Она окидывает его взглядом с ног до головы, замечая и странную одежду, и древесные щепки в его волосах.

Я, не раздумывая, говорю:

– Это друг нашей семьи. – Затем уставляюсь в пол, досадуя на себя из-за того, что просто не сказала ей правду.

Гэндальф обегает вокруг дивана и послушно садится у ног Стига. И парнишка, и пес смотрят на меня с мольбой, и я чуть заметно качаю головой. Я чувствую себя виноватой из-за того, что Стигу пришлось спать в дровяном сарае, но мне все равно не нравится, что из-за него я вынуждена лгать.

Стиг выходит вперед и протягивает руку:

– Jeg heter Stig. – Парень подходит к Ише с таким уверенным видом, словно он здесь на законных правах. Она задает ему несколько вопросов по-норвежски и кивает, когда он отвечает на них. Похоже, его ответы ее удовлетворяют, и она проходит на кухню, сняв перчатки и шарф, кладет их на стол и открывает стенной шкаф-кладовку. Потом, пробормотав что-то себе под нос, открывает еще один. Стиг вопросительно поднимает бровь, но я только молча пожимаю плечами. Я понятия не имею, что она делает, а спрашивать не хочу.

Иша захлопывает дверцу стенного шкафа и поворачивает ко мне свое грозное лицо:

– Сколько Стигу лет?

Стиг начинает было отвечать, но Иша вскидывает руку, чтобы он замолчал. Я смотрю на него и сглатываю, пытаясь угадать его возраст.

– Э-э, семнадцать.

Стиг кивает, и я облегченно вздыхаю, но Иша еще не закончила: – А когда Стиг приехал?

Я отвечаю медленно, неуверенно:

– Он приехал несколько дней назад. Хотел попасть на похороны, но рассчитал день неправильно и не успел. – Видимо, я ответила, как надо, поскольку Стиг немного расслабляется.

Иша кивает, затем переходит к вопросам на другую тему: – Почему твоя мать не здесь?

Я стискиваю зубы.

– Мама собиралась приехать, но у нее возникла нештатная ситуация на работе. Она скоро прилетит. – Правда жжет изнутри, как кислота: мама лишила меня возможности попрощаться с той, кого я любила больше всех на свете.

Иша испытующе смотрит на меня.

– Когда она приедет?

– Думаю, завтра. Это зависит от расписания авиарейсов.

Иша кивает, но ее лицо остается непроницаемым, так что я понятия не имею, верит она мне или нет. Она что-то говорит Олафу, потом снова обращается ко мне:

– К нам приезжает наша родня. Они скоро уедут, но этой ночью у нас не будет для тебя места. Если твоя мать приедет завтра, ты не против остаться здесь?

Я киваю, и она выдвигает для меня стул и делает мне знак сесть. Я опускаюсь на сиденье осторожно, боясь того, что она может сейчас сказать. Опершись на край стола, она смотрит в мой правый глаз и произносит слова медленно, и каждое из них – драгоценный дар:

– Твоя мормор, она хотела, чтобы на кухне всегда было достаточно припасов для тебя. Она очень тебя любила. И знала, что ты приедешь, даже если этого не сделает твоя мать.

Мои глаза наполняются слезами, когда она произносит слово «Мормор» – по-норвежски это значит «бабушка», «мать матери».

– Был ли ее конец… – Я сглатываю и начинаю сначала: – Она не страдала? Она болела или?..

Иша мгновение колеблется, потом качает головой:

– Она умерла во сне. На ее лице был написан покой. – Голос звучит ровно, но я вижу неуверенность в глазах. Иша бросает взгляд на Олафа, и я ожидаю, что она скажет что-то еще, но та молчит.

– Nei, du lyver! – восклицает Стиг.

Я смотрю, как он разговаривает с Олафом. Судя по удивлению на лице Стига, я догадываюсь, что то, что говорит ему Олаф, не назовешь хорошей новостью. Иша что-то говорит им обоим, и голос у нее сдавленный. Она искоса смотрит на меня, потом опять поворачивается к ним и продолжает что-то говорить по-норвежски.

Почему у меня такое чувство, будто она что-то от меня скрывает? Возможно, смерть Мормор вовсе не была мирной. Возможно, на самом деле произошло что-то ужасное, но Иша не хочет говорить об этом мне. Когда она не смотрит на меня, я протягиваю руку к ее шарфу. Едва я касаюсь его, мой разум наполняется тревогой. Шерсть шарфа говорит о привязанности Иши к Мормор, но есть и что-то еще – смутный и невыразимый ужас.

Иша выхватывает шарф, и моя связь с нею прерывается. Она вперяет в меня взгляд, одновременно обвиняющий и настороженный, и возникает неловкое чувство, словно меня поймали с поличным, словно ей известно, что я сейчас делала. Ту нервозность, которую внушала ей Мормор, внушаю и я. Я смотрю, как она надевает перчатки и шарф, и мне хочется спросить ее об этом, но я не знаю как.

Молчание прерывает голос Стига:

– Марта?

Стиг смотрит на меня так, словно чего-то ждет, и тут я понимаю, что он уже что-то говорил мне, а я не слышала.

– Извини, что?

– Олаф уверяет, что нам надо не покидать дом по меньшей мере несколько дней. Он боится, что там, поблизости, что-то есть.

Я смотрю на темноту за окном.

– В каком смысле?

Стиг перекидывается с Олафом парой торопливых слов, и старик поглаживает свою бороду.

– Gaupe? Ulv? – Стиг снова поворачивается ко мне: – Может быть, рысь, может быть, волк, он точно не знает.

Иша добавляет:

– В последнюю неделю было убито несколько овец. Их внутренности… – Она справа налево проводит рукой по своему животу и состраивает гримасу. – Олаф плавал на материк за ружьем.

Меня пробирает дрожь. Так вот что было в том металлическом футляре! Я вспоминаю то, что слышала, когда сошла с парома: – Мертвеца пулей не остановить, но, по-моему, это не имеет смысла. И голос, который я слышала, не был голосом Олафа. Он звучал так, словно эти слова вообще сказал не человек.

Иша стоит, уперев руки в боки.

– У тебя есть масло для ламп, да?

Я смотрю на нее, но ничего не понимаю – в голове у меня абсолютная пустота.

Она садится на корточки и открывает шкафчик под мойкой.

– Да, думаю, здесь достаточно масла. – Она хлопает себя по ляжкам и, крякнув, встает. Ее огромная фигура занимает собой полкухни, и вид у нее такой, словно она могла бы в одиночку побороть волка.

– Темнота может заставить человеческий разум… – Иша хмурится, словно не может подобрать слов, затем начинает сначала: – Темнота может выкидывать номера – вот здесь, – она стучит себя пальцами по виску, и я ожидаю, что сейчас ее лицо смягчится, но оно остается таким же суровым.

Олаф открывает входную дверь, но Иша колеблется. Она дотрагивается до своего шарфа, и на секунду мне кажется, что сейчас Иша что-то скажет насчет моей способности считывать с одежды мысли и чувства, но та просто прочищает горло, и я решаю, что тот понимающий взгляд, который она на меня бросила, – это просто плод моего воображения.

– Твоя мормор, она попросила меня о странной вещи. Она хотела, чтобы я поливала дерево из колодца, если не приедешь ты или твоя мать. Но последнее время идет дождь, так что я его не поливала. – На лице Иши мелькает сожаление, но лишь на мгновение. Ее голос звучит бодро: – Завтра приедет твоя мать. Не уходи далеко от дома, и с тобой все будет в порядке. – Она окидывает взглядом Стига, затем гладит пса по голове. – Гэндальф может остаться у вас. Будет вас охранять.

После того как они уезжают на своей машине, в домике воцаряется тишина. Стиг украдкой бросает на меня робкий взгляд. Интересно, чувствует ли и он, как на нас начинает давить огромное пустое пространство, раскинувшееся снаружи, – оно подобно живому существу, находящемуся в той же комнате, что и мы. До дома Иши и Олафа от нас несколько миль – они живут по ту сторону леса. А кроме них, в округе никого нет. Здесь нет ни телефона, ни доступа в Интернет – никакой связи с внешним миром. В своей комнате дома, в Англии, я тоже была отрезана от мира, но там у меня были Келли и мама. А здесь, если не считать Гэндальфа, мне придется довольствоваться обществом совершенного незнакомца.

Вместе с туманом из могил встают мертвецы

Я готовлю тосты и кофе, и Стиг протягивает руки за тем и другим. Инстинктивно я отшатываюсь, не желая касаться его одежды, затем ставлю тарелку и чашку на стол – при этом умудрившись пролить кофе ему на колени. Он снисходительно улыбается, и я сажусь напротив него с горящим от смущения лицом. Я откусываю кусочек тоста и молча жую, чувствуя себя неловко.

Наконец он прерывает молчание:

– Значит, завтра приедет твоя мать?

– Это просто выдумка для Иши. Мама не имеет ни малейшего намерения приезжать. – Я говорю это, даже не пытаясь скрыть свою горечь. Он смотрит на меня, ожидая объяснений, но как я могу что-то ему объяснить, если не понимаю сама. Мама и раньше не очень-то ладила с Мормор, а после того, как со мной произошел несчастный случай, ее настроения и вовсе стали непредсказуемыми. То она беспокоится обо мне, сдувает с меня пылинки, то вдруг начинает сердиться из-за того, что я вообще упоминаю Мормор.

– Это сложно, – говорю я и пожимаю плечами. – А как насчет тебя? Ты можешь уговорить свою маму послать тебе денег на билет на паром?

Стиг глухо смеется:

– Ну нет. Я лучше буду спать в сарае, чем вернусь домой.

Я грызу ноготь, понимая, каково ему сейчас.

– Тут все очень запутанно, – говорит Стиг. Затем совсем тихо добавляет: – Как лабиринт.

Я думаю обо всех тех часах, которые я потратила, считывая информацию с маминой одежды, пробуя различные виды ткани и пытаясь понять ее. Однажды, когда она ушла, я даже залезла по приставной лесенке на чердак, чтобы потрогать старую одежду, сложенную в сундук. Я знаю – она меня любит, но столько всего скрывает.

– Представь себе, что ты к тому же блуждаешь в лабиринте, когда вокруг темно, – вздыхаю я.

– И еще с повязкой на глазах, – развивает мою мысль Стиг.

– И там живет большущий косматый Минотавр.

– Так, значит, ты знакома с моей матерью? – говорит Стиг с сухой усмешкой, и я начинаю было смеяться, но тут же обрываю смех. У меня такое чувство, будто без Мормор неправильно и нечестно смеяться над чьей-то шуткой.

– А как насчет тебя? – спрашивает Стиг. – Ты собираешься возвращаться домой?

Я бросаю взгляд на дверь.

– Лучше уж я буду спать в сарае вместе с тобой. – Он вскидывает бровь, и я чувствую, что краснею. – Не с тобой, а вообще. Я имела в виду…

– Не парься, я все понимаю. – Он внимательно смотрит на свой ноготь, затем тихо говорит: – Быть может, мы оба могли бы какое-то время здесь пожить?

Я ерзаю на стуле.

– Наверное. Во всяком случае, несколько ближайших дней.

На его лице отражается облегчение, но мою грудь теснит тревога. Я не могу выгнать парня, раз ему больше некуда идти, особенно после того, как наврала Ише, но я чувствую себя не очень-то комфортно, зная, что в доме рядом со мной будет находиться и он. Лучше пусть думает, что может остаться здесь только на пару ночей.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя себя так, будто попала в ловушку. У меня такое ощущение, словно мое тело вдруг стало тяжелым, как бывает, когда продолжаешь лежать в ванне, хотя ты уже открыла слив и вода быстро уходит. Все последние месяцы мне хотелось одного – вернуться в домик Мормор, но теперь, когда ее больше нет, я не знаю, что делать. Я не могу даже помыслить о том, чтобы вернуться домой и увидеть маму. Сейчас мне вообще не хочется ее видеть. Никогда.

Стиг заглядывает в корзинку для дров и бросает в печку последнее полено.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? Хотя бы немного? Возможно, ты хотела бы, чтобы я проводил тебя на деревенское кладбище? – В его глазах светится доброта, словно мое горе ему и впрямь небезразлично. Я чуть заметно улыбаюсь, тронутая заботой. Какая-то часть меня хочет увидеть, где похоронена Мормор, но я не знаю, готова ли. Если я буду оставаться здесь, в окружении ее вещей, то смогу сохранить ощущение, будто она не совсем ушла. Если же я отправлюсь на ее могилу, это будет означать, что мне придется окончательно с ней проститься. И я качаю головой.

– Что ж, тогда скажи, если передумаешь.

Я смотрю в окно, чувствуя себя неловко под внимательным взглядом Стига.

– Кстати, разве мы не должны оставаться в доме на тот случай, если поблизости бродит волк или еще какой-нибудь зверь?

Стиг фыркает:

– Это, должно быть, просто какая-то бродячая собака. Уверен, Олаф быстро сумеет ее пристрелить.

Я кутаюсь в свой плотный шерстяной кардиган. Стиг встречается со мной взглядом, и мы оба робко улыбаемся. Хотя он для меня и совершенный незнакомец, в нем есть что-то смутно знакомое. «Проскочила искра», как называет это Келли, когда ты с встречаешься с кем-то в первый раз и чувствуешь, что ты его уже знаешь.

Мой телефон гудит. Потом гудит опять. И опять.

– Здесь сигнал то принимается, то нет, – объясняет Стиг. – То ты не получаешь вообще ничего, то все сразу.

Несколько текстовых сообщений от мамы и одно – от Келли: Как дела? Вчера вечером мне тебя не хватало. Я хватаюсь за амулет на своей шее и начинаю набирать текст: Мормор ум… Затем стираю его. Я не могу заставить себя написать это. И вместо этого пишу: Занята, но скоро поговорим. Люблю тебя, М.

Я смотрю, как Стиг выходит из дома, затем снова перевожу взгляд на свой телефон. Мама ожидает, что я пошлю ей сообщение – если я этого не сделаю, она может позвонить папе. На его домашний телефон она, конечно, не позвонит, ведь трубку вполне могла бы взять Шэнтел. Шэнтел была папиной секретаршей, потом он сделал ее своей любовницей, а затем и женой. Она на пятнадцать лет моложе мамы, у нее силиконовая грудь, накладные ресницы и искусственный загар. И, что еще хуже, быть красивее ее просто невозможно. Меня нисколько не напрягает, что у папы новая жена – ведь он устранился из нашей жизни уже много лет назад. Мне хочется только, чтобы и мама смогла оставить прошлое позади и жить дальше.

В конце концов я отправляю ей сообщение: Я в порядке, хорошо провожу время у папы. И не добавляю, что я ее целую.

Согласно моему телефону сейчас десять сорок пять, однако по-настоящему светло стало лишь совсем недавно. Я смотрю в окно – небо затянуто тяжелыми дождевыми тучами. Стиг выходит из дровяного сарая, держа в руке топор. Он ставит его на землю, прислонив к крыльцу, затем снимает пальто и закатывает рукава рубашки. Я вижу, как его тело наклоняется и распрямляется, когда он колет дрова, словно загипнотизированная, смотрю, как руки ритмично поднимаются и опускаются. Он раскалывает полено за поленом, отбрасывая дрова в сторону и протягивая руку за следующим. В своих ботинках с шипами и разрезанных на бедрах джинсах он должен был бы выглядеть здесь абсолютно неуместно, но он так не выглядит. Вид у него такой непринужденный, словно здесь его дом.

Стиг бросает взгляд на окно, и я поспешно отшатываюсь. Проходит несколько минут, и я вижу, как он снимает жилет и засучивает рукава рубашки еще выше. Тело у него стройное, жилистое, руки мускулистые, как будто он привык к физическому труду. Келли сказала бы, что он сексуальный, но она говорит это о каждом парне, с которым знакомится.

Груда поленьев быстро уменьшается. Скоро не останется ни одного нерасколотого полена, и тогда он вернется в дом. Мне не по себе. Я так мало о нем знаю, а между тем нам предстоит жить под одной крышей по крайней мере какое-то время. Только что я видела, как он орудует топором с ловкостью бывалого убийцы – не очень-то успокоительное зрелище.

Я отпускаю занавеску и, повернувшись, оглядываю комнату. Без Мормор домик кажется таким пустым. В каждом уголке, словно паутинки, прячутся воспоминания: вот ракушки, которые мы с ней собирали на пляже, вот коврик из лоскутков, который мы изготовили вместе, вот перья, которые мы нашли во время одной из наших прогулок.

Когда я кладу телефон в карман, мне на ум приходит кое-что, о чем я не подумала раньше. Хотя мама сжигала письма, которые Мормор отправляла мне, сама она получила письма, которые ей отправила я. Я писала сюда раз пять-шесть, так что ей было известно о моей способности считывать информацию с одежды и о том, как отчаянно я пытаюсь эту способность понять. Если Мормор попросила Ишу наполнить ее кладовки съестными припасами, возможно, она оставила мне письмо. Взволнованная, я вскакиваю на ноги. Ведь, по словам Иши, Мормор знала, что я приеду.

Надеясь найти конверт, на котором написано мое имя, я подхожу к полке с фотографиями, расположенной над печкой, и беру с нее одну из фотографий в рамке. С нее на меня, улыбаясь, смотрю я сама. Я узнаю эти длинные светлые волосы, худые руки и россыпь веснушек, но все равно такое чувство, будто смотрю на незнакомку – и не только потому, что на этом снимке у меня нормальные одинаковые глаза. На снимке на мне надето белое бикини, и я прикрываю рукой глаза от солнца – загорелая и счастливая пятнадцатилетняя девочка, живущая без забот. Я переворачиваю фотографию – под рамкой нет спрятанного послания – и возвращаю свое прошлое обратно на его место.

Рядом с моей фотографией стоит фотография Мормор, смеющейся над чем-то, находящимся за пределами кадра. Лицо ее разрумянилось, как будто она танцевала, длинные белокурые волосы заплетены в косы, и она облачена в свой бюнад – традиционный норвежский наряд, расшитый цветами. Я беру снимок с полки и провожу пальцем по ее лицу. По одним скулам видно, что в молодости она наверняка была красавицей. И даже в семьдесят с лишним лет она излучала красоту и душевное тепло.

Когда я ставлю фотографию обратно на полку, с нее падают еще три снимка. Они черно-белые и изображают трех разных женщин, у каждой из которых длинные светлые волосы. Одна с хмурым чопорным лицом позирует у прялки. Ее волнистые волосы расчесаны на прямой пробор, под глазами у нее темные круги, а по-детски пухлые губы недовольно поджаты. Несмотря на ее угрюмый вид, сразу заметно фамильное сходство с Мормор. На другой фотографии изображена миниатюрная старушка, одетая в плащ из темных перьев, – она сидит в ветвях какого-то дерева, и глаза у нее темные и блестящие, как у птицы. На третьей фотографии запечатлена женщина, склонившаяся над котлом, рядом с которым на земле лежат большие мотки шерсти.

Я уверена, что видела этих женщин и раньше, и тут я соображаю, в чем дело – на фотографиях изображены женщины из историй, которые рассказывала мне Мормор: моя прабабушка Карина, которая, прядя, бормотала заклинания, Герд, которая сшила себе плащ из перьев, чтобы научиться летать, и тщеславная Трина с котлом, в котором она красила шерсть. Но все эти истории были просто волшебными сказками. Не может быть, чтобы все в них оказалось правдой.

Мормор никогда не рассказывала мне, какими женщины моего рода были на самом деле. Каждый раз, когда я задавала ей этот вопрос, она смеялась и говорила, что их истории мне уже известны. Как-то раз я попросила рассказать о ее детстве. И она с восторгом начала рассказывать мне, как ее мать, моя прабабка Карина, научила ее вышивать, едва она выросла настолько, что смогла держать в руке иглу. Мормор тогда вручила мне наполовину законченное вышивание и разноцветные нитки, но тут в комнату вошла мама, и атмосфера в ней сразу же стала ледяной.

Я вглядываюсь в картину, висящую на стене над печкой. Небо изображено на ней с таким богатством темных и светлых оттенков – мама великолепно передала здешний залив. Она так давно не писала картин, что я и забыла, какая она талантливая художница.

Глядя на картину, я начинаю вспоминать все те лета, которые мы провели здесь, играя на пляже и гуляя по нему. Последние несколько моих летних каникул начинались радостно и безоблачно, но каждый раз уже через несколько дней я чувствовала, как между мамой и Мормор назревает конфликт – это было как приближение грозы. После того как мама с папой развелись, Мормор захотела, чтобы мы с мамой переехали жить на Шебну. Она столько раз просила об этом маму, и всякий раз их разговор кончался ссорой.

Я знаю, что они обе, и Мормор, и мама, скрывали от меня какие-то тайны. Они нередко говорили о них между собой, словно снова и снова делали стежки в вышивании, пока эти тайны не стали неотъемлемой частью того, что составляло основу нашей жизни. Я поворачиваюсь к картине спиной и вздыхаю, досадуя на себя за то, что не заставила их посвятить в эти тайны и меня. Но я очень любила приезжать на остров, а что касается вопросов, то чем больше я их задавала, тем больше злилась мама, так что в конце концов я решила, что будет проще, если я больше не буду их задавать.

На подлокотнике кресла висит сложенная шаль Мормор. Возможно, еще не слишком поздно считать с нее правду.

Я подхожу к креслу и протягиваю к шали руку. Сделав глубокий вдох, я очищаю мой разум от всех посторонних мыслей, готовясь воспринять любые эмоции, которые войдут в меня с прикосновением к ней. Мои пальцы слегка касаются мягкого материала, и тут же сердце начинает биться, как бешеное. Отчаяние, чувство вины, страх. Я вижу, как Мормор хватает Ишу за руку, как она просит ее о чем-то, как умоляет.

Вскрикнув, я отдергиваю руку. Иша мне солгала! Мормор умерла вовсе не с миром в душе – она умерла, испытывая душевную муку.

Я бегом бросаюсь к двери и рывком распахиваю ее – мне не хватает воздуха.

– Эй, только посмотри на это! – Стиг показывает рукой в сторону моря, но в этом нет нужды – я вижу все и сама: там возвышается непроницаемая стена густого тумана, высокая, как утес. Я смотрю, не веря своим глазам, и вижу, как потоки тумана стекают вниз, словно водопад.

Когда подымается туман, скорей беги в дом, Марта, дитя мое. Вместе с туманом из могил встают мертвецы!

Когда я вспоминаю эти слова Мормор, меня невольно пробирает дрожь. Я знаю: ее истории были безобидны – таким образом она просто старалась добиться того, чтобы я, маленькая девочка, любившая блуждать по окрестностям, не заплутала в тумане, но мне всякий раз бывало страшно, как будто она могла сделать невозможное возможным, просто сказав, что так может быть.

Я закрываю глаза – лучше бы я никогда не дотрагивалась до этой шали! Что же могло так ее расстроить? Быть может, она просила Ишу уговорить маму приехать к ней, вот только мама не желала ее видеть.

Я хватаю куртку и выхожу из дома. Отсюда до стены тумана, наверное, по меньшей мере миля, но я все равно чувствую его холодное влажное прикосновение на своем лице. Топор выпадает из руки Стига и с глухим стуком падает на землю.

– Å faen… Он придвигается все ближе!

Мы стоим бок о бок и смотрим, как цунами непроглядного, как облако, тумана подкрадывается все ближе и ближе. Впечатление такое, будто мы – последние два человека, оставшиеся на Земле, и ждем прихода апокалипсиса.

– Стиг, возможно, нам лучше вернуться в дом. – Я оглядываю горизонт. – Кстати, а где Гэндальф?

Стиг подбирает с земли свою одежду и снова надевает и жилет, и кожаное пальто.

– Он только что был тут, обнюхивал то старое дерево.

Пока Стиг наблюдает, как приближается туман, я обхожу дом и иду в сад. Правда, настоящим садом это назвать нельзя – это всего лишь несколько акров травы, менее высокой, чем вереск, покрывающий окружающую их пустошь. Я часто видела, как Мормор вымывала грязь из-под ногтей над мойкой в кухне, а между тем рядом с ее домиком нет ни цветочных клумб, ни овощных грядок. Как-то раз, проснувшись рано утром, я видела, как она, стоя на коленях, выпалывала сорняки вокруг корней корявого дерева.

Я останавливаюсь перед ним с учащенно бьющимся сердцем. Оно стоит на травянистом пригорке, как будто кто-то специально посадил его здесь. Оно в три раза выше домика Мормор, а серый ствол, сплошь покрытый буграми и наростами, так огромен, что, чтобы обхватить его целиком, понадобилось бы семь таких девушек, как я, они бы вытянули в стороны руки и сомкнули их. Подножие ствола покрывает густой зеленый мох, словно роскошная бархатная юбка, скрывающая его шершавую чешуйчатую кору. Ветер почти совсем стих, и в кои-то веки ветви дерева колышутся лишь едва-едва.

Сейчас оно выглядит совсем не так, как тогда, когда я приезжала сюда летом. Вид у него почти угрожающий. Держась от него на почтительном расстоянии, я обхожу его по кругу, перешагивая через узловатые корни, выступающие из земли, как вены на тыльной стороне кисти руки. Внутри одного из громадных корней есть глубокая лужа. Мормор говорила, что ее образует бьющий из-под земли ключ, поэтому-то она никогда и не пересыхает.

Куда же подевался этот пес?

– Гэндальф! – зову я, оглядывая темную опушку леса. Растущие на ней ели стоят тесно, словно солдаты в боевом строю, их стволы образуют четкую линию. Надо было держать Гэндальфа на длинной веревке, как же мы не сообразили! Что, если он убежал далеко, а в окрестностях и правда бродит волк?

Я пробираюсь сквозь заросли колючего оранжевого папоротника-орляка и теперь уже кричу во все горло.

– Эй, подожди! – вопит из-за моей спины Стиг.

Я оборачиваюсь – и вижу нависающую над нами гору тумана. Он приглушает дневной свет, и окружающий мир кажется теперь каким-то зловещим. В волосах Стига поблескивают капельки воды, словно роса на паутине.

– Гэндальф! Где именно ты видел его в последний раз? – кричу я, задыхаясь.

Стиг показывает на дерево:

– Он рыл землю вон там, около того дерева.

Я иду обратно, проламываясь сквозь папоротник.

– И ты не позвал его назад?

Глаза Стига округляются в тревоге.

– Гэндальф! – кричим мы оба.

– Это не он? – я указываю на корявое дерево. – Вон там! Мне показалось, что там что-то шевельнулось.

Мы оба трусцой бежим к дереву, потом вдруг одновременно останавливаемся, словно наткнувшись на невидимую стену.

Внутри громадного узловатого ствола дерева имеется несколько больших полостей, образовавшихся из-за того, что дерево росло так странно. В детстве я любила играть в этих темных пустотах, но потом мне часто снились про них страшные сны. Иногда кажется, что это дерево всегда таилось где-то на самом краю всех моих кошмаров, словно оно только и ждало, чтобы сделать мне подножку и схватить меня за волосы.

Когда я была меньше, то могла стоять в самой большой из этих полостей в полный рост, теперь же мне приходится согнуться почти вдвое. Я всматриваюсь в полость, и мой затылок начинает покалывать. Передо мной черная дыра, втрое более широкая, чем кроличья нора, настоящая яма, и древесина вокруг нее покрыта глубокими царапинами, как будто кто-то резал ее ножом. Я моргаю в полумраке, не в силах поверить тому, что видит мой глаз. Из дыры исходит чернота, становясь то больше, то меньше. Словно черное пульсирующее сердце.

Воздух наполняется жужжанием – так жужжит рой мух или журчит вода, только этот звук выше, он напоминает гудение тока в проводах. Я ощущаю вонь разложения, и меня охватывает отвращение, к горлу подступает тошнота. Впечатление такое, будто мы наткнулись на разлагающийся труп, прикрытый слоем сгнивших листьев. Нам не следует здесь находиться. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу.

Громкий лай разрушает странные чары. Гэндальф взбежал на крыльцо дома и свирепо рычит, как будто это нас со Стигом надо спасать. Потом пес начинает прыгать, кружась вокруг своей оси и неистово лая – предупреждая нас, что нам надо бежать со всех ног.

Тишину разрывает вой

Я захлопываю за нами дверь и задвигаю засов. Стиг согнулся вдвое, упершись руками в колени и тяжело дыша. На его волосах и одежде мерцают капельки воды.

– Ты в порядке? – спрашивает он. Я качаю головой, не в силах произнести ни слова. – Как же быстро ты бегаешь! Я от тебя отстал, – со смехом говорит он.

Уголки моих губ приподнимаются, но мне вовсе не хочется улыбаться. С этим деревом что-то не так. В нем словно есть что-то противоестественное. Я глубоко дышу носом, но тошнота никуда не уходит. Мне хочется блевать от одного воспоминания о том запахе гнили. Этой ямы не могло там быть, когда я приезжала сюда минувшим летом. Иначе я бы заметила. Она слишком велика, чтобы ее могло вырыть какое-либо животное, однако глубокие царапины на древесине были похожи на следы когтей.

Стиг смотрит в окно.

– Нас накрыл туман! – Он стирает с окна конденсат от своего дыхания и машет мне рукой, чтобы посмотрела и я. Окружающий мир исчез, его место заняла густая однородная серая масса. Туман вихрится над крыльцом, обвивая перила, словно шарф, ищущий, кого бы задушить. В комнате становится еще темнее, когда туман застилает окно – теперь он уже поглотил нас целиком. В доме стоит ужасный холод – так холодно мне еще не было никогда. Я смотрю на печку, ожидая увидеть в топке горку золы, однако вижу раскаленные угли, светящиеся оранжевым светом.

– Ты не заметил чего-нибудь странного? Только что там, снаружи?

Стиг пытается успокоить пса, который рычит, глядя на дверь, как будто на крыльце стоит сама Смерть.

– Ты имеешь в виду поведение Гэндальфа? Так на собак иногда действует погода. Не беспокойся – с ним все будет в порядке.

Я сижу на диване и вздрагиваю, когда сквозь замочную скважину в дом заползает струйка тумана. Я была уверена, что Стиг чувствовал то же, что и я, – он наверняка заметил и ужасный смрад, и странный шум, но сейчас парень спокойно выходит из комнаты, что-то напевая себе под нос. Возможно, все это мне просто почудилось и есть не более чем плод моего воображения. Мама говорит, что у меня такое же пылкое воображение, как у Мормор.

Гэндальф щелкает зубами, пытаясь цапнуть себя за хвост. Я не понимаю, что это с ним – страх, возбуждение или же он готовится к схватке, – и думаю, что пес не понимает этого и сам.

Стиг возвращается в гостиную, держа в руке полотенце.

– Хочешь искупаться первой? Возможно, горячей воды не так уж много, а чтобы подогреть еще, понадобится какое-то время. – Он добродушно усмехается, но я не улыбаюсь в ответ. Чем больше он здесь обживается, тем больше я чувствую себя не в своей тарелке.

– Нет, иди первым ты.

Стиг снова улыбается, демонстрируя мне ямочки на щеках.

– Если хочешь, я оставлю тебе воду от моей ванны.

Я хмурю брови, не уверенная, серьезно он говорит или нет. Мыться в той же воде, что и кто-то из твоей семьи, – это нормально, но если речь идет о постороннем, то нет.

Стиг ухмыляется:

– Я просто пошутил! Мы, норвежцы, иногда делаем это. Я хочу сказать – шутим.

Оставив его шутку без внимания, я смотрю в сторону кухни. Уже почти три часа дня. Утренние тосты мы ели давно.

– Думаю, я сейчас начну готовить обед.

– Здорово, я голоден как волк!

– Разве я что-то говорила насчет того, чтобы готовить обед тебе?

На лице Стига появляется обиженное выражение, притом его обида непритворна.

– А я-то думала, что норвежцам нравятся шутки. Что, разве нет? – говорю я, стараясь придать своему тону бодрость.

Он поднимает брови, потом улыбается и, развернувшись, уходит в ванную.

Наклонившись, я открываю кухонный шкаф и достаю оттуда луковицу, несколько картофелин и кочан капусты. Иша была права, припасов в доме достаточно. Я вынимаю из морозилки немного хлеба, чтобы дать ему оттаять, затем начинаю готовить. Когда я наполовину очищаю первую картофелину, из ванной доносится шум текущей воды. В домике Мормор всегда было неважно со звукоизоляцией, и раньше это меня не беспокоило, однако сейчас при мысли о том, что, когда я пойду в туалет, это будет слышно в соседней комнате, я испытываю острую неловкость.

Я слышу пение. Неумелое и по-норвежски. Я качаю головой, но не могу удержаться от улыбки, когда голос Стига, поющий какую-то песню в стиле дэт-метал, достигает крещендо. Песня мне не знакома, но, судя по всему, он ее просто губит. Когда я начинаю думать, что он уже закончил, на мои уши обрушивается серия скорбных воплей. Когда он снова начинает петь гортанный припев, я берусь за нож и ловлю себя на том, что шинкую лук в такт ритмичной мелодии.

За окном что-то быстро мелькает. Нож соскальзывает с луковицы и разрезает мой палец. Сося его, я вытираю окно, запотевшее от поднимающегося над моей стряпней пара, и пытаюсь рассмотреть что-то снаружи, но вижу один только туман. Он так густ, что я просто не могла ничего в нем увидеть.

Хотя я и не могу сейчас видеть дерево, я знаю, что оно там, но почему у меня такое чувство, будто оно за мной следит? Я рывком задергиваю занавеску. В этом дереве есть какая-то скверна. Я чувствую, как она волнами исходит от него.

Я отрываю кусок бумажного полотенца и оборачиваю им порезанный палец, нажимая на порез в попытке унять боль. Кровь быстро пропитывает бумагу, и та краснеет. Наверняка у Мормор где-то есть пластыри. Я открываю первый попавшийся ящик, вижу кипу бумаг и бегло просматриваю их. Счета и списки покупок. Ни пластырей, ни конверта с моим именем и адресованным мне письмом.

Я выдвигаю еще один ящик, начинаю рыться в нем, и тут в кухню, широко шагая, входит Стиг. С его тела на пол капает вода.

– Vannet er iskaldt!

– Извини, что?

Вокруг нижней части тела у него повязано полотенце, мокрые волосы ниспадают на плечи, а гладкая грудь покрыта пленкой из крошечных пузырьков. Я отворачиваюсь, потом снова перевожу взгляд на его мускулистые ноги. Хотя и слепа на один глаз, но даже мне не нужна подсказка Келли, чтобы убедиться, что он и правда сексуален.

Стига, похоже, нисколько не смущает тот факт, что он наполовину наг, из-за чего мне становится неловко. Борясь с искушением посмотреть на него, я уставляюсь на свой порезанный и сильно болящий палец.

– Helvete! Что с тобой стряслось?

– Ничего страшного. Просто порезалась.

Стиг показывает рукой на стул, и я покорно сажусь и сижу, пока он ищет в буфете пластырь.

– Кажется, я видел… А, вспомнил. – Из-за ряда поваренных книг он достает зеленую коробку, и я хмыкаю. Ну конечно, мне сразу надо было спрашивать про пластыри у него.

Он берет меня за руку, и все уголки моего тела заливает жаркая волна – должно быть, именно так себя чувствуешь, когда краснеешь, с головы до ног. Я пытаюсь высвободить руку, но он хватает меня за палец, внимательно рассматривает его и сообщает мне то, что я и так уже знаю – это глубокий порез, – после чего наклеивает на ранку пластырь.

– Ты как? Возможно, тебе лучше было бы прилечь.

Я встаю со стула и опять поворачиваюсь к разделочной доске, стараясь не смотреть на обнаженную грудь.

– Как видишь, со мной все в порядке, – говорю я, хватая нож и вонзая его в ничего не подозревающую картофелину.

Я сама не понимаю, на кого досадую: на него за то, что он разгуливает по комнате в полуголом виде, или на себя за то, что мне не все равно. Стуча ножом по разделочной доске, я чувствую, как Стиг смотрит на мой затылок.

Наконец я все-таки решаюсь оглянуться через плечо:

– Что случилось с тобой? Забыл слова песни?

Стиг смущенно смеется:

– А, так, значит, ты слышала? Извини, я не хотел показаться… э-э… – Он сдвигает брови, словно пытаясь подобрать подходящее слово. – Бестактным.

– Не бери в голову. Я не против, – бормочу я. Мне нравилось слушать, как он пел. Хотя голос его и звучал ужасно, благодаря пению дом казался не таким пустым.

– Я быстро вылез, потому что пошла холодная вода.

Странно. Вроде бы горячая не должна кончаться так быстро. Я ставлю обед в духовку, потом иду в ванную, вхожу в наполняющее ее облако пара (Стиг следует за мной) и поворачиваю кран. Вода сразу же согревает мои пальцы.

– По-моему, она достаточно горяча, – замечаю я.

На краю глубокого деревянного чана висят черные носки Стига. Мама, бывало, жаловалась на ванну Мормор, говоря, что мыться тут все равно что принимать душ внутри огромной бочки, я же в детстве любила в ней сидеть, представляя себе, что путешествую по открытому морю в собственной лодке.

Стиг подставляет под льющуюся из крана воду палец и хмурит брови:

– Тогда еще и свет мигал, а сейчас с ним все в порядке. – Его лицо находится так близко, что я не знаю, куда смотреть. На одно ужасное мгновение мне кажется, что он разглядывает мой изуродованный глаз – но нет, он глядит не на него, а на мои губы. Я закрываю кран и направляюсь к выходу из ванной, каким-то образом умудрившись при этом споткнуться, зацепившись ногой за ногу.

Стиг хватается за полотенце, обернутое вокруг его талии.

– Должно быть, твое прикосновение обладает магической силой.

Если бы он только знал! Его черная рубашка и разрезанные на бедрах джинсы висят на двери ванной, и я невольно начинаю гадать, что они могли бы мне сказать. Я вспоминаю то, что поведало его кожаное пальто, когда я дотронулась до него в дровяном сарае. Как он может чувствовать любовь и печаль и в то же время испытывать такие всепоглощающие ревность и ненависть? Если я проведу пальцами по джинсам, возможно, они покажут мне какое-то из его воспоминаний. Мне хочется их коснуться. И от осознания этого по моей коже начинают бегать мурашки.

Я делаю шаг к его одежде, потом останавливаюсь. Разве не было бы лучше, если бы он все рассказал мне сам, если бы мы просто смогли узнать друг друга обычным, нормальным образом?

Стиг кашляет и выжидательно смотрит на меня. Я не сразу соображаю, чего именно он от меня ожидает. И смущенно уставляюсь в пол.

– А, ну да, извини. Я пойду, а ты домывайся, – бормочу я.

Повернувшись, чтобы выйти, я замечаю на запотевшем зеркале нечеткое уродливое лицо. Должно быть, Стиг нарисовал на конденсате эти запавшие глаза, этот разинутый рот. Я собираюсь было отпустить комментарий по поводу его творчества, но, когда я оборачиваюсь, картинки уже нет. Единственное уродливое лицо здесь – это мое собственное.

Я долго стою под душем, чувствуя, как теплая вода смывает, уносит прочь всю странность этого дня, затем вытираю волосы полотенцем и переодеваюсь.

Стиг стоит на коленях у печки и подкладывает в огонь полено. Он расчесал волосы и заново подвел глаза. Вместо черной рубашки на нем сейчас белая, украшенная оборками, идущими сверху вниз. На ней нет ни единой складки, так что, думаю, он знает, наверняка знает, где Мормор держит утюг. Этот парень либо не в меру любопытен и любит обшаривать чужие дома, либо он прожил здесь дольше, чем сказал мне. От этой мысли меня мороз подирает по коже.

Стиг с улыбкой поднимает глаза, и мой страх испаряется. Он ведь не сделал ничего такого, что дало бы мне повод в нем сомневаться. Я стала слишком подозрительной.

– Замечательный запах, – говорит Стиг, и на секунду мне начинает казаться, что он имеет в виду меня, но я тут же чувствую себя полной дурой.

Войдя в кухню, я вижу, что стол полностью накрыт, включая бокалы для вина, салфетки и свечи. Он даже застелил стол одной из самых лучших скатертей Мормор. Чувствуя себя одетой неподобающе в своих штанах для бега, я пытаюсь расчесать влажные волосы пальцами и начинаю жалеть, что не посушила их феном. Перестань, – говорю я себе. – Тебе ведь не изменить своего лица, так какой смысл беспокоиться о том, как выглядят твои волосы?

Гэндальф лежит в своей корзинке, положив голову на лапы.

– Ну что, дружок, теперь ты чувствуешь себя лучше? – При звуке моего голоса его уши встают торчком. Я опускаюсь на колени и глажу пса по голове, а он в ответ вылизывает мое лицо. Вот что хорошо в домашних животных – они любят тебя такой, какая ты есть, и им неважно, как ты выглядишь. Гэндальф пристально смотрит на дверь, как будто пытается мне что-то сказать. – Что там? – шепчу я, но он только вздыхает и опускает голову.

Стиг прав, обед пахнет замечательно. Схватив кухонное полотенце, я открываю духовку и вынимаю жаркое с овощами. Готовить меня научила Мормор. Правда, в Лондоне я почти не готовила – этим мы с ней занимались только вместе. Мое сердце щемит печаль, когда я вспоминаю, что мы больше никогда не будем готовить вдвоем.

Стиг смотрит на мое лицо и улыбается мне – грустно и понимающе. Схватив из стоящей на буфете вазы с фруктами несколько апельсинов, он начинает ими жонглировать.

– Ну как тебе этот трюк? Достаточно хорошо для цирка?

– Неплохо, – говорю я, старясь показать, что впечатлена. Я понимаю – так он пытается меня развеселить, да и Мормор хотела бы, чтобы я не унывала, но развлекаться без нее – это как-то неправильно. Как неправильно пользоваться ее лучшей скатертью и бокалами для вина.

Апельсины Стига падают на пол. Я нагибаюсь, хватаю один и, распрямляясь, ударяюсь головой о край стола.

– Не очень ушиблась? – Стиг садится на корточки рядом со мной, и я машинально отодвигаюсь.

– Со мной все нормально, – резко отвечаю я, досадуя на себя за неловкость.

Стиг подбирает с пола апельсины, потом берет из вазы банан и нацеливает его в мою сторону, словно пистолет.

– Знаешь, как, по мнению шведов, норвежцы называют банан?

Я пожимаю плечами.

– Gulbøy. Это означает желтая дуга.

– В самом деле?

Стиг смеется.

– Да, в самом деле, – и начинает жонглировать опять.

Я смотрю, как апельсины описывают в воздухе круги, затем ставлю на стол две тарелки.

– Дай угадаю: на десерт у нас будет фруктовый салат?

Стиг ухмыляется:

– Я как-то пробовал жонглировать заварным кремом, но только все испачкал.

Мы садимся за стол и робко улыбаемся друг другу. Стиг прочищает горло. Интересно, чувствует ли он себя так же неловко, как и я?

– Значит, ты совсем не говоришь по-норвежски? – спрашивает он.

Я беру со стола ложку, чувствуя острое сожаление. Раньше мне казалось, что не стоит учить новый язык, раз мы приезжаем сюда только на летние каникулы.

– Мормор хотела меня научить, но нет, не говорю. Жаль, что я не знаю этого языка.

– Если хочешь, я мог бы научить тебя нескольким норвежским словам.

– Хорошо, научи. – Я пробую жаркое, и вкус у него оказывается именно таким, какой я помню: сочная баранина с капустой, луком и картофелем, а также горошинами черного перца и тмином для пикантности.

– А где ты научился жонглировать? – спрашиваю я.

– Моя бывшая девушка была акробаткой. – На его лице отражается печаль. Он откупоривает бутылку красного вина, стоящую на столе, и печаль исчезает так же быстро, как и появилась. – Мы с Ниной учились в одной школе в Осло, ее родители работали в цирке. Иногда я смотрел, как они тренируются: воздушная гимнастика, хождение по канату под куполом цирка, пластическая акробатика.

Я киваю:

– Звучит классно. – Но откуда мне знать, действительно ли это классно или нет? Я просидела в своей спальне несколько месяцев, мастеря ювелирные украшения, довольствуясь обществом одной только ножовки.

Стиг наливает мне бокал вина, затем наполняет собственный и поднимает его:

– За то, чтобы не унывать!

Мои пальцы поглаживают ножку бокала. Красное вино всегда ударяет мне в голову, но, наверное, немножко мне все-таки не помешает. Я поднимаю бокал и чокаюсь со Стигом.

– Skål, – и Стиг залпом осушает бокал.

– Skål, – отвечаю я и вместе с вином проглатываю и свою нервозность, и предчувствие беды.

– Вот видишь, ты уже учишься норвежскому, – с улыбкой говорит он. – Ну так как, у тебя есть какие-то планы на завтра?

Проживать каждый час, не позволяя себе целиком отдаться горю и не давая дереву нагнать на меня страху, – но, думаю, это не тот ответ, которого он ждет.

Стиг снова наполняет свой бокал.

– А не прогуляться ли нам к морю?

Он говорит так, словно мы с ним здесь на отдыхе. Но наверняка же Стиг планирует вернуться в свою школу, или чем там он может заниматься у себя в Осло. Я делаю глоток вина и думаю, спросить или нет, но что, если он решит, что я хочу от него избавиться, и обидится? Единственный план, который у меня действительно есть, это перевернуть домик Мормор вверх дном. Чем больше я об этом думаю, тем более во мне крепнет убеждение в том, что Мормор все-таки оставила письмо.

– Собственно говоря, я планировала разобрать вещи Мормор.

Стиг сконфуженно опускает глаза:

– Ну да, конечно, конечно.

– И вообще, Иша сказала, что мы не должны отходить далеко от дома.

– А, это? Суеверия жителей Севера. Как я уже говорил, это, вероятно, всего лишь одичавший бродячий пес.

Я киваю, но Иша отнюдь не показалась мне женщиной слабонервной, пугающейся по пустякам. И они с Олафом явно встревожены по-настоящему, иначе зачем им было брать на себя труд ездить на материк за ружьем? Мне следует сказать Стигу, что я видела что-то за окном. Я открываю рот, но он опережает меня:

– Я рад, что ты появилась. Вареная картошка уже начинала надоедать.

Моя ложка со стуком падает на тарелку.

Стиг нервно сглатывает:

– Прости, я сморозил глупость.

Внезапно у меня возникает такое же ощущение, как тогда, когда мы сидели друг напротив друга в тот первый раз, ну когда я привела его в дом из сарая. Что я вообще делаю, гостеприимно принимая парня, который просто взял и вломился в дом Мормор? Готовя ему еду, используя лучшую скатерть бабушки, открыв бутылку ее вина! Я кладу в рот кусок мяса. Оно обжигает, но этого тепла недостаточно, чтобы растопить лед, образовавшийся в моей груди.

Стиг кладет ладони на стол.

– Ты была ко мне так добра, а я так ни разу тебя и не поблагодарил. – Его лицо раскраснелось от вина. – И, честное слово, тебе не было нужды лгать из-за меня. Я хочу, чтобы ты знала – я тебе очень благодарен. Очень.

Я киваю и чувствую, как мои напрягшиеся плечи немного расслабляются. Сама того не осознавая до этого момента, я ожидала, чтобы он сказал именно эти слова. Стиг смотрит мне в глаза.

– Если бы не ты, я бы замерз насмерть.

Мое сердце чуть-чуть оттаивает. Видимо, дома у него совсем погано, если он считает, что для него лучше ночевать в дровяном сарае, чем возвращаться назад.

– Как пингвин, заблудившийся в снегу? – спрашиваю я.

Стиг смеется:

– Угу, как замерзший пингвин, которого никто не любит.

Я чувствую, как мои щеки вспыхивают, и отвожу глаза. Рядом с раковиной на мойке громоздятся грязные кастрюли и сковородки.

– Ты можешь искупить свою вину, вымыв посуду, – предлагаю я.

Стив ухмыляется:

– Само собой.

– И приготовив завтра утром завтрак.

– Нет проблем! Для вас, мисс Марта, я испеку потрясающие оладьи!

Я отпиваю глоток вина, наслаждаясь его мягким, ярким вкусом, когда оно легко скользит по моему горлу. Мы едим в комфортном молчании; тишину в доме нарушают лишь шипение и потрескивание огня. Когда мы заканчиваем обед, Стиг смотрит на меня своими поразительно голубыми глазами.

– Takk for maten! – Он протягивает руку за моей тарелкой. – Это значит: спасибо за еду.

– Takk for maten, – повторяю я, и вкус норвежских слов на моем языке мне нравится.

Похоже, Стиг доволен.

– Det var deilig. Это было превосходно, – добавляет он.

Гэндальф начинает скулить, стоя перед входной дверью, и я чувствую, как мое тело опять напрягается. Стиг кладет наши тарелки в мойку.

– Если хочешь, мы могли бы выгулять его на поводке, – говорит он.

– Хорошо.

Поводок – это все-таки лучше, чем если бы пес просто убежал в темноту, но я чувствовала бы себя комфортнее, если бы мы вообще не выходили из дома. Однако Гэндальфа, видимо, все-таки надо выпустить.

Стиг застегивает молнии на своих ботинках, прикрепляет к ошейнику Гэндальфа поводок и отодвигает засов. На дворе холодно и сыро, но туман почти рассеялся. Небо затянуто темными тучами, так что луна кажется всего лишь размытым светлым пятном. Я застегиваю куртку, но при мысли о том, чтобы приблизиться к дереву, к моему горлу опять подступает тошнота. Я просто не могу снова оказаться там, особенно после такой вкусной еды.

– Ничего, если я буду просто стоять на крыльце и смотреть?

Гэндальф со всех ног несется вниз по ступенькам к выросшей пучком сухой траве.

– Само собой! – кричит Стиг, беспорядочно махая свободной рукой в то время, как пес тащит его в сторону, натянув поводок. Гэндальф обнюхивает землю, точно одержимый, затем снова бросается бежать, опустив нос к земле. Я смеюсь, глядя, как он тащит за собой Стига. Я совсем не уверена, человек ли выгуливает пса или наоборот.

Стуча подошвами по крыльцу, чтобы согреть ноги, я смотрю, как они двое бегут мимо сарая к задней части дома. Несмотря на свет луны, скоро они уже превращаются всего лишь в две неясные темные фигуры. Чем дольше я стою на крыльце, тем меньше мне все это нравится. Может быть, лучше позвать их назад?

Но они гуляют всего несколько минут – Стиг наверняка решит, что я веду себя глупо. К тому же я слышу его голос, сетующий на что-то по-норвежски, так что они не могли уйти далеко. Я смотрю, как мое дыхание превращается в воздухе в облачка пара, и вглядываюсь в темноту. В ней есть что-то странное – она не кажется мне такой пустой, какой ей следовало бы быть.

Тишину вдруг разрывает вой. Жуткий гортанный вой – он все длится и длится, словно не затихнет никогда. Мое сердце начинает бешено стучать.

– Стиг! – Я вглядываюсь во тьму и снова кричу, зовя его, но в ответ слышится только лай Гэндальфа.

Снова раздается все тот же жуткий вой. Что же это такое, черт возьми? Волчий вой я слышала только в кино, но этот нисколько на него не похож.

Что-то проносится мимо меня. Не человек, а тень.

Я круто разворачиваюсь, сжав кулаки. Возле моего плеча мелькает еще одна тень, потом еще одна. Я поворачиваюсь опять, и новые тени несутся мимо меня и проникают в дом – причем все слева. С той стороны, с которой я слепа.

Зима несет с собой необходимость сделать тяжелый выбор

– Как ты думаешь, что это было? – спрашиваю я.

Стиг отстегивает от ошейника Гэндальфа поводок, затем скидывает ботинки.

– Волк – что же еще? – Голос у него сердитый, словно он зол на меня, а может быть, он досадует не на меня, а на себя за то, что считал, будто речь идет всего лишь об одичавшем псе. Но, как бы то ни было, мне не нравится его резкий тон.

Я хожу по комнате туда-сюда, охваченная смятением. Сейчас я не вижу вокруг ничего странного, но там, в темноте, определенно что-то двигалось. Я видела, как в дом влетали какие-то сущности – но как же это может быть? После того несчастного случая зрение в левом глазу у меня нулевое. Я закрываю свой правый глаз рукой, чтобы удостовериться, что ничего не вижу левым. И действительно – ничего. Разорванный зрительный нерв так и остается разорванным. Он не может срастись.

Я вдруг останавливаюсь как вкопанная и кладу руку на спинку дивана. До обеда на кухне, когда я увидела, как что-то мелькнуло за окном… И в ванной, когда я увидела жутковатое лицо на зеркале… И то, и другое – и окно, и зеркало – находилось от меня слева. Почему же я не заметила этого раньше? Затылок начинает покалывать. Я оглядываю комнату, и меня пробирает дрожь. Чем бы ни были те тени, теперь они здесь, в доме.

Стиг стоит, прислонившись к кухонному столу, и на лице его написана тревога. Я подхожу к нему, но что я могу ему сказать, чтобы не выглядеть сумасшедшей? Гостиная Мормор напоминает мне сейчас одну из тех фотографий времен войны, которые я видела на уроках истории: на них были изображены жилища, которые жившие в них семьи были вынуждены поспешно покинуть, оставив все-все: еду, стоящую на столе, детскую туфельку, валяющуюся на полу. Я складываю тарелки в стопку, радуясь тому, что можно чем-то себя занять.

Тук.

Стиг вскидывает голову.

Тук. Тук. Тук.

Медленный ритмичный глухой стук, равномерный, как биение сердца. Доносящийся откуда-то из дома.

Гэндальф виляет хвостом, как будто к нам зашел какой-то старый друг. Я оглядываю гостиную, потом перевожу взгляд на Стига. Он мотает головой, показывая мне знак не двигаться.

– Откуда идет этот звук? – шепчу я.

Тук. Тук. Тук.

Стиг делает шаг, затем останавливается, лицо его бледно. На фоне глухого стука слышится и другой, более тихий звук, похожий на далекое журчание текущей воды. Я слышала этот шум и раньше, и у меня такое чувство, будто он дому Мормор не чужой. Пальцы Стига легко касаются моих, и от его прикосновения кожу сразу же начинает покалывать. Я убираю руку и тут же жалею об этом.

Шум продолжается, мерный, ритмичный, глухой стук. Я иду на этот звук и вижу Гэндальфа, сидящего перед дверью спальни Мормор. Я сглатываю, во рту у меня пересохло.

Тук-шш. Тук-шш. Тук-шш.

Я тихонько толкаю дверь, и Стиг, просунув в комнату руку, включает свет. Мы заглядываем внутрь, потом переглядываемся. Мои ноги подгибаются, но я все-таки заставляю себя войти в комнату. Звуки доносятся из огромного дубового гардероба. Стиг, широко раскрыв глаза, смотрит, как я подхожу к нему и, затаив дыхание, открываю дверцу. Под висящей на вешалках одеждой стоит маленькая прялка Мормор. И ее части движутся.

Я дотрагиваюсь до нее, и она сразу же замирает. Воцаряется тишина, действующая на нервы.

За моей спиной Стиг бормочет:

– Fy faen, det var ekkelt.

– Что?

– Я сказал, что это было жутковато. – Стиг топчется в дверях, словно опасаясь, что из гардероба может что-то выскочить. – Что заставило ее двигаться?

Я осматриваю шкаф изнутри.

– Понятия не имею. Падать на колесо нечему, а даже если что-то бы и упало, оно все равно не должно было бы вот так двигаться. – Мой голос звучит спокойно, однако в желудке у меня разверзается пустота.

Гэндальф сидит у моих ног и поскуливает. Вид одежды Мормор вызывает печаль и у меня. От гардероба исходит ее запах: аромат духов с запахом роз, смешанный с благоуханием трав и летнего солнца. Я смотрю на бюнад. В детстве я, бывало, просила ее дать мне поносить его. Если я сейчас дотронусь до него, возможно, он даст мне почувствовать близость к ней.

Я протягиваю руку к национальному костюму, когда на пол вдруг падает клубок красной пряжи. У меня перехватывает дыхание, словно в легких не осталось воздуха. Я с изумлением смотрю, как он, разматываясь, подкатывается к моим ногам. Слишком испуганная, чтобы шевелиться, я жду, застыв. Когда ничего не происходит, я наклоняюсь, чтобы подобрать его. Противоположный конец нити зацепился за что-то, находящееся под прялкой – внутри деревянного сундука.

К счастью, прялка не тяжела. Стиг, широко раскрыв глаза, смотрит, как я ставлю ее на коврик и опять заглядываю в гардероб. На крышке сундука вырезано дерево, и его корни и ветви, касаясь друг друга и переплетаясь, образуют идеальный круг. Если бы не листья, это изображение можно было бы перевернуть вверх дном, и впечатление осталось бы таким же. Между корнями сидят три женщины. Их руки подняты, и они передают друг другу длинный шнур. Та, что сидит справа, держит на коленях пару больших ножниц.

По-моему, я не видела этого изображения раньше, однако оно кажется мне до странности знакомым. Я пытаюсь открыть крышку сундука, но она не сдвигается с места ни на дюйм. В гардеробе недостаточно места, чтобы она могла открыться – мне придется вытащить сундук на пол. Я обхватываю его руками и тяну на себя, но он почти не сдвигается с места.

– Стиг, не мог бы ты мне помочь?

Он медленно заходит в комнату.

Схватив сундук за угол, я пытаюсь выдвинуть его из гардероба, но он выскальзывает из моих рук и падает на пол.

– Nei, stoppe! Что ты делаешь? – Он показывает на прялку. – Поставь ее обратно!

– Все в порядке. Видимо, в гардеробе на нее что-то упало, и она пришла в движение. Мне просто-напросто нужно вытащить наружу этот сундук.

На лице Стига написано сомнение.

– Мы можем сделать это вместе, – предлагаю я.

Стиг качает головой:

– Для этого здесь недостаточно места. Я могу… – Он пытается поднять сундук, потом останавливается, повторяет попытку. Наконец это ему удается. – Helvete, det er tungt!

– Что?

– Я сказал – он тяжелый! – Стиг стонет, и сундук с грохотом падает на пол.

– Спасибо.

Он смотрит на меня выжидательно, как будто ждет, когда я открою его.

– Теперь все в порядке, спасибо. Думаю, я сейчас просто лягу спать.

Стиг с подозрением смотрит на сундук, потом с явной неохотой выходит из комнаты.

Крышка сундука тяжела и издает скрип, когда я поднимаю ее. Гэндальф, как и Стиг, явно желает узнать, что в нем лежит. Я легонько отталкиваю его голову, и он облизывает мне лицо.

– Я тебя понимаю, дружок. Я тоже хочу это увидеть.

Внутренность сундука пахнет старостью – от нее несет камфорными шариками от моли и плесенью. Внутри видны аккуратные пачки тетрадей, холщовые мешки и рулон ткани. На самом верху всего этого лежит конверт, на котором написано мое имя. Мое дыхание учащается, когда я провожу пальцем по строчкам, написанным знакомым почерком Мормор.

Моя дорогая Марта!

Если ты читаешь это письмо, значит, я уже умерла. Я знаю, ты будешь скорбеть, но не трать на меня свои слезы, моя малышка. Я прожила именно такую жизнь, которая была мне предназначена, и никто из нас не может просить о большем.

Я любила тебя с того самого дня, когда ты родилась, и для меня было честью наблюдать, как ты мало-помалу выросла в ту замечательную молодую женщину, которой ты стала теперь. Но жизнь не может состоять из одного только лета, повторяющегося опять и опять, зима же несет с собой необходимость сделать тяжелый выбор.

В этом сундуке хранится твое наследство. Твоя мать лишь едва пошевелилась в своем сне, когда оно ей досталось, но ты, дитя мое, пробудилась и бодрствуешь.

Ты написала мне, чтобы спросить, почему можешь узнавать что-то о других людях, касаясь их одежды. Я ответила тебе, но поскольку продолжала получать письма с этим вопросом опять и опять, то поняла, мое письмо до тебя не дошло. Этот дар присущ и мне, а также твоей матери – хотя она отказывается его принимать.

Это долгая история, и я надеюсь, что ты выучишь норвежский и сама прочтешь все дневники. Пока же тебе достаточно знать одно: наша прародительница, искусная ткачиха по имени Аслауг, дала священную клятву, что она и ее потомки будут заботиться о дереве, растущем в ее саду.

Это продолжается уже более тысячи лет. После моей смерти этот долг должен был лечь на плечи твоей матери, но боюсь, он ляжет на тебя. Каждое утро ты должна будешь брать воду из колодца и поливать ею корни дерева в самой большой из его пустот. Я умоляю тебя – ты должна будешь это делать. В нашем роду было много провидиц, и я молюсь о том, чтобы не произошло самое худшее.

Если ты решишь заглянуть в этот сундук, впереди тебя может ждать опасность, ибо наша стезя – это развитие, достигаемое через невзгоды и испытания. Но знай – до тебя этим путем прошли десятки женщин, женщин, кровь которых течет в твоих жилах. Помни, дерево – это начало пути и его конец. Ухаживай за ним каждый день и слушай с открытым сердцем!

Да хранят тебя боги и оградят они тебя от напастей.

До встречи.

Любящая тебя Мормор.

Внизу нацарапаны еще слова:

Дар считывания сведений с одежды спит в каждой из нас, пока мы не встретимся с Норнами[4]. Ибо у нас особое предназначение – и, думаю, они являются нам, чтобы пробудить нас ото сна, дабы мы постигли свою судьбу.

Я боялась, что твоя мать никогда не примет этой истины, поэтому я и водила тебя к дереву много раз, надеясь, что ты уже готова узреть их. Возможно, мне следовало сказать тебе все раньше, но я пообещала твоей матери, что не стану этого делать. Я не могла рисковать – ведь она могла перестать привозить тебя на остров. Я совершила ошибку – я слишком давила на нее. Теперь я это понимаю. Я так сожалею о том, что должно произойти. И надеюсь, что ты сможешь меня простить.

Мормор обладала такой же способностью, что и я, и эта способность есть также и у мамы? От этих мыслей мой пульс учащается. Кто такие Норны? Я никогда их не видела! Мормор водила меня к дереву за день до несчастного случая, но я тогда ничего не услышала.

Я перечитываю слова ее письма в третий раз. Конечно же, Мормор спрятала его в гардеробе, зная, что я захочу потрогать одежду. Крутящееся колесо прялки и упавший на пол клубок шерсти – означают ли они, что ее призрак теперь здесь, со мной? Я оглядываюсь по сторонам, и меня пробирает дрожь. Я не могу отделаться от ощущения, что в комнате есть нечто, наблюдающее за мной.

Я снова перевожу взгляд на письмо. Какая-та часть меня хочет забыть, что я вообще его нашла. По словам Мормор, это очень важно, но мысль о том, чтобы вернуться к дереву, вселяет в меня ужас. Я вглядываюсь в ее неровный почерк. Если Мормор писала это письмо, будучи уже на смертном одре, возможно, она была не в своем уме.

Я снова подхожу к сундуку, и Гэндальф наклоняет голову набок; в карих глазах я вижу тревогу. Он лает, серая бровь дергается, и я глажу его по ушам.

– За этим я сюда и явилась, – говорю я. И, опустившись на колени, заглядываю в сундук. Даже если это принесет мне невзгоды, испытания и опасности, я проделала путь сюда не для того, чтобы закрыть крышку.

Я ничего о нем не знаю

В сундуке сложены десятки томов: старинные, пыльные, в переплетах из темной кожи тетради в обложках из блестящего коленкора и свитки из исписанной пахнущей плесенью бумаги, не говоря уже о грудах холщовых мешочков и сложенного полотна. Я не знаю, с чего начать.

Свет мигает, когда я наобум открываю одну из тетрадей. Ее страницы исписаны черными чернилами, и почерк такой мелкий, словно по бумаге ползал побывавший в чернильнице муравей. Я заново открываю ее на первой странице; на ней написано: «Karina, 27 februar 1918». Под этой надписью находится черно-белый снимок той самой женщины с суровым лицом, фотографию которой я видела на полке над печкой. Ее длинные волнистые волосы расчесаны на прямой пробор, а под глазами у нее темные круги. Я листаю страницы тетради, пытаясь найти какие-то зацепки, но фотографий здесь больше нет, а норвежских слов я не понимаю.

Отложив тетрадь, я беру свиток бумаги. Снимаю с него перевязывающую его красную бархатную ленту, пытаюсь развернуть, но бумага тут же сворачивается снова, словно не желая открывать мне своих тайн. На верху свитка написано: «Solveig, 6 oktober, 1886». Почерк здесь другой, а надписи сделаны в стихотворной форме, опять на языке, которого я не понимаю.

Я отодвигаю в сторону свитки пергамента и нахожу листы с рисунками, сделанными древесным углем. На первом изображена огромная фигура в широкой длинной рваной мантии, сидящая на троне. На месте лица у нее одна только чернота. На следующем листе нарисовано то самое дерево, окруженное фигурами, похожими на тени, – у всех плечи сгорблены, а головы опущены, и все смотрят в разные стороны, явно не видя друг друга. В этом рисунке есть что-то такое, от чего я начинаю чувствовать себя ужасно одинокой. Я откладываю рисунок в сторону, надеясь, что Сольвейг случалось рисовать и какие-то более веселые сюжеты.

Увы, нет. На следующем листе нарисован мужчина, висящий на корявом дереве вверх ногами. Его лодыжки связаны, одно колено согнуто. Вокруг него на некотором расстоянии вьются два ворона. Его руки свисают до земли, и один из его пальцев касается озерца воды. На покрывающей воду ряби видны какие-то символы, которых я никогда не видела и значения которых не знаю.

Я смотрю на следующий лист, и у меня екает сердце. На нем нарисовано все то же дерево и рядом с ним – омерзительное ухмыляющееся существо, у которого вместо головы – череп. Из глазниц смотрят выпученные глаза, и свалявшимися длинными космами свисают длинные черные волосы. Существо ползет на карачках, глядя с рисунка прямо на меня. Но еще больший ужас вселяет то, что находится под ним. Десятки человеческих лиц свалены вместе на земле, как будто это могильный холм. У меня перехватывает дыхание. Этот рисунок напомнил мне о рассказах Мормор о драге, восставших мертвецах, которые возвращаются в наш мир, чтобы убивать живых.

Лампочка издает шипение и начинает мигать. Я собираю бумаги, не желая больше на них смотреть, когда комната вдруг погружается во мрак. С учащенно бьющимся сердцем я бегу к двери, за мной мчится Гэндальф.

В гостиной Стиг лежит, растянувшись на диване, а в печи гудит жаркий огонь. Кожаное пальто расстелено на полу, его рукава широко раскинуты, как будто оно обозначает место преступления. Поначалу мне кажется, что Стиг в отключке, но нет, его глаза открыты. У ног стоит почти опорожненная бутылка бренди. У него раздражающая привычка брать все без спроса.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Стиг вздрагивает:

– Ты меня напугала! – Он нервно смеется. – Это вращающееся колесо прялки навело на меня жуть.

Я пожимаю плечами, не желая об этом говорить. Он садится и отодвигается в сторону. Может быть, он рассчитывает, что я сяду рядом с ним? Положив руку на спинку дивана, я оглядываю кухню. Посуда вымыта, и кухня сияет чистотой.

– Я пришла за масляной лампой. Кажется, электричество вот-вот вырубится.

– Вырубится?

– Это значит – отключится.

Лампочка над нашими головами горит ровно, не мигая, и Стиг удивленно вскидывает бровь.

– Когда умер мой отец, я тоже не мог спать.

– О, прости. Я не знала.

– С какой стати тебе было это знать?

Я чувствую, что краснею. Пожалуй, он прав – я и впрямь ничего о нем не знаю.

Стиг жестом приглашает меня сесть рядом с ним, но я качаю головой, не желая дотрагиваться до его одежды. Он хмурится и, пожав плечами, отворачивается. Боясь, что я обидела его, присаживаюсь на подлокотник дивана.

Он не отрываясь смотрит на огонь.

– Говорят, что со временем горе начинает переноситься легче, как это случается, когда у тебя грипп. Но никто не говорит, что, когда ты теряешь того, кого любишь, это больно, как удар кулаком в живот.

Скорбь наполняет мои глаза слезами. Потеря Мормор – это и впрямь как сокрушительный удар кулаком. Я чувствую такую боль, что не знаю, смогу ли когда-либо исцелиться.

– А горе правда начинает переноситься легче, когда проходит время?

Стиг пожимает плечами:

– Самыми худшими были первые дни. Мне снились кошмары, такие жуткие. Отец казался не самым легким человеком, иногда с ним непросто было жить, но после того, как его не стало… не знаю. Мне надо было столько всего ему сказать, но вдруг оказалось, что уже слишком поздно. Думаю, я тогда злился. – Он выдавливает из себя улыбку. – Каждый день отличается от предыдущего, но да, со временем горе начинает переноситься легче. Теперь я думаю только о хороших временах, которые мы провели вместе. Так вспоминать отца уже не настолько больно.

Мне хочется ему поверить, но когда я думаю о счастливых летних каникулах, которые проводила с Мормор, мне начинает еще острее ее не хватать. Не желая говорить о себе, я вместо этого задаю вопрос ему:

– А твой отец… сколько времени прошло с тех пор?

– Полгода.

Он подбирает свое пальто с пола и кладет его себе на колени.

– Оно принадлежало ему. Это была единственная вещь, которую я взял себе после его смерти. – Я вспоминаю, как дотронулась до пальто в дровяном сарае и как мне показалось, что у того, кто его носит, раздвоение личности. Разумеется, это и были две разные личности. Я почувствовала эмоции не одного человека, а двух.

Стиг показывает на локоть одного из рукавов:

– Это прожженное место появилось в прошлом году, когда мы вместе отправились в поход и ночевали на природе. Из костра выкатилось полено прямо на этот рукав. – И он показывает мне бежевую подкладку: – А вот это темное пятно – след бензина. Я знаю точно, потому что он посадил его, когда я помогал ему чинить мотоцикл.

Стиг сгребает поношенную кожу в кучу и сжимает ее руками. Его голос полон чувства:

– Он надевал это пальто каждый день. Он был в нем, когда…

– Как он умер? – спрашиваю я.

Лицо Стига мрачнеет.

– Прости, это не мое дело.

Он с трудом сглатывает.

– В аварии на дороге.

– О, мне очень жаль.

Стиг бормочет:

– Жалеть об этом должен я. – Потом делает глубокий вдох. – Когда на мне его пальто, у меня такое чувство, будто на самом деле он не погиб. После того как это произошло, какая-та часть меня думала, что, если я буду носить пальто, он может за ним вернуться. Это было глупо, я знаю.

Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, Стиг становится на колени перед печкой. Печная дверца тихо скрипит, когда он открывает ее. Он ворошит кочергой дрова, хотя пламя в топке и так горит ярко.

– Это вовсе не кажется мне глупым, – говорю я.

Он застенчиво улыбается:

– Извини, я сам не знаю, зачем тебе это рассказываю.

Поток слов проносится в моей голове. Я писала Мормор о своей способности, но это совсем не то же самое, как с кем-то о ней говорить. Меня переполняет волнение. Я смотрю на Стига, гадая, сколько из этого посмею ему рассказать.

– Я считаю, что в одежде сохраняются воспоминания, – осмеливаюсь сказать я.

Стиг кивает:

– Возможно, ты права. Мне нравятся вещи с оторвавшимися пуговицами и торчащими нитками. Это означает, что у них есть своя история, которую они могли бы рассказать. То же самое можно сказать о людях.

Я ерзаю на подлокотнике.

– Значит, тебе нравятся люди с оторвавшимися пуговицами?

Стиг смеется:

– Нет, я хочу сказать, что люди, у которых есть недостатки, всегда самые интересные. – Я вспоминаю, как он впервые увидел меня. Тогда он был в ужасе, но не из-за моего глаза. Он ни разу не посмотрел на него странно и не задал мне о нем ни единого вопроса.

Он достает из кармана свой мобильник.

– Посмотри здесь, какой дикий вид может быть у одежды. – Я беру телефон и вижу готов в удивительных нарядах: парня в цилиндре, с которого на спину свешиваются длинные перья, и покрытую татуировками женщину в корсете. И останавливаюсь, когда дохожу до девушки с короткими черными волосами, стоящей на цирковой трапеции и посылающей в объектив воздушный поцелуй. Видимо, это бывшая девушка Стига, акробатка из цирка. Я отдаю телефон обратно. Возможно, он хотел, чтобы, посмотрев на эти фотографии, я почувствовала себя лучше, но мне сделалось только хуже. Нет смысла строить иллюзии. Такой парень, как Стиг, никогда не захочет иметь в своем телефоне фотографию такого циркового уродца, как я.

Где-то вдалеке раздается вой, и меня мороз продирает по спине. Я смотрю на Стига, и лицо его бледно. Слышится громкий хлопок, и мы оба вздрагиваем.

Гэндальф вскакивает со своей подстилки и начинает лаять на дверь, а Стиг бросается к окну и отдергивает занавеску.

– Это было похоже на выстрел из ружья. – Он вытягивает шею. – Стреляли где-то недалеко.

Я подхожу к окну, смотрю в него, но вижу только темноту.

– Этот выстрел раздался по ту сторону леса, недалеко от него. Именно там живут Иша и Олаф. Может быть, это Олаф стрелял в волка.

Стиг возвращается к дивану и плюхается на него с явным облегчением на лице.

– Был только один выстрел, так что Олаф, видимо, убил его. – Я прислушиваюсь – не раздастся ли снова этот вой или еще один выстрел, – но в темноте за окном вновь воцаряется тишина. К сожалению, я не разделяю оптимизма Стига. Может Олаф и впрямь убил то, что рыскало в округе, что бы это ни было, а может, он промахнулся, и эта тварь убила его. Мы не можем этого знать.

Я продолжаю стоять в кухне еще какое-то время, потом беру с буфета масляную лампу и коробок спичек.

– Спокойной ночи, – говорю я и направляюсь в сторону комнаты Мормор.

– God natt, – отзывается Стиг. – Хорошего тебе сна.

Я открываю дверь спальни и застываю. Сундук стоит там же, где я его оставила, однако тетради теперь лежат не в нем, а аккуратными стопками сложены на полу, словно ожидая, что я их прочту. Мое горло сжимает страх. Мне хочется закричать, позвать Стига, но вместо этого я прижимаю руку ко рту. Его здорово перепугало крутящееся колесо прялки. Что, если теперь он просто уйдет и оставит меня здесь одну? Или, хуже того, подумает, что у меня глюки, или решит, что я все выдумала? Я сжимаю зубы и плотно закрываю за собой дверь.

Трясущимися пальцами я зажигаю лампу. Боясь повернуться к сундуку спиной, я стою так, чтобы он был от меня справа – на той стороне, где я могу его видеть.

Ничто не двигается. В комнате тихо, если не считать завывания ветра.

Я беру верхнюю тетрадь из ближайшей ко мне пачки и пробегаю глазами слова, которых не понимаю. Почему кто-то хочет, чтобы я взглянула на тетради, записи в которых я все равно не смогу понять? Краем глаза вижу, как внутри сундука что-то чуть заметно дергается. Я заглядываю в него и обнаруживаю большой рулон ткани и одну-единственную тетрадь – рукописный дневник. На нем лежит холщовый мешочек с вышитой буквой «К». Возможно, от меня требуется вовсе не читать записи в тетрадях, а отыскать в сундуке что-то еще. Сейчас мешочек неподвижен. Так что, быть может, его движение мне просто почудилось.

Страшась подойти к нему близко, я бросаю взгляд на дверь. Я бы не осмелилась коснуться его, будь я здесь одна. Но я не одна, здесь Стиг. Если будет нужно, я смогу его позвать.

Подавив в себе страх, я сую руку в сундук и вынимаю из него мешочек. Ткань, из которой он сшит, покрыта пятнами и потерта, и от нее пахнет камфорными шариками от моли. Я растягиваю стягивающий его шнурок и вижу внутри тряпичную куклу. Я переворачиваю мешочек, и кукла падает на пол и сидит на нем спиной к сундуку, уронив голову на грудь. Вместо волос у нее желтые шерстяные нитки, выцветшие от старости. Руки и ноги у нее изготовлены примитивно – набитые бесформенные мешочки из белой ткани, зашитые черными нитками.

Я беру из сундука дневник и, заглянув в него, вижу имя Карины – моей прабабки. Не желая дотрагиваться до куклы рукой, я собираюсь подобрать ее с пола с помощью дневника и бросить обратно в сундук. Но прежде чем я касаюсь ее, кукла падает набок. И на один короткий отвратительный момент мне кажется, что она дергает рукой.

Ее лицо, смотрящее на меня, достаточно безобидно – изображающая губы красная линия, аккуратный носик. Один глаз вышит крестиком, а другого просто нет. Я сажусь на пятки, и сердце у меня начинает учащенно биться. Кто-то распорол вышивку на месте левого глаза.

Зачем ему было следовать за мной сюда?

Проснувшись, я ощущаю аромат оладий и свежесваренного кофе. И на одно чудесное, но мимолетное мгновение все становится на свои места: Мормор возится на кухне, готовя завтрак. Но тут я все вспоминаю, и мое сердце словно сжимает кулак. Я сажусь на кровати, сознание мое заторможено, и я начинаю вспоминать то, что произошло накануне. Сундук стоит в изножье кровати, его содержимое снова оказалось в нем, крышка закрыта.

На подушке рядом с моей головой лежат несколько открытых дневников. Должно быть, я заснула, когда просматривала их, хотя, как я ухитрилась заснуть после того, что произошло, я не знаю.

– Nei, Гэндальф! – В голосе Стига звучит смех.

Я надеваю поверх пижамы джемпер, расчесываю щеткой волосы и иду в ванную. Когда я босиком вхожу в гостиную, Стиг стоит у плиты и переворачивает жарящуюся на сковороде оладью, подбросив ее в воздух. Его волосы связаны сзади в хвост, а рукава черного шерстяного джемпера засучены. Гэндальф виляет хвостом и смотрит во все глаза на еду, летающую у него над головой.

– God morgen!

– Который сейчас час?

Стиг выключает газ на конфорке, затем поворачивается ко мне с улыбкой. Если у него и есть похмелье, оно незаметно.

– Одиннадцать. Наконец-то я услышал, как ты встала с постели! Как я и обещал, на завтрак оладьи.

Он ставит на стол тарелку с оладьями, и я выдвигаю из-под стола стул.

– Здорово, спасибо, – говорю я.

Я кладу в рот кусочек оладьи, но почти не чувствую ее вкуса. Жутковатая кукла и вынутые из сундука дневники… все это кажется мне каким-то нереальным. Я даже не помню, как сложила в сундук остальные дневники перед тем, как заснула.

Я смотрю, как Стиг отхлебывает свой кофе. Движущееся колесо прялки – это было реально. Он тоже это слышал. Мне хочется рассказать ему все, и в то же время я не уверена, что мне стоит это делать. С тех самых пор, как, стоя на крыльце, я увидела, как в дом влетают тени, меня не отпускает странное предчувствие надвигающейся беды. Как в ночном кошмаре, когда что-то маячит на краю твоего поля зрения, но тебе слишком страшно на это посмотреть. Заговорить об этом значило бы признать, что кроме нас в доме есть что-то еще – либо это, либо у меня глюки.

Опасения вертятся в моей голове, клюя меня, словно рассерженные птицы. До того как начать принимать лекарства, мама, бывало, писала очередную картину целую ночь, а затем принималась в ужасе кричать. Когда я вбегала в комнату, холст оказывался покрыт черной краской – значит, тот ужас, который она видела, был плодом ее воображения. После того как это случилось во второй раз, папа вызвал врача, и та сказала, что у мамы галлюцинации. Вот тогда-то в шкафчике в ванной и появились бутылочки с пилюлями.

– Ты не заметила никаких изменений? – спрашивает Стиг.

От звука его голоса я вздрагиваю. Комната выглядит как обычно, хотя странно, что он не раздвинул занавесок, хотя снаружи уже светло. Стиг, широко шагая, подходит к окну и с видом довольного собою фокусника раздвигает шторы. Мир за окном сверкает белизной.

– Выпал снег?

Он сияет, как ребенок на Рождество.

– Ja, snø – И его много!

Я кладу в рот еще кусочек оладьи и запиваю его кофе. На сей раз у него менее горький вкус. По-видимому, Стиг запомнил мои слова и смешал молотый кофе с сырым яйцом. Я изо всех сил стараюсь улыбнуться, благодарная ему за то, что он пытается сделать для меня что-то хорошее.

Стиг вытирает оконное стекло.

– Я еще не выходил. Ждал, когда встанешь ты.

Я смотрю на него поверх края своей чашки.

– Я хотел, чтобы мы сделали это вместе, – объясняет он.

На этот раз мне не приходится выдавливать из себя улыбку.

– Хочешь еще оладий? – спрашивает он.

Как звучали слова, которым он учил меня вчера вечером?

– Takk for maten.

Стиг явно впечатлен.

– Ты запомнила!

Он застегивает молнии на своих ботинках и хватает с дивана пальто.

– Пошли!

Я опускаю чашку с кофе, колеблясь. Я надеялась показать ему дневники и попросить его перевести их, но, думаю, это может подождать. Если честно, какая-то часть меня хочет просто-напросто забыть про все эти жутковатые дневники и рисунки и сделать вид, что вчерашнего вечера не было вообще.

– Разве мне не надо сначала одеться?

– Вы и так выглядите прекрасно, мисс Марта.

– Интересно, все норвежцы такие же сумасшедшие, как ты?

Стиг смеется и вскидывает брови.

– Я не стану выходить в таком виде! Подожди минутку.

Я несусь в спальню и натягиваю на себя шесть слоев одежды. Когда я возвращаюсь, Стиг ждет меня у входной двери. Его кожаное пальто застегнуто на все пуговицы, шарф обмотан вокруг шеи. На нем охотничья шапка с краями, отделанными мехом, и длинными ушами. В этой шапке он выглядит настоящим душкой, невзирая на кожаное пальто и ботинки с шипами.

Я надеваю куртку, и на душе у меня становится тепло, когда Стиг поднимает ее капюшон и накидывает его мне на голову.

– Готова? – спрашивает он. Я киваю, и он открывает дверь, а за нею виднеются голубые небеса и белоснежный простор. За одну ночь мир стал как новый. Стиг кланяется и пропускает меня вперед. Я рада, что он подождал, чтобы мы могли насладиться снегом вместе. Мне не очень-то нравится это признавать, но мама и Келли были правы – несмотря ни на что, хорошо, что я больше не сижу, закрывшись в своей комнате.

Снег скрипит под подошвами нашей обуви, когда мы спускаемся по ступенькам крыльца. Моя нога скользит, и я хватаюсь за перила и, пытаясь удержаться на ногах, делаю вид, будто любуюсь видом. Стиг сломя голову бросается в белое поле. Раскинув руки в стороны, он кружится, кружится, крича:

– Я обожаю снег!

Его энтузиазм заразителен. Я ставлю ноги в следы его ботинок и смеюсь над Гэндальфом, который лает и гоняется за своим хвостом. Я пытаюсь немного покружиться, просто чтобы посмотреть, как буду себя чувствовать, кружась. Стиг хватает горсти снега и подбрасывает их в воздух, а Гэндальф пытается их поймать.

Щеки Стига разрумянились, глаза ясны, как небо. Мормор бы понравилось его лицо. И ей очень бы понравился он сам.

– Эй, Марта, лови!

Я поворачиваюсь, и он кидает снежок. Тот пролетает мимо.

– Если хочешь попасть, целься лучше! – кричу я.

Я подбираю пригоршню снега и леплю из него снежок. Когда Стиг наклоняется за новой порцией снега, я бросаю свой снежок, и тот попадает ему прямо в ухо, что весьма удивляет и его, и меня.

– Извини! – говорю я, смеясь.

Стиг потрясает кулаком:

– Ну, держись! – Он хватает с земли пригоршню снега и призывает на помощь свои войска – в данном случае это Гэндальф. – Ты это видел, приятель? – Я поворачиваюсь и взвизгиваю, когда над моей головой пролетает снежок, за которым быстро следует второй. Я несусь прочь, Стиг бросается в погоню. Не в силах догнать меня, он останавливается, чтобы восстановить дыхание.

Я вскидываю руки.

– Ну что, перемирие? – предлагаю я.

Стиг кивает: – Согласен, но только потому, что я джентльмен.

Я ухмыляюсь:

– А не потому ли, что тебе не под силу догнать меня?

Гэндальф трусит, огибая дом, и мы вслед за ним бредем сквозь снег, хотя его навалило, наверное, с полметра. Вид, открывающийся со стороны задней части дома, оказывается еще более потрясающим. Ровное белое пространство тянется до самого леса, и ничьи следы – ни человечьи, ни звериные – не нарушают его ледяного совершенства. Если вокруг и бродит волк, недавно он здесь не проходил.

Ветви елей на опушке леса согнулись под грузом снега – они похожи на королев из волшебных сказок, облаченных в белые шубы с рукавами, на которых сверкают бриллианты. Даже корявое дерево под слоем снега выглядит не таким мрачным. Его вид омрачает мой радостный настрой. Мне совсем не хочется к нему приближаться, но я не могу обмануть ожидания Мормор, подвести ее. Когда мы вернемся в дом, я попрошу Стига перевести мне дневники – возможно, в них найдется объяснение, почему я должна его поливать.

Каркнув, на одну из низко расположенных веток садится ворон – иссиня-черный, он особенно резко выделяется на фоне снега. Он дергает головой, пристально смотрит на меня, затем расправляет крылья, и я вижу на его груди несколько серых перьев. Он выглядит точь-в-точь как тот ворон, которого я видела, когда сошла с парома в гавани Шебны, но зачем ему было следовать за мной сюда?

Стиг бросает снежки и гоняется за Гэндальфом. Я совсем уже было собираюсь позвать его, но останавливаю себя. Скорее всего, он решит, что это мои выдумки. Я поворачиваюсь к дереву спиной и иду прочь, но я совершенно уверена, что этот ворон следит за каждым моим движением. Резкое карканье заставляет оглянуться. Точно, он не сводит с меня глаз.

– Эй, Марта, мой нос все еще находится на моем лице?

– Что?

Подошедший ко мне Стиг тычет себя пальцем в лицо.

– Я так промерз, что мне показалось, что он отвалился.

Я корчу рожу от его глупой шутки, затем нагибаюсь, чтобы слепить еще один снежок. Внезапно ворон устремляется вниз, проносится мимо моей головы, и я в страхе отшатываюсь.

Стиг фыркает от смеха:

– Ты что, боишься птиц?

– Нет, я просто…

Птица возвращается на ту же ветку и каркает опять. И у меня возникает странное чувство, что он хочет что-то мне сказать.

– Пошли! Давай вернемся в дом, пока у меня и впрямь не начали отваливаться части тела! – говорит Стиг.

Я с усилием отрываю взгляд от дерева и бреду сквозь снег вслед за Стигом. Пока мы медленно идем к двери дома, ворон летит над нашими головами, следуя за нами, словно зловещая тень.

Семейные реликвии

В тепле дома мои щеки и нос начинает покалывать. Я собираю дневники и кладу их на стол. Хорошо, что мы пошли гулять вместе – теперь мне легче попросить Стига об одолжении.

– Так вот что ты нашла вчера вечером в сундуке? – Стиг легко тычет кончиком пальца в один из дневников, словно боясь дотронуться до него как следует.

– Ага. – Я стою над ним и складываю тетради в том порядке, в котором хочу попросить его перевести мне их. Сначала дневник Мормор, потом Карины и тетради с рисунками.

Стиг берет первый попавшийся ему под руку бумажный свиток и развязывает бант на ленте, которой он перевязан.

– Что это? Какие-то юридические документы?

– Нет, это личные дневники и рисунки. Семейные реликвии, передававшиеся по наследству.

Стиг разворачивает листок, не обратив внимания на тетради, и у меня вырывается досадливый вздох. Именно на этом листке нарисовано дерево, на нем головой вниз висит человек. Под его головой находится озерцо, на котором начертано множество неизвестных мне символов.

– Хм-м. Похоже, это Один, – говорит Стиг.

– Кто?

– Верховное божество, самый главный бог из тех, в кого верили викинги. Они поклонялись Одину, Тору, Локи и другим богам. В одном из древнескандинавских мифов Один в поисках знаний вешает сам себя на Мировом дереве, и на поверхности колодца появляются руны.

Я склоняюсь над рисунком:

– А тебе известно, что означают эти символы?

Стиг поворачивается ко мне, на лице его написано удивление:

– Разве ты сама этого не знаешь? Ты же носишь один из них на шее.

Я хватаюсь за висящий на шее серебряный амулет, и у меня перехватывает дыхание. Я не знаю, почему изготовила его в виде трех переплетенных треугольников. Этот узор просто пришел мне в голову, и все.

– Это валькнут, символ Одина, – говорит Стиг. Мои пальцы снова стискивают амулет, а Стиг между тем показывает на остальные символы на рисунке: – Это руны. Ими пользуются, чтобы предсказывать судьбу и колдовать.

Наклонившись над ним, я хватаю еще один свиток и разворачиваю его.

– А как насчет этого? – На рисунке изображена гигантская фигура в мантии с капюшоном, восседающая на троне.

– Наверное, это Хель – властительница подземного мира, царства мертвых. – Стиг видит растерянность и непонимание на моем лице и поясняет: – Христиане украли ее имя и назвали так свою преисподнюю – hell[5]. Древние скандинавы не верили в дьявола, в их загробном мире не было ни огня, ни горящих в нем людей.

Он хмурит брови, потом добавляет:

– Это темная богиня-мать, в чьи холодные объятия должны прийти мы все. Считается, что после твоей смерти Хель заставляет тебя взглянуть на себя со стороны.

– Что ты имеешь в виду?

– Она заставляет тебя увидеть в себе и хорошее, и дурное. Думаю, для того, чтобы человек смог поучиться на своих собственных ошибках. – Стиг просматривает и другие рисунки, и он явно озадачен. – Это нарисовала твоя бабушка?

Оставив этот вопрос без ответа, я сажусь напротив него и начинаю рыться в листах бумаги.

– А как насчет вот этого? – спрашиваю я, вынимая рисунок того самого дерева и сидящих у его подножия трех женщин. Как и на резном изображении на крышке сундука, они держат в руках шнур, передавая его друг другу, и одна из них зажимает в руке большие ножницы. Я нервно тереблю свой амулет, дергая его, пока Стиг рассматривает рисунок.

– Это Норны, – говорит он.

У меня екает сердце:

– Ты уверен? – Цепочка амулета лопается в моей руке. – Вот черт!

– Ничего страшного. Мы можем его починить. – Прежде чем я успеваю ему помешать, Стиг берет кулон из моей руки. – Нам надо просто…

Я в досаде выхватываю у него амулет.

– Я знаю, что мне надо делать. Ведь я сама изготовила эту штуку!

Стиг откидывается на спинку своего стула. И смотрит на меня с таким видом, словно он привел в дом дворовую кошку и вдруг обнаружил, что у нее блохи. Я поддеваю цепочку кулона ногтем.

– Все дело в этом вот звене… – начинает было он.

– Я не слепая! – огрызаюсь я, потом, чувствуя себя виноватой, бормочу: – Неплохо бы найти какие-то инструменты.

Стиг наклоняется, выдвигает один из ящиков буфета и дает мне извлеченные оттуда инструменты. На сей раз то, что он знает, где что лежит в доме Мормор, вызывает у меня не досаду, а улыбку.

– Спасибо. Прости за резкость. Просто… все это как-то странно.

Стиг пожимает плечами – мол, ничего, бывает – и смотрит, как я вожусь с цепочкой. У меня всегда была твердая рука, но сегодня я явно не в ударе.

– Можно? – Он делает мне знак отдать ему щипчики и кулон.

Я неохотно отдаю их ему и смотрю на его руки, когда он осторожно расстегивает застежку.

– Значит, эти Норны – тоже божества? – спрашиваю я.

Стиг заправляет за ухо упавшую ему на лицо черную прядь и ловко соединяет цепочку, починив серебряное звено.

– Нет. Они старше богов. Это женщины, сплетающие судьбу – они решают, какая у каждого из нас будет жизнь и когда мы умрем.

Так вот что имела в виду Мормор, когда написала, что дар получать сведения, прикасаясь к одежде, находится в скрытом состоянии, пока тебе не являются Норны. Она выразилась фигурально, имея в виду судьбу. У меня вырывается тихий смешок. Как я вообще могла подумать иначе?

– Стало быть, Норны – это выдумка?

Он устремляет на меня вопросительный взгляд.

– Как сказать. Некоторые люди считают, что и Норны, и старые боги вполне себе реальны. У их религии есть название, но сейчас я не могу его вспомнить. – Он роняет цепочку с кулоном на стол и достает из кармана телефон. – Вечно я забываю, что здесь нет Интернета. Если бы доступ был, я мог бы посмотреть ее название, чтобы сказать тебе.

Я пытаюсь надеть кулон обратно на шею, но не могу расцепить застежку.

– Позволь тебе помочь.

Стиг встает и обходит стол. Я поднимаю волосы, чувствуя себя неловко, и он осторожно надевает цепочку мне на шею. Его пальцы легко касаются моей кожи, и по моему телу проходит тепло. Он застегивает кулон, но не двигается с места.

– Значит, все это досталось тебе в наследство? – спрашивает он.

– И не только это, – вздыхаю я.

Стиг снова садится напротив меня и ждет объяснений.

– Мормор каждое утро ухаживала за тем деревом, и она хочет, чтобы то же самое делала и я.

– Ухаживала?

– Это значит «заботилась».

– Я знаю это слово. Но как можно заботиться о дереве? Разве оно не заботится о себе само?

Я беру в руки дневник Карины и листаю его, пока не дохожу до рисунка, на котором изображена женщина, стоящая на коленях в полости ствола дерева. Рядом с ней на земле стоит деревянное ведро.

– Я должна каждое утро брать воду из колодца и поливать ею корни этого дерева внутри самой большой из его полостей.

Стиг берет у меня дневник и пробегает глазами исписанную страницу.

– Но не могла же твоя бабушка действительно верить тому, что говорится здесь, верно?

Я фыркаю, не в силах скрыть своего раздражения:

– Я же не знаю, что здесь говорится!

– Конечно, извини. – Он роняет дневник на стол, как будто с его страниц только что выползло что-то гадкое, бросает взгляд на меня, потом на окно, потом опять на меня. – По мнению того, кто это написал, то дерево, что растет вон там, и есть Иггдрасиль – Мировое дерево.

– То самое, на котором, по твоим словам, висел Один?

Стиг стягивает со своих волос резинку, и его густая черная грива падает ему на плечи.

– Да, дерево, находящееся в центре мироздания. Оно соединяет миры: на его ветвях покоится царство богов, а под корнями лежит подземный мир, царство мертвых. В этом дереве и живут Норны.

У меня начинает раскалываться голова. Верить в судьбу – это одно, но не могла же Мормор действительно считать, что существуют женщины, которые сплетают судьбы и живут в том старом дереве? Стиг листает страницы дневника и читает:

– «Каждый день вороны Одина Хугин и Мунин облетают все девять миров, а затем садятся на его плечи и шепотом рассказывают ему то, что они узнали. Так велика была его жажда знаний, что Один пожертвовал своим глазом, вырвав тот, дабы получить позволение испить из колодца мудрости».

Я чувствую холодок под ложечкой.

– Выходит, у Одина был только один глаз?

Стиг кивает и продолжает читать:

– «Когда Норны не пожелали открыть ему тайны судьбы, он повесился на Мировом дереве. В конце концов он узрел в колодце руны и нашел в них ответы, которые искал». – Я киваю, давая ему понять, чтобы он продолжал. – «А теперь послушайте… В сагах сказана правда – Один воистину висел девять дней и девять ночей. Правда и то, что все это время он не вкушал еды и не пил воды. Но о чем саги умалчивают, так это о том, что тогда его охраняла молодая женщина, искусная в ткачестве. Когда он разрезал веревку, на которой висел, и с криком упал, она отвела его в свою избу, угостила медовым вином и ублажила в своей постели. От этой женщины, Аслауг, и пошла линия земных дочерей…»

– Погоди. Мормор написала мне, что я должна поливать дерево, поскольку какая-то женщина по имени Аслауг дала священную клятву более тысячи лет назад.

Стиг вопросительно смотрит на меня, затем снова устремляет взгляд на дневник:

– Здесь говорится, что из-за того, что на Мировом дереве висел Один, оно начало быстрее гнить, и потому он поручил Аслауг и ее потомкам поливать его водой из колодца, дабы поддерживать в нем жизнь.

Я встаю и подхожу к окну. Под ветром ветви дерева неистово качаются, сейчас оно кажется еще более живым, чем прежде. Конечно же, все это вздор, пустое измышление. Не могу же я в самом деле быть потомком скандинавского бога.

Я пристально смотрю на дерево, пытаясь распутать узел своих мыслей. Прямо на меня летит что-то черное. Я отскакиваю назад, и серный комок врезается в оконное стекло, затем исчезает из виду, оставив на стекле пятно. Я обеими руками вцепляюсь в край кухонного стола, и костяшки моих пальцев белеют.

– Fy faen!

Стиг хватает свое пальто. На мгновение мои ноги прирастают к полу. Затем я поспешно надеваю сапоги и бегу вслед за ним, скользя на ступеньках крыльца.

Тяжело дыша, я пробираюсь в сад Мормор и вижу на снегу черную птицу. Во́рона.

– Это?..

Стиг пожимает плечами:

– Не знаю.

Это тот самый ворон, которого я уже видела прежде, я в этом уверена. Его черные, похожие на бусинки глаза моргают и неотрывно смотрят на меня, закрываются и моргают опять. Опустившись на корточки рядом с ним, я протягиваю к нему руку. Я не знаю, что делать, но я точно должна что-то предпринять.

Он встает на лапы, хлопая крыльями, неуклюже пролетает короткое расстояние, затем снова садится на снег. Быть может, он ранен? Я спешу к нему, но он взлетает, затем садится опять и повторяет все то же самое еще раз. А в конце концов садится на низкую ветку корявого дерева. Он каркает, каркает, его горящие глаза так и буравят меня – и на сей раз я понимаю, что должна делать.

Время на исходе

– Что ты собираешься этим сказать? В каком смысле он хочет, чтобы ты следовала за ним? Ты неважно выглядишь, Марта. Прошу тебя, просто сядь и немного посиди.

Стиг стоит у двери и смотрит, как я копаюсь в шкафчике под мойкой. Я отодвигаю в сторону бутыль с керосином и выгребаю на пол несколько губок. И наконец нахожу необходимое – большое деревянное ведро.

Увидев его, Стиг резко втягивает в себя воздух.

– То, что там сказано про дерево, – это просто сказка. Выдумка.

Не обращая на него внимания, я спускаюсь по ступенькам крыльца и огибаю дом.

Он идет за мной по пятам.

– А тебе не кажется, что ты…

– Что? – огрызаюсь я.

Длинное черное пальто путается вокруг лодыжек, словно ворон, вдруг разучившийся летать. На лице Стига написано недоумение.

– Ну, что ты принимаешь все это чересчур всерьез?

Я продолжаю идти, и ведро бьет меня по ноге.

– А ворон?

Стиг спешит за мной, тяжело дыша.

– С птицами такое случается. Их, бывает, подхватывает порыв ветра, или они сбиваются с пути. То, что этот ворон ударился в окно, вовсе не означает, что его послал Один. И не означает, что ты потомок богов!

Я резко разворачиваюсь, чувствуя внезапно накатившую злость:

– Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей семье!

– Я знаю, что ты горюешь по своей бабушке. И знаю, что горе может сводить людей с ума, однако…

– Так я, по-твоему, сумасшедшая? Ты это хочешь сказать? – Я бросаю эти слова, потом поворачиваюсь и иду прочь.

– Nei, vent! Пожалуйста, остановись!

Я решительно иду к дереву. Возможно, все это существует только в моем воображении, но я уверена – ворон хотел мне что-то сказать. Он хотел, чтобы я пошла к дереву. Мне не следовало медлить; надо было сразу же сделать так, как просила Мормор, и полить его.

Стиг кричит:

– Давай пойдем в дом! Здесь же чистый колотун. Ты можешь сделать это и завтра.

Я останавливаюсь и с тяжелым вздохом поворачиваюсь к нему:

– Я точно знаю, что должна сделать это сейчас.

Какое-то время мы стоим, уставившись друг на друга. На его лице я вижу бурю эмоций, так очертания ландшафта изменяют свой вид под влиянием света и тени, когда солнце ненадолго заволакивает туча. Его глаза горят, они опасны. Похожие на бурное море, они могут утащить меня в пучину, если я им это позволю.

Я хмурюсь, желая, чтобы он сказал что-нибудь такое, что даст мне возможность объяснить, но, с другой стороны, как я могу объяснить то, чего не понимаю сама? Наше дыхание белыми облачками висит там, где должны были бы быть слова.

В конце концов он отворачивается от меня, бормоча что-то по-норвежски. Я смотрю, как он, пробираясь сквозь снег, медленно идет к дому. Его плечи сгорблены, как у тех фигур на рисунке. Он исчезает в доме, и одиночество окутывает меня, словно изорванный плащ.

Я гляжу на равнодушное, холодное небо и вздыхаю. Я не стала рассказывать Стигу ни о дневниках из сундука, которые перемещались сами собой, ни о дергающейся кукле, потому что, скорее всего, он бы мне не поверил. Я знаю – он никогда в меня не влюбится, но все равно не хочу, чтобы он думал, будто я схожу с ума.

Судорожно вздохнув, я поворачиваюсь к дереву. Воздух наполняется жужжанием, которое становится громче с каждым моим шагом. Я закрываю рукавом нос, но от этого отвратительный запах не становится слабее. Мормор умерла более недели назад, и с тех пор за деревом никто не ухаживал. Она не упомянула, что будет, если его не поливать, но это наверняка что-то нехорошее.

Я обхожу дерево, спотыкаясь о его выступающие узловатые корни. Колодец невелик, его могли бы, взявшись за руки, окружить всего три человека, но что-то говорит мне, что его глубины бездонны. Я погружаю в воду ведро, с ветки взлетает ворон; его черные крылья хлопают, словно аплодируя. Я смотрю, как он улетает прочь, и в моем мозгу роятся бесчисленные вопросы. Мормор каждый день кормила на своем крыльце ворона и клялась, что к ней прилетает одна и та же птица. Возможно, он наблюдал и за мной.

Ветви дерева сотрясает порыв ветра, и за воротник моей куртки мне на шею стекает талая вода, вызывая дрожь. Я не могу отделаться от мысли о волке. А что, если Олаф все-таки не застрелил его? Я оглядываюсь по сторонам, чувствуя себя легкой добычей.

Жужжание стало громче. Я чувствую – должно случиться что-то дурное. Согнувшись почти вдвое, я вхожу в самую большую полость в дереве. Яма сделалась еще больше. Слишком черная и слишком глубокая, она похожа на глумливо ощерившийся рот. Древесина вокруг нее покрыта глубокими царапинами, как будто в нее пытался забраться какой-то зверь, или же из нее вылезло нечто когтистое. Инстинкт говорит мне, что надо выплеснуть воду в сторону ямы. Закрыв глаза, я представляю себе Мормор – ее длинные светлые волосы, ее озорную улыбку. Это придает сил, которые мне ох как нужны. Жужжание превратилось в рев, такой громкий, что он вызывает боль. Я закрываю уши руками, и ведро с глухим стуком падает на землю. У меня такое чувство, будто яма не хочет, чтобы я подошла ближе.

Стиснув зубы, я хватаю ведро с земли и выплескиваю воду на корни дерева. Раздается шипение, словно я потушила огонь, а затем слышится ужасный звук, будто тысячи душ сделали долгий предсмертный вдох. Что бы могло издать такой звук?

Я бросаюсь вон и, споткнувшись о корень, ничком растягиваюсь в снегу. Вокруг дерева змеится туман и окутывает мое тело. Я с трудом поднимаюсь на ноги, и с ветки резко взлетают два ворона, заставив мое сердце екнуть. Я ищу глазами домик Мормор, но окружающий мир вдруг словно исчезает.

Охваченная смятением, я приваливаюсь к поросшему мхом стволу. Что говорила мне Мормор? Слушай с открытым сердцем. Судорожно сглотнув, я прижимаю ухо к стволу дерева. Время замедляется, и изнутри него до меня доносится нечто, похожее на мерный барабанный бой. Дерево скрипит и стонет, словно внутри него что-то движется. Я затаиваю дыхание и прислушиваюсь. Я уже слышала прежде этот звук…

Кора дерева вдруг лопается, и в мои ноздри ударяют свежие, растительные запахи. Я смотрю, не веря своим глазам, и вижу – из дерева появляется человеческий лоб, затем женское лицо с изящными скулами и острым подбородком. С моргающих, словно просыпающихся к жизни век женщины сыплются мох и земля.

Ее голова с тошнотворным хрустом резко поворачивается ко мне. Не в силах пошевелиться, я вижу, как узловатая шишка на дереве превращается в идеально круглую дыру, внутри которой свернулся бледный червь. Голос женщины звучит, как шелест ветра в оставшихся на дереве мертвых листьях: – Время на исходе, Марта.

Просто уходи – уходи сейчас

Стиг кладет в печь полено на растопку, когда в кухню, шатаясь, вваливаюсь я. Он с удивлением поднимает глаза, когда я бросаюсь к нему. У меня так дрожат ноги, что я едва могу идти.

– Helvete! Что с тобой стряслось?

Мое дыхание стало частым и поверхностным.

– Мормор, – хриплю я. – Позови Мормор. – А потом вспоминаю. И чувствую себя такой безутешной и усталой, что могла бы разрыдаться. Я бессильно падаю на диван и закрываю глаза.

Стиг стоит рядом.

– Что случилось? Ты видела волка?

Я качаю головой:

– Нет. Там была женщина – в дереве. Она сказала…

– У тебя шок, Марта. Тебе надо согреться.

Стиг трясет меня за плечи и настойчиво говорит:

– Давай, тебе надо снять эту мокрую одежду.

Я со стоном пытаюсь расстегнуть молнию моей куртки, но пальцы у меня онемели и стали непослушными Я открываю глаза и вижу, что он склонился надо мной. Его лицо сейчас выглядит каким-то другим, а может быть, я просто впервые разглядела парня как следует. Нижнюю половину его лица покрывает щетина, а верхняя губа стала еще красивее, морщинка на ней углубилась и больше манит к поцелуям. Мои глаза снова закрываются, и я представляю, как его губы прижимаются к моим.

– Марта, очнись!

Стиг дергает мою куртку, расстегивая ее, и вырывает меня из моей сладкой фантазии. Я отворачиваюсь, сгорая со стыда. Конечно же, Стигу вовсе не хочется… Никакому парню не захочется меня поцеловать. Стиг вытягивает мою руку из рукава куртки и пытается меня приподнять. Он так близко, что я чувствую жар от его тела. Если он окажется еще ближе, меня коснется его джемпер. А мне было бы невыносимо узнать, что он сейчас думает обо мне.

– Я не могу этого сделать. Нет, перестань! – кричу я. – Дай мне снять ее самой. Твоя одежда не должна меня касаться!

Стиг вскидывает руки, на лице его написано недоумение.

– Хорошо, хорошо!

Я неуклюже стаскиваю с себя куртку, и она, мокрая, тяжелая, шлепается на пол. Мои шея и грудь странно влажны и холодны, как будто к ним прилипло и нечто худшее, чем просто мокрая ткань. Эта женщина в дереве – Мормор написала, что способность считывать сведения с одежды находится в нас в скрытом состоянии, пока нас не разбудят Норны и не заставят осознать свой дар. Но я же не видела…

Внезапно я вспоминаю. Так вот почему я упала! Я была в саду и услышала, как ссорятся мама и Мормор. Я залезла на корявое дерево, потому что хотела подслушать их спор, и тут из коры показалось лицо. То же самое, которое я видела сейчас. Поэтому-то у меня и разжались руки, и я упала на землю. Это было лицо одной из них? Неужели Норны реальны?

Стиг встает на колени возле моих ног и осторожно стаскивает с меня сапоги, глаза его полны участия и тревоги. Комната ходит ходуном, и у меня начинает кружиться голова.

– Я принесу тебе одеяло. Пока меня не будет, сними брюки.

Я пытаюсь стащить с себя свои мокрые джинсы, но они словно приклеились к ногам. Задыхаясь от усилий, я в конце концов все же ухитряюсь кое-как освободиться от мокрой ткани. Стиг возвращается, неся яркое, пестрое, связанное крючком одеяло и ворох моей одежды, смотрит на мои голые ноги, сглатывает, и лицо его принимает страдальческий вид. Он кладет на диван толстовку и другие джинсы.

– Вот, надень это. А я пока приготовлю тебе горячий кофе.

Я смотрю на свои немускулистые бледные бедра, ненавидя их белизну. Стиг протягивает мне одеяло, и я прикрываюсь им. Бедняга в нерешительности мнется, как будто ему не хочется уходить, но он не знает, что сказать. Наконец он отрывает от меня взгляд и уходит на кухню.

Как только он поворачивается ко мне спиной, я стаскиваю с себя мокрый свитер. От мысли о том, что он может увидеть меня в нижнем белье, я вздрагиваю. Часть меня хочет, чтобы он увидел меня такой, обратил внимание на мое тело. Но тут я опускаю взгляд на свой поношенный бюстгальтер. Все во мне – одно сплошное уродство.

Я надеваю сухую одежду, заворачиваюсь в одеяло и протягиваю руки к огню. Его жар постепенно размораживает мое тело, в пальцах начинает пульсировать боль, а в голове крутятся мысли. Столько ночей я лежала без сна, пытаясь понять, почему одежда говорит со мной, и думала, что, если бы я смогла поговорить с Мормор, я бы это поняла. Но теперь, когда я знаю правду, я чувствую себя загнанной в угол. Я хочу выполнить просьбу Мормор, но мне страшно не хочется опять приближаться к дереву – и тому странному и пугающему существу, которое живет внутри него.

Гэндальф кладет голову мне на колени и смотрит на меня своими грустными все понимающими глазами.

– Ты же знал, что это была плохая идея, ведь верно? – шепчу я. У него дергается глаз. Этот чертов сундук. Мне следовало забить его гвоздями и сесть на первый же рейс в Лондон. Я об этом не просила – не просила ни о чем из того, что на меня свалилось. Время на исходе – что, черт побери, это может значить?

Возвращается Стиг и вкладывает в мои руки чашку дымящегося кофе. Я отхлебываю его, и мое горло обжигает бренди, заставляя меня кашлять. Парень поправляет одеяло на моих плечах.

– Ну как, теперь тебе лучше?

Я киваю, затем дую на свой кофе, чувствуя смущение и растерянность из-за обуревающих меня эмоций. Мне очень нравится чувствовать заботу Стига, но, быть может, это просто проявление дружеских чувств, или же он всего лишь благодарен мне за то, что находится здесь, за то, что у него есть приют. Я украдкой смотрю на его лицо и вижу, что что он глядит на меня изучающим взглядом. При этом на лице его написано точно такое же недоумение, как то, которое испытываю я.

– Ты что, упала в снег? – спрашивает он.

Я допиваю свой кофе и бормочу:

– Да. Нет. Не знаю.

Он берет из моей руки чашку.

– Но что-то ведь случилось. Давай, рассказывай.

Мне хочется рассказать ему все, но с чего начать?

– Ты мне не поверишь, – говорю я.

Он садится рядом со мной и ставит чашку на пол, затем поворачивается ко мне лицом и пристально смотрит в мой зрячий глаз.

– А ты испытай меня.

Я вспоминаю лицо женщины в стволе дерева, и у меня начинают стучать зубы.

– Ты все еще не согрелась. Достаточно на тебя посмотреть. – Стиг растирает мои руки по всей длине, потом пытается прижать меня к себе.

Я отшатываюсь, а потом с тоской уставляюсь на его грудь. Мне так хочется, чтобы он меня обнял, но его джемпер… Я бы не вынесла, если бы почувствовала, что он мне не верит.

Стиг опускает руку, на лице его, если приглядеться, можно увидеть обиду. Я начинаю грызть ноготь, досадуя на саму себя.

– Прости, Стиг, это просто из-за того, что…

Он смотрит на меня с надеждой, но я не знаю, как закончить это предложение. И закрываю рот, боясь заговорить снова, потому что вполне могу не удержаться и заплакать.

Стиг смотрит мне прямо в лицо. Большинство людей, видя мой уродливый глаз, либо пялятся на него, либо отводят взгляд, он же смотрит мне прямо в глаза, даже не моргая. Потом улыбается, и я чувствую трепет в сердце.

– Ты что-то говорила о том, что моя одежда не должна касаться тебя. – Стиг хватает низ своего черного джемпера и подтягивает его к носу. У надетой на нем под джемпером серой толстовки истрепаны края. Он нюхает свое плечо. – От меня что, несет потом? Я уже давненько не стирал ничего из своих вещей.

Я не знаю, плакать мне или смеяться.

– Нет, дело не в этом.

Стиг снова улыбается, демонстрируя прелестные ямочки на щеках. Потом выражение его лица вдруг становится серьезным. Он понижает голос:

– Обещаю тебе, что не буду пытаться брать на себя роль судьи. Так что, что бы это ни было, можешь рассказывать мне смело.

Колупая ногти, я выдавливаю из себя слова:

– Со мной столько всего случилось. И я умею делать кое-какие вещи, странные вещи. И я вижу вещи, не видимые для других.

Стиг отвечает не сразу:

– Ну-у, что ж, понятно. А какие странные вещи?

– Такие странные, что страннее не бывает.

– Страннее странного?

Я чуть заметно киваю, и он заправляет свои длинные волосы себе за уши.

– Это как-то связано с Норнами? Ты говорила что-то такое о женщине в дереве.

По моему лицу скатывается слеза. Стиг обнимает меня, прижимает к себе, и я падаю ему на грудь. Как только моей щеки касается шерсть его джемпера, мое сознание захлестывает поток чувств и воспоминаний. Этот джемпер пропитан угрызениями совести. Стиг винит себя в смерти своего отца. Он позвонил отцу в два часа ночи, заявив, что не может доехать домой после вечеринки, хотя на самом деле ему было кого попросить подвезти его. Просто мать препятствовала их встречам, и Стигу хотелось поговорить с отцом. Когда его отец так и не появился, Стиг пошел домой пешком под дождем, ненавидя всех вокруг. На следующий день к ним в дверь постучалась полиция. Машину его отца нашли на дороге – она всмятку разбилась о фонарный столб.

Стиг строит из себя беззаботного весельчака, но в душе у него столько гнева, печали и ненависти к самому себе. Он шутит, чтобы замаскировать свою боль. Как же я не заметила этого раньше? Он нежно гладит мои волосы, и мне так хочется избавить его от душевных мук. Я заставляю себя отвлечься от эмоций, которые содержит в себе его джемпер, и вдыхаю его аромат: смесь шампуня, древесного дыма и едва различимого запаха пота. Его тело такое теплое, такое надежное, что мне хочется сидеть так вечно.

Тихим шепотом он говорит:

– Расскажи мне все. Я уже достаточно большой и достаточно страшный мальчик, чтобы понять все. Ведь так, кажется, говорят англичане?

– Тебя никак нельзя назвать страшным. – Мое сердце начинает учащенно биться от одного взгляда на него. Келли, бывало, просматривала глянцевые журналы, вырывая из них фотографии парней, а потом делала из них коллаж, чтобы таким образом создать свой идеал мужчины. Я смеялась над этой ее причудой и говорила, что это сродни тому, что делал Франкенштейн, создавший из частей трупов жуткое существо и ожививший его. По правде говоря, мне никогда не нравились опрятные и респектабельные молодые американцы, которых предпочитала она – и я по-прежнему не знаю, нравятся ли мне музыка «хеви метал» и одежда черного цвета; мне просто нравится Стиг. Возможно, если бы он отдавал предпочтение юным танцовщицам из групп поддержки спортивных команд или королевам школьных выпускных балов, я бы смотрела на него по-другому, но ему по душе девушки с пирсингом, в чудной одежде и с татуировками, девушки, не похожие на остальных.

Я прижимаю голову к его груди, желая поделиться с ним всем, что со мной случилось, хотя это и страшит меня.

– Я упала с того корявого дерева за домом несколько месяцев назад. Так я повредила глаз.

Стиг прижимает руку к моей голове, но ничего не говорит. Я продолжаю говорить, боясь, что, если не скажу этого сейчас, то не смогу произнести этих слов никогда:

– Это началось в больнице. Я могу многое узнавать о людях, просто прикасаясь к их одежде, как будто в материал, из которого она была сделана, впечатались их воспоминания и эмоции. – Я сглатываю и добавляю: – Я думала, что Мормор сможет мне это объяснить. Поэтому я и приехала сюда.

Внезапно от джемпера Стига мне передаются и другие чувства – страх и недоверие. Так я и знала!

Он пытается говорить спокойным, ровным тоном:

– Стало быть, ты полагаешь, что написанное в тех дневниках – правда?

Я уже не могу остановиться. Раз он и так считает, что я не в своем уме, то что мне терять? К тому же если я кому-то этого не расскажу, то просто лопну.

– Я только что видела в стволе дерева женское лицо. Думаю, это была одна из Норн. – Я опускаю взгляд на руки, чувствуя себя паршиво из-за своих безумных слов.

Стиг отвечает осторожно: – Возможно, этому есть и другое объяснение. Люди, страдающие от гипотермии, иногда видят то, чего нет. Если ты упала в снег, быть может, это холод вызвал у тебя…

Я вырываю руку из его руки. Стиг тянется, чтобы схватить ее снова, и рукав его джемпера скользит по моему предплечью. И тут же меня накрывает новая волна острого чувства вины. Стиг разозлился на своего отца, а потом, когда оказалось, что тот погиб, испытытал чувство вины из-за того, что был на него зол. Он бы все отдал, только бы поговорить с отцом еще раз.

Я, не раздумывая, говорю:

– Знаешь, не казни себя за то, что той ночью позвонил отцу. Твоя мать всячески мешала вам видеться, и тебе просто хотелось провести с ним какое-то время. Ты не мог знать, что он врежется в фонарный столб.

Стиг вскакивает на ноги, глаза у него круглые от изумления:

– Откуда ты… Я же никогда тебе этого не говорил!

Я снимаю с рукава приставшую нитку. Мне было необходимо сделать так, чтобы он поверил, но что, если тем самым я сделала только хуже?

– Марта?

Я молча показываю на его джемпер.

– Ты узнала все это, просто касаясь моей одежды?

– Я не собиралась этого делать, но когда ты притянул меня к себе…

Стиг прижимает руку к голове.

– Когда ты сказала… Я не знал. Я хочу сказать, что это же потрясающе! – Он садится на подлокотник дивана. – А что еще тебе известно?

– Только то, как ты себя казнишь. Вероятно, я уловила бы и другие твои эмоции, если бы просидела, касаясь твоего джемпера, дольше. Он на семьдесят процентов состоит из шерсти, а на тридцать – из кашемира. Чтобы узнать больше фактов, мне надо было бы коснуться хлопка.

Стиг опускает взгляд на свои джинсы.

– Погоди, ты хочешь сказать, что получаешь информацию от разных видов материала? И мои джинсы могли бы сказать тебе что-то, отличающеся от того, что рассказал джемпер?

Я киваю.

Он качает головой и начинает расстегивать пуговицы на джинсах, так что становится виден верх черных матерчатых трусов. Я ошарашенно моргаю.

– Тогда, если мне захочется утаить от тебя какой-то секрет, лучше будет раздеться догола! – Он смеется, потом застегивает свои джинсы обратно. – Нет, серьезно, это же потрясающе. Это просто отпад.

Он снимает один из своих черных носков и потряхивает им в воздухе передо мной:

– Вот, попробуй вот это!

Я отталкиваю его руку:

– Нет уж, спасибо!

Он нюхает носок и морщит нос:

– Я бы не удивился, если бы он и впрямь заговорил!

Я никогда не думала, что буду над этим смеяться, но внезапно мне становится так смешно. Балансируя на подлокотнике дивана, Стиг пытается надеть носок обратно на свою ногу. Он так хохочет, что чуть не сваливается на пол.

Потом замолкает, смотрит на меня большими глазами, и его голос становится серьезным:

– Если в дневниках написана правда и ты – потомок Одина, то вот это да! Ведь Один самый могущественный из богов, он верховный бог! Кто знает, что еще ты можешь делать?

В моей душе загорается маленькая искорка воодушевления. Наверное, если бы я обладала частью его силы, это и впрямь было бы потрясающе.

Стиг ухмыляется:

– Ты должна рассказать мне все! Речь идет только об одежде, или ты в состоянии считать информацию с обивки этого дивана, поскольку я на ней сидел?

– Нет, сведения мне дает только одежда. Я не знаю почему. Возможно, это как-то связано с предназначением, поскольку ее изготавливают так, чтобы она нам подходила, а может быть, причина в другом.

– Ты хочешь сказать, что одежда выражает нашу внутреннюю суть?

Не успеваю я ответить, как он начинает задавать новые вопросы: – Мне нужно знать – мои джинсы злятся на меня, поскольку я недостаточно часто их стираю? А моя рубашка – она сердится из-за того, что я не всегда ее глажу?

Я качаю головой и хихикаю:

– Это работает вовсе не так!

Стиг делает вид, будто хочет стукнуть меня.

– А должно бы!

В кармане моих джинсов начинает вибрировать телефон. Проводя пальцем по экрану, я все еще смеюсь. Двадцать пропущенных звонков и восемь эсэмэс. Мое сердце начинает колотиться как бешеное. Большинство звонков и эсэмэс от мамы, некоторые от Келли и от папы.

Стиг смотрит на меня:

– Что-то не так?

– Еще не знаю.

Я читаю самые последние сообщения.

Папа: Дорогая, позвони мне, это важно.

Мама: Где ты? Я знаю, что ты не у папы. Перезвони мне как можно скорее.

Келли: Прости!!!!! Твоя мама так за тебя испугалась, что ей стало плохо. Что-то вроде панической атаки. Мне пришлось ей все рассказать. Пожалуйста, не сердись!!

Я чувствую стеснение в груди. Мама знает, что я тут. И знает, что я ей солгала. Я закусываю губу, беспокоясь о том, что она может мне теперь сказать. Я читаю самое последнее сообщение, и у меня падает сердце.

Мама: Я не хочу тебя пугать, но ты должна покинуть дом Мормор. Я вылетаю первым же рейсом, на который смогу купить билет. Иди в дом Олафа. Или куда-то еще – хоть куда-нибудь. Просто уходи – уходи СЕЙЧАС.

Темная фигура на земле

– Это мама. Она знает, что я здесь. Она говорит, что надо срочно уходить из дома. – Я показываю Стигу свой телефон.

– Что? Почему? – Он прокручивает полученные мною эсэмэс. – Она отправила это сообщение пару часов назад. Даже если она сядет на первый же рейс…

У меня перехватывает горло.

– Последний паром на Шебну уходит в пять пятнадцать.

Я еще раз перечитываю эсэмэс и чувствую гнев, но к нему примешивается что-то еще – бессильная тупая боль. Мне ее недостает. Когда я была маленькой, достаточно было просто поцарапать коленку – и тут же прибегала мама. Несмотря ни на что, я знаю: она меня любит и готова на все, чтобы защитить, – я почувствовала это, когда дотронулась в больнице до ее пиджака. Жаль, что ее нет сейчас со мной. Хорошо бы, чтобы она была здесь, охраняла меня от напастей.

Стиг подходит к окну и смотрит в него.

– Почему она хочет, чтобы мы покинули дом? Ты говорила ей, что видела лицо в стволе дерева?

– Нет. Но может быть, она что-то знает?

Лицо Стига бледно.

– А дом Олафа далеко?

– В двух или трех милях отсюда. Через лес туда идет тропинка, так что, если мы выйдем, пока еще светло, я смогу найти дорогу к их дому без труда.

– А ближе никакого жилья нет?

Я качаю головой и сглатываю, чувствуя, что у меня вдруг пересохло во рту. С тех пор как вчера вечером раздался ружейный выстрел, мы больше не слышали воя, но что, если Олаф все-таки не сумел застрелить того волка?

Стиг натягивает ботинки.

– По-моему, я видел в сарае снегоступы.

Потолочный светильник на кухне гудит, потом начинает мерцать и гаснет. Стиг смотрит на него, потом переводит взгляд на меня. В его голосе звучит страх:

– Думаю, нам и правда нужно уходить, Марта.

Я оглядываю комнату, и от смутного ужаса меня мороз продирает по коже. С тех пор как я, стоя на крыльце, увидела влетающие в дом тени, меня не покидает чувство, что в доме кроме нас есть что-то еще. Когда колесо прялки вдруг завертелось само собой, Стиг здорово испугался. Возможно, он тоже испытывает это чувство – чувство, что за нами кто-то следит.

Я закусываю губу. Мне хочется убраться из этого места, но, с другой стороны, я не знаю, стоит ли нам рисковать, отходя от дома. Электричество здесь часто сбоит – и это вовсе не обязательно что-то значит, к тому же светильник в гостиной как горел, так и горит.

Я беру телефон.

– Давай я сначала позвоню маме, ладно?

Стиг кивает и берет в руки свое пальто, пока я набираю ее номер. Затаив дыхание, я жду. Она начинает говорить, но я рано радуюсь – это просто запись, в которой она просит оставить сообщение.

– Мама, это я. Я в домике Мормор. Она умерла, но ведь ты уже и так это знаешь. Почему ты мне не сказала? – Мой голос дрожит. – Тебе надо приехать как можно скорее – что-то случилось с деревом. Я теперь могу видеть кое-что необычное и… Мама, почему нам надо уйти? – Я слышу, как Стиг раз за разом щелкает выключателем, пытаясь включить свет в кухне, и бросаю взгляд на него. – Я здесь не одна. Мы сейчас пойдем к Олафу и Ише, пока еще не стемнело. Мама, пожалуйста, поторопись. Мне страшно!

Телефон издает короткий писк, и электронный голос спрашивает, не хочу ли я записать свое сообщение еще раз. Я отключаюсь и, вздохнув, кладу телефон обратно в карман.

– Стиг, возможно, нам лучше бы было остаться. Мы не знаем, почему она отправила это эсэмэс. Если бы она знала про волка, наверное, не захотела бы, чтобы мы выходили из дома.

Он хмурится:

– Вчера вечером мы слышали только один выстрел. Значит, Олаф, видимо, попал в него сразу, иначе он бы выстрелил еще раз. – Стиг замолкает, потом добавляет: – Волк нападает на людей, только если он голоден, а в здешней округе полно овец, которых он может задрать и съесть.

Я встаю и надеваю сапоги.

– Наверное, так оно и есть. – Возможно, Стиг прав, но даже если волк убит, мне совсем не хочется опять приближаться к дереву. Гэндальф зевает и потягивается, пока я надеваю куртку – так что хотя бы один из нас все-таки хочет выйти из дома и прогуляться. Я беру с буфета фонарик и меняю в нем батарейки. Пока я стою спиной к Стигу, мне слышно, как он выдвигает ящик, в котором хранятся столовые приборы. Я оглядываюсь и вижу, как он заворачивает в кухонное полотенце один из ножей. Когда я наклоняюсь, чтобы пристегнуть к ошейнику Гэндальфа поводок, Стиг кладет нож в карман своего пальто.

Когда он открывает входную дверь, крыльцо освещает желтый электрический свет из гостиной. Мои щеки и нос начинает покалывать от холода. Опять вернулся мороз. Я надеваю шапку и перчатки, затем спускаюсь с крыльца, хрустя по снегу сапогами. Перед нами расстилаются многие и многие акры белого простора под сплошь серым небом. Пока света достаточно – но как долго еще будет светло? Стиг трусцой бежит к дровяному сараю, а я дышу на мои затянутые в перчатки руки, стараясь не думать о тенях, которые вчера вечером промчались мимо меня и проникли в дом.

Несколько минут спустя Стиг возвращается, неся две пары снегоступов. Он роняет одну пару на снег передо мной – что-то вроде удлиненных теннисных ракеток, – я встаю на них и какое-то время вожусь с лямками, которыми они пристегиваются к ногам. Подняв ногу, я делаю большой шаг вперед, стараясь не задеть при этом второй снегоступ. Они громоздкие, но в них я хотя бы не буду проваливаться в снег.

Стиг движется на снегоступах умело.

– Ты скоро к ним привыкнешь, – говорит он.

Я делаю несколько неуклюжих шагов, следуя за ним, затем оглядываюсь через плечо. Из трубы поднимается столб жидкого серого дыма и, змеясь, уходит в бледное, затянутое тучами небо. Кажется неправильным оставлять дом с горящим в гостиной светом, но, если Олафа и Иши не окажется дома, нам придется искать путь обратно в темноте.

Да нет, Шебна отнюдь не славится ночными развлечениями, так что где им еще быть, как не у себя в доме? Скоро мы доберемся до Олафа и Иши, и нам придется отвечать на их неудобные вопросы. А утром приедет мама и отвезет меня домой. Но как бы жутко мне ни было приближаться к дереву, я не могу не беспокоиться из-за того, что не оправдала ожиданий Мормор. Она попросила меня поливать его – а теперь я бросаю дерево точно так же, как это сделала мама.

Я смотрю, как Стиг большими шагами движется вдоль края сада, и, как могу, спешу вслед за ним, хотя в снегоступах у меня получается только кое-как волочить ноги. Не обращая внимания на корявое дерево, я вместо этого сосредотачиваюсь на лесе, темнеющем впереди. Поскольку я лишена пространственного зрения, мне трудно правильно оценивать расстояния, но, к счастью, я знаю и этот сад, и этот лес как свои пять пальцев. Я играла здесь каждое лето в своей жизни и даже дома, в Лондоне, возвращалась сюда в своих снах.

Я слышу только два звука – вой ветра и хруст снега под нашими снегоступами. Рядом что-то движется. Я поворачиваюсь к корявому дереву, и у меня перехватывает дыхание. На его ветвях висят десятки маленьких детей. Я истошно воплю, и Стиг останавливается.

– Что случилось? – кричит он.

Мое горло сжимает страх. Нет, на дереве висят не дети, а только их курточки и пальтишки. Я приглядываюсь и понимаю, что ошиблась. Дерево усеяно клочками тканей, трепещущими на ветру. Это напоминает мне мой кошмар, касавшийся Мормор, – в нем она пыталась сдернуть с ветки кусок ткани. Мое сердце словно ножом пронзает скорбь. Я моргаю – и на ветках снова ничего нет.

Стиг всматривается в мое лицо:

– С тобой все в порядке?

Я громко вздыхаю и машу рукой:

– Все нормально. Просто продолжай идти! – Мои ноги болят от тяжести снегоступов и необходимости делать такие большие шаги, но я не хочу останавливаться и отдыхать.

Дойдя до елей на опушке, Стиг останавливается и ждет моих указаний. Я вглядываюсь в темный лес, надеясь, что смогу отыскать в нем тропу. К счастью, я быстро нахожу глазами ее начало.

– Вон там, – показываю я. – Думаю, нам надо пройти еще около мили.

Гэндальф рычит и обнюхивает землю, и Стиг предостерегающе касается моего рукава. Мы замираем и смотрим друг на друга. После того как мы войдем в лес, нам станет труднее двигаться быстро. А если нам встретится волк, у нас не будет ни единого шанса. Мы затаиваем дыхание и прислушиваемся. Высоко над нашими головами верхушки деревьев неистово качаются на ветру, издавая постоянный шелест. Полная луна становится все ярче на быстро темнеющем небе. Надо идти вперед.

Отодвинув в сторону тяжелую еловую лапу, я вхожу в лес. Здесь вой ветра уже не слышен, и вокруг повисает зловещая тишина: слышатся только хруст веток под нашими ногами, шелест елей и время от времени – глухой стук снега, сползающего на землю с ветвей.

Касаясь стволов деревьев руками в перчатках, я иду впереди, а Стиг и Гэндальф следуют за мной. Нижние части стволов покрыты сотнями тонких веточек, от которых лес кажется еще темнее. Сухие и колючие, они торчат, точно пальцы скелетов, грозя расцарапать нам лица. Фонарик оттягивает мой карман, и сознание того, что он у меня есть, успокаивает, но я его не включаю. Лучше дать зрению приспособиться к лунному свету. Минут через десять Гэндальф останавливается и начинает рычать, глядя на участок подлеска. По моему телу бегут мурашки. Я кручу головой, осматриваясь. Ничего, только темные ели и следящие за нами глаза ворона.

К тому времени как мы выходим из леса, луна стоит уже высоко и ее диск наполовину закрыт тучей. На некотором расстоянии на холме виднеется дом Олафа и Иши, его огни весело горят. От радости мое сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Слава богу, они дома! – кричит Стиг. Мы улыбаемся друг другу и немного ускоряем шаг. Когда мы окажемся в их доме, нам придется объясняться, но я уже не имею ничего против. Мой нос и пальцы на ногах онемели от холода, и мне сейчас хочется одного – поскорее оказаться в тепле.

Гэндальф вдруг лает и резко бросается в сторону, вырвав поводок из руки Стига. Я, топая снегоступами, бегу за псом, а Стиг шумно пыхтит и размахивает руками от досады. Гэндальф зигзагами бежит по снегу, направляясь туда, откуда мы только что пришли. Чей бы след он ни почуял, он никак не желает оставить его. – Не сейчас, Гэндальф! Иди сюда! – До дома Олафа и Иши всего пятнадцать минут ходьбы, и даже меньше, если мы будем спешить.

Из тени деревьев появляется какая-то темная фигура, и мое тело напрягается. Но это всего лишь Гэндальф. Я вздыхаю с облегчением и неуклюже спешу за ним. Он что-то держит в зубах – светлую стеганую перчатку. Я беру ее у него, и в моем мозгу вспыхивает образ Мормор: она хватает Ишу за руку, затянутую в эту перчатку, и умоляет поливать дерево. У меня в горле встает ком, когда мне передается душевная боль, которую она испытывала тогда. Но тут материал, из которого сделана перчатка, начинает показывать мне что-то еще. Что-то ужасное… раздирающие тело черные когти и…

Стиг берет перчатку из моей руки, и видение обрывается.

– Что это? – Он переворачивает перчатку, и я вижу на ее манжете темное пятно.

Совсем недалеко Гэндальф, скуля, роет лапами снег, пытаясь что-то откопать. Стиг бросает на меня тревожный взгляд, потом вытаскивает из кармана посудное полотенце. Оно падает на землю, и в лунном свете становится виден блестящий клинок ножа. Держа его перед собой, Стиг идет к Гэндальфу. Я с колотящимся сердцем спешу за ним. Гэндальф стоит над темной фигурой, лежащей на снегу. Она похожа на фигуру человека, но этого просто не может быть.

– Faen! – Стиг хватает меня и пытается прижать мое лицо к своему плечу, но я вырываюсь. Седая борода Олафа заледенела, рот открыт. Его окоченевшие руки лежат на теле, в них зажато ружье. Мой желудок сводит, и мне кажется, что сейчас меня стошнит.

Стиг подходит к телу Олафа ближе и бормочет что-то по-норвежски, затем шепчет по-английски:

– У него разорвано горло. – Я отвожу взгляд, во рту у меня стоит горький вкус желчи, и тут я вижу еще одну фигуру, лежащую в снегу. Всего в десяти шагах справа. У меня падает сердце. Пожалуйста, нет, нет! Этого не может быть!..

Стиг хватает меня за руку и крепко стискивает ее. Мы подходим к телу вместе. Огромная дубленка Иши покрыта инеем, на ее окоченелом лице запеклась кровь. С одной щеки свисает лоскут кожи. Я прижимаю руку ко рту. Рукава у нее порваны в клочья и пропитаны кровью. Снег под ее телом потемнел.

У меня вырывается всхлип:

– Стиг, что же нам делать?

Какое-то время он тупо смотрит на тело Иши, потом машет рукой в сторону ее дома:

– У Олафа есть машина. Пошли, это недалеко!

Вытирая слезы, я неуклюже бреду за ним.

Тишину ночи разрывает вой, доносящийся из дома Олафа и Иши.

Лицо Стига искажает панический ужас:

– Мы должны сейчас же вернуться! Беги!

По крайней мере, у меня есть он, а у него – Я

Стиг торопливо спускается по склону холма обратно к лесу. Снегоступы невыносимо громоздки и тяжелы – я просто не могу бежать. Один из них цепляется за другой, и я падаю в сугроб.

– Стиг, подожди!

Я пытаюсь встать, но одна моя нога в снегоступе ударяется о другую, и я снова валюсь в снег. Мое сердце так и колотится в груди. Я делаю глубокий вдох и совсем уже было готовлюсь завопить опять, когда в мою шею тычется волосатая морда. Гэндальф лижет мой нос, и у меня вырывается вздох облегчения. Опираясь на его спину, я кое-как встаю, затем неуклюже спускаюсь по склону холма.

Стиг стоит у опушки леса и ждет.

– Ты как, в порядке?

Я бросаюсь под сень деревьев.

– Да. Пошли! – Но в лесу стало так темно, что я не вижу тропы. Я выхватываю из кармана фонарик и непослушными пальцами пытаюсь нажать на кнопку. Стиг зубами сдергивает с руки одну из перчаток и включает его сам. Я вожу лучом из стороны в сторону, но вижу только тесно стоящие стволы деревьев. Вот, наконец, я нашла тропу.

– Сюда! – кричу я.

Даже при свете фонарика и луны я лишь с трудом различаю деревья. Я мчусь вперед, и одна из острых сухих веток глубоко оцарапывает мне щеку. Я взвизгиваю и поднимаю руку к лицу.

Стиг несется следом, тяжело дыша.

Вдалеке снова слышится вой.

– Скорее, Марта!

Я подавляю всхлип. Как бы мне хотелось сейчас побежать, но в этих дурацких снегоступах это невозможно. Олаф и Иша были жутко исполосованы когтями, но не съедены, так что, что бы это ни было, это существо убивает не для того, чтобы поесть. Каждая хрустнувшая под нашими ногами ветка вызывает у меня очередной приступ страха. А вдруг оно уже взяло наш след? Тогда нам ни за что от него не убежать!

Когда мы наконец выбираемся из леса, то оба тяжело дышим. Домик Мормор ярко сияет в темноте.

– Быстрей! – подгоняет меня Стиг.

Я несколько раз глубоко вздыхаю, затем неуклюже спешу к дому.

Мы уже почти добрались до сада, когда Гэндальф поворачивается и лает.

Что-то движется через лес, с треском ломая ветки.

Я несусь вслед за Стигом, скорость моим ногам придает ужас. Гэндальф мог бы без труда обогнать нас и убежать вперед, но он остается рядом. Я слышу, как он рычит на темноту за моей спиной, но не останавливаюсь, даже для того, чтобы перевести дух.

Стиг взбегает на крыльцо и рывком распахивает дверь дома. Я взбираюсь по ступенькам, не останавливаясь даже для того, чтобы снять с ног снегоступы, и ничком падаю внутрь, а сразу за мной вваливается Гэндальф. Лежа на полу, я глотаю воздух, отчаянно пытаясь отдышаться.

Стиг закрывает дверь на засов, затем встает на колени и обнимает меня. От его пальто исходит такая мука и такой страх! Я прижимаюсь лицом к его горлу.

– Что это было? – Мои плечи судорожно вздымаются от рыданий. – Бедный Олаф! Бедная Иша!

– Теперь мы в безопасности, Марта. Все хорошо, все хорошо.

Он помогает мне добраться до дивана, и я обессиленно падаю на него; мои руки и ноги окоченели и болят. Он снимает снегоступы с себя, затем стаскивает мою пару с меня. Перед моим внутренним взором все стоят и стоят их тела – тела Иши и Олафа. Нечто располосовало тело Иши когтями. Я поднимаю глаза и вижу, что Стигу так же муторно, как и мне.

– Мы должны кому-то об этом сообщить – полиции или… – Он достает из кармана телефон, сердито бормочет что-то по-норвежски и сует его обратно в карман. Я проверяю свой телефон, но никаких сообщений на нем больше нет, как нет и сигнала.

Стиг подходит к окну и рывком задергивает занавеску. Минуту он молча стоит спиной ко мне, а когда начинает говорить, голос его звучит сипло, но до странности спокойно:

– Утром сюда приедет твоя мать. Полагаю, она будет на машине. Мы просто должны переждать эту ночь.

Еще пару часов назад Стиг хотел одного – покинуть этот дом, но теперь он знает: там, снаружи, невдалеке, что-то есть. И теперь он собственными глазами видел, что это существо может сделать…

Стиг опускается на колени перед печкой и открывает ее дверцу. Я смотрю, как он ворошит кочергой угли, затем берет из корзины полено. Как он может продолжать вести себя так обыденно – как будто ничего не произошло?

Я грызу ноготь и шепчу:

– Ты говорил, что это бродячая собака.

Он смотрит на меня с обидой на лице.

По моей щеке скатывается слеза.

– Ты говорил, что Олаф застрелил волка.

Он молчит.

– Их до смерти задрали когтями. Не зубами, а когтями. Какой волк стал бы это делать?

Он пожимает плечами и грустно качает головой:

– Я не знаю.

Иша казалась такой сильной – и телом, и духом. Раз ее руки были так изодраны, вероятно, она сопротивлялась. У них было ружье, но они все равно не смогли остановить эту тварь.

Я зажимаю рукой рот – я вспомнила!

Стиг хмурит брови:

– Что с тобой?

Тот сиплый голос, который я услышала, когда сошла с парома… он был точно такой же, как у женщины в стволе дерева.

– Мертвеца пулей не остановить. – Я произношу эти слова совсем тихо, говоря сама с собой.

– Что?

– По краям ямы на дереве видны следы когтей. Как будто что-то вылезло из нее наружу. Ты сказал, что корни этого дерева уходят в загробный мир.

– Что ты такое говоришь?

Тени, пронесшиеся мимо окна в кухне, а затем, когда я стояла на крыльце, влетевшие в дом, жуткое лицо на запотевшем зеркале… Норны пытались предупредить меня! Должно быть, Мормор знала, что произойдет, если дерево не поливать. Она не написала об этом, потому что сочла это слишком чудовищным.

– Дерево гниет, поскольку его никто не поливает, и теперь на белый свет выбираются мертвецы.

Лицо Стига становится бледным.

– Не может быть, чтобы ты говорила это серьезно.

Я перехожу в темную кухню и зажигаю масляную лампу. Дневники и рисунки разбросаны по столу, где мы их оставили. Я лихорадочно ищу нужный рисунок и, когда нахожу его, ахаю. Существо с черепом вместо головы и длинными свалявшимися черными волосами, ползущее на четвереньках по могильному холму, сложенному из человеческих лиц. На руках у него огромные черные когти – как раз такие, которые могли бы оставить те глубокие следы на краях ямы в дереве и располосовать Ишу в клочья.

Стиг подходит ко мне и встает рядом.

– По-твоему, нечто, подобное тому, что нарисовано здесь, вылезло из ямы в дереве, и оно их и убило?

Я показываю на когти этого существа:

– Это драге. – От одного звука этого слова я чувствую внутри ледяной холод. – Мормор рассказывала мне о мертвецах, которые возвращаются в мир живых. Я думала, это просто сказки.

Стиг хватает рисунок и переворачивает его.

– Прекрати. Ты только делаешь хуже. Мы не знаем, что бродит там, снаружи. Мы просто должны сидеть в доме и…

– И что? С нами все будет хорошо? – Я хватаю со стола несколько дневников. – В одной из этих тетрадей должны быть записи о драге. Может быть, там говорится, как можно избавиться от него. – Я быстро листаю страницы. – Нам необходимо узнать, что за существо бродит поблизости, необходимо узнать, на что оно способно…

Стиг хватает меня за предплечье:

– Дыши, Марта.

Я делаю глубокий вдох, наполняю легкие воздухом, но это нисколько не уменьшает моего панического страха. Стиг смотрит на дневники, и одно мгновение мне кажется, что он сейчас начнет их читать. Но вместо этого он показывает рукой на диван:

– Сядь. Я приготовлю нам что-нибудь поесть.

– Поесть?! – Я судорожно прижимаю к себе дневники. – Я не могу сейчас есть!

– Тебе понадобятся силы. А ты ничего не ела с самого завтрака.

Мои руки трясутся, и несколько дневников валятся на пол. Он прав. Я должна взять себя в руки. Стиг просто старается заботиться обо мне. Я чувствую себя виноватой из-за того, что сейчас сказала. Он не мог знать, что случится такое.

Он поворачивается ко мне спиной, ставит масляную лампу на кухонный стол, затем берет буханку хлеба. Меня вдруг охватывает такое острое чувство одиночества, что хочется крепко его обнять.

– Стиг? – Он оглядывается через плечо, и в полумраке его глаза кажутся мне еще прекраснее. Я призываю на помощь свой самый лучший норвежский выговор: – Du er deilig.

Он вскидывает брови:

– Ты только что сказала, что я восхитителен.

Мои щеки вспыхивают.

– В самом деле? Я хотела сказать, что ты замечательный. В смысле – потому что заботишься обо мне.

Этот комплимент явно застает его врасплох. Он кашляет, краснеет, затем бормочет:

– Takk, – и опять поворачивается ко мне спиной.

Я чувствую себя дурой. Зачем я это сказала? Я подбираю с пола упавшие дневники и крепко прижимаю их к себе, жалея о том, что заговорила, вместо того чтобы молчать. Может быть, мне и вправду лучше пойти и сесть на диван; что бы я ни сказала, это только усугубит ситуацию. Но я не иду к дивану и не сажусь. Я не отрываясь смотрю на Стига, режущего хлеб, смотрю, как двигаются его плечи, как длинные волосы падают ему на спину.

В углу за буфетом пульсирует тень. От страха у меня перехватывает дыхание. Темнота то расширяется, то уменьшается в размере, словно это дышит какой-то зверь. Я смотрю на нее, остолбенев, затем делаю несколько торопливых шагов, переходя в гостиную. Тени, окружающие буфет, стали теперь светлее, однако края гостиной кажутся более темными, как будто то, что я увидела в углу, что бы это ни было, проползло по стене, следуя за мной. Я натыкаюсь на край дивана, не удержавшись на ногах, падаю на него, и дневники летят из моих рук на пол.

Прижав колени к груди, я роняю голову на руки. Что-то слегка толкает меня, и я подскакиваю от испуга. Стиг дает мне в руки тарелку с сандвичами и ставит на пол две чашки. Потом плюхается на диван рядом со мной, наклоняется и берет сандвич с тарелки, которую я поставила себе на колени.

Я заглядываю за диван. Тени движутся опять – на сей раз возле обеденного стола на кухне. Стиг тоже поворачивает голову, чтобы посмотреть, на что смотрю я, но затем продолжает спокойно есть свой сандвич. Похоже, он ничего не заметил, чему я рада. Что бы ни находилось сейчас в доме вместе с нами, нам все равно некуда деваться. Придется просто надеяться, что оно оставит нас в покое.

Мы сидим и молча жуем. Единственные звуки, которые мы слышим, – это потрескивание дров в огне и вой ветра. Дневники лежат на диване между Стигом и мной. Стиг сердито смотрит на них.

– По-моему, их лучше сжечь.

Я кладу на тетради руку, словно защищая их. Несмотря ни на что, они часть моих корней, часть меня.

– А что, если в них говорится о драге? Разве не лучше было бы выяснить это?

Он со злостью пихает дневники, и они падают на пол.

– Неужели мы не можем поговорить о чем-нибудь еще?

– О чем, например?

– О чем угодно! О чем-нибудь другом.

Под его глазами виднеются темные круги – видимо, подводка размазалась. Возможно, он хочет поговорить, потому что ему надо отвлечься от своих мыслей.

– Ну хорошо, что тебе хочется узнать? – со вздохом спрашиваю я.

Стиг отхлебывает свой кофе.

– Ну, не знаю, например, что ты вообще любишь делать?

Я ерзаю на диване, чувствуя некоторый дискомфорт.

– Я мастерю из металлов всякие штуки.

– Здорово. А какие штуки?

Я вспоминаю свою комнату и изготовленные мною броши, ожерелья и кулоны.

– Ювелирные украшения. Воронов и пауков.

Он вскидывает брови.

Я достаю телефон и листаю фотографии, пока не дохожу до снимка серебряного медальона, сделанного в форме ворона. Стиг протягивает к моему телефону руку, и я показываю ему фото, чувствуя себя смущенной.

– Это сделала ты?

– Ага.

– Ничего себе! Это же потрясающе.

Он просматривает и другие фотографии, и, похоже, они производят на него немалое впечатление.

– А это кто? – Я беру из его руки телефон, и, когда наши пальцы касаются друг друга, я чувствую, как между ними проскакивает крошечная электрическая искра. Интересно, заметил ли ее и он? По его лицу ничего не видно.

– Это моя подруга Келли.

– А кто этот парень?

Это селфи, на котором сняты Дэррен и я. Я сделала его на устроенной им вечеринке в честь Хэллоуина еще до того, как со мной произошел несчастный случай. Он нарядился в зомби, и белая краска на лице скрыла самые худшие из его угрей. Я же изображаю ведьму и держу в руках метлу.

– Это Дэррен. Двоюродный брат Келли. – Я пожимаю плечами и беру у Стига свой телефон. – Просто знакомый.

– В самом деле? Похоже, ты ему нравишься.

Я снова смотрю на фото. Дэррен обвивает рукой мои плечи и тянется к метле. Я смутно припоминаю, как он тогда пошутил, сказав, что я могу покататься верхом и на нем, стоит мне только захотеть.

– Вы хорошо смотритесь вместе.

Я чуть заметно пожимаю плечами. Теперь, когда я познакомилась со Стигом, то, что было у меня с Дэрреном, кажется таким пустым. Дэррен просто умел меня смешить, в Стиге же есть что-то особенное, что-то неповторимое. Я ощущаю воодушевление уже от одного того, что нахожусь с ним в одной комнате. Когда он рядом, мне хочется притянуть его к себе. Иногда он так на меня смотрит, что я чувствую трепет и одновременно по моему телу разливается тепло. Дэррен же никогда не вызывал во мне подобных чувств.

Стиг вопросительно смотрит на меня, и я снова вглядываюсь в фото.

– Мы с ним выглядим просто нелепо. В середине вечеринки кто-то поджег мою метлу с помощью свечи, и Дэррен… Как бы то ни было, теперь я буду ему не интересна.

Стиг фыркает:

– Готов поспорить, что парни западают на тебя постоянно. Ты этого просто не замечаешь.

Я хмурюсь, надеясь, что он надо мной не смеется.

– Ты хочешь сказать, что я не в состоянии это увидеть, потому что наполовину слепа?

Он глядит на меня поверх своей чашки. Если он и заметил в моем тоне горечь, по нему это не видно.

– Кстати, а что случилось с той твоей подружкой – воздушной гимнасткой?

Стиг откусывает кусок сандвича, потом еще один. И задумчиво жует.

– С той девушкой, чью фотографию ты показал мне на своем телефоне? Ведь это была она, да? Она красивая.

Стиг кивает и щурится, как будто вообще не знает, что об этом думать.

– Да, наверное.

– Что между вами произошло?

Он едва заметно ерзает на диване.

– После гибели папы мне долго было паршиво. А Нина из тех девушек, которые любят, чтобы им всегда было весело.

Краем глаза я улавливаю движение – у двери темнеет тень, я замечаю, как она придвигается ближе, и у меня появляется ощущение, будто за нами следят.

Стиг вздыхает:

– Мы с ней крупно повздорили, а потом она упала…

– Упала?

– Да, в цирке, с трапеции. Говорили, что ее страховка не была должным образом закреплена.

– О нет! Она поправилась?

– Ее мать позвонила мне из больницы. Она была в коме. – Он замечает тревогу на моем лице и добавляет: – Ничего страшного не произошло. Она пришла в себя уже на следующее утро. С ней все нормально.

– Так это ты порвал с ней, или?..

Глаза Стига темнеют:

– Наши отношения оборвала Нина. Она встретила другого. – По его лицу пробегает тень, но он заставляет себя улыбнуться:

– Человека, который мог ее рассмешить, – циркового клоуна.

Я подавляю невольный смех:

– Да ну?

Стиг усмехается:

– Нет, это был не клоун. Она влюбилась в укротителя львов.

Я улыбаюсь, несмотря на весь переживаемый нами ужас, и наши взгляды встречаются. В свете огня, пылающего в печи, черты его лица смягчаются. На мгновение я почти забываю про Олафа и Ишу… но нет, я вижу их окоченевшие лица опять и опять.

Стиг искоса смотрит на меня:

– А как насчет тебя? Ты еще не встретила своего укротителя львов?

Мне вдруг делается жарко. Я сбрасываю одеяло, которым укутала ноги.

– Да, что-то в этом духе.

Он ставит тарелку на пол, затем снимает пальто и кладет на диван. Я думаю о тех эмоциях, которые ощутила, коснувшись его… такую злость и такую ревность.

– Стиг, я могу спросить тебя о твоем отце?

– Конечно. – В его голосе звучит удивление, но нет и следа настороженности.

– Ты говорил, что вы приезжали сюда, на Шебну, вместе?

– Да. Мы приехали сюда сразу после того, как мама выгнала его вон. Это было здорово, по большей части. Мы гуляли и рыбачили каждый день после того, как у него проходило похмелье. Он рассказывал мне, о чем мечтал, когда был моложе, до того, как женился и у него родился я.

– И о чем же он мечтал?

Лицо Стига светлеет, словно мысли об этом приносят в его сердце радость. – О путешествиях, о том, чтобы самому построить яхту. Я помню, мы обратили внимание на то старое здание в гавани, выставленное на продажу. Мы говорили о том, чтобы купить его, подремонтировать немного.

– Но вы этого так и не сделали?

Стиг глухо смеется:

– Это здание продается до сих пор. Но мечтать о том, что мы будем с ним делать, было приятно. Я думал, что если здесь, на острове, мы вместе начнем какое-то дело, он, возможно, бросит пить. Не знаю – у меня было такое чувство, будто здесь, на Шебне, мы могли бы быть счастливы.

Странно, но Стиг был здесь, на острове, в то же время, что и я. Вероятно, я даже проходила мимо него и его отца, когда они гуляли. Я гляжу на огонь, вспоминая:

– Я тоже чудесно проводила здесь время, когда приезжала летом. Иногда с нами приезжал и папа, когда ему не надо было работать. Он называл Мормор невероятной оригиналкой, и они нередко развлекались, разыгрывая друг друга. В те времена даже мама часто смеялась и участвовала в этих шутках. Помню, Мормор как-то раз разбудила меня посреди ночи просто затем, чтобы устроить пикник под полуночным солнцем.

– Похоже, с ней было невозможно соскучиться.

– Это точно.

В печке прогорает полено, и вместе с язычками пламени стихает и наш разговор о Мормор.

Голос Стига тих:

– Я тебе раньше не признавался, но, когда я подслушал тех женщин в гавани, говоривших, что этот дом пустует, то почувствовал, что должен сюда прийти.

Я молчу, ожидая, чтобы он продолжил.

– Мои ноги словно сами привели меня сюда, причем я и сам не понимал почему. Когда я подошел к этому бревенчатому домику, на душе было так погано и из-за смерти отца, и из-за того, что у меня украли деньги, что я сел на ступеньку крыльца и заплакал.

Я протягиваю руку, чтобы приобнять его, но в это время он поднимает руки, дабы заправить волосы за уши, и наши пальцы так и не касаются друг друга.

– Это странно, но входная дверь была открыта, как будто дом хотел, чтобы я в него вошел.

Это было бы так похоже на Мормор – пригласить его зайти. Я судорожно вздыхаю, и на лице Стига отражается стыд.

– Извини, мне не стоило это говорить.

– Нет, дело не в этом. Так что же заставило тебя сбежать из дома?

Он ставит свою чашку на пол.

– Когда папа погиб, мама привела в наш дом этого идиота Эрика. Он вечно приставал ко мне, чтобы я постригся и смыл это безобразие со своего лица. Эрик говорил о папе как о каком-то ничтожестве – как будто он был буйным пьяницей и нам повезло, что мы от него избавились. И всякий раз, когда мы с Эриком ссорились, мама всегда вставала на его сторону. Однажды я нашел папино кожаное пальто в мусорном баке. Оно было усыпано очистками от селедки и картофельной кожурой. Мама знала, как много оно для меня значит, но она все равно позволила Эрику выкинуть его в мусор. У меня даже не было никакого плана, я просто уехал и в конце концов оказался здесь.

– А потом появилась я.

– Точно! – Стиг смеется. – Потом появилась ты и нагнала на меня такого страху!

Я откидываюсь на спинку дивана и складываю руки на груди.

– Значит, я выгляжу такой страшной?

Он качает головой и улыбается:

– Ты наставила на меня свой телефон так, словно это был пистолет. И так орала. Да, ты нагоняла страх! – Его голос снова становится серьезным: – Я чувствовал себя скверно, когда мне пришлось рассказать тебе про твою бабушку.

Раньше эта мысль не приходила мне в голову, но теперь я понимаю, что Стигу тогда тоже пришлось несладко. И стараюсь разрядить атмосферу:

– А потом я выгнала тебя из дома, и тебе пришлось мерзнуть в сарае.

– Как же мне повезло, что ты разрешила остаться!

Я показываю рукой на дневники:

– Повезло? Ты в этом уверен?

– В этом плане – не очень-то. Зато мне нравится быть с тобой.

Я кладу голову ему на плечо и задумчиво смотрю на огонь. Джемпер Стига содержит в себе страх и тревогу, но я чувствую в нем и довольство. Он наслаждается моим обществом, и ему со мной комфортно. По моей груди разливается тепло. Мысленно я дергаю за нитки, из которых связан джемпер, желая узнать побольше, но чем больше усилий я прилагаю, тем больше эти нити ускользают от меня. Это потому, что я стараюсь слишком уж сильно. И я, вздохнув, сдаюсь. Если я нравлюсь ему не просто как друг, то это чувство спрятано глубоко.

Я прижимаюсь к нему еще теснее и говорю себе, что все будет хорошо. Утром приедет мама, так что, как и сказал Стиг, нам просто нужно переждать эту ночь. Я пытаюсь не думать о тенях в углу комнаты. Что бы они собой ни представляли, это не может быть хуже того, что рыщет снаружи, и, по крайней мере, рядом со мной Стиг, и у меня есть он, а у него – я.

Несколько минут Стиг гладит мои волосы, затем его рука падает на диван. Я зеваю и закрываю глаза.

Когда я просыпаюсь, комната погружена в темноту. Должно быть, электрический свет в гостиной тоже вырубился. Пламя в печи погасло; единственный свет исходит от красных угольев, в которые превратились дрова. Гэндальф тихо рычит. Я вздрагиваю, тру свои руки у плеч, затем заглядываю за диван, чтобы посмотреть, на что именно глядит пес. Он виляет хвостом, и я велю ему замолчать.

Ветер стих, и в доме стоит гробовая тишина, ощущение почти такое, будто он затаил дыхание, ожидая, что что-то произойдет. Я бросаю взгляд на дверь. Если повезет, то, что рыскало снаружи, сейчас уже далеко отсюда и до него много миль, но все равно мысль об этой твари, рыщущей в темноте… Нет, я не хочу об этом думать.

Гэндальф начинает рычать опять, на сей раз громче. Что это на него нашло? Я тихо зову его, стараясь не разбудить Стига, затем протягиваю руку, чтобы погладить пса по голове. Но он пятится, шерсть на загривке стоит дыбом. Я смотрю туда, куда смотрит он, и теперь тоже это вижу – нечто глядит на меня с потолка.

Сонм лиц, полных отчаяния

Из теней на меня смотрит полное отчаяния лицо с темными глазами и длинными волнистыми волосами. У меня перехватывает дыхание, и по рукам бегут мурашки. Я вскрикиваю, и Стиг, вздрогнув, просыпается. Я показываю на потолок, и он смотрит вверх. Тени соединяются, образуя женский торс. От торса вниз отходят нити – похоже на тряпичную куклу, разодранную на клочки.

Стиг мотает головой, и вид у него растерянный. Я закрываю левый глаз ладонью, и потолок сразу снова начинает выглядеть нормальным. Когда же я отнимаю руку, тени сгущаются. Голова на потолке поворачивается, и темные глаза смотрят прямо в мои. Я ахаю и хватаюсь за руку Стига.

– Марта, в чем дело? Что там?

– Там, в тени, лицо, – шепчу я.

– Faen.

– Оно наблюдает за нами, – шиплю я.

Стиг вскакивает с дивана и пытается включить свет – ничего не выходит. Свет не работает во всем доме. Он хватает с буфета фонарик.

– И где оно сейчас? – спрашивает он, направив луч света на потолок. Женщина смотрит на меня и открывает рот в беззвучном крике. Стиг направляет на нее свет фонарика, и тени разбегаются в стороны, как тараканы.

От облегчения мои напрягшиеся плечи расслабляются.

– Оно исчезло.

– Ты в этом уверена?

Я оглядываю комнату, мое сердце колотится, но теперь вокруг ничего нет. Ни странных движений, ни жуткого лица. Должно быть, его прогнал свет.

Раздается низкий рык, и мы оба вздрагиваем. Гэндальф не отрываясь смотрит на чугунную дровяную печь, шерсть на его спине стоит дыбом. Мой голос звучит тихо и принужденно:

– Эй, дружок, что у тебя там? – Хвост Гэндальфа слегка дергается, но он так и не поворачивается ко мне.

На дверце печки виднеется еще одно лицо. Как будто кто-то, запертый внутри, выглядывает наружу. Оно медленно начинает растворяться, потом вдруг разом исчезает совсем, словно след ладони на стекле. Гэндальф скулит, когда на печной дверце появляется новый образ – на сей раз лицо, полное гнева, с губами, кривящимися от ярости.

– Что там? Что ты видишь? – В голосе Стига звучит напряжение.

Я пристально смотрю на печь и лихорадочно соображаю. Лица появляются в темных уголках, движение, которое я видела раньше, происходило в глубокой тени.

– Скорее, нам нужно больше света! Кажется, им легче образовываться в темноте.

Стиг бросается в кухню и зажигает несколько масляных ламп. Вернувшись, он отдает одну из них мне.

– А почему их не вижу я?

– Не знаю. Сама я могу видеть их только левым глазом, тем, который слеп.

Стиг смотрит на меня с недоумением.

Я бросаю взгляд в темный угол кухни, и меня пробирает дрожь. Еще вчера бревенчатый дом казался мне таким пустым без Мормор. Теперь же он полон призраков. Сколько еще лиц ждут своей очереди проявиться среди теней? В моем мозгу роятся мысли, от них начинает кружиться голова. Чего эти призраки хотят? Могут ли они дотронуться до нас или причинить нам вред?

Стиг еще раз щелкает выключателем – и опять ничего, потом начинает озираться по сторонам, точно загнанный зверь. Он берется за занавеску, хотя снаружи сейчас наверняка кромешная чернота, и рывком отодвигает ее. Со стекла на нас глядит сонм лиц, полных отчаяния. Я истошно кричу, а Гэндальф неистово лает.

Стиг отпускает занавеску.

– Что ты там увидела?

Я закрываю рот рукой. Их так много, и на всех написано такое страдание! Должно быть, они образовались на конденсате, так же как и то лицо на зеркале в ванной. Я пытаюсь заговорить, но слова вдруг сделались тяжелыми, словно камни.

– Марта, пожалуйста. Ты меня пугаешь.

Я загоняю свой страх в самый дальний уголок сознания.

– Там лица. Их десятки и десятки. Они были нагромождены друг на друга, словно… словно погребальный холм. Как на том рисунке.

Стиг достает из ящика буфета коробку свечей. Потом быстро зажигает их и расставляет по всей комнате. Вскоре вокруг нас мерцают уже десятки свечей. Совсем как в кино про ведьм.

Стиг останавливается и переводит дух.

– Они исчезли?

Я оглядываюсь по сторонам, но все снова выглядит нормальным.

– Кажется, да.

Вдалеке раздается вой.

Я сжимаю кулаки, и мои ногти вонзаются в ладони.

Стиг бросается к входной двери и проверяет засов, который остался задвинут еще с вечера.

– Я проверю, заперты ли все окна! – Он выбегает из комнаты, и я следую за ним. Стоя между гостиной и спальнями, я смотрю, как он вбегает в комнату Мормор и трясет окно, проверяя плотно ли все заперто. Потом проделывает то же самое с комнатой для гостей и ванной.

Он проносится мимо меня.

– А ты проверь окно в кухне!

Я вхожу в гостиную и останавливаюсь как вкопанная. Посреди пола что-то лежит.

Тряпичная кукла из сундука.

Ее желтые волосы веером раскинуты вокруг головы, что сделало ее вид еще более гротескным, чем прежде.

– Но как? – бормочу я.

Я только что видела, как Стиг вбежал в комнату Мормор и выбежал из нее. У него не было времени залезть в сундук, к тому же, если бы он это сделал и вытащил из него куклу, я бы это увидела.

Я делаю шаг вперед, и мои ноздри наполняет запах плесени и гнили. Когда я обнаружила, что дневники сами собой перенеслись из сундука на пол и сложились в стопки, кукла осталась в сундуке. Она и дневник Карины. Меня снова пробирает дрожь. Кто-то хочет, чтобы я наткнулась на эту куклу, но зачем?

Стиг открывает дверцу одной из кухонных полок и достает бутылку бренди. Я смотрю, как он отпивает большой глоток и вытирает губы тыльной стороной ладони.

Кукла отсутствующим левым глазом смотрит в потолок. На ней надето замаранное платье, посеревшее от возраста. Его юбка порвана и потрепана, один из рукавов наполовину оторван, так что видна комковатая, усеянная пятнами рука. Кистей у куклы нет – ее руки кончаются чем-то, похожим на культи. Гэндальф с подозрительным видом обнюхивает ее, затем, поджав хвост, отходит.

Я встаю рядом с куклой на колени и слышу, как Стиг что-то предостерегающе бормочет. Бутылка бренди выпадает из его руки и закатывается под диван. Я вытягиваю руку и сажусь на пятки, ощущая во рту горький вкус. Окруженная мерцающими свечами, кукла сейчас похожа на что-то вроде жертвы, принесенной богам.

Вдалеке опять раздается вой.

Перед моим внутренним взором встает мертвое, окоченевшее лицо Иши.

Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза, подношу руку к кукле и держу ее над ней на весу.

– Нет, Марта! Не надо!

Другой рукой я сжимаю амулет-валькнут на своей шее, и он сразу же успокаивает меня. Не зная и не понимая природы того, что делаю, я сосредотачиваю все мои мысли на кукле, пока мое сознание не превращается в одну-единственную точку сконцентрированного помысла. И в то же самое время какая-та часть моего разума уносится прочь, расширяясь, расширяясь…

Я дотрагиваюсь до куклы, и мои глаза резко открываются.

Кукла дергает головой. Я затаиваю дыхание, глядя, как она переворачивается на живот, затем начинает ползти в мою сторону.

Моя щека ударяется об пол, и все погружается во мрак.

Задуй свечи

Не бойся темноты.

Я продолжаю крепко зажмуривать глаза, слишком испуганная, чтобы шевелиться или говорить.

Голос шепчет опять:

– Я знаю, что ты испугана, но темнота – это твой друг. И я – твой друг.

Эти слова звучат в моей голове. Вот только это не слова – это чувство, смутное ощущение, которое я сама облекаю в слова. Голос принадлежит мне, а мысли – кому-то еще. Мой мозг трепещет от желания постичь, что же со мной происходит.

– Кто ты?

– Карина. Я пыталась сделать так, чтобы ты меня увидела. Я пришла, ибо тебе грозит опасность.

Я киваю, понимая, насколько нелепо было бы отвечать сейчас.

– Ты должна пойти к дереву. Норны помогут тебе все исправить.

Нет, я не могу туда пойти! Что-то внутри меня сжимается от страха. Где Мормор? Почему она не говорит со мной?

Твоя бабушка застряла у дерева, мучимая горькими сожалениями. Она умерла, зная, что не сумела убедить твою мать поливать его, и боясь, что больше никто не будет этого делать.

У меня екает сердце. Что ты имеешь в виду, говоря «застряла»? Разве ты не можешь ей помочь?

– Ты единственная, кто может спасти ее, Марта. Ты должна пойти к дереву и вернуть души уиерших обратно в подземный мир.

Но каким образом? Я не могу! Драге разорвет меня в клочки, как Олафа и Ишу!

– Иди к дереву. И не бойся.

Какое-то время она молчит. Может быть, она уже ушла? Когда шепот в моей голове раздается снова, он звучит настойчиво: Задуй свечи и не шуми. Скорее!

Что-то касается моего лба, и мои глаза открываются. Комната словно перевернулась набок, кукла лежит рядом со мной, не шевелясь.

– Марта? Ты была в обмороке. – Стиг помогает мне сесть.

– Она хочет, чтобы я задула свечи.

– Кто?

– Моя прабабушка. Она говорила со мной с помощью этой куклы.

– Что? Как? – Стиг слегка толкает куклу ногой, и она переворачивается на спину. Когда я вижу, как она зашевелилась опять, мне становится не по себе, но Карина, конечно же, не хотела меня напугать.

Мормор предупреждала никогда не оставлять горящей свечи, потому что она может привлечь драге. У меня вырывается невольный вскрик. Что мы наделали? Я хотела прекратить появление призрачных лиц, но из-за этого мы зажгли маяк для этой твари – мы привлекли ее к себе!

Я поворачиваюсь к Стигу:

– Скорее! Надо задуть все свечи.

Он устремляет на меня раздраженный взгляд:

– Но ты же говорила, что им легче образовываться в темноте.

– Я знаю, но свет привлекает к нам драге!

От мысли о том, чтобы остаться в темноте в обществе усопших, меня мороз продирает по коже, но какой у нас выбор? Хорошо, что есть Стиг и я здесь не одна. То, что находится в доме, не причинило нам никакого вреда, но если сюда явится драге… Встав на ноги, я слегка шатаюсь.

Сделав глубокий вдох, я задуваю ближайшую свечу.

Глаза Стига недоуменно округляются. Я обхожу комнату, задувая все новые и новые свечи. И сразу же тени становятся темнее. Слева от меня возникают размытые очертания головы и плеч. Я поворачиваюсь и ахаю, когда надо мной нависает еще одна призрачная фигура.

Стиг хватает меня за руку у плеча и разворачивает к себе. Его лицо полно страха и смятения.

– Марта, перестань.

– Просто доверься мне, Стиг. Пожалуйста.

Гэндальф рычит, глядя на входную дверь. Наклонившись, я беру его голову в ладони и смотрю ему в глаза:

– Я знаю, что тебе страшно, но мы должны сидеть тихо и не шуметь. Мы не должны издавать ни звука.

Пес лижет мою руку, и на мгновение у меня возникает убежденность в том, что он все понимает. Он запрыгивает на диван и сворачивается в клубок, а я глажу его по голове:

– Хороший мальчик. Я люблю тебя, Гэндальф.

Выпрямившись, я вижу Стига, стоящего посреди кухни в окружении призрачных фигур. Мое тело напрягается. На одно ужасное мгновение мне кажется, будто он похож на одного из них. На одного из мертвых.

На столе мерцают две масляные лампы. Я показываю ему на них:

– Стиг, пожалуйста.

Он только качает головой, отказываясь сдвинуться с места.

Я гашу лампы, погружая нас во все более глубокую темноту. Осталась только одна горящая свеча – на полке над печкой. Я открываю дверцу печи, и Стиг хватает меня за плечо. Его джемпер касается моей кожи, и я чувствую то, что сейчас чувствует он: страх и сознание собственного бессилия. Бедный Стиг не может видеть призрачных фигур; он не может ни помочь мне, ни защитить меня. Я должна быть сильной за нас обоих.

Я стискиваю его руку, и он устремляет на меня умоляющий взгляд.

– Это выглядит дико, но я знаю, что делаю.

Стиг отступает, чуть заметно кивнув. Я засыпаю раскаленные угли золой, затем беру последнюю горящую свечу и прохожу на середину комнаты. Воздух стал ледяным, и он полон теней. Мои уши наполняет шум, похожий на журчание текущей воды, и из темноты выступают части фигур: пара босых ног без голеней, чьи-то широкие плечи. Звук вибрирует, все быстрее и быстрее, и в воздухе всего в нескольких дюймах от моего лица вдруг возникает кисть руки. Я отскакиваю назад, боясь, что она коснется меня. Тени тянутся ко мне со всех сторон. Становится трудно дышать.

– Что тут происходит? – кричит Стиг.

Я смотрю на колышущееся пламя свечи в моей руке. Не бойся темноты, Марта. Не бойся темноты. Не бойся…

Пламя гаснет, потушенное какой-то незримой силой. Я роняю свечу, и комната погружается в кромешную тьму. Стиг тянет меня за руку и усаживает на диван, мы сидим, прижавшись друг к другу. Я не могу не дрожать – холод пробирает меня до костей.

Я утыкаюсь лицом в волосы Стига, затем украдкой поднимаю взгляд и ахаю. Воздух над нашими головами светится и пульсирует. Вокруг нас стоит группа женщин, они оберегают нас, образуя пузырь света. Я сразу же узнаю длинные волнистые волосы Карины. Рядом с нею стоит та миниатюрная дама, которую я видела на фото, – Герд в ее сшитом из перьев плаще, а с другой стороны – Трина. Не все их лица мне знакомы, но я понимаю – это женщины моей крови, которые жили до меня. Моя семья.

Десяток голосов тихо поет колыбельную. Я не понимаю значения ее слов, но тон, с которым они их поют, успокаивает. Это моя семья. Они хотят помочь.

Ikke vœr redd.

Familien din er her.

Vi er her for å hjelpe.

– Что происходит? – шепчет Стиг. – В этой комнате что-то есть?

У меня слишком пересохло во рту, чтобы говорить. Исходящий от женщин свет начинает тускнеть – мне бы очень хотелось видеть сейчас лицо Стига, но я могу разглядеть только очертания его головы и блеск глаз.

Карина прикладывает палец к губам.

– Тсс, – шепчу я Стигу.

В доме царит тишина. Ветер полностью стих, и впечатление такое, будто мир вообще перестал существовать. Даже тьма словно затаила дыхание.

Снаружи доносится шарканье. Потом тихое, хриплое храпение.

Стиг обнимает меня еще крепче.

Бух!

Звук тяжелых шагов.

Бух!

Он поднимается по ступенькам крыльца!

Пузырь света вокруг нас переливается разными цветами, меняет свой вид и частично скрывает очертания остальной части комнаты.

Призраки женщин все еще здесь, но их лица утратили все черты.

Слышится сильный удар в дверь.

Я подавляю всхлип.

Кастрюли и сковороды дребезжат, когда что-то с силой ударяется снаружи о стену кухни.

Он движется быстро. Движется вокруг дома, пытаясь отыскать какой-нибудь путь внутрь.

Бум. Бум. Бум. На сей раз звуки доносятся сверху.

Услышав оглушительный грохот прямо над моей головой, я истошно кричу. Буханье становится все громче, все чаще, как будто эта тварь топочет пятками по крыше.

Ужасный шум все продолжается и продолжается. Я больше не могу его выносить. Я зажимаю руками уши, и мне кажется, что сердце мое сейчас разорвется.

Стиг кричит:

– Kjœre Gud, få det til å stoppe!

И грохот прекращается. Может быть, эта тварь услышала его. Кажется, он просил остановиться.

Гэндальф скулит, и я кладу руку ему на спину, чувствуя, что каждая мышца в моем теле напряжена. Моя грудь судорожно вздымается. Раздается скрип дерева – мертвец отрывает кусок нижней части двери. Я уставляюсь на серебристый лунный свет, льющийся в комнату через образовавшуюся дыру.

Внезапно в ней появляются почерневшие пальцы.

Я зажимаю рукой рот и с трудом подавляю крик.

Цок. Цок. Цок.

По дереву стучат загнутые черные когти, меж тем как пальцы шарят по полу. С них свисают клочья сгнившей плоти, а кости тускло белеют в свете луны. Стиг крепко сжимает меня в объятиях, как будто он видит все это тоже.

Пузырь света вокруг нас переливается и расширяется. Я больше не вижу женщин, а только вихрящийся свет. Воздух за пределами пузыря превращается в прозрачную жидкость с металлическим отливом, и она наполняет собой всю комнату.

Пальцы драге дотрагиваются до нее и замирают. Медленно когти движутся назад, царапая пол с тошнотворным скрипом.

Пожалуйста, не возвращайся. Пожалуйста, не возвращайся. Пожалуйста, не возвращайся.

Я не отрываясь гляжу на дверь, слишком испуганная, чтобы шевелиться.

Мой пульс невероятно частит, пока я считаю секунды. Шум стих. Остался только вой вновь поднявшегося ветра.

– Он ушел? – шепчет Стиг.

Карина появляется вновь и убирает палец с губ, затем кивает.

По моему телу проходит дрожь.

– Да, он ушел, – говорю я.

Мгновение – и пузырь света сжимается. Тени становятся гуще, и женщины появляются вновь. Из темноты возникает все больше и больше лиц, все с сияющими темными глазами. Большинство их стары и покрыты морщинами, но есть и девушки моего возраста. Все женщины улыбаются, словно ждали возможности поприветствовать меня. Призраки начинают мерцать, тускнеть, как будто у них больше нет сил поддерживать свою видимую форму. Я оглядываю их толпу, отчаянно надеясь отыскать среди них Мормор, но ее здесь нет. Если бы она имела хоть какую-то возможность вернуться, чтобы повидать меня, она бы это сделала, это я знаю точно.

Видимо, Карина сказала правду: Мормор застряла возле дерева. От мысли о том, чтобы выйти из дома, мне становится ужасно не по себе, но я не могу оставить ее там одну, зная, что ей нужна моя помощь. Я обязана ей помочь.

Я не хочу умереть, не поцеловав его

Стиг чиркает спичкой, затем кладет коробок обратно в карман. Мерцающий огонек спички делает его лицо старше, придает ему почти изможденный вид.

– Сейчас уже неопасно зажечь свечу? – шепчет он.

Гэндальф спрыгивает с дивана. Мгновение – и я слышу, как он лакает воду из своей миски. Он явно расслабился, так что, возможно, драге уже не рыщет вблизи.

– Думаю, неопасно. Погоди, сейчас я найду свечу.

Я опускаюсь на четвереньки, ползу по полу и нашариваю высокую толстую свечу.

– Скорее. – Стиг кривится – пламя спички уже начинает обжигать его пальцы.

Я отдаю ему свечу и залезаю обратно на диван. Он зажигает фитиль и ставит свечу на пол. Вокруг роятся тени, появляются и исчезают лица мужчин, женщин и детей. Маленький мальчик в полосатой пижаме проходит несколько шагов на цыпочках, потом исчезает. От его вида мне становится не по себе, но я понимаю – они вовсе не хотят причинить нам зла. Похоже, они нас даже не видят – как не видят и друг друга.

Как же хочется увидеть Мормор! Мне невыносимо знать, что она сейчас страдает.

Вчера, когда горячая вода у Стига вдруг сделалась холодной и светильник в ванной замигал, думаю, дело было в Карине, которая пыталась связаться со мной. Она бы не сказала мне идти к дереву, если бы я и впрямь не была нужна Мормор и если бы это было опасно.

Приняв решение, я делаю глубокий вдох:

– Я иду к дереву.

Стиг изумленно вскидывает голову:

– Что?

– Карина сказала, что Мормор застряла возле дерева, терзаемая горькими сожалениями. Спасти ее могу только я. – Я встаю с дивана и тянусь за сапогами. – Я должна поговорить с Норнами. Они скажут мне, что делать.

– Ну уж нет! После того, что произошло? – Стиг хватает меня за предплечье, тянет вниз и заставляет опуститься обратно на диван. – Ты никуда не пойдешь, а останешься здесь, со мной!

Я сердито смотрю на него:

– Я не могу оставить Мормор без помощи! Драге уже ушел. Я в состоянии взять фонарик, а поскольку Карина защитила меня один раз, она…

– Нет!

Я бью кулаком по дивану:

– Ты сам бы тоже пошел, если бы речь шла о твоем отце!

В глазах Стига вспыхивает гнев.

– Это нечестно.

– Но это правда! Если бы ты считал, что можешь спасти его, ты бы попытался!

– Почему ты так уверена, что Карина в силе защитить тебя? Возможно, она может оградить тебя от опасности, только если ты находишься в доме. Возможно, драге сильнее, чем ей кажется. Только вспомни, что он сотворил с Олафом и Ишей!

Он бормочет что-то по-норвежски, и я, понурив голову, вздыхаю. Он прав – я в этом отнюдь не уверена, и нет никакого безопасного способа узнать, так ли это или нет.

Стиг устремляет взгляд на стоящую на полу свечу и какое-то время молчит. Наконец он начинает говорить снова, но так и не поднимает глаз:

– По правде сказать, я думал, что мы умрем.

– Я знаю, я тоже так думала. Но мы не умерли.

– Хотя бы подожди до утра. Пожалуйста.

Я вынимаю из кармана телефон. Шесть пятнадцать. Еще четыре часа ожидания.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Я пойду, когда рассветет.

Стиг не согласен и дает понять это упрямым взглядом.

– Подожди до тех пор, пока не приедет твоя мать. Возможно, она сможет помочь. Ты говорила, что и ей было предназначено поливать дерево.

Я отвожу взгляд, не давая больше никаких обещаний. Я не могу представить себе, чтобы в этом деле мама стала помогать. Прежде она, может быть, и согласилась бы помочь, но после того, как со мной произошел несчастный случай, она начала чрезмерно меня опекать, все время следя за мной и вечно беспокоясь. Нет, скорее уж она впадет в истерику и будет всячески пытаться мне помешать.

В комнате повисает напряженное молчание.

Я касаюсь рукава Стига. Его джемпер полон такого страха и такой скорби; я знаю, что ему хочется заплакать.

– Я сожалею о том, что сказала о твоем отце.

Стиг шмыгает носом и неохотно признается:

– Нет, ты была права. Если бы речь шла о папе, я бы тоже захотел ему помочь. – Он подбирает с пола свечу и подносит к ней пальцы, держа их в опасной близости от пламени. И шепчет, словно ребенок в исповедальне, и невинный, и грешный: – Я бы отдал все, лишь бы увидеть папу вновь.

Он смотрит на меня, взгляд его становится непривычно жестким, а в смехе звучит горечь.

– «Жизнь продолжается, Стиг». Так сказала мама. В день похорон она сказала мне, что собирается начать новую жизнь с Эриком. Я могу жить с ними, добавила она, но при условии, что прекращу вести себя так, как вел тогда – ночью напивался, а потом весь день спал.

– И что ты сделал?

Он проводит ладонью над свечой.

– То, чего хотели все остальные. Снова начал посещать школу. Помогал Нине тренироваться и заставлял себя улыбаться. – Я отвожу его руку от пламени свечи и считываю с рукава джемпера мимолетное воспоминание о Нине. Она была всецело предана Стигу, у нее никогда не было никого другого – но почему-то ему не хочется этого признавать.

Он заправляет прядь волос за ухо.

– Помню, однажды вечером я шел из школы домой и смотрел в окна домов. У одного окна я остановился – там маленький мальчик складывал пазлы вместе со своим отцом. От дома исходило оранжевое сияние – я словно смотрел на рождественскую открытку. Я стоял, наблюдая за ними. Они казались такими счастливыми в то время, как я… я…

Я заканчиваю предложение за него:

– Чувствовал себя, как дом, в котором взрывом выбило все окна?

Стиг кивает и отколупывает воск со свечи.

– Каждый вечер я напивался, чтобы забыть. И каждый день просыпался, жалея, что не умер. Когда я смотрелся в зеркало, то словно видел там не себя, а какого-то незнакомца, как будто я накладывал подводку для глаз на лицо кого-то другого. Но пока днем я вел себя, как положено, все были довольны.

У двери стоит призрак девушки примерно моего возраста с короткими темными волосами. На ней простое, свободно ниспадающее с плеч платье, и ноги ее босы. Она не похожа на остальных, которые просто оказываются здесь лишь на несколько мгновений, проходя мимо. Она смотрит на меня пристальным осуждающим взглядом, и я невольно начинаю ерзать на диване, чувствуя себя не в своей тарелке.

Стиг шмыгает носом, и я снова переключаю внимание на него:

– Я знаю, каково это – видеть в зеркале не себя, а кого-то другого. После несчастного случая все хотели, чтобы я осталась той Мартой, какой было до того, как это произошло, но я не могла.

– И что ты сделала?

– Ничего. Просто спряталась в своей комнате.

Стиг вздыхает:

– Как бы мне хотелось быть таким же, как ты.

Я фыркаю, не веря своим ушам:

– Но почему?

Его дыхание так тихо, что почти не колышет пламя свечи.

– Потому что ты, по крайней мере, осталась искренней. А я вечно лгу и притворяюсь тем, кем на самом деле не являюсь. Это продолжается уже так долго, что я не могу остановиться. Я словно забыл, как быть самим собой, и ненавижу за это себя.

Я откидываюсь на спинку дивана, изумленная прозвучавшей в его голосе злостью.

Какое-то время мы сидим молча, и почему-то я возвращаюсь мыслями к тому дню, когда в больнице с моей головы сняли бинты. Увидев лицо мамы, я заплакала от счастья, но она не улыбалась. Медсестра дала мне зеркальце, и я сразу же поняла почему. Левая часть моей головы опухла и была покрыта синяками – кожа на моем лице оказалась мерзкого сине-желтого цвета, как какой-то заплесневелый раздавленный фрукт. Мой левый глаз был мутно-белым и смотрел вверх в каком-то непонятном направлении, как будто пристально разглядывал что-то такое, что видел только он. Мою новую наружность дополнял рубец на левой щеке с черными швами.

Всякий раз, когда мама могла заставить себя посмотреть на меня, она начинала плакать. Как бы часто она ни спрашивала, как я себя чувствую, я знала, что не должна еще больше ее огорчать. Я не могла скрыть своего лица, но могла скрыть свои чувства. Я могла хотя бы сделать вид, что со мной все путем.

Я смотрю на Стига:

– Мне подобные чувства не знакомы. Мы все иногда лжем, особенно ради того, чтобы уберечь чувства тех, кто нам дорог. Но ведь со мной сейчас ты не притворяешься, да?

Стиг улыбается, и морщинка на его губе становится глубже.

– Нет, когда я с тобой, я чувствую себя совсем иначе.

Мое сердце екает.

– В каком смысле – совсем иначе?

– Ну, вчера, когда я проснулся, мне не хотелось умереть. Мне хотелось напечь тебе оладий.

Я тихо смеюсь:

– И у тебя получились весьма неплохие оладьи.

Стиг улыбается:

– Я рад, что оказался здесь, чтобы тебе их приготовить. – Он облизывает губы, и я вдруг ловлю себя на мысли, что неотрывно смотрю на них. Наши головы находятся так близко, что почти касаются друг друга.

– Марта, как ты думаешь, существует ли что-то, предназначенное судьбой?

– Возможно.

Он пристально смотрит на меня:

– Ведь то, что мы с тобой нашли друг друга, – это что-то значит, не правда ли?

Я пытаюсь придумать, что сказать в ответ, но мне ничего не приходит в голову. Краем глаза я улавливаю какое-то движение возле входной двери. Призраков там не видно, но я чувствую, что девушка с короткими волосами все еще здесь. Я чувствую, она подходит все ближе, слушая наш разговор.

Стиг счищает со своих пальцев воск.

– Не знаю, верю ли я в Бога, но я много думал о судьбе. Если бы той ночью я не позвонил отцу, он бы был сейчас жив. Или же, по-твоему, тогда просто пришел его час и ему суждено было умереть?

Я вздыхаю – как бы мне хотелось знать ответы. Хотя я не могу знать этого точно, инстинкт подсказывает мне, что основы нашего будущего закладываются еще до нашего рождения. Я вспоминаю то, что как-то сказала мне Мормор. Мы были в сарае и устанавливали там ее старый ткацкий станок. Она показала мне на вертикальные нити, натянутые на деревянную раму станка. «В нашей жизни есть такие обстоятельства, которые мы не можем изменить: например, когда и где мы рождаемся, кто наши родители. – Бабушка с силой дернула пряжу. – Это основа. Она неизменна, видишь? – Я кивнула, и Мормор положила мою руку на нити, идущие поперек рамы. – Это уток – нити, которые проходят над и под основой. Их мы можем изменить. – Я недоуменно посмотрела на нее, и она крепко прижала меня к себе. – Человек, которому жизнь дала плохой старт, все же может выткать хорошую ткань, если раз за разом будет делать правильный выбор. – И она прошептала: – Укрепляй то, что имеешь, дитя мое, и тогда никто не заметит, что в основе ткани были дыры».

Раньше я особо не думала об этих ее словах, но теперь понимаю – тогда она говорила о судьбе. Половина того, что мы собой представляем, дана нам от рождения, и ее нельзя изменить, но все остальное зависит от наших собственных действий. Что-то подсказывает мне, что Стиг не стал причиной смерти своего отца – тот погиб из-за того, что раз за разом выбирал в своей жизни сам.

– Пришел его час – ему суждено было умереть, – говорю я, хотя на самом деле этому не верю. Не судьба заставила его отца разбить свой автомобиль, но если это даст Стигу хоть какое-то утешение…

Он бросает на меня взгляд, полный надежды. В его глазах читаются боль и горячее, отчаянное желание верить тому, что я сказала. Он опускает взгляд и опять начинает ковырять свечу, и я кладу на его рукав руку. Что-то, глубоко запрятанное в шерсти, из которой связан его джемпер, говорит мне, что я права. Это не похоже на мимолетные образы или чувства, которые я считываю с одежды; это как истина, которая впечаталась в волокна шерсти еще при окраске, которая была там всегда, но которую я раньше не замечала.

Я открываю рот, и мое убеждение в том, что так оно и есть, становится полным. Пусть Норны и перерезали нить чужой жизни, но его отец погиб оттого, что пил. Стиг не имел к этому никакого отношения.

– Я знаю – ты чувствуешь себя виноватым, но я знаю точно – это была не твоя вина.

Стиг закусывает губу и отводит взгляд.

Я сжимаю его предплечье, потом дергаю за рукав:

– Я чувствую это, чувствую здесь.

Стиг судорожно выдыхает, как будто теперь он наконец мне поверил.

– Я рад, что встретил тебя, – шепчет он. И пододвигается ко мне, теперь его лицо так близко от моего, что я чувствую исходящий от его дыхания запах алкоголя. Мой пульс учащается, я закрываю глаза, ожидая, что его губы сейчас коснутся моих, но вместо этого он целует меня в макушку.

Он откидывается на спинку дивана, явно вымотанный, а я сижу, ошарашенная, поскольку то, чего я ждала, так и не произошло. Я была уверена, что он меня поцелует. В макушку целуют ребенка – выходит, он видит меня именно так? Я ничего не понимаю. Ведь, похоже, мы с ним идеально ладим абсолютно во всем. Мои мысли становятся горькими. Это из-за моего лица. Наверняка.

– Я иду в туалет, – бормочу я.

Я встаю с дивана, зажигаю масляную лампу, отношу ее в ванную и ставлю на раковину. Сходив в туалет, я мою руки и умываюсь ледяной водой. В мерцающем свете лампы я кажусь себе иной, более жесткой, что ли – но недостаточно иной.

Я закрываю левую часть лица рукой. В зеркале отражается девушка с высокими скулами и маленьким носиком, покрытым веснушками. Глаз у нее сине-зеленый, цвета моря, бровь и ресницы такие светлые, что кажутся почти белыми. Губы маленькие, но идеальной формы. Я приподнимаю уголки рта, и мне из зеркала улыбается хорошенькая девушка.

А потом я убираю левую руку.

И вижу вместо хорошенькой девушки чудовище. Его левое глазное яблоко повернуто в глазнице и неподвижно смотрит вверх и влево, как у безумной. Верхнее веко немного опущено, и весь глаз затянут молочно-белой пеленой, так что черный зрачок почти не виден. Глазницу пересекает зигзагообразный шрам, начинаясь над бровью и заканчиваясь на дюйм ниже глаза, как будто кто-то напал на меня с ножом.

От возмущения несправедливостью того, что со мной произошло, руки сжимаются в кулаки.

Папа пригласил в больницу в Осло частного хирурга, чтобы тот осмотрел меня. Хирург должен был заменить мой изуродованный глаз искусственным. Я бы все равно осталась слепой на один глаз, но по крайней мере искусственный глаз выглядел бы нормально и смотрел бы вперед. Хирург сделал мне томографическое исследование мозга, и его заключение было неутешительным:

– Боюсь, никто из хирургов не согласится делать подобную операцию, во всяком случае, пока. Риск нанесения еще большего ущерба зрению пациентки слишком велик. – Эти слова разрушили все мои надежды в прах.

Я подаюсь вперед, еще ближе к зеркалу, и пристально смотрю в свой здоровый глаз. Дура, дура, дура. Когда же ты наконец усвоишь урок? Не предавайся надеждам, и тогда никто уже не сможет сделать тебе еще больнее: ни врачи, ни Стиг. Никто вообще.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Стиг тихо похрапывает. Я всматриваюсь в него, пока он спит, и сердце переполняет отчаянное желание ощутить его губы на моих губах. Я понимаю, что это глупо, но я не хочу умирать, не поцеловав его. Если драге вернется, я хочу чувствовать, что я, по крайней мере, жила. Что у меня было несколько прекрасных мгновений с парнем, который мне действительно дорог. И которому дорога я сама.

По комнате продолжают проноситься призраки умерших, и я снова вижу ту девушку. Ее взгляд тверже стали. Ее лицо кажется мне знакомым, как будто я его уже где-то видела. Может быть, в одном из дневников.

Я сажусь на диван и легко провожу рукой по джемперу Стига, но шерсть говорит мне только о его отце. Я бью по диванной подушке, затем кладу на нее голову. И, едва закрыв глаза, погружаюсь в сон – и оказываюсь в тисках кошмара.

Никому, никому не должен выпадать такой горестный удел

У колодца стоит женщина в длинном плаще, ее плечи сгорблены старостью, а лицо скрыто капюшоном. Идет снег, но на нее не падает ни одна снежинка. В ее полной неподвижности есть что-то жуткое, как будто она стояла здесь всегда, ожидая.

Ее голос резок и надтреснут:

– Подойди.

Что-то, находящееся глубоко внутри, начинает тянуть к ней, я смотрю на свои сапоги и вижу, как ноги несут меня сами. Я бреду сквозь снег, и когда останавливаюсь перед нею, колени мои дрожат.

– Ближе, – хрипло говорит она.

Я делаю еще шаг вперед. Теперь я стою так близко от нее, что, если бы посмела, смогла бы дотронуться до ее плаща. Я поднимаю глаза и вижу иссохшее лицо старухи. Ее кожа изборождена морщинами, щеки ввалились и покраснели.

Она опускает узловатую руку в колодец:

– Вглядись в него.

Я вглядываюсь во мрак. В темной воде мерцают точки света – из-под кончиков ее пальцев вырывается нечто вроде многочисленных звезд. Из глубин что-то поднимается, вихрясь. Рябь проходит, и под водой появляется лицо – это врач из больницы в Осло. Его сменяет другой образ – я вижу себя саму, натыкающуюся на женщину в аэропорту. Потом вода темнеет, и на поверхности возникает еще одно лицо – белое и гладкое, как галька. Это Брайан, мой сосед в самолете. В голове крутится великое множество вопросов, и я не знаю, какой из них задать первым.

Старуха оглядывается через плечо, и когда снова поворачивается ко мне, из ее тени выходят еще две женщины. Я пячусь, спотыкаюсь и едва не падаю. Капюшон первой женщины опущен, и видно, что у нее очень красивое лицо в форме сердечка и длинные черные волосы. У нее такие же высокие скулы и такой же острый подбородок, как и у старухи, и такие же беспощадные темные глаза. Вторая из женщин моложе – это девушка примерно моего возраста, лицо ее частично скрыто поднятым капюшоном плаща. Они похожи на трех женщин, вырезанных на крышке сундука Мормор, – на Норн.

Я обеими руками сжимаю свою голову. Как долго Норны наблюдают за мной? Я бы никогда не оступилась и не упала с дерева, если бы не увидела лицо, выступающее из коры. Смятение в моей душе уступает место гневу.

– Это ведь вы сделали так, что я упала, верно?

Они пристально смотрят на меня.

– Эту участь ты выбрала еще до рождения, но всегда существует и иной путь.

Мои руки сами сжимаются в кулаки. Я показываю на слепой глаз:

– Я это не выбирала!

Самая молодая из трех хватает меня за запястье, и пальцы ее жгут, словно лед.

– Поскольку твоя мать не поливала дерево, из подземного мира вырвались души усопших. Вернуть их обратно в царство мертвых – это теперь твой удел. Для этого ты должна быть способна видеть мертвых – а такая способность дается лишь ценой жертвы.

Я сердито смотрю на нее, и она снова резко тянет меня к колодцу.

– Один вырвал свой собственный глаз ради одного глотка мудрости. Он повесил сам себя на этом дереве и висел, пока едва не умер, ради того, чтобы открыть руны! – Она опускает в воду колодца руку, и я вижу в нем свое отражение – вот только я сама на себя не похожа. Оба мои глаза и рот зашиты. – Вот что произойдет, если ты не будешь видеть ясно.

Я вскрикиваю и вырываю руку из ее пальцев.

Красивая женщина трогает меня за плечо:

– Тебе надо многое узнать. Пойдем.

Я стою и смотрю, как Норны, взявшись за руки, образуют круг и начинают петь. Их пение не похоже ни на что, слышанное мною прежде. Сначала их напев звучит тихо, как вздохи, как шепот, как шелест ветра в верхушках деревьев, затем он становится звучнее, делается похож на стук дождя по крыше. Напев то затихает, то начинает звучать громче, голоса трех женщин сливаются в один.

Они поют, и из ртов у них вырываются серебристые нити, образуя в воздухе изящные узоры. Звуки напева – прекрасного, странного и проникновенного – продолжают нарастать, и серебряные нити свиваются в шнуры. Отпустив руки, Норны хватают эти шнуры и начинают передавать их друг другу снова и снова, сверху и снизу – соткав из них в конце концов переливающуюся светящуюся ткань. Она вспыхивает серебром, бросая отсветы в небо и заставляя воду колодца мерцать.

Напев затих – и они все поворачиваются ко мне, держа ткань в руках. Каждая крошечная нить в ней движется, излучая пульсирующий свет. Юная Норна показывает мне жестом, чтобы я коснулась сотканной материи. Я колеблюсь, затем хватаю ее. И слышу, как разом вскрикивают миллионы голосов: мужских, женских и детских – они исходят из всех стран, рассказывая мне о своих страхах, радостях и горестях.

Меня потрясает лавина эмоций, она электризует мою руку, мое тело, пока кожу на голове словно не начинают покалывать тысячи иголок. Эти нити – ведь это человеческие души!

В моей груди зажигаются искры. Каждое нервное окончание вспыхивает и горит, и мой разум кипит, а сознание ширится, ширится. Я, вращаясь, несусь сквозь облака, пролетаю над лесами и горами. Говорят миллионы голосов, и перед моими глазами мелькают образы: кровь, пульсирующая в пуповине; глинобитная хижина и лежащая в ней беременная женщина; гортанный вопль и крик новорожденного младенца. Лица Норн, ткущих своим напевом энергию и вплетающих крик новорожденного в ткань творения.

Затем хижина исчезает, и я снова лечу по небу. Подо мной – оживленная городская улица, полная спешащих в разные стороны людей. Вокруг каждого из них спиралью вьется мерцающий серебряный свет, и все они объединены в огромную, невероятно сложную, сотканную из энергии паутину.

И я вдруг начинаю понимать. У меня сейчас такое чувство, будто я взобралась на самую высокую гору и смотрю на расстилающийся внизу мир и людей. Мне хочется одновременно смеяться, плакать и петь от радости.

Самая юная из Норн поднимает руку, и в сумраке загорается металл. Я ахаю, видя, как она начинает большими ножницами резать ткань на куски. Лезвия ножниц соединяются и соединяются с жестоким хрустом, и клочки ткани, кружась, летят на землю, как пепел от костра. Я падаю на колени вместе с этими клочками, чувствуя, как сердце мое разрывается надвое.

Все эти прерванные жизни – жизни, которым положило конец одно-единственное движение ножниц. Старик в Дели, умерший во сне в окружении своей семьи; подросток в Замбии, застреленный солдатами; женщина в Ирландии, прижимающая к себе своих детей, умирая на больничной койке. Я чувствую каждую из этих смертей.

Я ползу на коленях к одному такому куску ткани, размером не больше курточки маленького ребенка. Я хочу собрать эти куски и сохранить. Хочу снова сшить их вместе. Стоя на коленях в снегу, я смотрю на темнеющее небо и вижу, как тысячи клочков ткани, кружась в воздухе, падают и повисают на ветках корявого дерева над моей головой. Как можно было превратить такую прекрасную, переливающуюся ткань во множество этих вот почерневших клочков?

И тут я вижу Мормор, отчаянно пытающуюся достать кусок материи с ветки корявого дерева.

– Мормор, это я, Марта!

Мое сердце пронзает боль. Вскочив с колен, я бросаюсь к ней.

Она подпрыгивает, силясь сорвать материю с ветки, хотя этот кусок ткани висит так высоко, что Мормор до него никак не дотянуться.

– Мормор, пожалуйста, перестань! – Я протягиваю руку, но та проходит прямо сквозь нее. Она поворачивается, и я вижу, что ее глазные яблоки черны и пусты.

Мою грудь пронизывает такая боль, что я едва могу дышать. На каждой веточке дерева висит клочок ткани. Они колышутся на ветру, миллионы крошечных мертвых тел. Внезапно я вижу, что вокруг Мормор есть еще люди – сонмы людей, и все они пытаются дотянуться до клочков материи, висящих высоко на ветках.

Я поворачиваюсь к Норнам:

– Зачем вы это сделали?

Голоса трех Норн сливаются в один:

– Это те, кто умер, терзаемый горькими сожалениями.

Я смотрю на вызывающие острую жалость фигурки. Никому, никому не должен выпадать такой горестный удел.

– Почему мертвые не могут покоиться с миром?

Красавица Норна смотрит на меня, и глаза ее полны доброты.

– Мертвые должны пребывать в покое в царстве Хель, пока им не придет время перевоплотиться, но никто не поливал дерево, и теперь оно гниет. Большинство душ усопших, которые вырвались из подземного царства, сделали это, ибо их позвало в этот мир то, о чем они горько сожалеют. Их сожаления висят на ветках Иггдрасиля. Некоторые из мертвых застрянут здесь навечно, если ты им не поможешь. Твои предки покинули царство мертвых в поисках тебя – и они также рискуют блуждать здесь вечно, потому что все исправить можешь одна только ты.

– Я? Но ведь это вы контролируете судьбу!

Юная Норна делает шаг вперед. Голос ее так же режет слух, как ножницы в руке перерезают нити судеб:

– Будущее ограничено прошлым. Есть вещи, которые нельзя изменить.

Я снова поворачиваюсь к прекрасной Норне, но она качает головой:

– Скульд права. К тому же у нас нет власти над мертвыми, а Хель не может покинуть своего царства.

Я начинаю задавать еще один вопрос, но замолкаю, пораженная странностью того, что вижу. Три фигуры Норн сливаются в одну – один плащ, один поднятый капюшон, одно лицо, образовавшееся из трех наложенных одно на другое. Не три, а одна женщина подходит к дереву и кладет на его ствол свою ладонь.

– Подождите! Как мне спасти Мормор?

Ее кисть покрывает шершавая древесная кора, рука до плеча исчезает в стволе, за рукой следует нога, потом торс. Ветер начинает выть громче, когда она вся исчезает в дереве, оставив за собой только ледяной воздух.

Я прижимаю к коре ухо, и в моей голове звучит хриплый голос:

– Иди к дереву.

На меня глядит само зло

Я просыпаюсь в смятении, охваченная одновременно горем и страхом. Сновидение постепенно разжимает свою хватку, и я смотрю на окно. Мы сумели пережить ночь – драге больше не возвращался. Судя по проникающему из-под занавесок свету, сейчас должно быть, по меньшей мере, одиннадцать часов утра. И тут я вспоминаю обо всем, и у меня падает сердце.

Я сажусь прямо и растираю шею. Стиг на кухне, он стоит ко мне спиной и готовит кофе. Рукава его замызганного, слишком просторного джемпера засучены, так что видны мускулистые предплечья. Что-то внутри меня вспыхивает при виде его облегающих джинсов и длинных волос. Мне хочется обнять парня и крепко прижать к себе. Но я тут же не без труда отрываю от него взгляд, напоминая себе, какой отвергнутой я почувствовала себя, когда в самом начале утра, до того, как заснула, он вместо губ поцеловал меня в макушку.

Я перехожу в кухню, и он протягивает мне чашку кофе. Я беру ее у него, тихо сказав спасибо, затем смотрю в окно. С неба, кружась, падают снежные хлопья, крупные, как гусиные перья. Дерево едва виднеется сквозь снегопад. Его ветви неподвижны, словно оно копит силы.

Я отпиваю большой глоток кофе.

– Насчет сегодняшнего утра…

Стиг начинает говорить одновременно со мной:

– Я был…

Мы смущенно смотрим друг на друга. Я обхватываю свою чашку обеими руками.

– Сначала ты.

– Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты сказала про моего отца – что это была не моя вина.

В мозгу мелькает образ Норны с ее ножницами. Не стоит ли рассказать Стигу о моем сне? Но затем я вспоминаю о поцелуе, которого так и не было, и о том, какой дурой я себя чувствовала.

– А, ну хорошо, – говорю я, выдавливая из себя улыбку.

Он смотрит на мое лицо, словно ожидая, что я еще что-то скажу. Я допиваю кофе и ставлю чашку около мойки.

Когда я беру свою куртку и надеваю ее, глаза Стига изумленно округляются:

– Ты же не собираешься идти к дереву?

Я стискиваю зубы, ожидая его бурных возражений.

– Подожди еще несколько часов. Если твоя мать не приедет до темноты, то…

– А если ее самолет не может приземлиться, а если паром сейчас не ходит? Или машина застрянет в снегу?

Стиг смотрит на меня сердитым взглядом, и я отвечаю ему тем же.

– Я обещала подождать, пока не станет светло, и подождала. Но откладывать это дело и дальше я не могу. Мормор застряла под деревом, как в ловушке, – и ей нужна моя помощь!

Стиг хватает один из стульев за спинку и, скрипя ножками по полу, рывком придвигает его к себе.

– Я не позволю тебе выйти из дома, даже если ради этого мне придется привязать тебя к этому стулу!

Меня захлестывает гнев:

– Не говори ерунды!

Я решительно иду к двери, но он преграждает мне путь стулом, и я, споткнувшись о него, падаю, чертыхаясь.

– Пожалуйста, откажись от этой мысли, ведь это небезопасно. Я просто не могу позволить тебе выйти!

Я встаю с пола, чувствуя, что мои щеки пылают от стыда.

– Потому что я наполовину слепа? Спасибо за заботу, но ничего, я справлюсь.

– Ты не способна ясно смотреть на вещи! – вопит он.

Я показываю на свой левый глаз:

– Интересно, почему?

Стиг раздраженно фыркает, размахивая руками.

– Вечно ты говоришь о своем глазе – не думай, что я этого не замечал! Не понимаю, почему ты поднимаешь из-за него такой шум?

Я пячусь, оскорбленная и шокированная:

– Что?

– Да, твой левый глаз выглядит странно, и у тебя есть шрам, но нельзя сказать, что это так уж интересно!

Я открываю рот, потом закрываю его опять, слишком расстроенная, чтобы отвечать. Я надеялась, что, раз он гот, ему могут нравиться девушки с экстремальной внешностью. Надеялась, что ему могу понравиться и я как раз потому, что я выгляжу не как все.

Его голос смягчается:

– Собственно говоря, твой глаз – это наименее интересная часть тебя.

Я молча останавливаюсь, чувствуя себя обескураженной, но также гадая, не прячется ли во всем этом комплимент. Стиг, воспользовавшись тем, что я в шоке, протискивается мимо меня и встает перед дверью, преграждая путь.

– Что ты только что собиралась мне сказать? – спрашивает он.

– Ничего.

Он складывает руки на груди.

Я надеваю сапоги, затем беру свои шапку и шарф. И делаю все это, не глядя на него.

– Я могу и подождать.

Он мягко касается воротника моей куртки.

– Прошу тебя, не ходи. Скоро приедет твоя мама. Сама знаешь, в доме безопаснее.

Я вздыхаю, не в силах посмотреть ему в глаза. Минувшей ночью и в начале утра я ощущала между ним и собой близость. Такую близость, что была уверена – сейчас он поцелует меня в губы. Я думаю обо всех этих бесчисленных сонмах людей, пытающихся дотянуться до веток дерева, – всех их мучают сожаления, они терзаются, потому что горько жалеют, что не сделали что-то иначе. Мне невыносима мысль о том, что он опять меня отвергнет, но если я не скажу ему о своих чувствах, не буду ли я потом вечно об этом жалеть? Скульд было так легко перерезать своими ножницами чью-то жизнь – если драге сейчас рыщет где-то у дома, возможно, следующей нитью, которую она перережет, будет моя.

Стиг гладит меня по щеке, и я кладу ладонь на его руку, собираясь отодвинуть ее в сторону. Но как только я касаюсь его кожи, у меня перехватывает дыхание. Я не хочу провести всю жизнь, прячась, держась в стороне. Боясь, что мне причинят боль.

Стиг судорожно сглатывает:

– Я бы не вынес, если бы…

Я встаю на цыпочки и целую его в губы.

Он отшатывается, словно от пощечины.

Меня начинают жечь гнев и стыд.

– Марта?

– Извини. Я не хотела… – запинаясь, говорю я. – Обещаю – это не повторится.

Чувствуя, как от обиды у меня начинает кружиться голова, я протискиваюсь мимо него и протягиваю руку к двери.

– Ты нравишься мне, Марта, правда нравишься! Просто…

– Ты не обязан что-либо объяснять!

Не поднимая головы, я отодвигаю засов и рывком распахиваю дверь. В дом врываются ветер и снег. Я знаю, что он сейчас скажет. Что я ему нравлюсь, но не в этом смысле.

Стиг хватает меня за руку:

– Постой! Ты не можешь уйти вот так!

Почему он не может оставить меня в покое? Разве он еще недостаточно меня унизил?

Я высвобождаю руку и, спотыкаясь, выхожу в метель. Из моего глаза выкатывается слезинка, пока я сбегаю вниз по ступенькам крыльца, проваливаясь сапогами в снег. Я поднимаю руку, чтобы защитить лицо от колючих льдистых хлопьев, и у меня захватывает дух, когда морозный воздух обжигает мое горло. Злость заставляет ноги двигаться быстрее, и я торопливо пробираюсь сквозь снег вдоль боковой стены дома, чувствуя, как по моим замерзшим щекам ручьями текут слезы.

Я достаю из карманов перчатки, но руки так трясутся, что я не могу их надеть.

Идиотка! Мне следовало сделать это до того, как вышла из дома. Метель так сильна, что дерево я различаю еле-еле. Я засовываю свои голые руки под мышки и неуклюже бреду к нему.

– Fаen! Fаen! Fаen!

С каждым последующим ругательством голос Стига становится все громче. Я вытираю лицо рукавом и вижу, что ко мне, спотыкаясь, бежит черная фигура. На Стиге его кожаное пальто, но он так торопился, что не надел шапку. Снежный вихрь становится все гуще, все быстрее. Я моргаю, на мгновение вижу Стига, а в следующее – уже нет.

– Я хотел поцеловать тебя! Я еще никогда не встречал такой девушки, как ты!

Я поворачиваюсь на его голос:

– Тогда почему же ты этого не сделал?

Мое лицо режет ветер. Я оглядываюсь по сторонам, и сердце начинает бешено биться. Вокруг вдруг не осталось ничего, кроме белизны. Непонятно, где дом, где дерево, где верх, где низ.

– Стиг?

Снег слепит меня. Я слышу отчаянный лай Гэндальфа, но не вижу его. Я нахожусь где-то между деревом и домом, но не знаю, что из них ближе. Я делаю несколько шагов и спотыкаюсь. Дышу я тяжело и учащенно, и в морозном воздухе мои выдохи образуют большие белесые клубы.

– Марта!

Ветер доносит до меня мое имя, и я резко разворачиваюсь. Не доверяя своему зрению, я, шатаясь, бреду на звук голоса Стига. Вот я различаю его затылок, и у меня замирает сердце. До него шагов десять влево, но он идет не в том направлении.

Я бегу к нему:

– Стиг!

Он разворачивается.

Из пелены снега появляется темная фигура. Ходячий мертвец.

У меня перехватывает дыхание – драге, широко шагая, идет ко мне. С его черепа свисают клочья коричневой кожи и грязные свалявшиеся космы.

Я стою, не в силах пошевелиться или вздохнуть.

Стиг бежит ко мне с другой стороны, размахивая руками и крича.

Драге движется прямо ко мне.

Стиг дергает меня за руку, выводя из парализовавшего транса:

– Марта, беги! – Он отталкивает меня, потом поворачивается лицом к мертвецу. Я бегу, отчаянно надеясь, что двигаюсь в сторону дома.

Судорожно глотая воздух, я оборачиваюсь, ища глазами Стига, и вижу, что он лежит на снегу.

– Нет!

Я смотрю на существо, наклонившееся над телом Стига. Оно поднимает голову, и я вижу его выпученные желтые глаза и разбухшие красные губы.

Мой разум разбивается на миллион осколков. Я бросаюсь к Стигу, затем останавливаюсь. Может быть, он только ранен… может быть… может быть…

Одна рука Стига неловко подвернута за спину. Я смотрю и вижу, как его грудь поднимается и опадает.

Пожалуйста, Стиг, встань, встань! Мысленно я посылаю ему призыв: Встань и беги! – Но он продолжает лежать.

По снегу расплывается красное пятно. И этого красного слишком много.

Глаза Стига смотрят в небо. Его грудь перестает вздыматься.

Я истошно кричу, пока в легких еще остается воздух.

Драге поворачивает голову, и я вижу: на меня глядит само зло.

Черная яма из моих кошмаров

Драге выпрямляется во весь свой огромный рост. С его иссохшего тела свисают полоски жесткой кожи, клочок ткани полощется на ветру, зацепившись за острую кость, торчащую из гниющей плоти на груди. Сквозь снежную завесу на меня неотрывно глядят выпученные желтые глаза.

Стиг лежит у ног жуткого существа, его лицо посинело. Снежные хлопья засыпают волосы и тают в крови, вытекающей из узкой раны на его шее. Я, остолбенев, смотрю на этот поток крови. От крови поднимается пар, но сам он выглядит таким холодным.

Драге делает шаг ко мне, и от смрада разложения к моему горлу подкатывает тошнота.

Бежать, мне надо бежать.

Мое сердце колотится, но я не могу сдвинуться с места.

Увидев краем глаза быстрое движение, я поворачиваю голову – сквозь метель ко мне мчится знакомая фигура.

– Гэндальф! – Он прыгает и оказывается впереди меня, шерсть на его загривке стоит дыбом, грозные острые зубы оскалены. Он щелкает зубами и рычит так свирепо, что видно – этот пес будет биться не на жизнь, а на смерть.

Драге, размашисто шагая, движется ко мне. Его грязные волосы развеваются на ветру, с когтей одной руки капает кровь, оставляя на снегу красный след.

Лай Гэндальфа становится остервенелым. От его тела подымается пар, а из пасти капает пена. Он припадает на передние лапы, готовясь атаковать, затем подпрыгивает и вонзает зубы в руку восставшего мертвеца. Драге, потеряв равновесие, спотыкается и взмахивает рукой, подняв пса высоко над землей. Но Гэндальф вцепился в него намертво и не желает разжимать хватку.

Драге яростно бьет пса второй рукой, и я содрогаюсь.

– Не трогай его! – кричу я и бегу к Гэндальфу, полная решимости спасти друга. Драге еще раз взмахивает рукой, и пес, отлетев в сторону, с глухим стуком падает на землю. Жалобно взвизгнув, он замолкает. По моему лицу текут слезы.

– Прости меня, Гэндальф! Прости!

Рыдая и отчаянно размахивая руками, я бреду прочь. Впереди, всего в десятке шагов, качаются ветки дерева. Норны – они должны мне помочь!

Мой сапог за что-то цепляется, и я ничком падаю на снег. Чертыхнувшись, я переворачиваюсь на спину и отцепляю ногу от выступающего корня. Ветви колышутся над моей головой, словно темные руки, предупреждающие меня об опасности, но их предостережение так запоздало! Дерево так близко. Если бы только я смогла…

Драге стоит надо мной, и исходящая от него вонь разложения вызывает у меня позыв к рвоте. Его левая щека сгнила, и с нее свисает лоскут кожи. Мышцы вокруг рта растягиваются в пародии на улыбку.

Я отползаю назад и пытаюсь закричать, но вместо крика вырывается только сдавленный всхлип.

Мои предки по женской линии уже один раз спасли меня, возможно, они смогут прийти ко мне на помощь и сейчас.

– Карина! Помоги мне! На помощь!

Драге смотрит вокруг своими мертвыми глазами.

Я вскакиваю на ноги и приказываю себе дышать. Схватившись за свой амулет-валькнут, я пытаюсь вспомнить, что я чувствовала, когда держала руку над куклой. Я призываю на помощь всю таящуюся во мне силу, и она вливается в мои ноги, живот, грудь.

Свирепый голос, совсем не похожий на мой собственный, исторгается из глубин моего существа:

– Ко мне, мертвые! Восстаньте и спасите меня!

Небо вмиг темнеет, и ветер начинает истошно выть.

Слева от меня появляется мерцающий женский силуэт. Карина! Ее лицо полно решимости. Она бросается на драге, но он взмахивает рукой, и призрак взрывается, превращаясь в облако снега.

Я поднимаю руку и прикладываю ее козырьком к глазам, глядя, как среди метели возникает еще одна фигура. Миниатюрная старушка с длинными, развевающимися волосами. Герд кидается на мерзкое существо, и оно, снова размахнувшись, разбивает ее образ на тысячу кусков.

Снежные женщины встают за ним одна за другой. Стоит драге разнести вдребезги образ одной моей пращурки, как появляется следующая. Он пыхтит, пробиваясь сквозь их заслон. Они тормозят его продвижение, но одного этого недостаточно.

Я несусь к дереву и колочу по его стволу. Мне нужно, чтобы Норны сказали, как спасти Мормор и вернуть ее обратно в царство мертвых. Мормор, но не Стига! Он еще так молод – он не может умереть! Норны должны изменить это.

Из коры дерева возникает знакомое лицо с чеканными чертами, и крик замирает в моей груди. За лицом появляется нога, потом плечо – и вот передо мной стоит самая старшая из Норн. Ее лицо безмятежно. Из ее тени возникают еще две фигуры: прекрасная Норна с волосами, развевающимися на ветру, и юная Норна, Скульд, с лицом, частично скрытым под капюшоном.

В складках плаща Скульд блестят ее ножницы. Это она перерезает нити, она решает, когда оборвется чья-то жизнь. Я показываю на ножницы и кричу:

– Это ты убила Стига! Это сделала ты!

Норна с юным лицом смотрит на клочок материи, полощущийся на ближайшей ветке, и поднимает руку. Материя проносится по воздуху и приземляется на ее ладонь. Она протягивает клочок мне, но я отказываюсь его брать. Стиг не может, не может умереть!

Скульд смотрит на меня холодными глазами:

– Разве ты не хочешь узнать?

Я гляжу на жалкий клочок. Я хочу узнать о Стиге все, но не таким образом. Мне нужен живой Стиг. Я хочу почувствовать теплоту его объятий. Хочу, чтобы мы поведали друг другу свои секреты сами, сидя перед огнем.

Скульд разгибает один из пальцев, держащих ткань, как будто хочет отпустить ее.

– Нет!

Я выхватываю у нее клочок и прижимаю его к своей груди. Материя говорит только о горестях: здесь все, о чем Стиг горько сожалел. Под моими пальцами вьются нити угрызений совести и самобичевания, завязываясь в узел тоски. Чувство вины из-за того, что в ту ночь он позвонил отцу. И уверенность в том, что ему не следовало убегать из дома и бросать маму. Стыд, сознание своей вины, ненависть к самому себе. От прикосновения к клочку материи в моей душе проносятся все горькие чувства в его жизни.

Ткань начинает показывать мне Нину, но я отстраняюсь от истории их отношений, не хочу этого видеть, не хочу знать. А затем я вижу себя и его вместе, и у меня спирает дыхание. Стиг сожалел о том, что не поцеловал…

Кусок материи показывает мне меня саму, смеющуюся и играющую в снегу. Я вижу себя глазами Стига, и в моей груди разливается тепло. Да, мое лицо изуродовано – нельзя сказать, что Стиг этого не замечал, – но он видел во мне и красоту.

Я чувствую его страстное желание поцеловать меня – но он боялся, что недостаточно хорош, опасался, что внутри он слишком искорежен, чтобы сделать кого-нибудь счастливым.

Я поднимаю глаза и вижу драге, который, отбиваясь от призраков, подходит все ближе.

Мой разум вытягивает из ткани еще одну нить воспоминаний Стига. Я вижу саму себя, дрожащую на диване. Стиг стягивает с меня сапоги. Он уже тогда хотел рассказать мне о своих чувствах, но решил, что это неподходящий момент – я была слишком расстроена. Затем я вижу, как он целует меня в макушку. Тогда он так сильно желал нашей близости, но ему мешали обуревавшие его эмоции. Он наконец начинал понимать, что не виноват в гибели своего отца, но до этого в единое целое его связывали только злость на себя и сознание собственной вины. Из-за того, что он отказался от этих внутренних скреп, у него возникло чувство незащищенности, и ему было нужно время, чтобы разобраться в себе самом. Как я могла этого не понять, как могла быть такой эгоистичной?

Драге подходит все ближе. Мне надо бежать, но клочок материи в моих руках не дает этого сделать. Моего внимания властно требует еще одно воспоминание: я вижу себя – я стою перед дверью и полна решимости отправиться к дереву, а значит, выйти из дома. Стиг смотрит мне в глаза, и накал его чувств заставляет мое сердце биться быстрее. Ему было со мной так комфортно; он чувствовал, что может остаться самим собой и рассказать мне все. Ему была невыносима мысль о том, что он может меня потерять. Когда я поцеловала его, он отшатнулся, потому что ему тогда показалось, что этим поцелуем я прощаюсь с ним навек.

А теперь уже слишком поздно.

Я вытираю глаза и вижу, что драге уже почти рядом.

Сжав руки в кулаки, я набрасываюсь на Норн:

– Вы определяете судьбу. Значит, вы можете это изменить!

Старая Норна, не обращая на меня ни малейшего внимания, идет к стволу дерева.

– Пожалуйста! Вы же можете что-то сделать!

Норны сходятся вместе, готовые вновь слиться с деревом. Меня пробирает ужас. Еще несколько мгновений – и драге окажется рядом. Они собираются оставить меня умирать!

Я хватаюсь за свой амулет, делаю глубокий вдох и вновь обнаруживаю в себе силу. Из груди вырывается свирепый, первобытный рык:

– Я дочь Одина! Я приказываю вам мне помочь! – Я топаю ногой по выступающему корню, и земля содрогается, а ветви дерева надо мной дрожат. Если это может вернуть Стига к жизни, я готова изрубить ствол этого дерева топором. Готова поджечь его и смотреть, как оно будет гореть.

Самая юная из Норн спокойно смотрит на меня, и во взгляде ее я вижу что-то, похожее на восхищение.

– Только Хель, Владычица Царства мертвых может вернуть человеку жизнь.

– Тогда отведите меня к Хель!

Прекрасная Норна склоняет голову набок:

– Немногие из живых отправлялись к Хель, и еще меньше было тех, кто вернулся назад. Ты понимаешь, о чем просишь?

Я киваю, боясь, но твердо решив не показывать свой страх. Две остальные Норны заходят в ее тень, и все три сливаются в одну.

– Что ж, хорошо. – Она хватает мое запястье, и в вены мигом вливается лед. Я смотрю на свою руку и чувствую, как холод охватывает меня всю. Я пытаюсь высвободиться, но не могу. Я падаю на колени, и корень дерева обвивает мою голень, потом туго стягивает бедро. Я смотрю на себя, и у меня такое чувство, будто все это происходит с кем-то другим. Извиваясь всем телом, я пытаюсь сесть, силюсь вырваться. Корень волочит меня по заснеженной земле, и я вздрагиваю и морщусь, когда мой затылок ударяется об узловатые корни, которые царапают его.

А потом я оказываюсь в сырой зловонной полости дерева – лежу на гниющих листьях. Я уже была здесь, в другом своем сне. Мне надо проснуться. Надо проснуться.

На мое лицо сыплется земля, земля проникает в рот, падает на глаза. Я выплевываю ее и истошно кричу, но уже слишком поздно. Меня поглощает черная яма из моих кошмаров.

Где нить, там и клинок

Я падаю во мрак, и мои руки хватают пустоту. Торчащие корни колют меня в живот, цепляются за волосы, царапают лицо и рвут одежду. Какая-то сила неумолимо тащит меня вниз. Надо мной узловатые плети корней извиваются, извиваются, пока мир не превращается в один-единственный крошечный кружочек света.

Я тяжело приземляюсь, и мои кисти и колени пронзает боль. Тяжело дыша, я вытягиваю руку и нащупываю стену из спрессованной земли. Я ощупываю то, что находится впереди меня, с боков, сзади, затем смотрю вверх. Стены совершенно гладки – ни торчащих корней, чтобы за них ухватиться, ни ямок, куда можно было бы поставить ногу, чтобы выбраться наверх.

Я встаю на ноги и ищу в земляных стенах какую-нибудь брешь – дверь, подземный ход, что-нибудь. Здесь едва-едва хватает места, чтобы лечь. Я не могу здесь оставаться. Отсюда должен быть выход! Но его нет. Грязными пальцами я размазываю по щеке слезы. Я думала, что отдам все, чтобы вернуть Стига к жизни, но я не могу оставаться запертой в этой темной дыре.

Проходят долгие-долгие минуты. Я топаю ногами, чтобы не замерзнуть. Кто-нибудь скоро придет, что-нибудь скоро произойдет. Мое дыхание превращается в облачка пара, а холод пытается заморозить мои мысли. Может быть, меня оставили здесь умирать?

Я кричу так громко, что начинает болеть горло.

Свет тускнеет, я смотрю вверх и вижу силуэт головы и плеч. Наконец-то! Должно быть, меня кто-то услышал. Быть может, это мама. Я машу руками:

– Эй, я здесь, внизу! Пожалуйста, помо…

Края ямы обхватывают пальцы с черными когтями, и меня снова захлестывает волна паники.

Я слышу, как он скребет землю. Вниз сыплется почва, усыпая мои волосы, мое лицо.

Драге – он пытается добраться до меня!

Я пячусь, спотыкаюсь и падаю на землю. Мертвец кряхтит и ревет, и я опускаю голову и закрываю лицо руками, чувствуя, как меня мутит от его мерзкого запаха. Почва все сыплется и сыплется на меня, пока мои волосы не забиваются грязью.

Слышится яростный вой, и все прекращается. Теперь единственный звук – это стук моего сердца.

Я моргаю и прикрываю глаза от яркого солнечного света. Быть может, его прогнал этот свет? Внезапно ослабев от облегчения, я падаю на бок и сворачиваюсь в клубок. Солнце дает лишь немного тепла, но так чудесно чувствовать его на своей коже. Я долго качаюсь из стороны в сторону, страстно желая уснуть, забыться, но я заставляю себя не закрывать глаз, боясь, что если я их закрою, то уже никогда не проснусь.

Не знаю, сколько времени я уже здесь лежу, уставившись в земляные стены. В конце концов, сморенная усталостью, я все-таки закрываю глаза. Мои уши наполняет звук неровного дыхания, затем оно замедляется, и я скольжу куда-то прочь, вертясь, лечу в темноту, пролетаю через туннель, извиваюсь и…

И вдруг просыпаюсь.

Кто-то гладит мои волосы, совсем как мама, когда я пришла в себя в больнице. Потом холодным костлявым пальцем проводит по шраму на моей щеке. Это не похоже на… Я судорожно сглатываю, боясь даже мысленно произнести эти слова.

Что-то двигается рядом со мной, холодное и большое.

Каждая мышца в моем теле словно застывает, я не смею даже дышать.

Странный голос шепчет:

– Тебе здесь не место.

Я знаю – это прошептал не человек.

Чья-то рука дергает меня за плечо.

Я поворачиваюсь, вижу огромную фигуру, и от страха у меня перехватывает дыхание. Вдвое больше, чем человеческая, она сгорбившись сидит надо мной, облаченная в рваную мантию, и лицо ее скрыто капюшоном. И выглядит она точно так же, как на рисунке из сундука, – темная мать Хель. Она встает, невероятно высокая в крошечном пространстве, и воздух наполняется взмахами сотен крылышек. Я моргаю и кашляю от пыли, меж тем как поднявшееся с ее мантии облако ночных мотыльков, завиваясь спиралью, летит по узкому туннелю вверх. Хель откидывает свой капюшон назад. Правая сторона ее лица прекрасна, с идеальной белой кожей и длинными черными волосами. Левая же сторона представляет собой череп, лысый череп. Я отшатываюсь и резко отворачиваюсь.

Хель опускается на корточки, так что мое лицо оказывается на уровне ее талии. От нее исходит холод, и, когда она наклоняется надо мной, меня пробирает дрожь. Хель вглядывается в меня, и теперь, когда она так близко, я вижу, что в волосах ее кишат насекомые.

Костяным пальцем она приподнимает мой подбородок, и я смотрю только на живую половину лица Хель. Ее глаз содержит в себе море эмоций, он словно вобрал в себя всю, до самой последней капли, человеческую печаль: здесь и моя боль от потери Мормор, и мои горечь и гнев из-за того, что Стиг мертв. Но я не могу облечь все это в слова, я могу только вспоминать: мы со Стигом смотрим друг на друга, прежде чем я упрямо ухожу в метель. Мы столько всего хотели сказать друг другу, но наши чувства только что возникли и были хрупки, как только оперившийся птенец. И подобно этому птенцу, вытолкнутому из гнезда, прежде чем он успел научиться летать, мои надежды теперь изранены, разбиты. Как мне сказать Хель, что я хочу получить то, что мне никогда не принадлежало? Я желаю получить назад то, что почти стало моим. Хочу получить шанс быть любимой. Хочу…

Хель вытирает слезу с моего лица, и слова вдруг начинают литься из меня быстрым потоком:

– Стиг считал меня красивой, и я на самом деле была ему дорога. Я только что его встретила. Пожалуйста, я не могу его потерять! – Я смотрю на живую половину лица, надеясь увидеть какой-то намек на умиление, намек на то, что она вернет ему жизнь, но зубы и кость нижней челюсти на той стороне ее лица, которая представляет собой череп, так невыносимо ужасны, что я невольно отвожу взгляд. – Пожалуйста, позволь мне его увидеть.

– Стига здесь нет.

Меня охватывает смятение:

– Тогда где же он?

– Его дух по-прежнему пребывает в теле. Я еще не призывала его к себе.

– Значит ли это…

Ее голос звучит жестко:

– Это значит то, что я сказала.

Я разглядываю свои сапоги, не решаясь посмотреть ей в глаза.

– А Мормор?

Хель выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз.

– Она должна находиться здесь, но сейчас застряла в мире живых, терзаемая горькими сожалениями, вместе со всеми остальными душами, не обретшими покоя.

Мое сердце пронзает чувство вины. Мормор застряла под деревом. Ей нужна моя помощь. Я должна что-то придумать, чтобы ей помочь. Должна каким-то образом исправить дело.

– Пожалуйста, помо…

Хель, широко шагая, отходит, и с каждым ее шагом пространство вокруг нее расширяется. Сначала я различаю только едва уловимую перемену в освещении – как будто мое зрение приспосабливается к сумраку, однако затем картина меняется, и вот уже Хель восседает на троне, а я стою перед ней.

– Посмотри на меня, – приказывает она.

Я с трудом сглатываю и пытаюсь сосредоточиться на живой и прекрасной половине ее лица, но вторая его половина – череп – слишком ужасна, и я отворачиваюсь.

– Посмотри на меня, – повторяет она.

На сей раз я охватываю взглядом ее всю. Я смотрю в живой глаз и вижу, как в нем отражается мое собственное лицо. Как и у нее, у меня две стороны, одна из которых обезображена уродливым глазом и шрамом. Я смотрю в ее пустую глазницу и вижу свое отражение и там. Жалость к себе, чувство незащищенности, ненависть – все это бурлит во мне, точно смола в котле. Все те чувства, которые я не желаю испытывать. Та личность, которой я вовсе не желаю быть. Я вижу себя такой, как есть, все мои недостатки обнажены, выставлены напоказ, и в горле у меня застревает всхлип.

Чары вдруг разрушает громкое карканье ворона. Он пролетает над моей головой, садится на край спинки трона Хель и выпячивает грудку с серыми перьями. Еще один ворон, поменьше, хлопая крыльями, приземляется на другой ее край.

– Наш Мунин любит рассказывать истории, верно, дружок? – Хель поднимает правую руку, и более мелкий ворон слетает на тыльную сторону ее ладони. – Не желаешь ли ты рассказать Марте, как я стала Владычицей Царства мертвых?

Ворон словно кланяется и, к моему изумлению, красивым, звучным голосом отвечает:

– Нет, госпожа, это твоя история, тебе ее и рассказывать.

Он взлетает и вновь садится на свое прежнее место, а Хель поворачивается ко мне:

– Никто не может рассказать твою историю, кроме тебя самой. Некоторым людям дано говорить красиво. Они будут рассказывать тебе, какова ты, так убедительно, что ты можешь и впрямь им поверить, но это лишь рассуждения, а не истинная правда, потому что твоя настоящая история еще не написана. – Она откидывается на спинку своего трона. – Ты найдешь подобные голоса и в собственной голове. Они будут уверять тебя, что ты бедная жертва. Не слушай их, а вместо этого загляни в свою душу, ибо именно из нее все в тебе берет свое начало. Ты пишешь собственную историю каждый день – своими мыслями, словами, делами. Только ты, и никто другой.

В глубине моего существа вспыхивает крошечный огонек понимания.

Края комнаты темнеют, и внезапно все меняется – Хель стоит перед огромным очагом, в котором гудит огонь. Человеческая половина ее лица прекрасна в свете пламени, но другая, являющая собою череп, полна теней – они пляшут в пустой глазнице и окутывают костяную челюсть. Она смотрит на огонь и говорит:

– Боги нашли мой облик таким отвратительным, что низвергли меня сюда.

– Но я думала… Так кто же сделал тебя здешней царицей?

Мои глаза резко открываются, и я снова сижу в той же яме, прижав колени к груди. Одна. Что-то ползет по моей ноге, и я сбрасываю с нее жука. Земля так и кишит насекомыми. Тяжело дыша, я сжимаю в руке амулет-валькнут, чтобы подавить панику. Мне необходимо попасть обратно наверх.

В ушах стучит кровь. Я слушаю мерный стук моего сердца, закрываю глаза и отдаюсь течению.

На этот раз я вижу Хель в великолепном плаще из блестящих черных перьев, на голове ее сверкает черная корона. Наконец я понимаю – Хель написала свою историю сама.

– Никто не делал тебя царицей. Ты сама сделала себя ею.

Она улыбается и извлекает из складок своего плаща топор.

– Чтобы убить драге, ты должна будешь отделить его голову от тела одним точным ударом.

Я задираю голову, чувствуя, как у меня подгибаются ноги. Как же я убью эту тварь? Все, кто сопротивлялся этому ходячему мертвецу, погибли – он убил и Ишу, и Олафа, а ведь у них было ружье. Я сама смогла спастись от него только потому, что меня защитили мои предки.

Хель протягивает мне топор, и в моей голове вдруг звучит низкий звук – Нау-диззз, – а на лезвии топора проступает руна: вертикальная линия, пересеченная диагональной. Хель проводит им по своей правой ладони, и я вздрагиваю, видя кровь. Она поднимает над лезвием сжатый кулак, и на руну капает кровь. Та впитывает ее и начинает светиться пульсирующим белым светом. Мне хочется спросить, что значит эта руна, но я отгоняю эту мысль прочь, боясь, что, задав такой вопрос, проснусь и вновь окажусь в той же яме.

Хель замечает, что я не отрываю глаз от топора, и понимающе улыбается:

– День и ночь, жизнь и смерть, радость и боль… одной не может быть без другой. Где нить, там и клинок. Пуповину отрезают ножом – без него нет жизни. А в конце серебряную нить перерезают ножницы Норн. – Она снимает с талии опоясывающий ее шнур. – С помощью этого шнура ты сможешь спасти свою бабушку и остальных мертвых, застрявших в мире живых. – Она обвязывает шнур вокруг талии и в меня вливается энергия, неудержимая, первозданная, от которой все мое тело сотрясает дрожь. Я ахаю, когда шнур затягивается вокруг моей талии, и его конец вползает мне в карман. – Помести один конец в яму в полости дерева, а другой держи, пока души мертвых, оказавшиеся в мире живых, не вернутся назад.

Хель наклоняется ко мне, пока ее лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Из пустой глазницы выползает паук, бежит по ее щеке и исчезает во рту. Она берет в руку мой амулет и шепчет:

– Это твоя плата.

Я закусываю губу и подавляю желание выхватить у нее валькнут. Он нужен мне самой – он помогает найти в себе древнюю силу. Но если я отдам его по доброй воле, возможно, она поможет моим близким.

– А Стиг? – с надеждой спрашиваю я.

Хель резко разворачивается, и я чувствую, какую разрушительную мощь таит в себе плащ из перьев, и на миг ощущаю переполняющую ее ужасную силу – силу, с помощью которой она срывает с костей плоть и обращает живых в прах.

Широко шагая, она уходит во тьму.

– Верни мертвых в подземный мир и убей драге. Одним точным ударом.

Наше семейное древо искривилось

Я просыпаюсь в полости дерева, укрытая листьями и мхом. Серогрудый ворон клюет и тянет к себе мое запястье, и я от изумления моргаю, когда обвивавший мою руку корень отпускает ее и, скользнув по земле, исчезает в дыре за моей спиной. Ворон освобождает и вторую мою руку, после чего, каркнув, улетает. Я сажусь, и у меня вырывается стон. Все болит: руки, ноги, голова. Из глубин моего сознания поднимаются образы: рваная мантия, топор, с которого капает кровь, пустая глазница… воспоминания из моего сна, которые я никак не могу связать воедино.

Что-то подпрыгивает в моем кармане, и я чувствую разряд энергии. Шнур – я должна воспользоваться им, чтобы вернуть в подземный мир Мормор и остальные души умерших. А затем я должна… я тру виски, пытаясь вспомнить. Топор… если я остановлю эту тварь, то, может быть…

Стиг.

У меня перехватывает дыхание, стоит мне только мысленно произнести его имя. Хель сказала, что еще не призвала его к себе. Если я верну души умерших на их законное место и убью драге, возможно, она оставит его в живых. Я с трудом встаю на ноги и выхожу из полости в стволе наружу. Пока есть хоть какая-то надежда, я должна попытаться.

Метель прекратилась, и снежный покров сверкает на солнце. Я морщусь от этого яркого сияния, затем прикрываю от него глаза рукой и внимательно смотрю во все стороны. Раньше мне нравилось то, как снег словно все обновляет, но теперь белый простор кажется мне зловещим, как будто он намеренно скрывает то, что происходило здесь некоторое время назад.

Мои зубы безостановочно стучат от холода; мне надо срочно идти в дом. Бревенчатый домик кажется маленьким и сиротливым на другом конце сада; окутанные снегом сорняки на крыше приняли странные формы и похожи сейчас на фигурно подстриженные кусты, которым садовник придал вид неких фантастических животных. Я бреду к дому, напрягая слух, чтобы услышать даже самый тихий звук. Я говорю себе, что драге не вернется – только не теперь, когда светит солнце. Прежде он появлялся только в темноте или когда свет был тускл: в сумерках, в тумане, в метель. Но мое тело все равно напрягается от страха.

Идя, я осматриваю землю вокруг в поисках Стига. Мне отчаянно хочется увидеть его лицо, но я бы не вынесла, если бы… Я отгоняю мысль о мертвых Олафе и Ише и заставляю себя шагать быстрее.

Дверь дома открыта. Я останавливаюсь с колотящимся сердцем. Может быть, Стиг сумел приползти назад. Возможно, он сейчас в доме и ждет меня.

Я торопливо иду по тропинке, потом останавливаюсь как вкопанная.

Открытая дверь подперта изнутри снежным наносом. Стиг не запер ее, когда побежал за мной. Снежный наст нетронут – на нем не видно ни следов, ни крови.

Топор стоит, прислоненный к крыльцу там, где его оставил Стиг. Я хватаю его и поднимаюсь по ступенькам к двери. Внутри холодно и уныло. Я ногой выгребаю из-под двери большую часть снега, затем закрываю ее и запираю на засов. Все здесь выглядит так же, как когда я выходила: кухонный стул лежит на полу, дневники женщин моего рода валяются у дивана. Мой взгляд падает на пустую корзину с подстилкой Гэндальфа, и внутри у меня что-то обрывается.

Пес был таким храбрым, пытаясь спасти меня, он отдал свою жизнь. Как же мне хочется, чтобы Гэндальд сейчас был здесь, чтобы я могла обнять его и сказать, какой он хороший. Чтобы он мог лизнуть меня в лицо.

Топор выпадает из моей руки, и все мое тело сотрясается от рыданий. Меня бьет дрожь, и я не могу… не могу ее остановить. Я вытираю слезы и приказываю себе глубоко дышать. Я обязана выжить, чтобы освободить Мормор и спасти Стига. Мне надо снова начать соображать. А для этого перво-наперво нужно согреться.

Я закутываюсь в одеяло, затем опускаюсь на колени перед печкой. Мои пальцы замерзли и стали неуклюжими, и я роняю спичечный коробок на пол. Наконец я все-таки чиркаю спичкой и поджигаю дрова в топке. Потом бросаю взгляд на окно, страшась снова услышать все тот же вой, но слышу только ветер, свистящий вокруг дома, словно пытаясь пробраться внутрь.

Скоро настанут сумерки. Мне надо быть го-товой.

Мой взгляд останавливается на топоре. В моем сне был символ, руна, что-то, что я должна буду сделать. Я подбираю с пола один из дневников. В нем много изображений рун, но слова, написанные рядом с каждой из них, мне не понятны. Я отбрасываю дневник и беру другой. Почему, почему я не выучила норвежский? Мормор хотела меня научить, так почему же я не стала учиться? Почему не задавала больше вопросов? Я должна была заставить маму рассказать мне правду. Я отшвыриваю и этот дневник, и он ударяется о стену.

Я начинаю ходить взад и вперед по комнате, грызя ноготь. Что там говорил Стиг? Что-то насчет того, что Хель заставляет тебя увидеть в себе и хорошее, и дурное… В глубине моего сознания возникает воспоминание – то, чего я не хочу чувствовать, то, чем я не хочу быть. Я была так переполнена жалостью к себе, так зациклена на переживаниях по поводу своей внешности – и из-за этого оттолкнула Стига.

Я не хотела смотреть в пустую глазницу Хель, потому что мне не хотелось видеть ту темную сторону в себе самой, которая там отражалась. Мормор говорила, что жизнь не может состоять из одних только летних дней, однако я приезжала на остров, только когда весь день было светло – и никогда в темноте. Мне не хотелось, чтобы мои счастливые деньки на острове омрачались ссорами мамы и Мормор, поэтому я и не заставила их рассказать мне правду; поэтому и не выучила норвежский. Я не желала знать, о чем они спорят, потому что чувствовала себя счастливее, притворяясь перед самой собой, что все хорошо.

Сейчас я мыслю так ясно, как не мыслила уже давно. Пусть я не могу читать по-норвежски, зато могу считывать информацию с одежды. Мои предки по женской линии могут говорить со мной с помощью тканей. Тряпичная кукла лежит передо мной на коврике. Я падаю на колени и хватаю ее. Ничего. И тут я вспоминаю. Вместе с дневниками в сундуке лежала какая-то ткань. Раньше я ею не интересовалась, потому что мое внимание было сосредоточено на дневниках.

Я подбираю с пола топор, потом иду в комнату Мормор и откидываю крышку сундука. Внутри лежит рулон пожелтевшей ткани, и я разворачиваю его на кровати, не обращая внимания на неприятный запах. Слева на ткани вышито дерево – ствол с десятками и десятками ветвей. Под каждой веткой – имя и дата. Внизу вышито «Фрида» – так звали Мормор, а под ним – ничего. Я дотрагиваюсь до места, на котором должно было бы быть вышито имя мамы, и чувствую стеснение в груди. Из-за нее наше семейное древо искривилось. И извратилась моя судьба.

Я поднимаю глаза, и меня пробирает дрожь. За гардеробом пульсирует сгусток тьмы, становясь то больше, то меньше, но неуклонно увеличиваясь в размерах. Он тянется ко мне, и я поспешно передвигаюсь на середину кровати.

Воздух наполняется жужжанием, и я говорю себе не бояться. Ведь прежде они не причиняли тебе зла…

Моих пальцев касаются другие пальцы – незримые, ледяные, – сжимают их, и я смотрю, как они двигают мою руку по вышитым именам. Рука останавливается на имени «Карина», и в моем сознании возникает ее образ, как будто она вышила на ткани частицу себя. Я подношу руку к шее, желая схватиться за амулет, и чувствую укол сожаления, но нить, которой вышито имя Карины, словно тянет к себе мой разум, требуя сконцентрировать на нем все внимание.

Из сгустка тьмы выступает тень. Мгновение она хмурит брови, потом улыбается. Мои напрягшиеся было плечи расслабляются от облегчения, я улыбаюсь ей в ответ, затем касаюсь следующего имени – Герд, – и появляется миниатюрная старушка с длинными развевающимися волосами. Я касаюсь имени за именем: Трина, Сольвейг, Астрид и Бритт. Мои пальцы следуют за вышитыми именами, словно пальцы слепого, читающего текст, напечатанный азбукой Брайля, и каждая вышивка рассказывает мне историю, одновременно знакомую и незнакомую.

Из тьмы появляется все больше и больше женщин, пока они не обступают меня со всех сторон. Я смотрю на их лица, и мое сердце переполняет благодарность. Они явились в мир живых ради меня!

Карина показывает рукой на кровать. Рядом с топором на ней лежит квадратный кусок материи. Я переворачиваю его и вижу вышитую вертикальную линию, перечеркнутую диагональной. Тот самый символ, который мне показала Хель.

– Карина, что это значит? Что я должна делать?

Она отвечает мне по-норвежски.

Я соскакиваю с кровати:

– Но я не понимаю!

Она дергает за ткань, которую я держу в руке, и каким-то образом я понимаю, что она вышила ее для меня, ради нынешнего момента. Сделав глубокий вдох, я кладу на руну ладонь.

Карина низким голосом нараспев произносит: «Нау-диззз». И я вспоминаю, что это слово уже звучало в моей голове прежде. Остальные женщины подхватывают его и напевно повторяют, окружая меня, повторяют все громче и громче, голосами, превращающимися в вихрь энергии. Я вдруг осознаю, что распеваю его вместе с ними. Мои ступни стоят твердо, словно прирастя к полу, и я чувствую, как во мне крепнет мужество, распрямляя мою спину и расширяя грудь. Я ощущаю в себе силу двадцати женщин.

Внезапно я понимаю, что надо делать.

На прикроватной тумбочке Мормор лежит незаконченное вышивание и пара маленьких ножниц. Я беру их и острием выцарапываю руну на лезвии топора. Вспомнив то, что показала мне Хель, я стискиваю зубы и провожу острой кромкой лезвия по своей ладони. Морщась от боли, я сжимаю руку в кулак и смотрю, как кровь капает из него на нацарапанную руну, и она начинает светиться белым светом.

Я перевожу взгляд на Карину, надеясь, что сделала уже достаточно, но ее образ вдруг начинает размываться. Черты лиц всех женщин стираются точно так же, как тогда, когда они образовали световой пузырь, чтобы спасти меня от драге. Карина качает головой, и я понимаю, что она больше не может здесь оставаться. Я оглядываю круг женщин и вижу, как они одна за другой начинают исчезать, словно гаснущие электролампы.

Одним точным ударом

Я забинтовываю руку, надеваю перчатки и закрываю за собой дверь. Небо расчерчено багровым и ярко-красным, как будто кто-то взял нож и изрезал его, а бледная, призрачная луна, кажется, слишком испугана, чтобы показать свой лик. За моей спиной весь дом ярко освещен. Свет льется из окон и падает на снег. Дом превращен в маяк, призванный привлечь драге.

Крепко сжимая в руке топор, я сбегаю по ступенькам. Узловатые ветви дерева качаются, словно зовя меня, и я спешу к нему. Мне надо вернуть души усопших обратно в подземный мир до того, как явится драге. Ведь если он меня убьет, спасти Мормор будет некому.

Высоко в небе под порывами ледяного ветра кружат два ворона, и я рада их видеть. На краю сада я останавливаюсь, чувствуя себя беззащитной. Если эта тварь появится сейчас… Слышится резкое предостерегающее карканье, и я оглядываюсь по сторонам, но нигде ничего нет. Я продолжаю идти к дереву, и скрип снега под моими сапогами кажется мне слишком громким.

Из леса доносится вой.

Я снова оглядываюсь по сторонам, и голова у меня идет кругом. Я включила в доме весь свет, чтобы привлечь драге; если я вернусь туда, он найдет меня… а до дерева отсюда еще слишком далеко.

Сарай!

Я поворачиваюсь, бегу к нему и торопливо вхожу внутрь. Окон здесь нет, и мне приходится приглядываться, чтобы хоть что-то рассмотреть. Моя рука трясется, когда я задвигаю ржавый засов.

Вой слышится уже ближе.

Мне хочется затаиться в углу, но я не двигаюсь с места. Мне надо знать, где сейчас эта тварь. Шаркающие шаги. Тихий хриплый всхрап.

Должно быть, он сейчас совсем близко.

По груди разливается жар. Я держу топор перед собой, и мои руки под перчатками покрываются потом.

Дверь трясется и дребезжит. Я вскрикиваю, но это просто ветер.

Затаив дыхание, я выглядываю наружу через щель между досками. Льющийся из дома желтый свет ясно освещает стебель каждого сорняка, растущего возле дома, но драге не видно нигде. Я поворачиваюсь влево и наклоняю голову, чтобы посмотреть в другую сторону. Мимо проходит темная фигура, на миг загородившая собой свет.

Я тихо ахаю и отшатываюсь, уверенная в том, что он меня заметил. Когда я снова выглядываю в щель, драге неуклюже поднимается по ступенькам крыльца.

Я отодвигаю засов, готовая ко всему.

Драге топчется на крыльце, затем заглядывает в окна.

Бух. Бух. Бух.

Он молотит кулаком по стене дома. Мои пальцы еще крепче сжимают рукоятку топора, в душе горит ненависть. Он крякает, затем ударом ноги распахивает дверь и исчезает внутри.

Сейчас. Мне нужно бежать к дереву прямо сейчас.

Я бегу, не смея оглянуться. Глотаю ледяной воздух, и легкие мои горят. Когда я подбегаю совсем близко к дереву, шнур в моем кармане подпрыгивает. Я вынимаю его и, не веря своим глазам, смотрю на светящееся, пульсирующее вервие в моих руках. Оно само собой соскакивает на снег, удлиняется раз в десять и стремительно ползет к подножию дерева. Меня резко тянет вперед, и я вцепляюсь в словно живущий своей собственной жизнью шнур изо всех сил. Второй его конец исчезает в полости ствола, еще раз резко дернув вперед мои руки.

Раздается крик тысяч и тысяч голосов. Мимо меня на немыслимой скорости несется лавина призрачных лиц. Я сгибаю ноги в коленях и упираюсь ими в землю, обеими руками удерживая натянувшийся шнур. Призраки несутся, кружась по спирали вокруг шнура, затем со свистом и хлопками исчезают в полости дерева. Я закрываю глаза и поворачиваю голову. Стискиваю зубы и держусь. Дважды я чуть не выпускаю шнур из рук. От напряжения мои руки от плеч до кончиков пальцев дрожат. Души усопших все летят, летят…

Наконец их вихрь замедляется – мимо продолжают нестись призрачные лица, но их поток поредел. Невозможно сказать, есть ли среди них Мормор. Мне остается только надеяться, что поток увлек и ее.

Я чуть расслабляю плечи и облегченно вздыхаю. Все получилось – души усопших возвращаются из мира живых назад.

Но мое облегчение длится недолго.

С другой стороны дерева стоит драге. Его голова дергается, поворачиваясь ко мне. Армия призраков женщин моего рода теперь уже не препятствует его продвижению, и он направляется прямо ко мне, двигаясь неуклюже и шатаясь при ходьбе.

Шнур снова резко натягивается, дернув мои руки. Души умерших все еще текут обратно в подземный мир. Если я сейчас отпущу шнур, они, возможно, уже никогда не смогут вернуться назад. Так что мне надо держаться. Драге уже близко – всего в двадцати шагах.

Я смотрю на лежащий в снегу топор. Продолжая одной рукой держать шнур, я наклоняюсь и хватаю топорище. Мимо все так же несутся призрачные лица. Чтобы сражаться, мне нужны обе руки, но я не могу отпустить шнур. Еще не время. Я должна дать всем душам возможность вернуться назад, в свой мир.

И тут я вижу ее.

– Мормор!

Она стоит между мною и драге, каким-то образом умудряясь противостоять действию шнура. Мое сердце переполняет любовь. Я гляжу на мерцающий призрак, и на сей раз знаю – она тоже может меня видеть. Ее глаза сияют, словно изнутри их озаряет свет.

Я делаю шаг в ее сторону, желая сказать так много, но не в силах все это выговорить. Единственное, что мне удается, всхлипывая, вымолвить:

– Я люблю тебя, Мормор.

Она улыбается и смотрит на меня взглядом, полным такой нежности, такой заботы. Мне не надо ей ничего объяснять, потому что она уже знает.

– Да, дитя мое. Я здесь. Я тоже тебя люблю, люблю сильнее, чем ты даже можешь себе представить.

Она идет ко мне, и улыбка ее излучает доброту. Мне ужасно хочется прикоснуться к ней, но я боюсь выронить топор или шнур. Она уже так близко. Я протягиваю к ней руку.

Драге воет.

Мормор отворачивается от меня и смело идет к жуткой твари.

– Мормор, нет! Прошу тебя, ты должна вернуться в подземный мир!

Она быстро оглядывается через плечо: – Я никогда не покину тебя, дитя мое.

– Ради меня, Мормор. Прошу тебя. Я не смогу долго удерживать шнур!

Из вышины доносится карканье ворона.

– Со мной вороны Одина, так что я не одна. Ты можешь оставить меня. Ты должна это сделать!

Мормор подходит ближе к драге. Мертвец закидывает голову назад, и из его рта вырывается что-то вроде лая. Он смеется.

Я кричу Мормор:

– Возвращайся в подземный мир, и когда-нибудь мы там встретимся! – Мой голос срывается от волнения. – Пожалуйста, Мормор. Или я больше не смогу увидеть тебя.

Мормор не двигается с места. Что ж, если она не хочет сделать этого сама, мне придется заставить ее.

И я кидаю шнур в сторону. Он обвивается вокруг ее запястья, потом вокруг талии. Я беззвучно произношу «Прости», и она исчезает, увлеченная вместе со шнуром в полость дерева. Я с тоской смотрю ей вслед.

То, что я смогла увидеть ее, пусть и ненадолго, придает мне мужества. Я сжимаю топор, меж тем как драге начинает ходить вокруг меня кругами. Вот он медленно движется направо, не отрывая от моего лица своих желтых глаз. Затем, пыхтя и храпя, подходит ближе, потом отступает назад. Он испытывает меня. Играет со мной.

Вот он бросается влево, и я разворачиваюсь, подняв топор… но он движется слишком быстро. Его тело врезается в меня, и я падаю на землю. Мое правое плечо пронзает острая боль. Я вскрикиваю и начинаю задыхаться.

Топор!

Я бросаюсь к нему, но драге наступает на топорище, вдавливая его в снег. Я отчаянно шарю вокруг себя, ища упавший сук, ища хоть что-нибудь.

Один из воронов пролетает мимо моей головы и кричит:

– Наудиз!

Я протягиваю руку к моему амулету-валькнуту, и меня охватывает паника, когда я понимаю, что его больше нет.

– Наудиз! – кричу я, но ничего не происходит.

Когтистая рука хватает мое запястье, и изо рта драге вырывается резкий, хриплый, гортанный звук. Я не понимаю изрыгаемых им слов, но чувствую стоящую за ними злобу. Драге выворачивает мою руку, плечо опять пронзает боль, и из глаз сыплются искры. Я вскрикиваю от боли.

Ослабев и утратив надежду, я опускаю голову и шепчу:

– Прости, Стиг. Я старалась.

Раздается пронзительное карканье, и я поднимаю взгляд. С неба вниз камнем падает ворон. Его черные бусинки-глаза горят яростью, мощные крылья хлопают, колотя воздух, а когти начинают драть голову мертвеца. Драге отпускает мое запястье, чтобы отбиться от птицы. Ворон взлетает и атакует его снова, пикируя и клюя руки, лицо, глаза.

Я встаю с колен, и еще один ворон тяжело опускается на мое плечо.

– Наудиз! – кричит он. Затем взмывает в небо, пикирует и присоединяется к атаке своего собрата на восставшего мертвеца.

Я должна попытаться еще раз. Вспомнив, что чувствовала, когда название руны нараспев произносили женщины – мои предки, я делаю глубокий вдох, и мне кажется, что ступни приросли к земле. Мои колени дрожат, когда я заглядываю в самые глубины своего существа, усилием воли заставляя таящуюся там энергию подняться по моему позвоночнику и наполнить грудь. И когда грудь наполняется ею до отказа, я открываю рот:

– Нау-диззз!

Этот глубокий, грудной звук, резонируя, проходит через все мое тело и сотрясает ветви дерева. Я выкрикиваю название руны опять, на сей раз еще громче. Когда же я кричу его в третий раз, в воздухе вдруг появляется множество серебряных нитей. Я неотрывно смотрю на драге и фокусирую свою энергию на нем. Серебряные нити соединяются друг с другом и образуют сеть. Я усилием воли переношу ее вперед, и она облегает верхнюю часть тела мерзкой твари.

Драге начинает выть. Он шатается, но не падает; его руки теперь туго притянуты к телу. Я подбираю из снега топор, стараясь не обращать внимания на боль в плече. И готовлюсь ударить им, чтобы снести мертвецу голову.

Одним точным ударом.

Опустив взгляд, я замечаю трепыхающегося под серебряной сеткой ворона. Пальцы драге обхватили шею птицы – должно быть, он успел схватить ее до того, как на нем затянулась сеть. Второй ворон отчаянно клюет это подобие серебряной клетки, пытаясь освободить своего собрата.

Если я убью драге сейчас, одна из птиц может погибнуть.

Я опускаю занесенный топор, затем его лезвием осторожно разрезаю нити. Они распадаются с резким, отрывистым звоном, словно сделанные из металла, и ворон вырывается на свободу. Я начинаю было снова произносить название руны, но тут драге разрывает сеть и бьет меня по лицу. Я, спотыкаясь, лечу назад, чувствуя во рту вкус крови.

Во мне поднимается волна страха, но я подавляю его. Бежать нет смысла и нельзя. Я должна сразиться с драге – но мне нужно получить преимущество перед ним, нужно перехитрить его.

Вороны взлетают, садятся на ветки дерева, и у меня возникает смутная мысль, как это можно сделать. Я бегу за ними, драге следует за мной по пятам. Подбежав к дереву ближе, я вижу, что на нем сидят десятки и десятки воронов, они облепили его, похожие на убийц.

Я показываю на ходячего мертвеца и пронзительно кричу:

– Убейте его!

Воздух наполняется резким, отрывистым карканьем, и вороны взмывают в небо и пикируют на драге, вокруг мелькают их черные крылья. Я оборачиваюсь и вижу, что голова, руки и ноги жуткой твари сплошь покрыты черными телами птиц. Он сбрасывает их с себя и, шатаясь, движется вперед, но на него приземляются все новые и новые вороны. Их острые, как бритва, клювы целятся в его глаза, а когти отрывают куски кожи и свалявшейся шевелюры. Их атака яростна и беспощадна.

Согнувшись почти вдвое, я забираюсь в самую большую полость в стволе дерева. Земля здесь покрыта мертвыми листьями, и пахнет сырой древесиной и гнилью. Я моргаю, стараясь не думать о яме, ведущей в подземный мир.

Здесь недостаточно места, чтобы взмахнуть топором, но если драге последует сюда за мной, возможно, я смогу спрятаться у другого выхода из этой полости и убить его, когда он будет выбираться наружу.

Я подбираюсь к выходу, находящемуся в противоположной стороне ствола, и прячу топор под кучей гниющих листьев, чтобы драге не попытался отобрать его у меня. Если он будет думать, что я не вооружена, я тем самым получу преимущество неожиданности. Я поспешно возвращаюсь в середину ствола и начинаю ждать. Мое сердце бьется, точно пойманный в силок дикий зверек. Я поворачиваю голову влево, полагая, что драге появится оттуда, откуда пришла и я, затем на всякий случай смотрю направо.

Вдалеке слышится голос. Я уверена, что слышу свое имя. Я прислушиваюсь, но больше ничего не слышно. Возможно, это был просто шум ветра.

– Марта!

На сей раз ошибки быть не может. Мама!

Я бросаюсь к выходу из полости ствола, но не вижу ее. Быть может, она пошла в лес или в дом? Мне хочется отозваться, но что, если она придет сюда, а драге будет ее здесь поджидать? Я бы не вынесла, если бы…

Что-то хватает меня за волосы и пригибает к земле. Она царапает мое лицо, когда драге волочет меня назад. Он пыхтит за моей спиной. Я умудряюсь перевернуться на спину. Носа у этой твари больше нет – вместо него зияет дыра. С его лица свисает большой лоскут кожи, а голова теперь почти полностью превратилась в череп. Его плечи вороны тоже обклевали до костей.

Я изо всех сил бью его ногой. Ухитрившись освободиться, я поспешно ползу к правому выходу из дерева. Я роюсь в листьях, но не могу отыскать топора! Мои пальцы зарываются в листья, шарят по земле. Трясясь от панического страха, я спешу к другому выходу из полости, затем обратно. Наконец-то я нашла топор!

Слишком поздно. Драге уже прямо передо мной, у самого выхода из полости. Должно быть, он выбрался из нее через другой выход и обошел ствол снаружи. Драге тянет ко мне руку, чтобы схватить, но вдруг что-то сильно бьет его по голове, и он, спотыкаясь, отлетает в сторону. За ним стоит мама, держа в руке толстый сук.

– Мама!

Она видит меня и кивает, затем заносит сук для следующего удара. Ее бледное лицо полно непреклонной решимости. Я с трудом верю своим глазам – она здесь и сражается! Я хватаю топор и выбираюсь из полости в дереве. Вылезши наружу, я забрасываю свое оружие на верх массивного узловатого, возвышающегося над землей корня, затем взбираюсь на него сама. Расставив ноги для лучшего упора, я обеими руками поднимаю топор над головой.

Мама спотыкается, драге уже почти над нею. Она визжит от испуга, и я показываю ей на другой вход в полость в дереве. По ее лицу я вижу, что она поняла, и мама бросается бежать вокруг ствола, а драге кидается за ней. Я в последний раз проверяю, достаточно ли устойчиво стою, и, напрягши руки, делаю глубокий вдох. Надо точно выбрать момент. И действовать четко.

Мама выбирается из полости прямо подо мной и, шатаясь, спешит прочь, затем, всхлипнув, обессиленно падает.

Потом подо мной появляется обглоданная до костей рука, за ней – голова.

Призвав на помощь всю свою силу, я размахиваюсь и наношу удар.

Больше никаких секретов

Я спрыгиваю с корня, и мама протягивает ко мне руки и крепко прижимает меня к себе.

– Слава богу, что с тобой все хорошо. – Я закрываю глаза, и от облегчения мое напряженное тело расслабляется, и его пробирает дрожь. Волокна ее бобрикового пальто говорят о страхе, но также о решимости и огромной любви. Она падает в мои объятия, и я помогаю ей встать.

Небо уже стало совсем темным, и светит луна. Мы с мамой помогаем друг другу не упасть, и она показывает на драге и спрашивает:

– Что это, черт возьми, за тварь? – Я смотрю на отвратительную отрубленную голову и прижимаюсь лицом к маминому плечу. Тело драге лежит наполовину снаружи, наполовину внутри полости в стволе. Десятки и десятки воронов, каркая и хлопая крыльями, острыми клювами расклевывают последние остатки его сухожилий и кожи.

– Эта тварь убила Олафа и Ишу!

Мама делает шаг назад:

– Что?

– Мы нашли их мертвые тела в снегу.

– Мы? Кто с тобой был?

– Стиг. Он должен быть где-то здесь, но я не знаю даже, жив ли он.

Мою душу наполняет страх, когда я вспоминаю слова Хель. Она не пообещала мне оставить Стига в живых. Но я вернула души умерших в подземный мир и убила драге, так что, возможно… Пошатываясь, я делаю в темноте несколько шагов в одну сторону, потом в другую.

– Стиг! – Я начинаю бегать туда-сюда, не обращая внимания на призывы мамы вернуться.

Вороны каркают и хлопают крыльями над моей головой, потом садятся справа от меня. Я подбегаю к ним и вижу бугорок на снегу. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет жив!

Лицо Стига посинело. Его щека холодна как лед, но я вижу у него только одно повреждение – еле заметный розовый шрам на шее.

– Стиг! – Я зову его снова и снова, но он не открывает глаза.

Моего плеча касается рука. Я поднимаю взгляд и вижу маму. Она снимает перчатку и прикладывает палец к шее Стига.

– Пульс есть. Надо спешить.

Мы берем его за подмышки и общими усилиями кое-как тащим в сторону дома. По дороге он что-то бормочет, и от радости мое сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Все в порядке, Стиг, – шепчу я. – Мы нашли тебя. Обещаю, все будет хорошо.

Мама бросает на меня взгляд поверх его головы, говорящий, что она не вполне в этом уверена.

Зайдя в дом, мы укладываем его на диван.

– Одеяла, скорее!

Я бросаюсь в комнату Мормор и стаскиваю с кровати одеяло, затем бегу в комнату для гостей и хватаю там еще два. Вернувшись в гостиную, я бросаю их все на диван и помогаю маме снять со Стига пальто и ботинки.

Она укутывает его в одеяла, потом замечает беспокойство на моем лице.

– Ему надо согреться. На это нужно какое-то время. – Она качает головой и вздыхает:

– Эта тварь у дерева… Я видела это существо в своих видениях, но никогда не верила…

– В видениях?

– В галлюцинациях… Я писала эти образы на холстах, чтобы выкинуть их из головы.

Мама трогает лоб Стига, потом начинает растирать одну его руку, а я – другую.

– После начала приема лекарств я надеялась, что видения прекратятся, но они не прекратились. А потом с тобой произошел несчастный случай. Если бы я только… – Она глубоко вздыхает:

– Врачи говорили, что я не могла предвидеть того, что случилось, что это ложное воспоминание, которое я сама создала в своей голове уже после того, как это произошло, но меня и до этого преследовали образы. И в каждом из моих видений было это дерево. Я знала, что не должна подпускать тебя к нему.

Она трет свои виски, потом смотрит на Стига. Теперь его кожа уже скорее белая, чем синяя, а дыхание хотя и осталось поверхностным, но стало ровным. Если бы он только открыл глаза…

– Как раз перед твоим отъездом меня начало преследовать новое видение. Я все писала и писала эту… эту тварь, что была у дерева.

Мормор знала, что в нашем роду было много провидиц. Может быть, мама писала драге по той же причине, по которой другие женщины нашего рода рисовали углем те наброски, которые я нашла в сундуке, – чтобы предупредить нас о том, что грядет.

– Ты поэтому настояла, чтобы я покинула дом? – Она кивает, чувствуя у себя в горле ком. – Мы попытались это сделать, мама! Мы отправились к Олафу и Ише, но обнаружили их тела в снегу. Они были до смерти изодраны когтями.

Лицо мамы мертвенно бледно. Она неуверенно смотрит на меня, потом судорожно сглатывает:

– Я поеду в полицию позже. А сначала мне хотелось бы узнать, что здесь происходило. И я хочу, чтобы ты рассказала мне все.

Веки Стига начинают подрагивать, и он открывает глаза. Я обнимаю его за шею.

– Ты пришел в себя! – Я отстраняюсь и смотрю на него, но с ним явно что-то не так. Зрачки расширены, взгляд отсутствующий, как будто его самого в его теле как бы и нет.

– Мама, что с ним?

– Подожди несколько минут, Марта. – Мама старается меня успокоить, но я вижу, что она встревожена.

Стиг поворачивает голову набок и стонет. Возможно, Хель оставила ему жизнь, но теперь он стал просто пустой оболочкой или даже хуже – существом, похожим на драге. Он облизывает губы. Бросает беглый взгляд на меня, потом смотрит поверх моего плеча, как будто увидел знакомого.

– Нина? – хрипит он. Мое сердце пронзает боль. Мама вопросительно смотрит на меня, но я только качаю головой. С какой стати он произнес ее имя?

Он бормочет что-то по-норвежски, и я поворачиваюсь к маме, ожидая, что она переведет его слова. Но она только касается моего плеча и качает головой:

– Он не в себе.

Возможно, мама права, и он и впрямь не понимает, что говорит. Проходит еще минута, долгая-долгая минута, и Стиг, моргнув, смотрит на меня и улыбается. В его взгляде столько теплоты, что мои сомнение и страх развеиваются без следа.

– С тобой все хорошо?

Он едва заметно кивает, и я крепко обнимаю его. Мое сердце переполняет любовь. Стиг так и не смог согреться, и я изо всех сил прижимаю его к себе, пытаясь разделить с ним тепло моего тела.

Мама стоит и смотрит сначала на Стига, потом на меня:

– Разве ты не собираешься нас познакомить?

Я касаюсь его плеча:

– Мама, это Стиг.

Мама снимает пальто.

– Да, я уже поняла, что это Стиг. Я приготовлю всем нам горячий кофе, а потом ты расскажешь мне, кто такой Стиг, а также что здесь вообще происходило, хорошо? – Мама качает головой и бормочет: – Даже бедняга Гэндальф выглядит совершенно измотанным.

– Гэндальф!

Он лежит на своей подстилке, свернувшись и положив голову на лапы. Я бросаюсь к нему и падаю рядом с ним на колени.

– Но я думала… – Он лижет меня в лицо, и мое сердце переполняется благодарностью. Я обнимаю его крепко-крепко, глажу по голове и шепчу: – Хороший мальчик. Спасибо, спасибо, спасибо.

Мама возится на кухне. Она включает воду, наполняет чайник, затем открывает дверцу полки и со вздохом спрашивает:

– Куда подевался кофе?

Стиг хрипло шепчет:

– Он на самой верхней полке в красной алюминиевой банке.

Я улыбаюсь ему, любуясь каждой черточкой его лица. Ямочками на щеках, которые сначала едва заметны, а затем, когда он улыбается, появляются во всей своей красе. Глубокой морщинкой на губе, которую так хочется поцеловать. Сквозь слои одеял я касаюсь его ступней и сжимаю один из больших пальцев. Он улыбается мне, а я ему. Я жду не дождусь, когда мы наконец останемся одни. Мне так много надо ему сказать.

Мама хватает меня за руку чуть ниже плеча и тащит на кухню. Я готовлюсь к тому, что она начнет выговаривать мне по поводу моего побега на остров и психовать на тему парня, лежащего сейчас на диване, но вместо этого она судорожно вздыхает и тихо говорит:

– Мне следовало рассказать тебе о Мормор.

Я удивленно смотрю на нее и чувствую такое знакомое мне стеснение в груди. Я зла за то, что она мне лгала, но сегодня мама вела себя так храбро – бросилась на драге и ударила его суком по голове. Я знаю – ради меня она сделает все. Она не сказала мне о похоронах Мормор, потому что знала – я настою на том, чтобы поехать на них, а она хотела во что бы то ни стало удержать меня вдалеке от дерева. Так она пыталась защитить меня.

Мама льет кипяток в кофейник.

– Обещаю – больше никаких секретов. Но я должна знать, что здесь происходило. – Она мешает кофе, затем наливает его в три чашки и протягивает одну из них мне. Затем я вслед за ней возвращаюсь в гостиную, где обнаруживаю, что Стиг спит, тихо похрапывая. Мама ставит его чашку на пол рядом с диваном, затем выпроваживает меня обратно в кухню, как будто понимает, что я могла бы без конца просто радостно стоять и смотреть, как он спит.

Я сажусь за стол и обхватываю руками свою чашку. Кофе горяч, и вкус у него восхитительный, даже лучше, чем у того, который варила Мормор. Наверное, это оттого, что я посмотрела смерти в лицо – видимо, после такого все кажется вкуснее и ты острее чувствуешь, что жива.

Мама вскидывает брови:

– Итак?

Я делаю глубокий вдох:

– Ты ведь знаешь, как Мормор хотела, чтобы ты поливала дерево, да? Ну, так вот, его никто не поливал, и оно начало гнить.

Мама смотрит на меня с непонимающим видом:

– И что с того?

– Оно уходит корнями в подземный мир – Царство мертвых. В дереве образовалась дыра, настоящая яма, и через нее наружу вырвались души умерших и один восставший мертвец.

Мамины глаза округляются.

– То существо, которое я убила, – это и был драге, ходячий мертвец.

Мама смотрит в свою чашку.

– Однажды твоя бабушка показала мне сундук, полный старых дневников. И сказала, что в дереве живут сверхъестественные существа. Она отвела меня к нему и велела слушать, но это была чепуха.

– Мормор говорила правду, мама, – все в ее рассказах было правдой.

Она закрывает лицо руками:

– О господи, а я ей не верила! Я думала, это какая-то странная одержимость или же у нее галлюцинации, и эта склонность к галлюцинациям у нас семейная.

От возмущения я стискиваю зубы. Если бы мама исполняла свой долг и поливала дерево, ничего из всех этих ужасов бы не случилось. Почему она не могла просто поверить Мормор?

Я подхожу к окну, и в мою голову приходит мысль – последний кусочек пазла:

– Ты ведь читала письма Мормор перед тем, как их сжечь, не так ли? – Мама виновато опускает голову, и я продолжаю: – Ты знала, что я могу считывать информацию с одежды. Ты могла бы сказать мне, что и у тебя есть такая способность, но ты не сказала.

Мама устремляет на меня страдальческий взгляд:

– Как-то раз я услышала возле дерева голос, или мне так показалось. Тогда у нас с твоим отцом возникли проблемы, и у меня был жуткий стресс. После того как я услышала этот голос, я начала чувствовать всякие вещи, касаясь одежды людей, но объяснение врача на этот счет показалось мне логичным. Он сказал, что я уцепилась за мысль, что у меня якобы появился дар считывать информацию с одежды, просто потому, что твоя бабушка талдычила мне об этом столько раз.

Она судорожно вздыхает:

– Поверь мне, если бы я знала, что ты явишься сюда одна, я бы рассказала тебе все. – Мама вытирает глаза, потом встает из-за стола и подходит ко мне. Она говорит медленно, как будто ей нелегко произносить эти слова. – Прости, что я сожгла ее письма. Прости, что ничего тебе не сказала. – Я молчу, и она вздыхает опять. – Я не хотела, чтобы Мормор забивала тебе голову теми же глупостями. Не хотела, чтобы ты стала такой же, как я!

Я смотрю на оконное стекло и вижу на нем наши отражения. Мы с ней так похожи. Странно, что я не замечала этого раньше. Не знаю, злиться мне на нее или жалеть ее.

Я дотрагиваюсь до рукава шерстяного джемпера и чувствую пропитывающие его растерянность и страх. Ей было легче поверить в то, что у нее галлюцинации, чем признать, что в мире существует волшебство. Она так долго прожила в своем коконе, боясь признать правду. Она меня разочаровала, но, с другой стороны, ведь мне и самой известно, как легко впасть в заблуждение. Я была так поглощена жалостью к самой себе, что убедила себя в том, что просто не могу вызвать интерес у Стига. Я содрогаюсь, вспомнив кошмар, в котором мой рот и глаза были зашиты. Если бы я не увидела себя такой, какая я есть, таков бы и был мой удел – я бы так и осталась отрезанной от мира, с зашитыми глазами и ртом.

– Я все тебе расскажу, но сначала тебе придется прочитать те дневники, согласна?

Мама на мгновение задумывается.

– Согласна.

С моих плеч вдруг спадает тяжкий груз – а я и не знала, что он там был. Я вдруг чувствую такую усталость. У меня кружится голова, и я обеими руками хватаюсь за подоконник, чтобы не упасть.

– Что с тобой, Марта? Возможно, тебе лучше сейчас прилечь. – Она ведет меня обратно в гостиную. – Я съезжу в полицию утром. Скажи мне, где Иша и Олаф, и я совру полицейским, что нашла их, когда выгуливала пса. Таким образом, тебе не придется им лгать.

– Спасибо, мам.

Мне столько всего надо ей сказать, но я так устала. В том числе от злости и разочарования. После всего, что произошло, это уже не кажется важным. Она любит меня, и она сейчас со мной, а только это и имеет значение.

Я останавливаюсь и долго, испытывая блаженство, смотрю на Стига. Жаль, что я не могу просидеть рядом с ним всю ночь.

– Мама, ты присмотришь за ним вместо меня, позаботишься о том, чтобы с ним все было в порядке?

– Конечно. А теперь в кровать.

Тихий стук в дверь

Я просыпаюсь и слышу звуки дома, где царит счастье, – болтовню и смех. Мгновение я не решаюсь открыть глаза. Стиг жив. Мама здесь, и она знает правду. С Гэндальфом все хорошо. Я чувствую себя так же, как раньше по утрам в Рождество, когда, проснувшись, я сначала не решалась пойти осматривать дом.

На кухне Стиг сидит спиной ко мне, поедая завтрак, а мама стоит у мойки. Они весело болтают по-норвежски. Я подхожу к Стигу и обнимаю его за шею, стараясь не задеть рану, хотя она, похоже, полностью зажила. Он улыбается мне, и я отвечаю ему такой же широкой улыбкой.

Чувствуя себя неловко из-за присутствия здесь мамы, я смотрю на стопку дневников на столе. На верху лежат ее очки для чтения, и я думаю: интересно, сколько из них она успела прочесть и сколько ей уже стало известно.

Мама видит меня и улыбается:

– Завтракать будешь?

– Конечно. Умираю с голоду.

Я сажусь за стол напротив Стига, и она ставит передо мной тарелку оладий и чашку кофе.

– Вкусные? – спрашивает Стиг.

Я глотаю кусок оладьи.

– Очень. Но все же не такие, как твои.

– Я это услышала, юная леди. – Мама садится рядом со мной. – Я тут думала, когда ты позавтракаешь, мы можем сходить к дереву и полить его вместе. А потом ты скажешь мне, где…

Я киваю, не желая сейчас думать об Олафе и Ише. Я показываю на дневники:

– Ты их уже прочла?

– Да, и Стиг рассказал мне кое-что из того, что здесь случилось. Такое нелегко переварить.

Стиг застенчиво улыбается.

– Мне тоже нелегко это принять. Поначалу я не верил Марте – все это казалось такой дичью. Мне было трудно в это поверить, но Марта умеет убеждать.

Я улыбаюсь Стигу, и мною овладевает множество разноречивых чувств. Я воодушевлена и счастлива оттого, что встретила его, и оттого, что с ним все в порядке, но одновременно мне грустно из-за Олафа и Иши. А еще из-за Мормор.

Убрав со стола после завтрака, мы одеваемся и выходим из дома. Мы со Стигом и Гэндальфом идем сзади, а мама шагает впереди, неся ведро. Когда мы доходим до дерева, она замедляет шаг, и я, глядя на его могучие ветви, представляю себе, что над моей головой висит Один и находит в колодце руны. У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю, что прочел мне Стиг. Если дневники не врут, это дерево стоит в центре мироздания, соединяя собой разные миры. Кто знает, докуда могут достигать его ветки и корни?

Мамино лицо бледно. Я оставляю Стига и беру ее под руку.

– Я раньше тоже его боялась. Но сейчас вдруг осознаю, что оно меня больше не пугает. Души умерших вернулись обратно в свой мир, а от драге не осталось ничего – даже костей. Должно быть, их унесли вороны. Пока мы будем поливать дерево, больше ничего подобного не произойдет.

Мама смотрит, как, взяв у нее ведро, я погружаю его в колодец, а затем выплескиваю воду из него на дыру в полости дерева. Над головами у нас каркает ворон, и мама нервно глядит на небо.

– Уверяю тебя, мама, все хорошо. Больше ничего дурного не случится.

– Ну хорошо. Я, наверное, сейчас оставлю вас одних – мне надо прочитать и остальные дневники.

Она видит лежащий в снегу топор и подбирает его. Я обнимаю ее и смотрю, как она идет по снегу обратно в дом, неся его. Стиг неотрывно смотрит на дерево, погруженный в свои мысли.

– О чем ты думаешь?

– А, это. – Он обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе. Я льну к его груди, наслаждаясь теплом. – Дождевальная установка, – говорит он.

– Что?

– Я знаю, что ты должна поливать корни дерева каждый день, но ведь у тебя нет никаких причин пользоваться для этого именно ведром, верно?

К нам подходит Гэндальф и виляет хвостом, словно, по его мнению, это хорошая идея.

Я смеюсь, и Стиг смотрит на меня с удивлением:

– Что в этом смешного? По-моему, это могло бы сработать!

Я обнимаю его за талию:

– Да, ты прав!

Он поворачивается и наклоняется к моему лицу, и я задерживаю дыхание, когда его губы касаются моих. Он целует меня снова и снова, и каждый такой поцелуй – это тихий стук в дверь моего сердца. Его нежность растапливает накопившийся во мне лед. Я чувствую, как что-то в глубине моего существа разжимается, как я раскрепощаюсь. Быть с ним, целоваться с ним здесь, под деревом, – это как раз то, что мне нужно.

Стиг вдруг отстраняется и устремляет взгляд на что-то позади меня.

Я смотрю туда же, куда и он.

– Что-то не так?

– Мне показалось, что я вижу… – Он берет меня за руку и крепко стискивает ее. – Когда ты видишь мертвых, как они выглядят, в каком виде приходят?

Я смотрю на него с удивлением:

– А мы не можем поговорить об этом как-нибудь в другой раз?

– Конечно, конечно. – Выражение его лица быстро меняется – сначала его омрачает темная туча, потом освещает солнце. Как хорошо мне знакомы подобные перемены! Эмоции на его лице часто в мгновение ока сменяются своей полной противоположностью.

Он дергает меня за руку:

– Пойдем отсюда, пока у меня от мороза не отвалился нос.

Мы, держась за руки, идем к дому. Мы не знаем друг о друге стольких вещей, что то и дело перескакиваем в разговоре с предмета на предмет. Мне хочется расспросить его обо всем, что он любит и что не любит, о местах, где бывал, и обо всем том, что он успел повидать. У меня к нему есть миллион вопросов.

Когда мы поднимаемся на крыльцо, я останавливаюсь и целую его снова. Не знаю, чего мне хочется больше: говорить с ним или целоваться. От этой мысли меня разбирает смех.

Он слегка щиплет мой нос.

– Над чем ты смеешься?

– Я сейчас думала о том, сколь о многом хочу с тобой поговорить и сколько еще мне хочется с тобой целоваться. Даже не знаю, когда мы успеем все это сделать. По-моему, нам не хватило бы и десятка жизней.

Стиг улыбается, снова демонстрируя мне свои очаровательные ямочки.

– Du er deilig. И не беспокойся, у нас с тобой еще куча времени.

Я пытаюсь улыбнуться, но не могу отделаться от беспокойства. А что, если мама настоит на том, чтобы мы с ней сейчас же отправились домой? Что тогда будет со Стигом? Как я смогу его видеть?

В кухне мама, стоя у мойки, вытирает посуду. Дом теперь так изменился – в нем нет больше ни ощущения пустоты, ни темных теней. Он выглядит таким же, каким я его помню, местом, где я была счастлива.

Мама поворачивается и смотрит на меня с понимающей улыбкой, затем щурит глаза. Я знаю, мне предстоит ответить на множество вопросов о Стиге, а также обо всем остальном. Возможно, поначалу нам будет трудно – мне надо помочь маме столько всего понять и принять. По идее, это она должна была бы поддерживать меня, но все сложилось иначе. Теперь нам с ней нужно будет работать вместе.

Я снимаю куртку и хочу повесить ее на стул, но неправильно оцениваю расстояние до него, и куртка падает на пол. Стиг сразу же хватает ее, и я благодарно улыбаюсь, радуясь его готовности помочь.

Мама кашляет:

– Я тут думала – я могла бы продать наш лондонский дом и переехать сюда.

Стиг выжидательно смотрит на нее, потом отходит и садится у печки. До сих пор я толком не размышляла о будущем. Возможно, даже и намеренно – мне не хотелось думать о том, как именно получится так, чтобы мы со Стигом оказались вместе, я просто надеялась, что это как-нибудь, да устроится.

– Мы можем жить здесь вместе, – говорю я.

Мама хмурится:

– Тебе вовсе не обязательно жить здесь со мной. Поливать дерево – это моя обязанность.

– Но я хочу жить здесь с тобой и Стигом.

– Марта, тебе же всего семнадцать. Тебе нужно завершить образование. Уверена, что ты могла бы пожить с папой. Если ты не хочешь посещать школу, мы могли бы договориться о том, чтобы учитель обучал тебя на дому.

– Но, мама, я могла бы ездить паромом в какой-нибудь колледж на материке. Наверняка в некоторых из них есть обучение на английском, и в любом случае мне хочется выучить норвежский.

Мама удивленно вскидывает бровь.

С тех пор как я уехала из дома, прошло всего несколько дней, но столько всего изменилось. Безотносительно того, что может случиться со Стигом и мной, я не хочу больше прятаться в четырех стенах. И мне необходимо выучить норвежский, чтобы я могла прочесть все дневники сама.

– Ну что же, раз ты так уверена… – Мама улыбается, и я бросаюсь ей на шею. Ее желтый шифоновый шарф потрескивает от электричества. Шифон показывает мечты – и я вижу картинку: она стоит в большой освещенной солнцем комнате, обучая студентов писать картины.

Раньше мама продавала свои картины в одной из ведущих картинных галерей Лондона, но она бросила писать, когда от нас ушел папа. Я любила ходить на ее выставки – я гордилась ее талантом. Она никогда не говорила о том, что хотела бы преподавать живопись, но думаю, из нее вышел бы отличный преподаватель. Меня охватывает воодушевление. После развода папа отдал ей дом. Должно быть, он стоит немалых денег – вполне достаточно, чтобы купить какую-то собственность здесь.

– Мама, рядом с гаванью продается старый гостевой дом. Мы можем подремонтировать его и превратить в место, где художники могли бы отдыхать от суеты и плодотворно творить. Здесь потрясающее освещение и удивительные виды.

– Не знаю. Это потребовало бы больших трудов.

Я молча показываю на Стига, который в это время кладет в печку растопку, но в ответ она только хмурится. Стиг мог бы помочь нам в ремонте гостевого дома – я в этом уверена. Было бы интересно все время знакомиться с новыми людьми. Я могла бы брать у двери их верхнюю одежду и использовать свой дар для того, чтобы помогать им принимать правильные решения в том, что касается их жизни, дабы потом они когда-нибудь отошли в мир иной без горьких сожалений. Мысль о том, чтобы использовать мой дар для помощи другим, кажется мне правильным решением.

Мама понижает голос:

– Ты слишком торопишься, Марта. К тому же ты едва его знаешь. – Она видит мое лицо и смягчает тон: – Послушай, давай поговорим об этом потом. Нам нет нужды принимать решение прямо сейчас.

Я киваю, но я уже начала думать о том, как в Лондоне упаковать свои вещи. Хотя мне и будет недоставать Стига, я с нетерпением ожидаю встречи с Келли. Я не стану ставить ее в известность о том, как обезглавила восставшего из могилы мертвеца, но уверена – она захочет, чтобы я рассказала ей все о моем бойфренде.

Стиг занимается огнем в печи, сидя ко мне спиной. Должно быть, он слышит наш разговор, так почему же он ничего не говорит сам? Прежде чем я успеваю ее остановить, мама вдруг задает ему вопрос:

– А какие планы у тебя, Стиг? – Я сердито смотрю на нее и ожидаю ответа, затаив дыхание.

Он поворачивается к нам и улыбается:

– Мне надо будет съездить в Осло. Всего на несколько дней. Мне предстоит поговорить с мамой, но потом я вернусь сюда и поищу работу здесь, на острове.

Мое сердце замирает. Если он поедет домой, встретится ли он там со своей бывшей девушкой? Что, если, придя в себя, он назвал ее имя, потому что все еще влюблен в нее? Прежде чем я успеваю подумать, у меня сами собой вырываются слова:

– А ты увидишься с Ниной?

Стиг бросает тревожный взгляд на окно. Когда он отвечает на мой вопрос, его голос словно исходит издалека:

– Да. Мне надо будет выяснить, вышла ли она из комы.

У меня обрывается сердце:

– Но раньше ты говорил, что…

Стиг подходит ко мне, кладет руку на плечо, и какую-то часть меня вдруг тянет отшатнуться. Он улыбается, глядя мне в глаза, и касается моего плеча рукавом пальто. И меня обжигают гнев, ненависть и ревность, а за ними следуют любовь и доброта. Это те же самые эмоции, которые я почувствовала, прикоснувшись к его пальто еще в дровяном сарае. Тогда я решила, что первые три из этих эмоций остались на пальто от его отца, но что, если…

– Марта? – Стиг пристально смотрит на меня. Как я могу сомневаться в нем после всего, что нам пришлось пережить?

Я хватаю со стола дневники, радуясь тому, что у меня нашелся предлог для того, чтобы покинуть комнату.

– Я отнесу их обратно.

Прижимая к груди дневники, я смотрю, как Стиг медленно возвращается к огню. Он садится на пол, затем достает свой телефон и, глядя на экран, улыбается. Интересно, от кого он получил эсэмэс? А может быть, он разглядывает фотографии. Когда я отворачиваюсь от него, мама бросает на меня подозрительный взгляд. Но я не обращаю внимания на ее вопросительно поднятые брови. Пройдя в комнату Мормор, я закрываю за собой дверь.

Из зеркала мне улыбается хорошенькая девушка

Я роняю пачку дневников на кровать, затем подхожу к окну. С неба на землю, кружась, падают снежинки. Сначала их немного, но потом снежное покрывало ложится на все вокруг. Снег быстро укрывает минувшее новым слоем белизны.

Раньше Стиг говорил, что Нина вышла из комы и с ней все хорошо. Почему же теперь он сказал, что не знает, пришла ли она в себя? О чем еще он мне солгал? Как ни неприятно мне это признавать, мама права. Я и впрямь его не знаю.

Я вздрагиваю от стука в дверь. Что, если это Стиг? Я облизываю губы и чувствую, что у меня внезапно пересохло во рту. Возможно, мне не стоит ничего говорить – ведь я не хочу, чтобы он решил, что я ему не доверяю.

В моем тоне звучит неуверенность:

– Заходи.

Это мама. Она закрывает за собой дверь и спрашивает:

– С тобой все в порядке?

Я киваю, и она, сев на кровать, показывает на груду дневников и рулон пожелтевшей от возраста белой ткани:

– Полагаю, все это лежало в сундуке?

– Угу.

Она показывает на рулон ткани:

– А это что такое?

Я разворачиваю его.

– Это наше семейное древо.

Она всматривается в него, и ее глаза округляются:

– Эти даты не могут быть датами рождения. Ведь Мормор родилась в апреле.

Я смотрю на ее лицо, гадая, сколь много могу ей сказать. – Думаю, это даты, когда наши предки по женской линии встречались с Норнами и получили дар считывать сведения с одежды.

Мама дотрагивается до одного из вышитых на материи имен и тут же отдергивает руку.

Я ощущаю прилив воодушевления.

– Ты что-то почувствовала, да?

– Я… я не знаю. Когда я коснулась этой нити, меня будто кто-то позвал.

Похоже, она этим испугана, а мне бы не хотелось, чтобы она пугалась. Я бы с радостью поделилась с кем-то тем, что со мной происходило, когда я дотрагивалась до вышитых имен, и особенно мне хотелось бы поделиться этим с ней.

– Поначалу это чувство кажется странным, но потом к нему привыкаешь, честное слово. Попробуй дотронуться до какого-то из этих имен еще раз. И скажи мне, что еще ты при этом почувствуешь.

– Нет. – Она трет свою руку, потом добавляет: – А я полагала, что дар относится только к одежде, но не ткани вообще.

– Да, он действует только в отношении одежды. С обычными тканями он не срабатывает, но по-моему… – Я грызу ноготь. Скорее всего, она не захочет слушать рассказы про призраков – это может обождать, лучше я расскажу ей о них как-нибудь потом. – Мне кажется, наши предки-женщины могут через эти вышивки общаться с нами. Они словно вшили в эту ткань частицы себя, и, касаясь этих нитей, мы приближаемся к ним.

Мама смотрит на меня с опаской. Я сажусь рядом с нею, касаюсь ее плеча, но она тут же отшатывается. Должно быть, на моем лице появляется выражение обиды, поскольку она сразу же говорит:

– Прости. Не знаю, почему я это сделала.

Проглотив свое разочарование, я смотрю на вышитое семейное древо, жалея о том, что у нас с мамой нет полного взаимопонимания. Вот Мормор всегда меня понимала. Она все знала и понимала без слов – но ведь она могла считывать мои чувства и мысли с одежды. Если бы я об этом знала, возможно, чувствовала бы себя иначе, когда обнимала ее. Как бы то ни было, я решаю не принимать реакцию мамы слишком близко к сердцу.

– А ты заметила, что под именем Мормор ничего не вышито? – спрашиваю я.

Мама встает и поворачивается ко мне спиной. Я сразу же начинаю чувствовать себя полной дурой. И о чем я только думала? Что она сразу же решит дать мне урок в рукоделии и мы обе, возрадовавшись, вышьем свои имена на ткани с семейным древом, а потом для пущей красоты еще добавим цветочки и радугу?

Мама идет к двери.

– Может быть, потом, хорошо? – Затем вдруг разворачивается, словно ей только что пришла в голову какая-то важная мысль. – Я знаю дату… я хочу сказать, что помню, когда мне впервые явились Норны. – Я смотрю на нее с удивлением – а я-то думала, что она не захочет об этом говорить. – Это было четыре года назад, в последний день августа. Я знаю это, потому что именно в тот день твой отец позвонил мне и сказал, что, когда мы с тобой вернемся домой, его там уже не будет.

Мама глубоко вздыхает:

– Знаешь, самое худшее в моем разводе с твоим отцом – это ощущение того, что я подвела тебя, мою дочь.

– Подвела меня?

– Я не хотела, чтобы ты росла в неполной семье. Мне вообще не следовало оставаться с ним после его первой измены, но я думала, что он изменится после того, как у нас родишься ты.

Я никогда раньше не догадывалась, что у мамы был именно такой взгляд на вещи или что папа изменял ей и прежде, хотя, по правде сказать, меня это не удивляет. Я вспоминаю, как мы жили втроем, и думаю обо всех днях моего рождения и спортивных соревнованиях с моим участием в школе, на которых он отсутствовал, хотя, по идее, должен был бы находиться рядом. Иногда мне его недостает, но вообще-то он всегда проводил слишком много времени на работе. В нашей с мамой жизни он и до их развода присутствовал только наполовину, а вторая его половина неизменно находилась где-то еще.

– Ты за папу не в ответе, – говорю я. – У него всегда была своя жизнь. И по-моему, он начал крутить роман с Шэнтел еще раньше, чем признался.

Мама улыбается, и на лице ее отражается облегчение.

Я снова перевожу взгляд на вышивку. Она выполнена так искусно. Каждый нарост на дереве, каждая его ветка изображены именно такими, какие они есть.

Мама перехватывает мой взгляд.

– Надо отдать должное женщинам в нашем роду, – говорит она. – Они очень умело обращались с иголкой и ниткой.

Я беру с кровати кособокую подушку-думку в форме сердечка, которую смастерила, когда была ребенком.

– Моим талантам до их искусства далеко.

Мама выхватывает подушку и бьет меня ей.

– Какое это имеет значение? У тебя есть другие таланты.

– Этим ты хочешь сказать, что я умею управляться с топором?

Мама смеется, и я вспоминаю, какой она была раньше. Я рада, что снова вижу ее счастливой.

– Так как насчет этого парня, Стига? Он тебе нравится?

Я киваю, не зная, что сказать. Да, он мне нравится, так нравится, что и не передать. Я хочу рассказать маме все, что касается Нины, но чувствую, что не готова говорить с ней на эту тему. Ведь я и сама еще не знаю, что обо всем этом думать.

– Что ж, любому парню повезло бы иметь такую девушку, как ты.

Она открывает дверь и широко улыбается, словно говоря мне, что все будет хорошо.

Когда она выходит из комнаты, я подхожу к окну. Быть может, все дело в гипнотизирующем воздействии снегопада, но я ловлю себя на том, что неотрывно смотрю на падающий снег и думаю обо всем, что произошло.

Мое внимание привлекает какое-то быстрое движение. Я видела незнакомку лишь секунду, но ее призрак очень похож на призрак, который я заметила в доме Мормор в числе других, – призрак девушки с короткими темными волосами в простом платье, ниспадающем от плеч. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу. Не может быть! А потом я вспоминаю, как бросила волшебный шнур, чтобы заставить Мормор вернуться в Царство мертвых. Что, если я отпустила его конец слишком рано?

Я беру с кровати один из дневников, уверенная, что прежде я где-то видела лицо этой девушки. И вдруг вспоминаю: это было фото в телефоне Стига – девушка на цирковой трапеции. Нина!

Внутри меня разверзается пропасть, и в ней роятся ужасные мысли.

Когда я увидела ее в первый раз, мне показалось, что она с осуждением смотрит на меня, но что, если тогда она смотрела вовсе не на меня, а на Стига? Он упоминал, что помогал ей тренироваться – так, может быть, ее страховку неправильно закрепил именно он? Когда в дверь дома постучала Иша, он так занервничал – не исключено, что он и впрямь в бегах.

Я падаю на кровать, чувствуя, что голова у меня идет кругом. Когда я дотронулась до клочка материи, заключающего в себя все то, о чем жалел Стиг, материя хотела показать мне что-то, касавшееся Нины, но я не пожелала на это смотреть. Едва открыв глаза, Стиг произнес ее имя. А что, если он увидел ее призрак? Быть может, этот призрак преследует его, потому что хочет отомстить.

В пальто Стига было столько злости, но это пришло от его отца, а не от него самого. Я уверена – Стиг не смог бы причинить зло никому. Мою грудь сжимает знакомая боль. Если бы только здесь была Мормор! Она бы точно знала, что делать. Я почти что слышу ее голос, говорящий мне довериться своим инстинктам и поговорить с ним. Мои напрягшиеся плечи расслабляются от облегчения – я приняла решение. Прежде чем Стиг отправится в Осло, я заставлю его сказать правду. Какова бы она ни была, лучше ее знать.

Твердо решив выбросить из головы все мысли о Нине, я открываю дверцу гардероба Мормор и улыбаюсь, видя ее бюнад. Этот наряд всегда имел для нее особое значение – она надевала его в дни своего рождения, а также по торжественным случаям, а еще, если я очень ее упрашивала, она облачалась в него просто затем, чтобы вызвать улыбку на моем лице.

Я протягиваю руку к деревянной вешалке, на которой он висит, осторожно беру его так, чтобы не касаться самой ткани, и раскладываю на кровати. Бюнад состоит из белой блузки, поверх которой надевается синий корсаж, а снизу – пышная длинная юбка, расшитая яркими цветами. Этот вид наполняет мою душу печалью, но когда я вспоминаю те случаи, когда Мормор надевала его, я чувствую также и радость.

Я закрываю глаза, дотрагиваюсь до традиционного наряда и вижу девочку лет шести, не больше, с длинными светлыми волосами, хлопающую в ладоши, глядя, как ее бабушка танцует под корявым деревом, крутя своей длинной юбкой. Эта девочка – я! Мое сердце наполняется радостью, когда я вижу себя глазами Мормор. Ее любовь ко мне так глубока, так беззаветна.

Я с изумлением вижу, как Мормор накидывает на плечи девочки свою шаль и берет ее за руки. «Что ты слышишь?» – спрашивает она. Девочка закрывает глаза. Она не видит ворона, который кружит у нее над головой, а затем садится на ветку, чтобы понаблюдать за ней. Не видит она и трех женщин, которые стоят кругом, взявшись за руки. Но Мормор их видит, как видит всегда, и улыбается.

Девочка открывает глаза, и Мормор говорит ей: «Властительницы судеб предназначили тебе особый удел, дитя мое. Продолжай слушать, и когда-нибудь ты их услышишь».

Я убираю руку и открываю глаза. Мормор говорила, что когда-нибудь ее бюнад станет моим. По-моему, сейчас для этого самое подходящее время. Я переодеваюсь в традиционный норвежский костюм и сразу же ощущаю покой, довольство и тепло, как будто через ткань бюнада меня обнимает Мормор. Я заплетаю волосы в косы, как это делала Мормор, и, взяв ее духи, наношу несколько капель на свою шею.

Я стою и разглядываю себя в зеркале, поворачиваясь то туда, то сюда, глядя на свою тонкую талию в облегающем корсаже и чувствуя, как юбка шуршит вокруг моих ног. Мне не хватает только одного – кулона. На мгновение мне становится грустно, но я тут же осознаю, что он, в общем-то, не нужен. Сила Одина заключена не в амулете, а в текущей во мне крови, к тому же я всегда могу изготовить для себя новый. Я улыбаюсь своему отражению, и из зеркала мне улыбается хорошенькая девушка.

Заглянув в сундук, я вижу там одну-единственную тетрадь. Я беру ее и сажусь на кровать, положив себе на колени, думая обо всех тех женщинах, которые были наделены тем же даром, что и я, и которые написали дневники, рассказав в них свои истории, чтобы грядущие поколения женщин могли их прочитать.

Страницы тетради чисты. Я достаю из кармашка своего рюкзака ручку. Хель была права – мне пора написать собственную историю.

КОНЕЦ

Примечания автора

Выбор имен для персонажей моих книг – это одно из самых любимых моих занятий в качестве автора. Я обожаю выяснять значения имен и не могу начать писать, пока не подберу имя, которое подходит тому или иному персонажу идеально. На тот случай, если вам это интересно, то вот почему я выбрала для персонажей этой книги именно эти имена, а не какие-то другие.

Аслауг – в скандинавской мифологии королева, супруга короля. Взятое из древнескандинавского языка (áss означало «бог», а laug – «обрученная женщина»), это царственное имя показалось мне весьма подходящим для героини, ставшей прародительницей рода, женщины которого обладали магическими способностями.

Гэндальф – это отсылка к Одину через роман-эпопею Толкиена «Властелин колец». Образ волшебника Гэндальфа в нем в значительной мере навеян (этим) скандинавским богом волшебства. В одном из своих писем, датированном 1946 годом, Толкиен писал, что рассматривал Гэндальфа как отсылку к Одину, любившему выступать в роли странника – скитальца с посохом или копьем, который носил просторный длинный плащ и широкополую шляпу. Один, разумеется, носил свою шляпу, опустив ее поля с одной стороны, чтобы скрыть отсутствие у него одного глаза.

Есть между ними немало и других сходных черт: и тот и другой путешествуют на особых конях, понимают языки зверей и птиц и ассоциируются с воронами, орлами и волками. Поскольку Марта дала псу Мормор именно такое имя, это означает, что ее всегда тянуло к волшебнику из романа-эпопеи Толкиена.

Мой Гэндальф не только сер (как Гэндальф Седой и Один Седобородый)[6], он также храбр, предан и готов пожертвовать жизнью ради своих друзей. У меня всегда было такое чувство, будто он знает куда больше обычного пса, так что я бы не удивилась, если бы оказалось, что и он тоже вполне магическое существо.

Иша – есть мнение, что это имя произошло от древнескандинавского слова, означавшего «медведица». Другие источники утверждают, что оно происходит от древнескандинавского имени Ýrr, которое в свою очередь произошло от древнескандинавского слова œrr, что означает «безумный, свирепый, необузданный». Иша огромна и кажется грозной, так что, по-моему, такое имя подходит ей как нельзя лучше.

Марта – это просто имя, которое мне нравится; его я выбрала безотчетно. Мне всегда казалось, что оно звучит довольно скромно и непритязательно, а путешествие моей героини связано с обретением ею понимания своего дара. Интересно, что в сериале «Рассказ служанки» Мартами зовут горничных – женщин, которые носят скучную одежду и делают тяжелую, утомительную работу где-то на заднем плане. В Библии Марфа приходится сестрой Лазарю и известна своей зацикленностью на работе по дому. Само имя означает «госпожа» или «хозяйка дома».

Мормор по-норвежски значит «бабушка». В буквальном переводе – «мать матери».

Олаф – в Норвегии довольно распространенное имя, и, изображая Олафа, я хотела передать его обыкновенность. Возможно, это из-за добродушного ожившего снеговика Олафа в полнометражном диснеевском мультфильме «Холодное сердце», но это имя рождает в моей голове дружелюбное лицо, и по отношению к Марте Олаф действительно повел себя как друг.

Стиг – это скандинавское имя, происходящее от слова «stiga», что означает «странник» – идеальное имя для подростка, сбежавшего из дома. Мне также нравится, что это завуалированная отсылка к Одину, величайшему из странников, который путешествует между мирами со своим посохом.

Благодарственное слово

Прежде всего я сердечно благодарю Ли Уэзерли, мою наставницу в писательском мастерстве. Сама талантливая писательница, Ли также один из лучших специалистов в области оценки рукописей других писателей. К счастью для меня, она также необычайно добрый человек – человек, который готов приютить щенка, брошенного в чужой стране, а также безвестную писательницу, мечтающую о том, что ее когда-нибудь опубликуют. Если бы не редакторский дар, поддержка и великодушие Ли, эта книга никогда бы не появилась.

Я также должна поблагодарить Мэдди Эльруна, одаренную гадалку по картам Таро, которая познакомила меня со скандинавскими богами. Ее страстная вера в Хель и Норн и одержимость ими вдохновили меня написать эту историю, и на всем моем пути к ее публикации Мэдди продолжала оказывать мне неизменную моральную поддержку.

Выражаю также благодарность команде сотрудников издательства «Хот ки букс» за оказанный мне ими теплый прием, за ненавязчивые и полезные советы и методическую помощь моего редактора Фелисити Джонстон и острый глаз редактора-корректора Талии Бейкер. Спасибо также Матильде Шерпен Фонген за то, что она своим переводческим трудом помогла мне, насколько возможно, придать повествованию местный колорит, спасибо Роэну Исону за его иллюстрацию на обложке этой книги и Шери Чепмен за ее дизайн.

Я испытываю огромную благодарность к моему неизменно терпеливому агенту Эмбер Кэрэвео из «Скайларк литерари», человеку, фанатично любящему книги, сверхпроницательному и дотошному до невозможности. Я не могла бы найти себе лучшего агента.

Я также очень обязана тем многочисленным тестовым читателям, которые читали ранние версии как этой книги, так и других моих произведений (сообщество читателей «Гудридз» просто великолепно). Передаю также свою благодарность группе критического анализа из Общества авторов и иллюстраторов книг для детей и «Лус сноудроп райтерз» – я столько всего смогла от вас узнать.

Выражаю также огромную признательность всем жителям деревни, которые меня поддерживали и ободряли, – вы сами знаете, кого я имею в виду!

Особое спасибо моей матери Лиони, которая за прошедшие годы прочла бесчисленное множество черновых версий моих произведений и благодаря которой я и полюбила писать. Я люблю тебя.

И наконец, спасибо моему партнеру Энди. Ты был и остаешься лучом света в моей жизни с тех самых пор, как вошел в нее более десяти лет назад. Спасибо тебе за то, что ты верил в меня даже тогда, когда я не верила в себя сама. Как и множество других вещей, написание этой книги было бы невозможно без тебя.

Сноски

1

У тебя нет стыда? (норв.)

2

Бесстыдница! (норв.)

3

Привет, красотка! (норв).

4

Норны – в германо-скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, обладающие даром определять судьбы мира, людей и даже богов.

5

Hell – ад, преисподняя (англ.).

6

В английском языке слово «grey» означает как «серый», так и «седой».

Content

Рейчел Бердж
Корявое дерево

Марта – 24 января

Отпечаток души

Мертвеца пулей не остановить

Гниющие листья и дохлые твари

Там что-то есть

Вместе с туманом из могил встают мертвецы

Тишину разрывает вой

Зима несет с собой необходимость сделать тяжелый выбор

Я ничего о нем не знаю

Зачем ему было следовать за мной сюда?

Семейные реликвии

Время на исходе

Просто уходи – уходи сейчас

Темная фигура на земле

По крайней мере, у меня есть он, а у него – Я

Сонм лиц, полных отчаяния

Задуй свечи

Я не хочу умереть, не поцеловав его

Никому, никому не должен выпадать такой горестный удел

На меня глядит само зло

Черная яма из моих кошмаров

Где нить, там и клинок

Наше семейное древо искривилось

Одним точным ударом

Больше никаких секретов

Тихий стук в дверь

Из зеркала мне улыбается хорошенькая девушка

Примечания автора

Благодарственное слово

Сноски