Маргарет Грэм

Истерли Холл

Margaret Graham

EASTERLEIGH HALL

© Богданова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

Шахтерский поселок Истон, угольные копи Дурхэма, суббота, 3 апреля 1909 г.

– На спинку или сразу на умную головушку? – спросила, ехидно улыбаясь, Эви Форбс, передвинув тяжелый таз с горячей водой на край кухонной плиты.

Джек давился от смеха.

– Эй-эй, красавица, я просто спросил, нагрелась вода или нет.

Ну вот, он снова вывел ее из себя. Ручки таза жгли ладони, и Эви обернула их тряпками.

Ее попросила мама:

– Потри спину брату, солнышко, а я пойду покараулю. Так будет меньше подозрений.

Мама будет ждать на пороге дома, такого же, как все остальные в их шахтерском поселке. Она закутается в платок – ветер свежий в начале апреля – и сделает вид, что дожидается Тимми и прислушивается, не раздастся ли стук его сапог, когда он будет возвращаться со своей смены – он работал в Оулд Мод, истонской шахте, но не под землей, а на поверхности. А на самом деле она задумала перехватить молодую мисс Мэнтон, у которой работала Эви. Мисс Мэнтон должна была появиться со сногсшибательной новостью, так интересующей мать и дочь. Она обещала быть где-то без четверти четыре, только вот на ее точность нельзя полагаться.

Эви украдкой оглядела комнату. Отец уже переоделся в домашнюю одежду и сидел в кресле слева от плиты со старым номером «Таймс». По субботам газету можно было брать бесплатно в читальном зале. Джек стоял в корыте по щиколотку в воде и дожидался, когда она принесет таз. Оба они вроде бы ни о чем не подозревали.

– Ну что, нагрелась вода? – окликнул ее Джек.

Эви взялась за ручки таза.

– В самый раз, чтобы раков варить. Будешь красный и вкусный, а вопить разрешается только за отдельную плату. Прикинь, парень, какая девушка захочет, чтобы ее увидели на танцах в субботу с красным как рак шахтером?

Она осторожно опустила таз на край плиты. Его тяжесть сразу же отдалась в плечах, руках и спине. Пар мало того что обжигает глаза, еще и вся завивка пропадет. Сегодня в клубе Истон энд Хоутон Майнерс вечеринка, а она будет похожа на женщину со змеями в волосах. Но разбираться с прической не было времени. Джек торопил:

– Давай, Эви. У меня впереди куча встреч с людьми в разных местах.

Он улыбался, и белые зубы особенно ярко блестели на черном от угольной пыли лице. Корыто всего в двух шагах от плиты, но таз такой тяжелый, что и этого достаточно.

– Не торопись, Эви-девчушка, – окликнул ее отец. – Потихоньку, осторожнее.

Голос его звучал тише, чем обычно, даже как-то устало.

– Я постараюсь, пап, – сказала она и тут же оступилась под тяжестью таза, но Джек уже протянул руки и взял у нее таз легко, будто перышко. Пальцы шахтера не чувствовали горячего металла.

– Давай-ка я сам, Эви, дорогуша.

Он вылил в таз оставшуюся от отца черно-серую от угольной пыли воду. Вокруг бедер у него была присборена мешковина, скрывающая мужское достоинство.

Мать, бывало, говорила, желая одобрить его стеснительность:

– И на том спасибо. Хвала Господу за наши маленькие радости.

На что Джек обычно отвечал, что применительно к его радостям слово «маленькие» никак не подходит, за что получал по щекам тряпкой, громко названной полотенцем.

Ну да, именно это ей так дорого – прочная семья, общее веселье, шутки. Сможет ли она оставить все это, если потребуется? С какими новостями придет мисс Мэнтон? С Эви побеседовали в Истерли Холле по поводу работы младшей поварихи – и что теперь?

Джек отдал ей таз и сдернул полотенце с сушилки, приткнутой к корыту. Он все-таки такой красавчик, и для нее он больше, чем брат. Джек – ее марра[1], товарищ и близкий друг, и ее любовь к нему была даже важнее того чувства, которое она испытывала к Саймону Престону. То, что она сделала, изменит отношения с братом, Эви это понимала. Но она не хочет думать об этом, не может.

– Ну как, встречаешься с молодчиком Саем? – поддразнил ее Джек, погружаясь в воду.

– Ты что, совсем спятил? Нет, конечно, я его почти не знаю. – Ее голос звучал уверенно и отчетливо. Эви отнесла таз в кладовку. Возможно, она увидится с Саймоном, но только если лорд Брамптон, его светлейшее величество, соблаговолит выпустить своих слуг из клетки.

Полегче, красавица, осадила она себя. Может так случиться, что со следующей недели эта же клетка ожидает и тебя, если ты сумела произвести хорошее впечатление.

Эви тряхнула головой. Лучше не надеяться. Вдруг не примут.

От этой мысли она почувствовала почти облегчение, потому что, если ее не возьмут на работу, она сможет остаться здесь, с семьей, и продолжать стряпать для своей чудесной хозяйки. Мисс Мэнтон много всего ей объясняла и брала каждый месяц с собой на собрание суфражисток. И она так хотела, чтобы ей, Эви, лучше жилось. При этой мысли она снова тряхнула головой. Чтобы ей стало по-настоящему лучше жить, она должна стать поварихой, как того хотят мама и мисс Мэнтон. Тогда она сможет заработать достаточно, чтобы помогать своей семье, а в будущем выбиться в люди, открыв свое дело – гостиницу.

Она вытерла таз. В крошечной кладовке позади кухни было холодно и сыро. И вот уже Джек зовет:

– Давай, Эви, хватит мечтать, я тороплюсь, серьезно. У меня полно дел перед вечеринкой. Мне надо устраивать свою жизнь, сама знаешь.

Она развернулась на каблуках и бросилась назад, в тепло.

– Откуда же мне знать? – сказала она, уперев руки в бока. – Я здесь, чтобы тереть тебе спину и отмывать вас с папой, не говоря уже о Тимми, скажешь, нет?

– Во-во-во, а как же иначе? Вот погоди у меня!

Она улыбалась, не сводя глаз с Джека, чтобы успеть вовремя увернуться.

И точно, он брызнул на нее водой, но куда ему поспеть за ней!

– Вот так, голубь, шустрей надо быть!

Она услышала, как отец смеется вместе с ними. Но смех сразу же перешел в приступ кашля. Они с Джеком переглянулись. Но что толку давать волю этой внезапной тоске? Оба одновременно отвели глаза, и Эви протянула руку за карболовым мылом. Перед Джеком мылся отец, и мыло все еще было скользким.

Джек сидел в корыте, опустив голову. Ноги он согнул в коленях, и мешковина всплыла на поверхность черно-серой воды. Она нагнулась, взяла у него тряпку и принялась отмывать ему спину. Противный запах угля и мыла ударил в нос. Карболка смыла жирную пыль, но шрамы оставались видны, не черные, но серо-синие от навеки въевшейся в кожу угольной пыли. Это тень проклятой шахты гнездится в них, грозная, как тлеющая вонючая груда шлака, неодолимая, как те машины и механизмы, что держат поселок в своей власти.

Она терла все яростней. Вот будешь у меня розовый, черт тебя побери, думала она. Брат опустил плечи.

– Эй, полегче, подруга, кожу-то не сдирай!

Оказалось, что она содрала несколько болячек. Обычное дело для шахтеров, когда они трутся хребтом о низкую кровлю угольного пласта и сдирают кожу. Потекла кровь какого-то грязного красно-коричневого цвета. Отец снова зашелся в приступе кашля. Лиловые рваные шрамы, черные легкие, грязная кровь…

Нет, у папы еще этого нет. Но будет, если она не сможет избавить его и всех их от этой работы.

Она легонько провела тряпкой по спине брата.

– Извини, Джек.

По испещренной рубцами коже, вот так, осторожно обходя кровоточащие ранки. И страх еще сильнее сжал ее сердце.

Дня не проходило, чтобы она не размышляла, как ей вытащить их из шахты. И все-таки наступит момент, когда это произойдет. Она этого добьется. Мисс Мэнтон и ее подруги на собраниях суфражисток говорили, что женщины могут добиться всех своих целей. На том первом собрании несколько месяцев назад Эви заново открыла для себя этот мир.

Вода снова начала остывать. На дне теперь скопилась самая грязь. Бедный Тимми. Но таков порядок в шахтерском доме: сначала моется отец, потом старший сын, а младший в последнюю очередь. Но Тимми хотя бы работает на поверхности, отделяет шлак от угля, и о нем пока можно не беспокоиться.

Джек что-то напевал, плеская водой по груди и ногам. Старые порезы оставили свои серо-фиолетовые следы на коже. А вот и свежий, через все бедро, багрово-черный, воспаленный. Черт, да они, похоже, всегда воспаленные. Папа опять закашлялся в тряпку, служащую ему носовым платком. Она украдкой посмотрела на него. Когда шахтеры кашляют, лицо у них подергивается, это что-то вроде нервного тика. Но черной слизи не было. Пока.

– Что мама делает на крыльце? – спросил он.

– Ждет братца. – Джек тер лицо, стараясь смыть угольную пыль.

– Эге, да это она на крыльце с соседкой небось болтает. Она же прекрасно знает, что он с задворок подойдет, как обычно.

Оба засмеялись.

– А как голуби, пап, и что нового в газетах?

Что угодно, только бы разговор продолжался. Ну вот, удалось. Отец сказал:

– Да ты сама сейчас прочитаешь, а что до птиц, то меня сейчас беспокоит Элфи.

Он что-то забубнил себе под нос, и Эви расслабилась.

– Джек, ты чистенький. – Она хлопнула его по спине.

Мама требовала, чтобы они мылись каждый день. Это означало, что, придя с работы, нужно натаскать полные ведра от коммунальной водокачки на улице, но зато постели дольше остаются чистыми. Всякие суеверия вроде «никогда не мой спину, а то сил не будет» мама терпеть не могла.

– К черту всякую чушь, – говорила она. – Ступай купаться.

Эви улыбнулась, вспомнив ее слова. Мама к тому же всегда заставляла их читать газеты, перед тем как отдать соседям, и полностью соглашалась с мисс Мэнтон, что учение помогает человеку выбиться в люди. Эви выжала тряпку и повесила ее на край корыта.

– Ну вот, ты теперь чистый, как стеклышко. Иди, красавец мой, собирайся на вечеринку. С кем из бедных девушек ты пойдешь сегодня на качели?

Она выпрямилась и расслабила поясницу. Как хорошо, что мисс Мэнтон согласилась учить ее готовить. Если бы она стала горничной, ей пришлось бы ползать на коленях, вычищая мусор из-под ковриков, и дело кончилось бы больной спиной, а это уже крест на всех планах.

Мисс Мэнтон – добрая женщина, истинная христианка, говорила ее мать, а потом добавляла: «Куда денешься, раз приходится терпеть все эти проповеди брата-пастора».

Джек хлопал себя мешковиной, стараясь обсушиться, а Эви тем временем собирала с пола его одежду. Все вещи настолько впитали в себя угольную пыль и грязь, что могли бы, кажется, сами дойти до кладовки, но все-таки она помогла им благополучно добраться до кучи отцовской одежды. Приятно думать о сегодняшней вечеринке. Она постаралась сосредоточиться на предстоящем удовольствии, поскольку, как говорит ее мать, на волнениях чайник не вскипятишь. Все эти поговорки-присказки до смерти надоели, но сегодня она думала о них со слезами. Ей не хотелось покидать дом. Как она сможет жить без своей семьи? Она устремила взгляд на брошенную одежду, все еще хранившую форму тела носивших ее мужчин. Потом подобрала подбитые гвоздями сапоги Джека и поставила их к плите. Она еще раньше почистила и смазала их. Потрогав чистые брюки на сушилке, она сказала:

– Одежда теплая и сухая, голубчик.

Голос у нее дрожал, но никто ничего не заметил. Она провела рукой по сушилке и отвернулась, чтобы Джек мог одеться, не стесняясь. На стенах висели картины Нортумбрианского побережья, нарисованные маррой ее отца, Беном. Мама всегда говорила, что они еще со школы были неразлейвода. Бен и другие шахтеры-рисовальщики собирались вместе в близлежащем бараке. Ну что ж, хоть какое-то разнообразие в жизни, а не один только порей, собаки и голуби.

Эви смотрела на чадившие масляные лампы, на буфет, где красовалась лучшая мамина посуда – они ставили ее на стол только на Рождество, на плетеный коврик перед плитой. Она любила каждую мелочь в их доме, но ведь на самом деле это не был их дом. Он принадлежал управлению угольной шахты – иными словами, лорду Брамптону.

Огонь шипел и потрескивал. Каждый месяц они вместе с другими шахтерами получали бесплатно тонну угля в счет заработка. Это был грязный уголь, не пригодный для продажи, потому что в нем было слишком много шлака, но бедняки не выбирают. Она накренила плиту, хотя в этом не было необходимости. Отец вроде бы смотрел, но как будто ничего не видел перед собой.

– Па, ты как сегодня?

Отец снова взял газету и зашелестел страницами. Она повторила попытку.

– Ух, и колючий сегодня ветер, пап. Пастор ездил в Фордингтон и сказал, что прибой сегодня бурлит со страшной силой.

Отец отозвался из-за газеты:

– Это хорошо, будет много морского угля[2]. Завтра после обеда возьмем телегу и поедем собирать. Скупщик будет там, он дает хорошую цену, так что сможем отложить еще немного.

В его голосе вдруг послышалось странное ожесточение.

– Ты поедешь со мной и Тимми, Джек?

Отец посмотрел поверх газеты на сына. Джек опять что-то напевал, пристегивая подтяжки.

Что-то явно не то в папином голосе. Он узнал про ее будущую работу? Нет, она будет думать только о брате и больше ни о чем.

– Обязательно. – Джек взял рубашку, надел и стал застегивать. – Но сейчас я собираюсь в «Нампис» побриться.

Он провел рукой по отросшей щетине на подбородке. В темных глазах вспыхнула улыбка. Все парни ходили в «Нампис», мужчины постарше брились сами. И никто не брился в рабочие дни.

Пока Джек надевал сапоги, Эви взяла полотенце и направилась в кладовку, по ходу взглянув на старые дедушкины часы, висевшие слева от плиты. Они показывали точное время, и в случае необходимости их можно будет заложить. Полчетвертого. Мисс Мэнтон, пожалуйста, не торопитесь приходить. Пусть сначала мужчины уйдут, Джек – к парикмахеру, папа – в голубятню на заднем дворе. И тогда, если ее, Эви, приняли, она подождет, когда разомлевшие мужчины в благодушном настроении вернутся с вечеринки, и осторожно выложит свою новость: она будет работать на хозяина, которого они оба ненавидят. Это означает, что она перешла на другую сторону, это предательство, да, но вынужденное, поскольку только у него в поместье она сможет пройти необходимое обучение и при этом не уезжать далеко от семьи. И в конце концов, почему бы Ублюдку Брамптону не заплатить за их освобождение от рабства на его проклятой шахте?

Она открыла заднюю дверь и принялась энергично вытряхивать полотенце. Потом наступила очередь пропитавшихся угольной пылью рубах, гамаш и коротких шахтерских штанов. Она выбивала их об стену снова и снова, все время кашляя – угольная пыль забивалась ей в горло. Дул порывистый ветер, хотя небо было голубым. Справа от двери в стену были вбиты гвозди – придя из шахты, мужчины вешали на них свои куртки. Она начала их выбивать. Руки покрылись плотным слоем черной пыли. А что же тогда у них в легких? Одежду Тимми она разберет, когда он вернется домой. Может статься, в последний раз.

Перед тем как начать выбивать одежду, она снова вспомнила свой визит в Истерли Холл. Там работала бывшая повариха мисс Мэнтон, миссис Мур, и она обещала мисс Мэнтон сообщить, когда узнает, взяли ли Эви помощницей на кухне, а лучше бы младшей поварихой. На прошлой неделе выяснилось, что их прежняя младшая повариха беременна, и ее выгнали. Слава богу, в семье бедняжку приняли обратно. А мисс Мэнтон отвезла Эви в своей двуколке в поместье, где с ней поговорила миссис Мур, а потом дворецкий отвел Эви наверх, к леди Брамптон.

Никогда в жизни Эви не видела таких ковров, занавесей, такого великолепия. И никогда в жизни с ней не разговаривали с таким презрением. На какое-то мгновение, когда леди Брамптон продолжала унижать ее, Эви засомневалась в своих планах. Но только на мгновение. Миссис Мур предупредила ее, чтобы она выходила из гостиной, пятясь, иначе леди Брамптон оскорбится, и именно тогда Эви обещала себе, что придет день, когда она завершит то, что сама называла платным обучением, и доставит себе удовольствие и отплатит леди Брамптон за унижение той же монетой.

Предполагалось, что мисс Мэнтон приедет с новостями до начала вечеринки. Если Эви принята, она должна будет начать работать с завтрашнего дня, поскольку имеющихся рекомендаций мисс Мэнтон и миссис Мур вполне достаточно и других не потребуется.

– Как ты думаешь, Эви, понравлюсь я девушкам? – Джек стоял у входа в кладовку. Эви выпрямилась. Улыбка осветила ее лицо.

– Я же всегда говорила, что ты красавчик.

Но тут она заметила сумку у него на плече, и сердце у нее упало. Так вот оно что. Собирается вечером на кулачные бои. Голыми руками… Она должна была знать. Когда бои устраивают во время вечеринки, всегда полно народу, и приз должен быть очень приличным.

Она смотрела на него.

– Будь осторожен, – шепнула она.

– Буду, – ответил он одними губами. – Говорят, что приз назначили в пять гиней. Это же целое состояние. Все вокруг заключают пари. Я должен участвовать.

Эви понимала, что он имеет в виду. Их семья откладывала деньги, чтобы выкупить один из трех домов, расположенных на выезде из поселка, у их владельца, мистера Фроггетта, фермера. Тот, на который они рассчитывали, был самым маленьким и, соответственно, самым дешевым. Только владение недвижимостью давало возможность распоряжаться собственной жизнью. Тогда Джек мог бы оказывать поддержку Джебу, представителю профсоюза шахтеров, без риска для семьи быть выселенной из дома, принадлежащего управлению шахты. Каждое заработанное ими пенни, за вычетом платы за жилье и питание, шло в общий котел. Туда же шли призы в кулачных боях, в которых участвовал Джек, деньги, вырученные от продажи морского угля и овощей, выращенных на огороде, ковриков, сплетенных матерью, ее, Эви, заработок – словом, все.

– Будь осторожным, быстрым и сильным, – прошептала она.

Послышался голос отца:

– Что вы там щебечете? Я держу ухо востро, сами знаете. Твоя кепка на сушилке, парень.

Джек бросил на нее взгляд. Оба покачали головой, и Джек сказал:

– Я говорил ей, что молодой Престон будет сегодня на вечеринке. Наш всемогущий и сволочнейший гад-владелец всего вокруг выпускает его из садов на пару часов. Как этот малый может работать там, ума не приложу. Он сказал, что в семь будет в тире, так что я смогу его там застать. Ну, или кто другой.

Джек подмигнул Эви. Она вспыхнула, разрываясь между желанием увидеть Саймона и страхом перед реакцией Джека на предполагаемую новость о ее работе.

– Возьми шарф, – проворчала она.

Джек ухмыльнулся и поставил сумку у задней двери, перед тем как вернуться в дом и забрать шарф. Эви шла за ним. Ей очень хотелось поторопить его, но она удерживалась. Уже почти три сорок пять.

Джек сдернул с сушилки шарф и кепку. Их отец стоял теперь напротив плиты. Аккуратно сложенная газета валялась на кресле. Он прислонился спиной к решетке очага, зажав в руке трубку, но табак был недостаточно плотно набит и высыпался из чаши.

Странно, обычно он ни крошки не терял. Весь его вид говорил о том, что он хотел начать серьезный разговор. Так он всегда выглядел, когда что-то случалось. Эви бросила взгляд на Джека и подобралась. Так он узнал что-то об Истерли Холле? Или это из-за боя? Он был уже сам не свой, когда вернулся домой. Наступило молчание, нарушаемое только тиканьем часов и потрескиванием пламени, когда оно вырывалось из печи.

– Ты что, пап? – Она поняла, что говорит как-то пискляво, и откашлялась. – Что-нибудь случилось?

Джек рядом с ней стоял не шевелясь. Он всегда так застывал в неподвижности, когда ему нужно было понять, как действовать.

Отец сжал челюсти и сощурился. Рука его дрожала, и он снова просыпал табак. Эта его поза и выражение в глазах… Эви почувствовала, как в ней поднимается паника. Ни она, ни Джек тут ни при чем. Именно такой вид был у него, когда шесть лет назад он рассказал им, что потерял работу, потому что закрылась шахта «Верхняя», и им пришлось собрать все свои вещи и отправиться пешком к маминой сестре в надежде, что на шахте «Хоутон» найдется работа. Но работы не было. Несколько месяцев им пришлось наниматься к фермерам на прополку полей, собирать морской уголь, делать все, только чтобы прокормиться. Они ночевали в сарае у тети Пэт, потому что в доме не было места. Оставался только работный дом. Но потом отец нашел работу на шахте Оулд Мод. Она увидела, как ее паника отразилась в глазах Джека, когда он обернулся к ней, потом он снова перевел взгляд на отца.

– Папа, – начал Джек, – ты потерял работу? Почему же ты ничего не сказал нам, ну же?! Почему ты сидишь тут и читаешь газету, как будто ничего не случилось?

Все его неподвижное спокойствие испарилось, он впал в бешенство и, рыча, метался по комнате, заполняя собой все пространство. Шарф и шапку он швырнул на пол.

– Я убью этих сволочей!

Огонь, должно быть, тоже разгорелся, потому что Эви почувствовала, что стало невозможно жарко. Так страшно, так ужасно жарко…

Этот дом был записан на имя отца. Джек не женат, поэтому он не имеет права записать дом на себя. Их выгонят, и никакая ее кухня их не спасет. Это произошло, и произошло слишком рано.

Она хотела позвать мать, но прыжки Джека не давали ей пройти. Ее всю трясло, с ног до головы. Трясло и трясло.

– Прекрати! Прекрати! – Теперь она кричала вслух на саму себя. Джек обернулся.

– Все-все, лапушка. Извини. Все в порядке.

Она отмахнулась, устыдившись самой себя.

– Нет-нет, это я, я! Я просто должна перестать трястись. Должна. – Слова давались ей с трудом.

Джек шагнул вперед и обнял ее.

– Все будет хорошо. Честно, мы справимся, лапушка. Не волнуйся. Я найду, где нам жить. Я буду работать в две смены и смогу заплатить за жилье. Мне девятнадцать лет, я сильный, я отличный забойщик, не хуже других в шахте.

Его голос теперь тоже дрожал. Рядом с ней стоял не взрослый сильный мужчина, а испуганный мальчуган, понявший, что жизнь и надежды опять рухнули.

Они немного постояли вместе, потом она выпрямилась.

– Я смогу помочь больше, у меня будет…

Голос отца прервал ее:

– Послушайте меня.

Он стоял, полуобернувшись, не глядя на них. Трубку он положил на полку над очагом. Масляная лампа рядом с жестяной банкой, в которую их мать складывала деньги для оплаты жилья, совершенно закоптилась. Эви забыла ее помыть. Она должна это сделать вот прямо сейчас. Должна переломить их судьбу, должна все делать правильно. Она помоет лампу. Отец продолжал:

– Послушайте меня. Я ваш отец, я несу за вас ответственность, так что прекратите шуметь. Я не потерял работу, я поменял ее. Слышите? Я поменял работу.

Теперь он повернулся к ним лицом.

Джек отпустил ее. Они оба ничего не понимали. Как он мог поменять свою работу, ведь он был старший забойщик? Отец кашлянул, как будто в подтверждение своих слов, и взглянул на руку. Потом взял трубку с полки, стиснув ее так, что пальцы побелели.

Джек сделал шаг к нему, схватил его за руку и тряхнул с такой силой, что табак высыпался из трубки на коврик. Он пристально смотрел отцу в глаза. Тот не произносил ни слова. Оба молчали. Эви ничего не понимала. Что происходит между отцом и сыном?

– Мне предложили… – Голос отца был сиплым, как будто ему больно было произносить слова.

– Расскажи, – заговорил Джек, лицо его стало таким же белым, как все его недавно вымытое тело. У шахтеров всегда белое тело, потому что они не бывают на солнце. Интересно, почему в голове появляются такие глупые мысли именно в тот момент, когда происходит что-то ужасное? Она увидела, что папа стряхнул пальцы Джека, как будто не мог выносить его прикосновения. Теперь он поднял руку.

– Ради семьи. Я согласился на работу, которая всем нам поможет, вот и все.

Он напрягся, слегка приподнявшись на носках и сжавшись – такую позу принимает Джек, когда выходит на ринг. И брат как будто подражал ему. А ее они исключили – она осталась по другую сторону ринга.

– Что же ты сделал? – задал вопрос Джек, но его голос звучал так, будто он уже все знал или боялся, что знал. Его лицо теперь было лишь в дюйме от лица отца. – Что, черт побери, ты сделал?

Теперь он снова рычал.

– Предлагают только одну работу – крепильщика. Ты же не согласился на нее? Ни один Форбс не перейдет на сторону Ублюдка Брамптона. Нет, папа, нет!

Он отшатнулся и босыми ногами принялся пинать сушилку, стоявшую рядом с жестяным корытом. Эви бросилась вперед и стала оттаскивать его назад, как можно дальше от отца. Джек вывернулся. Она снова схватила его за плечо, стараясь держать крепче и радуясь, что мама на крыльце не видит всего этого. Не должна она это видеть.

– Подожди, Джек, дай папе сказать. – Голос ее теперь был ровным и напряженным. – Пусть он говорит.

Она переместилась и встала между ними, тяжело дыша от страха и потрясения, потому что в воцарившемся молчании Эви поняла по смущенному выражению глаз отца, что да, Боб Форбс действительно перешел на другую сторону. В шахте Брамптона крепильщики не должны были состоять в профсоюзе горнорабочих, они состояли в профсоюзе Брамптона, эдаком «клубе руководства». Таков был метод Брамптона управлять шахтами. Он натравливал одних на других, тем самым ослабляя их, разделяя и властвуя.

Отец снова заговорил, по-прежнему стиснув трубку.

– Работу мне предложили, когда Фред Скривенс потерял ноги. Хороший заработок, и вовсе не в управлении, как ты думаешь, Джек. Это работа десятника по креплению, я отвечаю за безопасность, и, повторяю, заработок очень хороший. Как крепильщик я вместе с другими постепенно лишу Брамптона возможности разделять нас. Я стану возводить мост между шахтерами и управлением. Кроме того, нам нужны все деньги, которые мы только сможем заработать, и как можно скорее, потому что никто не знает, какие условия нам предложат, когда в силу вступит Акт о восьмичасовом рабочем дне[3]. Но то, что я знаю наверняка, это что нас ожидают большие беды, и ты это тоже знаешь.

Папа замолчал. С минуту ни один не произносил ни слова. Оба стояли замерев.

Никогда, Эви знала, она не забудет этой сцены – две неподвижные фигуры друг против друга перед пылающим очагом, с одной стороны папино кресло, с другой – мамино. В полной тишине слышно было только тиканье часов да треск и гудение огня, бросавшего отблески на сушилку, корыто, циновку, шкафчик для посуды, который они когда-то нашли на берегу, когда собирали уголь и принесенные морем доски.

– Подумай об этом, мой мальчик, ведь в следующем году мы перейдем с двенадцатичасовой смены на восьмичасовую, а нас кто-нибудь спросил об условиях? Представители профсоюза взялись протолкнуть соглашение. А ты слышал, что они обсуждают? Кто-нибудь слышал? Нас обошли, и теперь из-за этого идет уже речь о забастовке. Кто знает, сколько времени у нас есть, чтобы накопить деньги и на забастовку, и на дом? Кто знает, сколько времени у меня есть, чтобы попытаться соединить обе стороны, если я вообще смогу это сделать. Тут есть чем заниматься.

Отец махнул трубкой. Джек дернул головой, как будто не мог дольше сдерживаться, но не перебивал.

– Ублюдок Брамптон уже потирает руки, он думает, что вся выгода от этих перемен пойдет ему в карман. Он владелец, а они все делают всегда одно и то же, ты сам знаешь. Да, он будет соблюдать требования этого закона, он введет еще одну смену, но сдельные расценки, чтобы компенсировать заработки при более короткой смене, он не введет, он, черт побери, просто урежет их, если судить по тому, как это делалось раньше. И мы все пострадаем. Я, скорее всего, узнаю заранее о том, что готовится. И расскажу тебе. Вы с Джебом разберетесь с этим и решите, что делать. Заранее. А я сделаю все возможное, чтобы крепильщики внимательнее относились к людям и более тщательно проводили проверки. Мы теряем много людей, слишком много. Я уже давно об этом думаю.

Эви никогда раньше не слышала, чтобы отец говорил так долго. Теперь он замолчал и только тяжело и прерывисто дышал. Джек сделал шаг вперед. Эви оттащила его. Джек крикнул:

– Ты что думаешь, мы с ребятами этого не знаем? Нечего тут строить из себя рыцаря на белом коне! Брамптона и его чертово правление не переделаешь. Да, мы точно будем бастовать, потому что я не жду, что небеса разверзнутся и чудо снизойдет на нас, а вот с кем будешь ты? Уж точно не с нами. Ты будешь как черноногие[4], потому что ты перешел на другую сторону. Ты опозорил нас, черт бы тебя побрал! Попросту опозорил.

Эви повернулась к Джеку.

– Ты послушай, что говорит папа. Он будет использовать Брамптона. Послушай его. Он будет использовать начальство, чтобы добиться того, что ему нужно, пока это возможно. Он будет использовать их всех, чтобы обеспечить безопасность на шахте.

Джек покачал головой и нагнулся, чтобы подобрать шарф и кепку с пола. Направляясь к задней двери, он сказал:

– Отец предал нас. Вот это он точно сделал. Наш родной отец нас предал. Он теперь человек Брамптонов. Он продался.

Хлопнула дверь, и он ушел. Эви и ее отец переглянулись. Он тряхнул головой.

– Ты хоть понимаешь. В шестнадцать лет ты все понимаешь. Я буду рядом с нашими людьми во время забастовки, а потом вернусь в забой. Но, Эви, я мог бы улучшить условия на шахте. Бен, мой марра, это понимает. Он объединился с братом, и вся смена тоже участвует.

Она кивнула.

– Все, что мы можем, папа, – это использовать Брамптонов. И это все, что мы можем сделать. Я поговорю с Джеком во время вечеринки.

Отец опустился в кресло, кашляя и стараясь отдышаться.

– Ну что ж, он сегодня задаст жару, когда будет драться. Будет на что посмотреть. Так разозлился, что сотрет в порошок всякого, кто осмелится встать против него. Стоило бы поставить на него. – Смех его звучал глухо.

– Ты знал, что он дерется, хотя в Рождество ты сказал, что уже хватит?

Отец поднял голову.

– Я знаю почти обо всем, что происходит в этом доме. И я знаю, что все мы пытаемся делать что можем. Поступай как считаешь нужным, моя девочка, но не говори маме, что я знаю об этом, потому что ей нравится думать, будто у нее есть тайны.

Он устало улыбнулся и протянул ей руку. В заскорузлые пальцы намертво въелась чернота. Она крепко стиснула его ладонь.

– Я поговорю с ним, папа, – повторила она.

А папа ответил, смеясь и кашляя:

– Тяжело ему придется, когда он узнает, что мы оба перешли к врагу. – Но глаза его оставались печальными.

– Может быть, у меня не получится, – сказала она.

– Однажды получится, – ответил он.

Глава 2

До Оулд Бертс Филд было десять минут ходьбы, и Эви услышала звуки музыки, едва только вышла из кухни во двор. Вечер был такой чудесный, что любой бы заулыбался. Но Эви уже улыбалась. Она дотронулась до прически. Ветра почти не чувствовалось, можно надеяться, что волосы не разовьются – она так старалась закрепить прическу, накрутив несколько локонов на бумажки и нагнувшись над плитой.

Она вышла через заднюю калитку и торопливо пошла вдоль по улице. У водокачки ее окликнула миссис Грант.

– Счастливо погулять, Эви, девочка ты наша! Веселись на всю катушку – это твой последний день. Рада за тебя, что ты нашла работу. Что за умница мисс Мэнтон! Повезло тебе, малышке, что ты работала у нее. Господи, да ей и самой-то, наверно, двадцати семи лет еще нету.

Эви рассмеялась.

– Ну, вижу, новости сюда доходят быстрее телеграфа.

– А-а, красавица, на нашей улице все держат ушки на макушке. Мы будем скучать по тебе. А насчет Джека не переживай. Все уладится. Он поймет, как хорошо, что все так получилось с тобой и с твоим папой тоже.

Фартук из мешковины у миссис Грант весь намок и потемнел, после того как ее муж помылся.

Худая и костлявая, но крепкая, как ломовая лошадь, она без особых мучений вырастила шестерых, и это было ей по силам, но в прошлом году один из них погиб в шахте, и с тех пор фиолетовые круги у нее под глазами с каждым днем становились все темнее.

Эви покачала головой.

– Я еще ничего не говорила Джеку, миссис Грант. И не хочу, чтобы кто-нибудь рассказал ему, пока сама его не увижу.

– Никто не скажет, вот увидишь. А для тебя это лучший день в жизни, потому что ты уже знаешь, что нашла работу, но еще не начала, закатав рукава, трудиться от зари до зари.

Она засмеялась.

– Не обращай на меня внимания. Это я от зависти.

Эви прибавила ходу. Мисс Мэнтон появилась через десять минут после того, как Джек в ярости вылетел из дома. Мать сначала заглянула на кухню и шикнула на отца, чтобы тот шел к своим голубям. Проходя мимо Эви, он подмигнул ей. Мисс Мэнтон вошла как раз в ту секунду, как он вышел. Из-под шляпы у нее, как всегда, выбились несколько прядей волос. Она протянула руки Эви.

– Умница, – произнесла она. – Теперь мне придется найти новую повариху, но, чтобы она была не хуже тебя, мне придется долго искать.

Мисс Мэнтон схватила Эви за руки. Мягкие кожаные перчатки были совсем холодными из-за ветра.

– Ты на верном пути, милая девочка. Не забудь только, что́ я говорила тебе о миссис Мур. Руки у нее совсем плохие, и она не всегда может делать работу как надо. Ревматизм разбил ей спину, у нее болят ноги, так что ей нужна будет твоя помощь, чтобы продолжать работать. Только она об этом не знает. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

И, не дожидаясь ответа Эви, она торопливо продолжала:

– Конечно, ты все понимаешь. Таким образом, ты будешь учиться быстрее. Кроме того, я подозреваю, что она выпивает, чтобы облегчить боль. Будь осторожна и послушна. Защищай ее. Работай, и ты пробьешься в этой жизни. А твой брат в конце концов все поймет.

Она повернулась, собираясь уходить.

– А теперь мне пора бежать. Я должна быть на вечеринке из-за Эдварда – он собирается даровать там свое благословение. Вот и огорошу его новостью, что ты больше у нас не работаешь. Уж он будет так удручен, можешь мне поверить. Он ведь обожает бараньи ребрышки твоего приготовления, не говоря о свином жарком.

Она замолчала, достала из кармана твидового пальто какой-то конверт и, снова повернувшись к Эви, сказала:

– Это тебе, Эви, в благодарность за работу. Надеюсь увидеть тебя на собрании суфражисток в субботу или даже в среду, если сможешь вырваться. Черкни мне пару слов, и я встречу тебя с коляской на перекрестке рядом с Истерли Холлом. В дороге будем говорить по-французски. Понимаешь, я теперь чувствую, что знать другой язык очень важно, особенно если управляешь гостиницей, как ты планируешь. В тебе ведь бездна энергии, моя дорогая. Правда, миссис Форбс? Когда-нибудь у нее будет свой «Клэридж»[5] на северо-востоке, помяните мое слово. Миссис Мур тоже знает французский, хотя притворяется, что ничего не знает, так что, если случай представится, ты… Ну все, до свидания.

И она исчезла, будто унесенная порывом ветра. Она всегда куда-нибудь мчалась. Стараясь все успеть. Как-то она заметила, что смогла бы стать кому-нибудь отличной женой, если бы намеревалась выйти замуж. Но она хотела быть хозяйкой самой себе, и таковой она и будет, как только они добьются права голоса.

Когда Эви добралась до Оулд Бертс Филд, оказалось, что там уже полно народу, играет музыка, отовсюду раздается смех, а над головами плывет аромат неспешно жарящегося на углях молочного поросенка. У входа висел флаг с надписью «Шахты Истон и Хоутон» вышитый местными женщинами десятки лет назад. Перед началом праздничных мероприятий его должны были благословлять Эдвард Мэнтон и священник методистской церкви. Они делали это по очереди, год за годом, причем каждый старался успеть первым со своим благословением, и это страшно забавляло ее маму.

– Не понимаю, почему они не могут делать это вместе, – говорила она. – Наверно, даже в вере нужно побеждать.

Эви пошарила в кармане. Мисс Мэнтон дала ей две гинеи, и она уже положила их в копилку, но свой заработок она тоже получила, и из него она сегодня потратит один шиллинг.

Она ликовала, пробираясь сквозь толпу соседей и друзей, собравшихся в своей лучшей одежде, в начищенных ботинках, и изнывала от желания рассказать всем им, что скоро она станет знаменитой поварихой. Траву здесь дочиста съели овцы Фроггетта, и под ногами повсюду катались рассыпанные овечьи орешки, но никому не было до этого дела. Сегодня всем хотелось только веселиться. Она снова вернулась мыслями к своим планам. Пять лет она будет работать на лорда Брамптона, собирая по крупицам все необходимые знания и умения, а затем устроится в какую-нибудь гостиницу, чтобы набраться опыта для будущей работы. Семья сможет продать дом, который они к тому времени приобретут, и переедет в собственную гостиницу. Она будет уже опытной поварихой, и ее кухня поможет привлечь постояльцев. И тогда мужчинам в их семье уже не придется работать в шахте.

Она громко рассмеялась. До сегодняшнего дня все это казалось мечтой, а теперь уже становится реальностью. Она делает первый шаг на своем пути, и никто не остановит ее, даже Джек. Просто нужно убедить его увидеть смысл ее действий, и папиных тоже. Вот и все.

Теперь она почти бежала в сторону тира, где, по словам Джека, должен находиться сейчас Саймон Престон. Она вильнула направо, чтобы не столкнуться с мистером Бургесом, чье брюхо, как обычно, не умещалось под пуговицами на поясе. Он окликнул ее:

– Смотри-ка, да это молодушка Эви, загляденье наше! А где же твой папа? Хочу купить ему пинту пива в честь победы Джека.

Она замедлила шаг, но не остановилась, только обернулась и, пятясь, ответила:

– Он будет рядом с голубями. Это там, за пивной палаткой, я думаю.

Так, братишка выиграл бой. Но она не сомневалась, что так и будет.

И вот она уже мчится сквозь толпу. Наконец показался тир. Она замедлила шаг, поправила шляпку, потом слегка коснулась локонов и подтянула лиф, как всегда с ненавистью подумав о корсете. Теперь осталось взбить юбку. Глянув на начищенные до блеска сапожки, она пошла уже медленнее, глядя по сторонам и стараясь отдышаться. Там ли Саймон Престон? Но искать его она не решалась. Начали собираться облака, и весенний вечер уже не был таким светлым. Только бы не пошел дождь.

– Эви. – От пивной палатки в ее сторону направлялся Джек, расталкивая плечами встречных и приподнимая кепку в знак извинения. Лицо его было в кровоподтеках, один глаз заплыл, нос, похоже, был сломан: из него текла кровь. Он уже много выпил, походка его была нетвердой. Люди, мимо которых он проходил, хлопали его по спине. Когда он подошел к ней ближе, она почувствовала, что от него пахнет пивом.

– Эви, ты должна была поставить на меня.

Она спросила:

– Как ты? Папа точно на тебя поставил. Он верит в тебя. Всегда верил. И ты должен верить в него.

Он обнял ее, прижал к себе и прошептал:

– Я раньше верил.

Он был мокрым от пота. Она отстранилась.

– Эви, – снова услышала она. Саймон вышел из тира и неторопливо направился в их сторону. – Эви, Джек сказал, что ты будешь здесь.

Рыжие волосы отливали красивым блеском, лицо загорело. Шахтер никогда не бывает загорелым. Работа садовника, солнечный свет шли ему на пользу. Он такой красивый! Джек обернулся, пошатываясь.

– Что ж, Сай Престон, самое время выпить пивка. Прополощи горлышко, избавься от мерзкого вкуса Истерли Холла.

Он положил руку на плечи Саймона и подмигнул Эви.

– Или хочешь побыть пару минут с нашей Эви? Тебя ведь, приятель, не так часто выпускают, а?

Саймон шутливо ткнул Джека в бок.

– Ты выиграл, старик. Я и не сомневался, что так и будет. Я видел самый конец, ну, ты был в ударе.

Джек бросил взгляд на Эви.

– Тут нечему удивляться, чего там, – хрипло сказал он.

– Джек. – В голосе Эви прозвучало предостережение. Надо увести его домой, прежде чем он снова вспылит.

– Ну что, Эви, когда приступаешь? Мой старик рассказал мне. – Саймон широко улыбался. – Слуги болтают, та, другая, говорят, оказалась не в милости.

Эви сначала похолодела, потом ее бросило в жар. Она схватила Джека за локоть.

– Мне нужно отвести его обратно, к маме, Саймон. Я вернусь потом и найду тебя.

Она не обращала внимания на смущенный вид Саймона. Джек колебался, нахмурившись. Он дал вести себя пару ярдов, но потом выдернул руку и рванулся назад. Схватив Саймона за плечи, он крикнул:

– Когда она приступает к чему? Где? Какие слуги?

Саймон бросил на нее взгляд. Он начал понимать. Эви качнула головой. Во рту у нее пересохло. Она было подняла руку, но было уже поздно. Теперь уже ничего не сделаешь.

Джек тряс Саймона.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Эви показалось, что музыка вдруг загремела, сиплые голоса стоящих рядом шахтеров раздавались еще громче. Люди сбились в тесные группы, кто-то говорил, другие подбрасывали монеты, ставя на «орла» или «решку». Кое-кто уже замолчал, наблюдая за сценой. Один из шахтеров, Мартин Дор, марра Джека, уже пробирался к ним нетвердой походкой. Лицо его раскраснелось от выпитого. В руках он держал наполовину полный стакан.

– Джек, не здесь, – Эви потянула его за собой, одновременно махая Мартину, чтобы тот держался подальше. Люди снова заговорили между собой, музыка продолжала играть. Джек в нерешительности повернулся к Саймону.

– У меня будет другая работа, вот и все. Я буду помощницей поварихи у Брамптонов. Я придумала план, и тут-то мне и нужен Истерли Холл. Я собираюсь использовать их всех там. Мне нужно научиться хорошо готовить. Я это делаю для нас всех. Я все тебе объясню, но не здесь. Пойдем.

Саймон сделал шаг в их сторону, чтобы помочь ей. Она остановила его.

– Брось, Саймон, пусть будет как будет.

Эви подняла руку, чтобы остановить Мартина, который снова было двинулся к ним. Он, заколебавшись, остановился. Господи, да это почище, чем загонять овец.

Она уже решила, что ей удалось убедить Джека, потому что он позволил ей увести себя от тира дальше, сквозь толпу. Некоторые из мужчин, мимо которых они проходили, курили самокрутки, дети ели печеные яблоки. Сладкий запах карамели смешивался с ароматом жарящегося поросенка.

Джек шел за ней, пока они не добрались до качелей, и там, в полутьме, он остановился, резко выпрямился, пошатнувшись, потом вырвал руку и повернулся к ней, впившись в нее глазами, а потом плюнул ей в лицо.

Вытерев рот рукой, он произнес:

– И ты, моя Эви. Ты тоже. И я должен был услышать об этом от кого-то постороннего.

Он снова пошатнулся. Теперь кровь из носа текла уже ручьем. Он стер сгустки, но кровь продолжала течь.

Когда он снова заговорил, зубы его были окрашены в красный цвет.

– По крайней мере у отца хватило мужества сказать мне об этом прямо. Что ж, иди, служи им, запихивай им в пасть кормежку. Ты могла бы пойти куда угодно, но теперь ты работаешь на эту сволочь. У меня нет выбора, но у тебя он был. Ты могла бы пойти учиться… куда угодно.

Он презрительно усмехнулся.

Она перебила его:

– Я не могу идти куда угодно. Я слишком многим обязана мисс Мэнтон. Я обещала…

Он отмахнулся, сорвал кепку с головы и сунул ее в другую руку.

– Ты ведь знаешь, что́ я о них думаю. И теперь сначала отец, потом ты. Вы оба связали меня по рукам и ногам, разве не понятно? Как я теперь буду бороться с хозяевами? Если я и дальше продолжу, ты потеряешь работу, потому что они узнают, что ты тоже Форбс, и отец потеряет свою по той же причине. Всех нас выкинут из дома!

Он перевел дыхание. Теперь его голос звучал холодно и спокойно.

– Ненавижу тебя, Эви Форбс. Очень хорошо, что ты уходишь. Ты сделала выбор, отец тоже. Плевать я на вас хотел.

Плевок стекал по щеке вниз на подбородок и дальше на шею и воротник. Она вытерла его и по привычке проверила, нет ли в нем черной слизи. Слюна была прозрачной. Подбежал Саймон и втиснулся между ними.

– Хватит, Джек. – Он казался таким хрупким по сравнению с мощным Джеком. – Ты уже переходишь границы. Иди, тебе надо протрезветь.

Глаза Джека сверкнули. Он долго в упор смотрел на нее жестким взглядом, и она увидела, что они были полны слез. Потом он повернулся и пошел прочь, совершенно прямо, больше не спотыкаясь и не шатаясь. Она крикнула ему вслед:

– Я уже думала об имени и все решила. Меня будут звать Эви Энстон. А папа уже объяснил тебе, что он будет делать, если дойдет до забастовки. Он уйдет с этой работы. Ты сможешь продолжать свою работу в профсоюзе.

Джек не остановился ни на секунду, он уходил. Толпа расступалась перед ним и тут же смыкалась за его спиной. Мартин, спотыкаясь, догнал его и перебросил руку ему через плечо. Джек стряхнул ее, но Мартина это не смутило. Они были марра, работали бок о бок, добывали уголь на одном пласте. Они – одно целое, так всегда было и будет. Рука Мартина снова легла на плечи Джека и на этот раз там осталась.

В толпе никто не смотрел ни на Джека, ни на Эви, их предоставили самим себе, потому что все тут были им марра, все были добрыми соседями. Продолжала греметь музыка, смех разливался в воздухе.

Она хотела окликнуть его, броситься за ним, но на плечо ей легла рука Саймона. Он стер рукавом остатки плевка с ее лица, и его глаза были совсем близко, так близко… Она почувствовала его дыхание, когда он сказал:

– Оставь его сейчас. Я пойду за ним и проверю, что с ним все в порядке и с Мартином тоже. Они до того пьяные, что свалятся где-нибудь в канаву, если за ними не присмотреть. Попробую поговорить с ним. Прости меня, я должен был подумать заранее, но не переживай, никто в Истоне не выдаст тебя теперь, милая. Теперь ты Эви Энстон. Большинство людей в поместье приехали издалека, а тех, кто отсюда, я предупрежу.

Он улыбался, его голубые глаза смотрели так ласково, но Эви не в состоянии была думать ни о чем: ни о Холле, ни о своем новом имени – его носила ее мать до замужества, – ни о гостинице. Джек плюнул ей в лицо! Ее любимый брат не только плюнул ей в лицо, но и ушел от нее, и теперь сердце у нее разрывалось на части.

Глава 3

Эви просидела в кресле всю ночь с субботы на воскресенье. В этот раз была очередь матери спать в кровати, поскольку смен не было и шахтеры не приходили и не уходили, так что не надо было никого кормить и купать. Эви не спала – она ждала Джека, но он не пришел, а уже наступило утро. Саймон и Мартин, конечно, не выпускали его из виду, а когда Саймону надо было возвращаться в Холл, на его место рядом с Джеком заступил кто-то другой. Так жили здесь люди. Но ей нужен был Джек. Она хотела поговорить с ним, прежде чем отец увезет ее на телеге, то есть за час до полудня. В дороге у них будет вкусная еда – бутерброды с ветчиной. Ветчину приготовила мать – они зарезали свинью, выращенную на участке при доме. И у отца еще будет время, чтобы вернуться и поехать на телеге в Фордингтон собирать уголь.

Впервые она не поедет с ними туда, на холод, где ветер обрушивал на нее свою ярость, обрывал юбку, задирал вверх рогожку ее фартука, почерневшего от угольной пыли к концу работы. Поедет ли Джек? Она посмотрела на часы. Восемь утра. Все спят, как всегда в этот час по воскресеньям, тем более после вечеринки.

Она сходила на водокачку и принесла воды, разминувшись с миссис Грант, выходившей во двор с ведрами в руках. Потом прокралась как можно тише в чулан и переоделась в свою лучшую одежду. Теперь завтрак: она сварила себе овсянку и поела. Эви снова вышла во двор, обмотавшись шарфом. В чемодан, оставленный мисс Мэнтон, была уложена форма и накрахмаленные белые фартуки. Там же лежали грубые фартуки из мешковины. Она села на скамью, сделанную когда-то ее отцом из выловленных в море досок. Он установил ее у кирпичной стены напротив голубятни, чтобы наблюдать за своими любимцами, слушать их воркование.

Весеннее солнце светило ей прямо в лицо, но ее это не заботило. Кожа потемнеет, ну и пусть. Домашние уже встали, позавтракали и занялись делами. Никто не вышел к ней. И никто не упоминал Джека. Она сидела в одиночестве, слушая доносящиеся с улицы звуки и наблюдая за воробьями, кормившимися тут же. Каждое утро мать насыпала им хлебные крошки, чтобы «мелкота могла позавтракать», как она говорила. Сколько времени пройдет, прежде чем она, Эви, вернется сюда, снова станет частью своей семьи? И сможет ли она занять свое место, если Джек так ненавидит ее?

Самое долгое в ее жизни утро тянулось бесконечно долго. Но вот дедушкины часы пробили одиннадцать. Мама упаковала им с отцом коробки с едой, а сам он в это время пошел за Старым Солом, шотландским пони, которым они совместно владели с Алеком Престоном, отцом Саймона. Он впряжет пони в их общую телегу и приедет сюда. Ему придется застелить телегу мешками, чтобы угольная пыль не запачкала чемодан. Эви шагала взад-вперед по двору, но Джек не появлялся.

Отец подошел к задней двери. Он захватил с собой одеяло – накрыть им сиденье, чтобы она не запачкала юбку.

– Пора ехать, родная, – сказал он.

Солнце пригревало, дул легкий ветерок. День обещает быть чудным.

Во двор, сжимая кепку в руке, выбежал Тимми и бросился к ней. Он так крепко обнял ее, что, казалось, выдавил из нее весь воздух. Она обхватила его за плечи и рассмеялась. Тимми – копия Джека и папы во всем, вплоть до черных волос и задиристой манеры держаться. А она сама – вылитая мать, у обеих одинаковые вьющиеся каштановые волосы. А глаза у всех темно-карие.

Она слегка отстранилась, и теперь глаза у них оказались на одном уровне. И когда это он успел так вырасти? Ведь ему едва исполнилось тринадцать.

– Я приеду через две недели, дружок, ты не успеешь оглянуться, как у меня будет выходной, и я поеду с вами за морским углем.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Эви наша дорогая.

– Я должна, Тимми. Ты же знаешь, мы должны накопить на домик Фроггетта.

Он высвободился и, пиная ногой землю, сказал:

– Я уже скоро стану работать в шахте и буду больше зарабатывать, так что тебе незачем уезжать.

Она вздохнула. Мистер Дэвис, управляющий шахты, давно уже разъяснил всем шахтерам, что они лишатся домов, если их сыновья не придут работать на Истонскую шахту. Именно это обстоятельство, а также стремление обеспечить Джеку свободу добиваться лучших условий труда заставили ее придумать план на будущее.

Теперь уже мамины руки крепко обнимали ее, и Эви снова, как и всегда раньше, подумала: «Какая мама мягкая».

– Поступай, как сказала мисс Мэнтон, и присматривай за миссис Мур, солнышко. Не волнуйся о Джеке, этот дурень уже понял, что не прав. Все у тебя будет хорошо, помяни мое слово.

«Все будет хорошо» было семейным лозунгом, но вот значил ли он что-нибудь?

Папа уже ждет в телеге. Соседи выстроились в ряд и замахали руками, когда Старый Сол зацокал копытами по булыжнику и телегу начало трясти во все стороны. По обеим сторонам дороги высились конусы тлеющего шлака, блестели на солнце подъемные машины, а надо всем этим разносился запах серы. Она помахала в ответ, улыбаясь, но в глубине души у нее оставалось пусто, потому что единственный человек, которого она ждала, не пришел.

Они проехали Дженнингс-стрит и повернули на Нортон-стрит. Отец положил ладонь на ее руки. Эви старательно улыбалась.

– Когда будем есть бутерброды, пап?

Он не ответил. На лице его появилась улыбка, и он кивнул головой в сторону дороги. Навстречу шел Джек. Он вытянул руки, делая знак остановиться. Не глядя на нее, он сел рядом с отцом.

– Я отвезу ее, отец, – это был приказ. Отец бросил на нее взгляд, и она кивнула. Горло у нее сдавило, потому что она видела, что Джек был бледен и мрачен. Оба черных глаза выпучились, нос искривился, губы были разбиты. Вчера она этого не заметила. Может быть, он потом дрался еще раз? Он так и не взглянул на нее.

Отец передал вожжи сыну. Джек вытащил кошелек и бросил его отцу.

– Это за бой.

Оба кивнули. Добрый знак, отлично. Значит, отношения восстанавливаются. Плечи у нее облегченно расслабились. Джек взял вожжи.

– Шагай, дурень.

Голос его звучал холодно, и она снова напряглась.

Они выехали из деревни и повернули на север. Брамптоны ради удобства подъезжать на автомобилях к дому положили на дороге асфальт. Рядом несла свои воды, перемешанные с угольной пылью, река Тайн. Старый Сол размеренным шагом доберется до места за час. Пони не особенно любил работать, разве что получал как следует хлыстом по крупу. Джек просто держал вожжи и смотрел вперед. Им предстояло выехать из долины, подняться и спуститься по холму до следующего холма, на котором и был расположен Истерли Холл. Старый Сол брел вдоль боярышников, заканчивавшихся перекрестком Висельников. Здесь росли три дерева, и на самой высокой средней ели в прежние времена вешали разбойников и браконьеров. В этом месте Джек натянул вожжи и свернул налево. Эви прервала молчание:

– Нам нужно ехать по дороге.

Джек смотрел вперед.

– Нет, если мы хотим добраться до ручейка. Нам нужно поесть.

Голос его звучал теперь негромко и устало. Закатанные рукава болтались туда-сюда, когда он управлял вожжами. Костяшки пальцев на руках у него были разбиты и опухли, плечи тоже. Одно ухо посинело. Сердце Эви обливалось кровью за него. Господи, зачем он это делает, хватит и его работы на шахте. Он должен уйти оттуда, должен! Она приложила руку к щеке, туда, где попал его плевок. Он сказал:

– Прости меня.

Она ответила:

– Прощаю навсегда.

Телега рывками поехала вниз, то выскакивая из глубокой колеи, то снова в нее попадая. Телеги здесь ездили часто. По обеим сторонам дороги тянулись поля, где паслись овцы. На эти поля они с семьей приходят полоть сорняки, когда требуется. Фроггетт в первую очередь предлагает работу именно им, потому что они работают не покладая рук. И все это во имя будущего дома. Она смотрела по сторонам. Позади виднелись кучи шлака. Что было здесь раньше, до шахты и поселка? Такие же поля, как и эти. Старый Сол фыркнул, и телега в очередной раз выскочила из колеи. Она ухватилась за сиденье и, поколебавшись, проговорила:

– Прости и ты меня.

– Прощаю навсегда, – шепнул он.

До ручейка оставалось минут десять. В конце дорожки, рядом с кустами можжевельника, он остановил телегу, спрыгнул вниз и привязал пони к изгороди. Эви стала выкарабкиваться со своего места, но он резко остановил ее.

– Подожди.

Она замерла. Он подошел к телеге с ее стороны и поднял ее, перебросив через плечо.

– Эй! – закричала она.

– Мы ведь не можем позволить, чтобы ты явилась в благородное семейство по щиколотку в грязи, правда?

Он протянул руку и вытащил из телеги плетеную корзинку с провизией и подстилки с переднего сиденья. Он нес ее легко, как мешок с углем, и так же небрежно. Эви не могла удержаться от смеха, и он присоединился к ней. Все стало почти так же, как всегда. Только когда он бросил подстилки на берег ручья и разровнял их сапогом, тогда он опустил ее на землю. Их взгляды встретились.

– Я никогда намеренно не хотела сделать тебе больно, голубчик, – сказала она.

– Я тоже. Никогда больше не буду так напиваться. Никогда никого не обижу так, как обидел тебя.

Где-то он помылся. И где-то поспал, хотя и немного, по всей вероятности, у Мартина дома. Она сказала:

– Будешь снова пить.

Он ухмыльнулся.

– Никогда никого больше так не обижу.

– Я знаю. Это мы обидели тебя. Но все позади.

Они сели рядышком, он обнял ее за плечи. Ручей был чист и прозрачен, вода просачивалась сквозь запруду, много лет назад ими же и построенную, так что он был настолько глубок, что в нем можно было плавать. Ивы на другом берегу свесили в воду свои ветви, в их переплетении чирикали воробьи. Она произнесла:

– Мисс Мэнтон сказала, что устроит меня в Истерли Холл, а ее старая повариха научит меня всему, что знает. Я должна идти туда работать, я обещала охранять миссис Мур, потому что у нее болят руки из-за ревматизма, и я буду это делать так долго, как это понадобится, в благодарность за доброту мисс Мэнтон. Я хочу отправиться туда еще и потому, что мне нужно иметь возможность видеть вас всех как можно чаще. Я должна отправиться туда, потому что без помощи мисс Мэнтон мне бы пришлось ждать такого места гораздо дольше. Я должна отправиться туда, потому что хочу вытащить вас всех из этой шахты, Джек. Ты знаешь, я хочу открыть собственную гостиницу. Я хочу, чтобы нам больше не грозили опасности. Я могу это сделать. Я могу готовить…

Джек зажал ей рот рукой.

– Хватит. Хватит.

Он засмеялся, а потом вдруг стал серьезен. Серьезен как никогда.

– Я был не прав. Это твоя жизнь. Да, я с ненавистью думаю о том, что ты будешь работать на Брамптонов, но к тебе у меня нет ненависти. Я просто разозлился, а мама наказала меня за это.

Он потер ухо.

– Черт, да она одной левой выиграла бы любой бой на кулаках. Но понимаешь, Эви, я хочу остаться в шахте. Я шахтер. Мои марра – шахтеры. Они – моя семья, так же как и ты.

Он убрал руку с ее рта, и она попыталась перебить его, но он продолжал:

– Более того, это мой долг. Спасибо маме, папе и Джебу, я могу теперь разговоры разговаривать, когда мне это нужно, могу стараться, чтобы люди получали все лучшее, чего они заслуживают, и чтобы работа в шахте была безопасной настолько, насколько это возможно, и чтобы мы все как следует зарабатывали. Столько нужно сделать, что я не могу уйти и не уйду. Но ты права, Тимми там нечего делать. Мы должны выкупить этот дом.

Он теребил подстилку. Воробьи метались над ивами, в голубом небе скользили подгоняемые ветерком облака. Она хотела что-то сказать, но поняла, что он еще не закончил.

– Я знаю, почему папа это сделал, и, если он сможет изменить отношение к нам со стороны руководства, замечательно, только я не вижу как. И главное, ему угрожает опасность. Ему придется выбивать эти чертовы опоры из-под выработанных пластов, чтобы использовать их заново в другом месте, а когда он будет обследовать крышу, она может рухнуть. Ты знаешь это. Я знаю это. И я не хочу, чтобы он причинил себе вред. Уже хватает того, что в груди у него бог знает что творится.

Она сказала:

– Ему самому это слишком хорошо известно, и он будет осторожен, а не то придется иметь дело с мамой, а уж он-то знает, что лучше до этого не доводить.

Оба засмеялись, но в глубине души им было не до смеха. Все слишком серьезно, и к тому же им предстоит прощаться. Таких разговоров больше не будет, потому что их пути расходились. Она больше не ребенок, и их жизни теперь пойдут раздельно. Она только повторила:

– Я хочу, чтобы ты ушел из шахты.

Он покачал головой.

– Когда-нибудь, может быть, но сейчас смешно об этом говорить. Мы теперь оба в логове льва, малышка. Ты точно так же, как и я.

Она смотрела на него. Да, так оно и есть. Ей пришла в голову еще одна мысль. Она схватила его за локоть.

– Послушай, Джек, там у меня будет возможность ловить любые слухи, связанные с шахтой. Этим можно воспользоваться.

Джек отвернулся от ручья и посмотрел на нее, потом задумчиво кивнул.

– Угу, можно и так. Но помни, что ты должна быть очень осторожна, малышка. Я не хочу, чтобы у тебя отняли твою мечту.

Они смотрели, как зимородок камнем упал в воду и понесся к источнику. Эви купалась в этом ручье несчетное число раз с Джеком, Саймоном и Тимми. Что ж, жизнь может отнять мечту, но не прошлое. Она заплакала, и Джек тоже. Уткнувшись ему в плечо, она высказала вслух свои планы.

– Через пять лет я хочу быть в «Вермонте» в Ньюкасле и научиться там всему, что будет необходимо для нашей собственной гостиницы.

Она оглянулась на зимородка, а Джек принялся рассказывать ей об Ирландии, где уже назревали сражения между протестантами и католиками, о том, что Германия уже строит боевые корабли, собираясь бросить вызов мировому владычеству Великобритании. И это еще не все: британские рабочие почувствовали свою силу.

– У нас теперь есть своя политическая партия, ей-богу! Ты только представь: Независимая партия труда. Черт, да тут и до революции может дойти. Радуйся каждому дню, Эви, такому, каков он есть, потому что кто знает, что нас ждет впереди.

Эви тоже читала газеты, но она не слишком верила красивым словам.

– Войны не будет, мы же не такие идиоты, и в любом случае, даже если война начнется, она будет между католиками и протестантами в Ирландии, а если Германия захочет поссориться с нами, это будут сражения между армиями, а не между простыми людьми. И революции не будет. Не так уже много рабочих обозлены. Моя забота – это ты, папа и Тимми, ваша безопасность в Оулд Мод.

Она схватила его за руку.

– Продолжай свою работу в профсоюзе, но помни самое важное: твоя работа должна быть безопасной.

Джек пожал плечами.

– Это уж как повезет.

Она больше не пыталась найти зимородка и всматривалась в глубину ручья. Вода журчала среди камешков запруды. Она проворчала:

– Это уж как ты будешь прислушиваться к шороху крыши, когда она начнет падать, чтобы вовремя убраться оттуда. Как ты будешь стараться не рисковать. И да, как повезет. Старайся – и тебе повезет.

Они съели все, что у них было с собой.

Эви и Джек прибыли в Истерли Холл вовремя. Сам особняк был построен во времена Георга III, монарха изрядно оплеванного, по словам мисс Мэнтон, которая сказала, что он не был совсем уже чокнутый, а просто у него было небольшое отклонение. Истерли Холл спроектировал молодой итальянский архитектор, позже он сбежал во Флоренцию вместе с хозяйкой дома, из-за чего владелец продал его своему кузену, а сам отбыл в Лондон. Род прекратился, и пять лет назад дом купили Брамптоны.

Каким бы страшным грешником ни был молодой архитектор, чувство стиля у него было безупречным. Эви отметила это еще в первый раз, когда была здесь, и теперь она снова подумала об этом, когда Джек подъехал к особняку по дороге, по которой к дому подъезжали повозки торговцев. Дорога была скрыта от парадной, посыпанной гравием аллеи, тисовой изгородью, предположительно чтобы не оскорблять взор леди Брамптон, точно так же, как хозяйку Истерли Холла мог бы оскорбить вид Эви сзади, если бы девушка не вышла из комнаты, пятясь. Сквозь разрывы в зеленой изгороди можно было видеть, что гравиевая аллея проходит мимо просторной лужайки, в центре которой рос кедр.

– Этот кедр посадили по указанию итальянского архитектора, так что никто бы не удивился, если рогатый супруг приказал бы изрубить его на поленья и сжечь в печке. Я лично так бы и сделала, – прошептала Эви на ухо Джеку. Он тихонько рассмеялся.

Дорога привела к конюшням, где суетилось множество народу. Никто не обратил на них внимания, и они добрались через мощеный двор до черного входа в дом. Там их ожидал Саймон. Он снял с телеги жестяной сундук Эви, причем сделал это так быстро, что Джек смог, надвинув кепку на самые глаза, развернуть Старого Сола и отъехать, прежде чем кто-нибудь мог заметить и признать в нем подстрекателя Форбса. Джек наклонился и шепнул Эви:

– Если услышишь что-нибудь полезное для нашего дела, скажи Саймону.

Потом выпрямился и произнес громким голосом:

– До свидания, Эви Энстон.

Саймон указал кивком головы в сторону ступенек, ведущих вниз к двери. В прошлый раз она решила, что это спуск в погреб.

– Ты знаешь дорогу, красавица. Я вижу, вы все уладили с Джеком.

Эви только кивнула, не в силах совладать с нервами. Теперь, когда она наконец очутилась на месте, мужество оставило ее, и ноги, казалось, отказывались ей повиноваться.

Справа за сводчатым проходом у конюшен, как всегда, сновали взад-вперед слуги. Один нес громадный мешок сена на спине, другой перекинул через плечо уздечку, и, когда делал шаг, она звякала громче, чем гвозди его сапог по каменным плитам. Гаражи за ее спиной граничили с кухней, и в их тени скрылась телега Джека, когда он проезжал в конюшенный двор.

Саймон снова кивнул головой в сторону ступенек. По его лицу было видно, что ему нелегко держать тяжелый сундук.

– Ты знаешь, это совсем не перышко, как, наверное, ты думаешь. Может быть, пройдем к твоему новому рабочему месту, чтобы я мог поставить его?

Он произнес эти слова нарочито напыщенным тоном и ухмыльнулся.

Эви бросила последний взгляд в сторону, куда уехал Джек, но его уже не было видно. Она последовала за Саймоном вниз по каменным ступенькам, придержала ему дверь, отступив в сторону, чтобы он мог протиснуться в коридор с сундуком, где поскорее сбросил его на пол. Сундук нужно будет вернуть на этой неделе мисс Мэнтон, предупредила ее мать.

– Пользователи не владельцы, – сказала тогда она. Саймон обещал, что займется этим. И Эви вступила в темноту дома, где уже совсем не чувствовалось свежего воздуха.

Слева на стене Эви увидела скопление звонков, под каждым из которых было написано название комнаты. Безупречно чистый пол был выложен каменными плитами. На стене висел какой-то вышитый на ткани текст. Эви никогда не читала подобные тексты, это всегда либо что-то библейское, либо назидательное – чушь, если учесть, что господа всегда наверху, а она здесь, внизу.

Первой, кого она увидела, была девушка примерно ее возраста в темно-синей форме и белом переднике. На голове у нее была надета аккуратная белая шапочка.

– Привет, Саймон, – громко сказала девушка. Она стояла у кухонной двери, опираясь на метлу.

– Она не отсюда, – шепотом сказал Саймон и добавил, уже громче: – Лил, это Эви… Энстон.

Заминка длилась не дольше секунды, и девушка ничего не заметила. Саймон продолжал:

– Эви будет помощницей поварихи.

Лил засмеялась.

– Это она так думает? Миледи решила начать экономить, потому что налоги теперь ровно такие, как обещали либералы.

Лил мрачно сжала губы, брови ее изогнулись, и на ее лице появилось выражение насмешливой жалости.

Эви пристально смотрела на нее.

– Что ты хочешь этим сказать?

Лил, отворачиваясь, махнула в сторону кухни, куда всего несколько дней назад Эви приходила наниматься на работу.

– Давай быстрее, миссис Мур ждет тебя. Она велела быть начеку. Пока, Саймон, – и скрылась.

Саймон коснулся руки Эви.

– Все будет в порядке. Не забывай, твое учение началось, а я буду совсем рядом – в домике у озера вместе с другими младшими садовниками. Каждый день кто-то из нас обязательно приходит сюда с цветами и иногда с овощами. Я постараюсь устроить так, чтобы это был именно я. Лил на самом деле не такая плохая, а в моечной ты познакомишься с Энни.

Лил снова появилась в дверях, опираясь на метлу. Белокурые волосы выбились из-под шапочки и падали ей на лицо.

– Ты идешь или нет? Не зевай, когда имеешь дело с миссис Грин. Она здесь домоправительница. Ты уже видела ее, когда приходила в прошлый раз?

– Мельком. – Эви двинулась в сторону кухни.

Лил продолжала:

– Миссис Мур совсем расклеилась. Она хочет, чтобы ты занялась бульоном сразу после чая.

Эви колебалась. Бульон ей приходилось варить всего несколько раз. Она-то думала, что будет сортировать посуду и крошить овощи, что ей надо сначала набить руку…

Саймон сжал ей локоть.

– Это входит в обучение, – повторил он ей на ухо. – Осваивай все премудрости, учись.

Эви почувствовала его дыхание на своей щеке, его пальцы сжимали ей руку, и ей стало легче. Ну конечно, она здесь, чтобы учиться. Это не навсегда. Он улыбался ей. Какие красивые у него глаза, ярко-голубые! Он так ей нравится, всегда нравился. Он учился вместе с Джеком в одном классе, они были вместе в одной компании. Во всяком случае, после того как он передрался со всеми ними, потому что они дразнили его из-за рыжих волос. А потом перестали. Что такого, если у человека рыжие волосы? И если у него самые голубые глаза в мире? Так есть, вот и все.

Оказавшись на кухне, она снова ощутила прилив благоговейного страха, трепета, как в первый раз, когда она приходила сюда. Это было огромное помещение, по левую руку от входа размещались огромные печи. От них исходило тепло. Справа в стене были прорезаны окна, они выходили в центральный коридор. Напротив, с другой стороны подвала, располагался зал для слуг с такими же окнами, выходившими в этот же коридор. Ну конечно, поморщилась она, чего ожидать, если слугам не полагается иметь личное пространство?

Середину кухни занимал длинный деревянный стол. Над ним висели котелки и сковороды. Всю эту медную утварь чистила какая-нибудь из судомоек, слава богу, Эви не придется этим заниматься. Случаются же иногда в жизни маленькие радости. При мысли о маленьких радостях ей вспомнились Джек, дом, семья. Она заставила себя переключиться на тарелки и блюда, выстроившиеся в кухонном шкафу. Дальше за стеной находилась моечная. Чашки сияли белизной. В буфетах, располагавшихся вдоль стен кухни, можно было найти, как она предполагала, множество кухонных приборов, нескончаемое количество глиняной посуды и инструментов, необходимых для приготовления пищи. Однако серебро, тонкие бокалы и столовые сервизы, вероятно, хранятся в буфетной наверху.

В прошлый раз ей уже показали, где в дальнем конце кухни находится щетка для чистки ножей и станок для их точки. Станок был похож на старый молочный бидон. В воздухе разносился запах кипящего бульона.

У стола на табуретке спиной к печам сидела миссис Мур. Она терла глаза руками, положив очки на поваренную книгу. Стоя в дверях, Эви заметила распухшие суставы, увидела боль, проступившую на лице поварихи.

– Ну, наконец-то, – скорее прорычала, чем проговорила она, но Эви не стала обижаться.

– Ну что ты стоишь как пень! Лил, помоги Эви отнести сундук в ее комнату. Она будет жить вместе с Энни. Эви, переоденься в форму и сразу же спускайся сюда. Познакомиться с другими слугами ты сможешь за чаем, который сама и приготовишь. У нас больше дел, чем я думала. Миледи уже вернулась. Благодарение богу, милорда пока еще нет. Мы будем готовить и подавать наверх для троих, а когда вернется милорд, то на четверых. Мистер Оберон вернулся из университета, кажется, навсегда. Леди Вероника постоянно присутствует, ты это уже знаешь, если не забыла наш разговор.

Одутловатое лицо миссис Мур покраснело, глаза слезились.

Лил торопливо вышла в коридор, Эви последовала за ней. Они взялись за ручки сундука, и Лил пошла вперед мимо многочисленных звонков к черной лестнице. Они одолели первый пролет, потом следующий, поворачивая сундук на каждой лестничной площадке. Внизу ступеньки были каменными, но выше, ко второму этажу, камень сменило дерево. Лил молчала, пока они не добрались до четвертого этажа. Она буркнула:

– Это должна была делать Энни, а не я. Я работаю в доме, а не на кухне.

Эви опустила плечи, продолжая подниматься, и только бормотала извинения.

– Да уж, пропади ты пропадом, тебе только и остается, что извиняться.

Они с трудом поднялись еще на один пролет. Когда одна из ступенек заскрипела, Лил, запыхавшись, проговорила:

– Вот эта выдает нас, когда мы опаздываем с возвращением. Перешагивай через нее. Бывшая старшая горничная пометила ее, когда еще была младшей горничной.

Она мотнула головой, указывая на метку внизу на стене.

– Надеюсь, ты хорошо печешь? Миссис Грин ну просто помешалась на имбирном кексе, и мистер Харви тоже. Это его самый любимый.

Теперь было слышно, что Лил и в самом деле уроженка Ланкашира.

Эви призадумалась. Поскольку мистер Харви был дворецким, ему нужно угождать. Имбирный так имбирный, но экономка обычно сама печет кексы для чая и для хозяев, и для слуг, так почему же это должна быть ее работа?

Они добрались до пятого этажа. Лил кивнула в сторону двери на тесной лестничной площадке.

– Тут туалет и ванная, куда ты будешь выливать корыто, и смотри, не забудь тщательно вымыть за собой и корыто, и ванну.

– Корыто? – Эви не поняла, о чем речь.

Лил нагнулась еще ниже и рывком подняла сундук, переменив положение плеч. У Эви руки и шея горели от напряжения. Сундук был зверски тяжелый.

– Раз в неделю в своей комнате ты будешь мыться в корыте. Воду для себя тебе придется носить из кухни. Только старшая горничная и личная служанка леди Брамптон принимают настоящую ванну.

Наконец они добрались до верхней лестничной площадки с двумя дверями. Здесь было темно хоть глаза выколи, окон не существовало вообще, даже тех маленьких круглых, которые Эви заметила на нижних этажах. Лил отпустила свою ручку, и сундук упал на голые доски.

– Ну, господи прости, Эви Энстон, ты мне должна! Отблагодаришь меня. – Она протиснулась за сундуком и стала спускаться по лестнице. Эви окликнула ее:

– Постой, куда мне теперь?

– Ну, там же есть картинка, где изображена женщина, а та, с мужчиной, – это для ребят. Совсем ты, что ли, ничего не соображаешь?

Она продолжала спускаться.

Эви крикнула:

– А потом куда? – пробормотав тихонько: «Ишь, нос задрала, соплячка!»

– Твоя комната вторая слева. – Голос Лил с трудом пробивался сквозь стук ее каблуков. Она торопилась спуститься вниз и не останавливалась, но Эви услышала ее слова: – Сейчас у меня перерыв, и я не обязана была тебе помогать. Мне нужно покурить. Не оставляй на виду никаких личных вещей. Мы невидимы, судьба у нас такая. Мы не люди, а вещи. Миссис Грин будет следить за этим.

– Спасибо за совет! – крикнула Эви, затаскивая сундук в комнату. Кровать Энни, очевидно, находилась слева. На подушке лежала аккуратно сложенная ночная рубашка. Эви заметила несколько вешалок для одежды, в комнате также имелся комод на двоих: два нижних ящика пустые. Для каждой кровати полагалось одеяло. Матрас, казалось, был набит камнями. Она пощупала его и окончательно упала духом. «Проклятье, конский волос, сплошные бугры!»

Она переоделась в рабочую форму светло-голубого цвета, заколола волосы, уже успевшие выбиться из пучка во время поездки. Что ж, она здесь, и в этом их надежда, она просто должна никогда не забывать об этом. Ей вспомнилось прикосновение руки Саймона к ее руке и крепкие объятия Джека, и лицо ее озарилось улыбкой. Она прикрепила шапочку к волосам, разгладила белый фартук и вытащила из сундука другой, из мешковины, – на всякий случай. Перед уходом она выглянула из чердачного окошка. В небе клубились серые тучи, а издалека доносился рокот прибоя в Фордингтоне.

Волны вынесут на берег морской уголь, необходимый ее семье. Джек сейчас уже вернулся, и они все вместе отправились туда, на побережье. Мысль о том, что она может видеть то место, где они сейчас находятся, теплом разлилась в ее душе. Больше-то нечем согреваться на этом промороженном чердаке. Здесь имелся камин, но угля в нем не было. Еще бы! Станут Брамптоны тратить свой уголь на слуг.

Она еще немного задержалась, рассматривая чудесный вид из окна, но ни Истона, ни Оулд Мод с ее тлеющими горами шлака не было видно – они скрывались за холмами. Но они оставались там, господи, конечно, можно не сомневаться, они никуда не делись.

И теперь уже она застучала каблуками по ступенькам и вбежала в теплую кухню. С собой она захватила свою собственную поваренную книгу. Миссис Мур подняла на нее глаза.

– Слава богу, что у тебя хватило ума принести свои рецепты. Надеюсь, мне удастся как-нибудь с ними ознакомиться. Наша мисс Мэнтон – хорошая учительница, это точно.

Она опять терла глаза. Эви подумала, что ей бы следовало помыть руки, перед тем как начать готовить еду.

– Я учила ее, ты знаешь. Была поварихой у ее матери. Но эта малышка, Грейс Мэнтон, тоже кое-чему меня научила. Давно это было, вроде как сто лет назад.

Эви кивнула:

– Представляю.

Миссис Мур бросила на нее взгляд.

– Ты хочешь сказать, что представляешь, что мне сто лет?

Эви засмеялась, но увидела, что миссис Мур явно не разделяет ее веселья.

– Вовсе нет, я просто хотела сказать, что готовить – это долгое дело.

Эви осеклась. Ох, попала она.

Миссис Мур хлопнула рукой по поваренной книге.

– Ну, думаю, ты с головой зарылась в проблемы, так ведь?

Она посмотрела на Эви поверх очков.

Эви кивнула.

– Так глубоко зарылась, что и света не видать, миссис Мур. Я, наверно, замаскированный шахтер.

Секундное молчание, потом миссис Мур расхохоталась.

– Да ну тебя, девчонка! Может, мы с тобой и поладим. Ну а теперь, юная Эви, имей в виду, что с прошлого раза, когда ты была здесь, у нас произошли кое-какие перемены. Как тебе известно, Шарлотта, моя помощница, оказалась не на высоте, и ей пришлось уйти. Так что не раздвигай ноги, будь так добра, и, кроме того, миледи проявила желание перевести Эдит, помощницу на кухне, на должность младшей горничной. Так что прости, но тебе придется делать еще и эту работу тоже. Вот список твоих обязанностей.

Она сняла очки и указала на две страницы текста, лежавшие рядом с миской для замешивания теста напротив средней печи.

– Похоже, она считает, что пора начать экономить, – лицо поварихи помрачнело. – А поскольку понятно, что вся экономия делается во благо тех, кто наверху, то спасибо ей большое за все.

Эви прижала к себе поваренную книгу. Еще и помощницей на кухне, помимо помощницы поварихи? Она молча взяла список. День начинался с того, что в пять тридцать утра надо разжечь печь и не забыть прочистить решетку, вымыть пол на кухне, разбудить миссис Мур и принести ей чашку чаю, а еще миссис Грин и мистеру Харви. Дальше нужно отчистить все медные сковороды, оставшиеся с вечера, хотя они не должны быть оставлены на ночь, как раньше уже заявила миссис Мур. Чистить медную посуду нужно, чтобы помочь Энни. Задачей Эви было приготовить завтрак для слуг и помочь миссис Мур с завтраком для хозяев, после чего она должна переделать все дела, какие только можно вообразить, и плюс еще что-нибудь. Она также должна подготовить овощи для господской трапезы и обед и ужин для слуг.

– Я не могу переделать все это и остаться в живых, – сказала Эви, положив поваренную книгу на стол и обхватив себя руками. Она столько раз видела, как эту позу принимал Джек.

Миссис Мур подняла на нее глаза.

– Ясно дело, не сможешь, красавица, поэтому мы все тут будем выкручиваться как сможем, ты, я и юная Энни в моечной, до тех пор пока до них не дойдет. Эти благородные господа, видишь ли, заботятся о своих желудках так же, как о своих деньгах. И нам придется навести кое-какую собственную экономию, чтобы они перестали выкаблучиваться.

Она подмигнула.

– Они заявляют, что мы тут должны вообще раствориться в них и перестать существовать как отдельные люди. Ну, пусть болтают что их душе угодно, но, по мне, тьфу все это, солнышко. Уж мы точно устроим все как надо, лучше некуда.

Ее бедра свисали с табуретки, толстые пальцы с безупречно чистыми ногтями постукивали по столу, седые волосы были убраны в тугой пучок, шапочка плотно обтягивала голову. Фартук с трудом прикрывал живот, светло-голубая форма была засыпана мукой, рукава закатаны.

Взглянув на сурово сжатые губы миссис Мур, Эви почувствовала, как все в ней расслабляется. Да ведь она настоящий герой, эта женщина, и она, Эви, упадет к ее ногам и будет поклоняться ей. Надо вышить эти слова алыми буквами и повесить на самом видном месте. Интересно, это мисс Мэнтон повлияла на миссис Мур или тут что-то другое? Ну ладно, у нее будет еще время выяснить это.

Миссис Мур хлопнула ладонью по соседней табуретке.

– Садись, солнышко, и расскажи мне, какие кексы ты собираешься испечь слугам на завтрак, а я покажу тебе зал для прислуги, где ты должна все подготовить к четырем часам. Теперь вот еще что. Не бесись и не расстраивайся, когда вся эта орава явится, не говоря тебе ни единого слова, а уписывать будет за обе щеки. Просто помни, кто ты есть. Ты моя помощница, и без нас лодчонка-то пойдет ко дну. Так что держи хвост морковкой, и пойдем-ка займемся выпечкой. Энни пойдет к садовникам за травами к обеду, но уж, будь спокойна, за кексом она вернется.

Эви улыбнулась. В глубине души она уже почувствовала, что, хотя от миссис Мур пахло выпивкой, беречь и защищать ее будет для нее, Эви, великой честью.

Она спросила, где хранится имбирь. Миссис Мур тяжело поднялась на ноги, моргая.

– Это еще зачем?

– Для кекса. Лил сказала…

Миссис Мур затрясла головой.

– Гадкая девчонка эта Лил. Миссис Грин и мистер Харви терпеть не могут имбирь.

Она кивнула в сторону поваренной книги Эви.

– Смею думать, у тебя тут должен быть очень симпатичный бисквит с джемом. Отец мисс Мэнтон был одним из лучших пекарей в Ньюкасле, он научил ее кое-чему. Мать ее уже давно умерла, когда я пришла к ним работать. Она была француженка, такая симпатяжка. Благодаря ей наша Грейс знает кое-что о людях, говорящих на других языках. Наверно, это правильно. Ее брат, Эдвард, с рождения был предназначен для церкви и не понимает, что такое хороший бисквит, даже если сунуть ему кусок под нос. Он прекрасный человек, но не от мира сего. Не знаю, способен ли он улицу перейти без присмотра.

Слова миссис Мур одновременно забавляли и интриговали. Мисс Мэнтон никогда не говорила о семейных делах, только о жизни, к которой должны стремиться все женщины. Повариха изучающе смотрела на Эви.

– Она хорошая женщина. И очень она хочет, чтобы у тебя все было хорошо в жизни, вот почему она попросила меня взять тебя под крылышко. А еще она хочет, чтобы у нее все получилось. Она по-прежнему ходит на эти женские собрания?

Эви занялась поисками муки и сахара в глиняных банках, выстроившихся рядами на полках в другом конце кухни. Она кивнула:

– Да.

– И ты, стало быть, тоже ходишь на эти собрания? – спросила миссис Мур.

Эви направилась в моечную помыть руки и притворилась, что не слышит вопроса. Она не знала, насколько можно доверять людям, а хозяева не любят, когда их слуги рассуждают о правах, не говоря уже о вступлении в группы, где обсуждают такие темы. Когда она вернулась на кухню, миссис Мур тихонько смеялась, водя пальцем по своим рецептам.

– Все ясно. Я покажу тебе окно, ты сможешь оставить его незапертым, когда будешь знать, что вернешься поздно. Двери здесь закрываются в девять вечера. На лестнице есть одна скрипучая ступенька, и старшая горничная, страшная зануда в том, что касается подобных вещей, может поднять тревогу. А теперь займись чаем, уже пора. Господа наверху садятся обедать не раньше восьми часов, нижний этаж обедает в семь. Я задумала на сегодня подать для слуг пару симпатичных пирогов с ветчиной и курицей. Ты их приготовишь. Плюс то, что останется от господского ланча, а к их обеду мне нужно, чтобы ты сварила бульон. Сможешь?

Она проницательным взглядом окинула Эви. Стеклянные дверцы буфетов отражали каждое ее движение.

Эви кивнула.

– Да, конечно, миссис Мур.

Теперь она чувствовала себя уверенно.

Аромат пекущихся кексов наполнял кухню. Значит, печь работает хорошо. Эви нагрузила поднос тарелками, ножами и ложками и понесла его в зал для прислуги. Поясница тут же заныла, но, хотя в помещении находились несколько человек и все они без дела сидели в креслах и на диванах, читая журналы, зашивая одежду или просто подремывая, ни один из них не пошевелился, чтобы помочь ей. Из старых диванов вылезала через дырки набивка. Несколько горничных сидели на скамейках за столом, зашивая фильдеперсовые чулки, несмотря на полутьму в зале. Чего ж ожидать, если ты в подвале? Двое лакеев, развалясь у дальнего конца стола, играли в карты. Никто не поздоровался.

К четырем часам в зале зажглись газовые лампы, и все переместились за стол. Наверху было проведено электричество, но чердак и подвал освещались старым способом. По-прежнему никто не произносил ни слова, даже когда Эви принесла поднос с кексами. Мистер Харви сидел во главе стола с одной стороны, миссис Грин – с другой. Миссис Мур сидела рядом с ней. Лил улыбалась Эви, приглаживая белокурые волосы и прилаживая шапочку. Эви поставила один бисквит с джемом перед мистером Харви, а другой – перед миссис Грин. Три другие она расставила на столе. Перед Лил она поставила небольшой имбирный кекс. Лил бросила взгляд на кекс и поджала губы.

Миссис Грин разлила чай, ломти бисквита были разложены по тарелкам. Вместе с пятью младшими садовниками в зал вошел Саймон. Мужчины на скамейке подвинулись, чтобы освободить им место. Всего за столом сидели двадцать четыре человека. Саймон улыбнулся Эви. Она сидела между Энни и миссис Мур, которая толкнула ее локтем и заулыбалась. Все молчали, пока не были съедены первые куски, и при этом все смотрели, как мистер Харви пробует бисквит. Эви думала, что он выплюнет кусок, как это делают знатоки, когда пробуют вино. Саймон насмешливо смотрел на нее, будто читал ее мысли. Она затаила дыхание, когда мистер Харви принялся вытирать рот салфеткой.

– Отменный бисквит, – произнес он. – А как твой имбирный кекс, Лил?

Все засмеялись, кроме самой Лил. Миссис Мур шлепнула Эви по ноге.

– Ешь скорее. Нам еще обед готовить.

Глава 4

В понедельник утром пятого апреля Джек перебросил через плечо сумку с провизией, взял кайло и лопату и вышел со двора на улицу. Его сопровождал отец. Впереди им предстояла рабочая смена с восьми до восьми. Весеннее утро напоминало зиму. С декабря и до середины марта шли мощные снегопады, так что им не раз приходилось прокапывать дорогу до шахты. Холод не отступал, и лишь изредка выдавались хорошие дни. Этот холод собачий, будь он проклят, принес восточный ветер из русских степей, тут и думать нечего.

Инструменты не так уж много весили, но напряжение не отпускало. Вечеринка стала настоящим праздником, но вдруг теперь, в понедельник утром, когда рабочие в такой холод идут на работу, они ополчатся на его отца?

Они шли по улице, а к ним с разных сторон, ворча себе под нос, присоединялись другие шахтеры со своими инструментами и сумками с едой. Все они направлялись к Оулд Мод. Шахтеры, как обычно, приподнимали кепки, и напряжение у Джека немного ослабло, но, поглядывая на отца, шагавшего рядом, он видел, что у того совсем другие заботы.

– Я должен проверить насосы, парень. Они старые и плохо работают.

– Это ты, старый хрыч, о себе толкуешь? – сзади их догнал Джордж, как обычно, шаркая ногами. Не приведи Бог идти за ним в шахте – пыль он поднимал чудовищную.

Отец засмеялся, и Джек почувствовал, как напряжение постепенно рассасывается.

Мартин, марра Джека, вышел со двора дома своего дяди на Трелони Вэй, 6. Ворота с громким стуком закрылись. Мартин хлопнул товарища по плечу, затем отвесил глубокий поклон отцу Джека. Его собственный отец год назад умер – болезнь под названием «черные легкие» убила его.

– Ну что, Боб, ты наш десятник, только на тебя и молиться. Ты уж позаботься о нас и о насосах, старик, а мы, не сомневайся, позаботимся о тебе.

Боб Форбс улыбнулся.

– Только так, Мартин. Только так.

Джек ухмыльнулся. Пока что все идет хорошо. И только теперь он заметил, что нос у него разрывался от пульсирующей боли. Мать накануне вечером пыталась выпрямить его, но кровь все еще текла. Глаза почти полностью заплыли, но видеть он мог вполне достаточно, в шахте-то все равно бредешь на ощупь. Их догнал Бен, старый марра его отца. Он теперь в паре со своим младшим братом Сэмом.

– Ну что, Бен, нарисуешь нам красивые картинки? – сказал Боб Форбс. Бен, как обычно, энергично хлопнул Боба по спине, и все вместе они продолжали путь, слушая рассказы Бена о трудностях рисования, когда на побережье завывает ветер. Они все знали про ветер, ведь им так часто приходилось ходить на берег собирать морской уголь, но они не прерывали Бена, потому что никто больше не был в настроении разговаривать на пути к Оулд Мод в понедельник, кроме него. Его рассказы успокаивали, поскольку были так хорошо им знакомы.

Джек, Алек Престон и Боб отлично поработали накануне на берегу. Тимми нагружал телегу, хотя ему хотелось быть с отцом у воды. Но кто-то должен был заниматься погрузкой. Весь собранный уголь продали оптовому торговцу – он появлялся по воскресеньям сразу с несколькими телегами. Так было удобнее, чем везти уголь домой и продавать его самим.

– Алек едва успел поставить Старого Сола в конюшню и потом прямиком побежал на шахту, чтобы успеть к вечерней смене. А ты где был, братишка? – спросил Джек Мартина.

– Вчера был день рождения отца, и мать хотела положить цветы ему на могилу.

Все замолчали, даже Бен. Вот уже и шахта. Ветер свистел и стонал в механизмах подъемника. Они остановились у шахтного ствола в ожидании своей очереди. В клеть входили по десять человек. Перед тем как войти, надо взять фонарь из будки и жетоны со щитка, которые они должны вернуть после смены. Возвращенные жетоны означают, что шахтеры благополучно поднялись наверх. Наконец подошла их очередь, и после того как рукоятчик[6] три раза подал сигнал, они втиснулись, как сардины в банку, в клеть.

Зажатый между девятью другими шахтерами, Джек почувствовал, как у него перехватило дыхание. Так бывало каждый раз. После двух ударов рукоятчика они уже почти готовы к падению вниз, потому что это было именно падение. Он сглотнул слюну.

Возможно, когда-то это пройдет и дыхание не застрянет в горле. Но он бы не стал ставить на то, что это произойдет. Рядом с ним гундосил, напевая песенку, Мартин. Он всегда так делал. Поначалу Джека бесил этот звук, но теперь ему бы его не хватало. Каждый справлялся со страхом по-своему. Джек ждал. Ну вот, раздался третий удар. Он напрягся, и вот клеть уже со стуком, болтаясь во все стороны, несется вниз. Бен опустил сумку с едой и налетел на Джека.

– Извини, парень, – сказал он, но слова его почти потонули в скрипе и лязге.

Скоро они окажутся на дне, благополучно в этот раз. Толчок – и вот уже они на месте. Вокруг пыль и жара. Вот он, его мир, и он знал его как свои пять пальцев. Он читал Оулд Мод, как книгу, ему был понятен скрип ее сосновых опор, запах угля, шорох крыши, движение воздуха. Он почти ощущал ее настроение, ее капризы и прихоти, вдыхал запах угольной пыли. И все они понимали и чувствовали, как Джек. Братья они были.

Шахтеры ждали, когда подойдет стволовой подземный[7] и опустит заграждение. У Джека на руке висел фонарь. Некоторые разговаривали, кто-то откашливался, чтобы прочистить горло от угольной пыли. Другие молчали. Произносили ли они про себя чудотворные формулы, заговаривая удачу, как это делал он, когда они достигали самого дна? «Он, Джек, зарабатывает хорошие деньги, у него есть марра, и он, Джек, никогда его не оставит, и в их команде есть другие марра, которых он, Джек, тоже не оставит, потому что, если он это сделает, он не сможет спать спокойно, зная, что они – тут, внизу, под полями, под волнами». Во время каждого спуска он повторял про себя эти слова, и до сих пор они охраняли его от беды.

Эрик, стволовой подземный, снял заграждение. Мартин слегка толкнул Джека локтем.

– Слышал, этот щенок, Оберон Брамптон, вернулся? Замарался там у себя, в университете, дальше некуда, провалил экзамены, пьянствовал, проигрался в пух и прах на скачках. Давай, Эрик, мы не заработаем ни пенса, если будем стоять тут. Сними оградку Христа ради.

Эрик что-то пробурчал, потом, как всегда, свистнул. Он и не подумал ускорить шаг. Люди переминались с ноги на ногу.

– Эрик, дружище, да поторопись же ты, черт тебя дери, – на этот раз голос подал Сэм.

Металлический барьер отошел в сторону.

– Ну, наконец-то, чтоб тебя разорвало, – пробормотал Бен, проталкиваясь мимо Эрика. Им предстоял трудный путь до забоя, но только они тронулись, Джек услышал, как Эрик выкрикнул:

– Везет же некоторым! Как хорошо переметнуться в десятники! Известно, как это называется.

Джек остановился, но отец сказал:

– Брось.

Бен налетел на него, толкнув его вперед.

– Вперед, парень, оставь его Сэму.

Джек услышал, как Сэм, выходя последним из клети, сказал:

– Извини, Эрик, я, кажется, тебя пнул? Должно быть, потому, что я что-то услышал. Будет умнее с твоей стороны, если ты заткнешь пасть, а мозги, наоборот, раскроешь пошире.

Джек мельком взглянул на Мартина. Тот пробормотал:

– Да кто такой этот Эрик, чтобы высказывать тут свое мнение? Кретин собачий, тупица… Нам нужен десятник, который был бы на нашей стороне, мы все так думаем, так что забудь об остальных.

Он поднял голову и крикнул:

– Ты слышал, Эрик?

Да, они вместе, и Джек наконец улыбнулся от всей души в первый раз за сегодняшний день. Они все одновременно прижались к стене, когда мимо них проехали к клети вагонетки, груженные углем. Вагонетки тащили шотландские пони, а мальчики-откатчики прикрикивали на них, чтобы те шли быстрее. Одна смена кончилась, начиналась другая. Скоро и Тимми получит своего пони, но сначала он поработает дверовым[8]. Его задачей будет обеспечивать постоянный приток воздуха. Улыбка исчезла с лица Джека. Дверовой может заснуть в темноте. Его рабочее место освещается только слабым светом лампы. А если он заснет, его может раздавить, врезавшись в закрытые ворота, сорвавшаяся вагонетка или телега откатчика. Надо будет еще раз поговорить с Тимми, чтобы он не забывал открывать ворота вовремя.

Лампы освещали самую ближнюю зону. Повсюду бегали крысы, под их шагами вздымалась пыль, люди напрягали голос, стараясь перекричать лязг вагонеток, ржание пони и весь этот неумолчный шум. Когда они подошли к рабочему месту Фреда Скривенса, где остались его стол и ящик крепильщика, в полутора километрах от забоя, Джек кивнул отцу:

– Ну что, давай!

Отец принес с собой топор и пилу – придется либо рубить новые опоры, либо использовать старые. В шахте это была самая опасная работа. Фреду отдавило ноги, когда он вытягивал опору, чтобы переставить ее в другое место, и крыша обвалилась. Его отволокли в ящике для угля обратно к вагонетке, спасибо откатчику. Мальчишка блевал всю дорогу. Что ж, Джек криво усмехнулся, чем раньше парень привыкнет к кровавым зрелищам здесь, внизу, тем лучше для него.

Фреда отвезли в больницу, и он долго не умирал. Пока он жив, у его семьи есть дом, так что ему имело смысл цепляться за жизнь, какую бы боль он при этом ни испытывал.

– Ну что там, переехала супружница Скривенса к родственникам? – спросил Джек, ни к кому конкретно не обращаясь. Сквозь шум и шарканье раздался голос Сэма:

– Последнее, что я слышал, ее брат забирает ее к себе в Гофорн вместе со всем выводком.

Теперь Фред Скривенс может умереть.

Вместо того чтобы свернуть к рабочему месту Фреда, отец продолжал идти вперед.

– Эй, Боб, ты знаешь, куда идешь? – окликнул его сзади Бен, когда они прошли поворот.

– Я иду с вами, Бен. С сегодняшнего дня ни один из вас не пройдет к своему месту, пока я не проверю, что все в порядке. Как я могу написать отчет, если я не видел, что там творится?

Он кивнул в сторону ящика, где ему предстояло писать отчеты в перерыве между осмотром опор, проверками накопления газа и воздушного потока, отслеживанием подъема шахтных вод и состояния насосов, присмотром за дверовыми, чтобы не засыпали в темноте и вовремя открывали и закрывали ворота, так чтобы воздушный поток не усиливался больше необходимого.

Джек схватил отца за руку.

– Проверяй крышу! Не вытаскивай опоры, пока не проверишь. Не стоит умирать ради прибылей этого мерзавца. Нет смысла вытаскивать самые старые опоры, он это прекрасно знает. Это опасно. Опоры поставлены не просто так, для этого были серьезные причины, черт возьми!

Он закашлялся. Проклятая пыль.

– Не пыли, Март, ради бога, старик.

– Прикрой нос, Джако, – проворчал Мартин.

– Не бери на себя заботу об опорах, сынок. Они есть, правда? И все тут, – ответил отец. В свете ламп на их лица цвета сепии ложились глубокие тени.

Они прошли еще милю, уже под морем. Да, отец будет хорошим крепильщиком, хотя мысль об этом застряла у Джека в горле вместе с проклятой пылью. Март будто читал его мысли, когда сказал:

– Ну что, Боб, тебя уже приняли в Клуб Брамптона?

Он слушал, как отец проворчал в наступившей тишине:

– Придется вступать, а почему нет? Я буду знать все, что происходит, и какие планы в голове у администрации.

Остальные кивнули, и заговорили о голубях, метании колец, гончих собаках и рисовании. Джек и Мартин продолжили обсуждение будущих переговоров о переходе на восьмичасовую смену, которые должны начаться в январе 1910 года.

Джек бурчал:

– Погоди, вот увидишь, Брамптон урежет сдельные расценки, как только сократит часы в смене. Он только и ждет повода, чтобы это протащить. Не знаю, чего все орут про либералов и их налоги. Все, чего им будет недоставать, они возьмут с нас. Это ж будет совсем другой разговор, если налоги пойдут им, черт бы их побрал, а не на пенсии и лечение для нас. То есть, если Закон о национальном страховании пройдет, они его тут же выпрут. Или мне следует с шиком сказать «отвергнут»?

– Давай-ка думать о чем-то одном, старик. Прямо сейчас важно, что будет со сменами, – проворчал Мартин. – Правительство задумало помочь рабочим. Конечно, они это делают при помощи урезания часов, но нам нужны деньги как за двенадцать часов. Здорово, что твой отец сможет увидеть их кухню изнутри. Мы, может быть, услышим что-нибудь полезное, что стоит передать Джебу.

Джек кивнул.

– А Джеб скормит это агентам профсоюза. Они и ведут переговоры.

– Ага, но они должны спросить у нас, прежде чем дать свое согласие, так, старик?

Джек пожал плечами.

– Бог его знает. А если нет, пойдем на принцип и будем бастовать? И что, мы победим? Черта с два.

Они увидели, что Боб повел Томаса и Джорджа к их участку, и замолчали. Присев на корточки, они ожидали, пока те пройдут. Джек поставил лампу на землю и дотронулся до кончика носа. Веки над заплывшими глазами покрылись пылью, но в самих глазах ее не было.

Мартин пробормотал:

– А ты не думаешь, что Ублюдок Брамптон сам займется распределением участков?

Он прислонился к стене, сидя прямо на земле, а не на корточках. Пару лет назад на ногу ему упала опора, с тех пор сустав плохо сгибался, и ему приходилось давать ноге отдых всякий раз, когда это было возможно. Боб вернулся, и они, кряхтя, поднялись и пошли дальше. Джек шел рядом с Мартином, взяв его за руку. Слова марра продолжали звучать у него в голове. Ему никогда не приходила в голову эта мысль.

– Он сам займется жеребьевкой? Но ни один хозяин шахты никогда не брал это на себя и не будет. В этом же и есть демократия в действии, в распределении, старик. Мы тянем жребий, кому где работать, и ни одна шишка тут не может вмешаться. Или тогда забастовка.

Джек устремил взгляд вперед. Жеребьевка – это шахтерская традиция, она незыблема. Каждый квартал они собирались в «Читальне» и тянули жребий. Именно так двое марра получали участок в шахте, и владелец шахты тут вообще ни при чем. Здесь решают они сами и Госпожа Удача. Не повезло с хорошим пластом в жеребьевке сейчас, тебе может выпасть лучший участок в следующий раз. И он сказал:

– Жеребьевка – это святое.

Мартин сплюнул в темноту – свет лампы мельком осветил прошмыгнувшую мимо огромную крысу.

– Попал в гадину.

Несколько человек сзади, те, кто еще не отошел к своим рабочим местам, засмеялись. Джек подтолкнул его и сказал через плечо:

– Этот мерзавец скоро будет у себя на ремне насечки делать. По числу попаданий в крыс.

Мартин встряхнул руку, так что лампа покачнулась, отбрасывая по сторонам причудливые тени.

– Ага, очень может быть. А если ты не заткнешь свой фонтан длинных слов, нам придется сделать насечки у тебя на языке. Много читать под одеялом вредно для глаз, парень, ослепнешь.

Сзади засмеялись Бен и Сэм. Они продолжали идти по неровной поверхности, и когда попадали в выемки, вверх вздымались клубы пыли. Потолок понижался, и им приходилось сутулиться. Для шеи это просто убийственно. Становилось все жарче.

Боб с двумя другими шахтерами свернул налево к их участку.

– Идите дальше, я догоню.

Потолок продолжал понижаться по мере того, как они продвигались вперед. Лампы светили неярко, но достаточно, чтобы видеть проход.

– О чем задумался? – пробурчал Мартин.

– Да все о том же. Шакалята откроют пасть еще шире в будущем году, если мы не добьемся своего в этой сделке, – ответил Джек.

Отец догнал их, когда потолок понизился еще больше, и им пришлось согнуться пополам, раскидывая во все стороны засохшие комья угольной кашицы, и хотя они чертыхались, но старались делать это, не открывая рот, чтобы пыль не попадала им в горло при вздохе. Джек тем не менее рискнул:

– Может, Джеб поучаствует в разговоре в конце смены, когда мы пойдем на выход, – и тут же замолчал, поперхнувшись пылью.

– Ладно, парень, – отозвался Льюк. – Встретимся потом.

И вместе со своим марра они отделились от остальных и пошли к своему участку.

Здесь, внизу, стояла адская жара. Джек чувствовал, как пот ручьем стекает со лба и капает на землю. Он усмехнулся. Неплохая мысль – залить потом пыль. Нос по-прежнему болел, но ему не привыкать, все это будет происходить и дальше, если он хочет продолжать участвовать в боях. А он должен. Уже не так далек тот день, когда они смогут, по их расчетам, заплатить цену, требуемую за дом Фроггетта. Ладно, они еще не накопили всю сумму полностью, но им это по силам. Взять хотя бы бой во время вечеринки. Он получил пять гиней. Вполне возможно, что будут и другие такие же призы, да если еще прибавить заработок Эви…

Отец протиснулся вперед, тяжело дыша.

– Дай-ка я пройду. – Он, как и все они теперь, шел, согнувшись пополам, и все-таки они терлись хребтами о потолок, срывая болячки со спин. Да что тут нового? А отец энергично взялся за дело. Крепильщиками должны быть люди неравнодушные, способные серьезно относиться к вопросам безопасности шахтеров.

Бен крикнул:

– Эй, вы там, я что, сам с собой говорю? Или я должен жрать вашу грязь и радоваться? Там, впереди, поднимайте ноги, черт бы вас побрал! Что тебе, Сэм?

Его брат огрызнулся:

– Заткни пасть – и не будешь давиться пылью.

Отец уже добрался до поворота к участку Джека и Мартина. Теперь он уже опустился на корточки. Джек сделал то же самое, и когда он согнул ноги, поясница у него заныла. Мартин тяжело дышал – должно быть, нога мучила его, но он, как всегда, не издал ни звука. Теперь они передвигались ползком. Отец проверял опоры пласта – впереди потолок немного повышался. Он стоял на коленях – именно так работают отбойщики. Джек внимательно следил за ним. Может быть, эту смену они будут работать лежа на боку. Все зависело от того, сколько они смогут отколоть от пласта.

– Мартин, Джек, давайте сюда. – Боб указал пилой на обе стороны прохода. – Я пошлю за другими опорами. Вам нужно будет установить их, по мере того как вы будете прорубаться дальше. Откатчики должны будут пропихнуть сюда бадьи и оставить вагонетки позади, там, где хватает высоты. Это вас задержит, имейте в виду, но не вздумайте, черт побери, рисковать. Слышите?

Он взглянул вверх, на кровлю.

– А теперь оба уйдите.

Они отодвинулись в сторону, и он принялся проверять прочность креплений.

– Так, парни, здесь все прочно и безопасно.

Джек и Мартин усмехнулись, переглянувшись. Это что-то новенькое – в шахте, внизу, и прочно и безопасно? Отец понял их сомнения и, пожав плечами, добавил:

– Следите, чтобы все так и оставалось.

Пробираясь мимо Джека, он стиснул ему плечо.

– Следи давай, – пробормотал он.

– Ты тоже, отец.

Джек и Мартин вытянули в этот раз удачный участок, так что их выработки оказались очень хорошими. Мартин был уже около пласта и начал работать, короткими взмахами кайла откалывая куски угля. Джек лопатой отбрасывал их назад, где они просто падали на землю.

– Откатчик! – заорал он.

Бадью протолкнули как можно ближе к ним. Эдди принялся грузить лопатой уголь. Уже скоро этим будет заниматься и Тимми. Джек сгреб лопатой уголь и впервые подумал, по-настоящему серьезно, о гостинице. В конце концов, почему бы и нет, это великолепная идея, и Эви отличная девчонка и замечательная повариха. Тимми мог бы работать в гостинице, да и отец тоже. Ну да, они оба могли бы, но сам он не бросит своего марра. Никогда.

Все утро при свете масляных ламп они отбивали уголь и кидали его в бадью. Может ли случиться такое чудо, что Ублюдок проведет электричество, как уже сделали в других шахтах? Черта с два он проведет. К обеду они стянули с себя гамаши и остались в нижнем белье. Свежие царапины жгло стекающим потом, на покрытых угольной пылью телах засохли черные потеки. Работали, лежа на боку, подчищая уголь в нижней части пласта.

Джек услышал сигнал на дневной перерыв, и они уселись, прислонившись к стене, и вытащили бутерброды. В мерцающем желтом свете их фигуры отбрасывали огромные тени на слоистые угольные стены. Бутерброды были с остатками ветчины, и в какой-то момент он снова почувствовал себя в одной команде с Эви. Сейчас она, наверно, подает ланч слугам и готовит еду для хозяев. Сколько блюд она должна подавать? По крайней мере ей не приходится убирать грязь за этой семейкой или шмыгать по коридору, чтобы не попасться им на глаза. Интересно, что произойдет, по мнению этих господ, если кто-то из слуг попадется им на глаза? В соляной столб они обратятся, что ли? Мерзавцы все они, вот и все, но зато теперь они платят за то, чтобы она побыстрее от них сбежала. Лицо Джека скривила гримаса. Да, это справедливо.

Мартин протянул ему бутерброд.

– У меня с сыром. Меняю.

– Ага, давай один.

Они отхлебнули воды из фляг.

– Как твоя Эви?

Джек пожал плечами.

– Сай позаботится о ней, если ей понадобится помощь. Но ты же знаешь, какая она, наша Эви.

Мартин засмеялся и уронил кусок ветчины на колени, подобрал его черными от угольной пыли пальцами и съел. До Джека донесся скрип пыли на зубах.

Он осторожно переместил спину вдоль стены и сразу же почувствовал, как усилилась боль в потревоженных болячках. На кальсоны потекла кровь из старых и новых ранок. Вокруг стоял густой запах угля. Какой странный способ прожить жизнь – в темноте, всегда на грани смерти. Человек меняется в таких условиях, начинает по-другому смотреть на вещи. Наверно, это может пригодиться, но для чего? Черт его знает.

Мартин сделал глоток воды и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Я вот думаю. Говорят, отпрыск Брамптонов придет сюда, чтобы стоять над душой у Дэвиса. Готов спорить, все это кончится увольнениями. Народ слышал разговоры в администрации.

Джек покачал головой.

– Много чего говорят, но я не могу себе этого представить, а ты? Эта сволочь Брамптон – делец, а ставить на управление такого кретина, как Оберон, – плохое дело. Вот я бы отдал правую руку, чтобы иметь возможность поступить в университет, а он бросил… Если он игрок, пусть ставит деньги на мои бои. Что за придурок!

Они засмеялись, потом Мартин закашлялся и сплюнул. В тусклом свете Джек не мог разглядеть цвет слюны. Мартин снова закашлялся. Джек сказал:

– Хватит курить эту дешевку, да еще в таком количестве, дубина! Тебе не хватает того, что и так попадает тебе внутрь?

Мартин пихнул его ногой.

– Ты что, моя мамочка?

– Ну да, ты разве не видишь, что я в юбке?

Мартин швырнул за спину корку хлеба, где в темноте уже поджидали с десяток крыс. Джек сказал:

– Я попрошу Эви выяснить, что там слышно. Наверняка все это сплетни.

Обеденный перерыв закончился, пора было возвращаться к работе. Они поползли к пласту и вдруг замерли. Что-то не то… Что? Они не шевелились. Только слушали. Сверху не раздавалось никакого скрипа, обычный шорох. И вдруг грохот, потом крики. Далеко. Где это, в восточном забое? Мартин взглянул на Джека.

– Дрянь это, а не жизнь, а?

Какому-то бедняге не повезло сегодня, пока не им. Скоро они узнают кому, и еще одно имя добавится в общий список, но сделать тут ничего нельзя, только продолжать делать, что делали.

Они поползли дальше. Много времени они проводили на коленях, слишком много. И другие рабочие тоже, докеры и путейцы, шахтеры и прислуга. И если так пойдет и дальше, как он говорил Эви, революция неизбежна. Джек взмахнул кайлом и почувствовал, как дрожь отдается в плече. Рубить уголь – и все тут. Ему и так есть о чем думать, без того, чтобы размышлять о том, что может случиться. Надо просто внимательно слушать, и, может быть, он услышит движение кровли раньше, чем она упадет.

Глава 5

Наступил понедельник – первое утро Эви в Истерли Холле. Как шахтеры ненавидели этот день! Настенные часы в коридоре рядом с комнатой Эви прозвонили пять утра. Она едва могла сомкнуть веки – настолько она боялась не услышать бой часов в коридоре и не успеть к половине шестого спуститься вниз, чтобы разжечь плиту. Энни все еще спала, натянув одеяло на голову. Поверх одеяла она накрылась двумя шалями, чтобы не мерзнуть. То же самое сделала и Эви.

Она лежала совершенно неподвижно, прислушиваясь к звукам в доме. Но было тихо. Дома, когда она спала в своей крошечной комнатенке, до нее доносился кашель обоих мужчин, она слышала, как наверху шевелится мать. С улицы раздавался лай собаки. Острое чувство потери накатило на нее, но времени предаваться страданиям не было.

Эви побрела к умывальнику. Деревянный пол был холодным, как лед. Надо принести из дома какой-нибудь из маминых плетеных ковриков, и пусть только миссис Грин попробует возразить. Она налила в умывальник зверски ледяную воду из кувшина, принесенного накануне вечером. Было уже за полночь, когда они с Энни закончили уборку кухни. Не важно! Главное, ее бульон был признан приемлемым, и овощи она покрошила вполне прилично, во всяком случае, так сказала миссис Мур, улыбаясь, перед тем как уйти по коридору из общего зала для прислуги в свою комнату.

Часы пробили пять пятнадцать, а она уже умылась и оделась. Корсет она затянула неплотно, хотя принято затягивать его сильнее, но какой смысл доводить себя до последнего издыхания? Надев ботинки, она повязала грубый фартук и только тогда похлопала Энни по плечу.

– Просыпайся, красавица, время вставать и браться за дела.

Энни заныла:

– Еще минуту. Это твоя работа – разводить огонь в печи, а не моя. Вот и иди.

Она перевернулась. Лицо опухло от усталости, светло-каштановые волосы спутаны – настоящее воронье гнездо.

Спустившись вниз, Эви влетела на кухню, и тут же мыши на полу бросились врассыпную. Она замерла, но через несколько секунд все они исчезли.

– Гады проклятые. – Она всегда ненавидела мышей и всегда будет их ненавидеть. Печь наверняка плохо работает, хотя миссис Мур говорила, что огонь нетрудно развести, если есть небольшой ветерок, чтобы была тяга. А если его нет во всей округе, тогда что? Эви опустилась на колени и принялась выгребать золу в ведра, оставленные Кевом, коридорным. Ага, вот звук его шагов. Заходит в дом, значит, принес уголь. Кев спал в коридоре на жалком подобии кровати, но накануне вечером он сказал ей, что однажды станет дворецким и тогда покажет этому гаду – своему дяде в Консетте, который хотел, чтобы он работал на сталелитейном заводе.

– Тут и твоя растопка, Эви. – Он то ли не умывался, то ли угольная пыль, как и положено, с утра уже покрыла его лицо. Ну вот, бумага и растопка заложены, теперь очередь угля. Знакомый запах подействовал на нее успокаивающе. К тому же это был высококачественный уголь, без примеси сланца. Эви открыла вытяжку, подожгла бумагу и принялась молиться.

Кев засмеялся.

– Тут тебе помощь не нужна. Ветер сегодня яростный.

Энни сзади произнесла:

– Ты знаешь, он правильно говорит. Огонь займется мгновенно.

Кев исчез в коридоре – ему предстояло почистить обувь, все двадцать пар, включая ту, что принадлежала слугам наверху. Энни вечером замочила графитовый порошок для чистки печей, и они работали до седьмого пота, так что у Эви волосы стали совершенно мокрые. Наконец печи заблестели, но все равно не так, подумала Эви, как у мамы дома.

– И так сойдет, – с тяжелым вздохом проворчала Энни. – Старуха Мур все равно ничего не видит, даже в очках.

Они взялись чистить печную решетку наждачной бумагой, и к концу работы руки у них были ободраны и запачканы сажей, а ногти обломаны. У мисс Мэнтон кухню убирала Сьюзан из Хоутона, и только теперь Эви поняла, как ей тогда повезло. Чайник уже кипел, пора было браться за бисквиты и чай для миссис Грин, мистера Харви и миссис Мур.

Как ей было велено, Эви оставила еду на столике в салоне миссис Грин и в гостиной мистера Харви, находившейся напротив гостиной миссис Мур. Она тихонько постучала в дверь поварихи и поставила приготовленные для нее чай и бисквиты на ее столик. Комната была изящной, но холодной. В камине хотя и был положен уголь, но огонь не был разожжен. На стенах висели фотографии. Эви мельком глянула на них, проходя к спальне. На фото она увидела молодую женщину, должно быть, мисс Мэнтон, сидевшую в саду в одиночестве. Женщина улыбалась фотографу. Она лучилась радостью.

Проходя к двери спальни, Эви на что-то наткнулась. Это была пустая бутылка из-под джина. Миссис Мур просила стучать долго и громко. Эви оставила бутылку валяться на том же месте, потому что, если она сдвинет ее, это будет означать, что она видела. Она постучала еще раз и еще. Наконец раздался голос миссис Мур:

– Хватит, хватит, я проснулась. Оставь чай и уходи. Иди, иди! Проваливай!

Эви вышла. Хлопнуть бы как следует дверью, чтобы хитрая старая ведьма слышала. Но нет, не стоит.

Эви вытащила «список дел» и начала читать. Несколько медных сковород остались немытыми со вчерашнего дня, хотя миссис Мур указывала, что этого быть не должно. Энни уже начала чистить их в лютом холоде судомойни. Эви поспешила туда и сразу же погрузила руки в смесь тончайшего песка, соли и уксуса, только охая от боли, когда жгучая смесь попадала на ранки. Она начала с самой большой сковороды:

– Быстрее, она уже проснулась и злится.

Энни подняла на нее глаза. Лицо девушки было по-прежнему опухшим, изо рта торчала сигарета.

– Она всегда такая по утрам. Понятия не имею почему, хотя я сама такая же. А у нее просто разгулялся ревматизм, вот и все. Так что незачем шум поднимать, правда. Не беспокойся, она появится здесь не раньше чем через полчаса. Она, конечно, ждет, что кухня будет блестеть, а стол накрыт. Но какого черта, это твоя работа, не моя. Ума не приложу, как мы вдвоем справимся, черт бы их всех побрал.

Пепел упал на сковороду. Сигарета как будто приклеилась к ее губам. Как она умудряется при этом говорить? Хотя Джек и его марра тоже так разговаривали.

Они продолжили свое занятие, и вскоре кожа у них на руках окончательно облезла. Эви казалось, что руки у нее так жжет, что даже лоб чувствует. Тем не менее, когда миссис Мур появилась на кухне, сковороды висели на крючках и сияли так, что самая большая придира была бы удовлетворена. Но только не миссис Мур.

– Что за безобразие, немедленно снимите их и доведите дело до конца! И, Христа ради, подбросьте угля в топку. Имейте в виду, сковороды будете чистить сегодня каждый раз, после того как мы их пустим в ход.

Она хмурилась точно так же, как Джек после ночи, проведенной в баре, и так же у него слегка дрожали руки, и этот запах…

Повариха грузно опустилась на табуретку.

– Нужна овсянка для слуг, не забудь, Эви, а я выпью еще чаю. Мисс Донант, служанка миледи, с ног собьется, чтобы обеспечить ее чертовому сиятельству столько чаю, сколько той приспичит. Потом есть еще леди Вероника. Арчи придется взять на себя мистера Оберона теперь, когда этот молодой человек вернулся, так что давай-ка по-быстрому снеси все это в буфетную. Боже всемогущий, как будто нам больше нечего делать. Так, что это такое? Как стол накрыт? Почему нет черпака или, по-твоему, миссис Грин руками будет раскладывать еду? Почему до сих пор в топке нет угля? Уши прочисти, если плохо слышишь. Разве я не сказала тебе этим заняться? Надо, чтобы было тепло.

Все это время миссис Мур сгибала и разгибала ладони, двигала плечами, а на лице ее застыла гримаса, и дело тут не в похмелье. Ее мучает боль – и это еще мягко сказано. Эви покрутила руками. Ей ведь тоже больно.

Они с Энни переглянулись. Миссис Мур расслабила поясницу, еще немного покрутила плечами и взглянула на Эви.

– Давай-ка, красавица, налей мне чайку и не обращай сейчас на меня внимания. Простите меня, душеньки, простите ворчливую старуху.

Пот каплями выступил у нее на лбу, хотя она просто сидела.

Эви подняла чайник и сморщилась, когда его тяжесть надавила на пораненные ладони. Секунду она молчала. Вид распухших пальцев миссис Мур вызывал у нее огромное сочувствие к старой поварихе.

– Вы же не просто так. Будь у меня ваш ревматизм, я всех окрестных кошек перебила бы. И Энни тоже.

Энни беззвучно сказала:

– Брось подлизываться к старой ведьме.

Эви налила чаю миссис Мур и подсыпала угля в широкую топку. За считаные секунды температура поднялась на несколько градусов. Этого хватило бы, чтобы любой самый больной сустав расслабился бы. Но, когда Эви всмотрелась в повариху, ей бросилось в глаза то, что сначала она не заметила: не только боль терзала старую женщину, но и страх. Эви вспомнила, что она почувствовала тогда, в субботу, когда думала, что папа потерял работу. Что будет с миссис Мур, если ее уволят? Возможно, она могла бы жить вместе с мисс Мэнтон. Или ей придется идти в работный дом?[9] Эви встряхнулась. Нет, этого не будет. Она, Эви, этого не допустит.

Она поставила чайники на плиту, чтобы приготовить чай для хозяев. Из зала для слуг выскочила Лил, на ходу запихивая волосы под шапочку, и понеслась по коридору к шкафчику, где хранились метлы. Арчи и Джеймс, лакеи, направились в сторону буфетной, куда Эви должна была уже отнести чай мистера Оберона. Но не может же она делать все одновременно, а чайники не кипят от того, что на них смотришь.

Энни снова сняла медные сковороды и уже громыхала ими в моечной. Эви присоединилась к ней. Снова каторжная работа с едкой смесью, разъедающей кожу на руках не хуже, чем сама медь. Энн чертыхалась.

– Чайники вскипели, Эви, будь любезна, приготовь чай для мистера Оберона.

Миссис Мур появилась в дверях судомойни. Голос ее звучал уже мягче. Эви заварила чай и понесла поднос в буфетную. Молодой Арчи кивнул, вся поза его выражала недовольство, на лице застыло угрюмое выражение. Весь он сочился раздражением.

– Смотрите-ка, а вот и пятичасовой чай, не правда ли?

Он схватил поднос и убежал, а Эви повернула на кухню, борясь с желанием дать ему пинка под зад.

Туда уже явилась мисс Донант и встала рядом с кухонным столом, притоптывая носком туфли. Прическа ее была безукоризненной, лицо ухоженно, рот сжат, как воробьиная гузка.

– Мне немедленно нужен чай. Сию секунду. Миледи не может ждать.

Миссис Мур изучала поваренную книгу. Не поднимая глаз, она произнесла:

– Если миледи что-то не устраивает, предложите ей пересмотреть свой подход к персоналу, будьте так любезны.

Рот мисс Донант сжался еще плотнее, а Эви, готовившей чай, захотелось вылить его ей на голову и то же самое проделать с миледи.

– Я вернусь за чаем для леди Вероники, – отрезала мисс Донант и вылетела из кухни.

Эви и Энни продолжали работу, а когда сковороды были вычищены, Эви приготовила поднос для леди Вероники. Затем они обе подмели каменный пол, где было полно мышиного помета, отскребли и вымыли его, при этом гордость Эви страдала так же, как и ее колени. Дальше надо было бросаться складывать ножи, ложки, черпаки, миски, тарелки и проверить, что их количество соответствует указанному в списке. Хвала Господу, все совпало.

Она сдернула с крючка на внутренней стороне двери чистый джутовый фартук, в то время как Энни отнесла другой в прачечную, расположенную дальше по коридору. Эви сварила овсяную кашу для слуг, пока миссис Мур допивала свой чай, сидя на табуретке спиной к печам и постукивая карандашом по зубам. Наконец она захлопнула поваренную книгу и написала на листке бумаги меню для ланча. В восемь спустились все слуги. Они уже проверили камины наверху и теперь принялись за чистку ковров. Пока наверху завтракают, здесь будут выбивать пыль и делать всю прочую работу – и так до конца дня.

Надев чистые белые фартуки, Эви и Энни разлили кашу по мискам для себя и миссис Мур, после чего потащили громадный глиняный горшок в зал для прислуги и поставили его, как им было велено, перед миссис Грин. Эви, Энни и миссис Мур уселись вокруг соснового стола на кухне и принялись за кашу. Все это время Эви ждала, что придет Саймон и другие младшие садовники. Они обязательно должны пройти через кухню. Но они так и не появились. Может быть, они завтракают у себя? Но к ланчу они ведь должны прийти?

Миссис Мур одобрительно кивнула:

– Хорошо сварено, без комков.

Энни изобразила гримаску на лице.

– Лучше, чем у Шарлотты. Дура проклятая была безнадежна.

Миссис Мур хлопнула по столу.

– Энни, не выражайся, будь так добра. Как бы там ни было, Шарлотта – это была еще одна пара рук.

Энни покачала головой.

– Мы не справимся, миссис Мур. Нам нужны еще две девушки, или хотя бы пусть вернут Эдит. Эта дурочка теперь только и делает, что разводит хи-хи, ха-ха с другими горничными. Вы можете что-нибудь сделать? И вы, между прочим, сами выражаетесь.

Эви покосилась на миссис Мур, которая зачерпнула очередную ложку каши.

– Выражаюсь, но не должна. Так что делайте то, что я говорю, а не то, что я делаю. Никаких «дурочек», и вообще не хами, Энни. Да, я могу кое-что сделать, но нужно выждать подходящий момент. Помните, девочки, всему свое время. А пока мы должны как-то управиться.

Лицо миссис Мур постепенно приобретало нормальный цвет, руки перестали дрожать, но оставались по-прежнему настолько распухшими, что Эви было тяжко смотреть, и она почти забыла, что ее собственные руки жжет как огнем.

На завтрак им было отведено двадцать минут, после чего Энни и Эви сходили за тарелками в зал, где завтракали слуги, и Энни удалилась в моечную, где, в очередной раз погрузив руки в воду с содой, начала перемывать кастрюли, тарелки и столовые приборы. При одной только мысли об этой пытке Эви хотелось обнять бедняжку, так жалко ей было судомойку. Тем временем они с миссис Мур приготовили бекон с яйцами, сосиски, почки и копченую треску.

– Кеджери[10] сейчас делать не будем, но придется, когда вернется милорд, – сказала миссис Мур.

– Вот уж настоящий пир, – отозвалась Эви, вспоминая собственную семью и жителей их поселка и всех других шахтерских поселков в округе.

– Что правда, то правда, – ответила миссис Мур, – причем для двух персон.

– Для двух?!

– Да. Ее милость принимает пищу у себя в комнате и довольствуется ломтиком поджаренного хлеба со словами «Я берегу фигуру, большое спасибо». Леди Вероника обедает в столовой – роскошь ничегонеделанья ей запрещена до тех пор, пока она не начнет «выезжать» и не выполнит свой долг, а именно подцепит молодого человека и выйдет замуж. Я уж не говорю про мистера Оберона, который тоже теперь с нами. Так что теперь придется постоянно пополнять запасы съестного. Леди Вероника любит копченую рыбу.

На лице миссис Мур снова появилась улыбка.

– Молодчик пил, как дьявол, и, как я разумею, был игрок. Промотал отцовские деньги, а в этой семейке нет хуже греха, чем совершить такое. Не могу сказать, что порицаю его, беднягу, да и леди Вероника тоже страдалица. Они давно остались без матери, а недавно еще и их няня, мисс Вейнтон, умерла, а она все-таки всегда была рядом с ними.

Миссис Мур замолчала, глаза ее увлажнились. Зашел Кев с ведерком льда для холодильного шкафа и прогромыхал сапогами через кухню по центральному проходу в холодную комнату.

– Давай-ка, солнышко, принеси из холодильного шкафа костей для бульона.

Эви принесла кости, поставила на плиту кастрюлю, бросила туда кости, коренья, немного соли и залила водой. Потом она перевернула бекон и приготовила почки, пока миссис Мур нюхала и чистила треску и жарила гренки.

В восемь тридцать мистер Харви, Арчи и Джеймс забрали подносы в столовую, и Эви снова подготовила стол для миссис Мур. Старая повариха, сидя на табуретке, еще раз перелистав поваренную книгу, чтобы выбрать меню на ужин, кивнула на кухонные шкафы, стоящие под окнами, выходившими в коридор.

– Когда будем готовить еду для ланча, нам понадобятся сита. Достань-ка их. И захвати столовые приборы. Поторапливайся.

Эви отыскала разделочные ножи с длинными лезвиями, ножи для фруктов, лопаточки, большие ложки, маленькие ложки и в нижних ящиках откопала сита. Проволочные и ненавистные волосяные она положила рядом. Что и говорить, душевное занятие – протирать сквозь них мясо или рыбу. Она вытащила также сито для муки, взбивалки для яиц и терки. При этом она не забывала подкладывать уголь в топку. И так оно и продолжалось, и Эви казалось, что она уже пробежала миллион миль, потому что она действительно уже не ходила, а бегала бегом.

– Переведи дух, Эви, – заметила миссис Мур, вытаскивая из-под стола еще одну табуретку. – Они спустятся с подносами не раньше чем через двадцать минут, вот тогда и забегаешь снова.

Она ткнула пальцем в меню ланча, одновременно продолжала листать поваренную книгу.

– Я говорю, сядь и глянь на меню. Как по-твоему, подойдет это для ланча? Энни, сходи-ка за травами к Саймону.

Проклятье, Энни увидится с Саймоном, а ее оставляют с бульоном и чем там еще? А, с заливной курицей и мороженым.

– Рыбного блюда не будет? – осведомилась Эви, все еще думая о Саймоне.

Миссис Мур покачала головой.

– Пять блюд – это на обед, а для ланча достаточно трех. Другое дело, когда они охотятся, или принимают гостей, или приезжает лорд Брамптон, но когда до этого дойдет, мы решим, что приготовить.

Эви уперлась локтями в стол, но ей хотелось уронить голову на руки и заснуть на сутки. А ведь еще не принесли тарелки сверху.

– Разве младшие садовники не едят вместе со слугами в зале?

Миссис Мур облизала палец и перевернула страницу своей поваренной библии. Эви взглянула на приведенное в книге блюдо, и сердце у нее упало: куриные кнели. Значит, придется возиться с волосяным ситом. Но страница была перевернута, и она вздохнула с облегчением и повторила вопрос:

– Разве садовники не едят вместе с нами? И что случилось с мисс Вейнтон?

Миссис Мур аккуратно положила книгу на стол и устремила взгляд в коридор. Эви проследила за направлением ее взгляда, но там никого не было. Миссис Мур сняла очки и протерла глаза.

– Мисс Вейнтон вырастила их, после того как умерла их мать. Леди Веронике было десять лет, а мистеру Оберону двенадцать. Это было еще до того, как они купили Истерли Холл. Брамптоны сделали хорошие деньги на стали и кирпичах, а потом они вложились в шахты. Говорят, миссис Брамптон, их мать, была милая женщина. Ласковая, благоразумная, она воспитывала этих детей так, чтобы они выросли порядочными людьми, во всяком случае, она все для этого делала. Положила этому начало, скажем так.

Миссис Мур заколебалась.

– Смотри, не растрезвонь по всему дому, Эви, девочка. Я рассказываю все это тебе, потому что знаю: мисс Мэнтон не ошибается в людях.

Эви дотронулась до локтя мисс Мур.

– Я никому ничего не скажу, обещаю.

– Ну вот, как я говорила, она умерла. Мисс Вейнтон осталась с детьми и, по сути, заменила им мать. Она переехала вместе с детьми в Истерли Холл, когда этому выскочке и хаму дали титул лорда. Не представляю, о чем эта Либеральная партия думала, говорят, правда, что он сделал весьма щедрое пожертвование в их кассу, это все объясняет. Тори-то, вероятно, раскусили этого самозванца и не стали связываться с ним, когда он там извивался перед ними. Позор, что люди в наши дни могут купить себе титул.

Эви улыбнулась.

– Видно, что вы его любите.

Миссис Мур буркнула:

– Будь это так, я была бы единственная.

Эви увидела, что от лестницы по коридору к кухне направляется миссис Грин. Миссис Мур снова надела очки и принялась читать рецепты. Эви сходила за разделочными досками и тихонько сказала, пока миссис Грин открывала бельевой шкаф рядом со входом в зал для слуг:

– Еще его теперешняя жена, надо думать? Жены обычно любят своих мужей, правда?

Миссис Мур расхохоталась так громко, что миссис Грин обернулась, держа в руках охапку белья. Миссис Мур не обратила на нее никакого внимания, и миссис Грин продолжила заниматься своими делами.

– Тебе предстоит еще многое узнать на своем веку, юная Эви.

– А разве вы не любили своего мужа? – как только эти слова вылетели у нее изо рта, Эви поняла, что лучше бы она промолчала.

– Какого еще мужа?! – взвилась повариха. – Зачем мне муж? Немного нашлось бы мужчин, которых я могла бы выносить за завтраком изо дня в день. Поварих всегда называют «миссис». Не знаю почему и знать не хочу. Нет, эта леди Брамптон – из настоящих аристократов, а у ее семьи за душой ни гроша. Она почуяла, что у Брамптона – сытная кормушка. А он хотел, чтобы женитьба на аристократке принесла ему всеобщее почитание. В общем, всем понятно, что этот брак заключен на небесах, а то как же. Только вот она терпеть не могла мисс Вейнтон, как и сам милорд, и когда мистер Оберон поступил в университет и уехал, Брамптон дал бедняжке расчет. В прошлом году это было… Она… В общем, она умерла. Мне не хватает ее. Мы с ней дружили. А дети потеряли вторую мать и получили леди Брамптон взамен. Вот счастье-то привалило!

Поглядев на часы над буфетом, миссис Мур снова принялась разминать руки. Было четверть десятого.

– Они раньше всегда спускались днем сюда вместе с мисс Вейнтон попить чаю, но, когда эта задавака здесь, такое, конечно, невозможно. Сами они иногда приходят, но не очень часто.

Миссис Мур, подтянув лиф, сложила руки на груди.

– Ну что, все разложила? У нас много дел. Да, насчет садовников. Они здесь не едят. Хоутон готовит им хорошую здоровую еду в Саутвью Коттедж. Только когда появляется новенькая, вот как ты вчера, тогда они являются поглазеть на нее. И не вздумай втрескаться в кого-нибудь – в два счета вылетишь с работы. Ухажеров иметь запрещено.

И вот уже подносы с тарелками спустили вниз и принесли на кухню, а миссис Мур все еще не рассказала ей, как умерла мисс Вейнтон. Миссис Мур махнула рукой в сторону подносов.

– Остатки выброси в ведро для поросят и начни мыть эти тарелки, солнышко, пока Энни не вернется. Она, конечно, чирикает с садовниками. Как только рядом появляются штаны, она тут же воспламеняется – я не про сигареты. Хотя от сигаретки она не откажется, и от всего остального тоже.

Миссис Мур вытерла руки о фартук.

Эви очень хотелось броситься на поиски Энни и затащить ее обратно на кухню, подальше от Саймона, но она отнесла подносы в моечную, выбросила остатки еды в ведро и открыла горячий кран, чтобы напустить воду в раковину. Это было непривычно. У мисс Мэнтон она грела воду на плите. Она бросила туда кристаллы соды и принялась их размешивать. Руки защипало, она сморщилась, но это ее даже обрадовало, потому что она смогла отключиться от мыслей о Саймоне – но только на короткое время. Он смотрит на Энни, коснулся рукой ее руки? Что чувствуешь, когда держишь мужчину за руку, ощущаешь его губы на твоих губах? Она тряхнула головой и начала мыть посуду, сначала тарелки и миски, потом вилки и ложки. Кастрюли она решила оставить на потом, они подождут, пока вернется эта гадкая Энни. И как раз она и появилась, вся пропахшая табаком. Получив нагоняй от миссис Мур, Энни влетела в моечную со словами:

– Ну, я же не так долго.

Эви ничего не сказала, просто вытерла руки и вышла из помещения. Ей хотелось спросить у Энни, где она была, но услышать ответ вряд ли было бы приятно. На столе лежали розмарин и шалфей, а миссис Мур, подбоченясь, стояла в двери, выходящей во внутренний коридор. Она с угрюмым видом слушала миссис Грин, которая что-то шептала ей на ухо. Наконец она кивнула, и миссис Грин ушла.

Миссис Мур резко обернулась.

– Эви, убери все это со стола и принеси из шкафа чистую скатерть.

Она торопливо подошла к столу, закрыла поваренную книгу и разгладила руками фартук.

– Побыстрее, мы удостоились визита миледи, за что нам предписывается вознести молитвы благодарности Господу, который ниспослал нам это счастье, – ядовито сказала она.

Эви уставилась на все эти ножи, сита, ложки и все множество мелких предметов. Убрать их со стола? Миссис Мур хлопнула в ладоши.

– Давай. Нельзя оставлять на столе ничего, что могло бы напомнить верхней палубе о том, что в трюме работают веслами, пока господа наслаждаются прекрасной погодой. Миледи захочет поговорить о званом обеде. Другого времени сойти в нашу преисподнюю у нее не нашлось.

У Эви скрутило живот от беспокойства. Миледи будет здесь?

И вот уже белоснежная скатерть накрыла шероховатую поверхность соснового стола.

– Эви, а теперь марш в моечную и слушай и учись, как добиваться того, что тебе нужно. Ты слышала, Энни? И чтобы ни звука! И все остальные точно так же скроются, пока она не отбудет.

Действительно, коридор был пуст.

Энни и Эви тихонько вытерли посуду. Дверь они намеренно оставили приоткрытой. Им будет все видно, а сами они останутся невидимы. Наконец раздался резкий стук в дверь, и ее милость вплыла на кухню в своем элегантном сером утреннем одеянии. Мисс Донант уже тщательно уложила ей волосы. Эви и Энни затихли с тарелками и кухонными полотенцами в руках. Миссис Мур предложила леди Брамптон табуретку. Но та отказалась. Ну конечно, подумалось Эви, разве можно допустить, чтобы ее утонченная задница разместилась на табуретке для слуг.

Леди Брамптон стояла, высокомерно выпрямившись, но рукой она опиралась на скатерть. Взгляд она устремила куда-то выше бровей миссис Мур.

– Значит, так, миссис Мур, милорд возвращается меньше чем через две недели, в субботу, и я хотела бы предупредить вас лично, что в тот же вечер у нас состоится званый обед. Хочу изложить вам свои идеи насчет меню. На данный момент мы ожидаем двадцать человек, однако, возможно, их будет двадцать два. Я проинформировала мистера Харви, что на столе должно быть много зелени, и я еще буду обсуждать с ним цветы. Что касается еды, я хочу, чтобы все блюда были подобраны по цвету – сливочные и белые.

Она говорила так, будто читала список, видимый только ей одной.

Эви и Энни переглянулись. Еда, подобранная по цвету? Еда сливочного и белого цвета? Господи Боже. А что же дальше будет? Выражение лица миссис Мур было более чем красноречиво. Она встала во весь рост, выставив вперед внушительный бюст, и оказалось, что она немного выше леди Брамптон.

– На словах все прекрасно, миледи, но мне бы хотелось думать, что вы еще не послали гостям приглашения, потому что я не могу гарантировать вам обслуживание даже четырнадцати приглашенных, не говоря уже о двадцати двух.

Воцарилась пугающая тишина. Эви почувствовала, что у нее отвисла челюсть. Леди Брамптон выглядела так, будто ей дали пощечину.

– Прошу прощения, миссис Мур? Полагаю, я ослышалась.

– Позвольте мне повторить. Я не гарантирую вам, что мы сможем в дальнейшем обеспечить обслуживание четырнадцати человек…

Леди Брамптон нетерпеливо махнула рукой.

– Я это слышала. Но я не понимаю вас.

Миссис Мур сложила руки на груди и решительно заявила:

– Нам нужны по меньшей мере две помощницы на кухне и две судомойки. У нас только одна судомойка, а помощницы вообще нет. Я так понимаю, все дело в расходах. Если позволите, я бы предложила не привозить больше продукты из Ньюкасла и Дурхэма. Уложить, погрузить и привезти их стоит денег. Лучше вернуться к местным кооперативным лавкам и фермерской торговле и заодно таким образом поддержать их. Я уж не говорю о вашей домашней ферме, чья задача и обязанность – снабжать едой поместье, а не ваши владения в Лондоне и Лидсе. Местные продукты не только дешевле, они к тому же более свежие и качественные. Кроме того, такое решение стало бы символом поддержки со стороны лорда Брамптона всей округи. На сэкономленные деньги мы могли бы нанять еще трех девушек. Этого бы пока хватило, и можно было бы давать сколько угодно званых обедов.

Тишина стала пугающей. Миссис Мур исходила потом: капли блестели у нее на лбу, щеках и подбородке. Хватит ли этой славной женщине мужества выдержать схватку с разъяренной хозяйкой, думала Эви. Лицо леди Брамптон залила краска. Обе женщины молчали. А затем леди Брамптон заговорила писклявым голосом, как будто ей в задницу воткнули булавку.

– Да, очень хорошо, организуйте смену в поставках продуктов и обсудите с миссис Грин и мистером Харви ваши соображения по поводу персонала. Имейте в виду, что к концу апреля все должны работать. Я даю свое согласие на двух новых девушек, не трех. Нанята будет только одна помощница на кухне.

Она направилась к дверям, но остановилась и повернулась. Эви затаила дыхание.

– Начиная с этого дня я надеюсь, нам будут подавать достойную пищу.

– У вас будет достойная пища, леди Брамптон, как и было всегда. Подобранная по цвету для званого обеда.

Леди Брамптон выплыла из кухни, подобрав юбки, как если бы желала избежать соприкосновения с чем-то или кем-то отвратительным. Эви торжествовала – это был один из лучших моментов в ее жизни. Она получила доказательство, что хозяйка дома пойдет на все, чтобы удержать повариху, которая умеет готовить «достойную пищу». Энни пихнула ее локтем. Обе насмешливо улыбались. Энни прошептала:

– Придется следить, чтобы еда не стала хуже.

Не станет, думала Эви, как бы миссис Мур ни страдала от своего ревматизма, потому что она, Эви Форбс, подменит ее, прикроет и не допустит, чтобы качество приготовленных ими блюд хоть в чем-то ухудшилось.

В этот момент в кухню вошел Саймон с корзиной цветов.

Эви вышла из моечной, улыбаясь Саймону. Миссис Мур попросила ее убрать скатерть. Зная, что Саймон смотрит на нее, она сказала:

– Жаль, что наймут только двух девушек, а не трех, как вы просили.

– Тсс! Всегда проси больше, чем тебе нужно. Они никогда не соглашаются с тобой и предлагают меньше. Так они думают, что победители – они. А на самом деле мы победили. Нам нужны только две. Я терпеть не могу, когда всякие глупые девчонки приводят мне кухню в беспорядок.

Эви засмеялась, Саймон тоже, но вид у него был озадаченный.

– Что тут происходит?

Ну да, у него самые голубые в мире глаза.

Леди Вероника сидела в Голубой гостиной у окна, выходящего на разбитый позади дома регулярный сад. После такой зимы вишня цвела просто чудесно! Но когда зима не бывала суровой? Она смотрела вдаль, за стриженую изгородь, где цвели нарциссы и появились цветы, которым еще предстоит цвести. Она любила все здесь, не важно, суровая стояла зима или нет. Но она не любила ланчи в обществе мачехи. Вообще не любила ланч, и точка. Набивать тремя блюдами живот, чтобы потом сдавить его дурацким корсетом? Вейни не считала, что это разумно или правильно. Она шнуровала их с Вероникой как можно свободнее.

Воспоминание о Вейни сдавило ей горло. Как трудно вынести мысль об этом несчастье. Почему она это сделала? Взгляд Вероники затуманился. Она не в состоянии больше видеть этот балкон за длинным рядом окон. Как приятно было сидеть там летом, когда жара уже спадала! Когда теперь она захочет снова там сидеть?

Вероника обернулась на звук голоса мачехи.

– Где в самом деле твой брат? Сначала сидел развалясь за столом, когда мы уже завершили ланч и вышли. Сейчас еще только середина дня, он мог бы заняться чем-нибудь.

Вероника сказала:

– Полагаю, он и занимается. Курит, вероятно. Он получает от этого удовольствие.

Голос ее звучал абсолютно ровно.

– Он получает удовольствие от множества вещей и всегда за счет других.

Леди Брамптон сидела на диване и читала «Таймс». Она еще не допила свой кофе. Вероника ничего не ответила. Что тут было сказать?

Мачеха опустила газету и впилась взглядом в Веронику, на лбу ее прорезалась морщина недовольства.

– Что за угрюмое молчание, дорогая? Леди не подобает так себя вести.

Вероника ответила:

– Это просто молчание. Мне нечего добавить к нашей увлекательной беседе.

Интересно, мачеха чувствовала ее, Вероники, ненависть? И если да, заботило ли это ее, занятую только самой собой? Господи, что бы сказала мама о выборе ее мужем такой жены, которая, по ее и Вейни мнению, только позорила женщин? Оберон говорил, что их мать не позволила бы купить титул. Она бы возразила, что титул не покупают, что его надо заслужить, заработать. Вероника подумала, что, может быть, отец заработал титул, руководя своими предприятиями, потому что, несмотря на все свои пороки и недостатки, он много работал. Нет, наверно, все-таки нет. Она снова перевела взгляд в сад.

Но мачеха не унималась.

– Вероника. – Оклик прозвучал как команда. Вероника обернулась. Газета благополучно упала на пол. Можно не сомневаться, был бы здесь какой-нибудь несчастный лакей, он бы бросился за газетой, подобрал ее, разгладил и положил на стол, на случай если она понадобится позднее.

Леди Брамптон заговорила:

– Я считаю своей задачей поднять твой уровень. Мисс Вейнтон со своей расхлябанностью и глупыми идеями только повредила тебе. Нам нужно определиться с расписанием визитов к твоим сверстникам в Нортумберленде, не теряя из виду тот факт, что меньше чем через два года ты начнешь выезжать. К этому времени мы представим тебя в Лондоне, чтобы тебя уже знали. Девятнадцать лет было бы идеально. Нам надо найти тебе мужа с перспективой и положением в обществе.

Вероника переводила взгляд с одного предмета на другой, только бы не видеть эту невыносимую женщину с ее безупречной прической и безупречным нарядом, сидящую здесь, как будто она была декорацией в этом доме, который она обставила как сцену, где, по ее представлениям, она блистала.

Этот дом был слишком велик, он не соответствовал тому, что было нужно Веронике или Оберону. В этом доме их мать чувствовала бы себя неудобно.

– Мне не нужен муж, – произнесла она. – Мне нужна жизнь. И мне нужна карьера, только я пока не знаю какая.

Она встала и подошла к окну. Ей хотелось броситься вниз по лестнице, выбежать из дома и пересечь лужайку, как она делала раньше, до того, как эта женщина пять лет назад стала ее мачехой и запретила столь недостойное истинной леди поведение.

Мачеха уставилась на нее. Она подалась вперед, как будто плохо расслышала.

– Не уверена, что правильно услышала, что ты сказала.

– Я повторю. Мне не нужен муж. Пока не нужен. Мне нужна жизнь.

Леди Брамптон покачала головой, глаза ее сощурились.

– Эта Вейнтон за многое в ответе. Именно так. Ну и чем же ты намерена заняться? Будешь стенографисткой? Что за чушь ты несешь! И как ты можешь думать о том, чтобы отобрать работу у кого-то, кто в ней действительно нуждается? Я запрещаю тебе, Вероника, и больше не желаю слышать об этом.

Дверь открылась, и вошел Оберон. Вероника предупреждающе качнула головой. Он кивнул, подошел к леди Брамптон и, склонившись к ее руке, сказал:

– Восхитительный ланч, мама.

Галантность оказалась напрасной. Леди Брамптон отшатнулась.

– Я чувствую запах бренди. Садись и веди себя тихо. Тебя стоило бы посадить на хлеб с водой, если вспомнить, как ты вел себя. Боже мой, как ты мог обрушить на своего отца все эти бесконечные волнения, этот позор!

Теперь она отмахивалась от него, глаза ее были холодны как лед. А когда они у этой ведьмы были другими? Не поэтому ли она так долго оставалась старой девой, подумала Вероника уже не в первый раз. Или, может быть, ее сердце было когда-то разбито? Но нет, чтобы такое случилось, нужно хотя бы иметь сердце.

Оберон пересел на другой диван, напротив мачехи. По одному наклону его головы Вероника поняла, что вот-вот разразится катастрофа и что ей следует вмешаться. Она подошла к ним и села рядом с Обероном.

– Как долго вы планируете оставаться в Истерли, мама?

– Не меняй тему, пожалуйста.

Леди Марджори Брамптон держалась прямо, будто кол проглотила, что всегда вызывало у Вероники восхищение. Мачеха продолжала:

– Оберон, ты настаивал на учебе в университете, и я поддерживала тебя, потому что человеку общества приличествует образование, а не этот грязный мир торговли. Но ты выставил меня на посмешище. Поэтому ты останешься здесь. Никакого пьянства, никаких картежных забав больше не будет. Как ты смеешь так себя вести, когда мы все стараемся экономить, когда нам угрожает со всех сторон этот умалишенный, Ллойд Джордж, который отбирает у нас деньги, чтобы пустить их на эти его глупые социальные реформы!

– Но, мачеха…

– Не перебивай, Оберон. Бога ради, мальчик, как ты можешь не понимать всю трудность нашего положения? Людей с состоянием, таких как мы, хотят обложить намного более высоким подоходным налогом, плюс еще налог на наследство, земельный налог – и все пойдет этим рабочим, которые угрожают нам отовсюду и хотят все больше. Если это не литейщики твоего отца или кирпичники, тогда это шахтеры и не одни только его рабочие. Почитай газеты. Куда идет мир?

– Едва ли нам что-то угрожает, мама. У нас вообще-то есть больше, чем немножко, не так ли? – заметил сухо Оберон.

В нем говорило бренди, Вероника это понимала, но, как бы то ни было, он зашел слишком далеко. Она заговорила громким голосом, чтобы отвлечь внимание мачехи:

– Вы уже получили ответы на ваши приглашения к обеду?

Леди Брамптон заставила себя переключиться на Веронику.

– Да, получила и думаю, что ты должна присутствовать. Ты пока еще не выезжаешь, но приедет леди Эстер с родителями и, возможно, леди Маргарет, тоже с родителями. Обе из Нортумберленда, из хороших семей, а тебе в самом деле пора приобрести лоск. Эта ужасная Вейнтон со своей ученостью совсем засушила тебе мозги.

Вероника не сводила с нее глаз. Этой неумной женщине остается только сказать ей, что если она будет слишком много думать, то с ней случится истерика. Надень кринолины – и немедленно.

Леди Брамптон продолжала:

– Слушай меня внимательно, Вероника, потому что однажды тебе придется самой вести хозяйство. Я решила очередную проблему со слугами и предложила поменять поставщиков продуктов, чтобы выделить средства на дополнительный кухонный персонал.

Она встала и со свойственным ей высокомерием проплыла мимо своих приемных детей.

– Я переоденусь и поеду навестить леди Тонтон. Завтра, Вероника, мы отправимся с визитом к леди Маргарет, пока ее мать в Париже. И я еще раз повторяю: когда тебе исполнится девятнадцать лет и ты начнешь выезжать, твоей задачей станет возвеличить имя своей семьи. И ты это сделаешь. Я призываю тебя сделать достойную партию.

И она удалилась.

Вероника и Оберон немного помолчали, потом она повернулась к брату:

– Не заводи ее. Лучше постарайся навести мосты. А заводить ее делу не поможет. Точно не поможет.

Он вздохнул, белокурая прядь волос, как обычно, закрыла ему левый глаз. Он отбросил ее.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Очень даже можешь. Все очень просто: не открывай рот.

Вероника дернула его за руку. Он пожал плечами.

– И это будет называться «глупая дерзость».

Оба засмеялись.

– Что плохого в том, чтобы подразнить гусей, Вер?

Она в раздражении снова дернула его за руку.

– Сам знаешь что. И как бы отнеслась к этому Вейни?

– Не впутывай ее в это, – резко оборвал ее он и уставился в холодный камин. Раньше четырех его не разожгут.

– А почему, если для нас она была главной? Иди вперед, ты просто должен. Она не хотела бы, чтобы ты вел себя так, как ты ведешь.

Он стиснул ее пальцы, все еще лежащие на его руке.

– Почему она это сделала, Вер? Ты же была здесь. Она что-нибудь говорила? Ну да, ее попросили уйти, но мы бы навещали ее, проверяли, что с ней все в порядке. Мы бы остались близкими людьми. Почему она бросилась вот так с балкона?

Оба смотрели на высокое окно и балюстраду, через которую, как сказал отец, бросилась вниз Вейни.

Оберон выпустил ее руку, нагнулся вперед, обхватив руками голову, и заговорил глухо:

– Это моя вина. Я уехал, и, чтобы отыграться, они уволили ее. Если бы я не уехал… Как он мог сказать, что в ней больше не нуждаются? Видит бог, она была частью нашей семьи. Знаешь, я иногда задаю себе вопрос, может быть, она не бросалась, а…

Он замолчал, выпрямился и посмотрел на золотые часы на камине. Их привезла с собой их мачеха из Хидон Холла, громадного обветшавшего особняка, принадлежащего ее семье.

– Прости, Вер, я не должен и не буду больше. Все кончено, он скоро вернется, и вот тут мне придется встретиться лицом к лицу с его бешеной злобой.

– Об, конечно, она выбросилась, не глупи. – Вероника притянула его к себе и погладила по голове. – Об, дорогой мой, это бы сделал любой, кому пришлось бы иметь дело с его злобой, да если еще разбито сердце. Поэтому никогда больше не думай о чем-то таком. Это ужасный эпизод. Когда-то, может быть, будет лучше.

Она крепко обнимала его, как будто могла как-то защитить, потому что она так хотела, чтобы Оберону не угрожала никакая опасность. Она любила его, а ярость их отца обрушивалась на него, не на нее, помоги ей бог. А раньше, до Оберона, это их мать выносила злобу отца на себе? В какой-то момент она подумала, что заплачет от страха и тоски, но нет, она должна удержаться, потому что, если она начнет, она уже не сможет остановиться.

Глава 6

Двумя неделями позже, в субботу, Эви, как обычно, приготовила на завтрак овсяную кашу. Вечером ожидались гости, а к ланчу должен был прибыть лорд Брамптон. В воздухе витало напряжение, и это было для нее внове. Миссис Мур ни разу не улыбнулась, голос ее звучал резко. Двадцать человек гостей да еще лорд Брамптон. Атмосфера была тяжелая, так что, казалось, трудно было дышать, но по крайней мере у них были новая судомойка и помощница на кухне.

– Ну надо же, блюда, подобранные по цвету, – бормотала миссис Мур, гремя сковородкой, где жарились почки на завтрак для хозяев. – В жизни не слышала ни о чем подобном.

Эви написала карточки меню, потому что у нее руки послушные и она знает французский язык, как сказала миссис Мур несколько дней назад, решительно отказываясь тратить время на болтовню на тарабарском языке только для того, чтобы помочь Эви практиковаться. Вместо этого она заявила:

– В какой-то момент тебе придется часто слышать французский, и это сослужит тебе хорошую службу, красавица.

Она категорически отказалась развить свою мысль и указала на сита.

– Кнели тебя ждут не дождутся, а у меня и так дел полно, дальше тебя учить мне некогда, – твердо заявила она.

Вечером гостям будет подан прозрачный золотистый суп на телячьем бульоне, за ним последует палтус в сливочном соусе, далее, по требованию лорда Брамптона, тушеные голуби, а их едва ли, как ни напрягай воображение, можно назвать блюдом кремового цвета. И так далее, а всего восемь блюд, в основном со сливочным соусом, чтобы соблюсти цветовое сочетание сливочного и белого.

– И все это для того, чтобы отнюдь не умирающая с голоду публика там, наверху, хорошо пожрала, – сморщилась миссис Мур.

– Ну что ж, дамы и господа, бог даст, ваши корсеты выдержат, – буркнула Эви, энергично мешая кашу. Жар от плиты был просто невыносимым. Весь кухонный персонал был на месте в половине пятого утра, чтобы начать приготовления, развести огонь в печи, проверить, хватает ли запасов продуктов в кладовых. Без лишнего часа в это утро никак было не обойтись. Прислуга в доме тоже поднялась вместе с жаворонками, но завтрак и наверху, и внизу прошел в обычное время, поскольку привычки хозяев не подлежат изменению.

Миссис Мур, перекладывая почки в сковороду, буркнула:

– Твои умные замечания к делу не относятся, Эви Энстон. Брось канителиться с этой чертовой кашей и займись чем-нибудь полезным. Милли, кашей займешься ты. Отнеси ее в зал для прислуги, да побыстрее. Надеюсь, это в пределах твоего разумения?

Милли была родом из Истона, что тревожило Эви, пока ее мать не рассказала семье Милли о необходимости соблюдать тайну. Ее наняли как новую помощницу на кухне, после того как эту работу предложили Энни, но та не захотела, предпочитая оставаться судомойкой, потому что, как сказала она, чтобы заниматься готовкой, надо слишком много учиться. Эви предложила поучить ее, но Энни отказалась наотрез.

Эви сказала Милли:

– Потом разложишь для нас кашу по мискам, и мы поедим на том конце стола.

Миссис Мур перебила:

– Эви, нам будут нужны все ножи, сита, все эти чертовы мелочи, только налей мне чашку чая и проверь, что эти проклятые кролики уже скоро прибудут.

Руки у нее дрожали, лицо стало совсем бледным. На щеках заблестел пот. Когда она убирала выбившуюся прядь волос под шапочку, пальцы ее выглядели еще более одеревеневшими и распухшими.

Эви прикинула, не выросла ли у нее еще одна пара рук, чтобы поспевать повсюду, но ничего не поделаешь, придется выдерживать все это стойко и терпеливо. Милли до того медленно мешала кашу, что на нее больно было смотреть. Эви помогла ей переложить овсянку в глиняный горшок, оставляя в то же время достаточно для них самих на кухне, постучала поварешкой о край кастрюли и положила ее на тарелку на край плиты.

– А приятно было увидеть Саймона, правда? – сказала Милли, вытирая край горшка. Эви кивнула. Садовники и конюшенные неделю назад заходили выпить чаю в тот день, когда взяли Милли и Сару, новую посудомойку.

Руки у бедной Сары за пару дней стали выглядеть как куски сырого мяса.

– Отнеси кашу, и ты еще не накрыла на четверых на том конце стола.

Миссис Мур гремела сковородкой на плите, и Эви налила ей чаю. Милли кивнула, и они с Сарой понесли кашу в зал для прислуги.

– Лень родилась раньше этой девушки. И где мой бисквит? – рявкнула миссис Мур.

Эви метнулась к сухарнице и бросила бисквит на блюдце миссис Мур. В ее гостиной Эви утром нашла еще одну пустую бутылку из-под джина. Это значит, что повариха за последние два дня прикончила целую бутыль. То ли усилившаяся боль тому причиной, то ли напряжение в связи со званым ужином.

Эви забрала у нее сковороду.

– Попейте чаю, – настаивала Эви, подталкивая повариху к ее табуретке. Они уже задерживались, но миссис Мур нужно было взбодриться, ничего не поделаешь.

Вернулась Милли и с растерянным видом встала рядом с Эви.

– А теперь что?

Эви отрезала:

– Да просто поставь четыре миски на стол и налей в них кашу, третий раз говорю!

Милли вспыхнула:

– Да что сегодня такое со всеми?

Миссис Мур взорвалась:

– Ты что себе думаешь, безмозглая малолетка! Мы разбираемся с их завтраком, а уже должны думать об их ланче, потому что милорд на пути домой и потребовал кроличий пирог. Кроличий пирог на званый обед, понятно тебе, черт побери? Не говоря уже о самом обеде на двадцать четыре персоны, и чтобы все блюда были подобраны по цвету, сливочному и белому. Что прикажешь с этим делать? Сливочный и белый – сам по себе странный выбор цветов, а ты еще стоишь тут…

Эви перебила ее:

– Просто подай кашу, Милли, а потом отнеси сковороду на мойку. Попробуй вспомнить, чему ты научилась, когда работала у миссис Фредерикс, так ее, кажется, звали, в Госфорне. То же самое здесь, только дел побольше. Мы понимаем, что тебе непросто освоиться.

Она старалась говорить мягко и одновременно перекладывала почки в супницу, потом схватила толстую тряпку, дернула за ручку духовки и поставила туда блюдо. Милли прошлепала через кухню в моечную. Интересно, почему леди Брамптон непременно настаивала на пассерованных почках, хотя их прекрасно можно было приготовить в духовке, а сама она все равно их не ест? Вот сегодня, когда она завтракала у себя в комнате, вместо гренок, боже мой, она захотела свежие фрукты и сваренное всмятку яйцо с полосочками жареного хлеба[11]. Полосочками?! Она почувствовала, что вот-вот расплачется. Да они никогда не справятся, никогда не смогут сделать все, что от них хотят.

Милли выпорхнула из моечной и остановилась перед Эви, уперев руки в бедра.

– Как бы там ни было, Эви, дорогуша, а в школе ты так и не научилась считать.

Эви засунула прихватку в печную решетку и резко обернулась.

– Нас пятеро, а вовсе не четверо, так что если бы ты потрудилась взглянуть, то увидела бы, что я поставила пять мисок на стол, а не то ты бы осталась голодной. Заруби это себе на носу.

В полном молчании Эви посмотрела сначала на Милли, затем на пять мисок на столе, потом снова перевела взгляд на помощницу, худенькую, разгоряченную, с выбившимися из-под шапочки темными волосами, и вспомнила, кто она такая: Эви Форбс, шахтерская дочь, и она способна справиться со всем, что выпадает на ее долю, потому что она не сидит в этой чертовой шахте в ожидании, что ей на голову в любой момент свалится крыша. Ее начал одолевать смех, и вдруг огромная радость вспыхнула в ней, как пламя. Это же всего лишь еда. Да, ее могут уволить без рекомендаций, но ведь это всего лишь еда, и они все вместе ее готовят. Она уже заливалась смехом и слышала, как рядом кто-то хохочет. Это миссис Мур. Потом к ним присоединилась Милли. На лице ее проступило облегчение, а потом подошли Энни и Сара, улыбающиеся, потому что они слишком устали, чтобы смеяться. Бедные девчонки.

Миссис Мур со стуком поставила чашку на стол, сняла очки и вытерла глаза.

– Бог ты мой, это то, что нам нужно. Я не про чай. Посмеяться бывает полезно.

Они принялись за кашу в расслабленной атмосфере, и Эви уже не сомневалась, что все возможно, даже встреча с Саймоном, потому что про кроликов-то нельзя забывать.

Они с миссис Мур приготовили завтрак для хозяев. Арчи, Джеймс и мисс Донант забрали подносы. Эви и Милли начали готовить стол для миссис Мур и, хвала Господу, эта красавица все-таки вспомнила, для чего нужны хотя бы некоторые кухонные инструменты.

– Умница, – пробормотала Эви. – Оставляю это на тебя, и еще принеси кастрюлю для бульона.

Она выскоблила кости из холодильника и овощи. Их она почистила, перед тем как положить в бульон. Звякнул один из звонков в коридоре. Милли бросилась посмотреть, кто звонит. Оказалось, что это миледи. Эви сказала:

– Скажи мисс Донант, что пора принести на кухню сверху подносы. Она уже съела свои гренки. Любит себя, это уж точно. Она точно проглотила бы любую из нас в мгновение ока.

Миссис Мур покачала головой, но ничего не сказала. И, только дождавшись, когда Милли в поисках горничной хозяйки убежала в зал для прислуги, старая повариха, проверяя положенные на стол кухонные принадлежности и перекладывая ножи на одну сторону, тихо произнесла:

– Будь осторожна, Эви, никому не доверяй. Если твои слова насчет того, что миледи любит себя, дойдут до ее ушей, ты будешь уволена. Дружи со слугами, они – твоя единственная семья, пока ты здесь, но держи свое мнение при себе, иначе тебе не попасть туда, куда ты хочешь.

Она не смотрела на Эви, но голос ее звучал серьезно – намного серьезнее, чем Эви до сих пор приходилось слышать.

– Куда же я хочу попасть? – услышала она собственный вопрос. Эви потянулась за шалью. Могла ли миссис Мур узнать, что Эви использует Брамптонов в собственных целях?

– Ну, например, это может быть что-нибудь типа «Клэриджа», – устало ответила миссис Мур. – Видишь, как быстро доходят сведения.

Она с ласковой улыбкой посмотрела на Эви.

Эви обежала вокруг стола и крепко обняла ее, ожидая, что от нее отмахнутся. Но нет, повариха закивала головой и похлопала ее по руке.

– Будешь ты в «Клэридже», я не сомневаюсь, но тебе надо кое-чему научиться. Я не о кулинарии, солнышко. Но сейчас ты сходи за кроликами и покажи Милли, как снять с них шкуру. Нам придется серьезно заняться ее обучением. Миссис Фредерикс, видно, питалась бог знает как, потому что в этой девице я не замечаю никакого умения готовить. Или это она нарочно? Я помню, ты предупреждала меня, что она и в школе была такая. Когда она только пришла сюда и я поговорила с ней, я думала, мне виднее. Ну ладно, может, она еще поумнеет и решит открыть собственный отель. Чего только в жизни не бывает!

Эви поморщилась. Миссис Мур рассмеялась.

– Вот что я тебе скажу, Эви. Если бы у меня были деньги, я, наверно, остановилась бы в твоем отеле, но…

Эви с силой прижала ее к себе.

– Вам никогда не придется платить.

Миссис Мур ласково рассмеялась.

– Тогда быстро за кроликами к юному Саймону.

Эви заколебалась.

Миссис Мур понизила голос:

– Не забывай об осторожности. По-моему, здесь даже у овощей есть уши. И имей в виду: «гулять» здесь никому не разрешается.

Голос ее звучал мягко.

Эви кивнула:

«Спасибо. Я запомнила».

В коридоре суетились занятые своими обязанностями слуги. Вернулась Милли с подносом, заставленным мисками, который она отнесла сразу в моечную. Эви, перекрикивая звяканье тарелок, сваленных в алюминиевые мойки, позвала:

– Милли, после того как сходишь за тазом, не забудь в этот раз бросить обрезки в ведро для свиней, а потом приди, пожалуйста, помочь миссис Мур, хорошо? Я пошла за кроликами, и когда я вернусь, я покажу тебе, как их обдирать.

Эви направилась к двери. Ей не терпелось встретиться с Саймоном, хотя она помнила, что должна скрывать свои чувства. Ей следует быть осторожной, очень осторожной.

Миссис Мур крикнула ей вслед:

– Не забудь подать остатки с их вчерашнего ужина слугам на ланч, как обычно. По-моему, должно хватить, но если будет мало, есть еще окорок с фермы.

Эви кивнула.

– Я приготовлю бекон и тушеную курицу с пампушками и собираюсь замесить тесто для пирогов с кроликом.

– Умница. – Миссис Мур поспешила в кладовую. – Мы поедим здесь, и миссис Грин придется с этим смириться. Она думает, если мы остаемся на ланч на кухне, то съедим больше. Курица безмозглая, не понимает, что мы тут целый день можем пузо себе набивать, если нам захочется.

Она обернулась и подмигнула Эви: именно этим они частенько и занимались.

Эви засмеялась и побежала по коридору. Выйдя во двор, она прошла мимо гаражей, торопливо обогнула сарай, где хранился уголь, проскользнула за навес с садовыми инструментами и направилась в южном направлении по вымощенной кирпичом дорожке вдоль стены, окружавшей сад. Вдали виднелся домик младших садовников, заросший глицинией. Миссис Мур сказала, что скоро здесь все будет в цвету.

До сих пор ей удавалось увидеть Саймона только мимоходом, когда он приносил овощи или цветы, но всегда она видела на его лице улыбку, всегда он искал ее глазами. Она не сомневалась в нем. Эви бросилась бежать по дорожке. Здесь, в тени высокой стены, было заметно холоднее, и она запыхалась. Стена заканчивалась кирпичным строением. Она перешла на шаг, заставляя себя успокоиться. Может быть, кроликов ловил вовсе не Саймон, а, например, Олф или Берни. И, дойдя до дверей, уже беззаботным тоном она произнесла:

– Привет.

В дверях показался Саймон, держа в руке нанизанных на веревку четырех кроликов с остекленевшими глазами. Но какие же ярко-голубые у него глаза, и волосы все такие же рыжие. И никогда еще она не видела, чтобы он так широко улыбался.

– Неужто это наша Эви? А я думал, это опять Энни или Милли. Ты что же, избегаешь меня? Почему ты всегда отправляешь их за травами? Все эти милые дамочки – просто болтушки и больше ничего.

Она остановилась в ярде от него.

– Я никого не отправляю, это миссис Мур решает, кто пойдет. Иначе не успеешь оглянуться, как они уже улизнули. Им любой повод годится, только бы не работать.

Он рассмеялся и сказал едва слышным голосом:

– Тогда улизни ты, и пошустрее, а то мы с тобой так и не поговорим, и я не передам Джеку то, что ему, может быть, нужно знать.

Она больше не улыбалась. Так, значит, он просто хочет передавать сообщения.

Высоко подняв голову, она проскользнула мимо него внутрь и негромко сказала:

– Я не слышала ничего такого, что могло бы помочь ему. Брамптон приедет только к ланчу. Я сделаю что смогу, но не очень вижу, как мне удастся услышать что-то полезное. Мы же отделены от них. Все, что мне известно, – это что мистер Оберон здесь.

Она протянула руку за кроликами. Он сделал шаг назад.

– Я пойду с тобой и отнесу их. Тащить кроликов – не занятие для леди.

На кроличьих мордах виднелись струйки запекшейся крови.

Он и другим девушкам, наверно, говорил это. Она пошла по тропе, оглянувшись на него через плечо.

– Я не дама, я повариха.

Смеха больше не слышалось в ее голосе, невесело было и на сердце.

Он бросился за ней и схватил за руку до того, как они обогнули угол здания.

– Послушай меня, Эви Форбс.

Он не отпускал ее, и она остановилась. Оба огляделись по сторонам. Никого не было видно, и ни звука не доносилось с другой стороны стены, окружавшей сад.

– Так что вот, Эви Энстон, ты такая же леди, как любая из них.

Он сжал ее руку, поднимая к губам, и поцеловал. Губы у него были мягкие и теплые.

– Я когда-то дергал тебя за косички и по-прежнему хочу играть с тобой в салки. Ты мне очень нравишься, Эви Энстон. Правда, очень-очень нравишься.

Он широко улыбался, но Эви-то… Уж она точно улыбалась шире.

Как хорошо было бы остаться здесь навсегда. Но оба обернулись, когда из-за угла раздался голосок Милли:

– Эй, там, нам нужны еще травы, и миссис Мур говорит, что, если так будет продолжаться, к тому времени, как ты вернешься, чертов обед уже кончится и все мы окажемся в чертовом работном доме. Это ее слова, Эви. – Милли раскраснелась и смотрела испуганно. – Давай быстрей.

Она повернулась и убежала обратно в дом.

Саймон отпустил ее руку и легонько толкнул ее.

– Бери кроликов и возвращайся, а я принесу травы.

Она двинулась в сторону дома, но он окликнул ее:

– Подожди минутку.

Он подошел к ней вплотную и тихо сказал:

– Две вещи. Завтра воскресенье, у тебя выходной. Ты собираешься за морским углем? Джек на прошлой неделе привез твой велосипед, но у меня не было возможности сказать тебе. Я покажу тебе, где он стоит. Я не хотел, чтобы на кухне услышали, что я говорю о Джеке… – Он умолк. – Я тоже пойду.

У нее захватило дух.

– Конечно, я пойду. Где велосипед? – Она шла пятясь. Веревка врезалась ей в ладонь – кролики такие тяжелые.

– В бараке у главных ворот. Это безопасно, мы, садовники, все держим там свои велосипеды, так что никто не заметит, что там один лишний. Там свалены газонокосилки, инструменты и прочее. Встретимся там в три.

Он продолжал:

– И еще одно. Вместе с лордом Брамптоном прибывает его камердинер. Будь с ним осторожна. Он уверен, что для женщин он – подарок и поэтому ему все можно. Через пару дней он отбудет, потому что милорд никогда дольше не остается здесь, так что, Эви, уклоняйся-уворачивайся. Если что, дай мне знать.

Нахмуренные брови, плотно сжатые губы. Ей сразу же вспомнилась школьная площадка, когда он должен был драться, чтобы его приняли в команду Джека. Она засмеялась.

– Все будет в порядке.

Они кивнули друг другу, и он торопливо пошел обратно по вымощенной кирпичом дорожке и свернул направо к обнесенному стеной саду.

– Я соберу травы и принесу цветы на стол. Подобранные по цвету, конечно.

На входе его поджидал Берни.

– Где тебя носит, парень? Шеф уже дымится от ярости.

Она побежала на кухню. Кролики били ее по ногам, пачкая запекшейся кровью фартук, но все это совершенно не важно. Главное, что он к ней небезразличен, во всяком случае, так ей кажется. Она повесила шаль на крючок в коридоре, протерла сапоги и бросилась на кухню, в тепло.

– Вот они, – громко возвестила она, поднимая вверх кроликов и тут же осеклась. Энни, Сара и Милли стояли рядом с миссис Мур, сидевшей, как обычно, на своей табуретке, и делали ей знаки.

– Эви, давай быстрее, мне нужно кое-что тебе сказать, хоть я и занята. Миссис Грин хочет, чтобы ты знала, так что, будь добра, узнай. И о том, что будет здесь сказано, ты никогда никому не обмолвишься. Это понятно?

Губы поварихи были сейчас так же плотно сжаты, как у Саймона.

Молоденькие девушки смотрели на Эви с беспокойством. Было ясно, что они в тревоге. Их что, выгоняют, едва приняв на работу? Господи, что произошло? Эви встала рядом с ними. Кролики качались на веревке, пальцы у нее побелели и онемели. Миссис Мур пробурчала, заложив пальцем нужную страницу в поваренной книге:

– Милорд возвращается с Роджером, своим камердинером, только это больше не его камердинер.

Девушки старались осмыслить то, что им только что сообщили. Милли шевелила губами, повторяя услышанное. Энни спросила:

– И что?

Миссис Мур проглядела список всего, что нужно сделать, чтобы приготовить обед, и снова перевела хмурый озабоченный взгляд на девушек.

– Сейчас скажу. Камердинеру было сказано, что он остается здесь теперь уже как камердинер мистера Оберона. Энни, тебе известно, что с Роджером у нас проблема.

Энни кивнула.

– У него хозяйство из штанов выпирает.

Миссис Мур раздраженно качала головой. Эви засмеялась. Повариха рявкнула:

– Хватит, Эви Энстон! Я хочу всех предупредить, что вы не должны поддаваться на его сладкие речи. Помните, что вас выставят за дверь, если станет известно о ваших шашнях. В подоле женщины приносят, не мужчины, и та из вас, с кем это произойдет, вылетит отсюда без рекомендаций и с младенцем на руках, а кончит на панели или в работном доме.

Милли охнула, и из глаз ее покатились слезы. Эви обняла ее за плечи.

– С тобой, Милли, этого не случится, если будешь слушать, что тебе говорят.

Миссис Мур нетерпеливо тряхнула головой.

– Тут все дело в том, что Роджер явно в сильном расстройстве по поводу смены хозяина. По его мнению, это щелчок ему по носу, и вообще-то так оно и есть. Поэтому держитесь от него подальше, он, будьте уверены, сразу же начнет доказывать, какой он первый парень на деревне.

Милли выглядела еще более напуганной, но она стала трусливой, как заяц, с тех пор как ее отца убило взрывом в шахте. Со всяким это случилось бы, подумала Эви. Милли тогда была еще совсем кроха. А ее брат тогда лишился руки. И, чтобы не жить в работном доме, они с матерью поселились у ее тети. Мать Милли пошла работать уборщицей в администрации шахты Хоутон.

Эви выставила вперед кроликов.

– Давай, Милли, у нас полно дел. Для начала я покажу тебе, как обдирать кролика, и если кто-то будет к нам приставать, тому мы защемим хвост и снимем с него шкуру.

Ответом был всеобщий смех. Ну вот, они уже не такие мрачные. Сколько шума из ничего. Эви подтолкнула Милли вперед в сторону холодной комнаты к грифельной доске, где они будут разделывать кроликов.

Оберон покинул безмятежную атмосферу Голубой гостиной и направился в библиотеку, располагавшуюся на том же этаже в передней части дома. Его вызвал отец сразу после ланча, состоявшего из грибного супа и кроличьего пирога, но без десерта. Подали только сыр и фрукты в соответствии с указаниями лорда Брамптона. Оберон терпеть не мог кроличий пирог, но съел много, потому что отец не выносил, когда, по его выражению, «люди ковыряются в тарелке, как неженки».

Он задержался на лестничной площадке. За окном посреди лужайки рос старый кедр. Солнце падало на индийский ковер, на котором он стоял. Оберон всматривался некоторое время в узоры ковра, сделал несколько глубоких вдохов и расправил плечи. Когда он уже собрался постучать, до него донесся тихий голос Вероники:

– Об…

Он резко обернулся. Она на цыпочках направлялась к нему. Волосы сестры, светлые и блестящие, были взбиты и окаймляли ее лицо, как нимб. Что, интересно, она с ними делает? Его занимал этот вопрос за ланчем, но он воздержался от замечания. Во время пребывания отца в доме замечания делать не полагается.

Она сказала:

– Помни, что говорила мать. Слушай его, соглашайся с ним, а дальше ищи способ сделать то, что считаешь правильным, что бы это ни было. Все будет хорошо.

Рука ее дрожала, когда она коснулась его плеча. Она добавила:

– Скажи, пожалуйста, ты не пил?

– Только бренди. Как иначе говорить с этой сволочью?

– Шшш… – Она подняла руку. – Тише, он услышит.

Оберон почувствовал, что ноги у него подкашиваются. В этом не было ничего нового. Он посмотрел на часы. Уже три. Минута в минуту. Именно так следовало появляться к отцу. Вероника удалилась: пошла наверх в свою комнату, чтобы переодеться, спрятаться или, наверно, что-то сделать с волосами? Какого черта! О чем он думает! При чем здесь волосы? Он постучал. Услышав голос отца, он вошел и, закрывая дверь, придержал ручку, потому что чувствовал, что упадет, если отпустит ее.

Отец стоял рядом со столом и взирал на Оберона с расстояния, всегда казавшегося непреодолимым. Окно кабинета лорда выходило на лужайку перед домом, стены были уставлены книгами. Читал ли отец когда-нибудь? Ответ не вызывал сомнений: никогда. В их старом доме была библиотека, и сам Оберон каждый вечер часами читал там книги о прошлом. Воспитатель Оберона, мистер Сандерс, разделял его, тогда еще подростка, страсть к истории, но потом отец уволил Сандерса и отправил Оберона в публичную школу – в расчете, что там из него сделают мужчину.

– Перестань горбиться и иди сюда.

Голос отца был холодным, но когда он таковым не был? На лице застыло свирепое выражение, но и это не было новостью. Оберон двинулся по ковру к столу отца. Этот ковер тоже был индийским. Ни один узор на нем не повторялся. Почему он думает о подобных мелочах?

Он остановился напротив отца. Поднимающейся руки он не увидел – таким неуловимо быстрым было движение. Удар наотмашь по лицу разбил ему губы. Отец произнес:

– Никто не посмеет называть меня сволочью. Я не потерплю неуважения к себе в моем собственном доме. Это ясно?

Удар по лицу не был неожиданностью. По-другому не бывает.

– Да, отец, это ясно.

Губы с трудом шевелятся, но и это не было новостью. Он собрался с духом.

Следующий удар пришелся в ребра, и Оберон ощутил хруст внутри и пронзившую его боль.

– И я не позволю, чтобы мои деньги тратил какой-то лодырь и пьяница, который распускает сопли и льет слезы, из-за того что его миленькой Вейни больше тут нет. А по чьей вине, можно узнать?

Новый удар, чуть выше почек. Отец сделал быстрый шаг вперед и тут же отскочил назад, как это делают боксеры или танцовщики. Не поделиться ли с отцом этим впечатлением? Оберон чуть было не засмеялся, но ему было слишком плохо, и он изо всех сил старался держаться прямо, хотя так хотелось рухнуть на пол и свернуться клубочком. Отец снова кинулся вперед. Удар тыльной стороной руки – и кольцо с печаткой раскроило Оберону скулу. Обычно он предпочитал бить по корпусу, так чтобы никто ничего не мог заметить. Видимо, очень разозлился.

– Так чья это вина, я тебя спрашиваю?

Оберон слизнул кровь с губ.

– Моя, – пробормотал он, с трудом удерживаясь, чтобы не застонать.

– Почему?

Отец приподнялся на цыпочках, и Оберон отшатнулся. Но удара не последовало. Руки отца, крупные, жесткие, остались на месте. У дедушки Оберона были такие же руки, но он никогда не поднимал их на внуков. А на собственного сына? Но кто осмелится задать этот вопрос отцу?

– Так почему? – прорычал отец.

Оберон заставил себя сосредоточиться, стоять прямо. Голос не должен дрожать. Он произнес:

– Я просил, чтобы меня отправили в Оксфорд. Я настаивал на этом. У меня были деньги, оставшиеся от матери: если бы вы не заплатили за университет, я бы заплатил сам. Я поехал. Вы уволили Вейни, потому что я уехал. Если бы я остался и не проявил эгоизм, она бы не… Не умерла. Для этого не было бы причины.

Отец кивнул, склонив голову набок. Он слушал. Мать была права. Говори то, что он хочет услышать. Но, черт возьми, это таки его вина. Он должен был остаться.

Опершись на стол, отец сложил руки на груди. Костяшки пальцев на правой руке были разбиты.

– Так, в конце концов, деньги твоей матери мои или твои?

– Ваши, отец.

Деньги не принадлежали отцу. Их оставила своей дочери его бабушка по материнской линии, и по завещанию они перешли Веронике и Оберону. Отдельную существенную сумму мать завещала и Вейни в благодарность за ее стойкую помощь и поддержку. Эти деньги Вейни так и не получила. Оберон смотрел через плечо человека, которого он ненавидел, на далекое море. Однажды он уплывет во Францию и никогда не вернется, пока его отец не уберется отсюда, желательно в деревянном ящике, безоговорочно и окончательно мертвый.

Да, он пересечет канал на пароходе, а потом сядет на поезд и поедет в Париж. Оттуда он направится к Сомме, реке, название которой, как говорил мистер Сандерс, кельтского происхождения и означает Спокойствие. Так хочется почувствовать себя спокойно, хотя бы один раз. Может быть, там он сможет так себя чувствовать. Широкая река, она извивается и петляет…

– Слушай меня, мальчишка, – раздалось рычание.

Боль в груди не давала дышать. Ребра треснули, Оберон знал это, такое уже случалось с ним не один раз. В почках ощущалась пульсирующая резь, биение сердца отдавалось в разбитом лице.

– Ты позор семьи, но, похоже, не стыдишься этого. Может, тебе ремня дать?

Отец снова приподнялся, балансируя на носках ботинок.

Оберон чуть не засмеялся. Ремня? Он не ребенок, но какая разница? По крайней мере, отец никогда не поднимал руку на Веронику. Странно все-таки. Женщины, наверно, избавлены от ярости отца. Или не избавлены? Он снова подумал о Вейни. Отец уволил ее. Она что же, спорила с ним? А он разозлился? Убегала она от него на балкон? А он подходил все ближе, ближе. Она перевернулась через перила или он, забывшись, толкнул ее? Или она действительно прыгнула? Он должен был не допустить этого. Да, не допустить. Отец повторил:

– Еще раз спрашиваю, мне прибегнуть к ремню?

– Нет, отец, вам не нужно применять ремень. Я слушаю.

Говорить было больно. Больно вообще все и уже давно. И опять он чуть не засмеялся. Что это с ним? Раньше он плакал.

Отец переместился к окну. Оберон не смел пошевелиться, хотя у него ломило спину и дрожали ноги. Он перенес вес с носков на пятки и снова на носки, как их учили в школе на занятиях по подготовке офицеров кадетского корпуса.

– Ты не вернешься в Оксфорд. Ты останешься здесь и под моим руководством станешь мужчиной. Исключение из университета – не повод для смеха, – отец сверлил его взглядом.

О господи, он все-таки засмеялся? Очевидно, нет, потому что отец продолжал:

– Ты растратил мои деньги, беспечно забыв про домогательства этих кретинов с их Народным бюджетом. Но погоди, в палате лордов уже приготовились стереть ухмылки с их физиономий. Ни одна ленивая сволочь не получит от нас пенсию!

Он бил кулаком по ладони, как актер в водевиле.

– А пока я бы предпочел, чтобы жалкие слабаки вроде тебя не создавали мне лишних забот.

Оберон кивнул:

– Я понимаю, отец.

«Говори то, что он хочет услышать», – повторял он себе, стараясь как можно меньше шевелить губами. Снова придется сглотнуть кровь. Понятно, что его слова звучат невнятно. А отец продолжал, размахивая рукой, как будто дирижировал каким-то шутовским оркестром.

– Ты вернешь мне деньги. В шахте Истон ты будешь сидеть рядом с управляющим Дэвисом. Ты будешь изучать бизнес. Впереди ожидается немало волнений, потому что я собираюсь воспользоваться Актом о восьмичасовой смене и урезать зарплаты. И ты преподашь им урок, если они посмеют бастовать. Кроме того, ты сократишь количество опор в забоях и вообще все, что возможно, чтобы повысить отдачу чертовой шахты и сделать ее более производительной. Да, и не забудь про три дома Фроггетта. Их нужно выкупить немедленно. Это лазейка для шахтеров, и ее нужно закрыть, причем недорого. Имей в виду, дома не должны достаться никому из них. Это понятно? Я хочу, чтобы рабочие были накрепко привязаны к своим коттеджам, чтобы они знали, что им, если что, грозит выселение, так что пусть работают как сумасшедшие. Как ты выкупишь дома, меня не интересует, но ты должен их выкупить.

Теперь он тыкал пальцем в воздух, целясь Оберону в лицо. Из отца получился бы неплохой убийца, это точно. Балкон… Может быть, все было по-другому…

– В этом году не будет охоты, никаких развлечений. Я буду приезжать чаще.

Отец отошел от окна и направился в его сторону. На Оберона накатил страх. Чаще? Насколько? Отец подходил все ближе, и вот он уже совсем близко, напротив него. Оберон ощутил на лице его дыхание. Именно в этот момент отец уловил запах бренди.

И снова заработали кулаки, удары наносились все чаще, все время по ребрам, потому что вечером предстоял званый ужин и следов не должно быть видно – вот о чем думал Оберон, глотая слезы. И тогда отец остановился, торжествуя.

– Ты трус и мерзкий неудачник.

Оберону было позволено уйти. Он каким-то образом нашел дверь и, выглянув, посмотрел налево и направо. Слуг не было видно, но их никогда не видно, они знают свое место, а он должен знать свое. Он тащился наверх, в свою комнату, при каждом шаге от боли у него перехватывало дыхание, и он знал, что должен добиться успеха на шахте. А что, черт возьми, случится, если он не добьется? Он отбросил страх и увидел себя во Франции, на Сомме. А интересно, есть там зимородки? Он возьмет лодку и будет ловить рыбу. А вот он уже и наверху, слава богу.

Миссис Мур с трудом добралась до своей комнаты. Званый ужин закончился, кастрюли, сковороды, тарелки и прочая кухонная утварь были вымыты. Время приближалось к полночи, шоферы увезли своих хозяев, и зал для прислуги казался каким-то голым и невзрачным без их фигур в форме и начищенных до блеска сапогах. Лакеи и горничные мыли бокалы и серебро в буфетной, но все еще находились на службе, на случай если семейству потребуется горячий шоколад.

Эви вытерла стол предположительно в последний раз за этот день и выскользнула на улицу вдохнуть напоследок свежего воздуха. Да, ужин прошел удачно, и она, Эви, тоже способствовала успеху. В свою книгу рецептов она занесла множество новых кулинарных секретов и подсказок. Ее переполняли гордость и удовлетворение своей работой. Было холодно, и Эви накинула шаль на голову и закутала горло. Она подняла голову и посмотрела на звезды. Что сейчас делают Джек и Тимми, спят или бредут домой, отработав смену в шахте? А Саймон спит или тоже где-то стоит и любуется звездами? В парке ухали совы, из конюшен доносилось фырканье лошадей и постукиванье копыт, когда они переминались с ноги на ногу.

Эви тихонько двинулась по вымощенной булыжником дорожке, направляясь к Тинкер, старой пони леди Вероники, нащупывая в кармане захваченную из кладовой морковку. Войдя во двор, она увидела конюха, стоявшего под масляной лампой прямо напротив конюшни, где находилась пони. И он курил! Она окликнула его:

– Парень, ты что делаешь? Потуши сигарету, тут же все в момент будет в огне. Подумай о лошадях. Тебя уволят, глупенький.

Она побежала прямо по скользкому булыжнику, рискуя подвернуть лодыжки.

– Потуши сейчас же.

Как только она побежала, ей наперерез, оскалив зубы, с лаем выскочили из-за угла две таксы леди Вероники. Вот дела, это же просто бунт на корабле! Она перешла на шаг, стараясь унять собак, продолжавших кидаться во все стороны, как бесноватые. Конюх никак не реагировал на ее предупреждения, поэтому она, подбежав к нему, попросту выхватила сигарету у него из пальцев и затоптала:

– Тебя же уволят, почему ты не слушаешь меня? Леди Вероника появится через минуту, раз собаки уже здесь.

Тинкер уже ржала и мотала головой, выглядывая из стойла. Находясь в световом кругу, конюх, поворачиваясь, споткнулся и с громкими ругательствами наступил на одну из такс. Та громко завизжала, и обе собаки бросились ко входу в дом, но потом одна вернулась. Господи, только не хватало, чтобы леди Вероника выплыла из-за угла! Эви ухитрилась поймать парня и схватила его за руку, не давая ему упасть. В темноте она не видела его лица.

– От тебя несет спиртным, ну-ка соберись и иди спать, бестолочь! Ты же не сможешь утром встать вовремя, чтобы подмести чертов двор, если будешь бездельничать тут всю ночь. И разве ты не понимаешь, что будет с лошадьми, если все тут загорится? Давай, поторопись. Миледи идет по нашим следам.

Эви замерзла и устала. Ей надо лечь и заснуть. У ног ее продолжала прыгать собака.

Парень вырвался из ее рук, и в какой-то момент ей показалось, что он ударит ее. Эви отступила назад, но он опустил руку и сказал:

– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? И вообще, как ты, черт возьми, посмела говорить со мной?

Эви замерла. Перед ней стоял не конюх. Мальчишка Брамптон – вот кто это был. Вторая собака с тявканьем вылетела из-за угла, и теперь обе носились кругами вокруг Эви и мистера Оберона. Раздался голос леди Вероники, больше похожий на шипение:

– Изюм, сюда. Об, где ты, ради бога? Об, иди в дом и не усугубляй положение.

Мистер Оберон произнес: «Il faut parler français, nous avons des serviteurs ici»[12].

Он ведь думает, что Эви не поймет, что он предупреждает сестру, чтобы она говорила по-французски, потому что слуги слышат? Спасибо, господи, за мисс Мэнтон. Эви повернулась к нему и, стараясь изменить голос так, чтобы его невозможно было узнать, в надежде, что он слишком пьян, чтобы запомнить, как она выглядит, произнесла:

– Простите, сэр.

Эви решила, что должна была это сказать. И может быть, ей следует объяснить мистеру Оберону, что она ошиблась и приняла его за простого конюха, но черта с два она это скажет. Она отказывается делить людей на «простых» и «непростых».

– Об, давай, – прошипела Вероника. – Vite![13]

Он повернулся, и при свете лампы Эви увидела наконец его лицо – жалкое, разбитое. Она видела, как он с усилием заставил себя выпрямиться, опустил плечи и тихо позвал:

– Ягодка, Изюм, ко мне!

И ушел в дом, не оборачиваясь. Перед ужином было объявлено, что мистер Оберон нехорошо себя чувствует и не сможет присутствовать на ужине, поэтому места за столом следует перераспределить. Мистера Харви это отнюдь не позабавило.

– Все ясно, слишком много бренди, – буркнул он. – А теперь придется заново переставлять стулья и сдвигать тарелки.

– Чего-то много, это точно, но только не бренди, – пробормотала себе под нос Эви, поворачиваясь, чтобы уйти. Ей слишком часто приходилось видеть лицо Джека после кулачных боев, чтобы не распознать следы ударов. Она уже слышала сплетни, а теперь получила им подтверждение. Эви содрогнулась. Чтобы отец мог сделать такое с сыном! Она дошла до кухни, где свет и тепло подействовали на нее успокаивающе. Из моечной вышла Милли со шваброй. Девушка едва не падала от усталости.

– Так годится? – спросила она, указывая на пол. Тревогу Милли, казалось, можно было пощупать руками. Позади нее стояли Энни и Сара, бледные, как тени.

Эви взяла у нее швабру.

– Все хорошо, именно так и требуется. Ты отлично справилась.

Сегодня вечером все слишком перенервничали.

– Я протру пол, а ты достань кастрюльку на случай, если понадобится приготовить горячий шоколад, и ступай к себе. Снять бальное платье ты можешь и без помощи крестной матери-феи, а потом сразу в кроватку.

Милли рассмеялась.

Эви отпустила всех спать, но сама она добралась до постели только к двум часам ночи, уже ничего не чувствуя от усталости. Но заснуть ей мешала мысль: уволят ее завтра или нет? И что будет с побитым беднягой?

Глава 7

Наступило время завтрака, но никаких вызовов от миссис Грин или мистера Харви не последовало. Миссис Мур раскричалась, потому что Эви пережарила почки. Повариха отозвала ее в кладовку и спросила, какой дьявол в нее вселился.

– Они захотели почки с темными приправами, – выговаривала ей миссис Мур, – но не заказывали цветовое сходство с шахтерами.

Эви все ей объяснила. Миссис Мур побагровела.

– Мы все узнаем во время ланча. А пока работай и ничего не говори. Сосредоточься на том, что делаешь. Всегда старайся сосредоточиться, солнышко, эта привычка спасет тебя от многих неприятностей.

Утро тянулось невыносимо долго. Она сходила за травами к садовникам, но в этот раз там был Сидни, а не Саймон, и Эви могла быть замечена. Она заторопилась назад, на кухню. Когда она пересекла двор и направилась к ступенькам, ведущим вниз, из коридора вышел Роджер, камердинер, и стал подниматься по ступенькам. Он посторонился, когда она проходила, но, протянув руку, схватил ее за локоть. Эви уронила стебли розмарина на ступеньки и, высвободившись, наклонилась, чтобы подобрать травы. Роджер тоже наклонился, голова его оказалась совсем близко к ее лицу. Он погладил ее по руке, когда она начала сгребать стебли.

– Давай я, – предложил он.

Эви покачала головой.

– Это моя работа. Не нужно мне помогать, – резко сказала она. Он засмеялся, обдав ее ароматом перечной мяты.

– Жизнь состоит не только из одной работы. Ты знаешь об этом, Эви? Ты ведь Эви, правда? Может, поболтаем немного попозже, познакомимся?

Эви собрала все до последнего стебли розмарина и быстро поднялась, так быстро, что он пошатнулся. «Давай не будем», – подумалось ей. Но она вспомнила о необходимости быть осторожной. Особенно после вчерашнего вечера. Об этом она не забудет. Слышала ли уже что-нибудь миссис Мур?

– Мне нужно идти, – сказала она, сбегая вниз.

Она ворвалась на кухню. Миссис Мур покачала головой, произнеся одними губами:

– Ты бы уже узнала, так что не волнуйся.

Но только во время раннего, по сравнению с обычным временем, ланча с супом из «фальшивой черепахи»[14], лосося под соусом и огурца под соусом, которых сменила говядина с тушеными овощами, после чего последовал десерт – желе в бокалах и сливовый торт, – только тогда она смогла расслабиться и решила, что никогда больше не будет ни о чем тревожиться, потому что ничто не может быть хуже последних нескольких часов.

Эви испекла булочки и пирожные, время от времени поглядывая на часы, потому что в три часа наступал ее выходной.

– Напеки побольше и возьми с собой. Покормишь семью, – тихонько сказала ей миссис Мур, перед тем как пойти отдыхать. – Когда собирают морской уголь, потом сильно хотят есть. Понятно, что не следует громко говорить тут об этом, – добавила она и, подмигнув, забрала свой чай и удалилась. Потом она снова появилась, чтобы проверить, что Милли убрала стол в зале для прислуги, и заглянула в моечную, где девушки стучали кастрюлями и сковородами.

– Я оставлю окно в кладовой незапертым, на случай если ты запоздаешь, но не забудь про скрипящую ступеньку, – шепнула она Эви и снова вышла, прихрамывая, из кухни.

Теперь нужно торопиться. Эви принялась просеивать муку и растирать масло, глядя через окно, как миссис Грин проверяет, что ее подопечные горничные убирают салоны, пока Брамптоны обедают. Печь сдобу для послеполуденного чая наверху было обязанностью миссис Грин, но миссис Мур взяла это на себя, после того как оказалось, что булочки и печенье, вышедшие из неловких рук миссис Грин, – это некие маленькие убогие комочки теста. Эта обязанность была тактично передана Эви, когда та пришла работать. Однако мистеру Харви ни слова, предупредила миссис Мур, приложив палец к губам.

Наконец все было выпечено и остужено, и, когда Эви отправилась к себе переодеться в свою обычную одежду, с души у нее свалился тяжелый камень. Ее не уволили. А в довершение всего Саймон будет ждать ее, начиная с трех часов. Задержавшись, чтобы захватить с собой сумку с джутовыми фартуками, печеньем и булочками, она побежала по дорожке в обход двора. Но ей удалось пробежать только первую сотню ярдов, потом сердце стало выпрыгивать из груди, а ноги стали тяжелыми, как сдоба миссис Грин. Тогда она пошла самым быстрым шагом, на который была способна. Облака быстро плыли по небу, и ветер крепчал. Наверняка в Фордингтоне на берег уже обрушиваются громадные волны. Сбор морского угля непременно удастся.

Справа от нее под серебристыми стволами берез зеленый травяной ковер тянулся, кажется, на мили, а в середине лужайки высился великолепный кедр. А дальше, за просторным выездом, готовились распустить листочки деревья парка. Интересно, это Саймон обрезал деревья? Или он надевал на копыта лошади кожаные башмаки, прицеплял косилку и косил лужайки? А может быть, делал и то и другое? Или ни то ни другое? Как мало, в сущности, она знает о человеке, которого, кажется, любит.

А вот и крытый соломой барак, справа от ворот, его почти не видно за рододендронами. И Саймон держит руль ее велосипеда и своего собственного. Он вышел из-за деревьев и оглянулся по сторонам. Велосипеды для женщин, работающих в доме, не одобрялись. Очевидно, предполагалось, что женщины должны везде ходить пешком, если только их не подвезут в экипаже или на телеге.

Эви бросилась вперед, стаскивая шляпу и размахивая ею.

– Я свободна! – смеясь, кричала она. – Свободна!

Его лицо осветила широкая улыбка.

– Тогда поехали. Ты взяла с собой фартук? Он тебе понадобится.

– Целых два.

Он подтолкнул к ней велосипед.

– Умница моя! Залезай.

На мгновение ей вспомнилась вчерашняя конюшня, но солнце прорывалось сквозь облака, и Саймон уже крутил педали, направляясь в сторону Истона, домой. «Моя умница», – вот как он назвал ее! Она закрепила на голове шляпу, вскочила в седло и бросилась его догонять, наслаждаясь чувством свободы, которое приносила скорость.

– Подожди! – крикнула она, изо всех сил нажимая на педали. В этот момент она решила ничего не говорить ему о прошлой ночи и мистере Обероне. Она вела себя как дура. Выводы свои она сделает, и чем меньше людей будет знать об этой истории, тем лучше.

Через полчаса они прокатили через Истон и были уже на дороге, ведущей к Фордингтону. Ехать по асфальту было легко и приятно, и Саймон сказал Эви, когда они, запыхавшись, поднялись на холм:

– Вот так экономия! Ради «Роллс-Ройсов» не жалеют асфальта для новых гладких дорог.

Асфальтовая дорога вела вниз по холму к Госфорну, и далее к Дурхэму, но Эви с Саймоном повернули в сторону моря и поехали вдоль изгородей и кромки зелени по обе стороны дороги, трясясь на разбитой колее и стараясь не сбиваться с темпа. Они разговаривали о своей работе, о семействе Брамптонов, и Саймон рассказал ей, что ходят слухи, будто щенок Оберон займет какую-то должность на шахте Оулд Мод в качестве наказания за долги, пьянство и исключение из университета.

– Это нам любезно сообщил прохиндей Роджер. Когда мы будем знать точно, надо будет рассказать Джеку. Или нам следует поговорить с ним прямо сегодня? – сказал Саймон. – Кстати, красавица, Роджер уже заигрывал с тобой?

Эви пожала плечами.

– Он предлагал помощь. Я была в жуткой спешке и оставила его без внимания.

– Продолжай дальше в том же духе. – Он явно злился. – От него всегда одни беды, как подтвердила история с дурочкой Шарлоттой, и говорят, эта девушка у него далеко не первая.

Эви не особенно беспокоилась. Она могла управиться с любым мужчиной, благо она выросла с таким братом, как Джек, и он давно показал ей, как надо драться. Но после вчерашней истории ей надо было задать один вопрос.

– А какой он, этот Ублюдок Брамптон?

Они переехали мост. Поток воды был мощный – всю прошлую неделю шли дожди. На холмах паслись овцы. Дальше, к югу, тянулись карьеры шахты Сидон, а на севере виднелась шахта Хоутон. Кучи шлака дымились там и сям, сколько мог охватить глаз. Отец как-то сказал, что империю создал уголь, и Эви подумала, что когда-нибудь она добьется, чтобы проклятая империя узнала, что этот самый уголь своим горбом добыла ее семья. До нее вдруг дошло, что Саймон не ответил на ее вопрос. Она взглянула на него, на его длинные ресницы, на сжатые челюсти.

Он тоже смотрел на нее.

– Брамптон оправдывает свою репутацию, скажем так. Горазд на кулаки, и не тот человек, которого хочешь иметь своим отцом. Черен насквозь и с ног до головы. Мисс Мэнтон говорила, что его первая жена была совсем другая. Справедливая, добрая со слугами. Деньги он унаследовал от своего отца. А тот работал не покладая рук. Это он и основал металлургические заводы, а потом кирпичные. Сам Брамптон прикупил две шахты, так что, я думаю, он хочет выдоить из них все. Деньги – его бог. Теперешняя хозяйка нацелена на это же, как говорила мисс Вейнтон. На деньги и власть.

Впереди дорогу пересекало стадо. Его гнал фермер с двумя овчарками и гончей, занимавшейся неподалеку известными делами. Эви и Саймон остановились и отвели велосипеды на обочину. Фермер погнал скот дальше, покрикивая: «Хой-йо!» От шерсти животных шел пар и, казалось, они повернулись в сторону молодых людей, а потом снова отвернулись, кивая головами и фыркая на Саймона, будто выражая ему свое одобрение. Ехидно улыбаясь, Эви бросила взгляд на своего спутника, но обнаружила, что он, улыбаясь, смотрит на нее.

– Ты им понравилась, – громко сказал он, перекрикивая шум.

Они подождали, пока собаки, фермер и овцы прошли, и снова тронулись в путь. Саймон, как оказалось, не закончил свой рассказ.

– Ублюдок Брамптон сейчас ликует и надувает щеки, по словам ловчилы Роджера, потому что немцы вовсю строят корабли, а значит, и мы тоже должны их строить, а кто будет поставлять сталь? Что, если Брамптон уже присосался к кормушке? Да наверняка! Так что он еще больше разбогатеет, а мы, вот увидишь, станем еще беднее. А я что, кретин, чтобы убиваться на работе из-за этого Брамптона?

Эви кивнула, вильнув в сторону, чтобы обогнуть яму на дороге.

– Я думала, тебе нравится быть садовником.

Солнце стояло уже высоко. Еще несколько сот ярдов в сторону берега, и они приедут – как раз вовремя, чтобы помочь собрать уголь. Саймон ответил:

– Ну да, нравится, но мне не хватает наших ребят – марра, знаешь, тех, кто прикрывает тебе спину. Я одиночка, чужой. Ты сама увидишь, когда мы приедем: мне будут рады, но дадут понять, что я не из их команды. Они пошли одним путем, я другим. Так-то, Эви, милая моя.

Эви понимала, что он имел в виду. Так оно и было. Она сказала:

– Ты можешь быть в моей команде, парень.

Он засмеялся, закинув голову так сильно, что кепка чуть не свалилась на землю.

– Да я и собираюсь, красавица.

Они добрались до берега, и сердце у нее подпрыгнуло и кувыркнулось в груди, как чайка, мечущаяся в порывах ветра.

Они оставили велосипеды в дюнах, там же, где были свалены другие, и побрели через песок на север, пытаясь найти телегу Форбсов и Престонов. Ветер сбивал с ног, и Эви стащила шляпу с головы и затолкала ее в карман твидового пальто, которое зимой отдала ей мисс Мэнтон. Саймон поступил так же со своей кепкой. Они всматривались в побережье и наконец увидели их совсем рядом с прибоем. Оба бросились бегом к берегу. Саймон бежал быстрее, но останавливался, дожидаясь, чтобы она догнала его.

– Ну-ну, красавица, соберись с силенками.

– Сам соберись, – фыркнула она, толкая его с такой силой, что он потерял равновесие, а она снова побежала.

– Я быстрее тебя, – крикнула она, разгоняясь так, будто от этого зависело спасение ее жизни. Но тут же за спиной она услышала его тяжелое дыхание. Он догонял ее, а она сделала неверный шаг и оступилась на темном от угольной крошки песке, и вот он уже поравнялся с ней, он совсем близко. На них смотрел отец Эви. Он вытряхивал мешок с мокрым углем на телегу и смеялся. Прибежали они одновременно, хотя Саймон без труда мог обогнать ее на десяток ярдов.

– Папа, я соскучилась по тебе! – закричала она, и отец спрыгнул с телеги, бросил мешок и протянул к ней руки. Она прижалась к его груди. От отца пахло углем и домом.

– И я тоже, солнышко. Мама там вместе с мисс Мэнтон, – сказал он, касаясь губами ее волос. – А где же твоя шляпка? Тут холод собачий.

Она отстранилась.

– С мисс Мэнтон?

Отец улыбнулся и сморщил лоб.

– Ну да, этот ее братец считает нас язычниками, и поэтому нас надобно собрать всех вместе и затащить в церковь или что-то в этом роде. Ему бы побеседовать с Брамптоном по поводу наших горестей и невзгод, раз он считает себя Господом Богом, каково? Мама ждет тебя, беги скорей.

Отец протянул руку Саймону.

– Пришел помочь, парень? Твой отец будет рад видеть тебя, и мы тоже.

Эви побежала к матери. Вон она, на ней пальто, шаль плотно охватывает голову. Эви узнала пальто – оно принадлежало матери мисс Мэнтон и годами висело на вешалке в доме пастора. Оно из чистой шерсти, такое теплое. Господи, какая замечательная женщина мисс Мэнтон! Чайки оглашали побережье пронзительными криками, прибой бился о берег, а вокруг раздавались крики работающих мужчин и клацанье угля, который выгружали из мешков в телеги и сгребали лопатой в одну сторону.

Она помахала и, раскинув руки, помчалась на берег, к маме. Как хорошо снова быть здесь, чувствовать, как мама обнимает ее, шептать что-нибудь ей в шею, а мама все целует ее.

– Я напекла побольше булочек и печенья, мам. Миссис Мур сказала, почему бы и нет, только не рассказывай никому. Она такая добрая, правда.

Мать засмеялась.

– Переведи дух, солнышко. – Она погладила дочь по спине и, отстраняясь, сказала: – Поздоровайся с мисс Мэнтон.

Эви обернулась. Как надо поступить – пожать ей руку? А это будет правильно в отношении ее бывшей хозяйки? Мисс Мэнтон взяла инициативу на себя: она шагнула к Эви и поцеловала ее в щеку. От нее пахло лавандовой водой. А от мамы пахло стиральным порошком. И тяжким трудом.

– Эви, ты прекрасно выглядишь, немного уставшая, но как без этого? И конечно, миссис Мур – замечательный человек. Разве я послала бы тебя к людоеду? Но скажи мне, как она?

Ветер все больше свирепствовал, швыряя колкий песок им в лица и срывая слова с губ. А в довершение всего прибой с ревом обрушивался на берег.

Эви заколебалась. Мисс Мэнтон сказала:

– Говори как есть.

Эви, перекрикивая ветер, начала рассказывать:

– Она пьет, и суставы у нее, бедной, распухли. Но она делает свою работу, она просто прелесть, я многому научилась у нее, а Милли подменяет меня сегодня, а я подменю ее…

Мисс Мэнтон рассмеялась.

– Не так быстро.

Она махнула рукой кому-то за спиной Эви. Девушка обернулась. Джек! Ой, какой красивый, какой славный! Она бросилась в его объятия, и он поднял ее и закружил.

– Ты классно выглядишь, красотка моя, просто классно! А мы так скучали по тебе. Правда, Тимми?

Он опустил ее на землю, и она увидела бегущего к ним Тимми. Он тоже поднял и закружил ее. Точно, он вырос? Но ведь прошло всего две недели, не мог он вырасти.

– Эви, я теперь работаю внизу, в шахте. Теперь я дверовой, – объявил он.

Пока он опускал ее вниз, она успела улыбнуться и найти слова, которые не выдали бы вспыхнувшую в ней ярость.

– Это замечательно, просто замечательно. Ты молодец.

Она взглянула на Джека. Тот пожал плечами и одними губами произнес:

– Его решение.

Тимми широко улыбался. Теперь Эви могла рассмотреть его как следует, впервые за многие месяцы. Конечно, он теперь внизу, в шахте, уже не мальчик, ему тринадцать лет. Высокий, крепкий, сильный, как Джек. У него такие же темные, как шоколад, глаза и такие же плечи. Теперь у него будут такие же иссиня-черные шрамы. Джек кивнул, прочитав ее мысли, понимая ее печаль.

Эви взяла Тимми за руки.

– Я забыла, что ты уже достаточно большой и достаточно плохой, чтобы стать шахтером.

Все засмеялись, и она улыбнулась и взглянула на мать.

– Я просто не хотела этого замечать. Он же наш малыш, правда, мам? Он должен быть очень-очень осторожным.

Мать стояла теперь совсем рядом. Ей приходилось перекрикивать ветер:

– Ну, он же не дурачок, а, парень? Смотри у меня. Слушайся папу и брата, а не то узнаешь, что такое хороший подзатыльник.

Она засмеялась, и смех отразился в ее глазах, потому что она была матерью и женой шахтера и должна верить в их безопасность, до тех пор пока что-то не докажет обратное. А иначе от нее не было бы проку ни человеку, ни зверю.

Отец уже махал им, подзывая к себе. Джек потянул ее за руку.

– Пойдем, Эви. Надевай фартук и помоги нам. Торговцы уже подъехали, так что все пойдет как надо. А как насчет вас, мисс Мэнтон? Побросаете уголька, а?

Он смеялся. Ее красивый, сильный брат смеялся, и Тимми смеялся тоже. Оба – копии друг друга. Все направились к телеге, кроме мисс Мэнтон, которая, подняв руку, крикнула сквозь рев прибоя и шум ветра:

– Я пойду к Эдварду. Ему нужна моя поддержка. Он уверен, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Джек крикнул в ответ:

– Ага, для начала скажите ему, что он попусту время тратит, почти все они сектанты, если вообще говорить о вере.

Мисс Мэнтон поплотнее обернула шаль поверх пальто, направляясь к брату, находившемуся в двухстах ярдах дальше по берегу в сторону Ли Энд.

– Вот вера-то ему и нужна, – улыбнулась она.

Джек смотрел ей вслед, потом бросил взгляд на пастора и тихо чертыхнулся. Эви уловила тревогу в его голосе и поняла ее причину. Джек бросился вдогонку и крикнул:

– Послушайте, скажите ему, чтобы поворачивал назад. Не нужно ему туда идти. Народ в Ли Энд грубый, и они пришли сюда, чтобы уголь собирать, а не слушать про геенну огненную. К тому же они пьют без передыху. Не ждите, что они будут ласково с ним обращаться. Давайте я с вами, я дойду быстрее.

Мисс Мэнтон положила руку в перчатке ему на локоть, удерживая его.

– Спасибо за твое предложение, Джек, но я сама должна этим заниматься. Ты лучше грузи уголь на телегу. Престоны бдят и очень скоро дадут тебе понять, что они думают.

И она медленно пошла дальше по берегу.

Эви с остальными заторопилась к телеге, где Саймон и его отец Алек кидали лопатами уголь и разравнивали кучи. Джек подтолкнул Саймона локтем.

– Для разнообразия решил немножко поработать по-настоящему, а, Сай?

– Нужно же помочь тем, кто не способен помочь сам себе, дружок, – ответил, улыбаясь, Саймон. Он забрал у своего отца очередной мешок с углем и принялся энергично работать лопатой. Эви взяла мешок у отца, работавшего на телеге. Он протянул ей толстые перчатки.

– Ручки у тебя должны оставаться чистыми, дочка. Да и вообще, ты уже взрослая и должна носить перчатки постоянно.

Он спрыгнул на землю.

Она не смотрела на него и, натягивая перчатки, набросилась на Джека:

– Шахтеры – не единственные, кто работает, ты, паршивый бездельник! Саймон работает не покладая рук, он всю неделю подстригал изгородь и прокапывал канавы.

Она зашагала в сторону пляжа за новой порцией угля, а вслед ей раздался смех Джека:

– Сай, смотри-ка, у тебя защитница нашлась.

Эви обернулась и посмотрела через плечо на Саймона. Он опять улыбался.

– Никогда не помешает иметь своих людей, это точно, – отозвался он, глядя на нее и кивая. Она принялась за работу. Ну да, они все – одна команда. И все хорошо, просто отлично.

Они работали около часа, а потом мама позвала их на перерыв. Она принесла печенье и булочки из багажника велосипеда Эви, из дома она захватила хлеб собственной выпечки, бутерброды с вареньем и пиво, и они устроились все вместе, спрятавшись за телегой, как за укрытием от ветра. Алек выглядел усталым. На последней жеребьевке ему выпало запредельно неудачное место в одном из худших забоев в шахте. Там труднее всего было работать, и отдача была очень низкой. Когда Саймон выразил сочувствие, он пожал плечами.

– Что поделать, в следующий раз, когда будем тянуть жребий, удача переменится, и, может статься, это будет очередь Джека работать там.

Он кивнул головой в сторону Джека. Тот рассмеялся.

– А, да что там! Посмотрим, что решит госпожа Удача.

Стив, марра Алека, вместе с семьей собирал уголь ближе к торговцам. Он замахал руками, крича:

– Если у вас останется что от кексов или печенья, пришлите сюда.

Саймон взглянул на Эви. Она кивнула. Мама завернула несколько печений в вощеную бумагу и передала Саймону. Он собрался пойти отдать еду, ветер трепал его волосы. И вдруг обернулся.

– Очень вкусно, Эви, ты отлично печешь. Но, папа, Боб, разве нет какого-то лучшего способа, чем жеребьевка?

Ответил Тимми:

– Только тот, кто не шахтер, может задавать такие вопросы. В этом настоящая демократия, парень, не забывай.

Он запихивал в рот третий бутерброд с вареньем и, сплевывая крошки, добавил:

– Только не приводи своих стариков сегодня в шахту, Сай, а то они оба начнут вещать, а сегодня слишком холодно.

Саймон засмеялся и побежал отдать еду Стиву и его семье. В это время Джек и Боб надавали Тимми легких подзатыльников. Мать, глядя на Эви, покачала головой:

– Ничего не меняется, девочка моя. Ровным счетом ничего.

Она сидела на перевернутом ящике из-под апельсинов. Ноги ее упирались в песок, и Эви вдруг подумала, что эта сцена навсегда останется у нее в памяти. Как она скучала по ним, как благодарна была за то, что ничего не изменилось. Все мужчины – вот они, здесь, живые и здоровые. Но надо будет поговорить с Тимми о Саймоне. Да, он не шахтер, но… Правда, не сейчас.

– Как у нас со сбережениями, Джек? – негромко спросила она, когда он остановился возле нее, глядя в небо. Он прикидывал, сколько времени еще продлится дневной свет. Возвращаться обратно можно в любой самый поздний час, но ближе к вечеру собирать уголь становится заметно труднее.

– Пока не собрали полностью, солнышко, – ответил брат. – Мне бы драться в крупных боях, с небольшими-то все в порядке, они приносят нам по чуть-чуть, и это хорошо. Папе теперь больше платят, причем не за выработку, он получает настоящую заработную плату. Есть что добавить в общий котел. Но я уверен, что, как только введут восьмичасовой рабочий день, начнется забастовка.

Он глотнул пива и поставил банку на песок. Вокруг них ели, пили, кто-то еще работал.

– Но понимаешь, девочка, чтобы я мог выходить на улицы, нам точно будет нужен свой дом, потому что про меня будет все известно. Джебу ничего не грозит, он не живет в поселке, у него своя земля.

Костяшки пальцев у него были разбиты, под глазом красовался фонарь, и Эви поняла, что он опять дрался.

Мать раздавала оставшиеся булочки. Эви отказалась. Она может есть их в любом количестве, поэтому пусть остальные едят. Саймон тихо говорил о чем-то с отцом, и они оба потягивали пиво. Джек разом проглотил целую булочку и вытер рот тыльной стороной руки. Тимми пил воду, поскольку отец не позволял ему пить пиво. Мальчишка отхлебывал глоток за глотком и морщился.

– Это несправедливо. Я работаю как мужчина, эти двери зверски тяжелые, а мы должны открывать их быстро и точно, чтобы поток воздуха не прерывался, но при этом прошла вагонетка, – пробурчал он в сторону Джека и Эви.

Джек засмеялся.

– После такой длинной жалобы ты заслуживаешь глотка. Ну-ка, вот тебе мое пиво, но держись.

Он передал брату оловянную кружку. Тимми глотнул, закашлялся и подавился. Эви, улыбаясь, постучала ему по спине и засмеялась, когда мама сказала:

– Вот тебе хороший урок, парень.

И в этот момент Эви увидела, что за сотню ярдов от них в их сторону бежит мисс Мэнтон и машет руками. Шляпа свалилась у нее с головы и покатилась по песку, но мисс Мэнтон не остановилась и продолжала махать и что-то кричала. Но что? Она была слишком далеко, а ветер завывал, громко кричали чайки, и прибой все яростней бился о берег.

За ее спиной, ярдах в семидесяти, что-то происходило… Что это? Мужчины что-то волокли по песку… Нет, похоже, это было не что-то, а кто-то. Волокли в сторону моря? Она перевела взгляд на мисс Мэнтон. Та приближалась, но слова ее по-прежнему было не разобрать. Где же пастор? Он же был там, дальше, в той стороне?

Мисс Мэнтон продолжала кричать. Да где же этот проклятый пастор? Эви вспомнила, как миссис Мур говорила ей, что удивляется, как он вообще улицу-то один переходит. Эви схватила Джека за локоть и указала рукой в ту сторону, не зная даже, что сказать. Тимми и Джек обернулись. Джек перевел взгляд от бегущей женщины на ту сцену, что разворачивалась за ее спиной.

Он стряхнул руку Эви и крикнул:

– Оставайся здесь, ты тоже, Тимми. Папа, идем немедленно, с пастором беда. Мы там понадобимся все, поэтому кликни своих марра. Бен там, у воды, а Сэм? Где Сэм? – он огляделся по сторонам. – Алек, приведи Стива и его марра. Похоже, пастор, чертов дурак, зашел туда, куда не следовало. И почему он не слушает, пропади он пропадом…

Он уже почти бежал, Тимми держался рядом, Эви тоже.

– Оставайтесь здесь, я сказал, – бросил он через плечо.

Тимми и Эви переглянулись и продолжали бежать за ним.

Джек зарывался пальцами в песок, заставляя себя бежать быстрее. «Чертов дурак, проклятый святоша, идиот», – звучало у него в голове. Разве не говорил я, чтобы он не ходил туда? Он размахивал руками в поисках Мартина. Вон он, возле своей телеги, рядом с дюнами. Джек крикнул, махая, чтобы тот следовал за ним.

– Позови остальных, пастора сейчас топить будут.

Позади слышалось тяжелое дыхание шахтеров, не привыкших бегать. Грудь шахтера не предназначена для этого. Но они будут держаться рядом с ним, потому что так они всегда делали.

Он поравнялся с плачущей мисс Мэнтон. Она нагнулась, положив руки на колени, и старалась отдышаться. Волосы у нее в беспорядке рассыпались по плечам. Он не остановился, когда она протянула к нему руки, и рванулся вперед. Сзади он услышал голос Эви:

– Идите к моей маме, – прерывающимся голосом, с придыханием сказала она. У Джека уже не оставалось времени повторить сестре, чтобы она возвращалась на место, да и что толку? Он слегка улыбнулся. Немного дальше все собрались в одну кучу и с пением и воплями тащили пастора Мэнтона к воде. Если они бросят его в прибой, помоги ему Господь. При этой мысли Джек язвительно рассмеялся. Что ж, пастор – как раз тот, кому подобает просить о такого рода помощи. Всем остальным бесполезно.

Он бросил взгляд назад. Команды марра шли позади него, остальные бросили работу и присоединялись к ним, оставив сбор угля женщинам. И здесь же, позади Эви, он увидел Саймона. Ну нет, вот уж тут он не допустит, чтобы парень оказался в первых рядах. Ни в коем случае он не позволит, чтобы тот, кого любит Эви, подвергался опасности. И с разбитым лицом ему нельзя появляться на работе. Хотя жаль. Саймон – боец умный.

Сборщики угля из Ли Энд заметили их и начали рассредоточиваться, пытаясь образовать живую улюлюкающую преграду между пастором и приближающимися истонцами и хоутонцами. Для Джека не составило труда оценить обстановку: все они пьяные, плохо соображают, и разделаться с ними не составит труда. Он направился к воде, чтобы зайти сбоку и добраться до Мэнтона. Отец знает, как повести своих, чтобы зайти с правой стороны. Джек жестами руководил своими: «Налево, налево, нам нужно отрезать их от воды. Он утонет в прибое, волны гигантские». Он слышал, как в командах переговариваются, слышал, как Саймон окликнул Эви:

– Отойди назад, мы сами все сделаем. Ты тоже, Тимми.

Джек резко повернулся к нему.

– И ты тоже, Сай, останься с Эви и Тимми. Держи их подальше.

Он споткнулся, почти упал, когда колено вывернулось, и пошатнулся, но сумел выпрямиться. Команда держалась рядом, справа, а выше отец со своими бросился на сборщиков угля. Руки замолотили – вверх-вниз. Люди Джека, опустив головы, с ревом врезались в скопление людей, и началась драка.

Джек кулаками прорывался сквозь нижний край цепочки сборщиков и одновременно держал в поле зрения пастора. Мартин прикрыл его справа, другие подошли слева. Мерзавцы из Ли Энд теперь поднимали Мэнтона за ноги. До воды им оставалось меньше двух ярдов. Одна нога выскользнула у них из рук, и они замешкались в нерешительности, прежде чем схватить ее снова. Джек слышал, как они гогочут и что-то выкрикивают. Мэнтон выглядел безжизненным, он совершенно не пытался сопротивляться. Неужто дурак подставляет другую щеку?[15] Господи, нашел время и место, кретин.

Кулаки Джека бесперебойно наносили удары, ноги раздавали пинки направо и налево, и он только крякнул, когда здоровая палка сломалась о его плечи. Он чувствовал на себе новые удары, пробиваясь вперед бок о бок с Мартином, в то время как Джо и Энди с остальными продолжали работать кулаками. А те ублюдки, стоя по колено в воде, уже раскачивали пастора взад-вперед, еще и еще. Волны, разбиваясь, доходили им до пояса. В тот момент, когда Джек добрался до них, пастор взлетел в воздух и упал в волны.

– Твои проповеди помогут тебе, дубина. А впредь держись от нас подальше, – крикнул кто-то из них, бросая шляпу Эдварда Мэнтона вслед за ее владельцем, но ветер отнес ее в сторону.

Джек вломился в эту компанию сброда, расталкивая всех плечами и работая кулаками, уже разбитыми и распухшими после вчерашнего боя. Сколько еще это будет продолжаться? Он уже прорвался сквозь них и теперь двигался вдоль линии прибоя, оставив Мартина с его командой добивать ублюдков. Всматриваясь в волны, он сбросил куртку и старался отделаться от шнурков ботинок. Где же этот болван-пастор? Где?

Дыши глубже, успокойся, уговаривал он себя, стараясь развязать узелки. Мартин, он знал, прикроет его со спины. Сквозь прибой к нему уже бросилась Эви.

– Нет, Джек, не надо. Ты не обязан. Нет!

Но он должен. Как еще он мог действовать? И Джек крикнул Саймону, уже ввязавшемуся в бой:

– Я же сказал тебе, смотри за ней, пропади ты пропадом, и где, черт побери, Тимми?

Ботинки наконец слетели, и Джек пошел вперед, преодолевая прибой. Волны бились о него, замедляя ход. От холода перехватило остаток дыхания, он споткнулся об куски угля на дне, и его бросило вперед. Он ощутил вкус соли на губах, погружаясь в накатывающие волны, глотая воду, наступая на острые куски угля. Он старался выпрямиться, но новая высокая волна с ревом окатила его. Ему удалось встать прямо. Вода доходила до пояса.

Джек поднырнул под следующую волну, потом под еще одну и стал всматриваться в воду, уже не доставая ногами до дня. Именно в этом месте дно понижалось, поэтому уголь здесь не искали. Свет понемногу тускнел, и течение относило его снова к берегу. Холод уже сковывал его руки и ноги. Что уж тут говорить о таком рохле, как Мэнтон. Он огляделся по сторонам. Ничего. Он снова поплыл в море, энергично загребая руками, продвигаясь дальше и дальше, вглядываясь в воду, перед тем как поднырнуть под следующую волну.

На песке продолжалась драка. Сборщики из Ли Энд отступали к дюнам. Эви вместе с Саймоном стояли у воды, удерживая вырывавшуюся мисс Мэнтон. Ей удалось ударить пробегавшего мимо мерзавца. Смотри-ка, эта Мэнтон не из трусливых. Но где же Тимми? Удерживаясь на одном месте, Джек отбросил прилипшие к лицу волосы. Где этот проклятый пастор? Налетевшая волна ударила его и потащила вниз, течением его засасывало в глубину и вертело вместе с потоком воды. Это произошло неожиданно, и он не успел вдохнуть воздух. Его продолжало крутить и швырять, легкие уже были готовы лопнуть, и в этот момент он почувствовал рывок. Что-то изменилось, его медленно вытягивали из толщи воды, но он по-прежнему не должен дышать, иначе он умрет, но он должен сделать вдох, потому что его сжигает изнутри.

Кто-то продолжал тащить его, он бил ногами, помогая, и вот он уже на поверхности, кашляет, давится водой, а напротив широко улыбается Тимми, поддерживая его под руки.

– Послушай, я всегда плавал лучше, чем ты, – выкрикнул младший брат. – Ты иди налево, а я направо. Эви, Сай и мисс Мэнтон на берегу высматривают пастора. Следи за ними.

Он поплыл дальше, а Джек снова принялся оглядывать море. Прикинул расстояние до берега и поплыл направо, поднимаясь и опускаясь на волнах. И тут он заметил впереди в воде что-то черное. Он поплыл туда, снова подныривая под волну. Вот поднялась рука, потом упала, но тут новая волна потащила его вниз. Он отбрыкивался изо всех сил, стараясь выбраться из нее, и сразу же поплыл, как только вынырнул на поверхность воды.

Джек заорал что есть мочи. Надо, чтобы Тимми услышал. И брат обернулся. Джек махнул ему и поплыл так, будто его жизнь зависела от того, доплывет он или нет. Только это не его жизнь, а того дурака, который не слушал. И как он только умудрился услышать «призыв»? Джек все думал и думал об этом, хохоча, как безумный, но потом остановился. Хватит. Но, черт возьми, до чего же холодно.

Руки Джека отяжелели, ноги тоже. Сказать, что тело окоченело, – значило не сказать ничего. Но он заставил себя плыть вперед, поднимаясь, чтобы проверить положение Мэнтона. Вытянутой руки не было видно, но он по-прежнему мог разглядеть что-то черное, перекатывающееся, как комок водорослей. Тимми уже подплыл.

– Это он, – сказал младший брат, делая махи, как и Джек. Оба отплевывались при каждом повороте головы. Море поднималось и опускалось, как кипящая в котле вода, выл и стонал ветер. Если они сейчас же не выберутся отсюда, они уже никогда не выберутся.

Братья приближались к цели, вот они уже совсем близко, но Мэнтон лежал в воде лицом вниз. Тимми нырнул и перевернул его. Джек схватил священника под мышки и потащил. Они медленно приближались к берегу. Тимми плыл на боку, изо всех сил помогая тащить тело. Волны по-прежнему бушевали, к тому же начавшийся дождь бил в лицо. Тимми кашлял, но они все-таки продвигались вперед – начался прилив, и теперь волны наконец помогали им. Но только слишком поздно. Теперь ему придется остановиться, и он упадет и не пойдет больше вперед, так надо, но волны бились о них, и он почувствовал под ногами песок, и вот уже они на мелководье, а Тимми сменяет его.

Полностью разбитый, Джек чувствовал, что его тело отказывается повиноваться ему. Он перекатился на живот и пополз туда, где ему не угрожала опасность, – к берегу, но голова не работала из-за шума и омертвелости во всем теле. Потом в воду зашли Саймон и Эви и потащили его в безопасное место, но, проклятье, он же не может стоять. У него не осталось совсем сил, он ничего не чувствует, и ему так холодно, что он никогда больше не согреется.

Голос Эви произнес:

– Джек, давай. Помоги нам, шевели ножками, мой хороший.

Он попытался подняться и встал на заплетающихся ногах, но лишь на мгновение, потому что у него не было больше костей, а вместо них один только студень, и все в нем окоченело. Он упал на колени. Прибой снова бил по нему и вокруг него, по его сестре и человеку, которого она любила. Они потащили его из воды, а Тимми и Мартин тащили Мэнтона.

Мама ждала на берегу. Она набросила на него свою шаль, и он лежал, едва в состоянии дышать. Он вдыхал, но воздух не достигал легких, хотя он слышал внутри его сипенье. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Эви растирала его, мать тоже, но он искал глазами Тимми и Мэнтона и наконец увидел их выше на песке. Мисс Мэнтон и две женщины – жены шахтеров – растирали и обсушивали их. Отец и истонцы уже возвращались, обратив в бегство банду из Ли Энд. Вот уже отец помогает Тимми и Мартину перекатить Мэнтона на живот, потом отец, Сай и Алек сменяют женщин. Эви плачет, мама плачет и гладит его по голове. Мисс Мэнтон тоже плачет. Что за дурдом!

Джек увидел, что отец стучит Мэнтону по спине. Так, что ли, поступают, когда человек захлебнулся? Он мертв? Может быть, все-таки осталась надежда? Саймон бежит на смену отцу, потому что у того идет носом кровь. У Алека тоже. Ей-богу, драка тут, видно, была нешуточная. У него самого голова, нос и кулаки саднило бы, если он мог их чувствовать. Вдали рядом с дюнами сборщики из Ли Энд разворачивали телеги и уезжали. Надо было бы сообщить о них в полицию, но о своих не сообщают – они все-таки забойщики из шахты Сидон.

Эви с мамой помогали ему подняться, заставляя отойти подальше от прибоя и брызг воды.

– Джек, пойдем, нужно подняться повыше, туда, где безопасно. Прилив наступает.

Его так трясло, что он не мог говорить. Ноги совсем его не слушались.

И в этот момент отец повернулся к ним и поднял руку.

– Мы откачали его, дуралея! Откачали! Жив!

Мисс Мэнтон стояла на коленях. Она не молилась, а просто прижимала брата к груди. Джек попытался усмехнуться, но губы ему не повиновались. Дуралей, что правда, то правда. Подошел Тимми и потянул его наверх.

– Спасибо, Тимми, – едва слышно произнес Джек непослушными губами, – ты меня спас.

– Ты меня направлял, – отозвался Тимми, и тут ноги у него подкосились, и оба плюхнулись на песок.

Их марра перенесли всех троих на дюны, поближе к телегам, где можно было укрыться, после чего отвезли уголь торговцам. Эви с другими женщинами стащили с Джека рубашку и продели его руки в рукава старой отцовской рубахи, которую тот всегда возил с собой на случай надобности. Потом они помогли ему надеть куртку, а отец снял с него мокрые брюки и надел собственные. Алек переодел Тимми. Сами они надели мокрую одежду. Джек был почти без сознания, но Мэнтон совсем отключился. Алек раздобыл несколько одеял и завернул в них пастора, предварительно раздев его.

– Надо отвезти этого придурка в больницу, – прохрипел Джек.

Подошла мисс Мэнтон и склонилась над ним.

– Как я могу отблагодарить вас, мистер Форбс?

– Согрейте своего брата, – едва слышно сказал Джек, глядя на силуэт подошедшего отца.

На губах его появилась улыбка.

– Мне дали твою старую рубаху, старик, недостаточно я хорош для новой, а?

Отец улыбнулся в ответ и сжал сыну плечо.

– Ты все сделал правильно, сын. Я горжусь вами обоими.

Джек притянул к себе отца.

– Пусть щенок выпьет пива. Видит бог, он теперь мужчина.

Эви и Саймон на велосипедах ехали за телегой и коляской мисс Мэнтон в больницу. Они оставили там мисс Мэнтон, но Джек после осмотра настоял на возвращении домой.

– Мне на работу, – сказал он мисс Мэнтон.

Тимми кивнул:

– Я тоже должен работать.

От него пахло пивом. Джек ухмыльнулся, глядя на отца. Завтра они снова будут в шахте. Болезнь – роскошь, которую они не могут себе позволить, особенно учитывая надвигающиеся напасти. Лицо его снова стало серьезным. Он недостаточно много сделал. У них еще нет своего дома.

Приближалась ночь, и Эви с Саймоном возвращались в Истерли Холл, с трудом нажимая на педали. Ноги болели. Саймон почти ничего не говорил, но и Эви тоже устала, промокла и замерзла, как и он. Надо будет взять с собой в постель горячий кирпич, завернув в холст. Можно даже взять два или три кирпича. Светила луна, и Саймон посмотрел на часы.

– Будем вовремя, – сказал он.

Эви кивнула.

– Спасибо тебе за помощь, парень. Не забудь взять в постель горячие кирпичи.

Он какое-то время молчал. Потом как-то отстраненно сказал:

– Ты же понимаешь. Меня оставили с тобой и Тимми, хотя я мог бы вместе со всеми бить этих мерзавцев из Ли Энд.

Эви покачала головой. Волна раздражения поднялась в ней и напрочь смыла гордость за братьев.

– Это избавило тебя от проблем, которые обязательно появились бы, если ты явился бы на работу с лицом, похожим на мясной фарш. Джек рассчитал так, что тебе нужно сохранить работу. Мы не чужие, мы просто… просто сделали свой выбор, Саймон.

– В смысле, мой отец сделал выбор. Это он хотел вытащить меня из шахты.

Она сильнее нажала на педали, чтобы не отставать от него на подъеме в гору.

– У каждого из нас своя роль. И мы спасли жизнь человеку.

Ну вот, совсем бестолковый. Замерз, промок и скоро заболеет.

Внезапно она рассмеялась.

– Мы – команда, не забывай. Мы были вместе, работали вместе. Мы вытащили Джека.

Она отпустила педали и покатила вниз. И вот он уже обогнал ее, и наконец она услышала его смех.

– Кто самый тяжелый, тот быстрее всех спускается.

Она постепенно затормозила.

– Ну, тогда мне далеко до тебя.

Теперь он уже смеялся громко и звонко. Перед отъездом из больницы мисс Мэнтон сказала ей:

– Эви, мне кажется, ты совсем забыла про собрания суфражисток. Давай я заберу тебя в твой следующий выходной, в среду, на перекрестке рядом с Истерли Холлом? И вообще, я буду приезжать на это место по средам и воскресеньям, пока ты не придешь. Я теперь всем обязана вашей семье, а ты обязана сделать для себя что-то очень-очень важное.

Глава 8

Эви проснулась посреди ночи. Нестерпимо болело горло, в голове стучало, руки и ноги ломило. Но в пять тридцать они с Милли уже были, как положено, на ногах. В Истерли Холле Эви работала всего две недели, но распорядок дня уже закрепился у нее в голове намертво, как будто она никогда в жизни не жила по-другому. Все тело ныло, но она потащилась по ступенькам вниз, добрела до кухни, разожгла печь и поставила греть воду. Милли чистила печную решетку, а девушки в моечной с яростью чистили медные сковороды. Теперь это происходило почти каждый день: к ночи они не успевали закончить вымыть сковороды и кастрюли, но миссис Мур не делала замечаний, говоря только: «В сутках так много часов».

Прислуге на верхний этаж был доставлен чай, и оказалось, что бутылка с джином миссис Мур опустошена только наполовину. Добрый знак? Эви хотелось надеяться на это. Вернувшись обратно на кухню, она оставила варку каши для слуг на Милли и разложила все необходимое на столе для приготовления завтрака, хотя обжаривать почки было еще рано. Эви сверилась с меню: миссис Мур предполагала готовить на ланч суп из пастернака, отварной палтус и соус с омарами, молодую баранину и на десерт абрикосовые тарталетки и торт из ревеня. Эви поставила вариться бульон, завернулась в шаль и сказала Милли, что идет к садовникам за пастернаком. Милли, помешивая кашу, с улыбкой сказала:

– Передавай Саймону привет от меня.

Эви просипела:

– О чем ты говоришь? Ты забыла, что отношения здесь запрещаются?

Милли испуганно ответила:

– Ой, прости, какая я глупая.

Эви подошла к ней.

– Ты не глупая, дорогуша. Это правило такое дурацкое. Просто думай, что говоришь.

Она похлопала девушку по плечу и окликнула девушек в моечной:

– Энни, Сара, тут записка от миссис Мур, чтобы вы не забыли вымыть пол.

Эви пересекла двор. В горло ей вонзились острые ножи, и она поплотнее натянула шаль, чтобы защититься от холодного утреннего ветра. Ноги налились свинцом, каждый шаг ударом отдавался в голове. Она свернула на тропинку. Надо найти у садовников сушеный бергамот. Там у них на складе есть маленькая печь, поэтому воздух там сухой. Она заварит траву и выпьет с медом. Это должно помочь горлу. Но Саймона нигде не было видно. Когда она пришла, Берни разбирал коренья, и сердце у нее упало. Он улыбнулся ей.

– Сегодня пастернак, Эви. Ваша миссис Мур передала мне вчера список всего необходимого. Я занесу их, как всегда делаю, так что ты могла не приходить.

Она стояла в дверях, замотав шалью горло.

– Я знаю. – Голос ее едва был слышен. – Я просто думала, мне нужно подышать свежим воздухом. И еще мне нужен бергамот.

Берни отрезал ей несколько стеблей.

– Что случилось, а? Саймон сорвал голос, я так думаю, у него жар. Что это у вас происходило в выходной? – спросил он.

Она ограничилась полуправдой.

– Я собирала морской уголь, Саймон помогал Алеку, своему отцу. Был сильный дождь.

Голос ее теперь был больше похож на писк. Эви взяла бергамот и, еле передвигая ноги, побрела по тропинке обратно. Она уже заворачивала во двор, когда из гаража вышел Роджер. Она ускорила шаг, заметив улыбку на его лице. В пальцах он вертел сигарету.

– Не так быстро, – окликнул он Эви. – У нас тут не гонки.

Она с трудом произнесла:

– В каком-то смысле гонки. Мне нужно готовить завтрак, а у тебя есть свои обязанности.

Она попыталась обойти его, но он шагнул в ту же сторону, что и она. Она сделала шаг вправо, он повторил ее движение.

– Миссис Мур уже встала и занимается завтраками. Почему бы нам не пройтись?

На губах у него играла кривая усмешка, серые глаза были холодными, как небо над головой, коротко подстриженные прямые волосы выглядели так, будто были чем-то смазаны. Черный костюм и галстук выглядели безупречно, а рубашка была такой белой, что ее можно было бы назвать ослепительной, если намереваться сделать ему комплимент. Она не хотела. Он повторил свой вопрос:

– Почему нет, мы могли бы получше познакомиться.

Почему нет? «Да потому что молва о тебе бежит впереди тебя, парень», – хотелось ей крикнуть. Но он был выше ее по положению, и она не настолько глупа, чтобы говорить вслух то, что думает. Поэтому она улыбнулась, но продолжала идти в сторону кухни. Он шагнул к ней. Она решительно подняла руку и отступила назад. Он плотно сжал губы. Эви показала на свое горло и выдавила несколько слов.

– Ты же слышишь, что у меня совершенно больное горло. Тебе что, хочется заболеть? Ты же только начал работать камердинером у мистера Оберона.

Едва она произнесла эти слова, она поняла, что совершила ошибку. Улыбка исчезла с его лица, он вспыхнул. Она продолжала:

– Наверно, очень интересно быть камердинером у кого-то, кто так нуждается в твоем опыте. Мистеру Оберону надо было бы поучиться у тебя.

Слева от себя она видела, что из гаража за ними наблюдает Лен, водитель, а за ним, в глубине гаража, виднелся «Роллс-Ройс». Лен передвинулся поближе, чтобы лучше видеть. Что тут, по его мнению, театр, что ли? В голове у нее стучало.

Снизу из кухни послышался голос Милли:

– Эви, мы ждем тебя, иди быстрей. Миссис Мур… Ну, в общем, она тебя торопит.

Вот вовремя, спасибо.

– Мне нужно идти, – сказала Эви. Голос ее сел так, что почти уже не был слышен. Какое-то мгновение Роджер всматривался в нее, как будто оценивал товар на прилавке. Еще минута, и он начнет проверять, достаточно ли она спелая. Голова у нее кружилась. Он шагнул в сторону и поклонился.

– Прошу, Эви Энстон. Не сомневаюсь, у нас еще будет возможность поболтать, когда ты будешь в голосе. И запомни, я камердинер обоих, пока лорд Брамптон дома.

Эви чувствовала себя так, будто удирала, потерпев поражение, и ненавидела себя за это. Едва передвигая ногами, она вошла на кухню, держа в руках бергамот. Миссис Мур стояла, уперев руки в бока.

– Не выходи отсюда без моего разрешения. И не оставляй на Милли кашу. И вообще ее одну. Так что ты можешь теперь сказать, Эви Энстон?

Эви понимала, что много она не скажет, однако она попыталась. Но голоса не было совсем. Вместо слов она подняла пучок бергамота и помахала им. Миссис Мур перевела взгляд с Эви на траву. Милли сказала:

– Ей очень плохо. Правда. Горло болит. Она собирала морской уголь с… со своей семьей.

Девушка вспыхнула. До сих пор она не произносила таких длинных речей, и Эви подумала, что Милли заслужила, чтобы ее приласкали. Миссис Мур забрала у нее траву.

– Посиди-ка на табуретке, рядом с плитой. А я приготовлю чай с бергамотом и медом. И кое-чем еще. Погоди, я сейчас вернусь.

Повариха взяла из буфета чашку и пошла к себе. Эви погладила Милли по плечу.

– Спасибо, – шепотом сказала она.

– Я видела тебя с камердинером, – отозвалась Милли. – Он такой симпатичный. Немного похож на моего папу. Не понимаю, почему все так плохо о нем говорят.

Эви не владела своим голосом, чтобы ответить ей, что в камердинере нет ничего симпатичного, и у нее не было сил даже попытаться что-то сказать.

Вернулась миссис Мур с чашкой. Туда она положила листья бергамота и мед и залила горячей водой, потом подтащила табуретку и заставила Эви сесть и не давала встать все время, пока та пила чай. Оказалось, что миссис Мур добавила в чашку джин, и Эви чуть не подавилась. Миссис Мур предупреждающе покачала головой, подтаскивая свою помощницу к печке.

– Я разберусь с завтраком, а ты пока соберись с силами. Это простуда, ничего страшного, пройдет. Я бы отправила тебя в постель, но здесь, на кухне, будет потеплее. Отдыхай как получится, но, силы небесные, мистер Оберон спустится сюда, и леди Вероника тоже, после их прогулки верхом. Они будут пить чай, и нам придется напечь пирожных повкуснее.

– Спустятся сюда? – одними губами проговорила Эви, перед глазами у нее все плыло. Рядом Милли и Энни чуть не пролили кашу, которую они переливали в глиняный котелок.

Миссис Мур взбивала яйца для омлета, предназначавшегося для хозяев, но распухшие запястья мешали ей. Эви выпила чай до капли и забрала у поварихи венчик.

– Я сама сделаю, а вы нарежьте лосося, – прошелестела она.

Миссис Мур похлопала ее по плечу.

– Хорошая девочка. Милли, а ты отнеси кашу туда, через коридор.

И добавила шепотом:

– Мое лекарство поможет тебе пропотеть.

Прислуга устремилась через центральный проход в зал, болтая и толкаясь. Лил шла почти в самом конце, за ней шел Роджер. Лил прихорашивалась. Что же, для него в самый раз. И тут же Эви заметила, что миссис Грин отозвала Лил в сторону, лицо ее было строгим.

Милли и Энни поволокли тяжелый глиняный котелок по коридору, отдуваясь и пыхтя. Лосось был уже почти готов, бекон нарезан. Жара, исходящая от плиты, действовала целительно, помогал и жар внутри, одежда Эви отсырела от пота, и горлу стало легче. Миссис Мур оглядела ее.

– Я говорила тебе, что мистер Оберон раньше приходил сюда с Вейни, и леди Вероника тоже. И потом они время от времени приходили, если ухитрялись не попасться на глаза леди Брамптон. Я предполагаю, что леди Брамптон будет отдыхать, перетрудившись с обедом. Хотя пальцы до костей она вряд ли стерла.

Миссис Мур вытирала стол сырой тряпкой. Обе засмеялись.

– Я так думаю, им нужен домашний уют, а наверху они его вряд ли найдут. Они будут говорить по-французски, если захотят, чтобы я не поняла, о чем речь. Невежливо, черт возьми, но они же господа, откуда им понять. А ты можешь пойти в кладовую, произвести там учет, заодно и язык освежишь. Но будет скучно, имей в виду.

Она смела со стола крошки на пол.

– Подмети, когда будешь в силах.

Каким-то образом Эви разделалась с делами. Она приготовила и подала запеканку с бараниной, куда входили остатки от обеда хозяев и свежая баранина с домашней фермы. Сама она не чувствовала аппетита. Роджер сидел на мужской стороне стола. Он улыбнулся ей. Милли толкнула ее локтем. Эви не обращала внимания ни на него, ни на нее. Еще до того, как ланч закончился, она встала и пошла готовить суп для хозяев, нарезая трясущимися руками пастернак. Ей пришло в голову, что сжигающий ее тело жар мог бы растопить масло в сковороде. Она вывалила пастернак в сковороду и пассеровала его, пока он не стал мягким. Потом добавила бульон и тушила всю эту проклятую сковороду целых полчаса, мечтая только о том, чтобы рухнуть на пол и заснуть.

Милли и Сара убрали стол в зале для прислуги, а Эви сидела на табуретке и протирала суп сквозь сито. Голова бешено стучала. Затем суп надо было протереть по второму разу – через волосяное сито. Плечо ныло. Как там Саймон? Она по крайней мере в тепле. Джек тоже в тепле, хоть и измученный, после того как рубил уголь в забое. И Тимми в тепле, сидит в темноте у дверей, ожидая, когда подойдет очередная вагонетка, чтобы вовремя открыть и сразу же, как только проедет, закрыть за ней двери. Он должен все время оставаться начеку. Она одернула себя – ей тоже спать нельзя.

Она подбавила в кастрюлю немного бульона. Суп готов вовремя, можно подавать. Арчи понес кастрюлю наверх. Миссис Мур заранее подготовила баранину, и теперь мясо жарилось на плите на медленном огне. Овощи были готовы. Эви слепила тарталетки и поставила их печься во вторую духовку. Девушки в моечной возились с тарелками. Очистив и отмыв их, они расставляли все по своим местам. Ланч закончился. Пока миссис Мур оставалась в своей комнате, Эви испекла кексы и булочки. Повариха вернулась с вареньем из буфета миссис Грин.

– Это для булочек, – сказала она. От нее пахнуло джином. Эви принялась заваривать чай – его аромат заглушит запах алкоголя. Она подала чашку миссис Мур и разлила чай для девушек на кухне. Они расселись вокруг стола, и миссис Мур, кивая головой, улыбнулась и сказала:

– Хорошая ты девочка, Эви.

Никто не понял, к чему относилось замечание.

Когда с чаепитием было покончено. Милли принесла скатерть и накрыла на стол согласно указаниям миссис Мур. Кексы, печенье и булочки были в изобилии, выбор варенья широчайший, и Эви взбила сливки на случай, если мистер Оберон захочет добавить их к булочкам. Слуг предупредили, чтобы они оставались в своем зале и не смотрели в сторону кухни, потому что никто из них не имеет права наблюдать за господами или попасться им навстречу. Эви почувствовала, как в ней поднимается ярость. Достаточно, что это правило действует наверху, но здесь, внизу, – территория прислуги. Она подавила эту мысль и встала. Ноги, казалось, омертвели. Миссис Мур отправила ее в большую кладовую – проверять запасы продуктов. Остальных она разослала кого в холодную комнату, кого в кладовку с вареньем – по просьбе миссис Грин – чистить полки и помыть пол.

Мистер Оберон и леди Вероника прибыли в четыре часа. Они прошли через нижний коридор. Дверь кладовой была приоткрыта достаточно, чтобы Эви могла видеть их разгоряченные после верховой езды лица. Одежда обоих была забрызгана грязью. Лицо молодого человека выглядело хуже теперь, когда кровоподтеки стали выходить наружу. Брат и сестра извинились за прогулочные наряды, объясняя их тем, что слишком далеко уехали, поскольку дорога хорошо подсохла и прекрасно подходила для галопа.

Миссис Мур было позволено сидеть, и Эви из кладовой, где она пересчитывала запасы сахара, муки и прочей бакалеи, было удобно слушать и смотреть. Она слышала, как они попросили миссис Мур поблагодарить миссис Грин за великолепную сдобу, поскольку, как им известно, ее печет экономка. Дальше довольно бесцельно обсуждалась погода, уход из жизни Вейни, приход весны и наступление тепла.

– Конечно, весна скоро придет, – сказала леди Вероника, – но в этом году она запаздывает.

У миссис Мур спросили, как она себя чувствует, и повариха уверила их, что все замечательно, премного благодарна, миледи.

Эви немного успокоилась, потому что то, что она слышала, было разговором нормальных, приятных, неравнодушных людей. Потом наступило молчание, и леди Вероника произнесла:

– Об, as-tu pensé aux économies, qu’il faut faire dans Auld Maud?[16]

Эви покачала головой. Миссис Мур поймет, что они говорят о мерах экономии, которые, по-видимому, предстояло произвести Оберону. До чего невежливо, миссис Мур была права. Но очень интересно.

Мистер Оберон отвечал по-французски распухшими губами, так что слова его звучали нечетко.

– Ну да, как я сказал, когда мы катались, нам придется для начала сократить число опор в забоях. Я поговорю с Дэвисом, чтобы он передал это крепильщикам. И да, Вер, я много думал. Я знаю, ты считаешь, что я должен прекратить это, но как я могу? Не могла бы ты вообще держаться в стороне от этих дел?

Его слова не были просьбой.

– Ничего, придется им смириться и вытащить опоры, когда забои будут выработаны. Новых не будет. Они знают свою работу, все будет в порядке. Я обсуждал и другие мои проекты с Дэвисом, но это мы сделаем в ближайшее время. Дэвис возражал, он говорит, люди будут недовольны из-за опор. А я ему ответил, что им платят за работу, а не за хорошее настроение. Как мы управляем шахтой, черт побери, их не касается и, по-моему, тебя тоже. Мы даем им работу, и у их семей есть кусок хлеба. Вот этим они должны быть довольны, Вер.

Леди Вероника отколупнула глазурь с печенья и стала ее есть руками. Она тоже говорила по-французски.

– Такое впечатление, что я слышу отца. А где же ты сам во всем этом, Оберон? И что будет с людьми? Для них это большой риск, разве не так?

– Ради бога, Вер, зачем ты продолжаешь обсуждать эту тему? Мы уже наговорились во время прогулки. В последний раз объясняю тебе: опоры в отличном состоянии, и в шахте их слишком много. Крепильщикам просто нужно будет вытащить часть и отправить их в другие забои. Шахтеры всегда заявляют, что они опытные забойщики, так что они поймут, если крыша в забое начнет рушиться, и успеют выбраться, и им останется только достать оттуда уголь. Таким образом, им не придется отбивать его.

При этих словах Эви почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Как он смеет? Ведь он говорит о ее семье, ее друзьях, обо всех шахтерах. Он отодвинул тарелку с недоеденным кексом. Губы у него явно саднило. Так ему и надо, пусть боль жжет его, как жалом. Леди Вероника спросила по-прежнему по-французски:

– Но вспомни о несчастных случаях. Они происходят каждый месяц, слишком часто. Нужно что-то делать, а мы делаем наоборот. Как мы можем!

Эви грызла карандаш. Молодая госпожа виделась ей теперь совсем по-другому.

Мистер Оберон выпил до конца чай и стукнул чашкой о блюдце, вытирая подбородок. Губы плохо слушались его. Ложечка в чашке зазвенела. Миссис Мур разглаживала свою салфетку, краска поднималась у нее от шеи к лицу. Мистер Оберон поднял глаза и посмотрел прямо в кладовую. Эви замерла, но она боялась напрасно. Дверь была только приоткрыта, и его взгляд скользнул в сторону. Он улыбнулся миссис Мур, одновременно обращаясь по-прежнему по-французски к сестре:

– Хватит об этом, Вер. И кстати, не хочешь ли ты сказать отцу, что люди важнее, чем сальдо в его бухгалтерских книгах?

Наступило молчание, затем леди Вероника перешла на английский:

– Мы не должны больше задерживать миссис Мур, Оберон. Скоро вернется миледи.

Разговор снова перешел на обыденные темы, но, похоже, от расслабленной домашней обстановки мало что осталось. А разве не за этим, по словам миссис Мур, они приходили на кухонное чаепитие?

Эви обходила полку за полкой, завершая подсчеты. Она должна передать услышанное Джеку, но что он сможет с этим сделать? Так всегда действуют собственники шахт, не больше и не меньше. Но все-таки, наверно, всегда лучше знать положение дел? Она понимала, что злится, но из-за стучавшего в голове молотка, боли в горле и ломоте в руках и ногах не очень чувствовала свое настроение.

Мистер Оберон и леди Вероника покинули кухню ровно в четыре сорок пять, пообещав, что придут на следующий день. Та-ак, думала Эви, и что же нам тут, в подвале, придумать, чтобы справиться с суетой? Вы что ж думаете, нам так нравится видеть вас тут, что мы вам и роскошный ковер расстелим? Позволила бы она Джеку принимать такие решения, какие принимал Оберон? Да черта с два. Она бы рассвирепела, бунтовала, а не спорила. Но что бы она смогла сделать, если бы ее отец избил до полусмерти Джека, когда тот пошел против его воли? Голова ее разрывалась от боли и не давала думать.

Эви вышла из кладовой с составленным ею списком имеющихся продуктов. Девушки ели оставшиеся кексы, а то, что не могли доесть, сложили в жестяную коробку, на случай если понадобится подкрепиться. Миссис Мур взглянула на часы. Усталость согнала краску с ее лица.

– Время готовить обед.

И добавила, обращаясь к Эви:

– Мальчик раздавлен. Он будет делать все, что ему прикажут, или отец снова его изобьет. Лицо у него…

Эви подумала о своем отце, о том, как он будет вытаскивать опоры, чтобы использовать их в другом месте, о своих братьях, о том, что расстояния между опорами станут больше. Вот они точно будут раздавлены, по-настоящему раздавлены. И всякое сочувствие к отпрыску Брамптона, которое она почувствовала в ту ночь у конюшен, полностью испарилось.

Была уже полночь, когда она завалилась в постель с горячими кирпичами. И снова ей захотелось узнать, как Саймон, тепло ли ему, и как там отец и братья, не подвергаются ли они опасности. А как будет завтра, через неделю, через месяц?

С утра она снова выскользнула из дома и, миновав двор, пошла по тропинке к складу садовников. В этот раз она спросила разрешения, и миссис Мур сказала просто:

– Возьми все-таки мою шаль. Ты должна быть в тепле.

Голос Эви по-прежнему звучал как хриплый шепот, и она пребывала в каком-то полусознательном состоянии, настолько высокой была у нее температура. Саймон оказался на месте, и она просто передала ему список необходимых овощей, составленный миссис Мур, поскольку голос к ней не вернулся даже после трех чашек чая.

Саймон поморщился и шепотом сказал:

– Ты тоже потеряла голос?

Его собственный звучал как хриплое карканье, он весь пылал, и руки у него дрожали.

– Нам следовало бы быть в постели, – прошелестела она.

Он взглянул на нее и расхохотался.

– Вот это да, девушка! А что скажет твой папа?

Снова слова его прозвучали как карканье, но в этот раз он закашлялся, содрогаясь всем телом. Эви подумала: слава богу, что так. И о чем только она думала, когда сказала это? Святые угодники, скорее взять бергамот и бежать!

Она ткнула пальцем на бергамот в общем списке.

– Мне он нужен, – одними губами произнесла она. – Приходи на кухню и тоже попей чай с бергамотом. Миссис Мур добавляет туда джин.

Он смотрел, как она шевелит губами. Она указала на горло и продолжала:

– Не так больно, если не стараешься говорить. И я бы хотела узнать, как Джек.

Он кивнул, в глазах его сразу же появилось отстраненное выражение.

– Держись в тепле, красавица. Я подойду попозже.

Она протянула к нему руку, но он уже отвернулся, прошел в глубь помещения и вернулся с бергамотом. Не глядя на нее, он передал ей пучок.

– Я должен заниматься делами, – шепотом сказал он и повернулся к ней спиной. Ну да, она сказала про Джека, и он опять завелся из-за этой ерунды с командой марра.

Она сначала собиралась попросить его рассказать Джеку про планы Оберона, но вместо этого повернулась и вышла, бросив взгляд через плечо. Его уже не было. И тут же вся ее энергия испарилась, и она с трудом доковыляла до обнесенного стеной сада, миновала основной овощной склад и остановилась, прислонясь к стене. Голова страшно кружилась. Холодные кирпичи вдавливались в спину, не давая ей упасть. Она сосредоточилась на этих ощущениях, стараясь привести как-то голову в нормальное состояние.

Она вдыхала и выдыхала воздух, и в какой-то момент ей показалось, что вокруг воцарилась тишина, а ветер стих, но потом она услышала голоса – они доносились из-за угла, со стороны кухонного двора. Ага, есть на чем сосредоточиться, чтобы остановить это кружение. Она сильнее прижалась к стене – пусть кирпичи впиваются в тело, только бы опереться на что-то. Она заставила себя слушать голоса. Один принадлежал шоферу, другим, более громким, был голос Роджера. Он кричал. Голова кружилась меньше. Она должна вернуться на кухню, но… Она выпрямилась и тут же снова обмякла, потому что головокружение возобновилось. Ветер трепал одежду. «Погоди-погоди чуть-чуть», – повторяла она себе.

Слова Роджера слышались теперь отчетливо.

– Да вовсе меня не понизили, черт побери. Лорд Брамптон хочет, чтобы рядом с его сыном был кто-то с ясной головой.

Шофер что-то сказал и засмеялся. Голос Роджера звучал совсем громко и злобно.

– Ну, так я выше тебя не на несколько ступенек, а гораздо больше, ты, паршивый холоп!

Она представила его себе: поворот головы, холодные, как лед, глаза. Вот-вот начнет расхаживать туда-сюда с напыщенным видом. Но шофер тоже заговорил громче. Вот молодец.

– А ты докажи. Да что, черт побери, ты можешь сказать кому-то, у кого достаточно ума, чтобы поступить в университет? А ты ни на одну ступень не выше меня, чтобы ты знал. Я шофер. И не вздумай пускать в ход кулаки. Свободное время я провожу в боксерском зале.

Эви совсем выпрямилась. Головокружение прошло. Ей хотелось заглянуть за угол, чтобы увидеть, как Роджеру достанется. Она сделала шаг вперед и задела ногой лейку. Раздалось звяканье металла. Она замерла. Те замолчали, потом Роджер начал снова:

– Я и не собирался, не будь дураком. У меня есть дела поважнее, чем препираться тут с тобой. Как раз сегодня утром я подкинул ему одну идею.

Он понизил голос, но слова были слышны отчетливо.

– По поводу недвижимости. Местные дома необходимо скупить как можно быстрее, чтобы положить конец планам этих проклятых шахтеров прибрать их к ручонкам. Больше ничего не могу тебе сказать, Лен. Я убедил его, что все, что ему нужно сделать, – это последовать примеру лорда Брамптона, то есть действовать быстро, и тогда его ждет полный успех.

Шофер разразился громким хохотом.

– Дьявол тебя забери, ты что, целый словарь проглотил? По-твоему, значит, ты умный, если умеешь говорить длинные слова и подобострастно высказывать гнусные мыслишки? Никакого умного совета ты ему не давал, ты просто подслушал их разговор, болван, так что катись отсюда! Мне надо проверить мотор, тут хотя бы обычная грязь.

Эви снова прижалась спиной к стене. Недвижимость? Фроггетта? Да, наверняка речь о домах Фроггетта. Она услышала, как миссис Мур в дверях зовет:

– Эви? Да где же эта девчонка?

Мужчины снова замолчали. Ушли? Эви оттолкнулась от стены и чуть не упала, потому что все вокруг закачалось как на качелях. Она оперлась рукой о стену, снова выпрямилась, глубоко вздохнула и вошла во двор. Шофер подошел к старому ящику у входа, чтобы выбросить тряпку, а Роджер расхаживал туда-сюда по булыжнику двора. Она попыталась ступать быстрее, направляясь к ступенькам, преодолевая боль во всем теле, усиливающуюся при каждом шаге.

– Я уже иду, миссис Мур, – но из горла вылетело только слабое попискивание.

Роджер внимательно наблюдал за ней, потом расправил плечи и улыбнулся ей, направляясь к входу. Он оказался на ступеньках одновременно с ней и преградил ей путь. Эви подняла на него глаза и показала на свое горло, делая шаг в сторону. Он повторил ее движение. Сзади послышался смех шофера. Над кем он смеялся – над ней или над Роджером? Лицо его окаменело, и он приблизился к ней.

Ветерок донес собачий лай. Ягодка и Изюм забежали в конюшенный двор, но конюхи незаметными пинками тут же их выгнали. Роджер ухватил ее за локоть, причиняя ей боль.

– Как прелестно! Я так и надеялся, что у нас будет шанс поболтать – и так скоро.

Эви только кивнула, но ничего не сказала. Она не могла говорить, горло слишком болело и распухло. Ей хотелось быстрее попасть на кухню и заварить себе чай с бергамотом и, может быть, капелькой джина. Вчера это ей вроде бы помогло, и она продержалась на ногах целый день. К тому же она стала лучше понимать миссис Мур. А еще ей хотелось увидеть Джека и рассказать ему о том, что она узнала. Круговерть мыслей мешала ей сосредоточиться. Ей стало дурно.

Шофер окликнул Роджера:

– Я вернусь позднее, к ланчу. Передай это своему хозяину. Я люблю большие порции.

Эви обернулась. Он чистил что-то промасленной тряпкой, устроившись напротив гаражных ворот. В рабочей одежде с грязными ногтями он совсем не был похож на того красавца в форме и начищенных сапогах, каким его обычно видели. Лил бы не впечатлилась. Эви тряхнула головой, чтобы избавиться от этой мысли. Прочь из головы! Какое ей дело до Лил? Но и эта мысль тоже унеслась из головы.

Роджер не сводил с нее настойчивого взгляда. Что он только что сказал? Но произвело ли на него впечатление выражение ее лица? Нет, не произвело, поняла она. Эви закашлялась, в надежде, что он не захочет рисковать и подцепить заразу. Он отступил на шаг, но тут же снова приблизился.

– Качаешь головой? Не хочешь, чтобы тебя видели со мной? Строишь из себя недотрогу, что ли? Умная девочка. Пойдем, я провожу тебя до кухни.

Он повел Эви к ступенькам, крепко держа за локоть. Уже до ее слуха донесся кухонный шум, и она увидела, как Лил с метлой в руках торопливо идет по коридору к черной лестнице. Она уже успеет подмести в гостиной, пока семейство еще нежится в постели. Роджер приостановился, его пальцы на ее локте разжались.

Эви выдернула руку и бросилась вниз по ступенькам. В голове укоренилась одна-единственная мысль, вытеснившая все остальные. Они не готовы выкупить дом Фроггетта, и Джек должен знать о новых планах Брамптонов. Но зачем? Это разобьет ему сердце. И говорить ли ему об опорах? Что он сможет сделать, если она расскажет?

В кухне было тепло, чайник уже кипел, на столе стояла чашка с джином. Она повесила шаль на крючок за дверью в кладовой и опустилась на табуретку, пока миссис Мур, неодобрительно цокая языком, добавляла в чашку бергамот и мед, перед тем как налить туда кипяток. Эви обхватила чашку ладонями и начала медленно отхлебывать чай. По лицу ее струились слезы, но пусть все думают, что она плачет, потому что ее замучила лихорадка.

На следующий день Эви на велосипеде приехала на перекресток встретиться с мисс Мэнтон, если та действительно появится, как обещала. Девушка не видела Саймона со вчерашнего дня, когда она приходила за бергамотом. Ей было так плохо, что она едва что-то замечала. Сегодня ей было немного лучше, и она была свободна до половины десятого вечера. Может быть, голова будет работать лучше, и она сможет решить, что передать Джеку, и нужно ли вообще что-то передавать.

Если она задержится на собрании, сказала миссис Мур, пусть не нервничает, окно в кладовой не будет заперто, как и в прошлое воскресенье. Эви снова сделала себе чай с бергамотом, но на этот раз без джина, потому что миссис Мур предупредила, что не годится к нему привыкать. Эви, загоняя велосипед за стену и дожидаясь мисс Мэнтон, размышляла об этих словах поварихи. Значит ли это, что миссис Мур перестанет пить? Да нет, не будь дурочкой, сказала она себе, от этой привычки так скоро не отделаешься. Эви попыталась придумать, что ей делать с услышанными новостями насчет шахты и домов Фроггетта, взвешивала все «за» и «против», но у нее ничего не получалось, она мерзла под порывами шквалистого ветра, и все, чего ей хотелось, – это свернуться клубком и заснуть, как это сделал бы на ее месте любой нормальный человек в выходной день.

Звук копыт донесся до ее слуха еще до того, как появилась Салли, гнедая пони, запряженная в коляску. Не успела Эви устроиться, как мисс Мэнтон схватила ее за руку и сказала:

– Не знаю, как мне благодарить вашу семью. У Эдварда пневмония, его выпишут недели через две, но без Джека и всех вас он бы не вернулся, – она проглотила конец фразы, стараясь справиться со слезами. – Не могу представить, как я смогла бы жить без этого старого дуралея. Я заходила к вам. Там все простужены, но работают, хотя не стоило бы. Эдвард захочет встретиться с ними, когда вернется домой.

– Самое главное, что он по-прежнему с нами, – сказала Эви едва слышным голосом. Распухшее, пересохшее горло все так же саднило. Она умолкла, и мисс Мэнтон сочла, что болезнь не позволяет Эви разговаривать. А Эви думала о том, чтобы Эдварду не пришло в голову воспользоваться случаем наставить Джека на путь праведный. Она знала, что пастор питает отвращение к кулачным боям. Но как еще Джек может заработать… Стоп. Нет никакого дома. Скоро уменьшится количество опор. Войдет в силу Акт о восьмичасовом рабочем дне, и скорее всего начнется забастовка. Надо перестать мусолить эти мысли.

Зал для собраний оказался полон. Выступавшая говорила о недавно провозглашенном Народном бюджете[17], в котором предусматривалось повысить налоги, чтобы обеспечить социальную защищенность и пенсии. В зале стоял легкий шум, и Эви почувствовала, как впервые, после того как она узнала о проектах Оберона, тяжесть у нее на сердце немного спала. Наконец-то появились надежды на равенство. Именно тогда выступавшая, блестяще одетая молодая женщина с пером на шляпе, представленная как подруга Эммелин Панкхерст[18], подняла руку, призывая к тишине.

– Мы, разумеется, направим протест членам правительства против их расстановки приоритетов. Мы женщины и должны получить право голоса перед обсуждением налогов.

С первых рядов послышалось шуршание, и модные шляпки закивали. Эви только смотрела на них, потрясенная, потом взглянула на свои руки, сжавшиеся в кулаки. Даже здесь, среди этих женщин, были те, кто наверху, и те, кто внизу. Никому не под силу изменить положение вещей.

Она вздохнула, слишком измученная, чтобы продолжать бороться, слишком больная, чтобы протестовать. Мисс Мэнтон прижалась к ней плечом и шепнула:

– Это неправильно.

В других местах в зале послышался шепот, но непонятно было, что они говорили. Были они за или против?

Выступавшая продолжала:

– Как только мы получим право голоса, мы сможем изменить жизнь наших сестер и братьев самыми разными путями. Мы будем оказывать давление на правительство либералов, чтобы оно занималось рассмотрением всего, что необходимо менять. Вы только представьте: женский батальон своими голосами изменяет общество. Народный бюджет подождет, но мы не можем ждать.

В зале захлопали.

– Мы настаиваем на принятии закона о праве голоса для женщин на этой сессии парламента, – объявила женщина. – Слишком долго нас игнорировали, нам внушали ложные надежды. Довольно! Не так слабы наши мозги, как они говорят. Мы посещаем курсы в университетах, но нам не дают дипломов, у нас есть свои занятия, есть головы на плечах. От нас словами не отделаешься.

Аплодисменты усилились. А снаружи уже собираются мужчины, чтобы освистывать, пихать и оплевывать женщин, когда они будут возвращаться домой. Эти люди, кажется, производят слюну в неограниченном количестве. Во рту у Эви было сухо. Она коснулась трехцветного – фиолетово-бело-зеленого[19] – значка на груди. Столько перемен должно произойти, но когда и как? Препятствия ожидают на каждом шагу – ее класс всегда подавляли и ограничивали, даже здесь – Панкхерсты, единомышленницы-суфражистки. Неужели только она одна понимает несправедливость возражений против Народного бюджета?

Выступавшая покинула трибуну под топот ног. Многие заразились общим воодушевлением и присоединились к общему восторгу. Эви с мисс Мэнтон не разделяли энтузиазма, были и другие в зале, кто сидел молча. Лица их были усталыми, одежда поношенной, а фетровые шляпы серыми.

Потом пили чай, усаживались на пол и на коленях разрисовывали плакаты и писали лозунги, одновременно обсуждая вопрос приоритетов. Эви взяла плакат, переданный ее группе, состоявшей из четырех женщин. Она огляделась. Не все опустились на колени, некоторые сидели в креслах вокруг столиков, и их модные яркие шляпки наталкивались друг на друга, когда они рисовали или смеялись. Для них это какая-то игра, способ провести время?

Председательница, миссис Дейл, вдова из Госфорна, провозгласила с трибуны:

– Право голоса должно идти перед налогами, такова общая идея, дамы. Когда мы получим право голоса, в нашей власти будет голосовать за тех, кто проводит в жизнь наши идеи. И тогда мы займемся уничтожением язв, присущих нашему обществу.

Интересно, подумала Эви, а говорит ли мисс Дейл со своими домашними так, будто призывает их к великим свершениям? Как это, должно быть, утомительно. Она уставилась на разложенный на полу плакат. Возле мисс Мэнтон лежали кисти и баночка с черной краской, и она протянула одну кисть Эви. С ними были Сьюзан и мисс Ламберт, обычно сидевшие на заднем ряду. Эви смотрела, как мисс Мэнтон выводит слова, будто на уроке в воскресной школе, большими округлыми буквами, аккуратно, ну до чего же аккуратно.

Эви не хотелось брать кисть, не хотелось начинать писать слова, которые она не одобряла. Или одобряла? Будет ли лучше, если женщины сначала получат право голоса? Принесет ли это больше добра? И она медленно, неохотно начала писать.

Когда с плакатами было покончено, они вышли из здания, пробиваясь сквозь толпу орущих мужчин перед дверями. От них пахло спиртным, и они хватали женщин за одежду, срывали с них шляпы. Один плюнул в Эви, но не попал. Ясно, он не шахтер – тот бы не промахнулся. Она остановилась и начала смеяться странным, почти беззвучным смехом. Мисс Мэнтон подтолкнула ее сзади.

– Давай, Эви, не останавливайся. Только не здесь.

Эви резко очнулась и последовала за женщиной, идущей перед ней, ускоряя ход, чтобы не отставать, отшвыривая тянущиеся к ней руки. Ей хотелось как можно больнее ударить, исколошматить их всех, расквасить ухмыляющиеся физиономии. Может, и правильно, что право голоса важнее, чем налоги? Как понять? А леди Вероника и мистер Оберон тоже оказались в таком замешательстве?

Они пробились к краю толпы, перетекавшей на дорогу. Если бы явилась полиция, арестовали бы женщин, а не мужчин, поэтому многие поторопились удалиться. Остались те, кто хотел, будучи арестованными, попасть на страницы газет. Эви и мисс Мэнтон были среди тех, кто ушел. У них своя жизнь, им надо зарабатывать и заботиться о близких. И при этой мысли Эви не выдержала и зарыдала. Она шла, спотыкаясь по дороге, и из груди ее вырывались хриплые всхлипывания.

Мисс Мэнтон, шагавшая впереди к дому своей подруги, где в конюшне их ожидала коляска, резко обернулась.

– Эви, дорогая моя. – Она обняла ее и подтолкнула вперед. – Пойдем, нам нужно поскорее уйти с этого места.

Позади оставалась толпа орущих и улюлюкающих мужчин, некоторые из них преследовали торопливо уходящих, так же как Эви с мисс Мэнтон, женщин. Мисс Мэнтон помогла Эви забраться в коляску и пустила Салли рысью.

– Дорогая Эви, тебе нехорошо? – спросила она.

Хриплым шепотом Эви рассказала ей о тех шагах, которые предпринимала их семья, чтобы купить себе маленький дом и освободиться от системы привязки шахтеров к шахте через жилье.

– Вот почему Джек дерется, вот почему они работают в дополнительные смены, почему мы собираем морской уголь, продаем выращенный папой порей, выводим голубей на продажу. А теперь Брамптоны хотят сами выкупить дома у Фроггетта. Я слышала, как камердинер рассказывал шоферу. Конечно, они хотят, почему нет? Почему мы так глупо решили, что они не будут их выкупать? И тогда весь поселок будет принадлежать им. Мы должны были догадаться. И они собираются уменьшить число опор в шахтах. Крепильщики должны будут забирать их и использовать в других местах. И тогда промежутки между опорами увеличатся. Шахтеры не услышат, как трещат доски, пока крыша не обрушится. А я не могу решить, понимаете, сказать мне Джеку об этом или нет. Он ведь ничего не может тут поделать. Так какой смысл говорить?

Пони продолжала бежать рысью, и фонарь на коляске раскачивался во все стороны. Эви продолжала рыдать. Мисс Мэнтон сжала ее руку и бормотала что-то успокаивающее. И только когда они доехали до места, где Эви оставила свой велосипед, молодая женщина заговорила:

– Перестань называть меня мисс Мэнтон, что за нелепость. Мы обязаны вам всем. Меня зовут Грейс, пожалуйста, зови меня по имени. Ты мой друг. Все вы мои друзья. И вот еще что, Эви. Ничего не говори своему брату о Фроггетте, а говорить ему про опоры или нет, ты реши сама. Про дома дай мне подумать. Часто препятствия можно обойти.

Эви пожала плечами. Ничего тут не обойдешь. Сердце у мисс Мэнтон доброе, и она может прибегнуть к помощи молитвы. Возникшее раздражение побудило ее спрыгнуть с коляски на землю. Ну как она может называть свою бывшую хозяйку Грейс? Она так давно знает ее как мисс Мэнтон и не может называть ее по-другому.

Эви кивнула и сказала:

– Спасибо. Ваши молитвы очень помогут нам.

Мисс Мэнтон рассмеялась.

– Ты недооцениваешь меня. Иногда молитвам нужно чуточку помочь. Не переживай, Эви, и просто выздоравливай.

Глава 9

На следующее утро Эви ракладывала на столе все необходимое для приготовления завтрака. Руки поварихи так распухли, что стали похожи на сардельки. Слуги уже позавтракали, но хозяевам завтрак отнесут позже. Эви тихо сказала:

– Я сама все приготовлю, и ланчи тоже, вы просто говорите что-нибудь. Никто ничего не заметит. Милли подумает, что вы обучаете меня, и в общем-то так оно и есть.

Миссис Мур кивнула. На лице ее были написаны страдания.

– Тут еще спина и колени, девочка моя. Бывают дни, когда все уж очень плохо.

В глазах поварихи стояли слезы. Эви сглотнула собственные. Наконец ломота в теле начала отпускать, головная боль лишь чуть-чуть напоминала о себе. Голос тоже возвращался. Она достала сита с нижней полки кухонного шкафа. У нее хотя бы есть семья; у миссис Мур не было никого. Ну нет, вовсе не так: у миссис Мур теперь есть семья Форбс, и все на этом.

Но что в этом проку, если у семьи нет дома? В ярости от собственного бессилия Эви бросила сита на стол, и они покатились к краю столешницы. Миссис Мур попыталась схватить их, но не успела. Сита упали на пол.

Как раз в этот момент из зала для прислуги вернулась Милли с пустым котелком из-под каши.

– Не с той ноги встала сегодня, Эви? – поинтересовалась она.

Миссис Мур пристально посмотрела на Эви.

– Теперь их придется помыть. Отнесешь в моечную и вернешься с улыбкой на лице.

Она не рассердилась, но казалась озабоченной. Эви вспыхнула от стыда и сделала, как ей было сказано. В моечной было холодно, руки у Энни и Сары с закатанными до самых локтей рукавами выглядели все такими же красными и огрубевшими.

– Девочки, простите меня. Вот, выскользнули из рук.

Энни только кивнула.

– Еще несколько сит разницы не составят. Удивляюсь, как в этом проклятом месте еще не бьют посуду.

Все засмеялись, и даже миссис Мур, стоявшая в дверях моечной.

За ней виднелась Милли с котелком из-под каши на бедре.

– Можно я завтра помогу с приготовлением завтрака, миссис Мур, после того как сварю кашу? Когда милорд дома, они много едят, правда? Понимаете, я могла бы поучиться.

Миссис Мур взглянула на Эви.

– Ну да, едят много, это уж точно, красавица. И большая часть идет свиньям, кроме разве что холодного мяса, которое он потребовал сегодня на завтрак. Он должен был уехать еще вчера, но по-прежнему здесь.

Выражение ее лица говорило само за себя.

– Эви, отнесешь язык и ветчину в холодную кладовую, когда Джеймс и Арчи их принесут. Омлет и мерлуза пойдут в помойное ведро вместе с кеджери. Свиньи вроде бы не такие привередливые, как люди.

На кухню с шумом влетела Лил и остановилась как вкопанная перед миссис Мур.

– Почему милорд все еще здесь? Из-за этого миледи капризничает, ну прямо королева. Готова спорить, что она проводит пальцем по всем поверхностям. Я только что получила взбучку от миссис Грин. Эви, мне нужна спитая заварка для ковров.

Эви проскользнула мимо миссис Мур, ковылявшей к табуретке. Достав свою поваренную книгу, повариха подтолкнула ее к Эви. Лил забрала спитые чайные листья из особого сита, подвешенного над ведром. Проверив, достаточно ли они сухие, она помахала Эви рукой и побежала к черной лестнице. Заварка будет рассыпана по коврам, это нужно, чтобы собрать грязь, после чего Лил вместе с другими горничными будет подметать, пока хозяева завтракают.

Миссис Мур бросила взгляд на Эви.

– Для чего ты портишь точилку для ножей? Что с тобой сегодня?

До Эви вдруг дошло, что она тыкает ножом для овощей в точилку, но совершенно не помнит, когда она за ней ходила. Она встряхнулась, но, прежде чем она успела ответить, раздался стук в дверь, и появился Саймон.

– Дамы, я принес цветы. Как сегодня у хозяев с цветовыми сочетаниями? Подойдут? У меня только нарциссы и тюльпаны, так что получилось немного пестро.

Голос Саймона снова звучал громко и уверенно. Как ей хотелось подбежать к нему через кухню и броситься ему на шею. Вместо этого она неторопливо прошла к столу и остановилась. Саймон поставил корзину с цветами из сада на шкафчик рядом с моечной и спросил:

– Отнести их миссис Грин?

Миссис Мур рассмеялась.

– А что ж? Конечно, парень. Ты же вроде всегда относил. Или, может быть, ты чайку хочешь? Знаю я, вы, садовники, любители чая. Эви, налей парню чашку. Похоже, он тоже поправился после своей простуды. Ох, и дела!

Она с многозначительным видом оглядела молодых людей.

В кухню вошла Милли и принялась раскладывать на столе все необходимое для работы.

Эви занялась чайником, подлила чаю миссис Мур и налила чашку Саймону, который уже снял свои ботинки в коридоре, иначе схлопотал бы затрещину от миссис Мур. Он улыбался, руки его, обхватившие чашку, казались огромными.

– Эви, посмотри на эту красоту. Как тебе бахромчатые тюльпаны? Они – любимое детище нашего главного садовника.

Он мотнул головой в сторону корзины с цветами. В глазах его промелькнула какая-то особая настойчивость. Озадаченная, она посмотрела на корзинку и там, среди нарциссов и тюльпанов, заметила сложенный листок бумаги.

– Какая прелесть, – отозвалась она, поднимая на него глаза. Он кивнул.

– Потрогай, они на ощупь как шелк.

Она подошла к корзинке и, узнав почерк Джека, незаметно вытащила листок. Тревога сразу сжала ей сердце. Что случилось? Украдкой она положила записку в карман фартука, благодарно кивая головой. И в этот момент из центрального прохода в окно кухни заглянула миссис Грин. Она стукнула в окно и что-то сказала. По ее губам они поняли, что она хочет, чтобы Саймон унес цветы из кухни, прежде чем они завянут в жаре.

Саймон отдал Эви пустую чашку.

– Спасибо за чай, дамы. Увидимся, когда сможем.

Он вышел на цыпочках в коридор и последовал за миссис Грин в прохладную цветочную комнату. Ему еще придется вернуться за ботинками.

– Миссис Мур, я принесу муку из кладовой? – спросила Эви.

– Ну конечно, Эви, а как ты собираешься готовить суфле для ланча без муки? И для чего мы вообще должны готовить это суфле, мне совершенно непонятно. К тому моменту, как Арчи отнесет его наверх, оно станет плоским, как блин. Принеси еще почечное сало. Будем печь пудинг с остатками мяса по-бургундски, которое они не доели. Нарежь ветчину и добавь к мясу. Еще можешь положить немного почек, они придадут вкус подливе, но сначала порежь их и как следует промой. Можно доесть оставшиеся после хозяев десерты, но испеки еще рисовый пудинг, а то кто-нибудь останется голодным.

Эви уже зашла в кладовую. Она оставила дверь полуоткрытой и сделала вид, что выбирает продукты. На самом деле она вытащила записку и усилием воли заставила себя развернуть. Она боялась читать, что там написано, но понимала, что должна. Кто из них ранен, папа или Тимми? Это не Джек, потому что иначе как бы он писал записку?

В первый момент она не понимала, что читает, и ей пришлось остановиться, глубоко вздохнуть и начать читать сначала.

Нам нужно встретиться. Приходила мисс Мэнтон с сообщением от пастора. Мне рассказали новость насчет нашей мечты. Мы должны были сами сообразить, правда? Как бы там ни было, у мисс Мэнтон есть предложение. Мы уже сказали «нет», но она говорит, что мы не можем отказываться, пока не обсудим это с тобой. Встретимся в 3 часа у барака. Сай говорит, что ты можешь выскочить без труда, когда у вас всех будет перерыв. Джек Энстон.

Вернувшийся Саймон пристально смотрел на нее. Она кивнула.

– Встретимся в три у барака, – одними губами сказала она. – Никто не пострадал.

Он улыбнулся, и она направилась в большую кладовую, пройдя совсем близко к нему. Милли была в зале для прислуги, судомойки мыли посуду в моечной, а миссис Мур читала меню на вечер. Он взял ее за руку.

– Я постараюсь прийти, – шепнул он. – Я скучал по тебе. Мне было плохо, и настроение было такое паршивое. Прости меня.

– Прощаю навсегда, – ответила она. Как ей хотелось, чтобы он обнял ее. Как это было бы? Единственные мужчины, которые обнимали ее до сих пор, были ее папа и братья. Она вспыхнула.

Он вышел.

Утро прошло как обычно, Эви сварила бульон для супа. Она сверилась с меню и нахмурилась. Майонез для трески?

– Излюбленное блюдо милорда, – пробурчала миссис Мур. – Эви Энстон, будешь корчить рожи, такой и останешься.

Они расхохотались.

– Я приготовлю майонез. Думаю, с этим я управлюсь, – сказала миссис Мур. Она поплотнее уселась на табуретку и взяла яйцо. Попытавшись отделить желток от белка, она вздрогнула и сморщилась от боли. Желток разлился в скорлупе. Эви сказала:

– Дайте я.

Она позвала Милли.

– Помой скорлупу и брось ее, пожалуйста, в бульон, а потом как следует взбей. Ты увидишь, что пена поднимается на поверхность. Это из-за скорлупы. Потом просто сними ее ложкой.

Она расколола другое яйцо и несколько раз перекатила желток из одной половинки скорлупы в другую, пока белок полностью не отделился от желтка. Она снова позвала Милли.

– Эту скорлупу тоже брось в бульон.

Милли сделала, как ей было сказано.

– Теперь сама отдели желток от белка.

Милли проделала все это, наморщив лоб от напряжения.

– Отлично. Возьми скорлупу и быстро взбей бульон.

Миссис Мур улыбалась, глядя на Эви и отпивая по глотку чай, куда был добавлен джин. Эви подумалось, что лучше бы повариха этого не делала. Однажды кто-нибудь заметит.

– Ты хорошая ученица, Эви.

– Это потому что вы такая.

Эви добавляла в желтки по капле оливковое масло. Что мисс Мэнтон предложила ее семье? Что? Она продолжала капать масло, глядя на часы. Стрелки медленно ползли по циферблату. Она старалась не замечать вперившегося в окно кухни Роджера.

Потом надо было приготовить грибной суп, пока Милли готовила овощи, и пора печь пудинги на сале, которые Эви уже подготовила. Миссис Мур рассказывала Эви о сушке грибов, а тем временем пудинги уже потихоньку кипели на маленьком огне. Теперь осталось пропустить грибы сквозь проволочное сито, а потом через волосяное, что равносильно проталкиванию верблюда сквозь игольное ушко. Милли простонала:

– Я никогда с этим не справлюсь.

– Это каторга, что правда, то правда. Но тебе придется это делать, если хочешь приготовить хороший грибной суп, – возразила миссис Мур.

Наконец наступило время ланча для слуг. Эви едва прикоснулась к еде. Роджер поинтересовался у мистера Харви, не думает ли он, что это самый лучший мясной пудинг, который ему доводилось попробовать. Мистер Харви ответил:

– В данном случае мне приходится согласиться с Роджером.

Эви пришло в голову, что, соглашаясь с камердинером, мистер Харви выглядел так, будто выпил уксус.

Ланч для хозяев был уже готов. Суфле казалось весьма многообещающим, когда лакей взял поднос, чтобы отнести его наверх. Но, как рассказал Арчи, когда вернулся с пустыми подносами, оно не продержалось до хозяйской столовой. Миссис Мур покачала головой.

– Пустые подносы говорят сами за себя. Суфле, может быть, и потеряло свою упругость, но вкус-то остался. В нем, как и положено, чувствовался только намек на сыр. Эви, ты умница.

Рыба отправилась наверх. Эви постоянно смотрела на часы. Далее следовали десерты – яблочный торт, фрукты, сыр, потом кофе. Наконец пробило два тридцать.

Миссис Мур вернулась к себе. Эви уже испекла булочки и печенье к дневному чаю. Мистер Оберон не придет сегодня, он на шахте вместе с отцом. Леди Вероника и леди Брамптон поехали с визитами в Госфорн, но вернутся в четыре. Чай они будут пить в гостиной.

Эви сказала Милли:

– Мне нужно немного подышать свежим воздухом. Я вернусь без четверти четыре.

Она выбежала из кухни, поднялась по лестнице и вышла из дома во двор, где, прислонившись к стене, ее поджидал Роджер. Увидев ее, он выпрямился.

– Ага, я так и надеялся, что ты придешь.

С другой стороны двора появился Саймон.

– Роджер, я хотел бы поговорить с тобой об обязанностях камердинера. Ты, должно быть, великолепно справляешься, если тебе доверили заботу о мистере Обероне. Я хочу продвинуться. Ты не мог бы мне помочь с этим? Удели мне минутку.

Роджер заколебался, с явным раздражением, но, улыбнувшись Эви, сказал:

– Поговорим попозже.

Только через мой труп, подумала она и метнулась через двор, улыбаясь Саймону в знак благодарности. Она торопливо пошла по дорожке вдоль стены, окружавшей огород, вместо того чтобы пройти через конюшенный двор и далее по дорожке вдоль тисовой изгороди, потому что, если сейчас Роджер разгуливает на свободе, он узнает, куда она направляется. Эви прошла вдоль серебристых стволов берез мимо цветущих примул к бараку, все время оглядываясь и проверяя, что Роджер не ускользнул от Саймона и не крадется за ней по пятам.

Джек уже был на месте. Он стоял рядом с ее велосипедом и курил. Она бросилась к нему.

– Как я испугалась, – прошептала она. – Я думала, кто-то ранен.

И тут она увидела мисс Мэнтон. Молодая женщина стояла в тени входа в барак. Она тоже курила. Эви онемела. Держа сигарету перед собой, мисс Мэнтон сказала:

– Тайный порок. Потакаю собственным слабостям, а Джек любезно оказал мне услугу.

Эви снова огляделась по сторонам. Никто не приближался к ним. Оказалось, что небо над головой голубое, чего она сначала не заметила, а цветущие вишни вокруг перекликаются с белыми березами, мимо которых она, должно быть, пробежала, не обратив на них внимания. Она переводила взгляд с мисс Мэнтон на Джека и обратно.

– Я уже скоро должна возвращаться. Что происходит? Пожалуйста, кто-нибудь расскажите мне.

Она сделала шаг к Джеку и вдруг увидела, что по лицу ее красивого, сильного брата текут слезы. Ее охватил ужас. Она подошла к нему, но мисс Мэнтон окликнула ее.

– Эви, нам нужно поговорить.

Она затоптала сигарету носком ботинка.

– Мы с Эдвардом хотим вложить деньги. Мы продали пекарню и решили выкупить у Фроггетта три его дома. Ну, два, собственно. Мы намереваемся ссудить вас достаточной суммой, которую вы добавите к своим сбережениям и, таким образом, сможете купить крайний дом, тот, который с тремя спальнями. Там нужен ремонт, но тот дом, о котором вы думали, слишком маленький, а средний слишком большой.

Мисс Мэнтон говорила так быстро, что почти задохнулась, и она умолкла, чтобы перевести дух.

Эви старалась ухватить смысл ее слов, и когда до нее наконец дошло, о чем речь, она поняла, почему Джек плачет. Им давали шанс, но они не могли, судя по всему, им воспользоваться. Это хуже, чем вообще никакой надежды. Мисс Мэнтон отдышалась и снова торопливо заговорила. Она стащила с головы свою скромную фетровую шляпку и размахивала ею перед ними. Каштановые волосы, до этого убранные в пучок, рассыпались по плечам.

– Вы вернули Эдварду жизнь. Как нам принять этот дар, если мы не можем выразить свою благодарность? Не будьте жестокими, не оставляйте нас жить с таким тяжким бременем долга! Эта ссуда будет беспроцентной. Твоя семья, Эви, называет это милостыней, но можно посмотреть на это и по-другому. Пусть это будет сделкой: жизнь в обмен на жизнь.

Джек тряс головой, проводя рукавом по разгоряченному лицу, голос его звучал хрипло из-за жара, хрипоту усиливала угольная пыль в горле. Он, наверно, работал в вечернюю смену, чтобы иметь возможность прийти сюда днем, и был измучен.

– Как вы не понимаете, мисс Мэнтон, это не только наш дар, но и всех шахтеров. Они сдерживали этот сброд из Ли Энд, и только благодаря им ваш брат был спасен.

Как раз эта мысль пришла в голову и Эви. Мисс Мэнтон хлестнула шляпой по руке.

– Вы с Тимми рисковали жизнью, а они нет. И к тому же, отказываясь принять наше предложение, вы поступаете эгоистично, потому что лишаете других возможности пользоваться двумя другими домами. Или вы думаете, что Брамптоны будут использовать их для помощи шахтерам, как это собираемся сделать мы?

Эви перестала плакать, у Джека тоже слезы высохли на лице, и теперь оба не сводили глаз с мисс Мэнтон. Она продолжала:

– А сейчас слушайте. Истону нужны эти дома, и теперь наступило время действовать. Мы с Эдвардом поняли, что совершили ошибку, когда не рассказали вам полностью о нашем плане. Эви, я хотела, чтобы ты присутствовала при разговоре, потому что твое мнение поможет принять верное решение. Мы предлагаем поселить в двух других домах состарившихся шахтеров Оулд Мод. А кроме того, здесь можно будет поселить семьи, оказавшиеся в тяжелых обстоятельствах, например, если их выселят, или если они попадут в нужду из-за забастовок, или если понадобится место для лечения. Так мы понимаем наш христианский долг и чувствуем себя от этого счастливыми.

Все замолчали. Стало слышно блеянье овец, пасущихся на холмах, сверкали на солнце золотистые иглы можжевельника. Мисс Мэнтон объяснила, что приобретение ими домов ослабит железную хватку Брамптонов в поселке и спасет многих от терзавшего их страха попасть в работный дом. Теперь решение за Джеком и Эви.

– Если вы скажете «да», тогда мы будем действовать. Если вы откажетесь от нашего плана, что ж… Мне нужно ваше решение. Это, безусловно, шантаж с моей стороны, но я не буду извиняться за него. Джек, я знаю, что тебе нужно поспать, тебе предстоит в восемь вечера быть в шахте, но я боюсь, что, если ждать дольше, может оказаться слишком поздно. Кто знает, когда мистер Оберон явится к Фроггеттам с заманчивым предложением? Прошу вас, подумайте о себе, о других и об Эдварде и согласитесь на этот план.

Джек теперь стоял рядом с Эви, сжимая ей руку. А она смотрела, как колышет цветки на деревьях легкий ветерок. Несколько лепестков слетели на траву, где из земли уже показались примулы. Это было красиво, так красиво, она даже представить себе не могла, что так бывает. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой счастливой. Они будут спасены. Будут свободны. И они должны сделать это для других, как и для самих себя. Хриплый голос Джека, такой слабый, что она едва смогла расслышать слова, произнес:

– Что ты думаешь, родная? Можем мы сказать «да»?

Она стиснула его мозолистую, с рубцами руку.

– Если у нас будет дом, мы сможем выплатить ссуду. Ну конечно, мы сможем. А ты не будешь бояться выступать против управляющих шахтой. Старые, больные, лишенные жилья люди смогут жить в этих двух домах, а не в работном доме.

Она остановилась.

– Но откуда же вы возьмете деньги на все это, мисс Мэнтон?

Мисс Мэнтон засмеялась, отходя к двери.

– Пусть тебя не беспокоит эта проблема, Эви. Мир держится не только на ваших плечах, как ты понимаешь.

Эви слегка улыбнулась и повела плечами. Действительно. Да и вообще, какая разница, если у них будет свой дом? Никакой. Она будет продолжать работать с миссис Мур, и всего лишь через несколько лет они откроют гостиницу. И может быть, с шахтой будет покончено… Может быть, это будет всего через пять лет. Да, она постарается добиться этого к 1914 году. Сердце ее переполнила надежда. Она обняла брата и прошептала:

– Да, если мы будем выплачивать проценты. Ты согласен?

– Я как раз об этом и думал, девочка моя. – Она прочитала у него на лице, что это было правдой. Поэтому он и поднял ее высоко в воздух. – Именно так.

– Тогда я считаю, что вы сказали «да». И теперь тебе нужно возвращаться на работу, Эви. А мы должны поторопиться.

Мисс Мэнтон подняла свой окурок, Джек тоже.

– Мы должны опередить мистера Оберона у Фроггеттов.

Джек опустил Эви на землю, поцеловал в щеку и спросил:

– Где сегодня Брамптоны?

– Арчи сказал, что они оба в Оулд Мод. Ты знаешь, что теперь мистер Оберон готовится управлять шахтой?

Джек кивнул.

– Да, Саймон мне говорил.

– А ты знаешь, что они собираются повторно использовать опоры и делать расстояние между ними шире? Я слышала, как мистер Оберон сам сказал это, когда приходил на кухню пить чай. Конечно, он не знал, что я слушала.

В глазах Джека появилась напряженность, потом лицо его просветлело.

– Он не будет знать расстояние между опорами. И Дэвис тоже. Папа поговорит с крепильщиками, они подумают, как быть. Мы тут ничего другого не можем сделать. Джебу я скажу, не волнуйся. Эви, тебе спасибо, но будь осторожна. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что ты слушаешь все, о чем они говорят.

Мисс Мэнтон пожала Джеку руку.

– Хватит об этом, нам нужно ехать. Садись в коляску. Оберон может заехать к мистеру Фроггетту по пути домой.

Эви бежала к дому. Больше нечего бояться. Если Роджер торчит там, она одним прыжком улизнет от него. Его не оказалось, зато был Саймон. Она заторопилась по коридору, он шел за ней. Эви по-быстрому рассказала ему обо всем. Он тряхнул головой.

– Это замечательно. Два дома для шахтеров – это и впрямь подарок. Я волнуюсь за мать с отцом. Они ведь тоже состарятся. Может быть, я заработаю, чтобы позаботиться о них, но ведь никогда не знаешь.

Он взял ее за руки, и они немного постояли молча. Потом из кухни вылетела Милли, и Саймон опустил руки.

– Эви, давай скорей, миссис Мур пытается натереть сало, чтобы слепить клецки с травами хозяевам на обед, но у нее болят руки. Ей нужна ты, а не я.

Саймон улыбнулся.

– Я принесу эти кабачки, Эви, не волнуйся. У нас остались на складе.

Милли ушла обратно. Саймон взял ее руку и поцеловал. Эви ждала, что он обнимет ее. Он приблизился на шаг, глядя ей в глаза, уже поднял руки, но тут послышался голос миссис Мур:

– Ну что ты там, Эви, давай быстро.

Саймон засмеялся, и она проскользнула мимо него на кухню. Сзади раздались его шаги на лестнице. Жизнь – прекрасная штука, даже когда натираешь сало.

Джек взял поводья у мисс Мэнтон. Она сама его об этом попросила. Ей хотелось курить. Он протянул ей пачку «Вудбайн», и она, зажигая спичку, прикрыла ее сверху ладонью.

– Ты сам хочешь?

Она наклонилась вперед, вложила сигарету ему между губ и прижала к ней кончик своей сигареты. Джек затянулся, охваченный странным чувством. Ему никогда не приходилось бывать в обществе курящей женщины, и никогда он не управлял коляской, только телегой. И он не привык находиться в положении боком к дороге, по которой ехал, или сидеть напротив своего пассажира. Он хотел пустить Салли галопом, но пришлось ограничиться быстрой рысью, а из-за ветра сигарета моментально погасла. Они должны успеть. Пока они не договорились с Фроггеттами о сделке, тяжко даже думать на эту тему. Наверно, они должны были вчера сказать «да» мисс Мэнтон. Что, если этот щенок Оберон прибыл первым и они опоздали? А если им удастся заполучить этот дом, родители будут в таком восторге, и Тимми тоже… Ну да, Тимми захочет пивка, и папа, возможно, даже разрешит ему. Но если они не успеют… Нет, нельзя даже думать об этом.

– Далеко еще? – спросила мисс Мэнтон.

Джек очнулся от размышлений и махнул в том направлении, куда они ехали.

– Фроггетт живет за тем холмом. Место называется «У Корявого дерева». Когда подъедем, вы увидите почему.

На вершине холма на семи ветрах рос кривой боярышник. Холм был настоящий, а не куча шлака, раскаленная внутри и сочащаяся грязью. На нем росла трава и можжевельник, и овцы рассеялись по нему до самой вершины. Фермерские земли Фроггетта простирались до самой земли Брамптонов, и сам он никому не позволял обследовать его собственность, потому что не желал иметь этой угольной дряни ни на своей земле, ни под ней. Так он всегда заявлял в клубе.

Три дома, о которых шла речь, стояли как раз на его земле. Это была маленькая полоска, некий непонятно откуда взявшийся клочок земли, который тянулся почти до самого поселка. Клин не давал покоя Ублюдку Брамптону, и он пытался выкупить его, как только вырыл здесь шахту. Потом он попытался еще раз, когда приобрел Истерли Холл. Кусок земли с тремя домами был для него как кость в горле, оставаясь угрозой его полной власти над шахтерами и всем поселком.

Мисс Мэнтон стрельнула у Джека еще одну сигарету.

– Прикури заодно и для меня, милая, – сказал Джек, не отводя глаз от дороги. В колее он заметил рытвину и направил Салли в сторону. Услышав смех мисс Мэнтон, он сообразил, что не то сказал, и извинился:

– Прошу прощения, мисс Мэнтон.

Он взял у нее зажженную сигарету и затянулся. Кончик был влажным после ее губ. Если бы это была Эви, это было бы нормально, но мисс Мэнтон – посторонний человек, к тому же она старше его. Черт, ей должно быть уже под тридцать, кроме того, она бывшая хозяйка Эви. Он украдкой бросил на нее взгляд. Рука с сигаретой слегка дрожала.

– Мы должны успеть.

– Либо успеем, либо нет. Попробуйте не думать об этом.

– Как ты можешь оставаться таким спокойным? – Мисс Мэнтон глубоко затянулась, и кончик ее сигареты запылал на ветру. Если она будет продолжать так курить, ей через минуту понадобится еще одна сигарета, а ему надо растянуть пачку до конца недели. И все-таки до чего чудно́, что она вообще курит, ей-богу.

Он пожал плечами.

– Если обо всем волноваться, то не продержишься в шахте и дня. Делаешь все, что можешь, не расслабляешься и надеешься на удачу.

– Можно молиться, – заметила мисс Мэнтон, ухватившись за поручень, когда коляска подпрыгнула на очередной рытвине. Боярышники в зеленой изгороди цвели и уже не были так аккуратно подстрижены. Значит, они выехали из владений Брамптонов и теперь едут по земле Фроггетта. Джеку было известно, что фермер не стриг изгородь до конца мая и всегда следовал правилу «одежки не снимай, пока на дворе май», а его фуфайки служили для всех примером. По другую сторону дороги паслось еще больше овец.

Среди них были ягнята, они высоко подпрыгивали в воздухе. Джек любил это зрелище. И он любил свежий воздух, но если ты шахтер, ты спускаешься в шахту в восемь утра или вечера и остаешься там двенадцать часов. Правда, у кайловщиков смены короче. Чего ожидать от Акта о восьмичасовом рабочем дне? Будут ли платить сверхурочные, поднимутся ли ставки в порядке компенсации за более короткие смены? Очень много вопросов.

Он чувствовал, что мисс Мэнтон смотрит на него, ожидая ответа. Но его бог – это его, Джека, личное дело, он называл это удачей, и церковь тут была ни при чем. Просто было что-то между ним, Джеком, и всем остальным, в чем бы это остальное ни заключалось.

– И я бы предпочла, чтобы ты называл меня Грейс, если не трудно. Когда меня называют мисс Мэнтон, я чувствую себя такой старой. Я попросила об этом Эви, и если ты начнешь меня так называть, то и она тоже начнет. Вы все должны, потому что я ваш друг, и я в неоплатном долгу перед вами.

Вдали уже показалась ферма.

– Сейчас время окота, Фроггетт должен быть с овцами. Вы были первой, у кого сестра начала работать, и ей будет трудно привыкнуть называть вас как-то по-другому, чем мисс Мэнтон.

Мисс Мэнтон рассмеялась.

– Но сейчас она уже не работает у меня, так что попробуем преодолеть привычку. Ну-ка, скажи: Грейс. Грейс. Эдвард. Эдвард. Давай, это легко.

«Не очень-то легко, вот в чем штука», – раздраженно подумал Джек.

– Грейс, – произнес он наконец, когда они уже подъехали к первым из шести ворот.

Он сосредоточил взгляд на дороге и не смотрел на нее. Она откинулась назад и положила ногу на ногу, касаясь ботинком его ноги. Ну что ж, если равенство – это то, чего она хочет, она его получит.

– Грейс, не спрыгнете ли вы вниз, чтобы открыть ворота? – сказал он, поворачиваясь к ней.

Она с удивлением взглянула на ворота, потом заметила, что он улыбается, и громко расхохоталась. Потом спрыгнула вниз, подождала, пока он проедет, и закрыла ворота. А потом сказала:

– У тебя под сиденьем есть веревка. Передай ее мне, пожалуйста.

Джек откинулся назад и пошарил под сиденьем. Там оказалось несколько мотков. Он вытащил один и бросил ей, немного озадаченный. Она накинула веревку на створки ворот и связала их, сделав несколько узлов.

– Это хотя бы немного задержит его.

Она бегом догнала его и запрыгнула в коляску. Он протянул руку, чтобы помочь ей.

– Мой за следующими воротами, – сказал он.

– Ты абсолютно прав, точно там он и есть.

Оба засмеялись, почти забыв о страшной спешке. Почти. Джек дернул за поводья, и Салли перешла на рысь. Грейс взглянула на часы.

– Если Оберон на шахте, он может уехать оттуда достаточно рано. Возьмет он с собой отца? Если да, они приедут на «Роллс-Ройсе» и будут здесь через секунду.

Джек покачал головой.

– Они не будут рисковать машиной на этих колдобинах. Приедут в экипаже или в коляске, но приедет ли Ублюдок… – он осекся, – я имею в виду, сам Брамптон, в этом я не уверен. Пошлет сына. Я так понимаю, он хочет, чтобы тот стал более жестким, во всяком случае, так об этом говорят в шахте. Отправил бы этого придурка вниз, в забой, и он там в одну секунду сделался бы жестким.

Джек снова встряхнул вожжи, чтобы поторопить Салли. Она взмахнула хвостом.

Грейс заметила:

– Она не привыкла к этой местности. И к мужской руке.

Джек незаметно усмехнулся. Надо же, мужской. А он всегда думал, что она считает его мальчишкой. Выпрямившись, он сказал:

– Возможно, он уже опередил нас. Мы этого знать не можем.

Наступило молчание. Им оставалось только открывать и закрывать ворота, пока наконец они не въехали во двор дома Фроггетта. Лошади, которая могла бы принадлежать Оберону, не было видно, и они облегченно посмотрели друг на друга и заулыбались. Он заметил, что Грейс вовсе не была старой, даже близко. Глаза ее были почти зелеными, а на носу виднелись веснушки. А какие густые, пышные волосы! Вот взять бы их, пропуская сквозь пальцы, и не выпускать. Он тряхнул головой. С ума сошел он, что ли?

Грейс спрыгнула на землю и неуверенно огляделась. Джек обошел коляску и махнул в сторону амбара, откуда доносилось блеянье овец и попискиванье ягнят. Он громко постучал в дверь амбара, но никто не ответил. Он улыбнулся Грейс.

– В таком шуме разве что-нибудь услышишь? Зайдем.

Ягнята рядами стояли на соломе, отгороженные деревянными перекладинами. Фроггетт сказал в субботу в Рабочем клубе, что предпочитает держать агниц в укрытии, потому что он устал терять ягнят в сугробах. Джек тогда хлопнул его по плечу и сказал:

– Сейчас апрель.

А старики хором закричали, размахивая банками с пивом:

– Никогда не знаешь, пока май не пройдет.

Грейс осторожно пошла по набросанной на земле соломе. Фроггетт оказался в дальнем загоне, и они направились к нему. Его пес по кличке Гром лежал в проходе между параллельно расположенными рядами овец. В амбаре стоял густой запах соломы, и было тепло от присутствия животных. На звук шагов Гром повернул голову, вскочил и с высунутым языком бросился к ним. Фроггетт заметил движение и, обернувшись, позвал собаку:

– Назад!

Гром мгновенно повиновался, крадучись вернулся на прежнее место и улегся. Фроггетт стащил кепку, посматривая то на Грейс, то на Джека. Он вышел за ограждение и направился к ним, снова надевая кепку.

– Ну, молодчик Джек, не ожидал увидеть тебя здесь. А как пастор, миссус?[20]

Джек принялся объяснять, что они пришли по поводу домов, потому что они хотят выкупить у фермера все три дома разом. Фроггетт вывел их из амбара, и они прошли через двор на кухню. Миссис Фроггетт готовила овощи, закипающий чайник посвистывал на плите. Фермерша была не просто пышной женщиной, она была сложена что твой дредноут, как говаривал Фроггетт с однообразной регулярностью после нескольких кружек пива в клубе, добавляя, что правительству надо прекратить корабельные гонки с Германией, а вместо этого послать его хозяйку. При этом он не забывал сказать, что каждый фунт его миссус – чистое золото.

Она не удивилась ни их приходу, ни объяснению Фроггетта, просто потребовала, чтобы они сели и угостились.

– О делах не говорят на пустой желудок, душечка моя, – заявила она, указывая Грейс на стул во главе стола. Грейс сняла пальто и повесила его на спинку резного кресла. Перчатки она положила на стол. «Интересно – подумал Джек, – а бывал ли у миссис Фроггетт когда-нибудь пустой желудок?» Фермер сел у другого конца стола, а Джек, вертя кепку в руках, никак не мог решить, какое место ему следует занять. Фроггетт повернулся к нему:

– Брось маячить перед носом. Присаживайся. Так, стало быть, миссус, пастор поправляется?

Грейс кивнула и улыбнулась, но тут же посерьезнела.

– Он быстро выздоравливает, спасибо, мистер Фроггетт, но нам пришлось поторопиться прийти к вам, чтобы поговорить о деле.

Джек почувствовал на плечах руки миссис Фроггетт, подталкивающей его к стулу справа от фермера. Слева, на буфете, стояла фотография Дэнни, их сына. Он решил пойти работать шахтером, когда ему было тринадцать лет, потому что его старший брат хотел остаться на ферме, но тогда они все бы не прокормились. В прошлом году Дэнни раздавило насмерть вагонеткой, когда он закрывал ворота. Его тело засунули в мешок люди Дэвиса, особым образом отобранные им для подобных дел. Потом его бросили на телегу и свалили у дверей кухни Фроггеттов. Это было обычной практикой.

Джек заставил себя слушать Грейс, чтобы не думать о Тимми, который тоже работал дверовым. Миссис Фроггетт поставила перед ними булочки, густо намазанные маслом. Булочки были еще теплыми, и масло растекалось по мягкому белому тесту, а потом это чудо таяло во рту. Он вытер губы и отхлебнул чай. Миссис Фроггетт засмеялась и подтолкнула к нему тарелку с булочками.

– Я заверну тебе несколько, захватишь домой. Как там Тимми работается? – на лицо ее легла тень.

– Вкалывает, – ответил Джек, стараясь не видеть ее задрожавших губ и слез на глазах. Но как тут не увидишь? Миссис Фроггетт отвернулась и принялась пересыпать накрошенные овощи с края стола на большую сковороду. Покончив с этим, она тоже села за стол.

Грейс полностью изложила дело и под конец задала вопрос о цене домов. Голос ее звенел от напряжения. Джек поднял глаза на часы, висевшие на стене над плитой. Оберон уже на пути к ферме? Задержат ли его узлы на веревке? Ох, и сообразительная девица эта Грейс Мэнтон.

Фроггетт рассматривал собственные ладони, бросая взгляды на миссис Фроггетт. И в этот момент Джек произнес:

– Мы должны сообщить вам, что Брамптоны тоже хотят эти дома. Это будет по-честному. Мы думаем, что они со дня на день прибудут к вам, и я не сомневаюсь, что они перебьют любую цену, какую вы нам назовете.

Наступило молчание. Он знал, что Грейс не сводит с него глаз, и видел, что миссис Фроггетт пристально смотрит на мужа. Сердце у него так колотилось, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Может быть, прямо сейчас он лишил будущего не только свою семью, но и других шахтеров. Но он должен был сказать то, что сейчас сказал, потому что, когда приедут Брамптоны, а он не сомневался, что они приедут, Фроггетты не должны быть обмануты. Они не заслужили этого. Людей, потерявших сына, обманывать нельзя.

Грейс кивнула Фроггетту и произнесла:

– Джек прав.

Миссис Фроггетт подтолкнула булочки к Грейс.

– Ну да, эти Брамптоны уж сколько раз говорили с нами об этом. Ешь, дочка, а мы должны подумать обо всем этом, да и ягнят нужно проверить.

Фроггетты поднялись и вышли из кухни, оставив Грейс и Джека смотреть на булочки и друг на друга. Она протянула руку и коснулась пальцами его руки.

– Ты правильно поступил. Я должна была сама сказать ему об этом и не сделала этого. Теперь мне стыдно.

Он опустил взгляд на ее руку, такую белую и мягкую. Конечно, каким же быть рукам, если они не знают работы. Но он не чувствовал злости. Она резко убрала руку и занялась булочкой. Он сказал:

– Тут нечего стыдиться. Просто так по-честному, вот и все.

Она сосредоточенно поглощала булочку, поливая ее сверху вареньем. Может, и ему стоит последовать ее примеру. Джек размазывал варенье по булочке, когда дверь кухни снова открылась и вошли Фроггетты в сопровождении Грома. Собака допускается на кухню только в особых случаях. Гром улегся и свернулся клубком на плетеном коврике перед плитой.

Фроггетт взял с буфета карандаш и два клочка бумаги и написал на них какие-то цифры. Потом показал один Грейс, другой Джеку. На каждом была написана цена. Джек чуть со стула не упал. Сумма совсем незначительно превышала ту, что они уже накопили. Ссуда потребуется совсем маленькая.

Очевидно, Грейс тоже была в восторге, но, когда она заговорила, голос ее звучал твердо и серьезно:

– Цена более чем умеренная, и я хотела бы сказать вам, что мы в состоянии заплатить больше. Кроме того, вы должны подумать о вашем сыне.

Фроггетты стояли во главе стола. Миссис Фроггетт кивнула:

– Ты права, милая, у нас действительно есть сын, о котором нам следует подумать. А должно было быть два. Я хочу, чтобы Форбсы жили в крайнем доме. И еще я хочу, чтобы они боролись за то, чтобы людям в Оулд Мод работалось лучше и чтобы семьи больше не находили изувеченные тела своих сыновей в мешках у плиты на залитых кровью ковриках, не услышав ни слова извинений.

В этот момент Гром шевельнулся и залаял. Он вскочил на ноги и бросился во двор. Послышалось конское ржание. Фроггетт выглянул в окно.

– Ну вот вам, пожалуйста, легок на помине.

Джек устремил взгляд в окно. Отпрыск Брамптонов спрыгивал с лошади. Сунув хлыст под мышку, он смотрел на коляску Грейс. Уже начало темнеть, корявый боярышник стлался под ветром по земле. Оберон пригладил белокурые волосы и расправил куртку. Он отвез коляску домой и велел груму сразу же оседлать лошадь. Теперь она была вся в пене, и Оберон привязал ее к стойке. Парень выглядел так, будто приложился лбом к двери или получил кулаком в физиономию. Не иначе как работа Ублюдка.

Он снова посмотрел на цифры на клочке бумаги. Может быть, Фроггетт передумает теперь, когда такая силища и деньги уже прибыли на его порог. Фермер уже стоял рядом с ним и плюнул в ладонь[21].

– Ну что, по рукам, парень?

Джек взглянул через плечо на Грейс, вытянувшую шею к окну.

– Вы уверены?

Миссис Фроггетт кивнула:

– Мы, парень, более чем довольны.

Джек взглянул на Грейс.

– Вы довольны, Грейс? Я покупаю свой дом, вы покупаете свой. Или вам нужно еще спросить пастора?

Грейс покачала головой:

– Нет, я говорю и от его имени тоже. Мы покупаем дома. Я встречусь с нашим поверенным, и вы получите деньги не позднее чем через две недели, мистер и миссис Фроггетт.

Джек плюнул в ладонь, и они пожали руки.

– По рукам. Умно вы придумали, – сказал Фроггетт и повернулся к Грейс.

Она с неуверенным видом подняла руку и, похоже, собиралась плюнуть себе в ладонь. Миссис Фроггетт рассмеялась и покачала головой.

– Вы – нет, мисс Мэнтон.

Фроггетт протянул руку Грейс, и они обменялись крепким рукопожатием.

– Договорились, стало быть, и с вами тоже.

Миссис Фроггетт завернула булочки в вощеную бумагу и завязала пакет леской.

Послышался стук в дверь.

– Можете выйти через черный вход, милая, – сказал Фроггетт.

Грейс отрицательно покачала головой.

– Коляска во дворе, и мне не от кого прятаться, а тебе, Джек?

Она взглянула на него, и в глазах ее он прочитал вызов, что только показывало, что она совсем его не знает.

– Я ни от кого не бегаю, – буркнул он.

Фроггетт заулыбался.

– Что ж, тогда пойдемте оба. Я провожу вас. А что до меня, то почему бы и не потешиться беседой с молодым мистером Обероном.

Он провел их из кухни в вымощенный каменными плитами коридор. Миссис Фроггетт поцеловала Джека.

– Передай матери, что я очень рада, что у нее будет собственный дом. Очень-очень рада. Будем, можно сказать, соседками.

Джек не удержался и обнял фермершу. Она была такая мягкая, и от нее пахло сдобой. Интересно, что сейчас делает Эви? Печет что-нибудь или готовит для этого щенка? Да мало ли что, она учится, и она рядом с Саймоном, счастлива, а будет еще счастливее, когда узнает новость.

Он посторонился, чтобы дать Грейс пройти первой, но она отрицательно покачала головой.

– Знаешь, лучше пройди вперед, если ты не против. Должна признаться, я немного нервничаю. Боюсь, может разразиться скандал. Что у него с лицом, как по-твоему?

Фроггетт уже открывал дверь, и они увидели Оберона, который уже собирался постучать еще раз. Он сдернул лайковые перчатки и протянул руку. Фроггетт, поколебавшись, пожал ее, но не пригласил в дом. Он встал у стены, пропуская Джека и Грейс.

– Так я завтра увижусь с нашим поверенным, и купчая на дома будет должным образом подготовлена и подписана.

Джек и Грейс кивнули ему и Оберону. Молодой человек стоял как громом пораженный. Он побледнел, и на лице его явственно проступило отчаяние. Джек на мгновение задержался. Синяки на лице молодого Брамптона уже сходили, но все еще были заметны на фоне общей бледности. Губа была рассечена. Бедняга.

Грейс подтолкнула его сзади, но Джек все еще колебался. Хотя что тут можно было сказать? Он прошел мимо Оберона, надвинул кепку на глаза и кивнул. Гром вырвался наружу вместе с ним и бросился вперед с громким лаем и прыжками. Открытая пасть с высунутым языком, казалось, улыбалась. Джек засмеялся.

– Вот балбес!

Они ускорили шаг. Надо вернуться до темноты, к тому же уже начинается его смена. Когда он помогал Грейс сесть в коляску, послышался голос Оберона:

– Но мы можем предложить больше, назовите любую цену.

Фроггетт что-то сказал, но Джек не расслышал, что именно – он устраивал Грейс поудобнее, но потом он снова услышал, как Оберон произнес:

– Форбс? Джек Форбс, вы хотите сказать?

Оберон стоял возле библиотеки отца, дожидаясь вызова. Ему придется сказать, что он потерпел поражение, и молодой человек знал, чем ему придется за это заплатить. Но в ушах его по-прежнему звучал смех Джека Форбса и его фраза: «Вот балбес!» Как он посмел? Как это нищее отродье, этот оборванец посмел назвать его балбесом?

И только уже потом, когда он спускался, пошатываясь, по лестнице, сглатывая кровь и превозмогая боль от полученных ударов, ему пришел в голову вопрос: кто мог предупредить Фроггетта о его намерениях? Ведь кто-то это сделал. Кто-то сломал ему жизнь. Последние слова отца раскаленной иглой впивались ему в голову:

– Научись держать пасть на замке. Кто-то узнал о наших планах, ты, кретин собачий.

Глава 10

Утром следующего дня Оберон стоял у окна гардеробной, растрепанный после сна. Он не полностью оделся, подтяжки свисали до полу, ноги босые. Для работы на шахте у него был костюм, но, черт возьми, надевать его смешно и бессмысленно, если воздух пронизан угольной пылью, густой и жалящей, и рубашка пропитывается ею в течение часа. Он принялся застегивать пуговицы, но пальцы слишком дрожали и совсем не слушались.

Где этот чертов камердинер, как его там? Он попытался думать яснее, но у него плохо получалось, потому что голова все еще гудела после вчерашних побоев, отцовских разглагольствований, боли и стыда от провала. Он глубоко вздохнул, стараясь вспомнить имя камердинера. Черт, да как же его зовут? А, слава богу, вспомнил, Роджер, вот как. Всех отцовских холопов звали Роджерами, а почему бы и нет? Дел и так полно, чтобы еще запоминать имена этих чертовых слуг. Арчи и Джеймс – это лакеи, Роджер – камердинер, горничные звались Этел. Все они до одной были Этел, хотя вроде была еще какая-то Лил. О господи, невозможно ни на чем сосредоточиться. Он продолжал трясти головой, и постепенно способность думать возвращалась к нему.

Он выглянул в сад. Как хорошо, что окна его комнат выходят в эту сторону на безупречный выезд с газонами без единого сорняка. Этим тоже занимались специально нанятые люди. А их как звали? Но ему незачем об этом знать. Он оперся об оконную раму. Все болело, ему хотелось съежиться на корточках и стонать. Но он заставил себя смотреть в окно, продолжая настойчиво убеждать себя в том, что он очень доволен видом сада. Размышляя об этом, он расправил плечи и поднял голову. Как он мог бы жить в комнатах, выходящих на террасу, откуда бросилась Вейни? Ощутив сильный толчок в сердце, он почти обрадовался. Боль заставила его собраться, та самая боль, которая пронзила его, когда мать, постепенно истаяв, умерла от чахотки.

Когда же уйдет эта боль? Вызванная двумя смертями, она, кажется, только усиливается. Он почувствовал, как плечи снова обмякли и слезы сдавили горло. Но мужчины не плачут. Он выпрямился и с усилием поднял голову. Слезы уместны только к концу побоев. Он узнал об этом в день материных похорон, когда он заплакал, и отец в тот вечер вызвал его к себе в кабинет. А когда он не вызывал Оберона, будь проклят этот кабинет? Когда-нибудь он взорвет его к чертям вместе с родителем.

Ему нужно подышать свежим воздухом, но тогда придется искать эти проклятущие ботинки. Он осторожно, преодолевая боль, открыл окно. Новых следов побоев на лице не было, зато хорошо были заметны те, что остались с прошлого раза.

Приятно знать, что даже его папаша может промахнуться. Оберон хрипло засмеялся.

Солнца не было, от ветра лепестки цветущих деревьев слетали на землю. Ветви кедра, растущего посреди лужайки, отбрасывали длинные тени. Считалось, что дереву шестьдесят лет, и, если судить по высоте, так оно и есть. Кедр, очевидно, посадил отец теперешнего старшего садовника. Интересно, как садовникам нравится теперь работать на нувориша. Ведь раньше дом принадлежал представителям голубых кровей.

«Но штука в том, что многие аристократы продали или даже сожгли свои дома, лишь бы не платить растущие налоги, так что не исключено, что слуги радуются таким людям, как мы», – предположил Оберон. Он перегнулся через подоконник и вдохнул свежий утренний воздух – это хорошо для легких, потому что потом ему придется несколько часов провести в шахте. Дул свежий ветер, но кедр как будто не замечал его. Оберон улыбнулся. Ишь, чертяка, не качается, какой бы силы ветры его ни обдували. Может, однажды и сам он достигнет такой же прочности. Да, все может быть, но пока что надо найти проклятые ботинки.

Оберон осторожно двинулся к шнуру звонка справа от двери в его спальню, стараясь не потревожить ребра и преодолевая острую боль. Дернув за шнур, он вернулся к большому зеркалу и остановился. Попытки застегнуть верхнюю пуговицу ни к чему не привели – пальцы слишком сильно дрожали. Бог ты мой, но Роджер должен прийти. Сейчас он уже должен закончить с отцом. Оберон внезапно бросил возиться с пуговицей. Ну конечно… Разумеется… Он смотрел на свое отражение в зеркале, и постепенно к нему начало приходить понимание.

Он упомянул о покупке домов только в разговоре с Вероникой. Это было перед завтраком, когда она зашла к нему в комнату. Сестра не стала бы никому это передавать. Как раз в это время Роджер убирался в гардеробной. Должно быть, папаша пришел к этому же выводу, иначе почему слуга до сих пор не явился?

В этот момент раздался стук в дверь, и вошел Роджер. Явился наконец, подумал Оберон, да еще приклеил к губам улыбку, застывшую, как будто ее отлили на папашиных заводах.

– Вы звонили, мистер Оберон?

Рабочий день у Эви начался в пять тридцать, как и всегда. И ей это очень нравилось. Она с удовольствием первой спускалась вниз на кухню, которую теперь считала своей территорией. При виде ее мыши, тоже как всегда, пустились врассыпную. Кажется, все всегда остается неизменным, но сегодня, может быть, произойдут перемены. Она разожгла печь, и в кухню вошли Энни, Сара и Милли. Милли принялась натирать плиту графитом.

– Ну, надо же, такая рань, а ты сияешь, как медный таз, Эви. Ты точно чокнулась, – заметила девушка.

Эви внимательно взглянула на Милли. Глаза у девушки опухли, как будто это она не спала всю ночь. Самой Эви не хотелось засыпать: она боялась, что вчерашняя радость уйдет во время сна.

Сара и Энни уже стучали и гремели кастрюлями в моечной. Эви возразила:

– На улице весна, Милли, расцвели примулы, в траве уже распускаются первоцветы. Я видела их сегодня из окна спальни. Они растут широкими полосами, разве ты не обращала внимания?

– Ой, да ну тебя. Займись лучше чаем для хозяйских слуг и этой старой пьяницы.

Эви, которая уже собралась поставить чайник на плиту, с грохотом поставила его на место и, громко стуча каблуками, вплотную подошла к Милли, стоявшей на коленях на полу рядом с плитой.

– Повтори, что ты сказала?! И встань, когда я с тобой разговариваю.

Милли уставилась на нее.

– Кто ты такая, чтобы выговаривать мне?

Эви схватила ее за локоть и рывком заставила встать. Милли уронила графит и попробовала вырваться. Лицо ее побелело от испуга. Забыв о больном горле, Эви крикнула:

– Я для тебя – старшая, и если я еще раз услышу, что ты говоришь о миссис Мур то, что ты только что сказала, я добьюсь, что тебя уволят. Поняла? Вылетишь, черт побери, вон из этой самой двери без рекомендаций.

Милли кивнула, и глаза ее наполнились слезами. Как всегда, чуть что, в слезы, – Эви дано это заметила.

– У миссис Мур постоянные боли, и она время от времени выпивает чуть-чуть джина, чтобы облегчить их. Я повторяю, время от времени. Любая разумная женщина на ее месте поступила бы так же. А ты заткни глотку, чтоб я тебя не слышала, ясно?

Эви схватила ее за плечи и принялась трясти. Слезы ручьем потекли по щекам Милли, и Эви вдруг почувствовала, что ее ярость куда-то испарилась. Она притянула девушку и крепко прижала к себе, сминая ее шапочку.

– Прости, Милли, милая, но надо быть аккуратнее в выражениях. Все, что происходит здесь, на кухне, должно остаться в пределах кухни и не становиться известным где-то еще. А если бы мы протрепались миссис Грин о твоих ошибках? Долго бы ты тут оставалась?

Ошибок, которые они между собой называли «грехи Милли», было бессчетное множество. Девушка перестала рыдать, и Эви отпустила ее. Милли схватила графит и снова опустилась на колени возле плиты.

Эви сказала:

– Я отнесу чай. С плитой нужно закончить.

Нос покраснел у девчонки, Эви это заметила, и мешки под глазами стали заметнее, но ей придется усвоить этот урок. Она благополучно отнесла чай, вернулась, сняла с крючка шаль и сказала Милли, что пойдет за яйцами. Милли поднялась на ноги.

– Я могу это сделать за тебя, Эви.

– Не так, как я, – отрезала Эви. – Пожалуйста, подготовь стол для миссис Мур, чтобы она могла начать готовить завтрак. Сегодня предполагается подать копченую пикшу, снова жареные почки, яичницу с беконом и, кроме того, по какой-то причине милорд опять пожелал кеджери, так что будет ему кеджери. Сразу после завтрака он отбывает в Лидс, поэтому мы какое-то время будем избавлены от этих обжираловок. Когда подготовишь стол, ознакомься, пожалуйста, с меню ланча – ты найдешь его в самом начале поваренной книги миссис Мур.

Она говорила жестким тоном. Раздражение и беспокойство снова начали подниматься в ней. Не слишком ли рано она радуется? Как там с домом? И что, если Милли уже растрепала про миссис Мур всем остальным? Господи, наступит ли когда-нибудь конец всем этим «если», «но» и «может быть»?

Из подвала Эви поднялась в курятник и забрала выстланную соломой корзинку с еще теплыми яйцами и направилась в овощную кладовую, надеясь, что у Саймона есть для нее новости, да и вообще надеясь увидеть Саймона, потому что просто хотела побыть с ним. Он ждал внутри, невидимый в темном помещении.

– Джек принес мне эту записку в барак. Я не читал ее.

Эви улыбалась. Он забрал у нее корзинку и отдал записку.

Дорогая наша Эви!

Мы получили его. Осталось только подготовить бумаги. Грейс собирается к поверенному. Мистер Оберон сильно недоволен. Он явился, когда мы уже уходили, так что в Холле может подняться шум. Не забывай держать рот на замке, если вдруг кто-то упомянет семью Форбс. Мы теперь такие большие и страшные, больше ничего не боимся! Грейс хочет, чтобы мы все называли ее по имени. Она показала себя настоящим другом. И, Эви, может быть, это выглядит театрально, но не забудь уничтожить эту записку.

Твой брат.

Губы ее расплылись в широченной улыбке.

– Мы получили его, Саймон, – прошептала она, засовывая записку в карман фартука.

Саймон протянул ей корзинку с яйцами.

– Я должна бежать, Ублюдок сегодня уезжает сразу после завтрака, а я еще не видела миссис Мур. Саймон, ты понимаешь, я не знаю, что делать с этой Милли. То она трогательная бедняжка, то злобная дрянь или просто дура.

Саймон улыбался.

– Забудь обо всем и думай только о доме. С Милли постепенно все утрясется. Я очень рад за тебя, Эви.

Но прозвучавшая в его голосе грусть напомнила Эви, что у его отца и матери по-прежнему нет собственного дома. Ну ничего, когда у нее будет свой отель…

Эви напомнила Саймону о своих планах и о том, какое место она отводит в них его родителям. Он покачал головой.

– Ты просто чудо, Эви Энстон. Твоя энергия даже этот кедр согнет в бараний рог. Но сейчас спустись с небес на землю и отнеси яйца на кухню, а не то не успеешь оглянуться, как окажешься в беде.

Он не сделал попытки поцеловать ее на прощание, но она чувствовала его взгляд, когда пошла обратно. Потом она услышала негромкие слова:

– Я так рад, что ты есть…

Она повернулась и снова подбежала к нему.

– Мне очень нужно это знать, мой хороший, чтобы прожить день.

Он рассмеялся и заторопился в огород. Расстегнутая куртка развевалась под порывами ветра.

Она бежала по дорожке и чуть не налетела на Роджера, показавшегося из-за угла ближайшего к двору здания. Камердинер улыбался, но его улыбка была очень странной и жесткой. Она шагнула вправо, на траву, и он повторил ее движение. Как надоели ей эти его игры. За его спиной виднелся склад с инструментами. Он произнес:

– Ну-ка пойдем, Эви Энстон. Тебе нужно кое-что увидеть.

Она подняла корзинку с яйцами.

– Мне нужно отнести их миссис Мур.

Роджер бросился на нее. Она отшатнулась, но его движение было молниеносным, и он схватил ее за плечо.

– Это не приглашение, это приказ!

Он оказался так близко, что она почувствовала исходящий от него запах алкоголя. А ведь еще не было восьми утра. Что происходит, неужели пьянство – как простуда и им можно заразиться? Какая ерунда, о чем она думает. Да, но что все-таки происходит? Он крепко сжал ей плечо и внезапно как-то оказался сзади и заломил ей руку за спину. Острая боль обожгла ее. В другой руке она по-прежнему сжимала ручку корзинки. Господи, что же делать? «Кричи, идиотка, кричи громче. Саймон придет».

Но едва она попробовала закричать, как Роджер закрыл ей рот рукой и стал толкать ее в темноту склада.

Он прошипел ей в ухо:

– Ты слышала в тот день, что я сказал Лену, да? Ты единственная была достаточно близко, а я рассказывал об этом только ему одному. Кроме его чертовых грязных тряпок, во дворе больше никого не было. А ты очень уж быстренько вышла из-за угла, когда мы базарили там. Но до этого я слышал какой-то звук. Ты была там и подслушивала. И рассказала кому-то о покупке домов. Как ты посмела? Мне вынесли предупреждение, и теперь мне запрещено здесь оставаться. Я снова буду камердинером у милорда, а он теперь в поганом настроении, и на кого, по-твоему, все шишки повалятся? Он устроит мне ад кромешный, а я не смогу уйти в другое место, потому что он уже сказал, что не даст мне рекомендаций.

Он убрал руку с ее лица. Что сказать? Он знал, что это она рассказала про дома, но не знал почему. Она сказала:

– Ты же сам этого хотел. Это было твое желание – быть камердинером у милорда. Тебя повысили.

Он продолжал выкручивать ей руку еще выше. От боли у нее перехватило дыхание, и она выгнулась назад, чтобы ослабить боль.

– Ты, глупая сука! Это наказание. Он из меня все соки выжмет, а потом, когда ему надоест, он вернет меня обратно. И все это из-за тебя. А с домами у тебя ничего не вышло, так? Говори, кому ты рассказала о них и для чего.

Эви помотала головой.

– Не знаю, о чем ты говоришь. Я никому ничего не говорила. С какой стати? Ко мне все это не имеет никакого отношения.

Она почувствовала, что его хватка ослабла, и приготовилась действовать: перенесла вес на правую ногу, сделала шаг назад и наступила всей тяжестью ему на ногу каблуком левой ноги.

– Уй!

Он опустил руки, и она метнулась вперед, но он успел быстрее, преградив ей вход. Он покачал головой, лицо его покрылось краской, на губах появилась злобная усмешка.

– А вот этого тебе действительно не следовало делать.

Он бросился к ней, но она успела выставить вперед корзинку. Ей хотелось закричать, но она боялась. Что, если кто-нибудь придет и он скажет, что она разносит слухи? Сколько бы она ни отрицала это, вопросы могут быть заданы и ответы получены. Нет, она, Эви Энстон, сама должна со всем справиться.

Он рванулся вперед. Она отступила назад. Снова нападение. Она увернулась, но споткнулась о мотыгу. Она выставила вперед руку и сказала:

– Ты опоздаешь к милорду, или к мистеру Оберону, или о ком ты там печешься.

Он тряхнул головой, снова прыгнул вперед и схватил ее за горло ладонью и большим пальцем. Ей стало больно.

– Еще есть время. Я уже повидал и милорда, и мистера Оберона, который не лишил себя удовольствия тоже устроить мне взбучку.

Он сжимал ей горло.

– Даю тебе еще один шанс. Кому ты растрепала то, что слышала? Это так быстро стало известно, что дошло до не тех ушей, которым предназначалось.

Она видела по его лицу, что он наслаждается моментом, но не догадывается, что дошло это как раз до нужных ушей. Волна облегчения прокатилась по ее телу, и она сказала:

– Пусти меня.

Она с трудом могла говорить, и ей вспомнился Фордингтон, и этот страшный холод, и спасение Джека. Джек. Она сосредоточилась. Как он учил ее?

Роджер совсем близко, в этом своем безупречном костюме, губы поджаты. И уже его рот прижимается к ее рту, и он просовывает язык ей между зубов. Сейчас ее вырвет.

Его рука все еще сжимала ей горло, она едва могла дышать. Он поднял голову и облизал ей щеку, потом опустил руку, сжал ей грудь, другой рукой обхватил ее сзади, прижимая к себе. Эви по-прежнему сжимала ручку болтающейся из стороны в сторону корзинки. Только бы не разбить яйца.

Он уже целовал ее в шею, прижав к стене. Щиколоткой она снова задела мотыгу, и та, лязгнув, упала на землю. Что-то воткнулось ей в спину. Она дернулась вперед, отталкивая его. Он засмеялся и отвел ее руку в сторону. Она вертела головой, стараясь избежать лезущего ей в рот языка. На стене склада была подвешена полка с инструментами для ручной работы в саду. Роджер вцепился ей в платье и начал рвать. Господи, он найдет письмо. Джек, Джек, я жду подходящей возможности, как ты меня учил.

Она перестала сопротивляться и расслабилась в его руках. Он засмеялся.

– Вот теперь я вижу, какая ты. Шлюха. Ты играешь с мужчинами. Я знал, что ты хочешь, но этого мало. Ты заплатишь, Эви Энстон, за то, что ты сделала.

Он говорил ей в шею. Она нащупывала пальцами предметы на полке, ей попалось ведро. Ухватившись за ручку, пока он старался сдернуть с нее корсет, Эви со всего размаха «вошла в соприкосновение», как учил ее Джек. Она попала Роджеру всего лишь по плечу, но удар был для него неожиданностью. Она наступила ему на ногу и другим коленом резко ударила его в пах.

Это подействовало. Она вырвалась, нанося один удар за другим, а потом прошипела:

– Ты, сволочь, только попробуй еще раз протянуть ко мне свои лапы, и получишь кое-чем посерьезней, чем этим дурацким ведром, понял? Я тебе твое хозяйство отрежу!

Он стонал, согнувшись пополам. Она выбежала из склада, промчалась через двор и слетела вниз по ступенькам. Яйца остались целыми и невредимыми, хотя один рукав был разорван. Миссис Мур поинтересовалась, что случилось. Эви ответила, что зацепилась за что-то в курятнике.

– А-а, то ли так, то ли эдак, – хмыкнула миссис Мур, разлила чай и принялась помешивать кеджери. – Что-то долго ты ходила, должна сказать. Давай-ка причешись. И что это за отметины у тебя на шее?

Эви ничего не ответила. Чем меньше вопросов, тем лучше. И потом, это расплата, которую она заслужила. Роджер пострадал из-за нее, из-за того, что она воспользовалась подслушанным разговором, рассказала о том, что услышала. Но теперь они квиты, и лучше всего, чтобы никто не задавал вопросы. Поэтому она только пожала плечами.

– Простуда никак не проходит. А в курятнике пыль, я и раскашлялась. Наверно, слишком сильно схватилась за горло.

Они приступили к приготовлению завтрака, но сначала Эви подкинула угля в печь и сожгла записку Джека. Трясти ее начало уже только тогда, когда они начали готовить ланч.

Тряска продолжалась до самого ланча и прекратилась, когда они уже убрали посуду и внизу снова появился Роджер. Он разыскал ее в большой кладовой и остановился напротив нее, самоуверенный и наглый.

– Не хочешь меня, – шепотом сказал он, – я поимею твою подружку Милли, как я поимел Шарлотту. Так что подумай, Эви Энстон, тебе решать.

Он вышел в кухню и поклонился миссис Мур.

– Прощайте, дамы. Не знаю, когда я снова вернусь, но я вернусь, это точно.

Потом он расшаркался перед Милли.

– Оставайся такой же красивой, как сегодня, мисс Милли, и может быть, когда я вернусь, у нас будет шанс лучше узнать друг друга.

Миссис Мур фыркнула, поворачиваясь от покрасневшей улыбающейся Милли к Эви. Ну нет, она не допустит этого, думала Эви, глядя на трясущиеся руки поварихи. Милли слишком запугана и слишком глупа. Весь день и всю ночь она ломала голову над его словами и к рассвету все, что она смогла придумать, – это что надо будет предупредить Милли и внимательнее приглядывать за ней, потому что никогда в жизни она не продаст себя ради кого-то другого.

Глава 11

Всю эту неделю и следующую миссис Мур вместе с миссис Грин проводили беседы с персоналом, предупреждая девушек по поводу Роджера, используя все имеющиеся в их распоряжении доводы, потому что им вовсе не нужно было, чтобы кто-то из их девушек узнал получше «это гадюку в штанах». Миссис Мур была обеспокоена по поводу Эви.

– Я не дурочка и прекрасно знаю, что за лиса забралась в тот курятник! – рявкнула она на Эви. Безмерный гнев поварихи, похоже, подействовал оздоровляюще, и всего за несколько дней опухание и боль сошли на нет. В чай больше не добавлялся джин. Вот и получается, что нет худа без добра, сказала себе Эви.

Атмосфера в зале для прислуги улучшилась с отъездом Роджера, как и погода – уже наступил май.

– Не могу поверить, что я здесь всего чуть больше месяца, – объявила Эви, замешивая тесто, в котором она собиралась запекать телятину. Прошло десять дней после нападения Роджера.

– Это уж точно, время несется галопом, – пробурчала миссис Мур.

Они вместе готовили обед на среду.

– Сейчас станет немного поспокойнее с отъездом лорда Брамптона, и, смею надеяться, какое-то время нам не придется канителиться с чаем для его отпрысков. Помощь им сейчас не нужна, а пока милорда не будет, не будет и рукоприкладства.

Эви перестала месить тесто. Руки у нее по локоть были в муке. Она натерла еще соли. Миссис Мур, глянув через окно в коридор, шепотом сказала:

– Ох, не надо было этого говорить. Мы должны быть осторожнее. Подумай только, кто-то кому-то передал, а дальше уж пошло само собой, что Брамптоны собирались купить дома Фроггетта. Такие, во всяком случае, ходят слухи.

Эви искоса посмотрела на нее и снова принялась старательно раскатывать тесто.

– Не представляю, кто это может быть.

Миссис Мур тихонько рассмеялась.

– Странно, а, мисс Эви Энстон? Ну а теперь, поскольку начинается твой выходной, снимай фартук и отправляйся. Я доделаю мясо.

Она уткнулась в поваренную книгу, водя пальцем по странице и с досадой цокая языком.

– Они хотят мороженое. А это такая возня!

Эви сняла фартук и повесила его на вешалку. Когда она проходила мимо миссис Мур, до нее донеслись тихие слова:

– Я оставлю окно кладовой незапертым, на всякий случай. Передай мои наилучшие пожелания мисс Мэнтон.

Эви торопливо пошла по дорожке к бараку, размышляя одновременно об ограниченном свободном времени, о своем велосипеде и о том, как славно цветут дикие первоцветы и примулы. А скоро уже расцветут мускари, и в воздухе будет стоять их аромат. Кажется, все хорошо, и только мельком к ней возвращалось ощущение жадного рта и языка Роджера и сжимающих ее тело рук.

Когда она подошла к бараку, через дверь она увидела Саймона. Он выстругивал из длинной тонкой ветки палку для ходьбы. Она заколебалась, помня, что больше недели избегала его, с того момента, как Роджер напал на нее. Это заметила даже Милли, и как-то вечером, когда они уже легли спать, она сказала:

– Саймон тебе разонравился? Бедный парень, ты так ему нравишься. Не знаешь ты, Эви, как тебе везет. У тебя все есть, у меня никогда столько не будет.

Голос ее звучал резко и зло. Эви притворилась спящей, в очередной раз пожалев, что Энни решила спать в одной комнате с Сарой, оставив Эви сомнительное удовольствие разделять спальню с Милли.

Саймон поднял глаза и изобразил губами, будто собирается свистнуть.

– Приветствую, Эви Энстон. А я уж было подумал, что у меня вторая голова выросла, или я еще чем стал похож на дракона.

Он улыбался, но под глазами у него она заметила глубокие тени. Он, похоже, совсем не спал. Но она знала, что и сама выглядит не лучше.

Она помедлила, размышляя, не убежать ли ей. Но ее ждала мисс Мэнтон, и вообще, она, слава богу, не Милли. Расправив плечи, она рассмеялась. Но даже ей самой было слышно, как неестественно звучал ее смех.

– Пока что у тебя одна голова, красавчик, и очень даже большая.

Ага, она выбрала верный тон.

Она вошла в барак, но не могла добраться до велосипеда, потому что дорогу ей преграждал Саймон и было ясно, что он не сдвинется с места. Он сложил нож и положил его в карман, потом подул на палку. Стружки дерева взлетели в воздух и, кружась, как семена сикоморы, опустились на пол. Он поднял произведенное им изделие и осмотрел его со всех сторон.

– Я занимался этим, ожидая тебя на складе, но приходила Милли. А я не хочу видеть Милли, – сказал он твердо. – Смотри, как хорошо я поработал, а мог бы вместо этого поболтать с тобой.

Саймон бросил палку, стащил с головы кепку и пригладил рукой рыжие волосы. Он не сделал ни шагу по направлению к ней и только ждал, и Эви знала, что, если придется, он будет ждать весь день. Саймон такой же, как Джек, крепкий, яростный, сильный, добрый, понимающий.

Она подошла поближе. Велосипед был уже в пределах досягаемости. Но как заржавел руль! Придется пройтись по нему шкуркой и надраить металл до блеска. Он скрестил руки на груди.

– Эви, я больше тебе не нравлюсь?

Как невыносимо слышать боль в его голосе!

Она качнула головой, и он выпрямился и поднял палку. Потом резким движением надел кепку и направился к двери. Тогда она крикнула:

– Нет, ты не понял! Подожди, Саймон, пожалуйста.

Он повернулся. Эви не видела его лица на фоне яркого дневного света, где последние оставшиеся на ветках цветы отрывались и слетали на землю. Облака неслись, подгоняемые ветром, в сторону Корявого дерева.

– Что ты хочешь этим сказать, Эви? Если все изменилось, значит, так тому и быть. Но я просто хочу это знать.

И тогда она все рассказала ему: о Роджере и о том, как потом она не могла собраться с духом, чтобы прийти и снова увидеть его, Саймона. Она говорила, потом останавливалась и снова продолжала и, наконец, с горем пополам закончила свой рассказ. За все это время Саймон не сказал ни слова. Когда она замолчала, он резко повернулся и встал лицом к солнцу. Потом нагнулся, подобрал палку и, сломав ее о колено, выбросил обе половины. Он стоял неподвижно. Так вот оно что. Как и любой другой, он считал, что во всем виновата женщина. Зачем она что-то говорила? Для чего?

Она схватила ручки руля и вытащила велосипед из кучи других. Так будет правильно. С ней все будет в порядке. Она будет рисовать плакаты и слушать выступающих с трибуны дам, волноваться, действительно ли право голоса важнее налогов, и все это не будет иметь никакого значения. Она будет готовить для семейства Брамптонов, а в один прекрасный день откроет собственную гостиницу, и ее семья сможет бросить шахту. Вот это важно. Она пошла с велосипедом в сторону выхода, но Саймон по-прежнему стоял в дверях, повернувшись к ней спиной. Она сказала:

– Извини, пожалуйста.

Он тряхнул головой и отступил в сторону, оказавшись одновременно снаружи и внутри барака. Она обошла его, но неожиданно он выставил руку вперед, не давая ей пройти. Голос его звучал хрипло, когда он крикнул:

– Никогда не проси у меня прощения, Эви Энстон, слышишь? И ни у кого не проси. Проси о помощи, вот это тебе нужно делать. Ты могла бы позвать на помощь, и я бы пришел. Как кто-то смеет обижать тебя? Как он посмел поднять на тебя руку?

И вот уже наконец его руки обнимают ее, и он говорит, касаясь губами ее волос:

– Я убью эту скотину, убью, если он только попробует пройти рядом с тобой.

Велосипед завалился на нее, потом сполз на землю, а она подняла руки и крепко-крепко обняла этого чудесного парня, чувствуя себя в безопасности впервые с той встречи с Роджером. И Саймон прикоснулся губами к ее лбу, покрывал поцелуями глаза и щеки, но не целовал ее в губы. Она радовалась этому, потому что, хотя это был Саймон, перед глазами ее по-прежнему стоял Роджер.

Когда Эви и Грейс Мэнтон вошли в зал, собрание было уже в полном разгаре. Сейчас они уже называли друг друга по имени. Они постучали условным стуком, и дверь открылась. Тра-та-та. Тра-та-та. Они вошли, и дверь за ними тут же заперли.

– Чтобы отвадить незваных гостей, – шепнула консьержка, улыбаясь. На цыпочках они прошли на задний ряд. С трибуны какая-то молодая женщина рассуждала о силе женского пола, необходимости получить право голоса, с тем чтобы участвовать в разработке курса развития страны. Она также растолковывала смысл цены, заплаченной женщинами в борьбе за их правое дело. Они услышали, что ораторша была арестована и заключена в тюрьму вместе со многими другими, после того как они публично освистывали политических деятелей и били кирпичами витрины магазинов. Они также услышали, как одна из ее подруг даже подожгла тряпку и засунула ее в почтовый ящик. Выступавшая расхаживала по сцене и рассказывала, что, хотя из-за кампании, проведенной семейством Панкхерст, по нанесению различного ущерба имуществу приговоры были намного более суровыми, благодаря ей Асквит[22] пересмотрел вопрос о праве голоса для женщин.

Грейс пробормотала:

– Как приятно иметь такую модную шляпку. Перья ведь страусиные, а? Я подозреваю, что она стоит намного больше, чем рабочий может заплатить за содержание семьи в течение месяца.

Сидевшая рядом с ней женщина обернулась. На усталом, изборожденном морщинами лице отразилось удивление.

– Не сомневайтесь, гораздо больше. Говорят, в отличие от сестры и матери Сильвия Панкхерст занимает сторону рабочих. Она правильно расставляет приоритеты.

Раздались вежливые аплодисменты, и на трибуну вышла их председательница и объявила, что в Ньюкасле в поддержку Народного бюджета будет выступать член парламента от Либеральной партии.

– Мы должны ехать туда, освистать его и расстроить его планы. Мы должны настаивать на рассмотрении вопроса о праве голоса в первую очередь, до налогов. Я написала на доске время отхода поезда. Нам нужно, чтобы поехали как можно больше женщин, то есть вас. Мне понятны все ваши доводы – вы можете потерять работу, вам надо заботиться о мужьях и детях, но подумайте о нашем деле, о тех женщинах, которые пойдут за вами!

Кое-кто в зале затопал ногами, раздались крики, хлопки.

Те, кто сидел на задних рядах, не хлопали, в том числе Грейс и Эви, а также их новая подруга Бетти Кларк. Грейс негромко проговорила:

– Смею предположить, ей не нужно работать, и она никогда не работала и не будет работать. Что-то здесь не то происходит, мы, похоже, сбились с пути.

Миссис Дейл, недавно назначенная председательница, махнула рукой, призывая к тишине.

– Приглашаю желающих выступить с комментариями.

Одна за другой женщины вставали и выражали согласие с миссис Дейл. Грейс шепотом сказала:

– Кто из нас рискнет быть повешенной и встать и сказать, что мы думаем, ты или я?

Эви улыбнулась:

– Давайте я. Пастору может не понравиться, если я доставлю вас домой с веревкой на шее.

Но тут встал кто-то с первых рядов, и миссис Дейл снова призвала к тишине. И только когда поднявшаяся начала говорить, они увидели, что это была леди Вероника. Эви схватила Грейс за руку.

– Она не должна видеть меня. Я буду уволена.

– Тихо, – прошептала Грейс.

Леди Вероника говорила:

– Занимать такую позицию безответственно. Разве это говорит о том, что мы достойны права голоса? Мы должны отдавать больше бедным и сосредоточиться на этом, поддерживать Ллойд Джорджа, а не мешать ему…

В зале зашикали, кое-кто хлопал, и ее последние слова потонули во всем этом шуме. Эви встала, чтобы лучше видеть, что происходит, но кто-то из сидевших рядом с леди Вероникой заставил ее сесть. Кто они были? Эви и Грейс старались рассмотреть, но им это не удалось.

Грейс тоже потянула Эви вниз.

– Я видела ее здесь однажды, но думала, что для нее это так, забава от нечего делать, чтобы потом похвастаться перед друзьями или посмеяться. Мы вежливо разговаривали, и ни я, ни она «не узнали» друг друга. Сейчас нужно вытащить тебя отсюда, прежде чем она увидит тебя, но согласись, она была великолепна!

Грейс снова захлопала, Эви последовала ее примеру. Оказалось, что весь задний ряд громко выражал свою поддержку леди Веронике. Эви, перекрикивая шум, подала голос:

– Ей нужна провожатая. Что скажет ее семья?

Миссис Дейл и члены комитета, занимавшие места в глубине сцены, призывали к спокойствию и жестами старались унять разошедшийся зал, как будто суфражистки были толпой буйствующих хулиганов. А может, так оно и есть, подумала Эви, и от абсурдности всего происходящего ее начал разбирать смех.

Грейс продолжала хлопать, глаза ее горели, лицо раскраснелось. Она сказала:

– Может быть, у нее есть провожатый, но не того сорта, который одобрила бы леди Би. Какая-нибудь подруга, например? Я так удивляюсь, глядя на нее, а почему, собственно? Ведь мисс Вейнтон была сторонницей права голоса для женщин. Я совсем забыла об этом.

Эви всегда жалела, что ей не довелось познакомиться с мисс Вейнтон. В те времена Истерли Холл был, по всей видимости, намного более приятным местом.

В этот момент первый кирпич влетел в окно. Раздался стук и звон разбиваемого стекла. Женщины замолчали. Кирпич попал в одну из них, сидящую на два места дальше от Эви. И сразу раздался громкий стук в дверь, послышались мужские крики. В первый момент Эви не могла ничего сообразить или как-то отреагировать, и, видимо, все остальные чувствовали то же самое. Затем задвигались стулья. Женщины вставали со своих мест. Снаружи раздалось улюлюканье, потом в зал, разбив стекло, влетел еще один кирпич, на этот раз ближе к первым рядам. Снова зазвенело стекло, кто-то кричал. Теперь женщины беспорядочно метались по залу. Они кидались в разные стороны, началась паника.

Миссис Дейл скомандовала:

– Все к запасному выходу. Уходите через запасной выход.

Собрание прерывалось таким образом далеко не первый раз. Именно поэтому двери всегда запирали, и для аренды выбирали только те помещения, у которых был запасной выход. Но Эви столкнулась с этим впервые, и некоторое время она пребывала в растерянности, глядя, как влетают в окна кирпичи.

– Быстро к запасному выходу! – крикнула Грейс.

Двери затрещали, и в помещение с ревом ввалились краснорожие мужчины. На шеях у них были завязаны шарфы, кепки сбились набок. Все явно подогрели себя выпивкой. Они принялись гоняться за женщинами, которые бросились врассыпную и кричали, но не визжали, и бросали стулья на пути мужчин, после чего те, кто смог, бросились всей толпой к выходу. Отдельные группы были отрезаны и окружены.

Эви и Грейс вместе с Бетти Кларк бросились в образовавшийся проход, но тут Эви увидела сзади слева леди Веронику. Она оказалась на пути машущего кулаками сброда.

– Вонючие мерзавцы! – крикнула Эви, не обращая внимания на шум. – Нужно вытащить ее оттуда, нельзя, чтобы ее кто-нибудь узнал. Представьте, если это дойдет до Ублюдка Брамптона!

Грейс секунду помедлила, чтобы оценить обстановку, в то время как Бетти продолжала пробираться к выходу. Тогда Эви бросилась навстречу толпе. Грейс присоединилась к ней, и обе они полезли через опрокинутые стулья, брошенные пакеты, и все это время их толкали, пихали, на них налетали убегающие женщины и осыпали насмешками улюлюкающие мужчины. Шум, казалось, лишил их всякой способности соображать, и они действовали, руководствуясь инстинктом. По-прежнему влетали в окна кирпичи, и им приходилось уворачиваться от сыпавшихся осколков. Битым стеклом уже был усыпан пол, и оно громко хрустело под ногами.

Леди Вероника теперь продвигалась вперед и тащила за собой ораторшу. Шляпы у обеих съехали набок, перья на них безжизненно болтались. Эви и Грейс в изумлении переглянулись. Дочь Брамптона – и с этой девушкой, которая только что рассказала, что ее посадили в тюрьму за политические взгляды.

– Если бы ее отец узнал об этом, он задушил бы ее голыми руками, – объявила Грейс, стараясь перекричать шум.

– Ну да, но выступала-то она против него.

Эти слова Эви остались не услышанными, потому что один из нападавших схватил ее за пальто, и она потеряла равновесие. Эви почувствовала, как ее тащат вниз. Пивная вонь ударила ей в нос. Мужчина размахивал киркой, но он не был шахтером. Синие шрамы не покрывали его руки, и угольная пыль не оставила следов на его лице. Грейс лупила его по спине, и ему пришлось ослабить хватку. Эви вскочила и попробовала наступить ему на ботинки, но носки у них оказались металлическими. Он пнул ее ногой, попав по голени. От боли у нее перехватило дыхание, но лишь на секунду, потому что в следующий момент она запустила ногти ему в глаза. Он с громкой руганью замахнулся на нее киркой, но Грейс схватила его за руку. Эви вырвала у него кирку. Тяжелый инструмент грохнулся на пол. И тогда она схватила ее за втулку и всадила ему в брюхо. У него перехватило дыхание, и, застонав, он упал на пол.

Грейс засмеялась диким, визгливым смехом.

– Мне следовало бы подставить другую щеку, а вместо этого я сама бы набила его по щекам.

Она махнула рукой вперед, показывая Эви на леди Веронику, разлученную со своей подругой потоком женщин, устремившихся теперь уже к основному входу. Все мужчины уже оказались в зале и теперь двинулись к запасному выходу. Некоторые из женщин хватали стулья и атаковали мужчин, которым ничего не оставалось как отступить к сцене и защищаться руками.

Леди Вероника потеряла шляпу, волосы ее рассыпались по плечам. Эви крепко вцепилась в кирку, держась за втулку и размахивая ручкой, таким образом расчищая себе путь. Грейс схватила стул и тыкала им направо и налево, как укротительница львов. Они схватили за руки леди Веронику, которая размахивала стулом, попадая по мужчинам. Грейс крикнула:

– Бросьте стул. Уходите. Нельзя, чтобы вас узнали.

Леди Вероника бросила на нее дикий взгляд и вырвалась из рук Грейс. Та снова схватила ее за локоть и слегка тряхнула.

– Я Грейс Мэнтон. Пойдемте.

Наконец взгляд леди Вероники принял осмысленное выражение, и молодая женщина кивнула.

– Вы здесь?!

– Ненадолго.

Грейс взвизгнула, потому что на них налетели две женщины, атакуемые мужчинами, вцепившимися ручищами им в юбки. Грейс шла впереди, прокладывая им дорогу к главному выходу. Эви отвернула лицо в сторону. Хотя в любом случае леди Вероника вряд ли узнает ее. Когда они с братом спускались к чаю, сама она скрывалась в кладовой. Какая-то женщина впереди крикнула:

– Здесь журналисты и полиция. Прячьте лица.

Леди Вероника обезумела от волнения и страха. Эви видела, как она подняла руки, и поняла, что на голове нет больше шляпки. Страх восторжествовал, она растерялась. Эви стащила с головы свою шляпку, а вместо нее закутала голову шалью, наполовину скрывшую ее лицо. Шляпку она надела леди Веронике на голову, как можно ниже, так чтобы не видны были глаза. Ее подруга держалась рядом с ними. Она тоже осталась без шляпы, но протиснулась вперед.

– Идите за мной, мне не страшна огласка, это только послужит на пользу делу.

Они вместе протиснулись в дверь и выбрались на воздух. День угасал. Эви и Грейс шли по обе стороны от леди Вероники, толкаемые со всех сторон глумящейся толпой мужчин. Эви крикнула стоявшему неподалеку полицейскому:

– Ты, парень, должен быть там, внутри, и арестовать этих вонючих уродов, а не торчать снаружи, где нет никакой опасности. Там могла быть твоя мать.

Полицейский хохотнул и ударил ее дубинкой.

– Моя мать будет поумнее.

Эви выпрямилась, готовясь дать отпор, но Грейс уже тянула ее за собой:

– Нет-нет, идем, нам нужно убраться отсюда.

Происходило что-то непонятное, какая-то женщина бросилась на полицейского справа от Эви. Это оказалась подруга леди Вероники, которая осталась неприкрытой. Защелкали камеры фотографов. Эви натянула девушке шляпу еще глубже и потащила ее мимо дерущихся. В щеку ей ударилось яйцо, кто-то поставил подножку. Она перепрыгнула через выставленную ногу. Подключилась Грейс, она атаковала мужчин, пробираясь вперед к группе женщин и следуя за ней. Наконец они вырвались из толпы и оказались одни на темной улице. Наступила тишина, как показалось Эви, полнейшая тишина. Она отошла назад, в тень.

Грейс спрашивала леди Веронику о ее экипаже.

– В конюшнях «Красного Льва» меня ждет грум. Он думает, что мы с леди Маргарет поехали с визитами к друзьям леди Эстер.

Голос ее дрожал.

Грейс повела ее в конюшни, но Эви осталась на дороге, чтобы избежать встречи с грумом. Она вытерла яйцо со щеки.

– Я могла бы съесть его на завтрак, – вслух сказала она, но улыбаться уже была не в состоянии.

Возвращение было спокойным. Они только вполголоса говорили о том, как женщин ненавидят, и о том, что даже между собой женщины не способны договориться.

Когда Грейс высадила ее на перекрестке, Эви почувствовала, как разболелась у нее голень. На велосипеде она добралась до барака и поплелась по дорожке. Когда она добралась до стены, окружавшей огород, чья-то рука обвила ее за пояс.

– Трудный день, а, красавица? – это был Саймон.

Она рассказывала ему о том, что произошло, а он целовал ее волосы. Эви не упомянула о том, что на собрании была леди Вероника. Лучше, чтобы никто больше об этом не знал.

Глава 12

Наступил ноябрь, и хотя Эви казалось, что самый первый месяц ее жизни в Истерли Холле пролетел как мгновение, то время ни в какое сравнение не шло с летними месяцами, когда солнце выжигало землю дочерна и досуха. Но не устрашенные жарой садовники брали для полива воду из бочек, а потом и из озера, чтобы обеспечить овощам и фруктам необходимую влагу для вызревания. Эви по-прежнему приходила к Саймону и участвовала в сборе морского угля, и с каждой неделей она чувствовала, что ее любовь к этому красивому парню растет. И все больше Эви восхищалась домом, который теперь принадлежал семье Форбс. Да, что-то изменилось, но не все. Поэтому она по-прежнему пряталась в кладовой, когда Оберон и Вероника приходили съесть кусочек кекса рядом с теплой плитой.

Она усердствовала вплоть до дырок на бумаге, отмечая запасы муки, изюма, брикетов соли, чтобы составить список продуктов, которые необходимо пополнить. Миссис Мур решила, что Эви должна научиться правильно пополнять запасы продуктов, правильно учитывать их, а также всему, что связано с этими процедурами, полностью с этим освоиться, поскольку, если браться управлять кухней, не говоря уже о собственной гостинице, необходимо все знать и уметь.

Работая в кладовой, она думала о полях, окружавших дом Форбсов. Хотя ее отцу и братьям теперь приходилось шагать полмили до шахты, они упивались свободой и ощущением открывшихся перед ними возможностей. По пути на собрания Грейс рассказывала ей о прогрессе в работе над двумя другими домами. Теперь, думала Эви, все спокойно, как штиль после шторма.

Тогдашнее нападение сплотило женщин, и пока что ситуации помогал тот факт, что Народный бюджет Ллойд-Джорджа прошел палату общин, так что все вместе они могут продавить рассмотрение вопроса о праве голоса. Но когда интриги между различными группировками вышли наружу, стало ясно, что внутри женского движения существует такой раскол, какого Эви и представить себе не могла.

Она проверила полки и с трудом подавила раздражение. Сколько раз она говорила Милли, что запасы продуктов необходимо пополнять систематически. Как об стенку горох. У нее в одно ухо влетает, а из другого вылетает. Эта девица способна развалить любую самую эффективную систему ведения хозяйства, никто и пикнуть не успеет. Но она, Эви, как-нибудь пикнет. Проблема в том, что как только кто-то начинал объяснять Милли ее задачу, она в мгновение ока превращалась в бормочущую бестолочь с трясущимися руками и побелевшим лицом – облик, который, как начала подозревать Эви, Милли хорошо отрепетировала. Поэтому ради экономии времени Эви и миссис Мур прекратили сюсюкать и гладить ее по головке и стали поручать ей всякие нехитрые мелочи, не требующие прилежания.

Что ж, дождемся, когда старый толстяк Санта-Клаус шмякнется в камин, подняв в воздух тучу золы, так чтобы горничным было чем заняться, и в пожеланиях на Новый год напишем этой мелкой вонючке, чтобы она наконец начала работать как следует. Пусть в 1910 году она разберется в себе и повзрослеет!

Подсчитывая коробки с чаем, Эви еще раз мысленно пробежалась по запланированным обедам. В ближайшую пятницу съедутся гости. Брамптоны устраивают охоту, но это уже последний прием, слава богу. Арчи и Джеймс устали валандаться с корзинками с едой, особенно Джеймс, который был теперь не только камердинером мистера Оберона, но и лорда Брамптона, когда тот приезжал, чтобы участвовать в охоте. Роджер по-прежнему оставался в Лидсе.

Мистер Харви всегда был несказанно рад, когда ноябрь заканчивался, а значит, и сезон охоты тоже, потому что, как он сказал, кормить людей на болотах – это как жить в дырявом амбаре, поскольку там такой холод собачий, что под брюки он надевал две пары кальсон. Так, во всяком случае, поведала Эви миссис Мур, хотя, как ей удалось установить, Эви даже думать не хотелось. По всей видимости, однако, она что-то подумала, и ее мысли отразились на ее лице, потому что миссис Мур сказала:

– Не очень-то миленькое у тебя выражение лица, Эви Энстон. Займись-ка по-быстрому тостами.

Эви возразила:

– Я думаю, лицо у меня настолько же миленькое, насколько мистер Харви миленький в своих двух парах кальсон.

Миссис Мур захохотала так, что все ее подбородки затряслись от смеха. Еще летом ревматизм поварихи отступил, и она чувствовала себя лучше, хотя жертвовать дневным отдыхом ради того, чтобы сидеть с «щенками Брамптона», как по-прежнему называл мистера Оберона и леди Веронику Джек, было, по мнению Эви, не лучшей идеей.

В этот раз, как и всегда, она оставила дверь полуоткрытой и наблюдала из кладовой за «щенками» и слушала, как они обсуждают блокирование палатой лордов Народного бюджета. Молодые люди в разговоре то переходили на французский, то снова возвращались к английскому, рассуждая об уверенности своего отца в том, что пэры не должны допустить принятии бюджета, потворствующего лени рабочего класса. Интересно, обрадовались бы они, узнав, как сильно поспособствовали улучшению ее французского языка? Скорее всего, нет, дурачки такие, Эви посмеялась про себя. Леди Вероника произнесла:

– Надеюсь, на охоте под дулами ружей он не станет выставлять себя и нас дураками, продолжая разглагольствовать на эту тему.

Оберон взял последнее печенье, поскольку леди Вероника отказалась.

– Спасибо, ты ешь сам, раз тебе хочется. Как дела на шахте?

Мистер Оберон с набитым ртом перешел на французский. «Черт, – подумала Эви, – вся скатерть будет в крошках».

– Я продолжаю учиться у Дэвиса, как ты знаешь, Вер, и когда отца нет, я понимаю ситуацию гораздо лучше. Вся эта идея с экономией – просто ужас. Мне она страшно не нравится, но я не могу допустить, чтобы он снова меня избил. Во всяком случае, пока ребра не зажили. После каждой аварии в этом гиблом месте мне начинает казаться, что это я в ней виноват. Вероятно, так оно и есть. Но у меня есть мои собственные идеи, и я стараюсь найти способ, как сделать, чтобы все-таки устанавливать там новые опоры.

Он пожал плечами.

– По крайней мере в конце недели я смогу представить ему показатели роста производства и уменьшения издержек.

Он перешел на английский.

– А если подумать, добывать уголь – это так замечательно, Вер. Уголь необходим для всей нашей жизни. Это фантастическое сырье, он – фундамент империи и база сталелитейных заводов отца. Он обеспечивает жизнь.

Она отвечала на французском:

– Да, но он и убивает, тем более что мы не можем обеспечить безопасность людей. Знаешь, Об, между тем, что стараешься делать, и тем, что в реальности делаешь, – громадная разница.

Эви увидела, что мистер Оберон встал, лицо его запылало.

– Благодарю вас, миссис Мур. Вероника, у меня еще много работы.

Молодой Брамптон с гордым видом и высоко поднятой головой направился к двери, но, когда он вышел из кухни и торопливо пошел по коридору, Эви почувствовала, как ее снова охватывает жалость, та самая, которая поднималась в ней всякий раз, когда она слушала подобные разговоры, а этим летом они повторялись часто.

Каково это, иметь такого отца? Хорошо леди Веронике быть такой честной и справедливой, но кто, черт возьми, придет на помощь Оберону, когда это понадобится?

Карандаш неподвижно замер на листе бумаги. С чего же все началось? Хм, мисс Эви Форбс, не хочешь ли на трибуну? Но она мало-помалу уже начала понимать, что мир вовсе не черно-белый. И большинство людей стараются делать все, что могут, а мистер Оберон вовсе не такой жестокосердый, как его отец.

Она говорила с Джеком о нежелании Оберона заниматься экономией на шахте, но ее брат и слышать не хотел подобную, с его точки зрения, чушь. А когда она рассказала Саймону о том, что узнала, он только засмеялся и поцеловал ее, а потом сказал, чтобы она не волновалась о таких вещах, они там сами разберутся. Когда Саймон целовал ее, все остальное становилось уже неважным. Она только улыбалась и мечтала о том времени, когда они будут вместе.

Когда и леди Вероника тоже удалилась, Эви вышла из кладовой. Миссис Мур сидела за столом и вздыхала.

– Передам-ка я всю эту возню с чаем тебе, Эви. Уж слишком я устала. Мне нужно отдохнуть, особенно если вспомнить, что Рождество на носу. Справишься? Леди Вероника видела тебя на этих ваших собраниях? Не будет это слишком рискованно? А иначе придется оставить чаепития на Милли, но только я думаю, что мир не готов к такому испытанию.

На собраниях леди Вероника всегда сидела впереди, только теперь вместе с леди Эстер. Им разрешалось навещать тетю леди Эстер, тоже суфражистку, хотя в семье об этом не знали. Леди Маргарет Мунси, которая кидалась на полицейского, сидела теперь в тюрьме, хотя ее родители, близкие знакомые леди Брамптон, отреагировали стремительно: от газетчиков все было скрыто, от общества, в котором они сами вращались, тоже. Леди Брамптон думала, что Маргарет поехала в путешествие в Италию вместе со своей тетей или что-то в этом роде. Так Вероника сообщила Оберону за чаем. Интересно, леди Маргарет устраивает голодовки? Поразмыслив, Эви отвергла эту мысль.

Леди Вероника направила Грейс записку с выражением глубочайшей благодарности ей и ее подруге за помощь. Это было все. Она никогда не смотрела в их сторону, когда они присутствовали в зале. Новая шляпка обошлась Эви в пять шиллингов.

Она передала миссис Мур список необходимого провианта и обняла повариху.

– Она не узнает меня, мы же невидимые, правильно? Не будем давать им повода для недовольства, поступим так: я скажу, что вы заняты подготовкой меню к балу слуг, а потом все забудется, время пройдет, и мое присутствие на их чаепитиях станет само собой разумеющимся.

Но дело кончилось тем, что леди Вероника прислала миссис Мур записку с предупреждением, что чаепития отменяются до следующего года в связи с множеством обременительных задач. Миссис Мур скомкала записку и бросила ее в угольное ведро.

– Скорее всего, они поругались после вчерашней размолвки. Ничего, помирятся, братья и сестры обычно долго не дуются друг на друга. А теперь, девушки, займемся делом. У нас полно работы.

– А когда бывает по-другому? – простонала Милли.

В декабре ночью и по утрам заметно подмораживало, и Эви под одеялом ежилась от холода. Сверху она набрасывала обе шали и пальто, но в спальне окна покрывались инеем изнутри. Зато в доме Форбсов были камины, в которых теперь постоянно поддерживали огонь: она рассказала об этом миссис Мур, когда они грелись около плиты. По традиции бал слуг должен был состояться в зале для прислуги четвертого декабря, и предполагалось, что семейство Брамптонов появится на балу. Как все надеялись, ненадолго. Напряжение среди высших классов росло. Асквит объявил, что в связи с предстоящими всеобщими выборами он проедет по стране с целью получить мандат, который заставит лордов подчиниться и одобрить бюджет. Ублюдок Брамптон буйствовал и готов был взорвать к чертовой матери весь дом.

Эви накануне вечером лежала в постели и размышляла, поможет ли право голоса для женщин, если оно будет предоставлено, обеспечить чистую победу либералам или большинство голосов будет подано за тори? Она чувствовала, что запуталась, и радовалась, что работы было так много, что волноваться о чем-то другом попросту не было сил.

За два дня до бала они погрузились в работу так, будто у них не было еще одного дня в запасе. Они создавали великолепные трапезы для хозяев, а одновременно с этим готовили экономичные блюда для бала, с явной неохотой профинансированного леди Брамптон. Считалось, что хозяева должны это делать для своей прислуги, и среди них были такие, кто с улыбкой проявлял щедрость и предоставлял для бала целый зал наверху. Но только не Брамптоны. Выделенные средства были минимальны, и кухня уже должна была быть благодарна за сливки, яйца и мясо с окрестных ферм и половину свиной туши с домашней фермы.

На этот раз ныла не Милли, а миссис Мур, когда они с Эви раскатывали тесто для пирогов. Людям же надо будет подкрепиться.

– Как всегда, всем хорошо, кроме тех, кто готовит пищу. А эти садовники едят больше, чем мы все, вместе взятые.

Эви ткнула ее в ребра, основательно спрятанные под складками жира.

– Ну-ну, я же знаю, вы ждете не дождетесь, чтобы сплясать Веселых Гордонов[23] с мистером Харви, не отнекивайтесь.

Миссис Мур взвизгнула от щекотки.

– Вот будет денек. А что ты собираешься надеть?

– Я задобрила Лил, и она переделает платья, которые Грейс отдала мне для нас четверых. Мама дала нам ленты, я сделаю высокую прическу и повяжу сверху ленту, так что останется еще Саре, Энни и Милли.

Леди Вероника одолжит им свой фонограф[24], сказал за ланчем мистер Харви накануне бала, чего они совсем не ожидали от Брамптонов.

– Нам также сообщают, что будет присутствовать лорд Брамптон с семьей. Кроме того, меня предупредили, что возвращается Роджер.

Эви бросила нож и вилку. Ей стало плохо. Миссис Мур посмотрела на нее через стол и поднялась.

– Давайте, девочки, пора за работу. Сара, Милли, Энни, выставляйте тарелки.

Когда девушки занялись делом, она подтолкнула Эви к плите, потуже завязала фартук и сказала, указывая на чайник:

– Будь умницей, поставь-ка нам всем чайку. И имей в виду: ты не первая и не последняя, у кого дошло дело до кулаков с этим гадом, так что не принимай близко к сердцу. Пусть юный Саймон тебе поможет.

Миссис Мур взгромоздилась на табуретку, вытащила свою поваренную книгу и положила ее перед собой. Заляпанные жиром страницы с рецептами стали прозрачными, как и в собственной поваренной книге Эви. Она считала эти пятна медалями. Миссис Мур расправила плечи.

– А теперь принимайся за работу, впереди куча дел, кроме того, мне нужно еще раз напомнить девушкам, что Роджер – не тот человек, с которым стоит водить хороводы вокруг куста крыжовника[25].

Зал для прислуги озарял мягкий свет свечей, стоявших на столах. Оранжевые и желтые хризантемы украшали помещение, их аромат смешивался с запахом растаявшего воска. Мистер Харви и миссис Грин повели всех в зал. Восхищенного аханья не слышалось, потому что слуги все сделали сами, но общий вздох удовлетворения пронесся по залу. Лорд и леди Брамптон уже ожидали их, стоя с одной стороны зажженного очага справа от входа. По другую сторону стояли леди Вероника и Оберон. Эви спряталась за спиной миссис Мур, не желая приближаться к лорду Брамптону и уж тем более говорить с Ублюдком, но он направился в сторону слуг, как обычно, нахмурившись и поджав губы так, что вместо рта осталась видна одна полоска. Эви с любопытством подумала, что его супруге было бы трудно с ним целоваться, если, конечно, такое вообще возможно.

Леди Брамптон, мистер Оберон и леди Вероника последовали за ним, каждый выбрав себе определенную группу слуг, как будто шли в атаку на врага. Что ж, возможно, так оно и было.

Эви присела, когда леди Брамптон приблизилась к миссис Мур.

– Я восхищена, миссис Мур. Уровень вашего кулинарного искусства становится с каждым месяцем все выше. Вы настоящее сокровище.

Улыбка леди Брамптон была любезной, но глаза оставались холодными.

– У меня великолепные помощницы, особенно Эви Энстон, миледи.

Миссис Мур повела рукой в ее сторону. Господи, зачем она это сделала! Эви не имела ни малейшего желания оказаться в центре чьего бы то ни было внимания. Она не доверяла этой семье. Они вполне были способны уволить миссис Мур и поставить Эви на ее место, потому что так было бы дешевле. И она проговорила:

– Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, миледи, но миссис Мур слишком добра. Ее советы бесценны. Я просто выполняю ее указания. И без них я растерялась бы.

В этот момент она заметила, что в их сторону повернулась леди Вероника. Лучше бы она отрезала себе язык! Но леди Брамптон уже говорила:

– Да, я вижу, что ты еще слишком молода, чтобы быть такой искусной в кулинарии.

Она прошла дальше. Эви вспыхнула от гнева и одновременно облегченно выдохнула. Миссис Мур спасена, а она сама? Эви бросила взгляд на леди Веронику, которая как раз проходила мимо с видом королевы Александры[26]. Она оказалась совсем рядом с Эви, но в ее глазах не мелькнуло ни искры узнавания. За ней, кивая и улыбаясь, следовал мистер Оберон. Он говорил о том, как приятно их всех видеть, хотя все слуги прекрасно знали, что семейство только и мечтает, чтобы поскорее избавиться от общения с этими омерзительными, немытыми людишками, которым положено оставаться невидимыми и которых они с радостью лишили бы традиции иметь свой праздник раз в году.

Мистер Харви призвал к тишине и поблагодарил лорда Брамптона за щедрость. Во время этой речи Эви почувствовала прикосновение – рука Саймона легла на ее руку. Он тяжело дышал и зашептал ей на ухо:

– Мы все опоздали. Никак не могли застегнуть воротнички, а потом завязать галстуки.

Но для Эви не имело значения, опоздал он или нет, главное, что он пришел. Она сжала его руку, жалея, что не может скинуть дурацкие перчатки из органзы и ощутить его теплую кожу.

– Ты чудесно выглядишь, – тихонько сказал он.

На ней было платье из темно-зеленой тафты. Как и все остальные девушки, она затянула корсет немного туже, чем обычно, и хотя дышать в нем было трудно, дело того стоило. На Саймоне был костюм, жесткий, закругленный воротничок и темно-синий галстук. Он выглядел непривычно, но одежда ему шла.

Наконец с формальностями было покончено, но Брамптоны все еще оставались в зале. Арчи и Джеймс занимались фонографом, но среди такого шума услышать музыку было невозможно, поэтому никто не танцевал. Саймон и Эви кружили, стараясь не приближаться друг к другу вплотную, но в то же время и не отдалялись друг от друга. Милли дышала им в затылок, и Саймон шепнул Эви:

– По-моему, она все такая же капризная.

Эви было так хорошо, когда он близко наклонялся к ней, так сладко чувствовать его дыхание на щеке и шее.

– Я не могу ее отгонять, – ответила она, тоже шепотом, когда они обходили беседующих миссис Грин и миссис Мур. – То она робкая и застенчивая, то злобная, ехидная и запредельно ленивая. Может быть, это потому, что у нее нет отца, или потому, что она жила у родственников. Не знаю, я стараюсь быть с ней терпеливой, но, видит бог, мне это не очень удается.

Он гладил ее по руке вверх, вниз, они были окружены толпой, и Эви надеялась, что он заговорит об их будущем и об их настоящем, о них самих. Но он сказал:

– С музыкой безнадежная история. Попрошу-ка я Берни и Томаса пойти со мной и принести наши скрипочки. Так быстрее получится.

Разочарование было таким острым, что она не смогла ответить. Он продолжал:

– Но я смогу в какой-то момент сделать перерыв и потанцевать с тобой. Мы ведь до сих пор ни разу с тобой не танцевали, Эви Энстон.

Ну вот, все снова в порядке.

Пока он ходил за музыкальными инструментами, она стояла рядом с Лил, сделавшей высокую прическу с помощью костяного гребня, и смотрела на все эти группы напыщенно державшихся людей. Девушки подтолкнули друг друга, глядя, как леди Вероника пытается завязать беседу со старшим садовником, от которого и в обычной-то обстановке слова не добьешься, а уж тут он был совершенно невозможен.

Мистер Харви обсуждал с его светлостью возможность заменить фонограф скрипачами. Лорд Брамптон пожал плечами и нахмурился еще больше. Ответ его был кратким. Мистер Харви слегка поклонился, и глава семейства удалился. Мистер Харви кивнул миссис Грин.

Молодые люди вернулись, и оба лакея немедленно бросили возиться с фонографом, как только послышались звуки скрипок. На лицах их было написано явное облегчение.

И скоро уже весь зал танцевал. Свечи оплывали от ветра, поднятого Веселыми Гордонами и кружащимися парами, были исполнены несколько вальсов. Эви танцевала их с Саймоном. Она чувствовала себя на небесах, и ей хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался. Она ловила его улыбку, восхищалась блеском рыжих волос при мерцании свечей, его руки сжимали ей пальцы, и он прижимал ее к себе во время вальса. Они были так близко друг к другу, может быть, даже слишком близко, но все это уже не важно.

Наконец мистер Харви объявил перерыв на ужин, и Эви оторвалась от Саймона и заторопилась вместе с другими на кухню. За ними последовали лакеи, потом младшие лакеи. К моменту, когда еда была поставлена на стол, образовалась вполне приличная очередь. Столы были расставлены по всему залу, и мистер Харви объявил, что музыкантов будут обслуживать в первую очередь, на что лорд Брамптон еще сильнее нахмурился. Слуги с трудом удерживались от смеха, когда семейство уселось за отдельным столом, ожидая обслуживания.

После того как Арчи и Джеймс подали Брамптонам еду, дело пошло быстрее. Эви сидела вместе с Саймоном, Берни и Милли. Берни рассказывал о том, что его дядя-ирландец тоже был скрипачом, и Милли вся светилась, слушая его. Саймон коснулся под столом руки Эви, и она уже не замечала вкуса еды – той еды, над которой сама же трудилась вместе с поварихой и всеми подручными на кухне. Но каким-то образом ее тарелка вскоре оказалась пустой, как и тарелка Саймона. Берни нагнулся к нему через стол:

– Что скажешь, Сай, не развлечь ли нам эту ораву, пока они расправляются с ужином? Хватит у тебя куража?

Саймон поднялся.

– Если у Эви хватит. Помнится, она еще в школе пела.

Эви откинулась на спинку стула и расхохоталась.

– Сам выставляй себя клоуном, если тебе охота, дружок, но меня в это не втягивай.

Саймон мотнул головой.

– Вот уж не думал, Эви, что ты отступишься, когда надо показать себя.

И тогда она тоже встала, и они вышли на сцену и вместе спели.

Они начали с песни «Если есть только ты и если есть только я». У Саймона был красивый голос, и вместе с ним она тоже прозвучала неплохо. Потом они пели на «бис», и пели, когда другие танцевали, пока у обоих не пересохло горло, но они продолжали петь. Все это время она мечтала, чтобы ослабить корсет. Они проникновенно напевали охрипшими голосами песенки в стиле рэгтайм, когда Эви увидела, что в зал вошел Роджер. Голос ее дрогнул.

Саймон с удивлением повернулся к ней, но она снова подстроилась под ритм и смотрела только ему в глаза. А он не сводил с нее взгляда, и его рука сжимала ей пальцы. Песня кончилась. Он склонился к ней и сказал:

– Я с тобой. Ты ведь знаешь, что я всегда буду здесь, рядом с тобой.

– Я знаю, – ответила она.

Роджер направился к ним сквозь толпу, хлопая вместе со всеми, но только он добрался до сцены, в этот момент место перед скрипачами и певцами заняли леди Вероника и мистер Оберон. Леди Вероника рассыпалась в похвалах:

– Это было так чудесно. Вы все очень талантливые.

Мистер Оберон вложил в руку каждому из них по монете.

– Великолепно, действительно великолепно.

Роджер изучал свои ногти. Брамптоны удалились, и не успела Эви посмотреть, сколько им дали, Саймон произнес:

– Подожди-ка здесь, я хочу поговорить с Роджером.

Она потянулся его за руку.

– Мы оба пойдем.

Они подошли вместе к камердинеру. Роджер переводил взгляд с одного на другого. Свежевыглаженный костюм камердинера с безупречным воротничком и розочкой в петлице выглядел великолепно. Эви проговорила:

– Как жаль, что ты вернулся. Пока тебя не было, здесь было так чудесно. Вот тебе ответ на твое предложение, которое ты сделал перед отъездом. А у Милли хватит ума, чтобы не слушать всю ту чушь, которую ты болтаешь. Она полностью согласилась с советами старших насчет каких бы то ни было отношений с тобой.

И она пошла дальше, сопровождаемая Саймоном, а вокруг все хлопали и благодарили их за выступление. Неподалеку миссис Мур очень серьезно разговаривала с Милли, Сарой и Энни, и девушки испуганно кивали. Было ясно, что речь идет о Роджере.

Это был лучший вечер в ее жизни, особенно когда семья Брамптонов начала прощаться и уже никто не стеснял их веселья. Мистер Оберон дал им всем по гинее.

– Это очень щедро, – сказала Эви.

– Солнышко, у него этих гиней больше чем достаточно, – ответил Саймон.

В следующее воскресенье состоялась жеребьевка. Джек попивал пиво в клубе «Читальня», ожидая своей очереди тянуть жребий, хотя в этот раз он предоставит своему марра вытягивать бумажку с написанным на ней участком в забое. Несколько совсем неудачных участков уже вытащили, но человеку приходится принимать свою судьбу, тут уж ничего не поделаешь. Пока что Алек, отец Сая, вытащил участок у верхнего пласта. Там хороший уголь, который легко отбивать, но Бен, старинный марра его, Джека, отца, вытащил неудачное место – факт, с которым он примирился философским кивком головы. Наверно, он думал в этот момент о своей следующей картине, а не об аварийно-опасном участке у маломощного пласта лигнита. Джек думал не о том, что́ может выпасть ему в этот раз, а о переговорах по Акту о восьмичасовом рабочем дне. Результаты этих переговоров должны будут объявить через месяц. Джеб не слышал ничего интересного от профсоюзных агентов. Черт, тошно все это, размышлял Джек. Люди имеют право знать, это справедливо.

Джека вызвали вместе с его марра. Мартин что-то пробубнил и поцеловал кроличью лапку – счастливый талисман, после чего взял бумажку. Томас, весовщик-контролер, объявил участок номер тринадцать. Джек хлопнул Мартина по плечу.

– У тебя счастливая рука, приятель. Всегда была и всегда будет.

Рядом Тимми дожидался брата, но дверовому не нужно тащить жребий. К Джеку подошел отец.

– Хорошие новости быстро доходят, Джек. Этот пласт чистенький.

Само по себе это уже не было так важно теперь, когда у них есть свой дом, но остаток ссуды еще предстояло выплачивать Грей и Эдварду, кроме того, деньги откладывались на случай забастовки или снижения ставок по оплате труда шахтеров.

Джек смотрел вдаль, ощущая, как тревога все больше охватывает его. Забастовка провалится, если она не будет общенациональной, и то только если в этот момент не останется запасов угля. А сейчас и в Хоутоне, и в Истоне угля полно. Он пробовал возражать, говорил, что не время сейчас выходить на забастовку, что надо подождать. Пока Национальная федерация шахтеров согласится поддержать их и распространит свой призыв на все шахты.

Джек усмехнулся, глядя на подошедшего Тимми с кружкой пива в руке. Он взъерошил мальчику волосы.

– Как пивко?

– У-ух, стоящая штука, Джек.

На лбу у Тимми виднелся темно-синий шрам, и несколько таких же появились на руках. Похоже, парень чувствует себя посвященным. Ну что ж, надо учиться.

– Ты давай осторожнее, слушайся меня. – Джек стиснул брату плечо.

Сзади послышался кашель отца. Нужно вытаскивать его из шахты, пока еще не поздно. Слава богу, Эви постепенно двигается к своей цели с гостиницей, приобретает опыт. И господи, как здорово, что у них есть свой дом. Выселение им не грозит, если отцу придется бросить работу.

Тимми проводил взглядом отца, который проталкивался к бару, и сказал:

– Мы будем помогать Грейс в следующее воскресенье? И ей ведь понадобится кто-то, чтобы управлять домами, когда работы будут закончены, раз она собирается открыть там приют для стариков? Как ты думаешь?.. – Он махнул рукой в ту сторону, куда ушел отец.

Джек с трудом удержался, чтобы не обнять брата.

– Смотри-ка, начинаешь думать понемножку, а? Я-то считал, что в твоих двух извилинах такие вещи не умещаются, но ты, наверно, отрастил себе еще одну. Ну да, он бы отлично управлял этими домами.

Тимми толкнул его в плечо. Джек в ответ дал ему тычок, а потом подтянул к себе.

– Ты умница, это точно. Я скажу матери, чтобы поговорила об этом с Грейс.

Тимми покачал головой.

– Ты сам знаешь, она не скажет. Потому что будет думать, что это все из милости. Спроси у Грейс сам, ты часто бываешь у них в коттеджах.

Джек отстранился. Внезапно им овладели сомнения.

– Я там бываю, потому что мы им должны. И потому что ей нужна помощь, – отрезал он и направился к бару, не слушая, как Тимми оправдывается:

– Я ничего не хотел сказать, только что ты действительно часто там бываешь, вот и все. Ей нужно навести порядок в коттеджах, я тоже могу помочь, так же как ты. Дело пойдет быстрее.

Джек заказал еще пива, и, пока дожидался своей кружки, он вдруг осознал, что не хочет, чтобы дело шло быстрее. Он не хотел, чтобы кто-нибудь еще помогал, кроме него. Она симпатичная, спокойная, приветливая и курила «Вудбайнс», а зеленые глаза у нее были такие красивые. И она слушала, когда он говорил.

Подошел Бен и хлопнул его по плечу.

– Я плачу за пиво, старик. Может, твое счастье улыбнется и мне.

– Брось, Бен, все будет хорошо. Мне нужно немножко очухаться. Я сейчас уже иду домой. Увидимся завтра на участке.

Джек вышел на улицу. Подморозило, и кристаллы льда покрыли землю. Утром мороз все покроет инеем. Он пошел по дороге мимо дома пастора. В окнах горел свет, и ему показалось, что через стекло он видит, как она ходит по дому. Он приостановился. Ему представились ее беспорядочно рассыпавшиеся по плечам волосы, как это часто у нее бывает. И веснушки на носу. Как это возможно, что человек настолько старше его, а ему кажется, что они одного возраста?

Забастовка началась первого января 1910 года, потому что у этих идиотов – представителей профсоюза – не хватило ума привлечь к обсуждению этого решения других людей. Поэтому ничего уже не оставалось делать до апреля, когда она закончилась, кроме как копаться в шлаковых кучах и собирать на берегу морской уголь, продавать, что возможно, и перебиваться чем попало, чтобы свести концы с концами. К этому времени прошли всеобщие выборы, но Асквит не получил в парламенте большинства, а значит, не получил народный мандат на проталкивание бюджета, необходимого, чтобы финансировать реформы. Теперь потребуются еще одни выборы, в то время как лорды крепко держат оборону. Все это мало касалось Джека и не имело ничего общего с унизительным поражением и пустыми карманами, когда он стоял вместе с остальными членами комитета в офисе Дэвиса, комкая кепку в руках, в то время как Дэвис и мистер Оберон сидели за своими столами.

Джек заметил, что щенок не сводил с него глаз, причем только с него одного, и услышал его смех, когда Джеб признал поражение.

– Ну, так что, Джек Форбс, – заговорил Оберон, – вы простой подстрекатель, всегда им были и будете. И вы цепкий, всегда стремитесь урвать то, что предназначено для тех, кто выше вас. Так что же нам делать, чтобы приструнить вас?

Это был удар. Ну конечно, это из-за дома Фроггетта. Какую цену ему придется за него заплатить? Впервые в жизни он почувствовал страх.

Оберон продолжал:

– Так что, Джек, кто тут у нас балбес? Похоже, не я.

Джеб вопросительно посмотрел на Джека. Тот покачал головой. Балбес? О чем говорит эта сволочь? Джеб, наморщив лоб, обратился к мистеру Оберону:

– Все члены комитета действуют совместно, и никто здесь не считает вас балбесом. Почему вы так подумали? Мистер Дэвис, о чем речь?

Мистер Дэвис смотрел куда-то поверх их голов, явно мечтая быть где угодно, только не здесь. Мистер Оберон снова засмеялся.

– Ну так что, Джек, с чего бы это быть мне?

Джек ничего не понимал, но в этот момент до него дошло, что его могут уволить по любой причине, какая бы ни пришла в голову этому идиоту. Во что это выльется для всех остальных? И что будет означать для Эви?

Оберон откинулся назад. Вот что значит, когда чья-то судьба в твоих руках. Впервые он начал понимать своего отца.

– Я не собираюсь никого увольнять. Вы все – люди умелые, вы нам нужны.

Он взял со стола карандаш и покрутил его в пальцах, наблюдая, как на их лицах проступило выражение удивления и облегчения. Он продолжил:

– Зачем действовать себе во вред? Вы начнете работать в тех сменах, которые мистер Дэвис и я назначили в соответствии с Актом о восьмичасовом рабочем дне. А в качестве компенсации за ущерб, к которому привела ваша дурацкая забастовка, распределением участков в забое буду заниматься я сам. Никакой больше жеребьевки в этой шахте. Понятно?

Облегчение сменил шок и потом гнев. Джеб заговорил:

– Вы не можете так поступить. Это наше право – решать, где кто будет работать. Так всегда было, в этом проявляется демократия.

Джек сжал кулаки и напрягся в боевой позе. Ответ Оберона последовал незамедлительно:

– Вы ошибаетесь. Я, безусловно, могу и сделаю это. Закона в отношении жеребьевки не существует, это только традиция. Что касается демократии, я полностью отдаю себе отчет в ее значимости для вас. Поэтому я предоставляю вам выбор. Вы, комитет, увольняетесь по собственному желанию, а люди продолжают проводить жеребьевки. Если вы остаетесь, вы теряете возможность выбирать участки. И в интересах демократии я настаиваю, чтобы вы поставили этот вопрос на общее голосование.

Наступила полная тишина. Потом Джек сказал:

– Я ухожу.

Остальные последовали его примеру, но с некоторым колебанием.

Оберон неторопливо положил карандаш на журнал учета.

– А я не принимаю ваших увольнений. Вам, Джек Форбс, это легко, у вас есть дом. Но если эти люди уволятся, они будут выселены из своих жилищ. И пастор со своей симпатичной идейкой не втиснет их всех в свои дома, не так ли? Повторяю, вы должны вынести этот вопрос на голосование.

Они подчинились и в течение двух дней сообщили о предстоящем голосовании шахтерам во всех сменах. Голосование состоялось в клубе и было принято решение потерять жеребьевку. Все члены комитета получили распределение на самые плохие участки. Тимми поставили с работы дверовым на работу откатчика вагонеток, но в тяжелом участке Джека. Заработки их снизятся, риск возрастет. Их отец, оставшийся крепильщиком по желанию шахтеров, получил ящик, насколько возможно близкий ко всем тяжелым участкам, включая тот, где должен работать Джек.

Во вторник Оберон приехал домой, забежал к себе переодеться и уже собрался зайти в гостиную, чтобы рассказать Веронике о своих успехах, но на полпути остановился, заметив время. Отец уже ждал его в библиотеке. Оберон вошел в дверь.

– Н-ну, – проскрежетал отец сквозь зубы, – ты выгнал их, как я предлагал?

Оберон покачал головой, чувствуя, как ноги стали ватными.

– Нет, – визгливым голосом ответил он.

Отец сделал шаг вперед. Оберон не отступал, переместив вес тела на носки, как это делал Форбс, и почувствовал, что эта поза придала ему смелости. Он объяснил смысл своих действий. Наступила тишина. Отец подошел к окну и долго смотрел на кедр. Интересно, вид дерева успокаивает отца, как он успокаивает его, Оберона? И желал ли когда-нибудь этот человек чего-то столь ничтожного, как мир и спокойствие?

Оберон вновь обрел голос.

– Видите ли, отец, они попали в собственную ловушку. Они хотели демократии, они ее получили и теперь увидели, что такое наша власть. Если бы мы их уволили, потом мы бы заменили их другими, и таким образом все было бы забыто. Это называется сыпать соль на рану.

Плечи отца затряслись, и послышался странный звук. Оберон сообразил, что отец смеется.

– Ты пошел в нашу породу, мой мальчик. Ах, черт, мы, наконец, делаем из тебя Брамптона. Без бренди тут не обойтись.

Он жестом указал на диваны по обе стороны от камина. Оберону никогда раньше не разрешалось сидеть в библиотеке. Его охватило странное чувство. Он опустился на диван, и отец подошел и встал перед ним, протягивая стакан с бренди, потом сел напротив и поднял свой стакан.

– За тебя, мой мальчик.

Странно, улыбка его была вымученной, такой улыбки Оберон до сих пор никогда у отца не видел.

Он сделал глоток. Бренди обжег ему горло. Он столько пил в последние два года, но спиртное не помогло ему справиться ни с потерей Вейни, ни с одиночеством. И есть ли что-нибудь, что могло бы помочь? Он позволил себе откинуться назад, как это сделал отец, и, как он, положить ногу на ногу. В камине горел огонь, языки пламени вспыхивали и затухали. Странно, что он сидит в присутствии отца и не чувствует боли. Как это хорошо, да, черт побери, хорошо.

– Пей до конца, мой мальчик.

Оберон повиновался и взял второй стакан. И снова отец стоял перед ним и виделся угрожающе большим, и Оберон непроизвольно съежился, но тут же выпрямил спину.

Когда десять минут спустя он вышел из библиотеки, голова у него кружилась. Он поднялся по лестнице и, войдя к себе, прислонился спиной к двери. Он очень ловко, непростительно ловко обделал это дело, но только таким способом комитетчики могли остаться в своих домах, а их семьи иметь кусок хлеба.

Но так ли уж необходимо собрать всех Форбсов в одной зоне шахты, где они все могли пострадать в случае взрыва или затопления? Он знал ответ на этот вопрос, и хуже всего, он знал, что сделал бы это снова, потому что Джек Форбс посмеялся над ним, он сказал этой Мэнтон, что он, Оберон, – балбес. Форбс возглавлял забастовку, что бы там ни говорил Дэвис о том, что единственный человек, который приводил доводы против, был он, Форбс, известный всем как подстрекатель, а подстрекатели должны получать по заслугам.

В дверь постучалась Вер, и он отошел от двери к дивану. Огонь в камине не горел, и в комнате было холодно. Она вошла. Он махнул ей, приглашая сесть. Но она осталась стоять, только закрыла за собой дверь.

Леди Вероника сказала:

– Ты молодец, Вейни, и мама гордились бы тобой, так ловко ты перехитрил отца и сумел не уволить комитетчиков. Но я совершенно не понимаю, почему ты так настроен против семьи Форбс и тем более против Джека Форбса, который как раз старался убедить не устраивать забастовку. Доктор Николс рассказывал нам об этом на обеде во время забастовки, ты же слышал. Будь практичен, Об, меняй людей на трудных участках в интересах справедливости, а через год ты вернешь им жеребьевку. К тому времени отец будет полностью поглощен контрактами на поставку стали для дредноутов. Контракты почти у него в кармане. Он расширил производство на металлургических заводах, и, как только они заработают на полную мощность, он едва ли вспомнит о шахтах.

Оберон вытащил портсигар и достал сигарету, закурил и сквозь облачко дыма посмотрел на нее.

– Тогда, на ферме у Фроггетта, Форбс посмеялся надо мной. Он назвал меня балбесом, так что давай не будем больше говорить об этом. Иди сюда и садись.

Она села рядом. Вид у нее был усталый.

– Нельзя, чтобы из-за этого ты вел себя несправедливо. Я думаю, он жалеет о своих словах, если вообще помнит что-нибудь.

Оберон снова затянулся и немного помолчал. Потом спросил:

– Как там у вас, женщин, дела?

Вероника вздохнула, губы ее сжались, как это бывало, когда она сердилась, но ее чувства его не касались. Она ответила:

– Панкхерсты поддерживают предложенный Асквитом Билль о согласии, в котором предлагается предоставить право голоса только замужним женщинам, владеющим собственностью и состоянием. Они называют это «нога в двери»[27], а я считаю, что это в корне неправильно. Нам нужно, чтобы все сословия пользовались правом голоса. А пока что мачеха с утра до ночи обрабатывает меня на тему этого проклятого «выезда», и мне деваться некуда, пока она здесь.

Она наклонилась и, глядя на индийский коврик, произнесла:

– Все очень неспокойно, правда? Столько разногласий, так много богатства и так много бедности. Иногда мне кажется, что скоро будет революция. Я бы взбунтовалась, если бы была на их месте, а ты? – Она указала рукой в сторону шахты Оулд Мод.

– Но мы – не они, Вер.

Что еще он мог сказать?

Глава 13

Прошло два года, а мужчины из семьи Эви Форбс по-прежнему работали в тяжелых условиях на самых трудных участках. Жеребьевку так и не вернули, а сама она все так же подавала чай на кухне младшим Брамптонам. Шел март 1912 года, и забастовочное движение, охватившее с 1911 года, казалось, все категории рабочих в Великобритании, распространилось и на шахтеров. Была объявлена национальная забастовка, призванная вынудить владельцев шахт и правительство пойти на минимально разумную оплату, установленную Биллем о шахтерах.

Эви расслабила поясницу, ожидая, когда мистер Оберон и леди Вероника покончат с чаем и уйдут из кухни.

Они не приходили сюда во время невиданной прошлогодней жары, продержавшейся очень долго. Мистер Харви рассказал, что, согласно «Дейли Скетч», это лето побьет все рекорды как самое жаркое за всю историю наблюдений. Ха, принесли бы эти книги рекордов на кухню, она показала бы им, что такое настоящая жара.

Эви сидела у дальнего конца кухонного стола и резала овощи для хозяйского обеда, в который раз сверяясь с меню, пока Брамптоны за чаем щебетали по-французски. Мистер Оберон сказал леди Веронике:

– Мы победим, если хватит запасов, но «если» тут играет самую важную роль. Национальная забастовка – это тебе не фунт изюма. Я беспокоюсь, отец тоже, да и все владельцы шахт нервничают. Корабли стоят на приколе в портах из-за отсутствия топлива, и даже «Титаник», когда выйдет в свое первое плавание, пойдет очень медленно. Если вообще выйдет. Все зависит от того, скоро ли все закончится.

– Я все знаю, Об, – вздохнула леди Вероника, но он явно не слушал и только постукивал пальцами по столу, а потом провел рукой по волосам. Леди Вероника гоняла по тарелке печенье, покрытое розовой глазурью.

Мистер Оберон тряхнул головой.

– Когда все это закончится, мне придется на уши встать, чтобы все эти комитетчики сохранили работу. Надо было вернуть им их жеребьевку еще год назад, но у меня было столько дел! Тем более что я всегда смог бы снова их лишить этого удовольствия. Чего, черт возьми, хотят эти шахтеры? Крови?

Эви пришлось до боли закусить губу, чтобы не крикнуть, что они хотят, чтобы минимальная ставка была пять шиллингов в день для мужчин и два шиллинга для мальчиков, но в этот момент леди Вероника отодвинула от себя тарелку и шепотом, четко выговаривая слова, озвучила именно эти требования.

Мистер Оберон ответил:

– Ну конечно, я это знаю, меня не факты интересуют. Но они не получат эти ставки. Так сказал Асквит. Что-то они получат, конечно, и к тому же продемонстрируют нам силу единого кулака. Я думаю, что они хотят, чтобы правительство приняло решение по гарантированной ставке. Но им придется смириться с тем, что размер ставки будет определять соглашение между владельцами и исполнительным комитетом профсоюза, округ за округом. Я-то, черт возьми, очень хотел бы, чтобы это было решение правительства, потому что ты можешь себе представить, что тут будет твориться, если дело дойдет до третейского суда?

Он снова провел рукой по шевелюре.

Эви хотелось подбросить угля в печь, но как это сделать, если они все никак не закончат трепаться?

– Вер, теперь, когда немцы и французы вторглись в Агадир[28], нам потребуются корабли, чтобы не отстать в гонке вооружений на морях, так что, я надеюсь, отец будет всем этим занят и не станет соваться в мои дела. В этом случае у шахтеров останется какая-то надежда.

Смех его звучал пронзительно.

– Сейчас-то он думает только о том, что мы кормим наших галловеев[29], которых уже второй раз за два года выводят из шахт и пускают пастись в поля. Насосы работают впустую – мы не добываем уголь. Это потерянные деньги.

Леди Вероника подняла руку.

– Об, я тебя умоляю, его сталелитейное производство процветает, цены на уголь остаются высокими, и он продает запасы. С кирпичных заводов Брамптона постоянно отгружаются кирпичи. Так что все это чушь, что у него денег нет. Он может дать шахтерам приличные ставки. И должен.

Мистер Оберон внезапно сник.

– Конечно, должен, только он на это не пойдет. И ни один владелец не пойдет. Единственный способ добиться этого – это передать шахты в государственную собственность. Тогда у людей будет шанс на достойные заработки. Извини, я знаю, что это ересь, но я просто выпускаю пары. Мне надо расслабиться. Когда отец нависает надо мной, я чувствую себя как побитая собака.

Леди Вероника забеспокоилась:

– Что, он опять…

Мистер Оберон покачал головой:

– Нет, это я просто так выразился. Как бы там ни было, мне нужно, чтобы комитет продолжал работать, иначе люди потеряют смысл жизни и его уже не вернешь.

Он предупредительно поднял руку.

– Да, я знаю, что повторяюсь.

Он говорил быстро и возбужденно, но Эви понимала каждое его слово. За это она была благодарна Брамптонам. Но только за это.

Вероника снова заговорила:

– Плохо это, Об. Нельзя было забывать о жеребьевке, как бы ты ни был занят. Это пустой предлог. Что касается семейства Форбсов… Ты уже перевел хотя бы мальчика?

Оберон покачал головой:

– Еще нет. Ну, знаю я, что это глупо – позволять личным обидам… Ладно, не важно.

Эви продолжала чистить морковь, Саймон вытащил ее из бочки с опилками, где она хранилась, и требовал поцелуй за каждую морковку, а она с удовольствием отвечала на его требования. Она надеялась… На что? Одновременно на замужество и на независимость. Надеялась, что забастовка кончится, что шахтеры получат то, чего хотят. Но больше всего она надеялась на безопасные участки работы для отца и братьев. Она надеялась, что будет продолжать ненавидеть Оберона и Веронику, но ведь он не хотел разгонять комитет, а на собраниях суфражисток дочь Брамптона выступала за право голоса для всех, а именно из-за этого и происходили все препирательства. Ну да, она должна презирать их, но в то же время…

Она бросила морковку в сковороду и взяла следующую, стараясь избавиться от чувства неловкости. Часть своей цели она видела в том, чтобы сообщать Джеку о намерениях Брамптонов, и в среду она рассказала ему, что Ублюдок Брамптон помчался в Лондон, где ему назначен прием у Аксвита, а завтра она расскажет, что Оберон не хочет распускать комитет. Правда, Джек скажет, что слова ничего не стоят. Потом она повторит в очередной раз, что это из-за него семья остается на опасных участках в шахте, и опять начнет вспоминать про этого «балбеса». Джек по-прежнему не понимал, в чем дело. Под конец он пошлет Брамптонов к черту, как в среду, когда они проверяли силки, поставленные на кроликов у Корявого дерева.

Еще одна морковка отправилась в сковороду – сколько еды всего лишь для мистера Оберона, леди Вероники и ее компаньонки, миссис Бенсон. На ланч и на обед заказано пять блюд – и так каждый день, с того времени, как началась забастовка.

– Пустая трата продуктов, – сказала миссис Мур в самый первый день.

На второй день они кивнули друг другу.

– Да нет, вовсе не пустая трата, – отметила миссис Мур.

Блюда возвращались на кухню почти нетронутыми, и остатков было столько, что даже прислуга не могла все съесть, зато их отправляли в барак, а оттуда кто-то из забастовочного комитета забирал их для раздачи.

– В конце концов, мисс Вейнтон не зря учила леди Веронику, – сказала миссис Мур. Эви предполагала, что мистер Оберон тоже должен был об этом знать.

Да, ей хотелось их ненавидеть, но…

Плита за ее спиной заурчала, снова напоминая, что ей не хватает топлива. Тикали часы на стене, отмечая время.

Мистер Оберон перешел на английский, и теперь они обсуждали непрекращающуюся гонку вооружений на морях между Англией и Германией и вопрос о самоуправлении в Ирландии. Руки его, уже совсем мужские, выглядели сильными, а кожа на фоне белых манжет выглядела особенно загорелой. Она бросила на него взгляд, когда он в очередной раз с силой проводил пальцами по прическе. Если так будет продолжаться, у него совсем волос не останется. Он поймал ее взгляд и улыбнулся. Она кивнула, опустив глаза, как положено хорошей служанке. Он заговорил:

– Может быть, мы вас задерживаем, Эви?

Она покачала головой.

– Что вы, у нас есть еще время.

Оберон больше не смотрел на нее как на пустое место. Иногда он спрашивал, как у нее дела, затевал разговоры о поздней весне или суровой зиме. Он мог поговорить и о ее страсти к кулинарии, но только когда рядом не было леди Вероники. А когда Эви поправлялась после перенесенной простуды, он принес ей местного меда.

– Он целебный, – объяснил тогда Оберон. – Там есть что-то полезное, связанное с пыльцой.

И протянул ей банку. Их пальцы тогда коснулись, и он не отдернул руку, из-за того что дотронулся до прислуги.

Сейчас с ними были таксы, поскуливавшие во сне. Собаки нередко забегали на кухню со двора, и миссис Мур неодобрительно фыркала, а потом кормила их всякими вкусностями, после чего они сворачивались клубком перед плитой на коврике, принесенном Эви из дома. Многое изменилось за прошедшие два года, и в то же время все осталось по-прежнему. Это сбивало с толку. Эви смотрела на морковки в сковороде и думала об участках шахты, на которых по-прежнему работают ее близкие.

Она отодвинула от себя сковороду вместе с одолевавшими ее мыслями.

Может быть, и вся страна жила так же, не зная, что толком чувствует. У рабочих теперь была их собственная лейбористская партия, либералы по-прежнему находились у власти, несмотря на очередные выборы. Народный бюджет прошел палату лордов, и уже был принят закон, запрещающий им снова блокировать финансовый законопроект. Женщины бунтовали. Жаркое лето прошлого года прошло под знаком близкой революции, одна забастовка следовала за другой. И вот снова шахтеры, бастуя, приближают ее? Джек часто об этом говорил. В жизни так много насилия. Роджер тогда на складе, те пьяные субъекты из Ли Энд, мужчины, нападавшие на женщин на собраниях, полиция и бастующие в Уэльсе…

Эви снова взялась за нож и принялась чистить последнюю морковку. Наконец морковка полетела в сковороду, и она вытерла руки сырым кухонным полотенцем и приступила к картошке. Ломтики надо было резать очень тонко, так чтобы они получались прозрачными, после чего их нужно было бросить в слегка подсоленную воду. Хрустящий жареный картофель хорош с цесаркой. До чего это прекрасно – заниматься едой, это успокаивает. Когда готовишь, чувствуешь себя счастливой.

Голос леди Вероники прервал ее сосредоточенные размышления.

– Кексы такие вкусные, Эви. Передайте, пожалуйста, нашу благодарность миссис Грин. Каждый день она готовит какое-нибудь очередное чудо.

Эви улыбнулась.

– Обязательно передам, миледи.

Мистер Оберон поинтересовался:

– А как чувствует себя миссис Мур? Я скучаю по ней, пожалуйста, передайте ей.

Эви насторожилась.

– Да, конечно, мистер Оберон, но она нуждается в отдыхе, как и миссис Грин и мистер Харви, и другие ваши слуги, конечно, тоже.

Она увидела, что они посмотрели друг на друга, и в их взглядах мелькнула неуверенность. Он покраснел и сказал:

– Да, конечно, я очень рад, что она так разумно поступает, но, может быть, мы создаем вам слишком большое неудобство, спускаясь сюда? Я прошу прощения, мы просто получаем такое удовольствие, когда приходим сюда, но это, очевидно, значит, что вы лишаетесь из-за нас положенного вам отдыха?

Вопреки самой себе Эви жалела, что произнесла эти слова, хотя ей так давно хотелось высказаться по этому поводу. Но она только покачала головой.

– Мне не нужен отдых. Это ваш дом. Каждому человеку нужно место, где он может хорошо себя чувствовать.

А ведь она собиралась сказать: да-да, именно так, мне нужен отдых, как и всем нам, настоящий отдых, вы, тупицы. Но по какой-то причине ей хотелось, чтобы эта неуверенность исчезла с их лиц. Напротив кухни в зале для прислуги, на скамейках вокруг стола сидели слуги. Нескольким счастливцам повезло расположиться на старой кушетке. Из ее нутра вылезал конский волос. Разумеется, никто из них не смотрел в сторону кухни.

– Они никогда не приходили, не оставались, никогда здесь не бывали, – предупреждал мистер Харви слуг в начале каждого года.

Как, должно быть, неуютно они чувствовали себя в собственном доме, если предпочитали спускаться сюда, на кухню, к слугам, за уединением, покоем, уютом? За уединением… В душе Эви шевельнулось чувство вины. Она продолжала резать картофель, а когда взглянула снова в зал прислуги, то ей показалось, что кого-то не хватает. Точно не хватает? Она обвела взглядом девушек. Ну да, Милли нет. Теперь она стала искать взглядом Роджера. Еще в январе камердинера вернули к мистеру Оберону в Истерли Холл. А, вот он, читает «Скетч». Эви вздохнула с облегчением. За последние два года Лил и Милли спелись так, что водой не разольешь, но совсем недавно Лил забросила подружку, после того как ее назначили горничной леди Вероники. И конечно, Роджер был тут как тут, выступив для Милли в роли утешителя, но в действительности бросая вызов ей, Эви.

И теперь он таскался за девушкой, как тень, и миссис Мур снова и снова сажала Дурочку Милли, как некоторые называли ее, вместе с Сарой и Энни, чтобы в очередной раз рассказывать им все те же старые сказки. Все они соглашались, что допускать глупости – это очень большая ошибка, но Эви сомневалась, что Милли говорит то, что думает. Девушка с каждым днем становилась все более ленивой, наглой и обидчивой. Было бы хорошо, если бы ее уволили, но с приличными рекомендациями, чтобы она могла найти себе место где-нибудь подальше от Роджера. Но миссис Мур не любила ставить на ком-то крест.

– К тому же она будет каждый день заливать нас слезами, пока не уйдет.

Эви услышала скрежет стула по каменным плитам. Мистер Оберон и леди Вероника собрались уходить. Эви почтительно встала, как положено хорошей служанке. Мистер Оберон придержал дверь для сестры, которая, помедлив, обернулась, как будто хотела что-то сказать, но ограничилась наклоном головы.

– Спасибо, Эви.

Мистер Оберон задержался, потом улыбнулся и негромко сказал:

– Да, спасибо. Кексы все так же великолепны, Эви. Вы добились больших успехов в кулинарии. Завтра мы не придем к чаю, у нас будут гости, так что вы сможете отдохнуть от нашего общества.

Они ушли, а Эви стало так душно, как будто они забрали с собой весь воздух. Значит, он знал про выпечку. А вдруг миссис Грин услышала? Откуда же он узнал? Послышался бой кухонных часов – наступило время готовить чай для прислуги наверху. Она позвала Милли, но ответа не было. Эви подошла к черной лестнице.

– Милли, нужно отнести подносы с чаем наверх.

Опять нет ответа. Где эта девчонка? Эви поднялась по ступенькам наверх и там, во дворе, увидела ее с сигаретой в тени гаража. Эви махнула ей:

– Давай, время идет. К тому же Лен не разрешает курить около автомобилей. Ты же знаешь.

Милли глубоко затянулась. Кончик сигареты ярко вспыхнул. Она затоптала ее носком ботинка и повернулась, чтобы уйти. Эви крикнула:

– Не оставляй окурков на земле, бога ради, сколько раз тебе говорить?

Милли пожала плечами, плотнее завернулась в шаль и только тогда подобрала окурок.

– Не забудь помыть руки, прежде чем браться за подносы, – напомнила ей Эви. Стремительно сбежав по ступенькам вниз, она взяла чай миссис Мур и направилась в комнату поварихи. Когда она постучала, в ответ раздалось:

– Заходи, красавица.

Щеки миссис Мур раскраснелись, под креслом валялась бутылка из-под джина. Ступни, щиколотки и колени поварихи настолько распухли, что бывали дни, когда она с трудом могла ходить. По всей видимости, она испытывала сильнейшую боль. Эви поставила чай на столик. Глаза у миссис Мур слезились, и она проговорила:

– Садись, Эви. У нас есть еще несколько секунд, перед тем как погрузиться в суету.

Эви села напротив. В камине горел огонь. Почему бы и нет, если хозяин дома – владелец двух угольных шахт. Она уставилась на огонь. Скоро Пасха. Вернутся ли шахтеры на работу? Как ее вымотало все, что происходило теперь вокруг.

Миссис Мур отхлебнула чай.

– Не могу я дальше работать, Эви. Видишь, что у меня с руками и ногами? Как я буду дальше работать?

Она несильно потирала одну руку о другую, как будто мыла их.

Эви резко выпрямилась и мягко взяла повариху за руки.

– Вы сможете продолжать. Я много раз говорила. Я так рада, что могу готовить еду, когда вы рядом, и помогаете, когда можете. Не можете вы оставить меня одну с Милли.

Обе засмеялись. Эви продолжала:

– Все отлично шло, и дальше так будет. Вы моя учительница, вы нужны мне и всем нам.

Миссис Мур покачала головой.

– Однажды миссис Грин заметит. Или мистер Харви. Они обязаны будут доложить миледи, а та спит и видит, чтобы заменить меня тобой. Это же намного дешевле. И что тогда будет со мной?

Голос ее срывался.

Эви опустилась на колени и гладила ей руки.

– Ничего они не заметят. С какой стати? А вы сами знаете, ревматизм то усиливается, то ослабевает. Скоро снова наступит улучшение. Мы не успеем оглянуться, как наступит лето.

Миссис Мур перебила ее:

– Это несправедливо. Ты работаешь, а я получаю деньги, и ты не позволяешь мне делиться с тобой. К мисс Мэнтон я не могу вернуться, у нее теперь есть Салли. Меня ждет работный дом.

Голос окончательно изменил ей.

Эви встала и подошла к ней. В дверь постучала Милли.

– Эви, пора начинать.

– Милли, начни готовить суп, пожалуйста. Белый суп. Рецепт в моей поваренной книге.

– Но я не уверена, что у меня получится.

Эви шепотом сказала:

– Однажды я кину ее в кастрюлю и отделаюсь от нее раз и навсегда.

Миссис Мур засмеялась, но смех ее был больше похож на рыдания. Эви громко произнесла:

– Мы сейчас обсуждаем прием по случаю помолвки леди Вероники. Прочитай пока рецепт, мы скоро придем.

А миссис Мур она сказала:

– Ну как вы можете оставить меня с ней? Это слишком жестоко, вы сами видите. И вы продолжаете учить меня. Вы очень мне нужны. А скоро у нас будет своя гостиница. Мы продолжаем откладывать деньги, и я, и моя семья, и хотя из-за забастовки придется немного потратить, все равно мы уже совсем скоро накопим достаточно. Я рассчитываю, что уже в 1914 году мы начнем свое дело, но, если это произойдет в 1915-м, конец света не наступит. К тому времени все уляжется. Сейчас-то вокруг сплошные волнения и неразбериха. В любом случае вы будете с нами, так что, пожалуйста, больше я не хочу слышать всякую чепуху.

Она слегка встряхнула повариху.

– Пойдемте, у нас еще много работы.

Миссис Мур подняла взгляд на Эви, и в глазах ее зажглось любопытство.

– А леди Вероника упоминала за чаем досточтимого капитана Уильямса или говорила о предстоящем бракосочетании? Смущенной невестой-то ее не назовешь, правда?

Повариха попыталась подняться с кресла, и Эви бросилась ей помогать, одновременно качая головой.

– Нет, ничего такого не говорилось. Я думаю, они поженятся в Лондоне, но мне интересно, мы будем печь торт? Если да, то придется сделать вам на руки холодный компресс, потому что только вы умеете украшать его. А я буду внимательно смотреть, как вы это делаете. Свадебный торт мне обязательно надо научиться делать.

Они пошли вместе к двери.

– Я только вернусь за чашкой. И куда мне спрятать джин? Что, если Милли явится?

Миссис Мур добралась до двери, ничего не отвечая, и только уже в коридоре она пробормотала:

– Лучше бы бросить эту привычку, как ты думаешь, дружочек?

Они вместе добрели до кухни и с удовольствием окунулись в тепло и свет. Когда Эви увидела, что Милли абсолютно ничего не сделала, чтобы начать готовить суп, она тихо сказала:

– Ну да, возможно, вам точно лучше бросить. И уж точно кому-то лучше начать.

Обе негромко засмеялись и, разложив все необходимое на столе, принялись тем не менее в очередной раз показывать Милли, как готовить белый суп, только будет ли она, наконец, слушать?

После обеда Эви выскользнула во двор, чтобы встретиться с Саймоном, который ждал ее за углом склада. Увидев ее, он крепко прижал ее к себе, целуя в шею, волосы, губы. Какое счастье чувствовать, как сливаются их тела, и ей хотелось большего. Только она не знала чего. Никто, даже мама, не рассказывала ей, что происходит потом. Огромная луна заливала светом дорожку, и они шли по ней, его рука лежала на ее талии. Они не говорили, в этом не было надобности. Они были как одно существо, и она любила его. Как жаль, что это не они женятся, а леди Вероника. И если бы это произошло, она не только всем рассказывала об этом, но взмыла бы в воздух от радости и долетела до самой Луны.

Она долго смотрела на огромный белый диск.

– Он и вправду похож на лицо, как, по-твоему, Сай? Интересно, что там.

Он тоже посмотрел вверх.

– Мы никогда не узнаем, милая. Никто этого не знает, так что мы можем продолжать гадать, петь песни или писать стихи про Луну. Но когда мы поженимся, это не будет иметь значения. Нам будет казаться, что мы уже там, так мы будем счастливы.

Эви обняла его. Однажды, да. Они так часто говорили об этом, но пожениться они смогут только тогда, когда уйдут отсюда, с этой работы, а пока они к этому не готовы. Она сказала:

– И тогда миссис Мур будет жить с нами, ты будешь продолжать свое садоводство, Джек будет делать что-нибудь, не знаю что, Тимми тоже, мама и папа и твои родители тоже будут что-нибудь делать. У нас будет гостиница рядом с морем и много постояльцев. Ты сможешь петь, Берни играть на скрипке, а я буду готовить для всех еду.

Он уже снова целовал ее, не давая говорить, и она совсем забыла, что хотела еще сказать, потому что сердце трепетало у нее в груди.

На следующий день леди Вероника спустилась в кухню к чаю в сопровождении молодой женщины. Это была леди Маргарет Мунси, та самая, которая после собрания в Госфорне кинулась в драку на улице, когда они с Грейс старались защитить леди Веронику. Эви присела в реверансе, низко наклонив голову. Узнают ли ее? Вряд ли, ведь это было так давно. Лицо леди Маргарет выглядело изможденным, и, садясь за стол, она вздрогнула.

Леди Вероника принялась оправдываться.

– Мы не причиним вам слишком много хлопот, если к чаю будем спускаться на кухню? Леди Маргарет погостит у нас несколько дней, возможно, до моей помолвки. Она выразила желание приходить сюда со мной. Она нездорова, и я хотела бы обсудить диетический стол для нее, если вы и миссис Мур будете так любезны. И пожалуйста, продолжайте все так же готовить пять блюд для нас. Леди Брамптон, без сомнения, окажет честь присоединиться к нам на каком-то этапе, вероятно, на Пасху, и тогда мы, возможно, пересмотрим количество блюд.

Эви уже заварила чай и испекла печенье, чтобы Арчи отнес все это наверх, и поспешно отправила Милли вслед за ним сообщить прислуге в зале, что на кухне неожиданные посетители и что Арчи должен отнести чай только для компаньонки, миссис Бенсон. Милли отнесла поднос для Арчи в буфетную, после чего ушла с чаем в зал для прислуги и сообразила, что ей надо оставаться там до тех пор, пока леди Вероника не ушла. Эви постелила скатерть на одном конце стола и поспешно накрыла для двух персон. Тусклые темные волосы леди Маргарет были туго стянуты в пучок, тон кожи казался болезненно бледным, подбородок резко выдавался вперед, нос был длинным и тонким. Ну, надо же, вылитая лошадь, подумалось Эви.

– Я могу приготовить заварной крем, леди Вероника, – предложила Эви.

Леди Вероника покачала головой.

– Я не имею в виду прямо сейчас, Эви. Мне известно, как вы заняты. Может быть, на обед можно будет приготовить что-то легкое, например рыбу? А потом заварной крем.

Леди Маргарет оглядывалась по сторонам. Медная кухонная утварь ярко блестела, но молодая женщина, казалось, поглощала свет и ничего не отдавала обратно. Глаза ее были потухшими, и у Эви появилось впечатление, что эта дама вообще не присутствует здесь и находится где-то далеко. Где? В камере? Устраивает голодную забастовку и подвергается насильственному кормлению? Леди Маргарет поднесла к волосам исхудавшую руку, и это движение далось ей с таким усилием, что могло показаться, будто она поднимала вагонетку с углем. Еще на январском собрании Эви узнала, что суфражистка была снова арестована за причинение ущерба общественному имуществу – почтовому ящику, иными словами, сожгла письма. Потом она бросила кирпич в окно советника муниципалитета, напугав его семью. Интересно, леди Брамптон знала об этом? Очевидно, нет. Суфражисткам не дозволено осквернять ее дом, и одному богу известно, что произойдет, если миледи обнаружит, что подобная особь нашла приют в ее собственном гнезде.

Эви настаивала:

– Я сделаю заварной крем прямо сейчас, если вы разольете чай.

Леди Вероника, не раздумывая, занялась чаем. Приготовление крема занимает мало времени, но его следует есть сразу, пока он не загустел, объяснила Эви. Она взяла ложку, вложила ее в руку леди Маргарет, как ребенку, и поднесла ко рту суфражистки, медленно и уверенно, потом еще и еще.

Никто не проронил ни слова, пока тарелка не опустела. Эви отнесла ее в моечную и по возвращении с удовлетворением увидела, что леди Маргарет пьет чай, а на ее щеках появился слабый румянец. Эви улыбнулась леди Веронике:

– Я предлагаю начать с чего-то простого и постепенно разнообразить еду. Кроме того, мне кажется, что небольшие порции будут внушать ей меньше отвращения. Крепкий мясной бульон, потом несколько ложек желе, а еще можно испечь овсяные бисквиты. Миледи сможет отщипывать их по кусочку в течение дня.

Эви остановилась. Не слишком ли похоже на сравнение леди Маргарет с лошадью? Ну и ладно, очевидное не спрячешь.

Она торопливо продолжала:

– В какие-то дни аппетит будет падать, но потом восстановится. Часто для больных овощи варят слишком долго, а тогда вся их польза исчезает, поэтому я предлагаю готовить их чуть недоваренными. Имеет смысл не чистить картошку, потому что в ее кожице самая польза. Я посоветуюсь с миссис Мур, и с ее помощью леди Маргарет быстро пойдет на поправку.

Леди Вероника улыбнулась.

– Я знала, что могу полагаться на вас, Эви, и на миссис Мур. Вейни вы бы понравились так же, как мне и моему брату.

Эви не знала, что ответить. Слуги не должны нравиться, они просто есть, и все. Она присела в реверансе.

И тогда заговорила леди Маргарет:

– Вы мне кого-то напоминаете, Эви. Но я не могу вспомнить кого.

Никакой благодарности за заварной крем, только это. Эви почувствовала себя разоблаченной. Вмешалась леди Вероника:

– Мне не терпится познакомить тебя с капитаном Уильямсом, Маргарет. Я уверена, он тебе понравится, как и всем вокруг.

Голос ее прозвучал резко.

Разговор перешел на предстоящее замужество и восторги леди Брамптон по этому поводу, но леди Маргарет явно устала, плохо себя чувствовала и отвечала односложно. Когда они уже уходили, она снова посмотрела на Эви.

– Это странно, но я уверена, что где-то в моей бестолковой голове хранится воспоминание о том, где мы встречались.

Они не вернулись на кухню и вместо этого пили чай в гостиной. Эви почувствовала себя немного спокойней. На завтрак для хозяев они вместе с миссис Мур сварили яйца всмятку, на ланч приготовили зажаренную на вертеле курицу и обычный пудинг. На обед можно будет сделать нежную треску, а дальше заварной крем.

И каждый день в любой час у них был наготове мясной бульон, поскольку аппетит – непонятная штука, он появляется и исчезает по собственному расписанию, как постоянно напоминала миссис Мур. Она показала Эви, как с помощью нескольких полосок вощеной бумаги приготовить его так, чтобы на поверхности не оставалось ни единой капли жира. Эви не возражала против дополнительной работы. Она ведь училась, всегда училась. В их гостинице могут останавливаться и больные люди.

* * *

Торжественный прием по случаю помолвки леди Вероники состоялся двумя неделями позже, в начале апреля, в те дни, когда все шахтеры Дурхэма вернулись на работу. Забастовка провалилась. Им придется согласиться с решением владельцев шахт: платить им будут по минимальной ставке. Родители досточтимого капитана Уильямса проживали недалеко от Камбрии, в доме, похожем на замок, так миссис Грин сказала миссис Мур, и, по ее мнению, они ничего не понимают в шахтах.

– Лорд Уильямс – виконт, это старинный род, не как лорд Брамптон. Они не такие богатые, как Брамптоны, но таковых сейчас вообще мало найдется. Старые деньги – маленькие деньги в наши дни. Новые деньги крупные да грязные. Капитан – старший среди детей, так что он унаследует все, что есть, и леди Вероника войдет в семью с длинной родословной. Леди Брамптон ликует.

На кухне, однако, было не до ликования. Все они были слишком заняты, и так продолжалось всю неделю, да еще этот диетический стол. Миссис Мур сосредоточилась на изготовлении праздничного торта, старательно украшая его распухшими пальцами. Накануне приема торт был готов и красовался в кладовой во всем своем великолепии. В субботу миссис Мур, восседая на табуретке, раздавала направо и налево инструкции, а весь кухонный персонал хватался то за одно, то за другое. Кухня гудела: громыхали сковороды, один за другим прибывали поставщики продуктов из кооперативной лавки и с домашней фермы, не говоря о море цветов, доставляемых из сада.

Они вкалывали с пяти утра до ланча, причем миссис Мур подгоняла всех нещадно, хотя, когда речь шла о Милли, это было впустую. Девушка исчезала с неизменной регулярностью, и ее постоянно находили во дворе с сигаретой.

– Мне нужен время от времени перерыв, – пожаловалась она, после того как Эви позвала ее в очередной раз.

Миссис Мур заявила:

– Пинок в задницу тебе нужен, это точно, дуреха. Ты должна выполнять свою долю работы. Все должно быть справедливо. Иногда кажется, что ты работаешь хорошо, но это длится недолго. И что мне с тобой делать?

Ответа не последовало, губки надулись, но, когда миссис Мур, вздохнув, вернулась к работе, Милли произнесла:

– У меня была тяжелая жизнь, а вам все равно.

Мгновенно в кухне воцарилась тишина. Все изумленно смотрели на нее. Миссис Мур подняла скалку и медленно опустила ее на стол.

– Однажды этой скалкой я разукрашу тебе задницу, не сомневайся, ты, глупая бабенка. Здесь полно тех, у кого жизнь была намного труднее твоей, и они великолепно работают. А теперь займись своими обязанностями.

После ланча им позволили часок передохнуть. В кухне было слишком жарко, и Эви выскользнула наружу, обмахиваясь. По небу плыли облака, воздух был почти неподвижен, и это беспокоило ее, потому что для печи, чтобы она работала на полную мощность, необходим сильный ветер. В надежде увидеть Саймона она пошла по дорожке в огород, но никого не увидела. Она прошла дальше, в сторону барака, предполагая, что он может быть там. Повсюду росли первоцветы, и вот-вот покажутся мускари. Она заглянула внутрь, но Саймона не было, и она задержалась на минуту, присев на перевернутую бочку. После сырой зимы бочка заросла мхом, и только в прошлый раз, когда Эви приходила сюда, она счистила всю зеленую массу.

И почти немедленно она услышала шаги, но это не был Саймон. Шаги у него, как у тяжеловоза, пробирающегося сквозь заросли папоротника, их ни с кем не перепутаешь. Вместо Саймона в дверях показались Милли и Роджер. Милли вспыхнула, но Роджер, глянув, засмеялся.

– Какой уютный уголок для всех нас. Мечтаешь покурить тайком, а? Ну, мы с Милли прогуляемся куда-нибудь в другое место, правда?

Он повернул девушку вокруг оси, и она захихикала. Эви пыталась найти какие-нибудь слова, но единственное, что ей пришло в голову, – это предупреждение:

– Милли, не опаздывай. Мы скоро должны вернуться на кухню.

Что еще она могла сказать? Она не сторож этой девице.

Однако теперь она уже шагу не сделает из барака, потому что, если Роджер увидит, что она ушла, он мигом притащит Милли обратно и бог знает чем будет с ней заниматься в темноте и уединении. Она подождала пятнадцать минут и только тогда поднялась, чтобы уйти. Возвращаясь, она всматривалась в кусты и деревья, не зная толком, что будет делать, если увидит их там, замышляющих что-то плохое. Скорее всего убьет обоих.

Когда Эви вернулась, Милли была уже на кухне. Эви потащила ее в кладовую.

– Послушай, ты же знаешь, что он такое. Я предупредила тебя, что он обещал, что нацелится на тебя, чтобы отомстить мне. Прошу тебя, пожалуйста, не играй в его игры.

Милли вырвалась.

– Не лезь в мои дела, Эви. Если он приглашает меня погулять, это потому, что я ему нравлюсь, и ты тут ни при чем. Не все происходит только из-за тебя, знаешь. Только потому, что миссис Мур учит тебя все время, ты думаешь, что ты какая-то особая, только никакая ты не особая. Ты такая же служанка, как я.

Лицо ее перекосилось, и она закричала:

– Он мне нравится, не понимаешь, что ли? Тебе хорошо, у тебя семья, дом и друг. А что у меня?

Эви затащила ее в глубь кладовой и захлопнула дверь, чтобы никто не мог услышать.

– Да, я знаю, что мне повезло, но выбери кого-нибудь другого. Чем плох Берни, ты ему нравишься, и он отличный парень.

Милли, тряхнув головой, сложила руки на груди.

– Он всего лишь младший садовник, а Роджер – камердинер. Тебе, может быть, нравятся те, кто копается в земле, а я предпочитаю чистые ногти и виды на будущее. Я вырвусь отсюда, вот увидишь.

– Но Роджер не…

Дверь открылась, и на пороге показалась миссис Мур.

– Ну-ка, девушки, выходите отсюда. Мне не нужны ваши крики. Давайте быстро.

Она слегка наклонила голову в сторону Эви.

– Оставь, – беззвучно сказала она. – Мы ничего тут не можем сделать.

Когда она в полночь поднялась в спальню, Милли тихо лежала, не шевелясь. Эви сказала:

– Извини, Милли, что я тебя расстроила. Я просто беспокоюсь о тебе.

Ответа не последовало. Наверно, Милли уже спала.

Вероника и Оберон стояли на террасе, облокотившись на балюстраду. Вечер заканчивался. В воздухе повеяло прохладой. Они снова стали приходить сюда. По мере того как проходило время, их потеря уже не ощущалась так остро. Оберон провел руками по камню, покрытому лишайником. А Вейни чувствовала… Нет, хватит. Ну почему он думает о смерти в день помолвки Вер? Может быть, потому, что его сестра кажется ему такой несчастной?

Леди Вероника неподвижно стояла рядом, глядя вниз на регулярный сад. Освещенные ярким светом луны, отсюда, с террасы, хорошо видны были идеально подстриженные зеленые изгороди, нарциссы и тюльпаны. Она проговорила:

– Скоро распустится турецкая гвоздика, раскроются бутоны роз и мириады других цветов. Аромат цветов будет повсюду.

Он произнес:

– Мне нравится твой Ричард Уильямс. Он хороший человек. Он учился в нашей школе в кадетском корпусе, но в старших классах. Мы восхищались им, правда, Вер.

Вероника отошла назад и окинула дом долгим взглядом.

– Я знаю. Он симпатичный, и я тоже им восхищаюсь. Просто я не люблю его, но, как говорит наша мачеха, при чем тут любовь? Но ведь любовь как-то должна быть при чем, правда, Об? Иногда я жалею, что связалась со всеми этими движениями за право голоса для женщин. Я теперь стала думать о своей жизни. Я пока не хочу выходить замуж, правда не хочу. И не знаю, захочу ли когда-нибудь. Посмотри на отца. Что он такое? Мама не вышла бы за него замуж, зная его таким. Значит, он, наверно, изменился. И возможно, что все мужчины меняются…

Оберон обнял сестру за плечи. Она дрожала под меховой накидкой.

– Знаешь, Вер, я не могу подсказать тебе что-то по поводу любви. Да, по-видимому, в нас должно что-то меняться, когда мы женимся, потому что сама жизнь полностью меняется. Но не все мужчины такие, как отец.

– Откуда ты знаешь? Из-за чего мужчины становятся жестокими?

– С тобой отец не жесток, Вер.

Вероника положила голову ему на плечо. Слава богу, отец за весь последний год не поднимал на нее руку. Забастовка была общенациональной, а не только в Истоне, и к тому же давно уже бастовали кирпичные заводы Брамптона, так что отцу хватало проблем.

– Он не жесток со мной, потому что у него есть ты, мой бедный брат.

Оба замолчали. Справа от лужайки в темноте смутно вырисовывались дальние конюшни, однако Оберон слышал доносящиеся оттуда фырканье охотничьих лошадей, перестукиванье копыт в стойлах. В деревьях ухала сова.

– Как ты думаешь, он напал на Вейни?

Вероника резко повернулась.

– Ради бога, Об, нет и еще раз нет! Ты выдумываешь сцены, как в романах. Перестань думать об этом.

Он старался стряхнуть воспоминание.

– Вер, будь счастлива. Ричард – хороший человек. Ты можешь доверять ему. Он, может быть, даже не будет возражать против твоих собраний, никогда не знаешь.

– Он выбрал путь солдата. Это значит сражаться и убивать.

Оберон почувствовал, что она снова дрожит. Поднимался ветер. Она продолжала:

– Ладно, не важно, он будет подолгу отсутствовать, и в любом случае дело еще не сделано и у меня есть пока время оставаться самой собой.

Он смотрел, как она, отвернувшись, вычерчивала фигуры в лишайнике, а потом кулачком счищала их. Потом вдруг прекратила это занятие. Позади них, в доме, луги уже начали уборку в танцевальном зале. Скоро они доберутся до террасы. Она снова заговорила:

– Об, извини, а как же ты?

Он тихонько засмеялся.

– Я почти наслаждаюсь жизнью. Теперь, когда я освоился с управлением шахтой, я понимаю, для чего мне надо вставать по утрам. А отец больше не стоит у меня над душой, он слишком занят сейчас. Кроме того, у меня было время поразмышлять о том, что произошло тогда у Фроггетта. Я вспомнил, что там во дворе бегал пес, и я вот думаю, может быть, Форбс именно его назвал балбесом? Мне пришло это в голову, когда я разговаривал с Маргарет. Не пойму чем, но она здорово похожа на собаку или, может быть, на лошадь.

Вероника громко засмеялась, первый раз за весь вечер, и шлепнула его по руке. Он продолжал:

– Боюсь, я выставил себя дураком, черт бы меня побрал. Но видит бог, я по-прежнему ненавижу Форбса. Терпеть не могу, когда надо мной берут верх. Вер, но я ведь должен вернуть жеребьевку. Отец по-прежнему не дает мне это сделать, но я добьюсь своего.

Вер взяла его под руку. Слуги уже убирали террасу. Было бы неплохо сейчас прогуляться под луной с какой-нибудь из девиц, с которыми он танцевал на балу, но они все, похоже, потеряли к нему интерес, когда им стало понятно, что он работает. Они не способны были это понять. Люди их слоя общества должны посещать клуб, охотиться, стрелять, ездить ловить рыбу. После каждого танца его партнерши не улыбались ему, но принимались изучать свои бальные карточки и немедленно снова бросались танцевать с кем-то более социально приемлемым.

Вер танцевала в основном с Ричардом, но так и должно быть. Они составили прекрасную пару.

– Может быть, любовь придет позже? – предположил он.

Накидка соскользнула на пол, и Оберон поднял ее. Вероника по-прежнему дрожала. Он снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Может быть, Об. Но ты знаешь, я столько всего хочу сама сделать! А если буду делать то, что хочу, и откажусь выходить замуж, что тогда? На улицу, и великосветское общество отвернется от меня? Стать предметом издевательств со стороны отца? У нас с тобой нет средств. Он забрал себе деньги мамы, а меня никогда ничему не учили. Лучше бы я была, как миссис Мур или Эви.

Оберон вытащил сигарету из портсигара, щелкнув по ней, закурил и глубоко затянулся. Эви? Последнее время мысли о ней часто появлялись у него в голове. Ему представился ее силуэт у стола, и он вспомнил взмах длинных ресниц, ее искусные руки и тонкие пальцы. Интересно, она действительно думает, что они верят, будто миссис Грин печет кексы? Не знает, что Вейни рассказала про болезнь миссис Мур и потребовала, чтобы они защищали повариху? Но сейчас уже нужды в этом не было, поскольку появилась Эви.

Вероника сказала:

– Какая бессмысленная суета вокруг, правда, Об?

– Именно, суета, – согласился он и снова затянулся.

Опять раздалось уханье совы, где-то залаяла лиса.

Неужели Эви не понимает, что он узнал бы ее голос – голос девушки, отчитавшей предполагаемого конюха, потому что она заботилась о лошадях и о том, чтобы этот парень, конюх, не потерял работу? Девушки, взгляд которой выражал такое сочувствие, когда она увидела его лицо?

Как-нибудь он попытается выяснить, где живет семья Энстон, потому что он хочет знать о ней все. На какое-то мгновение он тешил себя мыслью, что можно было бы… Но нет, отец скажет, что он тем самым за одно поколение затягивает их обратно в низы общества, и будет прав. Думать об этом бессмысленно. Глупо и бессмысленно. Он должен вытряхнуть всю эту чушь из головы.

– Нам обоим надо разобраться в самих себе, Вер.

Слуги заносили стулья с террасы обратно в зал.

– Я думаю вернуть жеребьевку и объявлю об этом во всеуслышание. Таким образом, у отца не останется возможности запретить это, не выставляя себя полным идиотом. Я долго не мог прийти к решению и корю себя за это.

– Он накажет тебя, – отозвалась она.

Оберон вглядывался через балюстраду в темноту, пытаясь разобрать, что шуршит под плетистой розой. Он так ничего и не понял, но успел подумать над ответом.

– Не беспокойся об этом, – сказал он. – Он скорее всего будет слишком занят, чтобы в это вникать.

Оберон бросил сигарету и затоптал ее.

– Сделай одну вещь для меня. Теперь, когда забастовка кончилась, скажи им там, на кухне, что нам вполне достаточно будет трех блюд. Я, дражайшая моя Вер, уже видеть не могу эти празднества, а мачеха жалуется на расходы. Твоя уловка насчет того, что тебе надо подготовиться к устройству замужней жизни, себя исчерпала.

Оба не спали этой ночью. Вероника металась и вертелась в кровати, размышляя о жизни, которую она не хотела вести, с человеком, которого она не любила. А Оберон лежал без сна, потому что думал о жеребьевке, которую ему предстояло вернуть, и помощнице поварихи, которая слишком часто вторгалась в его мысли.

Глава 14

В среду двенадцатого мая 1912 года объявили, что уже совсем скоро шахтерам вернут жеребьевку.

– Я думаю, мы ее получим, только если будем смирными, как овечки, – пробурчал Тимми. – И не сам мистер Оберон объявил об этом. Он поручил своему ручному попугаю Дэвису объявить, а у того слова слетали с языка так, будто он метал бисер перед свиньями, черт бы его побрал.

Мать Тимми, занятая вязанием очередного коврика, дернула его за ухо.

– Ну-ка прекрати выражаться, мой милый. Тебе шестнадцать лет, ты не сопливый мальчишка. Будь добр вести себя как положено, особенно перед сестрой и ее молодым человеком. Радуйся еще, что управление не могут поменять теперь, когда оно общественное.

Солнце в этот ранний час светило ярко, но не грело.

Тимми стащил кекс с тарелки, и мать дернула его за другое ухо.

– Передай-ка кексы голубкам.

Тимми отнес тарелку Эви и Саймону, сидевшим на диване рядом с плитой. Они держались за руки и хохотали, глядя на него. Как Эви любила приходить сюда, в их собственный дом, любила ощущать себя в семейном гнездышке. Те три года, что она работала в Истерли Холле, принесли столько перемен, столько хорошего, столько счастья. Она стиснула Саймону руку.

– Мам, каждый раз, когда я прихожу к вам, в доме появляется что-нибудь новенькое. Вон, например, та красивая кружечка на буфете.

В банке из-под варенья стояли весенние цветы с полей, уже близилась к завершению работа над еще одним плетеным ковриком. Пожилые соседки с удовольствием приобретали их. Душа Эви ликовала.

Тимми уселся в кресло отца, положил ноги на решетку камина и углубился в чтение «Таймс». Эви прислонилась к Саймону, настроение ее было таким расслабленным, таким радостным, хотя утро у нее было нелегкое. Милли металась по кухне и без конца смывалась во двор, явно на свидание с Роджером.

– Оставь все это, дружочек, – сказала миссис Мур, заворачивая кусок ветчины для семей Саймона и Эви. – В один прекрасный день девчонка образумится, и можешь мне поверить, она не первая сохнет по нему. Хоть убей, никогда не могла понять почему, но это так.

– А у вас никого не было? – спросила Эви.

– Пусть Бурская война ответит на этот вопрос, – отозвалась миссис Мур, упрятывая ветчину среди вещей Эви и, чтобы никому не пришло в голову совать нос в корзинку, накрывая ее старыми тряпками. Кого же потеряла миссис Мур? Нет, нельзя спрашивать – об этом говорило замкнутое лицо поварихи. А по дороге сюда они с Саймоном говорили об этой войне, но им трудно было представить, что это такое – где-то далеко, под солнцем, люди дрались с теми, кто исчезал в вельдах[30].

– Страшновато вообще-то, – сказал Саймон. – Но теперь война не может начаться. У нас везде союзы.

Они скатились вниз с холма, и Эви спросила:

– Тогда почему же мы строим так много военных кораблей? Это продолжается уже шесть лет. Ради чего? Объясняют, что мы вроде как соревнуемся с Германией, но когда кто-то победит, что будет?

Саймон засмеялся.

– Эй, не об этом речь, глупышка, а о том, чтобы стальные короли вроде Брамптона набивали себе карманы. Так что это не наша проблема.

– А тогда почему Кристабель Панкхерст сбежала в Париж и живет там в безопасности, оставив мать, сестру и всех остальных исполнять ее приказы и получать тюремные сроки? Я слышала, леди Маргарет говорила, что таким образом она может продолжать свое дело, ничем не рискуя. Эта женщина неплохо придумала.

И теперь, на кухне, она снова задалась вопросами о военных кораблях и о Кристабель, а еще о том, когда же точно будет известно о возвращении жеребьевки. Но Саймон, поцеловав ей руку, встал и потянулся, расправляя плечи.

– Пойду проведаю твоего отца и голубей, – сказал он, погладил ее по щеке и прошел к задней двери.

Тимми вскочил на ноги, засунул газету за ручку кресла и сказал:

– Я с тобой, а потом пойдем в клуб. Джек сказал, мы встретимся там с ним.

Дверь за ними захлопнулась.

Эви села за кухонный стол напротив матери. Взяла крючок и начала протягивать полоски ткани через джут, чтобы помочь сделать еще один коврик для продажи. Коврики пользовались спросом, потому что мама следила, чтобы получался рисунок, нанесенный на джут, в то время как другие обращались с цветами как попало.

– Твой Саймон – молодец. И семья у него хорошая, – сказала мать, отбрасывая коричневую полоску и заменяя ее ярко-зеленой. – Грейс хотела забежать, чтобы увидеться с тобой, перед тем как ты уйдешь. Ее интересуют новости о миссис Мур. Сейчас она со стариками-соседями, по-моему, они что-то там чинят в саду.

– Я тоже хочу поговорить с ней, мам. Мне нужно знать, сможет ли она каким-то образом приютить миссис Мур, если Брамптоны узнают про ее ревматизм. Она снова завела свою старую песню об этом. О Веронике и Обероне можно не беспокоиться, а вот от ее всемогущего высочества миледи жди беды.

Мать протащила еще одну зеленую полоску сквозь джутовые нити и указала на место на коврике, которое также должно было быть зеленым. Эви послушно сделала то, что от нее хотели, поскольку знала, что лучше не возражать. Мать сказала:

– Можно Тимми поселить с Джеком в одной комнате и взять ее к нам, если до этого дойдет, так что не тревожься, Эви. Расскажи-ка мне лучше о Милли и этом мерзавце Роджере. Не ее вина, что она малость придурковатая, сама знаешь, солнышко. Ее отца раздавило при аварии в шахте, так что от него мокрого места не осталось, и она должна была жить в полной нищете со своей тетей. Она никогда не чувствует себя в безопасности, вот в чем беда.

Эви кивнула.

– Знаю, мам. Просто она мало работает и не слушает, что ей говорят. Ох, и уж сколько раз мы предупреждали ее насчет Роджера!

Мать усмехнулась. «Интересно, – подумала Эви, – теперь у мамы блестящие волосы». Раньше, до начала ее, Эви, работы в Истерли Холле, они казались тусклыми. И морщин стало меньше. Жить в собственном доме так радостно, и теперь у них есть свой сад, а не просто двор. Мама любит возиться с овощами, а отец занимается пореем, готовится к ежегодной выставке. В глубине сада у них гуляют куры и поросенок. А выделенный им участок она кому-то передала.

– Ты споро работаешь, Эви, но неправильно мерить других своей меркой. Так ты не сможешь хорошо учить. И, милая моя, ты стала бы слушать, если бы мы сказали, что Саймон – не тот человек, за которого ты его принимаешь?

Пораженная Эви возразила:

– Но он тот!

Мама рассмеялась.

– Ну вот, видишь. А ты удивляешься, когда Милли отвечает точно так же.

Эви положила на стол лоскутки и крючок. Ее положили на обе лопатки. Что же, она и впрямь плохая учительница? Она с трудом заставила себя переключиться. Увидев ласковое выражение в глазах матери, Эви улыбнулась.

– Ну да, конечно, и Роджер мог измениться, ведь и свиньи могут летать. И все равно это не мое дело.

– Вот и хватит об этом. А мне уже надоело возиться с этим ковриком. Хочу еще чашечку чая.

Мать собрала лоскутки и рабочие инструменты и завернула их в коврик. Поставив корзину в уголок, она прикоснулась к чайнику на плите.

– Забеги к соседям, солнышко, не жди, пока Грейс зайдет сама. Пригласи ее на чай, может быть, ей захочется. Ты думаешь, она изменилась за последнее время? Думаешь, у нее в жизни есть свой Саймон? А ведь она в самом расцвете.

Эви замерла в дверях, пораженная.

– Мне никогда и в голову не приходило, что ее это касается. Разве она уже не старая для этого?

– Бог ты мой, да этой женщине просто нужен шанс. Ей же только тридцать. Не сомневаюсь, она сама захотела не выходить замуж, она мне говорила, что ей много чего нужно сделать в жизни, и она боится, что, если у нее будут муж и дети, ей придется отказаться от своих планов. Как по-твоему, почему она так думает?

Мать окинула взглядом комнату, где сушилась мужская одежда, и на губах у нее появилась невеселая усмешка.

Эви сама давно уже мучилась мыслью о замужестве. С одной стороны, ей ничего не хотелось больше, чем быть женой Саймона, стать матерью его детей. Но она хотела и быть самостоятельной, стать хозяйкой собственной гостиницы. Как все трудно.

– Так, ну-ка хватит думать о всякой чепухе! – заявила мать. – У тебя такое лицо, будто ты взвалила на себя все горести этого мира. Иди за Грейс, и повеселимся все вместе.

– А папа все так же кашляет? – спросила Эви уже в дверях.

Мать улыбнулась.

– Ты сама знаешь, что к чему, дочка. Иди.

Эви тихо сказала:

– Мы сможем начать подыскивать подходящий вариант для гостиницы через пару лет. Мне не понадобится работать в Ньюкасле, я уже научилась вести хозяйство, наблюдая за миссис Грин, а планированию расходов я научилась у нее же и у миссис Мур. Сначала откроем совсем маленькую гостиницу, всего на несколько номеров, в Госфорне, например, и там мы будем готовить самую лучшую в округе еду. Таким образом, папу мы вытащим из шахты, да и всех наших. Так что не волнуйся. У них будет безопасная жизнь.

Мать кивнула и, как всегда в таких случаях, сказала, вешая кухонное полотенце на решетку:

– А как же, солнышко, как будет, так и будет.

Эви вышла из дома через главный вход и пошла по тропинке между грядок с пореем. Весенняя зелень уже выросла, да и горох неплохо поспевал. Сегодня они не поедут собирать морской уголь – раз в месяц они давали себе денек отдохнуть в воскресенье. Теперь им уже не нужно этим заниматься. Ссуду за дом они выплатили в первые полгода. Джек и Тимми работали вдвое больше, чтобы из-за низкокачественного угля у них не уменьшились заработки. Свою долю вносила Эви, мама продавала овощи и коврики, папа выращивал на продажу почтовых голубей, Тимми продавал убитых браконьерами кроликов. Джек продолжал участвовать в кулачных боях, причем дрался с каким-то особым ожесточением. Эви как-то спросила его почему. Он ответил только, почему бы и нет, когда тебя вынуждают работать на самых тяжелых участках.

– Нет, – возразила она, – тут есть что-то еще.

– Брось, ласточка.

Голос его звучал устало и как-то уныло, и Эви заметила, что нос его из-за частых ударов начал расплющиваться, правое ухо утолщалось.

Она пошла по дороге вдоль коттеджей. Домик, устроенный как приют для пожилых шахтеров, оказался благословением божьим, став настоящим спасением людей от работного дома. Грейс возилась в саду перед домом, поля ее шляпы, как и юбку Эви, трепал ветер. Его порывы раздували шаль на плечах, дергали за блузку. Эви вглядывалась в Грейс. Теперь она увидела, как красива ее бывшая хозяйка. Ну да, она уже не такая молодая, но в ее прелестных чертах чувствовались мягкость и спокойствие.

Грейс подошла к воротам с лопаткой в руках. Лицо ее осветила открытая искренняя улыбка.

– Эви, как замечательно!

Вся земля перед домом была отдана под огород, так же как у мамы.

В доме за соседней дверью проживала семья, чей отец в конце прошлого года потерял в шахте ногу.

– Я сумела все-таки заставить его встать. Ему нужно было дать почувствовать, что он может быть полезным, – объявила Грейс, чмокнув Эви в щеку. – Ох, ты теперь чумазая из-за меня, а я, наверно, сплошь в грязи.

Она стерла с лица Эви частички земли и принялась чиститься сама, но Эви засмеялась и схватила ее за руку.

– Давайте я, вы делаете только еще хуже.

Справа от них, к северу, на расстоянии виднелось знакомое Корявое дерево. Оно стелилось по земле под усиливающимся ветром. Эви отступила на шаг назад.

– Ну вот, ни единого пятнышка, можно сказать.

Грейс улыбалась.

– А теперь пойдем. Покажу тебе мои владения.

Она подвела Эви к свежевскопанной земле.

– Поздновато сеять, наверно, но у бобов есть шанс вырасти.

Она опустилась на колени на старый мешок.

– Мистер и миссис Джойс в глубине сада сортируют компост.

– Что касается мистера и миссис Джойс, – Эви опустилась на корточки и протянула бобовый росток Грейс, которая выкопала ямку, посадила росток, засыпала его землей и утрамбовала землю ладонями, – миссис Мур переживает, что она стареет и ей придется уйти.

Грейс задумчиво сказала:

– Переживает? Но почему? Для нее всегда найдется комната, но у тебя ведь скоро будет своя гостиница, и вот уж там-то, видит бог, миссис Мур пригодится. Твой папа разрешил мне сказать тебе, что мы с Эдвардом выкупим твой дом, когда ты найдешь подходящее здание для гостиницы.

Заскрипели ворота, и на дорожке послышался звук шагов. Эви узнала походку брата.

– Это Джек.

Она помчалась ему навстречу и оказалась прямо в его объятиях, как всегда крепких.

– Джек, я так по тебе скучала, дорогой, но у меня нет никаких новостей, или, во всяком случае, того, чего ты бы не знал. Я не знаю, когда вернут жеребьевку, а то я бы тебе сказала.

Он поцеловал ее в щеку и опустил на землю. Тут она заметила, что он смотрит не на нее, но дальше, поверх ее плеча.

– Добрый день, Грейс, – и стащил кепку с головы.

Грейс начала подниматься с колен. Он прошел мимо Эви и протянул молодой женщине руку. Она отряхнула руки и подала ему свою.

– Ты, как всегда, очень добр. – Голос ее звучал как-то необычно.

– Ну, что вы, это мелочи. – Джек тоже не был похож на самого себя. Странно. Эви переводила взгляд с одного на другую. Все молчали. Грейс тщательно осматривала лопатку. Джек озирался по сторонам.

– Хорошо растут, – наконец произнес он, жестом показывая на недавно высаженный порей. – И бобы будут. А картошку надо бы в скором времени окучить.

Эви внимательно слушала, не сводя с него глаз. Джек добавил:

– Могу помочь с окучиванием…

По улочке бежал Тимми, окликая брата.

– Джек, почему ты здесь? Ты сказал, что пойдешь в клуб. Все время ты сюда ходишь. Грейс уже устала смотреть, как ты пялишься на ее огород.

Джек вспыхнул и пошел ему навстречу.

– Как я могу быть не здесь, когда Эви дома?

– Ну и нечего слоняться без дела. Папа уже ушел, и Сай тоже. Эви увидишь в другой раз, старик. Папа сказал, что сегодня я могу выпить две пинты, так что дуем отсюда!

Джек взялся за створку ворот и обернулся к Эви.

– В следующий раз поговорим, Эви, а то Тимми мне всю плешь проест. Грейс, рад был вас видеть. Дайте мне знать, если надо будет что-нибудь вскопать или окучить и вам понадобится помощь.

Он надел кепку, повернулся к Тимми, дал ему подзатыльник, потом захватом перебросил через спину и потащил по дороге.

Эви смотрела им вслед. Сзади подошла Грейс и обняла ее за талию.

– У тебя два чудесных брата. Оба всегда готовы прийти на помощь, и твой отец тоже. А сейчас больше всего мне хотелось бы съесть испеченный твоей мамой кекс и выпить чаю.

От нее пахло лавандой и землей, но голос ее звучал как-то странно.

Эви возвращалась одна. Саймон вместе с остальными мужчинами отправился в клуб, куда женщины не допускались. Она скучала по нему. Конечно, сидеть с матерью и Грейс и объедаться кексами тоже неплохо, но не сравнить с той радостью, которую она испытывала, когда он был рядом. Мать упрекнула ее:

– Это же мужчины, у них своя жизнь.

На что Эви буркнула:

– А у нас?

Было темно, потому что из-за бегущих по небу облаков луна не освещала землю, но ее глаза уже привыкли к темноте, и ей не пришлось напрягать зрение, когда она добралась до барака, поставила велосипед на место и повесила на него замок. Грейс дала ей записку для миссис Мур, и она проверила, что записка в корзинке. Эви заторопилась по дорожке вдоль стены, окружающей сад, мимо складов с овощами и углового склада с садовыми инструментами, где Роджер тогда напал на нее. Эви инстинктивно взяла правее. Она почти свернула за угол, когда из склада донеслось хихиканье и в ответ послышалось: «Ш-ш, потише». Там Роджер. А с ним Милли? Эви остановилась, чтобы повернуть туда, но в голове у нее эхом раздались слова матери: «Занимайся своим делом». Да, она, в конце концов, сделала все, что могла.

Эви пошла дальше. Из конюшенного двора донесся собачий лай: там резвились таксы. Она посмотрела налево: рядом со стойлом Тинкер стоял мистер Оберон. Он часто приходил туда, но никогда больше не курил. Она торопливо спустилась по ступенькам на кухню. В зале для прислуги было полно людей, раздавался громкий смех горничных и лакеев, танцующих под скрипки Берни и Томаса. Она торопливо пробежала по коридору к комнате миссис Мур и подсунула записку Грейс ей под дверь, после чего вернулась в зал и танцевала вместе со всеми и пела для них. Милли отсутствовала весь вечер.

Глава 15

Лето плавно перешло в осень. Наступил сентябрь, и порей в огороде отца семейства Форбс был готов к деревенской ярмарке. Огороды в благотворительных заведениях Грейс Мэнтон тоже порадовали урожаем. Некоторые овощи были уже проданы на рынке, другие должны отправиться на ярмарку. Решение по этому вопросу предстояло принять мистеру Оберону.

В день открытия ярмарки в зале для собраний было не продохнуть от запаха лука и порея. Когда двери открылись и местных жителей пустили в зал, оказалось, что первое место получил порей, выращенный Грейс. Боб Форбс улыбнулся и пожал ей руку.

– Копка помогла, а? – сказал он.

– И навоз, – ответила Грейс.

Эви внимательно разглядывала и тот и другой порей. Действительно ли тот, который вырастила Грейс, был лучше или мистер Оберон, как всегда, судил предвзято? Непонятно.

На следующей неделе лорд и леди Брамптон вернулись из Лондона вместе с леди Вероникой. Сезон закончился, начиналось время охоты, и на кухне сбились с ног, готовя корзинки с провизией для пикников, мистер Харви опять надел две пары кальсон, а вечерние трапезы были похожи на пиры. Свежий воздух и истребление птиц, должно быть, способствуют аппетиту, бурчала Эви.

В конце сентября они с Саймоном сидели на бочках в бараке. Он крепко прижал ее к себе и покрывал поцелуями ее шею, но она была не в состоянии думать о чем-то другом, кроме отродья Ублюдка Брамптона, как она снова начала называть Оберона.

– По крайней мере мне не приходится сталкиваться с ним и вообще жить под одной крышей теперь, когда он отбыл на свои дурацкие территориальные учения. Он бегает от шахтеров, больше ему ничего не остается, потому что он не может смотреть им в глаза. Как он мог оставить все как есть с жеребьевкой, когда он уже объявил о ее возвращении? Он обещал, Сай.

Он так крепко обнял ее, что она с трудом могла дышать. Саймон сказал:

– Постарайся не волноваться, девочка моя. Это не поможет. Просто думай о своей будущей гостинице и о том, что тебя ждет успех. Тогда всем вам будет хорошо, а это единственное, что имеет значение.

Она покачала головой.

– Тебе тоже должно быть хорошо.

– У меня есть ты, к тому же мне не может быть плохо, пока я в состоянии развлекать гостей пением. И передразнил ее, повторив излюбленную фразу Эви: «Это же самое лучшее в мире».

Она легонько ударила его, отметив, что впервые он упомянул о том, что пение играет важную роль в его жизни. Это удивило ее. Она думала, что он любил свое садоводство. Это нужно запомнить, отметила она про себя.

В октябре они с Грейс продолжали ходить на собрания суфражисток, когда это позволяло расписание охотничьих забав в Истерли Холле. В отсутствие леди Вероники они чувствовали себя гораздо спокойнее. Миссис Мур высказалась так:

– Я так понимаю, леди Брамптон таскает ее с собой по всему графству, когда очередная охота задерживается.

На собраниях они больше не стеснялись вставать и высказывать свое мнение. На последнем из них Эви возражала против очередной кампании насилия, потому что это наносило ущерб репутации женщин. Одна из дам – членов комитета вскочила на ноги:

– Вы просто смешны. Мы должны осуществлять эти акты насилия, чтобы создать невыносимую ситуацию в стране. Это необходимо, так как позволит доказать, что нельзя управлять без согласия управляемых.

Грейс шепотом сказала:

– Она что, словарь проглотила?

На выходе с собраний их по-прежнему ожидал подвыпивший сброд, и снова в них летели яйца и помидоры. То же происходило, когда на выступлениях политиков они прерывали выступавших, забрасывая их вопросами и комментариями.

– Уже хорошо, что это яйца, а не кирпичи, – говорила Грейс, когда они, уезжая с собраний, отчищали платья. Они уже сошлись на том, что будут протестовать, но не разрушать.

К концу октября игры в солдатиков мистера Оберона закончились, и он вернулся на шахту. Что же, вернет он теперь жеребьевку?

– Думаю, мне не стоит ждать, затаив дыхание, – высказалась она, когда зашла к Саймону за пряностями, – чтобы не испустить дух к вечеру.

Жеребьевку не вернули. В четверг мистер Оберон спустился к чаю и, улыбаясь, взял вилку и попробовал кусочек баттенберга[31].

– Само совершенство, – похвалил он.

Плиту притушили, чтобы создать в ней невысокую температуру, необходимую для выпекания безе, прислуга собралась в зале, Милли обреталась неизвестно где. Какой смысл продолжать просить ее?

– Эви, у вас есть мечта? – задал вопрос мистер Оберон, взяв себе еще кусок кекса и вытирая губы салфеткой. – Вы мечтаете о чем-нибудь?

Эви взбивала в этот момент белки. Дверца плиты была приоткрыта, чтобы температура в духовке еще больше снизилась. Ей хотелось сказать: «Верните жеребьевку, прошу вас, сэр, а потом ешьте безе. Тогда я почувствую, что прохладный ветерок обдувает мои юбки. Спасибо вам за все». Но вместо этого она только призналась, что хотела бы выполнять обязанности старшей поварихи.

Задавать самой вопрос не следовало, она понимала это, но все-таки она его задала, воспользовавшись паузой в разговоре, когда он снова стал смахивать крошки со рта.

– А вы, сэр?

– Ловить рыбу на мушку, – ответил он, отрезая себе еще кусок кекса. Эви положила венчик и подлила ему чая.

Он улыбнулся.

– Присядьте на минутку, Эви, – сказал он, указывая на табуретку рядом с ним. Она заколебалась. Он повторил: – Пожалуйста, Эви, а то у меня шея занемеет, если мне придется все время смотреть снизу вверх. Или сядет голос, оттого что я должен кричать через всю кухню.

Она восприняла его слова как приказ и села, чувствуя себя неловко.

– Мечтаю поехать ловить рыбу на мушку, – повторил он, подливая себе молока. – Пока я был на маневрах, я снова этим занялся.

«Это обнадеживает, – подумала она, – знать, что безопасность страны в руках солдат, в учения которых входит рыбная ловля».

А он рассказывал, как он любит эту обстановку спокойствия, как ему нравится применять свое умение, как прекрасна тишина, когда слышен только скрип руля да пение птиц.

– Когда-нибудь я поеду во Францию, сяду на лошадь и отправлюсь вдоль реки, подальше и буду рыбачить там, где душа подскажет.

Ну да, можно не сомневаться, так оно и будет. Как будет и то, что рано или поздно он перестанет заниматься делами шахты, и его время будет принадлежать только ему самому, и что он захочет, то и будет делать. В то время как… Улыбка осветила его лицо, глаза сощурились. Как жаль, что за такими красивыми глазами и искренней улыбкой скрывается каменное сердце. Она предложила ему печенье, но он отказался и взял кусок шоколадного торта.

– В конце концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать. – Он засмеялся, и снова его лицо засветилось. В какой-то момент Эви поняла, что тоже улыбается. Он держался прямо последнее время, плечи расправлены, он больше не сутулился. Единственный раз, когда прежняя поза вернулась, было, когда Ублюдок Прамигон приехал и выразил свое недовольство. Это было после объявлении о возобновлении жеребьевки. Мистер Оберон тогда сидел и двигался с осторожностью. Эви с трудом удерживалась, чтобы не сказать ему:

– Отдубась его, парень. Сделай из него котлету. Ты проучишь его раз и навсегда. И будь мужчиной, верни нам жеребьевку, несмотря ни на что. Джек и Тимми на твоем месте так бы и поступили, а мой отец вообще никогда бы не отобрал ее у шахтеров.

Смогла бы она дать отпор Ублюдку? На самом деле никогда не знаешь, но этот щенок пошел на попятный, нарушил свое обещание, поэтому он сам такой же ублюдок, как и его папаша. И воспоминание о синяках и кровоподтеках сына оставило ее равнодушной.

В середине декабря Эви и миссис Мур решили по требованию леди Брамптон взяться за приготовление пудинга «Нессельроде»[32]. Она запланировала этот десерт на предрождественский ужин. Подготавливая все необходимое, они говорили о Милли, которая окончательно перестала что-то делать, и, кроме как первостатейной лентяйкой, ее никак нельзя было назвать. Эви и миссис Мур старались учить ее со всем вниманием и благожелательностью, потом попробовали ругаться, чтобы расшевелить ее. Все без толку.

– Делает из себя дуру с этим Роджером, вот в чем проблема. И больше вообще ни о чем не думает, – заметила миссис Грин, просунув голову в дверь в тот момент, когда они разбирались с продуктами, и тут же исчезла.

Эви взглянула на миссис Мур. Повариха пожала плечами и принялась проверять посуду, выложенную Эви на стол в отсутствие Милли.

– Ну конечно, мы с миссис Грин обсуждали это. Где, в конце концов, эта девчонка? Ей придется уйти. Мы не можем терпеть это дальше. Не люблю выгонять людей, но работы слишком много, и это несправедливо по отношению к вам, милым девушкам.

Миссис Мур устроилась на табуретке перед плитой и начала просматривать продукты, которые Эви принесла из большой кладовой, отмечая их деревянной ложкой. Эви сказала:

– Я отослала ее полежать, после того как она закончила с приготовлением ланча для прислуги. У нее очень сильно болит голова.

Миссис Мур раздраженно хмыкнула.

– Ты слишком мягко с ней обращаешься. Сорок каштанов, Эви?

– В миске. Она плохо выглядит, – упорствовала Эви.

Миссис Мур заметила:

– Ну, в любом случае она скоро попадет в беду, и ее выгонят без рекомендаций. Будет рыдать так, как ей и не снилось. Он не уйдет, потому что мужчин никогда не увольняют. Если мы отправим ее сейчас, мы, возможно, спасем ее, потому что я дам ей рекомендацию какую-никакую, и они разлучатся. Помяни мое слово, он не станет с кем-то связываться, если это потребует от него больших усилий. Ему по вкусу, чтобы глупенькие цыпочки сами слетались на его кукование.

Эви взглянула через плечо миссис Мур на рецепт и прикинула вес цукатов.

– Одна унция, там сказано? Да, наверно, вы правы, похоже на то.

– Да, одна унция. А вы с Саймоном не?..

– Две унции кишмиша? Конечно, нет.

Эви хотелось, конечно, и ему тоже, но у обоих были планы, и это в первую очередь говорили они друг другу, чтобы заглушить тоску.

В моечной Энни гремела посудой. Эви негромко сказала:

– Кто-то может проговориться миссис Грин и мистеру Харви о нас с Саймоном, и тогда нам тоже придется уйти.

Она отмерила две унции изюма.

– Вы ведете себя сдержанно, – отрезала миссис Мур, – в отличие от этой юной леди. К тому же никто не хочет, чтобы вы ушли.

Дверь открылась, и в кухню вошел Роджер. Он прошел в другой коридор. На губах камердинера играла его обычная улыбочка, за которую обеим женщинам немедленно захотелось набить ему физиономию.

– Какие лакомства, дамы! Для хорошего парня самое то, что надо.

Ни одна не взглянула на него. А о каком хорошем парне он тут толкует? Здесь, на кухне, таких нет, это точно. Они опустили каштаны в кипящую воду, обчистили их от шелухи и растерли в ступке до состояния пасты.

– Хватит, как вы думаете? – спросила Эви миссис Мур.

Та кивнула.

Эви пропустила растертые каштаны через тонкое сито и смешала их в тазике с пинтой сиропа, пинтой сливок и двенадцатью желтками. Яйца из курятника пришлось забрать Энни в отсутствие Милли.

– Теперь поставь на маленький огонь, девочка, и постоянно помешивай, – наставляла Эви миссис Мур.

Эви сделала, как ей было сказано, и продолжала мешать до тех пор, пока у нее рука не начала отваливаться.

– Смотри, чтобы не закипело, – предупредила миссис Мур.

Чтобы смесь схватилась, они поставили ее в ящик со льдом. Завтра они переложат ее в мороженицу. Мараскиновую вишню, изюм и кишмиш они оставили стекать. Эви растерла сахар с ванилью.

– Жаль, что Милли так себя повела, – сказала она. – Она могла бы многому здесь научиться. Я старалась ее учить, правда.

Миссис Мур фыркнула:

– Ну да, красавица, ты старалась. А она гнула свое, так я думаю. И ты тут ни при чем, и я тоже, и все остальные.

Эви почти перестала ощущать свою вину. Но именно почти, потому что с самого начала Роджер-то нацелился на эту девушку из-за нее, Эви.

Днем мистер Оберон и леди Вероника спустились к чаю, но сразу же объявили, что не будут причинять Эви неудобство своим присутствием до самого Рождества, и еще раз извинились, что так происходит.

За чаем под аккомпанемент шипящего на вертеле молочного поросенка они перешли на французский, и тогда мистер Оберон объяснил Веронике, что он будет крайне занят в ближайшие несколько месяцев. Такая обстановка наблюдается в шахтах Хоуден и Оулд Мод. Причина состоит в том, что шахты должны снабжать в больших количествах энергией сталелитейные заводы.

– Отец подписал крупный контракт на сталь, вполне возможно, частично благодаря мне. Посредник при подписании – сторонник милитаризации, он проводит оценку учений, так что мое участие могло помочь уладить все с контрактом. Отцу теперь придется сдержать слово и перестать противодействовать возвращению жеребьевки. Это станет новогодним подарком для шахтеров, а я наконец смогу спать спокойно. У меня этот вопрос давно не выходит из головы.

Леди Вероника подняла на него глаза.

– Это замечательно, но уж очень поздно. Выглядит все так, будто это ты не сдержал слово. Отец – настоящий дьявол.

Мистер Оберон покачал головой и сделал глоток из чашки, но леди Вероника поигрывала ложечкой, сильно нахмурив лоб. Эви увидела, что мистер Оберон отставил чашку с блюдцем в сторону и с такой яростью провел пальцами по волосам, что ей захотелось шлепнуть его по руке и сказать, чтобы он бросил эту привычку, иначе останется без волос.

– Он как паук. Отвратительный паук плетет свою паутину. Мне кажется, он собирается заключить контракт и с Германией тоже. Я видел письмо у него на столе, адресованное в Берлин.

В голосе его прозвучало отвращение.

– Но это как-то не очень патриотично, когда все страны соревнуются, кто произведет больше кораблей? В чем дело, Об, почему ты не выскажешься вслух?

– Дело в этой проклятой жеребьевке. Я не могу возражать ему, или он закроет шахту. Он это сказал: «Знай свое место – или увидишь, как твои люди пойдет по миру». Тот факт, что ему нужен уголь, ничего не значит. Он тут же купит другую шахту.

Эви внимательно прислушивалась, одновременно составляя меню на завтра. Она сама не знала, чувствует ли что-нибудь еще, помимо безграничной ненависти к Ублюдку. Так, значит, жеребьевку вернут в начале следующего года. А она работает на чудовище, чей сын не может противостоять отцу. Но, черт, кто бы смог? Молодая свинина источала упоительный аромат. Слугам на завтрашний вечер будет холодное мясо с солеными огурчиками.

Эви, не читая, листала поваренную книгу. На прошлой неделе миссис Мур заморозила рождественский торт. Здоровье поварихи улучшилось последнее время, и она не пила. Пудинги к Рождеству были уже готовы, как и горы пирожков с начинкой. Она начала перечислять в уме другие угощения, например засахаренный миндаль. Его они начнут готовить завтра. Что там еще? Лучше думать об этом, чем о той жизни, которую этот молодой человек был вынужден вести.

Сегодня миссис Грин вместе с горничными и лакеями наряжали елку. Ее установили утром в главном зале Саймон, Томас Элф и Берни, перед тем как прийти на кухню пить чай с печеньем. Они были обсыпаны иголками и смеялись, обсуждая подарки, которые им не принесет Санта-Клаус.

Завтра слуги закончат наряжать елку и начнут готовить комнаты для предполагаемых гостей, включая лорда и леди Уильямс, естественно, с капитаном Ричардом Уильямсом. Младший брат капитана отбыл в свой полк, его замужняя сестра останется у себя дома – к ним съедется многочисленная родня мужа, сообщил мистер Харви. Эви продолжала искать рецепты, хотя сегодня они приготовят для хозяев простой обед – палтус со сливочным соусом, жареного молочного поросенка и фазана, волованы с грушами и компот из нормандских пепинов[33].

Леди Вероника уже вставала, и мистер Оберон вскочил на ноги, чтобы отодвинуть ее стул.

– Как хорошо, что она вернулась, правда, Эви?

Эви стояла, как положено, зная, что никто не собирается отодвинуть ее табуретку. Она улыбнулась.

– Нам это очень приятно, леди Вероника, нам очень вас не хватало.

К своему удивлению, она поняла, что действительно так думает. Леди Вероника покраснела и направилась к выходу. Мистер Оберон поспешил открыть дверь.

– Спасибо, я согласна, нигде не бывает так приятно, как здесь.

Она перешла на французский.

– Оберон, лучше не стало. Любовь не приходит.

Они ушли. Эви смотрела им вслед. Богатые бедняжки, думала она, радуясь, что у нее есть своя жизнь, и почти уже надеясь, что работа в тяжелых условиях для ее семьи уже закончилась. Но все это уже было, и она не смела больше чему-то верить.

Милли появилась на кухне после очередного отдыха в постели. Или она снова бегала на свидание? Кто ее знает. Как бы там ни было, нос у нее заметно покраснел от холода. Или, может быть, от слез? Эви ликовала. Неужели Роджер прогнал ее от себя? Милли стояла у крайней плиты, плотно завернувшись в шаль, как будто защищалась от всего мира. Да, уж очень скоро ей придется защищаться, если она не будет вовремя готовить чай для хозяйских слуг. Сразу же началась беготня, и в конце концов появилась миссис Мур, отдохнувшая и подкрепившаяся чаем.

– Должна сказать, ты делаешь неплохой чай, юная Милли, – сказала она, устраиваясь на табуретке. – А теперь, ласточка, принеси-ка с холода слоеное тесто. Она явно не сообщила Милли о своих планах уволить девушку.

Милли сходила за тестом, и миссис Мур начала, морщась, раскатывать его на мраморной доске. Они с Эви обсудили, что повариха может делать, не прилагая слишком больших усилий.

– Как там леди Вероника? – спросила миссис Мур, надавливая на скалку. – Поди нагулялась, а теперь не прочь отдохнуть?

Милли, раскатывая тесто для пирога с дичью, излюбленного блюда мистера Харви, сказала:

– Везет людям. А что до нас, то мы тут с ног сбились.

– Некоторые из нас, – крикнула Энни из моечной и тут же появилась в дверях. Рукава у нее были закатаны по локоть, руки красные, как сырое мясо. – Где ты была, Милли? Ты исчезла, когда надо было все убрать после ланча, и нам с Сарой пришлось этим заниматься вместо тебя. Это нечестно. Миссис Мур, сделайте что-нибудь, пожалуйста.

Милли, не поднимая глаз, пискнула:

– Я пошла за овощами на склад.

Энни подошла поближе и встала перед ней, подбоченясь.

– Ты же знала, что Саймон уже их принес. Так что не ври. Какого черта ты смоталась? Хотя чего я спрашиваю? Все мы знаем причину. Куда он, туда и ты.

Эви почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Миссис Мур с силой надавливала ножом на раскатанное тесто.

– Ну хватит, Энни. Тебе не положено спрашивать, куда ходят те, кто выше тебя по положению.

Высоко подняв голову, Энни направилась в моечную.

– Выше, говорите? Уж она-то не выше, чем должна бы. И раз уж вы печете булочки, миссис Мур, спросите-ка у нее, что за булочку она принесла в подоле.

В кухне воцарилась гробовая тишина. Миссис Мур замерла, не дорезав полоску, Милли не раскатав круг, Эви не долив бульон в мясо. Только в моечной судомойки громыхали и звенели сковородами, тарелками, дуршлагами и всем прочим, что использовалось на кухне для приготовления обеда.

Слезы из глаз Милли полились прямо на тесто. Миссис Мур взглянула на Эви и кивнула. Она не смотрела на Милли, но гнев ее выразился в яростном крике:

– Нечего сопли распускать, Милли. Прекрати заливать слезами тесто и делай пирог. Делай все, что положено, а потом Эви с тобой поговорит.

Милли продолжала плакать. Она бросила скалку и стала тереть глаза рукой. Из носа у нее текло. О господи, только бы не на тесто, думала Эви. Она сунула девушке свой носовой платок:

– Вытри нос, иди вымой руки и доделай пирог. Потом будем разбираться.

Она говорила очень уверенно, хотя, если Энни сказала правду, поделать тут уже ничего нельзя.

Как-то они довели до конца приготовление еды, и вопрос, который крутился у всех в голове, так и не был задан. Во время обеда в зале для прислуги Эви сочла необходимым сидеть рядом с Милли и щипала ее за ляжку каждый раз, когда та была готова снова залиться слезами. Она не обращала внимания на торжествующий вид Роджера. Причина его была слишком понятна. Да, конечно, Милли дура, что бросилась в его объятия, стоило ему только мизинцем пошевелить, но пошевелил-то он им в первую очередь из-за нее, Эви. Пропади они оба пропадом. Бедная глупая девка. Эви внимательно посмотрела на него, надеясь испепелить его презрением. Но он только удовлетворенно кивнул.

Когда обед закончился, она потащила Милли наверх. Она села на ее постель и посадила ее рядом с собой и, крепко держа девушку, стала ее раскачивать. Ноги их стояли на плетеном коврике, принесенном тайком, чтобы немного смягчить холод, идущий от ледяного пола. Над этим ковриком они с матерью работали весной. По комнате были развешаны бумажные гирлянды, в вазе стояли ветки падуба с ярко-красными ягодами. Как нелепо они теперь выглядят. Если миссис Грин пошла бы с обходом по спальням, было бы большим облегчением убрать все это.

Эви спросила:

– Сколько уже у тебя, подружка?

Голова раскалывалась. Она страшно устала, ума не могла приложить, что делать. Как было бы хорошо, если бы миссис Мур со всем этим разобралась. И тут же сама себя одернула. Нет, наставницей Милли была она сама, ей и разбираться.

– Еще нет трех месяцев. Он не хочет иметь со мной никаких дел. Просто не хочет.

Она рыдала так, как никогда раньше, и это о многом говорило.

– Ты что-нибудь делала? – спросила Эви.

– Я сказала, что сделаю все, что он захочет, что угодно, только бы он женился на мне.

Эви почувствовала, как в ней вскипает раздражение.

– Да нет, я спрашиваю, как ты собираешься решать эту проблему? Ты была у тети? Она примет тебя?

– Она не может. Мама спит в кресле на кухне, потому что больше нет места. Я не могу просить ее.

Что ж, по крайней мере она хоть иногда думает о других. Эви почувствовала, что ее мнение о девушке немного улучшилось.

Милли теперь завывала в голос. Эви погладила ее. Рыдания стали потише, и Эви сказала:

– Ты должна решить, хочешь ты ребенка или нет? Но прежде всего ты понимаешь, что будет с тобой, если ты оставишь его?

Милли резко отстранилась.

– Ты должна мне помочь. Если я избавлюсь от него, Роджер на мне женится. Я точно знаю.

О господи, ну что с этой девчонкой?

– А если не женится, тогда что?

– Тогда я по крайней мере буду свободна, и у меня будет работа. А иначе меня выгонят, и тогда меня ждет работный дом, а младенца отберут, и он окажется в аду с другими такими же. Они ведь умирают там, правда, Эви? Мне не дадут рекомендацию, и даже если я смогу сбежать из работного дома, никто не примет меня на работу, и я буду на панели. Я должна от него избавиться, или мне лучше удавиться.

– Нет, Милли, до этого не дойдет. Ты не пойдешь в работный дом. Я подыщу тебе что-нибудь получше.

Милли схватила Эви за руку и стала трясти ее.

– Просто помоги мне избавиться от него, прошу тебя. Я должна это сделать. Просто должна, и все.

Эви ожидала услышать это от Милли, и все-таки ее потрясла позиция девушки. Она вдруг поняла и так стиснула руки, что пальцы у нее побелели. Но помочь она должна. Ну да, должна. За окном темнело, луна еще не взошла. Она огляделась по сторонам. Верхняя одежда Милли висела на спинке единственного в комнате стула, принесенного из чулана. Что-то такое делают со стулом, прыгают с него, что ли? Она не знала. Ей просто хотелось вытрясти душу из этой дурочки, но только это не поможет. Или поможет?

В коридоре послышались шаги. Эви приложила палец к губам, и обе замерли, как два призрака, в ожидании, когда все стихнет. Но вот дверная ручка повернулась. Только бы не миссис Грин, думала Эви. Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Мур. Ей пришлось тащить свое грузное тело наверх, и лицо ее сморщилось от натуги. Она тяжело дышала.

– Энни и Сара поставили кипятить воду. Они принесут кипяток во флягах, чтобы наполнить ванну. Ты пойдешь в ванную этажом ниже, жестяное корыто туда не неси. Предполагается, что ты хочешь решить эту проблему?

Повариха дрожала от холода, и только теперь Эви поняла, что в спальне ледяной холод. Милли кивнула. Миссис Мур протянула ей какие-то пилюли.

– Это болотная мята, слабительное и хинин.

Милли взяла пилюли и села, положив руки на колени. Миссис Мур передала Эви горчичный порошок, а из кармана достала бутылку джина.

– Все, чем я могу помочь, – сказала она. – Беги в ванную. Я поговорила с миссис Грин, так что никто не будет тебе мешать. Я пойду готовить обед для хозяев, Энни мне поможет, пока ты, Эви, не освободишься. И помните, каков бы ни был результат, девочки, вы ни слова никому не скажете. Если все получится, я позову кое-кого помочь в самом конце, если понадобится. Мы не можем вызывать доктора, потому что тебя немедленно уволят, Милли. Эви, если сегодня вечером что-то произойдет, придешь и скажешь мне. Я тогда пошлю тебя за моей подругой на велосипеде.

– Хорошо, я возьму фонарь и прикреплю его к рулю, – сказала Эви. – Знаете, все это так несправедливо. Роджер выйдет сухим из воды, для него все пройдет безнаказанно, даже если мы расскажем обо всем. Всегда виновата женщина.

Миссис Мур уже уходила, но задержалась в дверях и ответила:

– Разве я не говорила об этом этой дурехе с самого начала? Милли, так устроен мир. Но ты, Эви, продолжай бороться. Продолжай вместе с этими твоими дамочками и не забывай держать ножки вместе. Да и ты, Милли, теперь тоже. Не забывай, что тут есть и твоя вина.

Миссис Мур покачала головой, глядя на Эви. Ее мысль была совершенно ясна. Ничего не говори о решении уволить девушку. Всему свое время.

Когда в ванну высыпали горчичный порошок, вода стала ярко-желтой. Сара и Энни молчали, но их лица были красноречивей слов. Они разрывались между жалостью, злостью и облегчением. Как хорошо, что все это происходит не с ними, и вряд ли может когда-нибудь произойти. Когда Эви помогала Милли залезть в ванну, девушка вцепилась ей в фартук.

– Как горячо!

– Так нужно, Милли.

Милли осторожно опустилась в ванну. От воды поднимался пар. Пальцы, сжимавшие фартук, расслабились. Наконец она отпустила Эви и просто сидела в пяти дюймах воды.

– Поплещи водой по животу, – посоветовала Эви, хотя она понятия не имела, правильно это или нет. Милли обдала живот водой. Кожа у нее покраснела – вода была обжигающе горячей.

– Мои пилюли, – выдохнула она.

Эви протянула Милли пилюли и джин и плескала снова и снова ей воду на живот, пока та глотала снадобье и спиртное.

Когда вода остыла, Милли вытерлась и оделась. Эви в это время вымыла ванну с солью.

– Ну вот.

Ванна сияла чистотой. Они вернулись в спальню, и Милли прыгала со стула, снова и снова, раз за разом, а Эви трясла ее так, что у той зубы стучали.

Они вернулись на кухню, как раз чтобы подавать к столу палтуса в сливочном соусе, молочного поросенка и фазана, которого Эви ощипала в игровой. Личинки из него падали на пол, и запах от него исходил омерзительный. Делать это должна была Милли, но ее затошнило, не успели они войти в помещение.

– Я тогда и должна была понять, – прошептала Эви. Миссис Мур покачала головой.

– Если кто-то и должен был понять, так это я. В первый раз тут это происходит, что ли? Пока этот гад тут, по-другому и не будет.

Они разложили на блюде волованы и поставили компот.

Эви и Милли почти не спали этой ночью, но ничего не произошло. И на следующий день тоже. Наконец наступило Рождество, и утром Эви открыла коробочку с подарком от семьи. Там оказался браслет. Она спрятала подарок в ящик, туда же, где уже лежал подарок от Саймона – рамка для фотографии. Позже в этот же день слуг построили в зале, чтобы вручить им подарки от Брамптонов. Пакеты с тканью для формы были представлены так, будто это были королевские регалии. Принимая подарки, каждый из них кланялся, девушки приседали в реверансе, при этом всем им хотелось швырнуть их благодетельнице в физиономию. И почему эта женщина не была способна найти в своем сердце или в своем кошельке возможность сделать людям что-то приятное?

Они всей толпой снова спустились вниз и занимались своими делами до двух часов ночи. С Милли так ничего и не произошло.

В первый день нового, 1913 года после ланча Милли получила уведомление. Леди Брамптон без труда догадалась, что означает округлившийся живот девушки. Миледи потребовала вернуть рождественский подарок. Пока Милли собирала вещи, а слуги, как обычно, спокойно выполняли свою работу, во дворе заметили Роджера с сигаретой. Эви не в состоянии была все это выносить. Она поговорила с миссис Мур о возможности пристроить девушку в один из домов Грейс и получила разрешение сопровождать Милли.

– Я скажу миссис Грин. Возвращайся когда сможешь, – напутствовала ее повариха.

Эви шла домой, держась за руль велосипеда. Рядом брела Милли. На седле был укреплен плетеный ящик с пожитками девушки. Они сошли с асфальтированной дороги Брамптонов, и теперь им приходилось постоянно обходить жидкую грязь, скопившуюся в разбитой колее. Устроив Милли на маминой кухне, Эви отправилась в дом священника. Времени было мало, и они разговаривали на крыльце. В холодном воздухе клубился пар от их дыхания.

– Мне очень жаль, Эви, но разместить беременную ни в доме, где лечатся шахтеры, ни в другом, где живут пожилые, не представляется возможным. Никак. Я попробую найти, где ее можно устроить, но вам придется подождать. У меня самой дом полон больных прихожан. – Грейс закуталась в шаль до самого подбородка.

Ждать они не могут, думала Эви. Или могут, если мама разрешит Милли немного пожить у них?

– Спасибо, Грейс, я постараюсь придумать, как нам поступить.

Когда она вернулась домой, отец сидел в кресле, попыхивая трубкой и листая журнал по голубеводству. За кухонным столом Тимми, закатав рукава, раскрашивал оловянного солдатика, подаренного ему Эви на Рождество. Руки младшего брата были покрыты синими шрамами. Он предавался этому занятию со страстным увлечением, и, когда работа будет закончена, солдатик займет свое место на полке вместе с другими в комнате Тимми. Джек сидел напротив Тимми и читал «Таймс».

– Что-то не нравятся мне эти твои суфражистки, Эви, – сказал он, поднимая на нее взгляд. – Организовали поджог, имуществу людей был нанесен большой ущерб. Уверен, что в результате они потеряли часть своих сторонников.

Он зашуршал страницами и вернулся к чтению, потом сказал:

– На Новый год нам дали выходной, но ты не могла бы точно узнать, когда восстановят жеребьевку?

Эви качнула головой в сторону Милли. Джек мгновенно понял. Не нужно, чтобы кто-то знал, что Эви пересказывает дома то, что узнала в Холле.

Милли сидела на диване рядом с мамой, занятой вязанием шарфа для Тимми. По утрам, когда он отправлялся на шахту, на улице было очень холодно. Эви подошла к плите, чтобы погреть руки. Она задумчиво качала головой, глядя на маму и Милли. На глазах девушки опять стояли слезы. Мужчины продолжали свои занятия.

– Она сказала, что это было бы неуместно, и я понимаю, что она имеет в виду, – объяснила Эви.

Мать кивнула.

– Я так и думала.

Спицы мелькали у нее в руках, шарф становился все длиннее, огонь в печи трещал и шипел – давал себя знать низкокачественный уголь. Все по-прежнему. И все изменилось. Милли в страхе замерла. Эви втиснулась между ней и мамой. Никто не произносил ни слова.

Эви тихо сказала, так, чтобы слышно было только им одним на диване.

– Она попытается найти что-нибудь, но придется подождать. А пока куда она пойдет?

Все по-прежнему молчали, и Эви даже показалось, что сама она больше не дышит.

Отец поднял глаза на часы над камином. Да, ей пора уходить. Он откашлялся, наклонился вперед и вытряхнул пепел из трубки прямо в огонь. Милли не шевелилась, слезы ручьем стекали ей на шаль. Отец сказал:

– Ну что ж… Когда ты заговорила шепотом, дочка, тебе было понятно, что все мы стали прислушиваться. Есть у кого что сказать? Мать, ты как?

Мама хмыкнула.

– Ты глава семьи.

Джек отложил газету в сторону и произнес:

– Грейс помогла бы, если бы это было в ее силах. Так что слушайте вы обе. Милли остается здесь, по крайней мере пока не родится малыш, и ты, Эви, когда привела ее сюда, знала, что так и будет. Скажи девушке, чтобы перестала лить воду и расслабилась. Мы с Тимми будем спать вместе, только пусть не храпит.

– Это не я храплю, а мама.

Все засмеялись. Мать спустила петлю и, погрозив пальцем младшему сыну, сказала:

– Погоди мне, налуплю тебя по заднице, такому желторотому!

Тимми скорчил рожу и ухмыльнулся, глядя на Милли.

– Решай, что делать, когда малыш появится на свет.

Он уверенно водил кисточкой, покрывая зеленым цветом куртку стрелка.

– Ага, парень, все будет хорошо. А теперь собирайся, солнышко. Мы позаботимся о девчушке.

Мать хлопнула Милли по коленке.

– А теперь успокойся, девочка. Все решено.

Милли вытерла лицо краем шали. Когда она заговорила, от облегчения голос ее едва был слышен:

– Я буду делать все, что смогу, честное слово. Спасибо вам от всего сердца!

Садясь на велосипед, Эви обернулась и помахала провожавшим ее маме и Милли. Какое счастье родиться в такой семье! Но дождаться хоть какой-то помощи от Милли… Она рассмеялась. Хотя, может быть, беременность как-то изменит ее, ну и во всяком случае, и она, и ребенок будут в безопасности, и это уже хорошо.

Только она хотела тронуться, Милли крикнула:

– Эви, Эви, мне нужно тебе что-то сказать.

Эви остановилась. Ледяной ветер задувал под пальто и обе шали. Дым из трубы сметало, едва он появлялся над крышей. Милли подбежала к ней. Слезы снова ручьем текли по ее лицу.

– Я кое-что рассказала, потому что думала, что так я заставлю его жениться на мне.

Эви в нетерпении сжимала руль. Ей надо было спешить.

– Что бы ты ни сказала, тебе следовало бы помнить, что он все равно бы смылся. Ты же знаешь, что было со всеми, кто попал в беду, как Шарлотта.

Она уже собралась нажать на педаль, но Милли держала ее, вцепившись в руль с неожиданной силой.

– Нет. Эви, послушай меня. Я сказала Роджеру, что ты – Форбс и это ты передала новость про дома. Я рассказала ему это сегодня, перед тем как уйти. Извини меня.

Оторопев от неожиданности, Эви уставилась на нее. Что?!

– Ты – что?

Милли снова рыдала. Эви уже тошнило от этого звука.

– Я рассказала ему. Это единственный секрет, который мог мне помочь. Прости меня, пожалуйста, прости! Вы потеряете работу, вам нужно будет искать другую работу, придется переехать. А что будет со мной?

Эви больше не слушала, она с силой нажала на педали, опустив голову. Быстрее, быстрее! Она должна как можно скорее вернуться и успеть остановить его, прежде чем он доложит об этом мистеру Оберону. Они еще не готовы открыть гостиницу. Будь она проклята, эта Милли, пропади она пропадом! Но даже теперь, повторяя свои проклятия, Эви задавала себе вопрос, окажись она в таком положении, не сделала ли бы она то же самое.

Когда она добралась до барака, ноги ее тряслись от утомления, пот катился градом со спины. Она втиснула велосипед между другими и обходными дорожками пустилась бежать к дому. В небе пахло снегом, ветер уже закружил первые снежинки. Она миновала овощной склад. Голова ее напряженно работала: она должна найти леди Веронику. Сестра мистера Оберона – сейчас ее единственная надежда. Если придется уйти отсюда, рекомендаций она не получит. С дальнейшим обучением будет покончено. Миссис Мур тоже выгонят, потому что ее некому будет защищать. А отец и братья… Ответ известен.

Леди Вероника иногда выгуливала собак во французском саду, а иногда в парке. Эви пробежала через двор к конюшням и остановилась, прислушиваясь, не раздастся ли собачий лай. Но все было тихо, только время от времени слышалось перестукивание копыт в стойлах и тихонько насвистывали что-то конюхи, помешивающие отруби. Сердце ее колотилось, в голове сумбур. Так, думай-думай, повторяла она себе. Спокойнее. Она пошла обратно. В сторону дальних конюшен к французскому саду, и тогда услышала отдаленный лай. Значит, они в парке. Она бросилась бегом вдоль тисов через главную лужайку мимо кедра. Шляпа уже почти слетела с головы, и она стащила ее, чтобы не потерять. Она уже решила, к чему прибегнуть, чтобы подкрепить свою просьбу, и хотя ей было стыдно, она не отступит.

Эви пробежала ров, перелезла через проволочную изгородь и помчалась под кленами дальше – на лай. «Только бы она была одна, – задыхаясь, думала она, – господи, только бы никого с ней не было». И вот уже стали видны собаки, они носились вокруг леди Вероники и лаяли, когда она протягивала им печенье. Так они быстро потолстеют. Господи, что за пустяки! Почему в голову лезут такие глупости?

Сердце выпрыгивало из груди, в боку адски кололо. Собаки уже почуяли присутствие кого-то чужого: они бросили леди Веронику и рванулись к Эви, потом вернулись к хозяйке и снова к Эви, кусая ее за сапоги. Эви замедлила шаг. Леди Вероника удивленно смотрела на нее.

– Эви, я вам понадобилась? – произнесла она. – Что-то срочное?

Теперь, оказавшись на месте, Эви уже не думала, как начать. Она выпалила:

– Вы должны мне шляпу. Но она мне не нужна, у меня есть другая. – Она помахала своей шляпой. – Я была там, понимаете, была на собрании. Не одна Грейс спасла вас, я тоже участвовала.

Леди Вероника вытянула вперед руку, как будто хотела остановить на бегу лошадь.

– Я знаю, конечно, я знаю. Я же не дурочка. Леди Маргарет тоже узнала вас, когда она услышала ваш голос. Мне часто хотелось поделиться с вами своими соображениями по поводу методов, выбранных Панкхерстами, но все это очень сложно, правда же? Ни вы, ни я не должны туда ходить. Бог знает, что подумает капитан Уильямс. Молчать, Ягодка.

Леди Вероника протянула собаке еще одно печенье. Эви хотела было заговорить, но леди Вероника продолжала свои рассуждения:

– Ваша шляпа у меня, она напоминает мне всякий раз, когда я ее вижу, о самом важном. Мы должны иметь право голоса, просто должны, правда?

К черту право голоса, хотелось крикнуть Эви. Вместо этого она сказала:

– Я просто должна сохранить работу, и только вы можете мне помочь. Дело в том, что я – Форбс, а не Энстон. Это стало известно Роджеру, и я знаю, что он расскажет об этом вашему брату. Тогда меня уволят. Если вы мне не поможете, я расскажу вашему отцу о том, что вы суфражистка, и леди Брамптон, и капитану Уильямсу.

Теперь стыд будет преследовать ее до конца ее дней, она знала это. Деревья клонились под ветром, становилось все холоднее. Эви почувствовала, что дрожит, и взглянула на шляпу, висевшую у нее на руке.

Собаки прыгали поочередно, то на леди Веронику, то на нее. Ну вот, уже потек нос. Эви достала носовой платок и высморкалась. Молчание продолжалось. Эви наконец заставила себя посмотреть в глаза своей хозяйке. Леди Вероника побледнела, стиснув руки перед собой. Затем она произнесла:

– Я помогла бы в любом случае, Эви. Вам не нужно меня шантажировать.

И тогда впервые за долгое-долгое время Эви заплакала. Слишком сильное напряжение скопилось у нее в душе, и слезы текли ручьем и не останавливались, как не останавливались извинения, и она повторяла и повторяла их, и ей хотелось от стыда зарыться в землю и никогда больше не подниматься. Леди Вероника протянула руку в перчатке и вытерла Эви щеки.

– Дорогая, все мы делаем, что должны делать. А теперь я хочу знать, что произошло, раз вы пришли ко мне с этим.

Нет, никогда Эви не забудет прикосновения этой женщины, слов утешения, прозвучавшие в эту минуту, потому что по правилам эти получают письмо на подносе, не из рук. Она должна собраться, просто должна. Время идет.

И Эви рассказала леди Веронике о нападении Роджера, о беременности Милли и о секрете Эви, который был раскрыт.

– Она долго молчала. Могла бы уже давно все рассказать, но не делала этого, – закончила Эви свой рассказ.

Леди Вероника кивнула.

– Что ж, Эви, мы вас знаем как Энстон, и пусть оно так и будет. Я поговорю с Роджером, как только вернусь в дом. Как вы думаете, у нас есть чем пригрозить ему? Может быть, он ворует вино из погреба или еще что-нибудь крадет? Беременность девушки для него не представляет угрозы, он это знает. В этих делах всегда виновата женщина.

Они обменялись взглядом, и в глазах у каждой была горечь.

Эви покачала головой.

– Не знаю.

Безнадежно все это.

Леди Вероника окликнула собак.

– Возвращайтесь и помогите миссис Мур. Мы не можем допустить, чтобы вы ушли, потому что и мистер Оберон, и я знаем, что без вас она не справится. Но лучше, если это останется между нами, как вы думаете?

Леди Вероника надела на собак поводки и быстро пошла в сторону дома.

– Спасибо, – крикнула Эви.

Молодая женщина махнула рукой, не оборачиваясь.

– Мы обо всем забудем, Эви, а шляпа теперь принадлежит мне навечно. Это принимается?

Действительно, как же иначе…

Леди Вероника нашла Роджера в гардеробной Оберона. Камердинер занимался чисткой смокинга. Она тихонько проскользнула в комнату, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Этот субъект был ей крайне неприятен. Он напоминал ей гадюку. Свое положение в доме он использовал, чтобы принудить глупеньких молодых девушек повиновению, и разрушал их жизнь. Все это знали, но все шло по-прежнему. Пора положить этому конец.

Она начала без всяких предисловий:

– Роджер, до моего сведения довели тот факт, что вы воруете вино из погреба лорда Брамптона.

У нее не было никаких доказательств, вполне возможно, что это неправда, но это не имеет значения, когда хозяйка обвиняет слугу.

Роджер обернулся, узкое лицо окаменело, щетка выпала из его руки.

– Это ложь.

Она стояла выпрямившись. В этом человеке угадывалась жестокость. Она достаточно времени провела с отцом, чтобы распознать ее признаки. И, изобразив на лице самое презрительное выражение, на какое могла быть способна ее мачеха, она произнесла без малейшего колебания или неуверенности:

– Я ничего не буду предпринимать, при условии что вы держите при себе те сведения касательно имени помощницы поварихи, которые вы недавно получили. Я не собираюсь обходиться без нее, и после свадьбы хозяйкой в этом доме буду я, поскольку это будет наш дом. Мы не можем обойтись без ее кулинарного искусства, но мы с легкостью обойдемся без камердинера. Вас легко можно заменить. Не забывайте, что мой отец уже имел повод быть вами недовольным в связи с неудачей с домами Фроггетта. Одно слово, Роджер, только лишь одно слово, и вы никогда не будете работать ни здесь, ни где-нибудь еще.

Эмоции на узком толстогубом лице сменяли друг друга с невероятной быстротой. Страх, злость, ярость и снова страх. Наконец на лице его проступило выражение подчинения. И ненависть. Что ж, взаимно.

Она вышла из гардеробной, не сказав ни слова. К власти легко привыкаешь, и это опасно. Властью нельзя злоупотреблять. Одним словом можно разрушить чужую жизнь. Рассказать ли Оберону? Ему следовало бы знать, но нужно ли?

Глава 16

Тимми, Джек и их отец направлялись в Оулд Мод на субботнюю смену. На поясе у младшего в семействе Форбс звенела железная банка. Было пять утра, и рассвет еще не наступил. Далековато топать, конечно, но Тимми прогулка нравилась, а с маминым шарфом ему никакой, даже самый злющий ветер не страшен. Наступило второе января 1913 года, и он мог поклясться, что вчера, возвращаясь, слышал кукушку. Но Джек сказал, что если он и мог кого услышать, то только голубя.

– Дурень, да сейчас зима на дворе, пропади она пропадом.

– В этом году зима холоднее, правда? – Тимми закрыл шарфом нос.

– Пожалуй, есть немного. – Джек сунул руку в карман куртки. Его собственная банка звякала так же громко. На плече у него лежали рабочие инструменты.

Тимми сказал брату, что ему осталось раскрасить последнего оловянного солдатика, и получится целый полк. Ответа не последовало.

– Слышишь, Джек? Всего один остался.

– Ага, слышал я тебя. Но идти рядом с тобой – все равно что с пустой посудиной, болтаешь ты без умолку. Ради всего святого, еще даже не рассвело, старик.

Джек последнее время держался как-то потише, возможно, из-за Милли. Тимми бурчал, что девчонка – сущая замухрышка и плакса, а Джек сказал, что будешь таким, если любишь кого-то и получается, что безответно. Тимми подумал, что его брат старается приободрить Милли.

Он подтолкнул Джека.

– Пойдем сегодня вечером в клуб, ладно? Так пива хочется!

Отец обернулся.

– Не очень-то налегай на пиво, Тимми. Тебе только шестнадцать, и голова у тебя еще не готова. Ты забыл, как было в прошлый раз? Мама тебе покажет, если ты опять устроишь на ее коврике то, что тогда. Весной тебе исполнится семнадцать, вот тогда и отпразднуешь.

– Ну ладно, пап, у меня мужская работа. И да, я не забыл, как я могу, если вы все напоминаете мне каждую субботу. Я не буду больше пить столько, но ведь и тебе второй раз пятьдесят не исполнится, верно?

Они уже входили в Истон. Из дома вышел Мартин, марра Джека, и пристроился рядом с Джеком. Вышел и Тони, марра Тимми, и пошел рядом с ним.

– Мы маршируем в ногу, прямо как Брамптонов щенок на учениях, – съехидничал Тимми, обернувшись к отцу.

Джек щелкнул Тимми по кепке.

– Взвод не болтает языком. Взвод марширует.

Тони заметил:

– Или управляет, значит, сидит без дела, пока другие вкалывают.

Все засмеялись.

Постепенно к ним присоединялись другие, в том числе Бен, старый марра их отца, и Сэм. Бен шел рядом с Бобом и рассказал о своей картине, а потом предложил нарисовать оловянную армию Тимми в бою, когда последний солдатик будет закончен.

– Совсем недолго осталось, Бен, – бросил Тимми через плечо.

Джек отозвался.

– Он уже говорил это неделю назад.

– Так не все сразу же. И зачем торопиться? К тому же теперь, когда у нас живет Милли, и мне труднее сосредоточиться из-за ее кошачьих воплей.

Отец сказал:

– Ну, скоро все уляжется, точно. Она переедет, когда для нее что-нибудь найдется. Грейс занимается этим, правда, Джек?

Джек огрызнулся:

– Откуда я знаю? Я только копаю ей огород время от времени.

Разговоры утихли. Они приплелись наконец ко входу в шахту. Наступил первый рабочий день нового года. Сдержал ли брамптоновский щенок слово, в конце концов, и восстановил жеребьевку? Их уже ждал Дэвис. Широко улыбаясь, он поднял руку с листом бумаги.

– Готово, ребята. Жеребьевка снова с вами. Можете тянуть жребий, когда хотите, так что выпейте пивка сегодня вечером.

Никто из шахтеров не выразил особой радости. Жеребьевку должны были вернуть месяцы назад или даже год, или два года. Но они просто спокойно переглянулись и улыбнулись друг другу. Тимми хлопнул Джека по плечу.

– Ну что, Джек, решай, когда будем тащить, – сказал Мартин.

– А, так это комитет будет решать, – отозвался Джек.

Увидев, что брат улыбается, Тимми понял, что Джеку стало легче. Теперь у него наконец появился шанс вытащить хороший участок, а кроме того, отец слышал от Дэвиса, что в клуб заказано побольше пива. Тимми заулыбался, и отец в ответ покачал головой в притворном раздражении:

– Слышал-слышал. Ты, смотри, про коврик не забудь.

Шахтеры один за другим снимали куртки, брали жетоны и лампы и направлялись к клети. Настроение у всех поднялось. В этот день Тимми поставили на вагонетку, хотя ему приходилось иметь дело и с вагонами, и с гэлловеями. Ему больше нравилось работать с пони, и мама давала ему для них морковку. Когда клеть начала стремительно падать в темноту, он закрыл глаза. Эти секунды для него были невыносимы, но он никогда не говорил об этом ни отцу, ни Джеку. Их спуск в клети, похоже, нисколько не волновал, но Джек всегда стоял рядом с ним, как и теперь, касаясь рукой его плеча, и это твердое прикосновение успокаивало.

Выйдя из клети внизу, они разошлись по своим участкам. Было очень жарко, запах угля щекотал ноздри, пыль забилась в легкие, не прошел он и нескольких ярдов. Тусклый свет ламп освещал путь. Тимми с Тони подошли к стойлам, выдолбленным в угольной скале. Оба протянули по морковке своей любимице Зорьке.

Тимми заметил:

– Они знают нас, Тони.

Ему нравилось, как пони тыкается мордой ему в ладонь. А вот обслюнявленные кусочки морковки, которые выпадали у нее изо рта, были неприятны. Он стряхнул их с ладони и подергал пони за уши. Оставив Тони запрягать Зорьку, он побрел к участку, на котором ему предстояло работать в этот день.

Джек шел, едва поднимая ноги. Он устал, как теперь с ним бывало почти всегда. Сон приходил с трудом, потому что думать он мог только о Грейс. Это было напрасно, и он в очередной раз наподдал ногой пыль. Мартин наподдал его локтем.

– Поднимай ноги, балбес. За каким чертом я должен дышать этой дрянью? И так уже хватает.

– Извини, старик.

Он надеялся, что, столкнувшись с ее равнодушием, он постепенно избавится от тоски по ней. В конце концов, ей просто нужен помощник, чтобы было кому вскапывать огород. Он пробовал заводить романы с другими, конечно, пробовал, а как же, но она всегда стояла между ним и этими женщинами, и тогда в нем вскипала эта жгучая, мучительная боль, и он с яростью обрушивал ее на всех своих противников в кулачных боях. Неудивительно, что он всегда выигрывал. Только так ему удавалось на какое-то время от нее избавиться.

Отец шел сзади, но, оказавшись рядом со своим ящиком, он крикнул вслед бредущим вперед Джеку и Мартину:

– Я проверю крышу и опоры у пласта Бена и приду.

– Угу, отец.

Уже две забастовки прошли, а отец по просьбе шахтеров оставался их десятником. Они хотели, чтобы он осматривал их участки, потому что он делал это тщательно и добросовестно. Но меры экономии никто не отменял, и все чаще опоры использовали по несколько раз. Но теперь, когда восстановлена жеребьевка, выработки у Джека возрастут, и показатели у Тимми смогут улучшиться, когда Брамптоны перестанут его контролировать.

Джек заставил себя слушать рассуждения Мартина о футболе. Всегда только матчи на уме у его марра. Джек улыбнулся. Он любил, когда все шло своим чередом, любил чувствовать, что все нормально.

Мартин обогнал его и пошел впереди, что-то мурлыкая себе под нос. Потолок прохода понижался, и они терлись хребтами о него, сдирая корочки с ранок. Пройдя так полмили, Мартин ударился головой о выступ. Мурлыканье превратилось в поток ругательств. Крыша ухнула, заскрипели сосновые опоры, угольная пыль засыпала им глаза. Лампы светили в ярде от них. Они остановились и ждали. Ничего не произошло. Джек подался назад на несколько шагов, стараясь вдыхать и глотать как можно меньше пыли.

– Мы почти на лаве[34], – окликнул его Мартин, продвигаясь дальше.

Через десять минут, согнувшись в три погибели, они добрались до места. Потолок снизился примерно до двух футов шести дюймов[35].

– Дрянь, а не лава! – крикнул ему Мартин. – Но у нее есть шанс стать лучше.

Он всегда кричал на лаву. Джек спрашивал, зачем он это делает, но марра сам не знал зачем. Просто продолжал это делать, и до сих пор это его уберегало.

– Постой! – крикнул в ответ Джек. – Подождем отца. Он уже идет, я слышу, как он ругается. Сейчас долбанется головой, так что не ты один, старик.

Оба засмеялись, и как раз из темноты выполз, скрючившись, отец. В руках у него были две короткие опоры и табуретка.

Джек окликнул Мартина:

– Старик, прости меня за этот паршивый…

– Заткнись. Не хочу ничего об этом слышать. Я тебе уже в прошлый раз сказал и до этого тоже. Не твоя вина, что эта сволочь, брамптоновское отродье, продолжает ставить нас сюда.

– Вот вам табуретка, – сказал отец. – Я думаю, вы можете немножко подрубить потолок, чтобы у вас появилось место для головы.

Он передал Мартину низкую табуретку и, внимательно всматриваясь в темноту под крышей, начал вгонять опору в крошечный разлом в породе. Он поднял повыше лампу и снова вгляделся в потолок.

– Послеживайте за ним, ребята, я зайду к вам через несколько часов.

Уходя, он похлопал Джека по плечу.

– Будь осторожней, парень.

– Как всегда, пап.

Лицо отца уже было черным от пыли, зубы казались ярко-белыми даже в тусклом свете лампы. Джек знал, что сам выглядит так же. Ну что, черт возьми, может шахтер предложить такой женщине, как Грейс? Да и вообще, с чего ей смотреть на мальчишку? Потому что по сравнению с ней он именно мальчишка. Ей тридцать, а ему будет двадцать три, хотя, когда он был рядом с ней, он никогда не думал о возрасте.

Отцовские шаги затихали. Он поднял молоток и принялся за работу. Вместе с Мартином они работали, пока не вернулся отец еще с двумя опорами. Он осмотрел крышу, а потом они устроились перекусить в том месте, где потолок был немного повыше. Вместе с хлебом и салом на зубах у них хрустела угольная пыль.

Тимми и Тони, оставив работу, устроились на корточках неподалеку от клети. Они стащили с себя рубашки, но продолжали потеть в ужасной жаре, жадно глотая из жестяных фляг теплую воду. Все-таки горло смочить получалось. Они достали хлеб с салом и принялись есть, не забыв, однако, оставить кусочки для Зорьки. Пони терпеливо ждала в нескольких ярдах от них. Мама дала Тимми четыре кекса, по два на каждого. Он отдал своему марра его долю.

– Это Милли испекла, после того как Эви вчера вернулась на работу. Это наша Эви научила ее печь.

Тони кивнул. Зорька неторопливо переминалась с ноги на ногу. Тимми запихнул последние крошки кекса в рот и мотнул головой в сторону пони.

– Что, по-твоему, она думала, когда после забастовки ее потащили с поля сюда?

Тони вытер рот, отпил еще глоток из фляги, откинул голову назад и вздохнул.

– Влипла по самое некуда, вот что она думала, – отозвался он.

Они с Тони всегда будут марра, думал Тимми. Он ни с кем другим не хотел бы работать. А все-таки он настоящий дикарь – не понимает, что можно все отдать за оловянного солдатика. Тимми завинтил флягу.

– Ну, за дело, старик, – сказал он. – Вагонетки уже наполняются.

Боб осторожно поднялся.

– Я ухожу, ребята. Будьте внимательны.

Он сильно сгорбился и пошел, оступаясь и спотыкаясь, вдоль пласта, прислушиваясь, как всегда, к крыше и к боковым поверхностям. Задев спиной выступ на потолке, он чертыхнулся. Еще одну болячку сорвал. Он тихонько постанывал: болели колени, спина, и бедра одеревенели. Временами ему казалось, что он не выдержит смену, но выбора не было. Эви уже близка к тому, чтобы открыть собственную гостиницу, так она сказала. А если послушать Милли, то получается, что Эви – искусная повариха. Вот такая его девочка. Широкая улыбка появилась на его лице, покрытом угольной пылью. Она права, начинать нужно с малого. Какой-то звук! Потом треск, свист в воздухе. Он повернулся и бросился, спотыкаясь, обратно.

Между Джеком и Мартином лежала куча угля.

– Все в порядке, папа, я выбирал последний верхний уголь, и лезвие заклинило. Я взял пику, чтобы освободить его, весь этот проклятый уголь свалился точно между нами. Сегодня наш счастливый день. Чуть-чуть, по мелочи задело щиколотки, а так ничего страшного. Так, царапины.

Боб чувствовал, что сердце у него бьется слишком часто и громко.

– Так не бери эту чертову пику. Вытягивай лезвие. Мозги-то надо прикладывать иногда, Христа ради.

Джек ухмыльнулся:

– Успокойся, старик. Ты так легко от нас не избавишься, скажи, Март?

Но Боб слышал, что голос сына дрожал, и Мартина тоже, когда тот ответил:

– Нет, если только он не заложил взрывчатку с расчетом, чтобы она взорвалась, как раз когда мы будем проходить мимо.

– Очистите эту партию, – распорядился Боб, – и вызовите откатчика. Пойду проведаю Тимми, у него по крайней мере капля ума имеется.

Оба засмеялись, когда он снова ушел. Нервы его были на пределе. По пути он останавливался, чтобы проверить опоры рядом с другими лавами вдоль пластов. Ему пришлось вытащить несколько опор из выработанного пласта, оттаскивая их быстро назад и собирая в кучу. Крыша прогнулась, но выдержала.

Тимми проверил, что его жетон по-прежнему висит в вагонетке, потому что его вовсе не устраивало так вкалывать, чтобы потом оказалось, что весовщик не знает, что это его, Тимми, партия. Он толкнул вагонетку вниз, вдоль темного, жаркого нижнего пласта к лаве. Черный пот лился с него ручьем. Кексы были вкусные. Интересно, как это будет – жить в гостинице, далеко от поселка, без марра. Какая-то часть его существа тянула его уйти, но бо́льшая часть хотела остаться. Тут его жизнь. Тут, в этой сволочной шахте, в темноте, из которой доносились слова проклятий, пение, лязг вагонеток, звяканье пик, стук ботинок и гром взрывов, устроенных его отцом.

Тимми замедлил шаг, вытер лоб и сплюнул в темноту на притаившихся крыс. Снова резкий толчок. Плечи напряглись, голова низко опущена. Сволочной пласт, слишком низкий, черт побери, для Зорьки и Тони. В шахте были другие крепильщики. Но отец был лучше всех. Он был лучший во всем, ну, после Джека.

– И чтоб мне провалиться, я не хочу быть нигде, кроме как рядом с Джеком, – произнес он вслух. Ему нравилось слышать собственный голос, а то здесь так темно, жарко и все скрипит.

Теперь дорога шла вверх, и он упирался спиной в вагонетку, чтобы толкать ее. Его ноги держали вес вагонетки. Темно, хоть глаз выколи, но как-то в конце концов привыкаешь и начинаешь что-то видеть. На этом пласте работали Сид и его марра. Тимми нравился Сид, он иногда покупал ему пиво в клубе и не читал лекций, а однажды позволил, чтобы он, Тимми, купил ему пиво в ответ.

Пласт пошел ровнее, и потолок стал выше. Он поднял голову, затем полностью выпрямился. Идти так было огромным облегчением, но он знал, что совсем скоро потолок снова начнет понижаться. Рельсы доходили до самого забоя, но загнать сюда пони было невозможно, даже если будешь миллион лет стараться. Он прицепится к Тони на обратном пути, но сейчас его марра внизу, у пласта Фентона, забирает другие вагонетки. Черт, снова низкий потолок. Но Сид работает в полости пласта, там высокий потолок. Скоро он туда дойдет. Он снова толкнул вагонетку и услышал, как кричит Сид:

– Что, черепаху поставил откатчиком, а, парень? Поди игрушечных солдатиков ты малюешь быстрее?

Тимми отозвался:

– Они не игрушки, а настоящие оловянные солдаты. Так что поосторожнее тут.

Оба рассмеялись.

Он помог Дейву, марра Сида, погрузить лопатой уголь, потому что Сид продолжал рубить в этой жаре, повернувшись к ним голой спиной с кровоточащей ранкой. Сковырнулась корочка, и потекла кровь. Да, у всех так.

– Осторожней на спуске, парень, – напутствовал его Сид, когда Тимми толкнул тяжело груженную вагонетку. – Нельзя же, чтобы последний солдатик остался недокрашенным. Мы так много о нем слышали.

Все снова засмеялись.

Тимми толкал вагонетку вперед, спина и плечи болели еще сильнее от напряжения. Когда потолок опускался, он нагибал голову. Он раскинул руки и ухватился за борт. Вдох – выдох. Где же начинается спуск? Не такой уж он крутой, но если зазеваешься и не отскочишь вовремя в сторону, то потом тебя ложками не соскребут со стенки. Вот начался спуск, вес больше не давил на него, хотя, похоже, слишком рано. Он откинулся назад, потянул борт на себя. Тормоз не работал как нужно, но потом включился. Руки и ноги напряглись так, что, кажется, скоро лопнут. Слабак он, вот что. Тимми выдохнул с облегчением.

И тут как раз раздался голос отца:

– Тимми, мальчуган, хочу проверить, что все в порядке.

Отец шел по рельсам. Тимми поднял голову и расслабился лишь на секунду, но это была ошибка, потому что вагонетка рванулась вперед. Господи, она живет своей жизнью. Вагонетка поехала вниз под уклон, и он вцепился в нее и стал тащить назад, упираясь изо всех сил, все сильнее и сильнее, но его руки как будто соскальзывали с борта, а там, где-то впереди, в темноте отец. Вагонетка набирала скорость, все быстрее, быстрее. Он тормозил пятками в колее, пытался воткнуть каблуки в землю, но скорость не давала ему это сделать.

Тимми крикнул:

– Папа, уйди с колеи! Уйди с этой чертовой колеи!

Он не мог удержать вагонетку. Мысли путались у него в голове. Он отпустил вагонетку, побежал рядом, опередил ее и прыгнул перед ней, зарываясь ногами в землю, чтобы замедлить ее ход.

– Уйди с колеи, папа! – снова крикнул он, но вагонетка толкала и давила на него, она была слишком тяжелая, он не мог ее удержать. Просто не мог, эта чертова штука не слушалась, а вот и отец, он увидел его распластанную вдоль стены фигуру, а вагонетка толкала его все быстрее и быстрее, и ноги не могли ее удержать, она все толкала, толкала. Он попытался противостоять ей, но продолжал съезжать. О господи, он скользит, и ноги не держат его, они не успевают. Он должен убраться от вагонетки, спрыгнуть в сторону, но она толкала, давила на него, вниз, вниз. Он просто не мог остановить ее. Тимми увидел, как папа прыгнул вперед, на колею, вытянув руки.

– Тимми! – услышал он вопль. – Тимми, сынок!

– Папа, – позвал он, уже зная, что ни один звук не вылетел из его горла, потому что было слишком поздно. Лицо покрылось пылью, а света не было. Только оглушающий гром и страшная, немыслимая боль, которая не прекратится никогда…

Боб дотянулся до сына уже после того, как вагонетка переехала его тело. Он держал его, а вагонетка подскочила на рельсах и качнулась, вывалив уголь ему на ноги. Часть высыпалась на колею, после чего она врезалась в стену.

«Но я должен проверить опоры, – слышал он собственный голос. – Я должен проверить опоры, Тимми, сынок». Из груди его исторгался вой, но он должен проверить опоры. И он должен послушать крышу, понять, какой из нее доносится скрип, свист и треск. Он должен это сделать, но все, что он слышал, был его страшный вой, а потом какие-то руки коснулись его, поддержали и оттащили в сторону. Сид крикнул:

– Джек! Ради бога, найдите Джека!

Джек и Мартин, изогнувшись, на карачках выбирались из прохода быстрее, чем когда-либо в жизни, услышав крики Дейва:

– Джек, нужно, чтобы ты пришел, иди скорей. Тут Тимми. И твой отец.

Как только высота прохода позволила, они, скрючившись, побежали, не обращая внимания на ободранные выступами на потолке спины и головы. Наклонив головы, они обегали других забойщиков и откатчиков, которые бросали свои инструменты и следовали за ними. Они добрались до узкой колеи, когда раздался звук сирены. Кто-то погиб. Но не его «кто-то». Нет, не его. «Нет, это кто-то не мой, не мой», – кричал он, и Мартин отзывался: «Ни в коем разе, приятель. Они слишком умные для этого».

Шахтеры все подходили и подходили, но, когда он появился, они расступились, как воды этого чертова Красного моря, и тогда он понял: это его «кто-то». Это его прекрасный, любимый «кто-то» лежал на рельсах, раздавленный, как чертова муха. Он опустился на колени, зная уже, что Тимми мертв. Но этого не может быть, у него же еще остался один солдатик не раскрашенный. Он перевернул тело. Это был он, его юный, прекрасный Тимми, и он больше не прекрасный, он больше не Тимми, это что-то другое, и его мать не должна увидеть его таким.

Кто-то протянул ему мешок.

– Возьми, парень, накрой его. Мы привезем вагонетку и поднимем его наверх.

Говорящему пришлось напрягать голос, чтобы перекрикивать кошмарный вой. Джек не мог понять, откуда он. Что это за звук? Что это за жуткий-жуткий звук?!

– Заткните его, просто заткните.

Он попытался встать, но ноги отказывались слушаться. Сид и Мартин держали его.

– Спокойно, парень, это твой отец, – сказал Мартин.

Теперь Джек увидел его. Он сидел прислонившись к стене рядом с рельсами. Рот его был открыт, и он выл, как собака. Рядом стоял другой крепильщик, и Джек каким-то образом нашел силы, чтобы подбежать к отцу.

– Папа, ты ранен?

Джек схватил его и почувствовал на пальцах влагу – это была кровь, липкая кровь. Тед качнул головой.

– Нога сломана, парень, больше ничего. Но он видел, как был убит его сын. Это кровь Тимми, а он не может остановиться, все воет и воет. Джек, тебе придется быть сильным ради них всех. Всех, ты понимаешь.

Да, он понял и стал раскачивать и трясти отца, пока не приехал вагон, запряженный Зорькой. Вагоном управлял Тони, который ничего не знал. Никто ему не сказал. Почему парню ничего не рассказали? Почему?! Эта мысль вытеснила все остальные мысли у него из головы, и он сказал отцу:

– Почему парню не сказали? Почему, отец, ведь он был марра Тимми?

И тогда вой прекратился. Полностью. Джек почувствовал, что отец расправил плечи и отодвинулся.

– Займитесь парнем, – сказал он Сиду, державшему Тони, чтобы тот не бросился к Тимми. – Остальные, отнесите меня в клеть. Тимми тоже отнесите. Нам пора отправляться домой.

Но отца отправили в больницу, а Тимми на носилках перенесли на повозку, принадлежащую шахте. Управляющий, сняв шапку, стоял рядом. Мистер Оберон не появился. Был ли он вообще на шахте? Джек убил бы его, если бы увидел. Брамптон так поздно восстановил жеребьевку. Слишком поздно, будь он проклят. Поздно, поздно, поздно! Тимми завернули в мешковину, но Джек сдернул ее и прикрыл его своим и отцовским пиджаками. Парень заслуживает большего, чем простая дерюга.

Тони отправился в Истерли Холл – рассказать Эви. Но деньги за неотработанное время он потеряет.

– Ну и что? – ответил он. Пересохшее горло с трудом издавало хриплые звуки. Чувство одиночества уже проникло в него: его марра ушел, и солдатики остались незаконченными.

– Он недорисовал им мундиры, – бросил Тони на бегу.

Джек окликнул его.

– Сначала попробуй найти Саймона. Он сейчас должен быть с ней. – Но голос его невозможно было узнать.

Эви готовила тесто для пирогов на десерт. Один будет сливовый, другой яблочный. Миссис Мур отдыхала у себя. Слуги пересмеивались, сидя вокруг стола. Одни играли в «двадцать один», другие читали, кто-то спал, девушки занимались шитьем. Большинство, встречая Новый год, не спали и теперь приходили в себя после бессонных ночей. Новая помощница, Дотти, чистила решетку. Настоящая труженица, она была желанным подспорьем на кухне. Родом не из Истона, Дотти приехала из Госфорна, ее отец был забойщиком.

– Ну вот, Эви, теперь будет блестеть, – сказала она.

Леди Вероника передала, что чай будет ранний – в три часа. Эви бросила взгляд на часы. Господи, через десять минут. Кексы были уже готовы, часть стола накрыта скатертью для чаепития. Верная своему слову, леди Вероника ни словом не упомянула об их разговоре, и точно так же молчала Эви, но после первоначальной неловкости между ними установились менее напряженные отношения. Не дружеские, конечно, но они нередко обменивались понимающим взглядом, особенно после того, как стало известно, что, несмотря на арест Эммелин Панкхерст, Кристабель не вернулась в Англию поддержать мать.

– Доделаешь потом, Дотти. Сейчас убери все это и иди отдохни в зал для прислуги. Миледи спустится через минуту.

Эви бросила взгляд в зал. Роджер сидел там, уткнувшись носом в газету. Будто почувствовав, что она смотрит на него, он повернул голову. Глаза его излучали чистую ненависть. Ну и ради бога, она тоже терпеть его не может. Ей никогда не будет известно, что ему сказала леди Вероника, но, как бы там ни было, этого оказалось достаточно.

Со стороны двери до нее донесся сквознячок, и она подняла глаза. Это был Саймон. Она бросилась проверить чайник.

– Заходи, парень, но не надолго. Леди Вероника вот-вот придет пить чай.

Она подбежала к пирогам. Их надо доделать и поставить печься в течение двух минут.

Она позвала:

– Тебя что, наседка в крапиве вывела? Закрой дверь и пойди погрейся быстренько у решетки. Смотри, как Дотти ее начистила до блеска. Ты как раз вовремя принес яблоки, я уже собиралась идти тебя искать. Неплохо ваша лавка весь год работала.

Она услышала, как Саймон произнес:

– Дотти, быстро сходи за миссис Мур.

В голосе его прозвучало что-то страшное. Она замерла со скалкой в руках. Если она будет держать ее вот так неподвижно, ничего не произойдет. Совершенно неподвижно. Ничего не произойдет. Он уже был рядом с ней, протягивая руки, забирая скалку из ее пальцев, чтобы взять ее руки в свои. Он не должен это делать. Не должен. Она ударила его по руке.

– Нет, – прошептала она. – Нет! – Это был крик.

Он не слушал, просто отбирал у нее скалку, потому что она замахнулась на него. Замахнулась на своего прекрасного Саймона, с его мокрыми от слез щеками, красными глазами, дрожащими губами. И вот уже миссис Мур вошла на кухню и тянула Эви вниз, на табуретку. И леди Вероника уже здесь, переглядывается с другими. Миссис Мур что-то говорит ей.

– Нет, – сказала Эви и встала. – Нет, – повторила она, отбиваясь от Саймона.

Что за дурацкий цирк. И она по-прежнему не знает, кто пострадал, потому что никто ничего не говорил, и она снова потянулась к скалке. Снова и снова.

А потом раздался голос, очень мягкий и очень твердый:

– Эви, вы должны сесть, я требую. Вы меня слышите? Сядьте! – Это леди Вероника. И ее абсолютная власть. Эви села и стала смотреть, как леди Вероника взяла у миссис Мур чашку чая. Так, значит, чайник вскипел? Да, должно быть. Леди Веронике нужна будет тарелка для печенья. Но ничего не происходит. Руки ее не шелохнулись. Нужно найти тарелку.

Леди Вероника передавала Саймону чашку чая.

– Эви, вы выпьете это. Вы это выпьете.

Саймон поднес чашку к ее губам. Чашка фарфоровая, она из буфета наверху. Эви не может пить из этой чашки. Она покачала головой. Миссис Мур сказала:

– Выпей сейчас же.

Эви выпила. Чай был сладкий. Она терпеть не может сладкий чай.

Леди Вероника произнесла:

– Саймон, когда она допьет, расскажите ей. Я сейчас ухожу. Миссис Мур, я уверена, вы справитесь с Дотти вдвоем сегодня, потому что Эви нужно будет быть в другом месте.

Она спокойно ждала ответа. Эви переводила взгляд с одной на другую. Лица их были печальны, невыразимо печальны. И все такие печальные. Саймон сказал:

– Пей еще.

Миссис Мур произнесла:

– Конечно, миледи.

– Очень хорошо. Я приду снова через полчаса. – И она вышла из кухни.

Чай был сладкий. Она рыгнула.

– Пей, – в голосе его была железная твердость. Когда чашка наполовину опустела, Эви затрясла головой, не сводя с него глаз. Он кивнул. Губы его по-прежнему дрожали.

– Папа? – спросила она.

– Он в больнице. Нога сломана.

Облегчение разлилось по телу. Просто сломана нога, и все, а больше ничего, все остальное в порядке. Но ничего не было в порядке. Она ясно это поняла, потому что Сай был таким печальным, таким запредельно печальным. Она это поняла, потому что все остальные тоже были такими же печальными. Саймон взял в ладони ее лицо и приблизился к ней. Она спросила:

– Джек?

– Джек в порядке. Тимми погиб.

Он произнес эти слова очень быстро, как будто это могло помочь. Его руки обнимали ее, он крепко-крепко держал ее, не давая упасть с табуретки, потому что в теле у нее больше не было костей, а вокруг стало темно, так тихо и темно.

Леди Вероника настаивала, чтобы взяли ее коляску. Саймону дали выходной, чтобы он мог отвезти Эви. А ей казалось, будто она плывет куда-то над землей, просто плывет, а вокруг что-то черное заливает ее снова и снова. Саймон что-то негромко пел ей, но она не знала, что это было. Просто он здесь, она знала это, он с ней, и она вцепилась в него так, чтобы он никуда больше от нее не ушел.

Они подъехали к дому. Он спустил ее вниз, но она не отпускала его и только прошептала:

– Ты ведь никогда не будешь шахтером, правда? Ты всегда должен оставаться в безопасности. Я не могу потерять тебя. И я не могу потерять Джека. Как потеряла Тимми, как я вынесу это?

Он поцеловал ее в лоб и щеки.

– Ты никогда не потеряешь меня. Мы с тобой никогда не потеряем друг друга.

Руки его были такие крепкие. А про Тимми он ничего не сказал.

Дома мама помешивала чай. Грейс сидела рядом с плачущей Милли. Бывает когда-нибудь, чтобы она не плакала? Джек сидел за кухонным столом и раскрашивал последнего оловянного солдатика. Он не поднял глаз и только сказал:

– Он не страдал, Эви. Не переживай об этом, девочка. Он не страдал.

Эви опустилась рядом с ним за стол. Мама принесла чай, опять сладкий. Зачем? Он не помогает. Она выпила чай. Мама сказала:

– Зачем ты делаешь это, Джек, мальчик. Оставь как есть. Отдохни.

Эви понимала зачем. Она всегда понимала Джека.

– Нужно их закончить, потому что они понадобятся Тимми. Они должны быть с ним, – сказала она и вышла в гостиную к своему чудесному брату. Но он лежал в закрытом гробу, потому что на него нельзя смотреть. Так как же тогда он мог ничего не почувствовать?

Джек смотрел, как Грейс поднимается с отцовского кресла.

– Сейчас восемь вечера, и мне надо идти. Милли, помочь тебе добраться до постели? Может быть, они хотят побыть одни? – сказала она.

Мать подала голос с дивана, где они с Милли сидели.

– Пусть остается не только сейчас, но и потом. Будем одной семьей. Детский смех пойдет нам на пользу.

Она говорила спокойно, слезы уже высохли. В конце концов, она всю жизнь жила в ожидании, что это произойдет. Как и все они. Джек раскрасил последнего стрелка. К утру просохнет. Он пошел проводить Грейс ко входу, открыл дверь и подождал, пока она прошла совсем близко от него в темноту и холод. Он был спокоен, мертв. Он казался сильным, потому что от него этого ожидают, завтра он будет снова в шахте, потому что он шахтер, и они все хотят есть, а еще им нужно откладывать деньги на покупку гостиницы.

Он пошел с ней до ворот. От нее, как всегда, исходил аромат лаванды. Он придержал ворота и пошел с ней дальше. Она приехала на велосипеде. Безопасно ли ей возвращаться? Полная луна освещала дорогу. Она села в седло и медленно поехала. А если она упадет? А если ее собьет автомобиль – их немного на дороге, но они бывают. Или быстро едущий экипаж? Что, если…

И тогда хлынули слезы. Их нельзя было остановить, но это не важно, потому что семья их не видела, и она на своем велосипеде тоже не могла их видеть, но потом раздалось громыханье, послышался шум бегущих ног, и вот она уже обнимает его, так крепко:

– Плачь, плачь столько, сколько нужно, Джек Форбс. Плачь по своему любимому брату!

Руки ее были сильными, и она все гладила его по спине, по голове, а он уткнулся лицом ей в волосы, чудесные ее волосы, и не сдерживал больше слез. Они лились и лились, дыхание его прерывалось всхлипами. Он знал, что содрогается всем телом, но ничего не мог поделать, а она все это время гладила его по голове, по спине, по волосам. И медленно-медленно он начал затихать, дыхание его становилось глубже, и наконец слезы остановились, но они продолжали обнимать друг друга, и он знал, что так давно хотел этого, и хотел, чтобы так было всегда.

Дверь дома для пожилых шахтеров открылась. Кто-то позвал собаку. Джек отстранился и выпрямился, глядя в самую глубину ее глаз.

– Спасибо, – произнес он. – Прошу прощения.

– Тебе не в чем извиняться, – ответила Грейс. В голосе ее звучало ожесточение, на щеках блестели слезы – ее собственные. – Не в чем, мой друг. Я всегда здесь, когда бы я тебе ни понадобилась.

Она был так близко, очень-очень близко. Он взял ее за руку и поцеловал ладонь в перчатке. Ему так много хотелось ей сказать, но он не мог. Такой женщине, как она, – нет.

Он отпустил ее руку. Она повернулась, чтобы уйти, но затем снова вернулась к нему. Она подняла руку и провела пальцами по его щеке.

– Помни, если я буду нужна тебе, я всегда здесь.

Грейс подняла брошенный на дороге велосипед, села в седло и уехала. Если бы она осталась, она бы сказала слишком много, а какой дурой надо быть, чтобы влюбиться в такого молодого парня. И как она могла воспользоваться его горем? Она позорит себя и всех женщин. Она должна прекратить это сию же минуту.

В Истерли Холле леди Вероника ходила взад и вперед по дороге, ведущей к дому, ожидая Оберона. Изюм и Ягодка носились друг за другом вокруг кедра. Ей не пришлось ждать слишком долго, и вскоре послышался топот копыт, и он появился верхом на Скакуне. Приветственно размахивая кнутом, он крикнул:

– Я опоздал к чаю, но, надеюсь, не слишком? – Он высвободил сапоги из стремян и спрыгнул на землю. Она пошла вместе с ним к конюшням, и под ногами у них хрустел гравий.

Она сказала:

– Сегодня чая не будет.

– Что? – Он в раздражении повернулся к ней. – Но я специально уехал пораньше. Почему?

– Эви пришлось уехать на несколько часов. В шахте смерть, так что на кухне не хватает людей.

Они уже дошли до конюшенного двора. Оберон передал поводья груму, но сам перекинул стремена через седло, снял подпругу и отнес ее в комнату для упряжи. Вероника последовала за ним и наблюдала, как медленно раскручивается мыслительный процесс ее брата. Он направился к крыльцу.

– На Оулд Мод? Но там сегодня была только одна смерть, один из Форбсов погиб. Да, были какие-то ранения, но только одна смерть, что, вообще говоря, в порядке вещей.

Она остановилась. Собаки рванулись вперед, добежали до крыльца, потом остановились в нерешительности и вернулись назад, к ней. Она потянула его назад, чтобы поговорить с ним подальше от ушей слуг и их мачехи.

– Так, скажи мне еще раз, кто погиб сегодня, Об?

Он с неловкостью подвинулся к ней.

– Тимми Форбс.

– Именно, – сказала она. – А теперь сам подумай.

Она наклонилась, чтобы погладить собак. Он произнес:

– Ты хочешь сказать…

– Именно. Эви слишком боялась признаться, что она – Форбс, потому что думала, что она потеряет работу, если ее наймут с таким именем и с таким братом, как Джек. Ты держал этого мальчика на плохом участке назло. А почему? Ты мог это сделать, Об, а теперь он мертв. Я должна была бы тебе напомнить раньше. Это моя вина. Жеребьевку восстановили слишком поздно.

Оберон хлестнул кнутом по сапогам. Она ждала. Наконец он сказал:

– Что же я такого сделал?

Она прошла вперед.

– Ты злоупотребил своей властью, а я тебе позволила. Мы должны запомнить этот урок и не допустить, чтобы смерть мальчика оказалась напрасной.

Глава 17

Ребенок Милли появился на свет раньше времени, через четыре месяца после смерти Тимми, второго мая 1913 года. Она назвала его Тим и тем самым принесла семье своего рода утешение. Месяц спустя, когда Эви в свой перерыв шла в парк, ее остановил Роджер.

– Он мой, этот ребенок, которого твоя семья приняла. Не забывай об этом. У меня есть на него права, а кроме того, стоит мне поманить ее пальцем, и она вернется. Так что не слишком там привязывайтесь к нему.

Эви буркнула со злостью:

– Великолепно, вот радость так радость. Значит, у ребенка есть отец, который и будет его обеспечивать.

Он явно ожидал другого ответа, потому что он сразу же ушел. Или он просто выпендривался? Она секунду смотрела, как он удалялся по аллее каштанов. Да какая разница? Все это уже не важно.

Время тянулось в какой-то темной мгле. Кухонные чаепития давно прекратились, и слава богу. Она не могла видеть этого мистера Оберона, не хотела печь кексы и печенья для человека, который убил ее брата. В ее жизни был Саймон, он был здесь, для нее, всегда. Это снова стало для нее важно. Они говорили о браке, но не сейчас, потому что она не могла бросить работу. Ей нужно было заработать на собственную гостиницу, чтобы их семья стала лучше жить, особенно сейчас, когда отец хотя и поправился, но нога все еще не сгибается. Он уже полтора месяца как работает, но подвижность ноги ограничена. Она была уверена, что его уволят, но ему, наоборот, дали легкие участки, так что ему не приходилось протискиваться в забои с низкими потолками. Возможно, мистер Оберон сожалел о случившемся. Должен был бы.

Как-то в январе 1914 года к ним домой зашла Грейс на чай. Была среда – выходной Эви. Они с Грейс помогли матери Эви с очередным плетеным ковриком. Грейс, протаскивая нить над полоской красного цвета, улыбаясь, сказала Эви:

– Я собираюсь на собрание группы суфражисток. Они сняли небольшой зал в бедном районе Госфорна. Эта группа действует на основе политики социалистической Федерации суфражизма Восточного Лондона, разработанной сестрой Кристабель Сильвией Панкхерст. Они не одобряют поджоги и нанесение ущерба имуществу и хотят, чтобы право голоса было предоставлено всем, а не только немногим финансово обеспеченным или замужним женщинам из среднего класса. Пойдем со мной, ты ведь именно за эти идеи выступала. Пора уже, Эви, прошел уже год. Ты должна начать делать что-то более важное, чем просто существовать. Я буду ждать тебя на перекрестке.

Эви отозвалась:

– Звучит как заранее подготовленная речь.

Она разгладила коврик.

– Получится красиво, мам.

Мать кивнула.

– Не переходи на другие темы, Эви. Займись снова этим вашим делом, тебе оно нужно, и ты нужна ему.

Эви посмотрела на Милли, сидевшую на диване. Ноги молодой матери стояли на скамеечке, Тим, еще грудничок, сидел у нее на коленях. Она ела кекс.

– Милли, стала бы ты голосовать, если бы у тебя была возможность?

Милли засунула в рот остатки кекса и погладила Тима по голове. Или это она вытирала руки о его волосы? С этой красавицей никогда нельзя знать. Она вроде бы как собралась снова начать печатать. Если, конечно, вообще когда-то этим занималась.

– А для чего мне это, Эви?

Эви взглянула на Грейс. Она так давно уже ничего не чувствовала, но сейчас раздражение зашевелилось в ней. Как много таких, как Милли, думали так же, хотя именно им это и было нужно. А интересно, она действительно вытирала руки о голову своего ребенка? Уймись, прекрати пороть чушь.

Ей нужно было выйти подышать свежим воздухом, прямо сейчас. Она встала и торопливо вышла из комнаты, открыла входную дверь и оказалась на холоде. Она смотрела на заснеженные поля, на облака, серо-голубые в середине и розовые по краям. Было очень красиво, но это ее совсем не трогало.

– Какой смысл? – пробормотала она. Воздух, который она выдыхала, превращался в белый пар. Ветра почти не было. Дым из печных труб домов Грейс поднимался вертикально вверх, и она смотрела на серые клубы, пока они не рассеялись и исчезли. А Тимми рассеялся и исчез тоже? Нет. Он по-прежнему здесь. Она чувствовала, что он рядом.

Грейс окликнула ее из прихожей и тоже вышла на улицу. Она принесла шаль и накинула ее на плечи Эви. А потом заговорила, тихо и решительно:

– У нас много работы. Мы должны достучаться до таких, как Милли. Если они будут кровно заинтересованы в том, как ими управляют, это подогреет их энтузиазм, они будут мотивированы участвовать, это совершенно точно. Пойдем со мной в субботу на собрание.

Эви было совершенно все равно, что так, что эдак. Почему бы и не пойти?

* * *

Грейс забрала ее на перекрестке. Салли, гнедая кобыла, запряженная в коляску, немного вспотела, и Эви дала ей морковку, великодушно пожертвованную миссис Мур. Метели продолжались с самой среды, но в этот день небо было голубое. Эви забралась в коляску, устроилась напротив Грейс, и они поехали. Ни одна не заговаривала, и в полном молчании они проехали Истон и направились дальше по дороге в Госфорн. Эви последнее время мало говорила. Разговоры требовали слишком много сил. Грейс тоже молчала. Эви взглянула на нее: улыбка на губах, но какая-то усталая и грустная. Им, казалось, не нужны были слова. Ушло то время, когда значение имела разница в возрасте и в положении хозяйки и подчиненной. Ушло ощущение расцвета молодости Грейс. Ушла радость жизни, когда-то наполнявшая Эви.

По обе стороны дороги выросли высокие сугробы, но именно на дороге ощущалось преимущество соседства с Брамптонами – они платили за расчистку от снега дорог до самого вокзала.

Грейс сказала:

– Из-за погоды мужской пол не явится на собрание. Вся эта хулиганская публика любит хорошую погоду, и сейчас они все согреваются в баре за пивом.

Поговорили немного о Тиме, которому исполнилось семь месяцев. Малыш уже научился улыбаться и смеяться.

– Уедет когда-нибудь Милли? – задумчиво произнесла Эви. – Или она так и будет сидеть на диване, поставив ножки на скамеечку?

Грейс пожала плечами:

– Тим – утешение для твоих матери и отца, а Милли достаточно много помогает, Эви. Надо быть справедливой.

Она натянула поводья.

– Кроме того, Джек, похоже, просто обожает ребенка.

Эви смотрела прямо перед собой. Ей показалось, что в голосе подруги прозвучала боль.

Коляска наехала на плотный ком снега, скатившийся с сугроба. Что случилось с Джеком, если вообще что-нибудь случилось? Возможно, ей просто показалось. Она крепко держалась за борта коляски. Ей представились они с Саймоном и их ребенок, девочка. Эви уже почти чувствовала ее тяжесть на своих руках. Ее будут звать Сьюзи, в честь мамы. Родители будут рады, если у них появится собственная внучка. Она даже, может быть, будет похожа на Тимми. При мысли о брате ее пронзило болью. Да, эта боль не уйдет никогда, но со временем с ней можно будет справиться.

– Я делаю все, чтобы 1914 год стал хорошим годом, и уже начала присматривать небольшие гостиницы. Нужно просто найти тех, кто предложит подходящую цену. А готовлю я уже хорошо и вести хозяйство тоже умею, – сказала она Грейс.

– Как важно, чтобы у человека была мечта, Эви.

Они уже въезжали в Госфорн. Кое-где тротуары были уже расчищены от снега, хотя далеко не все. Кто-то еще говорил с ней о мечтах. Кто это был? Она не помнила.

– А у вас есть мечты, Грейс?

Секундное молчание.

– Мечта – для молодых.

Эви сжала руку подруги.

– Никогда не поздно иметь мечты. Никогда.

Они оставили Салли с коляской позади зала собраний вместе с несколькими другими. В зале горел свет, председательница уже произносила речь.

Грейс поморщилась:

– Опять опоздали.

– Мы, как всегда, идем на задний ряд, – улыбнулась Эви.

Грейс рассмеялась.

– Знаем свое место.

Они тихонько постучали в дверь, запертую, как и положено. Бетти Кларк, в прежние времена часто сидевшая вместе с ними, впустила их и, приложив палец к губам, вручила им по листку с повесткой дня. Эви и Грейс на цыпочках прошли на задний ряд. Некоторые из присутствующих в зале обернулись и, узнав их, заулыбались. Когда они уселись, Грейс толкнула Эви локтем и показала на передний ряд. Да, она сидела там, но без леди Маргарет. Грейс и Эви обменялись взглядами. Леди Вероника, безусловно, заслуживала уважения.

В феврале неожиданно наступила оттепель, и снег растаял, а март принес настоящее тепло, и вскоре после подснежников в изобилии расцвели крокусы и нарциссы. Мистер Харви в зале для прислуги объявил, что леди Вероника наконец выходит замуж и что бракосочетание состоится в местной церкви. В Истерли Холл по этому случаю приглашены гости, если миссис Мур и Эви не возражают.

Он ждал ответа. Миссис Мур кивнула. А что еще ей оставалось делать? Едва ли она могла сказать:

– Нет, знаете ли, мы против. Это черт знает сколько работы.

Но, как бы там ни было, а это будет еще один полезный урок для Эви, хотя она могла не сомневаться, что вся нагрузка ляжет на ее плечи, хотя употребление джина стало теперь далеким воспоминанием, поскольку ревматизм миссис Мур почти не проявлял себя.

Позже на кухню забежала Лил. Ей страшно хотелось поделиться слухами, к которым она как горничная леди Вероники имела доступ. В кои-то веки на кухне горели желанием услышать новости, потому что все думали, что капитан Уильямс останется в Индии навсегда, а леди Веронике грозит участь помолвленной, но незамужней старой девы.

– Ух, и склока у них была, – заявила Лил, стоя посреди кухни. Как всегда, волосы у ней выбивались во все стороны из-под шапочки. – У леди Брамптон аж дым из ушей шел, а леди Вероника спокойная, как я не знаю что, говорит, что не выйдет замуж за этого беднягу, хоть он и вернулся, если… – Лил остановилась. – Да, она именно так и сказала, беднягу, если бракосочетание не будет устроено здесь, в деревне, где похоронена Вейни. Представляете? Действительно, бедняга, не знаю, как вам, но по мне, так он чистое бревно.

Миссис Мур остановила ее, замахав руками.

– Беги, беги наверх. Мы услышали все, что надо. Это все нервы. Только нервы.

Когда Лил упорхнула, Эви попросила Дотти бросить скорлупу в бульон и обменялась взглядами с миссис Мур.

– Бедняга, надо же, – одними губами сказала миссис Мур. – Бедная девочка, бедный он, что ждет их в будущем?

Свадьба была намечена на веселый месяц май[36].

– Вот смеху-то будет, – заметила Энни.

По случаю события были задействованы приглашенные официанты и три человека на кухню. В семь утра восьмого мая миссис Мур уже явила свой непререкаемый авторитет, ни разу даже не повысив голос. Но атмосфера стояла неловкая: всем казалось, что невеста не появится вообще. Мистер Харви, однако, не допускал никакой болтовни и настаивал, чтобы подготовка шла по высшему разряду, как если бы это была свадьба века.

Слуги уже за неделю начали ставить шатер и готовить танцевальный зал для бала, садовники расставляли вазы для цветов, колористически подобранных, разумеется белых и розовых, а на кухне уже неделю кипела работа и росли горы разнообразной пищи.

Леди Вероника решила ограничиться холодными закусками, несмотря на страстные протесты леди Брамптон, Эви писала меню, по десять в день, и к 7 мая были готовы восемьдесят. Все приготовления к предсвадебному ужину для невесты, ее родственников и друзей были завершены. В день бракосочетания Эви и Дотти встали в четыре утра, чтобы приготовить чай для лакеев и горничных хозяев. К их большому удивлению, миссис Мур появилась на кухне через пять минут после них. Дотти сварила овсянку для слуг, приступивших к работе уже в полпятого утра.

Прежде чем начать готовить завтрак для хозяев, миссис Мур и Эви бросились проверять закуски: лосось по-генуэзски, холодный суп из спаржи, султанка золотистая, камбала (соус еще предстояло приготовить), нарезка из лосося, бараньи ребрышки, пироги с телятиной и ветчиной, жареное седло барашка со спаржей (по настоянию лорда Брамптона, но уже слава богу, что не кроличий пирог), фаршированная баранья лопатка, пирог с жаворонками, домашняя птица под соусом бешамель, телячья грудинка, пюре из томатов, желе. Все это они должны будут разложить на столе. Были готовы также блюда с пирожками, фруктовыми компотами, бланманже, торты с фруктами, чизкейки и небольшие тарелочки с тепличными фруктами.

В восемь утра Эви гонялась за лобстерами, которые, как всегда, сбежали из ведер в холодной комнате, и, поймав, с отвращением слушала их пронзительные крики, когда опускала их в кипящую воду. К восьми тридцати она завершила приготовление соусов, майонеза и угря. Лобстеры будут разделаны и поданы в чашах из граненого хрусталя. Дотти была под рукой, она все время старалась учиться, учиться всему, и Эви каждый день благодарила свою счастливую звезду, что теперь на кухне Дотти, а не Милли. Работа на кухне стала великолепно отлаженной, и все они высоко ценили происшедшую перемену и наслаждались ею. Приглашенный персонал прибыл вовремя и работал споро и со рвением, и миссис Мур с удовольствием руководила ими.

К одиннадцати с едой было покончено, слуги закончили уборку, и всей толпой они двинулись вверх по лестнице переодеться и сменить фартуки, потому что они тоже были приглашены в церковь, где для них был выделен задний ряд стульев. Поверх общего гвалта послышался голос Лил:

– Она так прелестно выглядит. Надеюсь, она не запрется у себя в спальне и покажется людям.

У себя в комнате Эви причесала Дотти, а Дотти Эви. Дотти пробормотала:

– А что, если она не придет? Мама дорогая! Столько еды.

Эви пожала плечами:

– Можешь представить, что будет с ее родителями?

Дотти засмеялась.

– Лучше не надо.

Эви расправила фартук. Бедная леди Вероника. Как одиноко, должно быть, ей сейчас.

В конюшенном дворе всю прислугу ожидали телеги, чтобы ехать в церковь, ту самую, которую некоторые посещали по воскресеньям. Остальные ходили в часовню или вообще никуда не ходили. Это разрешалось, поскольку Брамптоны были безразличны к духовным вопросам.

Бракосочетание совершал Эдвард, и к тому времени, как они приехали, служба уже началась. Возглавляемые мистером Харви, они проскользнули на задние ряды. Церковь была украшена ветками деревьев и тепличными розами, белыми и розовыми, соответствовавшими цветосочетаниям дома. И там, среди цветов, стояла в длинном белом платье леди Вероника. Эви с облегчением выдохнула. Она обернулась. Ей хотелось найти Саймона, который заранее приехал сюда вместе с Берни и Томасом завершать украшение церкви. Он стоял справа и, как будто почувствовав – уже в который раз, – что она ищет его, улыбнулся ей и одними губами сказал:

– Мы с тобой следующие, Эви, родная.

Она кивнула и тоже улыбнулась. Да, уже недолго осталось ждать. В декабре 1914 года будет выставлена на продажу небольшая гостиница в окрестностях Фордингтона. Они узнали об этом только на прошлой неделе. Отец сразу же заявил об их заинтересованности, взяв полдня, чтобы съездить на телеге в Фордингтон. Теперь ей предстояло сказать об этом миссис Мур. Присоединившись к поющим, Эви посмотрела в ее сторону. Морской воздух непременно оздоровит повариху, и она, скорее всего, захочет помогать на кухне. Душа Эви наполнилась радостью от красоты гимна, звуки органа захватили ее. На органе играла Грейс. Бедная Грейс! Эви хотелось спросить Джека, есть ли что-то между ними, но он так держался, что она поняла, что спрашивать нельзя.

Она вернулась мыслями к Саймону. Леди Вероника попросила его помочь развлекать гостей на балу и петь вместе с профессиональными музыкантами из Ньюкасла. Они уже рассаживались в танцевальном зале и расставляли свои инструменты. Помимо того что леди Вероника платила ему пять гиней, опыт поможет ему, когда он будет искать работу. А может быть, они с Берни и Томасом создадут свой ансамбль. И конечно, он прав, что хочет оставить гинеи себе. Это был такой сюрприз, вот и все.

Леди Вероника проговорила в ответ на заданный священником вопрос:

– Да, хочу.

Миссис Мур посмотрела на нее и вздохнула:

– Столько еды. Я бы не вынесла, если вся она отправилась бы свиньям.

Мистер Харви уже подавал им знаки, что пора на выход. Эви закусила губу, чтобы остановить рвущийся наружу смех.

Джеймс и Арчи повели официантов к шатру, и Эви с миссис Мур воспользовались передышкой и расслабились, сидя у себя на кухне. Дело сделано. Эви заварила чай, наслаждаясь тишиной. Остальные собрались в конюшенном дворе и у тисовой изгороди, где пока наблюдают за происходящим, а скоро уже будут танцевать под пение Саймона и его товарищей, скрытых от взоров семьи.

– Саймон волнуется? – спросила миссис Мур, обмакивая в чай кусок имбирного бисквита. Свои очки повариха водрузила на голову.

– Немного, но вместе с тем ему не терпится начать. Он очень уверен в себе.

Эви потянулась за бисквитом и тоже обмакнула его в чай и пососала, прежде чем отправить кусок в рот.

– Леди Вероника точно останется здесь, Лил говорила, – сказала миссис Мур, устраиваясь поудобнее на табуретке.

– По-моему, это неплохо. Его ведь направили в Фолкстоун, так что ей, во всяком случае, здесь будет удобнее жить. Я подумала, что она могла бы поехать с ним, но…

Миссис Мур кивнула.

– Вот именно. Но. Я не знаю. В самом деле не знаю. И правда, задаешься вопросом, они вообще будут когда-нибудь жить вместе? Но эта публика совсем другая по сравнению с нами.

А не сказать ли ей прямо сейчас о Фордингтоне? Наверно, все-таки нет. А если кто-то другой перекупит гостиницу? Эви протянула руку еще за одним бисквитом.

– Его могли бы назначить в Ирландию из-за всех этих дел с самоуправлением, мне так кажется. Или даже на Континент. Джек говорит, Германия рвется захватить себе колонии и может попытаться отобрать наши. Почему они не могут найти себе собственные колонии? Или мы могли бы поделиться с ними. А может быть, мы вообще не должны иметь колонии?

Миссис Мур легонько похлопала ее по руке.

– Ради всего святого, девочка моя, перестань переживать за весь мир. То у тебя всеобщее право голоса, то мир во всем мире. Мы поварихи на кухне, одна из которых скоро будет управлять собственной гостиницей и выйдет замуж, как только управится с делами, если я правильно понимаю.

Она обхватила чашку обеими руками – распухшие пальцы не сгибались.

– Как же мы теперь должны будем называть нашу застенчивую невесту? – спросила Эви.

– Она хочет, чтобы ее называли, как раньше, леди Вероника, а он будет капитан Уильямс. И вот что я тебе скажу, девочка моя, для нас это благословение, что мы будем меньше видеть лорда и леди Брамптон, которые предпочитают Лондон и Лидс. – Миссис Мур поднялась с табуретки и поставила чашку на стол. – Ну иди, слушай своего друга, а я пойду отдохну, как положено такой праведной душе, как я.

Эви засмеялась, придерживая дверь для поварихи и глядя, как она ковыляет по коридору.

– Я приготовлю чай через пару часов.

– Да-да, а потом, ближе к вечеру, у нас будет шампанское и чуточка лобстера. После гостей останется-то много. Хорошо повеселиться!

Мистер Харви обещал, что по распоряжению леди Вероники на ужин будет шампанское.

– Спасибо. – Эви побежала вверх по лестнице во двор. Погода по-прежнему была хорошая, на синем небе ярко светило солнце. На конюшенном дворе прислуга будет шептаться и смотреть на происходящее, а кто-то уже нашел местечко у тисовой изгороди, чтобы сквозь ветки разглядеть получше. Она остановилась на крыльце, чтобы послушать голос Саймона, сильный и красивый, в сопровождении профессиональных музыкантов.

Она уже двинулась через двор, когда услышала за спиной какой-то звук. Она обернулась. Но было поздно. Чьи-то руки схватили ее за плечи и потащили вниз по ступенькам. Она потеряла равновесие и чуть не упала, но ее рывком подняли на ноги и потащили дальше, к черному входу.

– Что это? – охнула она. – Что такое?

Ногти схватившего впивались ей в плечи. Ее резко развернули. Кто-то нависал над ней. Ее обдало перегаром, и она с трудом удержалась, чтобы не вывернуть содержимое желудка на землю. Ну да, Роджер, кто же еще. Он тряхнул ее, но не отпускал.

– Так что, сучка, мой сын не захочет знать папу? Это мы еще посмотрим, а что до тебя, то ты будешь со мной, нравится тебе это или нет. Ты, значит, Форбс, да? Это ты разнесла слухи про дома.

Он притиснул ее к стене и сдавил ей горло. Она едва могла дышать. Он схватил ее за подбородок. Рот его оказался совсем близко к ее лицу.

Она отталкивала его, старалась ударить, но он уже щупал ей грудь. Тяжелое дыхание ударило ей в нос. Она все еще слышала голос Саймона и хотела позвать на помощь, но, господи, этот ублюдок уже прижался к ее губам. Его рука скользнула вниз, задирая ей юбку. Он просунул колено ей между ног, а она все никак не могла нормально дышать. По-прежнему звенела песня Саймона, и по-прежнему рот Роджера прижимался к ее губам, и, притиснутая к стене, она не могла помочь себе ни ударом, ни пинком, потому что его колено разводило ей ноги в стороны, а юбка была задрана до пояса.

И тогда она ударила головой, как всегда учил ее Джек. Она боднула его в нос со всей силы. Брызнула кровь. Рука на ее горле ослабла. Она толкнула его, и он качнулся назад и потерял равновесие. Неудержимая ярость заклокотала у нее в груди. Вот так, колотить руками в грудь, пинать, царапать, топтать. А теперь кулаком в солнечное сплетение. Он упал на ступеньки, подняв руки. Она продолжала наносить удары, пинать ногами, и ярость ее возрастала, потому что Тимми погиб, а наглецы на собраниях кидались помидорами и кирпичами. Этому будет положен конец. Она продолжала пинать его, а он лежал у ее ног, съежившись и закрывая руками голову.

Наконец Эви остановилась, тяжело дыша. Волосы распустились по плечам, шапочка неизвестно где. Ее била дрожь. Она наклонилась над ним и прошипела:

– Ты запомнишь, наконец? Не смей прикасаться ко мне. И чтобы ты близко не подходил ни ко мне, ни к моей семье. Сына своего оставь в покое. А теперь убирайся.

Она уперлась руками в бока, чтобы он не заметил, что ее трясет. Страх тут ни при чем, она знала, но что это? А, не важно. Она наблюдала, как он поднимается на ноги. На скуле осталась длинная царапина, костюм в грязи. Не глядя на нее, он нетвердыми шагами, спотыкаясь, пошел через двор к гаражу. Шофер сейчас вместе со всеми слугами на празднике, но в спальне Лена он найдет щетку, чтобы привести себя в порядок. Она не сводила глаз с его удаляющейся фигуры, и только когда он вошел в дверь, она бросилась по лестнице наверх. Дрожь била теперь все ее тело, боль в спине и бедрах от скачков по лестнице усиливалась.

В спальне Эви стащила с себя форму, налила в тазик воды из кувшина и умылась, потом переоделась в запасную форму, с трудом соображая, как надо завязывать фартук. Она начала приводить в порядок волосы, но поднимать руки было очень больно.

Она направилась к двери, и тут ноги у нее подкосились. Она споткнулась, но заставила себя стоять, потом добралась до постели. В желудке поднялась тошнота, тряска усилилась. Она уронила голову на руки, стараясь глубже дышать. Вот-вот вырвет. Но нет. Она уперлась руками в колени, сжала пальцы в кулаки. Надо же, болят, улыбнулась она. Джек гордился бы ею.

Эви выпрямилась и стала ждать, пока ее перестанет трясти, потому что должно перестать. Она вспомнила, как Джек рассказывал, как его трясет после боя. На глазах выступили слезы. Она еще крепче сжала кулаки. Она не заплачет. Из-за Роджера? Никогда.

Так Эви сидела, пока тряска не улеглась. Может быть, она вернется, но не такая сильная.

Раздался бой часов. Она поднялась, ощущая глубокое удовлетворение. Никто никогда больше не коснется ее, если она сама того не пожелает. Никто.

Эви без труда спустилась по лестнице, потом поднялась по ступенькам во двор, стараясь не смотреть по сторонам. Она направилась в конюшенный двор, где слуги уже не только слушали, но и танцевали. И только в этот момент она поняла, что Саймон все еще поет. Она подошла к месту, где стояла Дотти.

– Потанцуем? – предложила она.

Дотти сделала реверанс.

– Давайте же, ваше высочество.

Они закружились в вальсе, и она уже не обращала внимания на ноющие конечности, как не обратила внимания на вошедшего Роджера. Он был бледен, по лицу сверху вниз проходила царапина. Он потирал живот. Увидев это, Эви усмехнулась. Но она знала, что это не закончится до тех пор, пока один из них не уйдет.

Чтобы всем хватало места, для танцев использовали террасу. Жених и невеста уже танцевали. Его лицо выражало восторг, а леди Вероника выглядела, как всегда, спокойной и сдержанной. Что чувствуешь, когда выходишь замуж без любви? Эви подпевала в такт музыке, счастливая, что она – Форбс.

Воскресным днем в июне, когда они собирали морской уголь в Фордингтоне, Джек отозвал Эви в сторону и, глядя вдаль на переливающуюся поверхность воды под жарким солнцем и легким ветерком, сказал:

– Я предложил Милли выйти за меня замуж, девочка моя.

Эви выронила лопату.

– Ты – что?! Почему?.. Я думала… Ладно, не важно, что я думала.

А что, собственно, она думала? Эви и сама не знала.

– Почему, Джек?

Он по-прежнему смотрел в сторону моря. Лицо его после смерти Тимми осунулось, из него ушли свет и энергия, когда-то бившая через край. Он ничего не ответил, только засунул руки в карманы и пожал плечами. Она потянула его, чтобы он смотрел на нее, но он вырвался и продолжал смотреть на море. Она перешла и встала перед ним.

– Но ты же не любишь ее.

Он опустился на корточки и стал бросать кусочки угля в воду.

– Я люблю этого малыша, он такое чудо, и ему нужен отец. Я не могу допустить, чтобы он рос как дитя греха. А Милли мне нравится. И этого вполне достаточно, Эви. Не у всех получается, как у вас с Саймоном.

Печаль, исходившая от ее брата, стала почти осязаемой.

– Действительно этого достаточно для всей жизни, Джек?

– По крайней мере, у меня есть жизнь. Послушай, Эви. Мы не можем изменить то, что произошло с Тимми, но малыш не просил, чтобы его родили на свет. С Тимми уже ничего не поделаешь, но в моих силах сделать что-то для ребенка.

Он поднялся, и Эви обняла его.

– Джек, пожалуйста, подумай. У тебя есть право быть счастливым.

Он высвободился из ее рук и ушел. Она смотрела ему вслед и хотела было уже броситься за ним, но вместо этого подняла лопату и увидела Саймона. Верно, он всегда рядом. Молодой садовник подошел к ней и положил ей руку на плечи.

– Милли только что объявила. Знаешь, если он этого хочет, пусть так и будет, Эви.

– Я не понимаю его. Он же не любит ее.

– Это его решение, и он любит мальчика, вот и все, что можно сказать.

Они услышали голос ее отца.

– Эй, нам надо уголь собирать. Или вы объявили забастовку?

Саймон помахал ему.

– Идем-идем, начальник.

Они направились к берегу.

Отец снова позвал их:

– Эй, вы, оба, давайте! Полно еще работы. Саймон, ты слышал, что Джек записался на учения? Он только что мне сказал, что принял предложение щенка Брамптона. Дэвис говорит, что лорд Брамптон решил, что стоит поощрять людей записываться. Бог его знает, зачем ему это надо. Он предложил платить по шиллингу в день сверх заработков. По мне, это похоже на повод отдохнуть, а почему бы и нет?

Отец стоял на телеге и переводил взгляд с них на Джека, который вместе с Мартином собирал уголь на берегу.

– Что? – вскрикнула Эви. – На учения? Он что, спятил?

Они подошли к телеге, и отец бросил им мешок. Хриплым голосом он произнес:

– Нельзя обвинять ребят в том, что они хотят вырваться ненадолго из шахты.

Саймон попросил ее подержать мешок со словами:

– Дай я засыплю сюда.

Эви тряхнула головой.

– О чем Джек думает?

Саймон усмехнулся:

– Я сказал, подержи мешок.

Она сделала, как он просил, и он сказал:

– Щенок Брамптон предложил садовникам после свадьбы записаться на учения. Каждый, кто запишется, получит один оплаченный выходной в месяц, субботу плюс шиллинг в день во время учений и оплаченную неделю в лагере.

Он засыпал уголь в мешок. Позади них переливалось под солнцем море.

– Он сказал, что ему хотелось бы узнать нас получше. Что касается меня, то я вовсе не желаю узнавать его получше, так что я отказался.

Она подняла мешок, чтобы определить, насколько он тяжелый.

– Я бы не сказала, что Джеку хочется узнать его получше. Какой в этом смысл?

Джек уже подходил к ним и протянул ей пустой мешок.

– Давай помогу, Эви.

Он взял полный мешок и забросил его за спину и, обернувшись к телеге, сказал:

– Бывают несчастные случаи, Эви, и они происходят везде, особенно на учениях.

Эви уронила мешок на землю и прошептала:

– Джек, не глупи.

Она хотела пойти за ним, но Саймон вскинул брови:

– Он вовсе не дурак и не будет делать глупости. Не беспокойся, подержи лучше мешок.

Она так и сделала. Ветер усилился.

В субботу шестого июня 1914 года состоялась еще одна свадьба, и на празднование тоже надо было приготовить еду. Она происходила в той же деревенской церкви, и с ней тоже была связана могила. Но та, в которой лежал Тимми, находилась далеко от могилы мисс Вейнтон. Церемонию опять проводил Эдвард. Тимми сидел на руках у матери Эви, он кричал и хихикал во время службы. Когда пара вышла из церкви, ее встречал караул почета учебных войск округа под командованием Мартина, который взял на себя обязанности сержанта, пока Джек был занят другими делами. Отец покачивал головой:

– Мальчишки играют в войну. Даю голову на отсечение, им просто нравится ходить в форме, дуралеи такие.

Свадебный завтрак состоялся в деревенском клубе, еду готовила Эви и ее мать, а Милли помогала. Новобрачная выглядела счастливой. Джек держал Тима на одной руке, а другой обнимал свою жену. Когда разрезали свадебный пирог, они поцеловались. Грейс и Эви хлопали, но в Грейс чувствовалась какая-то омертвелость. Эви сказала:

– Где-то и вас кто-то ждет.

– О, я знаю, я уже встретила его. – Голос Грейс был очень ровным. Джек держал Милли в своих объятиях, и они закружились под куплеты песни «Если ты в этом мире одна». Пел Саймон, а Берни и Томас аккомпанировали. Леди Вероника предоставила им отпуск. За два дня до свадьбы Джека и Милли она вернулась из свадебного путешествия, и, как рассказала им Лил, капитан Уильямс сразу же уехал в Фордингтон в соответствии с приказом о своем назначении.

Во время танца Джек увидел Эви и кивнул ей. Лицо его раскраснелось. Она видела, что он много пил, но почему бы и нет, в конце концов, это же его свадьба. Он увидел Грейс, говорившую с их матерью, и в его лице что-то изменилось. Он продолжал кружиться, и они с Милли промелькнули рядом с Эви. Улыбка его была усталой, а новобрачная все время болтала и смеялась.

Друзья и семья танцевали и пели до полуночи, а потом они с Саймоном уехали обратно в Истерли Холл. Его рука крепко обнимала ее, он притянул ее к себе, поцеловал и совсем близко от ее губ произнес:

– Пожалуйста, давай поженимся, как только у нас будет гостиница? Мы могли бы устроить рождественскую свадьбу.

Она изо всех сил стиснула его в объятиях, и он засмеялся.

– Совершенно точно могли бы, красавец мой.

Ее губы искали его губы, такие же нетерпеливые. Но, когда они пошли дальше, он сказал:

– Ты знаешь, я тут думал… В общем, я бы тоже хотел записаться на учения. Я понял сегодня, мне было жалко, что я не мог быть в почетном карауле. К тому же это вроде бы неплохое развлечение, и должен же кто-то присмотреть за Джеком. Ты только подумай, Эви, нам будут платить за то, что мы каждую субботу будем в поле валять дурака.

Ночь была такая теплая, луна светила так ярко, что можно было бы читать. Где-то рядом блеяли овцы, над их головами пролетела сова. Вдалеке виднелось Корявое дерево.

– Почему бы и нет? Ты снова будешь в команде, тебе не придется теперь пробиваться самому. Ты просто должен будешь играть в войну. Лучше развлечения не придумаешь. Эх вы, дуралеи.

Три недели спустя, двадцать восьмого июня, Эви прочитала в газете, что наследник Австро-Венгерской империи убит сербским террористом и что Эммелин Панкхерст по-прежнему в тюрьме. И в эту же неделю в Истерли Холл прибыла леди Маргарет, после того как ее освободили из тюрьмы в соответствии с «Актом кошек и мышек»[37]. Ее нужно будет кормить, после чего ее снова арестуют, а она снова объявит голодовку, и так до бесконечности. Эви и миссис Мур, услышав эту новость, только качали головами, глядя друг на друга. Миссис Мур сказала:

– Я думала, вместо леди Маргарет подругой стала леди Эстер.

Эви попросила Дотти остаться в зале для прислуги, пока дамы на кухне будут пить чай. Выкладывая на тарелки кексы, она заметила:

– Думаю, старые подруги смогут преодолеть расхождения в идеалах.

– Для меня все это слишком сложно, – фыркнула миссис Мур и, сунув газету под мышку, отправилась с чашкой чая к себе в комнату.

Леди Маргарет и леди Вероника появились через пять минут и устроились у кухонного стола пить чай, хотя Эви показалось, что им стоило бы воспользоваться погодой, чтобы побыть на солнце. Леди Маргарет казалась совсем прозрачной, хотя ее сходство с лошадью усилилось еще больше.

– Ну как, вам обеим понятно, – заявила леди Маргарет, имея в виду и Эви тоже, – что мы страдаем ради вас, чтобы завоевать вам право голоса, а вы только и делаете, что жуете кексы, пока мы голодаем?

Понятно, что в ней говорил страх быть снова арестованной, но тем не менее Эви захотелось убрать кексы. Леди Вероника подмигнула ей, и Эви удержалась от улыбки.

Леди Вероника, передавая один из гадких кексов, сказала:

– Дражайшая Маргарет, побалуй себя немного. Почему бы тебе не постоять в сторонке, пока другие устраивают бедлам? Человека так легко ранить или убить. Есть и другие способы борьбы. И мы должны бороться за право голоса для всех классов, не только для высшего общества. Правда, мы давно уже говорим об этом, но ни одна из нас не изменит своего мнения.

Леди Маргарет отодвинула тарелку.

– Вы в своем отделении просто снобы. Вы ничего не понимаете. Если бы вы немножко подумали, то поняли бы, что, если мы получим право голоса для себя, мы, таким образом, просунем ногу в дверь и такие люди, как Эви, получат его в свое время, когда мы будем уверены, что они понимают, как пользоваться своей властью.

Леди Вероника уже вставала, бросив скомканную салфетку на тарелку.

– Большое спасибо за чай, Эви, но нам уже пора освободить вас. Вам еще предстоит много работы.

Она взяла леди Маргарет под руку, чтобы помочь ей подняться. Но та отказалась вставать.

– Я не уйду, пока не услышу, что Эви об этом скажет.

«Много могу сказать», – подумала Эви, но вслух ответила:

– Такие люди, как я, предпочли бы иметь право голоса сейчас, вместе с вами, если вы не против, миледи. У нас есть головы на плечах, и нам бы не помешало иметь кого-то своего в правительстве.

Леди Маргарет вспыхнула:

– Ну, вы так говорите, потому что по-другому не можете сказать. Потому что, если вы не согласитесь с леди Вероникой, вы поставите под угрозу ваше положение в этом доме. Насколько мне известно, ваши хозяева недолюбливают семью Форбс, так что совершенно очевидно, что вы чувствуете себя неуверенно.

Лицо леди Маргарет было истощенным и желтоватым, несмотря на краску, заливавшую и шею тоже. Руки у нее дрожали, глубокие тени лежали под полными страха глазами. Она наносила удар наобум, как ребенок.

Эви мягко сказала:

– Вам нездоровится. Было бы лучше, если бы вы пошли полежать.

Леди Вероника вывела подругу из кухню, крикнув через плечо:

– Спасибо, конечно, за чай, Эви.

* * *

Вечером, после ужина, состоявшего из бульона из телячьих ножек и кролика, тушенного в молоке, когда кухня уже приобретала безупречный вид под умелыми крепкими руками Дотти, Сары и Энни, Эви, как обычно, выскользнула наружу подышать воздухом. Они с Саймоном гуляли по дорожкам, вдыхая аромат роз, высаженных справа обнесенного стеной сада и предназначенных для срезки. Он сорвал одну и счистил шипы. Им больше не нужны были слова, только быть вместе. Он чуть сжал ее пальцы, когда они обсуждали, сколько номеров они смогут обустроить, так чтобы гостиница приносила доход, на который все они могли бы жить. Саймон хотел, чтобы они могли проводить свадебные торжества, и она подумала, что, если правильно рассчитать все расходы, проведение свадеб могло бы быть отличной идеей.

– Но нам потребуются сады, где гости могли бы прогуливаться, – сказала она.

Он засмеялся.

– Я так и думал, что ты это скажешь.

Ночь еще не наступила, и, когда они направились к восточному крылу, ей почудилось какое-то движение у дальних конюшен, где стояли запряжные и охотничьи лошади, в том числе Скакун. Но не рядом, а сзади. Саймону тоже что-то показалось, и они пошли вперед, но потом остановились.

– Это Норман, он проверяет Скакуна. Жеребец вроде как споткнулся на булыжнике, – сказал Саймон, притянув ее к себе и целуя.

– Мне скоро надо уходить. Старик вышел на тропу войны, потому что младшие садовники все разбежались после работы. Он решил, что солнце повредило нам мозги.

Она поднялась на цыпочках, притянула его голову к себе и прижалась губами к его губам. Она отпустила его, только когда почувствовала, что он начал смеяться.

– Я так влюблен в тебя, и ты так меня волнуешь. Мы на верном пути, Эви. Уже недолго осталось ждать.

У дальних конюшен лошади как будто участвовали в разговоре, они тихонько заржали и переступали копытами в стойлах. Эви махнула рукой в их сторону и, улыбаясь, сказала:

– Видишь, они согласны.

Саймон шагнул вперед.

– Что это?

Она посмотрела туда, куда он указывал, и сначала ничего не заметила, но потом ей показалось, что оттуда идет дым. Или что это было? Хотя ночь еще не полностью опустилась, рассмотреть что-то с такого расстояния было невозможно. Они ускорили шаг. Теперь они уже почувствовали запах дыма, да, точно, белая струйка просачивалась из сарая с сеном за конюшнями.

– Господи, – выдохнул Саймон.

– Это не в стойлах, – прошептала она. Они бросились бегом к конюшням. Теперь дым уже шел клубами. Они услышали ржание и удары копыт. Лошади брыкались и рвались из стойл.

– Давай. – Саймон схватил ее за руку, и они побежали по дорожке к конюшням. Кусты роз вцепились ей в юбку. Она рывком освободилась и крикнула:

– Беги, ты быстрее успеешь!

Он прибежал первым и сразу же бросился к двойным дверям. Она увидела, как он дернул за ручку и выругался.

– Черт, там висячие замки!

Дым выходил из-под огромных тяжелых дверей, и ржание перешло в пронзительный визг.

Эви метнулась к пожарному колоколу, дернула изо всех сил и закричала:

– Пожар! Пожар!

Саймон искал что-нибудь, стальной прут, кирпич, и наконец у стены нашел лопату. Он начал бить по замку. Громкие удары и звук колокола вызывали еще бо́льшую панику у лошадей. Удары копыт и лошадиный визг усилились, и теперь уже стало слышно потрескиванье огня.

– Господи, Эви, проклятый замок не поддается, я не могу разбить его.

Эви все сильнее била в колокол и уже вопила что есть мочи:

– Пожар!

Во дворе уже появились конюшенные с Норманом во главе, и наконец замок разлетелся. Эви и Саймон вместе с конюшенными бросились внутрь, но ворвавшийся воздух разжег пламя, и сухая солома быстро запылала. Их отбросило наружу, но никто не пострадал. Вокруг трещало в огне сено и солома, и раздавалось пронзительное повизгивание лошадей. К ним присоединились Арчи и Джеймс под руководством мистера Харви, но его оттеснил Норман, отдававший четкие указания. Все бросились открывать стойла и выводить лошадей. Охотничьи жеребцы становились на дыбы и брыкались в дыму на фоне языков пламени.

Прибежали садовники, и старший садовник, Стэн, отправил их качать воду из пруда. Эви вернулась к заднему стойлу, схватила поводья брыкающейся кобылы и без всякого страха вывела ее наружу. Она увидела, что Саймон делает то же самое, обходя пламя и кашляя в дыму и увертываясь от горящей соломы.

В конюшни ворвался Роджер и выхватил поводья охотничьего жеребца у конюшенного.

– Иди за следующим.

Он вывел его наружу, прислоняясь к могучему плечу, заставляя жеребца перейти на шаг. Эви, выйдя за ним, отвела кобылу в сторону и стала поглаживать ее.

– Все хорошо, все хорошо, девочка.

Кобыла дергалась, храпела, а потом встала на дыбы. Эви продолжала держать ее за веревку, оглядываясь в поисках Саймона. Как он?

И тут как раз он появился вместе со Скакуном и передал поводья конюху, который мгновенно успокоил животное. Другой конюх забрал поводья у Эви. Садовники подвели насосы и принялись поливать здание водой из шлангов. Пошел пар. Она увидела, что из дома выбежали мистер Оберон и леди Вероника: она – накинув шаль, он – в рубашке и брюках. Оберон крикнул:

– Вер, только не ты. Не подходи.

Эви смотрела, как он вбежал в конюшни, и тут раздался треск падающей балки.

– Об! – пронзительно закричала леди Вероника.

Конюх вывел еще одного охотничьего жеребца. Тот в панике все время стремился встать на дыбы – у него была подпалена попона. Языки пламени вырвались из окон сарая, и Эви потянула Саймона назад. Наконец показалась последняя брыкающаяся лошадь. Ее вел мистер Оберон. Это был Бигбой, только оправившийся после операции по зашиванию раны, полученной на охоте две недели назад. Мистер Оберон выглядел совершенно закопченным, рубашка стала совсем черной от сажи. Он прошел рядом. Эви сказала негромко:

– Вас можно принять за шахтера.

Он взглянул на нее.

– Я бы гордился этим, Эви Форбс.

На руке у него пузырился ожог.

– Вы бы обработали это, – пробормотала она.

Он ответил:

– Несущественно по сравнению с Тимми.

– Это так, – отозвалась она. – Но все же.

В ее душе больше не осталось ярости. Все ушло после последней атаки Роджера. Во многом мистер Оберон был неплохой человек, он просто делал ошибки. А кто их не делает?

Леди Вероника бросилась к нему и потащила его домой. Бигбоя забрал конюх. Эви вспомнилась та, другая, ночь у ближних конюшен. Казалось, с тех пор прошла вечность. Кто может знать заранее, как поведет себя, если изобьет собственный отец? Впервые за долгое время она почувствовала возрождение сочувствия по отношению к нему.

Во дворе Роджер хвастался своими подвигами, но Саймон оборвал его:

– Эй, ты, придурок, ты взял лошадь у парня и послал его обратно в этот ад.

И все. Этого хватило.

Позади всех показалась фигура леди Маргарет. Леди Вероника потянула мистера Оберона мимо нее. Какие-то слова были сказаны, и к утру леди Маргарет уже не было. Конюшни превратились в залитое водой, дымящееся пепелище. Всем сказали, что это была нелепая случайность. То ли молния ударила, то ли копыто лошади высекло искру из камня.

Имя леди Маргарет никогда не всплывало в разговоре и не должно было, потому что она могла в один прекрасный день выдать участие леди Вероники в движении суфражисток. Однако все знали, что устраивать поджоги частного имущества входило в методы семейства Панкхерст, и Эви задавала себе вопрос, действительно ли эта глупая девица всегда делала то, что ей прикажут.

Через неделю началось строительство новых конюшен, и в Истерли Холл приехал капитан Уильямс, чтобы проверить, что с леди Вероникой все в порядке и она в безопасности.

Глава 18

В воскресенье, первого августа 1914 года, в день начала банковских каникул, Джек и Мартин ползли вверх по восточному склону холма по направлению к Корявому дереву. Их красные нарукавные повязки стали коричневыми, запачкавшись землей. Они устроили привал под можжевельниками, а это составляло две трети пути, который они должны были преодолеть. Джек потребовал, чтобы его группа проползла на локтях весь путь и добралась до самого высоко растущего куста.

– Передохнем, ребята, – шепнул он. Они устроились в узкой полоске тени и таким образом смогли отдохнуть от палящего летнего солнца, смакуя каждый глоток воды из их походных фляжек. Джек вытер рот и ухмыльнулся, глядя на Мартина:

– Лучше, чем потеть в забое, а, парень?

– Ага, попотеем всласть, ползая по холму по локоть в овечьем дерьме.

В ответ раздался тихий смех. Джек тоже засмеялся. Вон, слева, лейтенант Брамптон. Взвод-то его, именуемый командой красных, представлял собой легкую мишень рядом с можжевельником, и если бы не его, Джека, осторожность, зеленый взвод лейтенанта Свенсдейла, оборонявший вершину, давно бы уже расстрелял их холостыми, и красные проиграли бы в учении и потеряли право на бесплатное пиво из-за этого болвана. Джек осмотрел винтовку. Отличный ствол, так удобно ложится ему на плечо. Он развернулся, положил винтовку на плечо и прицелился в Брамптона. Бабах! Он почти услышал звук выстрела и представил, как пуля пробивает самодовольную черепушку. Вот уж запомнился бы первый день банковских каникул.

– Полегче, парень, – пробормотал Мартин.

Джек тряхнул головой и улегся на спину, глядя в небо из-под полуприкрытых век.

– Когда я прикончу его, никто не узнает, будь спокоен.

Колин, младший капрал взвода, подполз поближе и, перекатившись на спину рядом с Джеком, сказал:

– Сержант, я только что прополз через кучу овечьего дерьма, и мне нужно покурить и отлить. Я весь мокрый от пота. Лучше бы я остался в этой чертовой шахте.

Джек поднял руку.

– Ты там и окажешься, если ты хоть одно слово скажешь громче, чем шепотом, Кол. И, чтобы ты не задавал вопросы, скажу сразу, что нет, ты не можешь встать, чтобы отлить, и никакого курева. Свенсдейл послал разведчиков, или, во всяком случае, они на своих постах и не дремлют. Выпустишь дымок, и я тебя прибью.

Саймон тоже был теперь с ними. В руках у него был перископ, который сконструировал Джек в тот вечер, когда они прибыли на учения. Он тогда уже понял, что кусты можжевельника – отличная точка для наблюдения.

Брамптон уже подползал. Лицо его обгорело от солнца, но не так сильно, как у шахтеров, непривычных к свету.

Джек на секунду расслабился. Воротничок формы натирал ему шею. Он поднял перископ. Рядом уже слышалось тяжелое дыхание Брамптона.

– Есть какое-то движение, сержант?

Джек протянул ему перископ.

– Проверьте сами, – и после секундной паузы добавил: – Сэр.

– С перископом вы отлично придумали, сержант, – шепотом сказал Брамптон, поднимая прибор.

– Ага, это мой брат Тимми, вы знаете, тот, что погиб в вашей шахте, смастерил его, когда планировал бой для своих оловянных солдатиков.

Лейтенант Брамптон опустил перископ. Краска бросилась ему в лицо. Наступило неловкое молчание. Саймон вскинул глаза на Джека. Колин внимательно рассматривал муравья, ползущего по травинке. Берни тихонько присвистнул. Мартин махнул тем, кто только что дополз до них, оставаться на месте.

Брамптон шепотом сказал:

– Я вижу блеск биноклей. Они настороже. Уже недолго осталось. Предупредите людей, пожалуйста. Сержант. Я очень сожалею по поводу Тимми. Это целиком моя вина.

Он посмотрел на противоударные часы. Отвлекающее нападение, в котором предстояло участвовать трети их взвода, возглавляемой капралом Джеймсом Смитом, лакеем Брамптонов, должно начаться в два часа тринадцать минут. Назначить маневр на такое необычное время было идеей Брамптона. Устроить отвлекающий маневр придумал Джек.

Брамптон отполз к своей группе. Мартин схватил Джека за плечо.

– Может, хватит, старик? Прости, но, хотя ты собрал великолепную команду, он сделал тебя сержантом и предоставил твоему отцу отличные инструменты. И он извинился.

– Он убил Тимми.

– Но не намеренно. Он такой же парень, как и все мы.

– Отвали, Март.

С тех пор как погиб Тимми, Джек не чувствовал внутри ничего, кроме холода, и теперь пришло время, чтобы что-то растопило этот холод. Помочь могло единственное средство: увидеть щенка Брамптона на шести футах под землей.

– Пригните голову, капрал, – ухмыльнулся он. Понятно, что это не так просто. Он мельком взглянул на Брамптона, который в очередной раз сверялся с часами. Все ждали. Но для этого бывали места и похуже. Он снова перевернулся на спину. В пятницу отец дал ему прочитать статью в «Таймс», где говорилось о том, сколько договоров нарушила Германия, как она разворачивает свои военные амбиции, и, если не помочь Франции и Бельгии, Британия будет виновата в постыднейшем вероломстве.

Джек прикрыл глаза рукой, чтобы защититься от слепящего солнца, и принялся рассматривать формы облаков, плывущих по небу. Но если должны начаться бои, ясно, что они будут в Ирландии, где частные армии католиков и протестантов уже готовы устроить конец света. Пойти на войну? Это не нужно, для войны есть армия. Но, черт, он бы тогда получил шанс рассчитаться с Брамптоном, а тогда он сможет вздохнуть свободно и вернуться к Рождеству, и все – дело сделано. Тогда, может быть, все образуется с Милли, и Эви даже сможет начать свое дело с гостиницей. Девчушка так долго ждала и так много работала. Теперь все готово, и агент сказал, что уже поступил первый отказ от того дома.

Мартин толкнул его в плечо.

– Слышишь их?

Джек перевернулся на живот, готовясь к вылазке. Треть взвода под командованием Стива, сына Бена, наносила удары холостыми с другой стороны холма, и он уже представлял, как они перезаряжают винтовки после выстрелов. Брамптон на корточках припал к земле, как будто стоял на старте, отсчитывая рукой секунды. Они с Джеком договорились, что через тридцать секунд караульные на этой стороне холма будут сняты для дополнительной поддержки атаки.

– Помните, полная тишина во время приближения, пока они нас не увидят. Передайте остальным, – прошипел Джек. Он увидел, как люди кивают в знак того, что предупреждение получено. Люди Брамптона получали такой же приказ, и Джек увидел, как кивает Роджер. На лице камердинера застыло выражение глубокого отчаяния. Он заметил усмешку Джека. На учениях и занятиях по строевой подготовке по субботам Роджер был прикреплен к Брамптону как денщик и должен был участвовать во всех учебных мероприятиях. Взвод был в восторге. Роджер едва отличал левую ногу от правой, а команда «кругом!» стала для него настоящей катастрофой.

Джек не сводил глаз с Брамптона и, как только тот махнул рукой, бросился вперед через можжевельник вдоль барсучьей тропы, ранее им замеченной. По ней было легче передвигаться. Он скомандовал своим людям найти похожие места и делать то же самое, и вскоре они скрючившись двигались вверх по холму с винтовками наперевес. За спиной у него раздавалось тяжелое дыхание – Мартин, как всегда, следовал за ним вплотную. Слева не отставал Брамптон и все остальные, кроме Роджера, но его и за мужчину-то не считали, так что его можно было не учитывать. Будет болтаться сзади, подальше от опасности, тут и думать нечего.

До сих пор их не обнаружили. Вдали слышались крики команд, на востоке стреляли холостыми по группе Стива. Похоже, это может сработать, черт побери, может. Кровь закипела, и он всей своей тяжестью бросился вперед. Они были уже совсем близко от вершины. На другой стороне холма пошли врукопашную. Слева собралась небольшая кучка людей с голубыми повязками – это раненые. Позади стояла группа арбитров, одним из которых был капитан Уильямс из стрелкового полка Северного Тайна, вернувшийся из своей поездки в Фолкстон. Бочка с водой, священный грааль учений, стояла в центре, охраняемая караулом из восьми человек. Они не замечали приближения команды красных.

Вдали показался Свенсдейл, увидел их и сгруппировал половину своего взвода, и они начали приближаться к красным. Джек атаковал справа, Брамптон слева, как и планировали. Свенсдейлу пришлось разделить свой взвод, но он не отправил еще людей для защиты бочки.

– Отрезай, отрезай их! – орали Свенсдейл и его сержант.

Брамптон заорал:

– Капрал, возьмите левый фланг, я возьму правый. Джек, мы прикрываем ваши фланги.

Джек бросил взгляд на Мартина.

– Не останавливаться, давай, Сай, все остальные, давайте.

Он продолжал продвигаться вперед прежним шагом, и теперь люди Брамптона бросились в схватку, атакуя с обоих флангов зеленых, которые остановились, только чтобы перегруппироваться. Джек рванулся вперед, подбираясь к бочке. Его люди следовали за ним. Обалдеть, это было в точности как в тот раз, когда они спасали священника. Только теперь против них были два отряда с винтовками, нацеленными на них. Джек вильнул в сторону. Саймон следовал вплотную за ним. Колин тоже. Бабах. Арбитры крикнули:

– Номер четырнадцать, убит.

Черт, это Мартин. Ладно, Колин знает, как выполнять задачу, и знает, как бежать, уклоняясь от выстрелов.

– Слева, Форбс. Слева! – это орал Брамптон, предупреждая его.

Джек увидел поднятый приклад и выбросил руку, отражая удар, и тут же ударил в челюсть. Человек обмяк и свалился. До бочки с водой оставалось совсем немного, но люди Свенсдейла рванулись к ним и с ревом атаковали взвод Джека. Он крикнул:

– Сай, возьми двоих и охраняй бочку. Остальные со мной. Колин тоже.

Он бросился в атаку на зеленых, навстречу орущим лицам. Стучали, сталкиваясь, винтовки. А рядом Колин пинками и ударами головой оттеснял противника. К ним присоединился Брамптон и заставил противника отступить, создавая проход для Саймона. Джек увидел, как вместе с Джеймсом и Энди Саймон добрался до бочки. Арбитры засвистели, но команда Свенсдейла продолжала бороться, на каждом из лиц зеленых была написана ярость. Никто не останавливался.

Рядом с Джеком Брамптон бросил пистолет и схватил винтовку, отобранную у кого-то из зеленых, и, вооружившись ею, погнал противника обратно, и точно так же действовали Джек и все остальные. Снова засвистели свистки, и на этот раз Брамптон, похоже, пришел в себя и остановился с криком:

– Хватит, народ! Остановились! Мы победили!

Сержант Свенсдейла придерживался другого мнения и ударил Брамптона прикладом в лицо. Брамптон осел прямо перед Джеком, кровь брызнула у него из носа и рта. Джек услышал бешеный свист арбитров, и в этот момент Колин сказал:

– А вот это я тебе так не оставлю.

Он поднял приклад, но Джек блокировал одновременно его и винтовку сержанта зеленых, которую тот уже занес, чтобы ударить Брамптона еще раз.

– Оставь его мне! – заорал он, бросая винтовку в тот момент, когда Брамптон свалился на землю, стал наносить удары по ребрам сержанта, снова и снова, а потом пинком сбоку сбил его с ног.

– Получи, что заслужил, болван.

Бой закончился, и вскоре все, склонившись, положили руки на колени и тяжело дышали. Немного отдышавшись, Джек оглянулся по сторонам и, увидев Роджера, махнул ему, призывая заняться Брамптоном. Вокруг него красные ликовали, хлопали друг друга по спинам, пока люди Свенсдейла из шахты Хоутон угрюмо молчали, собравшись в кучки. Арбитры делали пометки в планшетах. Солнце по-прежнему пекло, дул легкий ветерок.

Роджер по-прежнему болтался где-то в стороне, разглядывая ногти. Брамптон лежал на земле, выплевывая кровь. Он перекатился на бок и пытался подняться на ноги, но ему явно нужна была помощь. Джек отвернулся, а к Брамптону подошли Колин и Саймон и поставили его на ноги. Форма Джека была забрызгана его кровью. И почему, черт побери, он не дал этому сержанту еще раз пройтись винтовкой по этому засранцу?

Арбитры махали им, подавая знак, что пора возвращаться в лагерь. Мартин делал вид, что едва передвигает ноги, следуя за Джеком. Они начали спускаться с холма, зарываясь каблуками в землю, чтобы пригасить скорость.

– Зови теперь меня просто Лазарем, – сказал Мартин.

Джек засмеялся.

– Ага, пойдет, старик. Ну и как оно, вернуться с того света?

– Нормально, особенно когда на обед нам снова дадут консервы. А не могли бы они предложить нам что-нибудь другое, как ты думаешь? Например, пирог с курицей, испеченный твоей Эви?

Мартин положил руку Джеку на плечо и кивнул в сторону Брамптона, который шел сзади рядом с капитаном Уильямсом.

– Это не ты, случайно, разбил, ему физиономию? – Голос его звучал тихо и серьезно.

Колин оторвался от своей группы и пристроился рядом с Джеком.

– Ну показал ты этому сержанту. Пусть зазубрит назубок, что ему не поздоровится, если тронет кого-нибудь из нас, даже если этот кто-то – сукин сын.

Джек отозвался:

– Да, но это наш сукин сын.

И сам себе удивился.

– В самую точку, – сказал Колин. – Он на самом деле не такой плохой, не то что его папаша, будь он проклят.

Колин заскользил вниз по холму наперегонки с остальными, Джек и Мартин переглянулись и обернулись к Саймону, который спускался к ним наперерез. Все трое кивнули друг другу и тоже бросились бегом в лагерь, находившийся в полумиле от Корявого дерева. Даже тут красные и зеленые не удержались от соперничества. Джек махнул своим не торопиться и дать зеленым прийти первыми. Но зеленые по-прежнему выглядели угрюмо, потому что эту победу им отдали. Когда они вернутся после выходных в шахту, им придется встретиться лицом к лицу со своими марра, и поражение никогда не встречают с радостью.

Джек услышал, как рядом со столовой Брамптон, пожимая руку Свенсдейлу, говорит:

– Не самый лучший день для тебя, Томас.

Речь его звучала гулко, но как по-другому, если у тебя губы все разбиты и распухли.

– Как и для тебя, Об. Я же видел, что произошло. Я разберусь с сержантом Харрисом.

Свенсдейл содрал зеленую повязку с рукава и протянул Брамптону, который сделал то же самое со своей повязкой. Кровь все еще сочилась из раны на его щеке и из носа, явно сломанного.

– Да брось, Томас, в пылу битвы чего не сделаешь. Кому, как не мне, знать, что человек совершает ошибки.

Справа у палатки стоял капитан Уильямс. И в этот момент к арбитрам подлетел на серой лошади посыльный и передал записку. Джек видел их лица, видел, как записка упала на землю. Уильямс подобрал ее и с помрачневшим лицом быстро направился к офицерам территориальных войск, стоявшим перед палаткой. Мартин толкнул локтем Джека.

– В чем дело, старик? Пойдем глотнуть пива, пока его не забрали обратно, потому что оно не оплачено. У меня в горле першит, как будто я наждачную бумагу проглотил.

Джек еще раз взглянул на офицеров и пошел к своему взводу, приступившему уже к еде. Обещанное пиво было налито в оловянные кружки, и какой же у него был чудесный вкус! Все они сняли мундиры и в одних рубашках лениво развалились на земле. Джек любил август, поля с поспевающей кукурузой, запах пропитанной жарой травы, долгие вечера, длинные тени. Наступило время последних радостей лета.

Они закурили «вудбайны», у некоторых были трубки. Здесь собрались все, и красные, и зеленые. Теперь, когда страсти поостыли, они обменивались повязками и рассказами. Победители и побежденные снова стали друзьями.

– Просто поразительно, что пиво делает с людьми, – пробормотал Джек, обращаясь к Мартину.

– Это уж точно. Может быть, это то, что нужно вон тем? – Мартин кивнул головой в сторону офицеров, собравшихся вокруг капитана Уильямса.

– Он там явно не приветственную речь произносит, судя по их лицам, – продолжал он, сорвав травинку и подбрасывая ее в воздух, чтобы определить силу ветра. Пустое занятие, подумал Джек. И так чувствуешь, с какой силой дует ветер.

Он ничего не говорил, но все думал о той новости, которая пришла на прошлой неделе. Все же интересно. Но нет. А что, если… Но как? В такой день? Ирландия или Европа? Лучше бы ни та ни другая.

Саймон набил трубку табаком и сказал:

– Они получат неприятности на свою голову. Вероятно, потому, что свистки свистели, а мы продолжали то, что делали. Готов спорить, он называет нас сбродом. Вот так. Мы сброд, мы все….

Теперь все смеялись, а Мартин посмотрел на часы.

– Я бы убил за кусок хлеба, но сейчас только три. Вот уж не думал, что могу мечтать о солонине.

Джек продолжал наблюдать за капитаном Уильямсом. Офицеры, из которых некоторые были арбитрами, отдали честь, шагнули назад и последовали за ним. При их приближении Джек встал и скомандовал:

– Отделение – смирно!

Все вскочили на ноги, затаптывая сигареты или пряча трубки за спину.

Когда они подошли, подчиненный Уильямса свистнул, чтобы прекратить все разговоры. Уильямс сказал:

– Вольно, солдаты.

Все задвигались одновременно, становясь в положение «ноги врозь». Капитан Уильямс повысил голос, призывая к вниманию.

– Планы поменялись. Мы должны немедленно свернуть лагерь и отправляться домой. Почему? Потому что вся боевая техника необходима сейчас в другом месте, так как армия в настоящее время переведена в состояние боевой готовности в связи с ситуацией в Европе. Благодарю вас за блестяще проведенные учения. Действительно блестящие.

Он повернулся на каблуках. Солдаты смотрели ему вслед. Джек скомандовал:

– Разойдись!

Люди переминались с ноги на ногу и переглядывались. Кто-то схватил кружки с пивом и залпом выпил. Остальные последовали примеру. Джек выругался.

– То есть нам снова на работу.

Мартин покачал головой.

– Нам чертовски повезло. Мы должны быть в Оулд Мод в понедельник, праздник там или нет. Какие тут сомнения.

Брамптон подошел к Джеку.

– Сержант, пожалуйста, призовите их к порядку.

Джек повиновался. Брамптон сказал:

– Ваш выходной сохраняется. Если действительно начнется война, одному богу известно, когда у вас будет другой, если нас призовут. Не исключено, что мы вернемся только к Рождеству. Так что завтра вы остаетесь в кругу семьи. День будет вам оплачен по вашей обычной ставке. Скомандуйте «отбой», сержант.

Джек отдал команду, и тут же начались вопросы:

– Война?

– С чего это вдруг, черт побери?

– Но у нас же есть армия, господи, зачем мы им?

Лагерь свернули в практически полной тишине. Джеку день уже не казался таким светлым. Вокруг все потемнело. Армия, она, может быть, и есть, но они-то территориальщики, прошли учения – и могут понадобиться. Как оказалось, все это совсем не игра.

Леди Вероника услышала стук копыт на посыпанной гравием дороге, только пробило шесть часов вечера. Было воскресенье. Она выгуливала Изюма и Ягодку во французском саду и заторопилась посмотреть, кто приехал, до завтрашнего дня не ожидая ни Ричарда, ни Оберона. Не были предусмотрены и визиты, слава богу, и гости по случаю банковских каникул. Слуги только что завершили уборку спален, в том числе апартаментов лорда и леди Брамптон. Их приезд был единственным темным пятном в ближайшей перспективе. Мачеха поднимет брови и начнет спрашивать, когда же Вероника объявит, что ждет сына и наследника. Ну что ж, наследника не будет. Может быть, потому, что она всегда лежит и ждет, когда все закончится?

Дойдя до кедра, она увидела Ричарда и Оберона. Господи, что случилось? Оба должны быть сейчас в лагере и играть в солдатики. Черт! Это значит, что придется провести еще один вечер с Ричардом и, что еще хуже, еще одну ночь. Она выпрямила спину и направилась к мужчинам. Оба уже остановились, их лошади били копытами. Изобразив на лице улыбку, она крикнула:

– Что у вас произошло? Солдаты взбунтовались?

Ричард, надо признаться, выглядел великолепно в военной форме, но все равно он оставался ее мужем, то есть тем, кто ограничивал ее свободу, превращая ее жизнь в тягомотину бесконечных визитов и приемов, в пучину темной бессмысленности. Он поднес стек к кепке.

– Никоим образом, все прошло блестяще, но подожди секунду, Вероника. Я все тебе расскажу. Один момент!

Лицо Оберона выглядело далеко не так великолепно. Она крикнула ему вслед:

– Я вижу, ты с трофеями, Об.

Леди Вероника дожидалась их в Голубой гостиной, стоя у окна и глядя поверх балюстрады на дальние холмы. Часть урожая уже была собрана, и под лучами солнца солома казалась совсем розовой. Они казались очень мрачными. Может быть, потому, что министр иностранных дел предложил собрать совещание основных держав, чтобы попытаться прекратить грызню между Австрией и Сербией из-за этого убийства? Но ясно же, что среди всех этих стран нет настолько безмозглой, чтобы начать войну. Скорее они такие хмурые, потому что с учениями что-то пошло не так. Мужчинам свойственно принимать свои игры всерьез.

Дверь открылась. Она обернулась и увидела Ричарда. Лицо его было осунувшимся и усталым. Ее кольнуло чувство вины – она испытывала его всякий раз, когда он приезжал в отпуск. Ей следовало бы быть поласковее с ним, но она не могла или, возможно, не хотела. Вероника глубоко вздохнула. Она должна постараться. Сегодня она постарается, может быть, если она вообще способна на это. Она сказала:

– У тебя такой усталый вид, дорогой. А для приема все уже готово, и, может быть, нам придется все-таки для волованов взять лобстеров. Я знаю, что ты предпочитаешь крабов…

Он тряхнул головой.

– Вероника, пожалуйста…

Он подошел к ней и встал рядом. Взгляд его был полностью сосредоточен на открывающемся из окна пейзаже. Казалось, он впитывал в себя каждый изгиб ветви, запоминал каждую тень. На балконе сидели синицы, и он хотел запечатлеть в памяти пение птиц. Не оборачиваясь, он произнес:

– Крабы для меня не имеют значения, драгоценная моя Вероника. Видишь ли, мне очень жаль, но я вынужден оставить все это тебе. Меня здесь не будет, потому что меня призывают. Ну, собственно, всех призывают. Официально это называется «предмобилизационный период», но тебе следует приготовиться к моему отсутствию, возможно, долгому. Не думаю, чтобы это представляло для тебя большую трудность, – с невеселой улыбкой добавил он. В глазах его промелькнула обида. – Так что продолжай готовиться к приему. Я попросил Роджера сложить мои вещи. Перед отъездом я зайду к тебе. Стюарт меня отвезет, если ты сможешь обойтись несколько часов без «Роллс-Ройса».

И он вышел. Смысл сказанного наконец дошел до нее, и она бросилась за ним.

– Что значит – призывают?

Каблуки его сапог стучали по ступенькам лестницы.

– Флот получил приказ отплыть на север и занять позицию в Скапа Флоу[38]. Бог знает, что будет. Германия сосредоточивает войска.

Он вошел в свою спальню и плотно закрыл за собой дверь.

Вероника не видела его до самого вечера, когда в восемь часов он снова появился в гостиной.

– Я распорядилась, чтобы для вас с Обом приготовили обед.

Она должна была бы зайти к нему, пока Роджер паковал вещи, но что она могла ему сказать?

Он вздохнул.

– У меня нет времени, дорогая. Я уезжаю прямо сейчас. Джеймс отнесет мои чемоданы.

Она вышла из гостиной вместе с ним.

– Тебе все-таки нужно поесть. Я попрошу на кухне, чтобы тебе завернули с собой что-то из еды.

– Я поем в дороге.

Он уже перепрыгивал через ступеньки, и ей пришлось спускаться бегом, чтобы поспеть за ним. У выхода он протянул руку мистеру Харви.

– Спасибо за заботу. Позаботьтесь о леди Веронике, мистер Харви. Она все вам объяснит.

С лестницы раздался голос Оберона:

– Нет, Джеймс, спасибо. Я сам возьму чемоданы.

Он тоже сбежал вниз по ступенькам. Умытый, брат выглядел немного лучше. Он отнес чемоданы к автомобилю, и Стюарт погрузил их в багажник. Ричард стоял рядом с Вероникой у колонн портика. Он долго смотрел на кедр, потом сказал:

– Такое впечатление, что он выдержит любые испытания. – Он говорил совершенно спокойно.

– Ему придется? – задала вопрос Вероника.

Он взял ее руку и поцеловал.

– Думаю, нам всем придется. Если начнется война, я сильно сомневаюсь, что она быстро закончится, что бы там ни писали газеты. Посмотри на нашу промышленность, на наши машины. Подумай, какая мощная у нас артиллерия, какие гигантские субмарины. А заводы, а вооружение? Это будет совсем другая война, чем раньше, Вер. До черта долгая и изнурительная. Мой генерал такого же мнения. Я попытаюсь черкнуть тебе несколько слов оттуда, конечно.

Он отпустил ее руку, но не сделал попытки поцеловать ее. Просто ушел в этой своей форме, может быть, на войну.

Вероника хотела броситься за ним, но что она скажет? И она осталась на месте и смотрела, как они с Обероном обменялись рукопожатием и о чем-то недолго, но с жаром говорили. Потом Ричард обернулся к ней и помахал рукой, перед тем как сесть в машину. Стюарт завел мотор, и автомобиль тронулся.

Утром ей позвонили большинство приглашенных, чтобы сообщить, что они не смогут присутствовать на обеде, потому что все поезда забрало правительство. Она поняла, что по железным дорогам будут перевозить войска. Как быстро все происходило. Настолько быстро, что она не способна была сообразить, что к чему. Будет ли его часть базироваться в стране или они поплывут куда-то на корабле? Но куда?

Оберон сказал ей за завтраком, что Ричард организовал так, чтобы его зачислили в Стрелковый полк Северного Тайна вместе с теми из его территориальщиков, кто пожелает, поскольку они блестяще показали себя на учениях и по уровню военной подготовки практически равны солдатам регулярных войск.

– Он не хотел, но я настоял. Не хочу упустить эту возможность. Думаю, отец уже говорил с генералом, человеком невозмутимым и сдержанным в оценках, и тот сказал, что это долгая история, хотя все остальные говорят совершенно иное. Сегодня праздник, так что я поговорю попозже с нашими людьми. Скорее всего они тоже захотят воспользоваться случаем.

– Это скоро не закончится, – резко сказала Вероника. – То, что говорит Ричард, – это серьезно. И раз он считает, что это надолго, значит, так оно и есть. Я запрещаю тебе. Ты остаешься здесь. Война – это не игра, будь она проклята. А что я буду делать со всей этой едой? Никто не приедет, даже отец.

Оберон засмеялся, несмотря на распухшие губы.

– Нет худа без добра, Вер.

И вот уже они оба смеются, но как-то пронзительно и напряженно, а мистер Харви стоит рядом с буфетом с таким видом, будто свидетельствует, как неуклонно рушится весь его привычный мир.

Вероника резко оборвала смех, ощущая, как внезапно ее пронзил холод и страх.

– Мистер Харви, давайте не будем тревожить персонал, пока не будем знать наверняка. Вы не возражаете?

Прозвучавший вопрос был приказом.

После завтрака Вероника и Оберон зашли на кухню и предупредили, что из-за проблемы с поездами большинство гостей не смогут прибыть, поэтому прием отменили.

– Капитана Уильямса также не будет, – добавила Вероника.

Последовало долгое молчание, а Эви задалась вопросом, неужели наверху не понимают, что у тех, кто внизу, есть глаза и уши и они читают газеты и обладают умственными способностями сложить два и два и получить четыре. Неужели они действительно думают, что никто не заметил, как рано вернулись с учений Саймон, Берни и Джеймс, как капитан исчез мгновенно, и что им, конечно, известно, что поезда отменены, поскольку Джеймс слышал, что мистер Харви говорил миссис Грин.

– Мы бы предпочли, чтобы вы отнесли всю еду на праздник, если миссис Мур не возражает. Идите, празднуйте, желаем вам хорошо провести время. Ведь никогда не знаешь…

Вероника оборвала фразу.

На следующий день, четвертого августа, немцы вошли в Бельгию. Британия, будучи гарантом нейтралитета бельгийцев, вручила ультиматум немецкому послу в Лондоне, и к одиннадцати вечера Россия, Франция и Великобритания объявили войну Германии и Австрии.

Глава 19

Те, кто пожелал записаться в Стрелковый полк Северного Тайна, были приняты, к их удивлению, без малейшего промедления и отбыли вот так просто, едва была объявлена война. Истерли Холл опустел. Эви по своему разумению готовила завтрак для леди Вероники с уменьшенным числом блюд, но тут же получила запрет от мистера Харви, настаивающего на прежних стандартах, во всяком случае, до поступления дальнейших указаний.

Арчи относил еду в столовую. Эви должна была сама варить и относить овсяную кашу в зал для прислуги, потому что Дотти три дня назад уехала в Ньюкасл искать работу на только что открывшихся предприятиях военной промышленности, по-видимому, подготовленных заранее. Кев, коридорный, отправился в призывной центр записываться в солдаты. Эви и Энни убрали стол, сожалея об отсутствии Сары, которая накануне последовала за Дотти.

Мистер Харви появился на кухне в сопровождении миссис Грин. Миссис Мур в большой кладовой проводила учет имеющихся продуктов. Он вызвал ее, чтобы объяснить, что накануне поздно вечером звонил лорд Брамптон и потребовал разбудить леди Веронику, поскольку он желал с ней поговорить. Мистер Харви так и поступил, и утром леди Вероника передала ему пожелание милорда, в соответствии с которым Истерли Холл будет превращен в санаторий для долечивания раненых солдат. Рот мистера Харви был до такой степени сжат, что ему должно было быть больно.

Эви удержалась от улыбки. Телефон всего несколько месяцев как был установлен в доме, и мистер Харви относился к нему как к механизму, способному взорваться в любой момент, с ужасом беря в руки трубку. Но санаторий? Возможно, это была единственная добрая мысль, пришедшая Ублюдку в голову за всю его жизнь.

Мистер Харви попросил миссис Мур и миссис Грин пройти с ним в его гостиную, где они могли бы обсудить осуществимость этой затеи так, как это озвучила леди Вероника. В заключение он сказал:

– Мы должны подумать, бросаться ли нам делать дополнительные закупки продуктов для наших повседневных нужд, как это делают другие, или самим подавать пример и не впадать в панику. Вопрос стоит так: патриотизм против прагматизма, покупать или не покупать?

Слуги разбежались по своим делам. Лил уехала накануне в Лондон. Джеймс и Артур, а с ними еще трое слуг-мужчин записались в солдаты и отбыли в свою часть. Берни, Томас и Саймон тоже уехали, как и часть других младших садовников, а также больше половины конюхов.

Эви резко опустилась за кухонный стол. Саймон.

Она тогда сказала, схватив его за лацканы пиджака:

– Не уезжай!

– Я должен, – ответил он, взяв ее за руки. Она все еще ощущала прикосновение его ладоней, теплых и сильных.

– Нет, Сай, не ты.

Сейчас она повторила одними губами эти слова.

– Здесь ты в безопасности. Кто-то должен остаться жить. Джек уходит. Тимми больше нет. Мне нужен кто-то, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как ты не понимаешь?

Она уже почти кричала. Он прижался губами к ее губам со словами:

– Я останусь жить, я знаю. Война продлится недолго. Вся наша команда идет, поэтому иду и я. Будет интересно.

Она взглянула на побелевшие костяшки пальцев. Оказывается, она с такой силой вцепилась в столешницу, что пальцы онемели. Рядом лежала куча прихваток. Она схватила одну и швырнула ее со всей силы через кухню.

– Интересно?! А как насчет нашей команды, глупый, прекрасный мой парень? Будь проклята война! Будь она проклята, и будь проклят Оберон, потому что он взял тебя с собой.

Она сунула руку в карман фартука. Там лежала фотография. Они съездили в Госфорн, он в военной форме, она в своем лучшем платье, нашли фотостудию и сфотографировались. Вот они оба, на фоне фикуса, черно-белые и застывшие. Скоро она вставит фотографию в рамку, но не сейчас. Эви сунула фото в карман. Не сейчас.

Раздался голос Энни из моечной:

– Да что ты психуешь, Эви! Они маршируют по площади в Ньюкасле, Роджер там все им портит – команда «кругом» ему точно не по зубам. Успокойся, все кончится, и эти дурни даже не понадобятся, а если и понадобятся, от них будет столько же пользы, сколько от прихватки на кухне, и их отошлют домой. Они же не солдаты, только под ногами будут путаться.

Открылась дверь, и на пороге появилась миссис Мур.

– Генералы поступят по-другому. Скажут, что они нужны, потреплют по щечкам и отправят по домам.

Все неожиданно расхохотались. А что на самом деле еще остается делать?

Вошла миссис Грин и села за стол. Странно.

– Мы не справимся с тем персоналом, который остался, если здесь устроят санаторий для раненых. Что бы вы предложили, Эви?

Миссис Мур опустилась на табуретку рядом с экономкой.

– Я сказала, что у тебя могут быть идеи, Эви. Ты всегда что-то придумываешь.

Обе женщины смотрели на Эви, как будто ожидали, что у нее есть решения всех мировых проблем, но их у нее не было. Миссис Мур повернулась в сторону моечной и позвала:

– Энни, хватит там прятаться за кастрюлями! Иди сюда и попей с нами чаю. Нам всем вместе нужно напрячь мозги, подумать, что делать, раз лорд Брамптон хочет превратить этот дом в больницу. Какой вздор! Зачем это нужно?

Эви разлила чай по чашкам. На самом деле это, может быть, не такой уж вздор, и если кто-нибудь из стрелков Северного Тайна будет ранен, она бы хотела быть здесь, чтобы помогать. Передавая чашки, она подумала о леди Веронике. Хотелось бы той, чтобы капитан Уильямс оказался здесь, если бедняга унес с собой лишь один поцелуй руки? Так, во всяком случае, сообщил Джеймс. И почему нет никаких признаков, что будет ребенок? Конечно, они поженились только в мае, но все-таки.

Энни присела за стол. Руки у нее были все такие же красные и воспаленные, как и всегда. Эви убежденно сказала:

– Нам нужны опытные люди, потому что кухня – это источник жизни. Еда важна для всех, и для персонала, и для больных. Энни, ты должна работать помощницей на кухне, теперь, когда Дотти ушла от нас.

Энни энергично затрясла головой, и Эви подняла руку.

– Я знаю, там, в судомойне, твоя маленькая империя, и тебе это нравится, а еще ты думаешь, что на кухне будет слишком трудно. Не будет. Ты же видела, как мы работаем. И все отлично получается.

Она старалась тщательно выбирать слова, потому что физические ограничения миссис Мур не должны стать известны миссис Грин. Поэтому она просто очень настойчиво смотрела Энни в глаза, и та в конце концов перестала трясти головой и кивнула. Губы ее расплылись в улыбке. Миссис Мур смотрела куда-то в пространство. Эви продолжала:

– Нам потребуется хотя бы еще один человек, если не два, в кухню и, наверно, двое в моечную. И потом, нам придется завести прачечную. Ох, будет непросто, но это уже ваша забота, миссис Грин.

Экономка вытащила привязанный к поясу блокнот и начала лихорадочно строчить в нем. Миссис Мур обхватила чашку распухшими пальцами и поднесла ее к губам. Эви внимательно посмотрела на нее: никогда еще ей не приходилось видеть повариху такой серьезной. Напряжение росло. Миссис Мур произнесла:

– Да, действительно, нужно продвинуть Энни и найти дополнительных помощниц, потому что, миссис Грин, я вынуждена признаться, что я едва ли справлюсь, и уже давно не справляюсь.

Наступило молчание, только в печи потрескивал огонь и булькала вода в кастрюле. Сердце у Эви упало. Почему именно сейчас, когда миссис Мур нужна была ей как никогда раньше.

Миссис Грин наконец ответила:

– Мы все понимаем это, миссис Мур, отдаем себе отчет и раньше отдавали в сложившейся ситуации.

Какие длинные слова, подумала Эви, только что вы хотите ими сказать? Если вы вынудите миссис Мур уйти, я тоже уйду. Поскольку покупка гостиницы отменяется, я найду работу где-нибудь на военном предприятии. Но вслух она ничего не сказала, потому что в улыбке миссис Грин была какая-то доброта, которую нечасто можно было увидеть на ее лице.

Энни сказала:

– Я не понимаю, что вы говорите, но, если миссис Мур уйдет, я тоже уйду.

Миссис Грин покачала головой.

– Вряд ли кто-то думает об уходе кого-то еще из персонала. У миссис Мур руки, может быть, уже не работают, но ведь ее мудрость осталась. Вы согласны, Эви? Думаю, все должно остаться как есть, и мы с мистером Харви убеждены, что вы уже пришли к какому-то благоприятному для обеих финансовому соглашению?

Эви и миссис Мур переглянулись. Все их хитрости и маневры были давно известны персоналу наверху. Миссис Мур дотронулась до руки Эви.

– Так оно и есть. Несколько месяцев назад я наконец уговорила Эви, чтобы она брала часть моих доходов, и, поскольку леди Вероника была настолько добра, что увеличила тогда же мой заработок, мы смогли организовать всю ситуацию приемлемо для нас обеих.

Вот как. Эви сдержала улыбку. Стало быть, миссис Мур тоже умеет говорить длинными словами. Но дальнейшее обсуждение было прервано криками, доносящимися со двора, ржанием и топотом лошадиных копыт. Причем их было много. Бог ты мой, неужели опять пожар?

Эви и Энни выбежали из кухни и поднялись по лестнице наружу. В конюшенном дворе несколько солдат в хаки старались управиться со стреноженными лошадями. Лошади артачились и шарахались от Изюма и Ягодки, лаявших и кусающих их за ноги. Старший грум с вилами в руках преграждал солдатам вход.

Увидев Эви, он заорал:

– Иди за помощью.

На него наседал сержант с криком:

– Отойди в сторону. Мы действуем в условиях военного времени.

Миссис Грин, отдуваясь, поднялась по лестнице.

– Эви, у вас молодые ноги. Бегите наверх и приведите леди Веронику. Она в столовой.

Эви бросилась обратно, сначала вниз, потом вверх по черной лестнице, сердце у нее бешено колотилось, и, когда она добралась до второго этажа, ей казалось, что оно вот-вот выскочит у нее из груди. Она с силой хлопнула обитой зеленым сукном дверью и ворвалась в столовую.

Леди Вероника читала «Таймс». Мистер Харви резко обернулся, оставив свою позу хранителя кеджери, и поднял руку вверх. На лице его отразился ужас.

– Извините, миледи, но там пришли за лошадями, то есть армия. Собаки тоже внизу. Ужас что творится, прошу прощения. – Эви задыхалась. – Они хотят забрать все, во всяком случае, мне так кажется. Они уже раньше где-то забрали стреноженных лошадей.

Леди Вероника бросила газету.

– Пойдемте со мной, Эви, вы мне понадобитесь.

Она обежала вокруг стола и метнулась к лестнице. Мистер Харви неуверенно произнес:

– Но это невозможно, миледи. Зеленой дверью пользуется персонал.

Леди Вероника не остановилась, только крикнула с лестничной площадки:

– О, успокойтесь, Харви. Пойдемте, Эви. Я не позволю им врываться и делать что им вздумается. Если допустить это, дальше в окна полетят кирпичи. Вы помните шляпу, Эви? Вы мне нужны. Мистер Харви, найдите Стэна, старшего садовника, и всех мужчин, каких сможете найти.

Эви следовала за ней. Они сбежали вниз по главной лестнице и прошли через свято чтимый парадный зал. Эви распахнула огромную тяжелую дверь и придержала ее для леди Вероники. Они выбежали из дома и помчались, хрустя гравием, в конюшенный двор. Эви подвернула лодыжку. Не обращая внимания на жгучую боль, она побежала дальше и догнала леди Веронику. В конюшенном дворе трое солдат удерживали грумов, число которых теперь уменьшилось вдвое, после того как остальные ушли на войну. Другие уже выводили испуганных лошадей во двор. Животные брыкались и вставали на дыбы. У некоторых через поводья были уже продеты веревки.

Лошади зашли и в кухонный двор. Изюм и Ягодка по-прежнему лаяли и кидались во все стороны. Миссис Мур и миссис Грин загнали сержанта за двери конюшни, преграждая ему дорогу. Энни тоже была там. В руках у нее была сковорода, и она старалась ударить его по голове. Сержант уклонился от удара и вырвал сковороду у нее из рук, одновременно отталкивая пожилых женщин, как пушинку.

И тогда Эви атаковала. Она с силой врезалась в него, и он с трудом удержался на ногах. Он сделал шаг назад, и она снова бросилась на него, пользуясь преимуществом неожиданного нападения. Она налетала на него, и теперь ей помогала Энни. Они зажали его у стены конюшни.

– Только попробуй прикоснуться к ним! – орала Эви. – Не смей трогать этих женщин!

Энни пронзительно крикнула:

– Только пошевелись, и я тебя так отделаю, что только мокрое место останется.

Чьи-то грубые руки оттаскивали их назад, но сзади уже встала леди Вероника, так что сержанту пришлось бы оттолкнуть ее, если бы она сделала шаг вперед.

Он поднял стек, собираясь ударить.

– Немедленно опустите это вниз и распорядитесь, чтобы ваши люди убрали руки от мисс Форбс и мисс Фишер, – холодно и жестко сказала леди Вероника. – И, прежде чем вы возьмете хотя бы одну лошадь из этих конюшен, вы будете говорить со мной, вы поняли, или, торопясь скрыться с чужой собственностью, вы забыли, что такое элементарная вежливость?

В голосе ее звучала ярость и годами копившееся отчаяние из-за… чего? Из-за отца, наверно, из-за Ублюдка Брамптона – так подумала Эви. Ягодка теперь прыгала на сержанта и отстала, только когда леди Вероника рявкнула на нее:

– Бога ради, хватит, глупая псина!

Солдаты, державшие Эви и Энни, опустили руки, когда сержант подал им знак. Сам он сунул руку в нагрудный карман и протянул леди Веронике требование о реквизиции.

– Вам предписывается передать всех лошадей, имеющихся в этом домохозяйстве, и я предполагаю, что за домом есть конюшня, где содержатся охотничьи и полевые лошади.

Леди Вероника прочитала документ и вернула его сержанту.

– Действуйте, сержант, но если вы тронете Тинкер, я вас убью. – Она показала на конюшню, где стояла Тинкер. – Ей пятнадцать лет, и она не может быть полезным приобретением для армии.

Сержант выпрямился и сунул стек под мышку.

– Полагаю, это справедливо, миледи, – отчеканил он и повернулся, ввинчивая каблуки в булыжник. Он был разгорячен и обескуражен. Глядя ему вслед, Эви почувствовала, как в ней поднимается смятение. Теперь ей было понятно, почему все мужчины вокруг нее отправились на войну. В конце концов, это все-таки не что иное, как игра, просто игра, будь она проклята.

Ко времени ланча всех лошадей увели, оставшиеся конюхи тоже ушли, потому что без животных какой толк им оставаться? Все вместе они отбыли в пункт призыва в Госфорне. Леди Вероника заявила, что сама будет ухаживать за Тинкер.

После ланча, ко всеобщему удивлению и разочарованию, прибыли лорд и леди Брамптон. Их шофер, Лен, появился в зале для прислуги в форме и, как всегда, в безупречно начищенных сапогах. Когда подошло время чаепития, на кухню неожиданно проскользнула леди Вероника, только Эви собралась насладиться чашкой чая. Она приложила палец к губам, глаза ее были заплаканны. Изюм и Ягодка вились у ее ног, а потом улеглись под столом. Леди Вероника присела за стол и некоторое время смотрела в пустоту, потом подняла голову.

– Эви, помогите мне. Отец говорит, что их надо пристрелить, потому что они немецкие собаки. Он окончательно спятил, негодяй.

Энни, которая было подошла к двери моечной, снова удалилась в свое убежище. Эви уже знала из газет, что в стране, как чума, распространяется смехотворная паника. Она села за стол и налила себе чаю в одну из эмалированных кружек, вторая чашка была приготовлена для Энни. Чай был ей необходим, даже если леди Вероника не хочет. Что за адский день.

– Ну, что касается меня, то я не собираюсь это делать, – сказала она.

Леди Вероника откинула назад голову и засмеялась.

– Господи, жаль, что не вы живете там, наверху, Эви.

– Ну, я-то не возражаю, – пробормотала Эви, поднимаясь, чтобы отнести чай Энни в моечную. Она шепнула, чтобы та вышла через заднюю дверь в зал для прислуги.

Когда Эви вернулась, леди Вероника рассеянно пила чай из ее кружки. Эви взяла из шкафа другую. Леди Вероника, увидев это, вспыхнула и поставила кружку на стол.

– Простите, ради бога, Эви. Я не подумала. Я просто не совсем осознаю, что делаю. Проклятье! Свинство! Эви, вы не сможете найти кого-нибудь, кто мог бы взять моих малышей? Я, конечно, заплачу за их содержание, но ведь война не продлится долго, и когда она кончится, я заберу их обратно. Я не могу допустить, чтобы их пристрелили, и все на этом.

Эви улыбнулась.

– Но нужно несколько часов, чтобы сходить в поселок и поспрашивать у людей.

– Я так надеялась, что вы это предложите, Эви, и спасибо, что вы сегодня были моей правой рукой. Поблагодарите, пожалуйста, и Энни тоже от моего имени.

Эви отозвалась:

– Делаю это без упоминания о шляпе.

Они улыбнулись друг другу.

– С прошлым покончено, – пробормотала леди Вероника.

Мама, конечно, взяла собак.

– Почему бы и нет, солнышко? – сказала она. Милли и Эви помогали ей закончить очередной коврик, а Тим на полу играл с кубиками. Он ползал по комнате, постоянно смеялся и пытался встать. Он уже совсем скоро пойдет. Для своих шестнадцати месяцев он был уже крупный малыш.

– Тим будет им радоваться, война долго не продлится. Говорят, к Рождеству все кончится. Ты знаешь, что приходили за папиными голубями? Кто-то сообщил, что у нас хорошие почтовики. Я считаю, что это денщик мистера Оберона. Папа по-настоящему расстроился, Эви, но у него впереди смена, так что он выбросит все это из головы.

Милли низко склонилась над ковриком, протаскивая голубой лоскут между других лоскутов. Она не поднимала головы. Тим с грохотом швырял кубики.

Как Роджер мог узнать о голубях, размышляла Эви, не сводя глаз с матери малыша. Ей вспомнилось, как во время праздника банковских каникул он вился вокруг Милли. Но ясно же, что она не могла рассказать ему? Какой смысл было спрашивать? Ну, при желании можно считать, что про голубей просто все знают.

Усталость прочертила глубокие морщины на мамином лице, но улыбка ее никуда не делась. Она взглянула на часы.

– Грейс сейчас у пожилых. Почему бы тебе не заскочить к ней, перед тем как ты уедешь? Она по-прежнему не оправилась, ты знаешь.

Эви согласилась и зашагала по дорожке ко входу в пансион. Не успела она постучать, как Грейс уже открыла дверь.

– Я видела, когда ты приехала, и ждала, что ты зайдешь.

И ее лицо тоже выглядело усталым. Она вышла из дома. Эви сказала:

– Мама берет такс Брамптона. Если окажется, что они причиняют слишком много хлопот, не мог бы кто-то из ваших семей приютить собак? Это совсем ненадолго.

Голос ее звучал наигранно веселым.

Грейс взяла Эви под руку, и они принялись осматривать кабачки.

– Я спрошу у них, дорогая моя Эви, но я как раз собиралась сказать тебе, что я записалась в добровольную санитарную дружину. Буду там работать.

Эви эта новость почему-то совершенно не удивила.

– Ну что, наверно, зрелище будет более волнующим, чем кухня.

Она подтолкнула локтем подругу раз, потом другой. Грейс негромко рассмеялась и тоже толкнула ее.

– Нет ничего важнее, чем твоя еда, Эви. Когда ожидаются раненые? Это уже обговорено?

Они остановились у ворот. Наверху, на вершине холма, все так же несгибаемо стояло Корявое дерево. Эви показалось, что в голове у нее что-то замкнулось, мысли остановились, но потом все снова завертелось. Да, с деревом уже веками ничего не происходит. Человек вырыл шахты, долины изменили свой вид, но Корявое дерево как стояло, так и стоит. Оно всегда росло здесь, тихо и спокойно. Но что, если придут немцы, если их выстрелы разрушат дома, уничтожат страну? Если будут уничтожены вот эти дома – их дома?

Она обвела глазами три дома: тот, где живет ее семья, дом для пожилых шахтеров и дом, где людей принимают в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств. Потом перевела взгляд на поселок, на платформы у шахты, на гору шлака. Что, если интервенты ворвутся в их дома, как солдаты в конюшенный двор, но с винтовками наперевес?

Эви обернулась к Грейс:

– Она уже здесь, правда? Война уже пришла в нашу жизнь, и теперь все будет по-другому, потому что забирают наших мужчин, а не только солдат, так, значит, это будет долгая история, разве не так?

Грейс обняла ее за плечи.

– Некоторые так и говорят. Но подумай, Эви, если им нужны будут женщины, потому что мужчины уходят, тогда мы сможем заявить о себе. Мы покажем, что мы не хуже можем справляться с делами, а когда все закончится, им придется относиться к нам серьезно. Ты сама знаешь, собраний больше нет, и уже давно. Кристабель объявила о временном прекращении нашей борьбы. Теперь мы должны быть паиньками и поддерживать мужчин.

Она замолчала, покачав головой.

– Но хотя наше дело выиграет в дальнейшем, сейчас страна в состоянии войны, и все остальное, в том числе право голоса, малозначимо и обратилось в прах.

Обе молчали, глядя вокруг. Как это возможно, что день такой чудесный? Что овцы пасутся в лугах, а коровы гуляют в кукурузе? А вот лошадей больше нет, господи, всех их забрали на войну.

Наконец Эви произнесла:

– Вы придете на проводы, когда мужчины поедут на фронт? Если, конечно, вы сами не уедете? Они отбывают из Саутхэмптона.

Эви открыла ворота и поплотнее завернулась в шаль. Холод пробирал ее до костей, хотя погода была мягкая.

Грейс подошла к воротам.

– А зачем? Мне некого провожать.

Эви пристально посмотрела на нее.

– Вы должны прийти. Кто знает, доведется ли вам увидеть его еще раз.

Вероника обедала с родителями и слушала, как кипятился ее отец по поводу потери охотничьих лошадей.

– Почему этот идиот – твой муж – не мог пустить в ход свои связи? Я не понимаю этого.

– Он был занят, собираясь на войну, отец, – ответила Вероника, одновременно удивляясь, как это Эви удалось приготовить такие чудесные кнели, хотя у нее был всего час. И как миссис Мур сумела протереть их через волосяное сито? Но ответ она уже знала. Ей надо научиться готовить. Позор, что она знает только названия блюд, а приготовить их ради спасения собственной жизни она не в состоянии. Она оборвала саму себя. Почему все сейчас стало вопросом жизни и смерти?

– Ну да, собирался, и я говорил с ним насчет зачисления Оберона. Я не могу допустить, чтобы Ричард показывал себя героем, а Оберон уклонялся от военных обязанностей.

– Оберон не уклонялся, отец.

Как омерзительно он чистит яблоко! Держит нож так, будто это оружие, и не режет, а наносит удары. Почему он не пользуется ножом для фруктов и вилкой?

– Не препирайся с отцом, – вмешалась мачеха. – Это его дом, и тебе следует выказывать ему должное уважение, особенно если учесть, что он предоставил здесь жилье тебе и твоему мужу.

– Да, мачеха.

Черта с два она будет называть ее мамой после подобного нравоучения.

Арчи стоял рядом с буфетом. Какие мысли приходят в голову слугам, когда их хозяева до бесконечности разыгрывают перед ними этот убогий и пошлый спектакль? Почему Арчи не зачислили? А, да, Оберон сказал, что кто-то должен остаться. А как насчет шахтеров? Они могли бы остаться в безопасности в шахтах. Хотя что за ерунда, здесь каждый месяц кто-нибудь погибает, а раненых еще больше, и так по всем угольным копям. Вероника положила салфетку на стол. Когда наконец она сможет уйти к себе?

Леди Брамптон смотрела на лорда Брамптона.

– Дорогой, ты собирался обсудить с Вероникой организацию здесь госпиталя вместо санатория. Если я правильно помню, ты предположил, что пребывание в санатории потворствует симулянтам.

Как только Арчи вышел, лорд Брамптон обрисовал свой план, что само по себе было крайне необычно для него. Он перечислил шаги, которые он уже предпринял, предварительный заказ на койки, который будет окончательно уточняться, прием на работу медицинских сестер и волонтеров, зачисление доктора Николса на должность начальника медицинской службы.

– Я уже добился финансирования из различных источников.

– Я в этом не сомневаюсь, отец, – сказала Вероника сухим тоном. – А вы оба будете присутствовать, чтобы оказывать помощь?

В голосе ее прозвучало едва скрываемое презрение.

Он швырнул салфетку на стол и отодвинул стул. Бьющее через край ожесточение, свойственное этому человеку, пугало ее. Так было всегда. Сначала она противостояла ему, потом она в страхе отступала.

– Ты что, считаешь, что у меня есть время заниматься управлением госпиталя? Это будет твоей задачей. Решай, что нужно делать, в какой части дома будет располагаться госпиталь, вникай во все детали. Ты тут ныла своей мачехе, что хочешь работать, а не выходить замуж. Так вот тебе шанс преуспеть в первом, раз уж во втором ты потерпела жалкую неудачу. Внуков по-прежнему не ожидается, я так понимаю?

Вот так, моральный выстрел в лоб. Его бы послать на фронт, от его подлых штучек все немцы бы сразу попа́дали.

Вероника сидела не шевелясь. Наступали сумерки. Сентябрь уже на пороге, а вместе с ним безжалостная суровость осени. Природа неизменна, даже когда вся жизнь летит к черту. Хуже всего то, что отец прав. Ее брак безнадежен, и виновата в этом она сама. Ричард ни при чем, он просто мужчина. Но ей не нужен был мужчина, во всяком случае пока. К тому же для своей карьеры он выбрал ремесло убивать. Кто знает, во что он может превратиться со временем?

Отец сказал:

– Договорись, чтобы продукцию с домашней фермы и с огородов посылали в Лондон. Я буду часто наезжать в Лидс, но в основном буду в Лондоне. Сюда я буду приезжать только в случае крайней необходимости.

– Что ж, придется нам перенести потерю в меру наших возможностей.

Лучше бы она прикусила язык. Последовало ленивое движение, рука его описала в воздухе дугу. Она смотрела, как это происходит, увидела, как мелькнула в ударе ладонь, почувствовала, как удар передался по всему телу, и чуть не застонала от боли. Мачеха мягко коснулась салфеткой краешков губ:

– Вероятно, тебе хотелось бы вернуться к себе и оставаться там весь вечер. Мы уезжаем рано утром после завтрака. Твой отец составит для тебя список дел, которые тебе необходимо будет сделать.

Вероника встала. Ноги у нее подгибались. Она сжала руки в кулаки, повернулась на каблуках и вышла из комнаты. Но она успела заметить, что руки мачехи дрожат, а в глазах отразился тот же страх, который испытывала она сама. И впервые в жизни ей пришло в голову, что цена, которую эта женщина заплатила за богатство, оказалась непомерно высока.

Она поднялась по лестнице. В голове у нее все плыло. В ванной ее вытошнило. Хорошо, что Лил оставила работу. Слава богу, что никто не видит, в каком она состоянии. Вероника добралась до постели и рухнула. За окном угасал последний августовский вечер. Если бы Оберон был здесь, удар получил бы он. Хотя Ричард все-таки перехватил бы руку отца, как тогда сержант перехватил сковородку Энни, а потом убил бы его.

– А действительно он бы сделал это ради меня? – прошептала Вероника. Он так ярко представился ей в этот момент, она ощутила такое мягкое прикосновение его губ к ее руке в тот день, когда он уезжал, и что-то шевельнулось в ее душе.

Глава 20

Пятнадцатого августа, через неделю после того, как мужчины уехали, стояла прекрасная погода. Семейству Форбс предстояло ехать из Госфорна в Ньюкасл, где они попрощаются со своими мужчинами, отбывавшими на фронт. Садясь в поезд, все сохраняли спокойствие. Леди Вероника, разумеется, ехала первым классом. Эви подтолкнула мать локтем.

– Есть преимущества в том, чтобы быть прислугой. По крайней мере мы едем все вместе.

Мать улыбнулась и прижала к себе Тима. Милли жонглировала мячиками, и он потянулся за ними. Эви так и не удалось научиться жонглировать, сколько бы раз Джек ни показывал ей, и когда он обучил этому Милли, она почувствовала укол ревности.

Милли одернула его:

– Перестань, Тим.

Она уронила мячик.

– У, зараза.

– Не при ребенке, – возразила мама.

Милли вздохнула и протянула мячик сыну, который немедленно попытался бросить его подальше через вагон. Сидевшая напротив Грейс поймала мячик одной рукой, прежде чем он упал на пол, и бросила Эви, которая, в свою очередь, бросила его Алеку, отцу Саймона, а тот перебросил его Джеку. Тим развеселился. Он получил мячик от отца и протянул матери. Милли улыбнулась и бросила мячик Алеку, и так оно и продолжалось, и вскоре они все смеялись и дразнили тех, кто ронял мячик. Они расслабились, и ощущение было такое, будто они собрались на пикник.

За окном проносились сельские пейзажи. Жены, братья, сестры, родители – все садились на следующей станции. Раздался пронзительный гудок паровоза, вверх поднялось облачко пара, и колеса заскрипели на рельсах. Закрылись с громким стуком двери, и наконец они снова поехали. Мужчины уступили места кому-то из новоприбывших, а сами переместились в проходы, оставляя женщин заботиться о багаже. Эви и Грейс с сомнением смотрели на шарик. Продолжать или нет?

– Боже мой, дайте-ка мне, – сказала Милли, забирая мячик и кидая его кому-то из новоприбывших. Моргнув, человек сообразил, что от него требуется, поймал мячик и бросил его дальше. Игра продолжалась. Все лучше, чем постоянно думать о том, что мужчины сейчас поднимаются на корабль.

Мужчины поднимаются на корабль…

Поднимаются…

Колеса стучали, и даже игра в мяч не могла больше отвлечь Эви от мысли о предстоящем прощании. И, оглядев всех сидящих в вагоне, она с уверенностью могла сказать, что все они чувствуют то же самое. Как жарко. Действительно жарко? Она потянула за кожаную петлю на окне и опустила стекло. Колеса подскакивали на стрелках, поезд гудел, проходя по мостам, в окна влетали хлопья сажи. Грейс пыталась отмахиваться, но они уже опустились ей на лицо.

– Эви, может быть, закроем окно? – предложила она.

Эви заулыбалась.

– Прошу прощения.

Она снова подняла стекло, и сразу стало тише.

– Вот, послюнявь. – Эви протянула ей носовой платок. Грейс поморщилась. Милли высказалась:

– Ты сейчас не у себя на кухне, Эви Форбс, когда ты заставляешь всех начищаться до блеска, чтобы хозяева были довольны.

Эви посмотрела на нее. При чем тут кухня? По всей видимости, так Милли отстаивает свое место перед посторонними. Обе теперь смотрели на Грейс, осознав вдруг, что она уже на службе.

Грейс вытащила из кармана собственный носовой платок. Она пососала его и протянула Эви.

– Сделай одолжение, Эви, я не могу позволить себе выглядеть как чумазая школьница. А ты, Милли, не забывай, что Эви учится очень важным вещам, она умная девочка.

Вот так, заруби себе на носу, подумала Эви, безрезультатно стараясь стереть жирную копоть.

Мать сказала:

– Брось-ка ты это, солнышко, давай лучше я.

Она передала Тима Эви.

– У меня с собой мыльные тряпочки, на случай если понадобится помыть малыша. Лучше протереть лицо ими, чем слюнявить платок и тереть кожу.

Когда они приехали на Центральный вокзал Ньюкасла, лицо Грейс снова сияло первоначальной чистотой, как сказала Эви, когда они вышли из поезда. И сразу их окутала какофония пронзительных свистков, пыхтенья паровоза, криков, лязга, беспорядочного движения. Толпа вынесла их маленькую группу на перрон, где собрались, казалось, сотни солдат в форме цвета хаки. На своем пути они миновали леди Веронику, стоявшую чуть в стороне с растерянным видом. Эви и Грейс с трудом выбрались из толпы, чтобы подойти к ней. Грейс выдохнула:

– Что у нее с лицом?

Эви крикнула ей в ухо.

– Неделю назад налетела на дверь. Иными словами, Ублюдок Брамптон ударил ее, как он это делал с Обероном. Те же самые кровоподтеки, та же разбитая губа. Она, конечно, ничего не говорила, но у меня нет никаких сомнений. И сейчас уже намного лучше, чем было сначала.

На них налетали пассажиры, бегущие к солдатам.

– Миледи, – крикнула Эви, – пойдемте с нами, а то вас тут затопчут, одну-то.

Леди Вероника осторожно улыбнулась.

– Это так любезно, Эви, я немного растерялась. Грейс, вы тоже тут. Я слышала, что Эдвард приболел, и надеялась, что вы приедете вместо него. Не сомневаюсь, что вы будете большим утешением для всех.

Эви слегка подтолкнула ее вперед.

– Нам нужно держаться в потоке, если мы не хотим опоздать. Сегодня последний раз, когда мы увидим их, до… В общем, до того, как…

Грейс взяла обеих под руки.

– Пока они не вернутся домой целыми и невредимыми, – сказала она, заводя их в нескончаемый поток встревоженных людей, ищущих своих мужчин.

Они пробрались в конец платформы, самой длинной на вокзале. Над толпой они увидели полотнище, растянутое на высоте. На нем было намалевано: «Четвертый стрелковый батальон Северного Тайна. Рота С». Леди Вероника шепнула Эви:

– Они могли поучиться у нас писать плакаты, правда, Эви?

– Ага, солнышко, точно могли.

Леди Вероника улыбнулась.

– Так приятно, когда тебя называют «солнышко».

Они пробирались сквозь толпу в направлении Роты С. Поезд уже пыхтел, выпуская пар. Но он не может уехать, думала Эви, еще нет. И произнесла вслух:

– Еще нет.

Леди Вероника отозвалась:

– Не посмеет, Эви. Иначе ему придется иметь дело с вами.

Все три заулыбались друг другу.

– С нами, – возразила Эви. С нами всеми. С великим и ужасным женским полком.

Грейс схватила их за руки, и все вместе они зашагали в ногу, а поток расступился, как морские волны, потому что оказалось, что они пришли. Вот полотнище, оно было укреплено на одной из викторианских колонн, и мужчины искали своих родных и близких. Где же взвод мистера Оберона? Где же он?

Эви увидела Джека с Тимом на руках, а рядом Милли, лицо ее раскраснелось. Повиснув на его руке, смотрит по сторонам. Рядом с ним стоял Мартин со своей матерью. Милли улыбнулась кому-то, кто ее окликнул. Это был Роджер. Эви наблюдала за этой сценой: вот он подошел к Милли и Тиму, его сыну. Джек в упор смотрел на денщика своего командира, ожидая, осмелится ли тот предъявить права на ребенка, которого он, Джек Форбс, держит на руках. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы ребенок рос под влиянием такого субъекта, как Роджер. Так Джек сказал Эви, когда она видела его в последний раз.

Отец сначала стоял сзади, но потом переместился и встал между этими двумя мужчинами. Мама отошла в сторону, со всей серьезностью слушая, что ей говорил капитан Уильямс.

– Я должна пойти к ним. Джеку, может быть, понадобится моя помощь. – Эви рванулась вперед, но тут в суетливой толпе появился Саймон. Грейс потянула ее назад.

– Я займусь ими, иди к Саймону.

Позабыв обо всем, она бросилась, цепляясь за других людей, к нему, а он пробивался к ней, и вот уже она в его объятиях, и он крепко держит ее, зарывшись лицом в ее волосы. А где ее шляпа? Что там со шляпами? При чем тут шляпы?

Его зеленая форма была такой жесткой. Как странно. Все было до невозможности странно. Все эти мужчины, уходящие на фронт воевать, но они будут в безопасности, потому что они сильные, смелые шахтеры. Но нет, Саймон ведь не шахтер, он певец и садовник, а еще он такой нежный. Он повторял:

– Я люблю тебя, люблю.

Снова и снова он повторял эти слова, и она тоже говорила это ему. И его губы прижались к ее губам, глаза смотрели в глаза, ее руки крепко держат его, его руки сплетены вокруг нее.

Джек уже подошел к ним.

– Отпусти ее на секунду, Сай. У брата тоже есть какие-то права, к тому же красавица едва дышит.

Теперь уже Джек, такой большой и сильный, обнимал ее.

– Я позабочусь о нем, девочка моя, – сказал он. – Ничего не бойся, я присмотрю за ним как следует.

Тут подошла мама и похлопала ее по плечу.

– Эви, дай маме-то обнять сына.

Эви отступила назад и увидела рядом с матерью Грейс. Она увидела, как светится любовью лицо молодой женщины, а поверх маминой головы Джек смотрел на Грейс, и его любовь была такой же сильной, как и ее. Душа Эви болела за них. Но тут кто-то рядом окликнул ее.

– Можно вас на минуточку, Эви? Я хотел бы поговорить с вами, – обратился к ней мистер Оберон, вернее, досточтимый лейтенант Брамптон. Эви едва сдерживала нетерпение. Она хотела быть с Саймоном. Поискав глазами, она увидела, что он говорит с родителями, и снова повернулась к своему работодателю.

– Да, мистер Оберон, прошу вас, но только минутку.

Он выглядел старше и сильнее. Солнце покрыло загаром его лицо, глаза казались синими. Как печально, что некому пожелать ему удачи, кроме сестры. Она смягчилась.

– Желаю вам всего самого лучшего, мистер Оберон. Я по-настоящему желаю, чтобы все было хорошо. – Она говорила искренне.

Все осталось в прошлом, и хотя Тимми погиб, его смерть встретила его семья, в то время как, если… Она сглотнула комок. Улыбка его была напряженной. Он слегка нагнулся к ней и тихо произнес:

– Я прошу вас, пожалуйста, будьте опорой моей сестре. Вы ходили на собрания, вы обе примкнули к социалистам. И если вы в силах сделать это для одного из Брамптонов, пожалуйста, поддержите ее или даже станьте ей другом.

Он коснулся своей щеки и губ.

– Научите ее защищаться. Простите меня за эту просьбу. У меня нет на это права, но вы замечательная женщина, Эви Форбс.

Теперь он выпрямился. На лице его выступила краска. Он протянул руку, взял ее пальцы в свои, наклонился и поцеловал. Снова выпрямился, поднес ладонь к фуражке, прощаясь с ней по-военному, и исчез в толпе. Раздались свистки, из котлов паровоза повалили клубы пара. Мужчины с усилием заставляли себя оторваться от своих близких. Где же Саймон? Вот, вот он идет. Он обнял ее, поцеловал, но Джек уже тянул его за собой – к делу подключились сержантские нашивки. Мартин тоже в полной мере исполнял свою роль капрала. Они уходили, набивались в поезд, вывешивались из окон. Эви с семьей, семья Саймона и Грейс стояли, глядя на своих мужчин. Но потом Эви обернулась и посмотрела по сторонам. Где леди Вероника?

Она увидела ее под полотнищем, совсем одну, и заторопилась к ней. Подойдя, Эви взяла ее за локоть. Вот, совсем замерзла и такая бледная.

– Пойдемте со мной. Вы не одна, мы все теперь вместе.

Леди Вероника повернулась к ней.

– Мой муж не мог поцеловать меня. Я не могу. – Она дотронулась до кровоподтеков.

– Бедняга, – сказала Эви. – Он заслуживает лучшего, господи, ведь не он же ударил вас. Держитесь, он хороший человек.

Она повела Веронику за собой к их группе.

– Вы можете послать ему воздушный поцелуй, – сказала она. – Вон он, на ступеньке вагона.

Капитан Уильямс проверял, что все двери в поезде закрыты. Дежурный размахивал флагом. Внезапно леди Вероника крикнула:

– Ричард, Ричард, будь осторожен, пожалуйста.

Но он не слышал ее. Эви присоединилась к ней, потом мама и наконец Грейс.

– Ричард, Ричард, мы здесь.

Он наконец увидел их, и леди Вероника послала ему воздушный поцелуй.

– Береги себя! – крикнула она. – Просто береги себя и возвращайся домой.

Он поднялся в вагон, и дежурный закрыл дверь, но он перегнулся через окно, махая рукой. Он вернул поцелуй, и лицо его зажглось любовью. Эви положила руку на плечи леди Веронике, в лице которой что-то отразилось, но что? Поезд тронулся со скрипом и скрежетом, и в окне появился Саймон, и вот он уже исчез, а его место занял кто-то другой, и он тоже исчез, потому что появился третий.

Под тяжестью руки Эви Веронике не хотелось никуда уходить от этих людей, от их дружелюбия и теплоты. Все изменилось, и то, что раньше «надлежало делать», больше не имело никакого смысла. Британия воевала, брат уехал на фронт, Ричард тоже.

Поезд отошел, оставляя за собой запах угля, пыхтел паровоз, а вокруг люди повсюду плакали.

– Тебе нужна подруга, – сказал тогда Об.

– Но Эстер живет в Лондоне. Маргарет когда-то была подругой, но в последний раз она приехала только для того, чтобы поджечь дом. Как она могла? – отозвалась Вероника.

– У тебя есть Эви. Вы одинаково мыслите, ходите на одни и те же собрания, подружись с ней, Вер, хотя бы на время войны, и никогда больше не оставайся с ним наедине. Никогда.

Восемнадцатого августа, после нескольких дней задержки в Фолкстоуне, Джек посадил свой взвод на паром, который должен был доставить их во Францию. Их ранцы зверски им мешали: эти шестьдесят фунтов оттягивали им плечи и тыкали в того, кто был сзади, или заваливались при повороте на того, кто был рядом.

– Опустить ранцы, – скомандовал он. Они немедленно сбросили ранцы. Мартин ткнул его в ребра и сказал:

– Лучше торчать в шахте, чем качаться тут на этих чертовых волнах. Должен сказать, мне худо, старик.

Джек присел на корточках, вытащил лист папиросной бумаги и достал из кармана табак.

– Садись, не торчи на ветру. Ведро вон там, на случай если станет совсем паршиво.

Саймон перегнулся через борт, любуясь видом Блайти. Ребята затянули песенку «Кто твоя милая?», и он присоединился к ним. Джек высыпал табак на бумагу, скрутил папиросу, облизал ее и закурил. Так кто же его милая? Любит ли она его? Да, она его любит. И после вокзала она знает, что он ее любит. После смерти Тимми он отстранился, потому что она сказала, что ей больше не нужна его помощь, чтобы вскапывать землю. Почему? Зачем он только послушался, он же чувствовал нутром, что… Однажды он попросит ее стать его милой. Когда-то попросит. А что делать с Милли?

Он выдохнул дым. От ветра перехватывало дыхание. Тим должен получить шанс в жизни, и, если Роджер еще раз близко подойдет к ребенку, он, Джек, убьет его.

Он затянулся. В самокрутке вспыхивал красный огонек. Он давал себе это обещание с Брамптоном, но так ничего не сделал, но время еще есть, и к тому же Роджер – это совсем другое дело. Речь тут не шла о дураке или сволочи. Роджер был само зло, ядовитая тварь.

Мартин, бедняга, согнулся над ведром, но это ненадолго.

Лейтенант Брамптон ходил между солдатами, поднося руку к фуражке в ответ на их приветствия.

– Как дела? Кому совсем плохо?

Выполняет свой долг, Джек скалился, но и сам-то полудохлый. Когда Брамптон приблизился к нему, он вскочил на ноги.

– Все в порядке, сержант?

Пригасив окурок, Джек отдал салют.

– Все на местах в полном составе, сэр. Нескольким плоховато, но, как только сойдут на твердую землю, все пройдет. Еще поможет толстый ломоть сала с парой кусков хлеба.

Не меняя выражения лица, он с удовлетворением следил, как Брамптон еще больше побледнел и бросился прочь. Берни заметил:

– Ты бессердечная сволочь, Джек, и желудок у тебя железный.

Джек смотрел, как Брамптон продолжает обход, разговаривает с солдатами, улыбается, шутит, хотя наверняка все, о чем он в данный момент мечтал, это подойти к ведру и вывернуть туда содержимое желудка. Ублюдок вызывал восхищение, и Джек ненавидел себя за это.

В небе кружили чайки. Интересно, отец по-прежнему собирает морской уголь? Скорее всего. И порей продолжает выращивать? Наверно, теперь он еще больше этим занимается, ведь идет война. А птенцы голубей, которых он купил у Алека, выживут? Да, конечно, выживут, раз отец ими занимается.

А почтовые голуби послужат армии, и те, кто выживет, к Рождеству вернутся домой, как и люди. Так, во всяком случае, сказал отец. Джек двинулся вдоль по парому, пробираясь между сидевшими на палубе людьми. Солдаты пели, кто-то играл в карты, некоторые уже писали письма домой, другие просто разговаривали, опираясь спиной на ранцы. На носу вокруг полковника собрались офицеры.

Пряча спичку в ладонь, Джек закурил еще одну самокрутку и, оставаясь на месте, наблюдал за ними. Чудна́я форма у профессиональных военных. Многие в такой же форме уже на фронте – сражаются и погибают. Да какой черт остановит войну к Рождеству? Он оглянулся на свой взвод. Все они бывшие территориальщики и считались обученными. Чушь собачья. Ничего они не знают о войне, как и он сам. Джек докурил самокрутку и смотрел, как под пальцами умирает последний огонек. Умирает. Надо же, одно и то же слово используется в разных обстоятельствах.

Они приближались к французскому берегу в районе Булони. Солдаты столпились у перил, вглядываясь сквозь окутывавший канал туман в скалы, на которых лепились во множестве палатки. Лагерь растянулся вдоль холмов и на вершинах, и на склонах.

– Мы туда направляемся? – Берни указывал на палатки.

– Нам знать не положено. Приказа и бровью никто не оспорил[39], парень, – отозвался Мартин. Его лицо уже принимало свой нормальный цвет, по мере того как пытка морем подходила к концу. Стоявший сзади Джек гадал о том, где может оказаться Грейс. На некоторых палатках виднелся знак Красного Креста. Мысль о том, что она может быть здесь, совсем рядом и в безопасности, приносила утешение.

– Наше дело – умри, но сделай. Где честь, там отвага и долг[40]. – Берни закончил за Мартина фразу.

Сразу же по прибытии они выходят из порта, не зная, куда их ведут, и только переставляют ноги и шагают по гладкому скользкому булыжнику дальше и дальше, через деревни. Они подворачивают лодыжки, натирают до невыносимой боли ноги, а солнце палит, и они только расступаются, чтобы дать проехать лондонским омнибусам и такси, грузовому транспорту и подводам, идущим в обратном направлении. Это везут раненых к побережью.

Они миновали придорожные кафе, но не заходили внутрь, а на второй день их погрузили в вагон для перевозки скота. И пока старый паровоз с лязгом тащил их тридцать миль, они все спали. Джеку снилось, что он перестраивает ряды солдат, правое плечо вперед, левое плечо вперед, отдает команду рыть траншеи, а потом они маршируют, маршируют, пока наконец все не начинают действовать как один. Но есть исключение: Роджер по-прежнему поворачивает направо, когда надо налево, а в каждом кармане у него по голубю. Джек вздрогнул и проснулся – поезд свернул на боковой путь. Как хорошо, что он проснулся, и слава богу, Роджер по-прежнему рядом с Брамптоном, как и положено камердинеру. Вот дела, слуга идет на войну вместе с хозяином.

Этой ночью они, в одну секунду сожрав консервы, спали в амбаре, не обращая внимания на крыс. К концу следующего дня они добрались до Фрамери[41], и все население приветствовало их громкими криками. Они снова должны были ночевать в амбаре, и Джек увидел, как капитан Уильямс собрал других офицеров, и они скинулись и купили бочку пива для солдат. И в это мгновение Джек вдруг понял, что за этими типами он пойдет на край света и вместе с ними встретит все, что ни выпадет на их долю.

Полевая кухня сварила им суп, а сверх того им снова дали консервы. Мозоли затянулись, и весь следующий день они снова шагали по дороге. До их ушей доносились оружейные отдельные выстрелы и перестрелка. Значит, уже скоро. Джек и Мартин переглянулись, вокруг высились кучи шлака, и солнечные лучи золотили их верхушки.

– Прямо как дома, – пробормотал Джек.

Саймон обернулся и спросил, по-прежнему держа шаг:

– Куда мы направляемся, Джек?

Джек ускорил шаги и поравнялся с передними рядами.

– Не уверен, что сами офицеры знают, так откуда мне знать?

На ночь они остановились в какой-то деревне, и с великодушного позволения бородатого мэра офицеров приветствовали чмоканьем в обе щеки. Офицеры в ответ отступили на шаг назад и пожали всем руки, не принимая таких проявлений иностранного гостеприимства. Солдаты тихонько пересмеивались.

В ответ на приказ капитана Уильямса Джек скомандовал своим людям рыть траншеи вдали у какой-то заброшенной железнодорожной колеи, хотя они уже почти падали от усталости.

– Давайте, ребята, мы уже совсем рядом, что бы там ни происходило. Слышите, как грохочут орудия? Кто знает, что может случиться? Начинаем рыть.

Деревенские пришли, чтобы предложить помощь, пока Брамптон оценивал ход работ. Джек сказал вежливо:

– Merci, main non[42].

Он объяснил по-французски, что они не должны помогать солдатам, потому что, если немцы придут, их могут убить как francs-tireurs[43].

Брамптон внимательно прислушивался, и когда деревенские разошлись по домам, он сказал:

– Вы хорошо говорите по-французски, Форбс.

– Ага, сестра меня учила. Ей нужен был французский, чтобы писать меню, читать рецепты, и… В общем, ей это необходимо. Ее учила Грейс Мэнтон. Грейс говорит почти свободно.

Когда солдаты расположились на ночевку, Оберон вышел из офицерской казармы, устроенной в местном замке, закурил и, глядя на огонек последней сигареты, прислушался к доносящимся издалека глухим ударам. Ему вспоминались все те тайны, которые они с Вероникой обсуждали на кухне в Истерли Холле. Он провел рукой по лицу. Господи, ему и в голову никогда не приходило, что поварихи на кухне могут понимать французский. Можно предположить, что и миссис Мур тоже знала этот язык, ведь она раньше работала у мисс Мэнтон.

Он наклонился вперед, опираясь локтями на колени. Вдали темнели деревья. Какое самомнение думать, что все те, кто не относится к верхушке общества, – прислуга, шахтеры, солдаты – ничего не знают. Он пригладил волосы. Рассказывала ли Эви Джеку о том, что Оберон собирался делать в ответ на предстоящую забастовку? О поведении отца? Это она узнала от Роджера о намечающейся покупке домов Фроггетта? И он тихонько засмеялся. Что за поразительная девчонка эта Эви!

На следующий день они прошли еще пять миль в глубь Бельгии, навстречу артиллерийскому огню. Вырытые траншеи так и остались неиспользованными. Было двадцать третье августа, и они остановились в деревне на привал. Деревенские принесли хлеб, масло и помидоры. Город, который они проходили, назывался Монс, так сказал Джеку мэр. Для него это ничего не значило. Солдаты благодарили деревенских. Джек, щурясь на ярком солнце, посыпал солью масло. Неужели бывает такое чудесное лето? Над полями порхали бабочки, луга заросли дикими цветами, сурепкой, купавкой и маками. Какое изобилие маков! Да, что бы ни ожидало их впереди, с рубкой угля в забое это не сравнится.

Он порылся в кармане камуфляжной формы и, вытащив огрызок карандаша, принялся набрасывать короткое письмо Эви. Он написал ей, что сдал ее Оберону и тот теперь знает, что она говорит по-французски. Еще он написал, что любит ее и просит поцеловать за него Тима, маму, отца и, конечно, Милли. При приближении Брамптона он сунул письмо в карман.

– Сержант, отдайте приказ своим людям приготовиться к бою.

Вот так, без всякой подготовки. Джек снова посмотрел на порхающих с цветка на цветок бабочек среди выжженной солнцем травы, на новые молодые ростки, показавшиеся среди стерни на дальних кукурузных полях, и вскочил на ноги.

– Слушаюсь, сэр.

Его салют был безупречным.

Без малейшего промедления они вышли из деревни навстречу ударам тяжелых орудий, выпускавших теперь снаряды один за другим. Они рассредоточились. Снаряды ложились теперь в полумиле впереди, и они продолжали идти по направлению к ним.

– Спокойно! – крикнул лейтенант Брамптон, беря на себя командование. Впереди капитан Уильямс повел в бой Четвертый батальон, сидя верхом, как будто прогуливался в Гайд-парке. Лейтенант Брамптон шел пешком. Джек слышал, что он не хотел отдавать Скакуна, потому что жеребец мог пострадать, но того все равно забрали. Поговаривали, что этот придурок пытался найти его.

Они обогнали рядового с мулом, груженным боеприпасами. Через пару минут раздался удар снаряда. Мула и человека больше не было. Из-за взрыва они потеряли равновесие и нагнули головы. Полетела шрапнель.

– Спокойно! – рявкнули одновременно Джек и Брамптон. Мартин, шагая рядом с Саймоном, отозвался:

– Ей-богу, парни, нам бы что-нибудь посолиднее, чем эта дурацкая кепочка. Кастрюля бы тут точно пригодилась.

Он тихонько мурлыкал себе под нос, как когда-то в клети, опускаясь в шахту.

Джек буркнул:

– Когда-то придумают что-нибудь получше, скорее всего, когда эта чертова война кончится.

Немецкие снаряды летели медленнее, чем те, что выпускала скорострельная британская артиллерия. Они перешли на быстрый шаг, ранцы били им в спины, и наконец они спрыгнули в неглубокие траншеи, которые раньше использовались Пятым батальоном.

– О-па, берут анализ на свертывание крови, – сказал какой-то рядовой, пригибая голову. Снаряды падали все чаще. Где-то в церкви били в колокол.

Джек и его взвод лежали на локтях поперек передней траншеи, изготовившись стрелять. Приклады винтовок лежали на плечах.

– Не стрелять! – раздался приказ.

Они не стреляли. И тут из леса показалась патрульная группа немцев, первая, увиденная ими. Группа взяла левее, направляясь в их сторону. На какое-то мгновение Джеку показалось, что все это ненастоящее и происходит в книжке, но тут же его пронзил такой страх, какого он в жизни не испытывал. В горле у него пересохло, пальцы заледенели. Немцы все ближе. Ближе.

– Огонь! – заорал Брамптон, и Джек нажал на курок.

Он стрелял в людей. Живых человеческих существ и в лошадей, но они напали на него и на его товарищей. Он снова нажал на курок, почувствовал отдачу. Он стрелял снова и снова и спрашивал себя, сможет ли он жить с этим чувством вины за то, что убивал, но когда прошел час, вина испарилась. Значение имело только одно – выжить. Бой длился целый день, барабаны их винтовок раскалились добела, а новые волны немцев все подкатывали и подкатывали, чтобы быть отброшенными.

Их батальон был обучен скоростной стрельбе, и винтовки звучали скорее как пулеметы. Поле боя окутывал дым, воздух гудел от рева поездов, который на самом деле был звуком летящих снарядов. Повсюду слышны были крики, ржание лошадей. Британский снаряд приземлился на линии атаки немецкой кавалерии, и гансы превратились в кровавую кашу. Теперь вместо кавалерии в атаку пошла пехота. Немцы шли по открытому пространству, и их тут же скашивали огнем, но как много их было. Слишком много.

Брамптон пошел по траншее, на лице у него явственно проступила паника, руки дрожали. Согнувшись, он подбежал к Джеку.

– Держите оборону, сержант. Я иду за помощью! – проорал он.

Джек оставил огневую позицию, чтобы преградить ему дорогу.

– Не вы, сэр. Пошлите кого-нибудь другого. Вы не должны уходить с линии огня.

Он вдыхал ужас этого человека, почти ощущал его на вкус. А ужас немедленно передастся другим. Если он побежит, за ним побегут другие. Брамптон колебался, сзади упал снаряд, над их головами просвистела выпущенная из винтовки пуля.

– Пригнитесь, идиоты! – заорал Мартин. Лежа на боку, он перезарядил винтовку и тут же снова перевернулся на живот и стрелял, стрелял, стрелял, а одновременно мурлыкал себе под нос.

Брамптон по-прежнему колебался, бледный, как смерть. Он попробовал обойти Джека.

– Пожалуйста, сэр. Нет, – твердо повторил Джек. Какое-то мгновение оба не шевелились, а потом Брамптон кивнул, не сводя глаз с Джека.

– Спасибо, сержант. Вы правы.

Он побежал обратно, низко пригнувшись, почти на корточках, выкрикивая слова ободрения солдатам:

– Держитесь. Рота С будет держаться, пока нам не скажут отойти.

Они ждали дальнейших приказов и продолжали стрелять. Мулы с боеприпасами продолжали прибывать, и продолжался артобстрел, раздавались крики раненых людей и животных.

– Все в порядке, сержант? – Брамптон, согнувшись пополам, обходил линию, на этот раз медленно. Раздался крик. Он обернулся:

– Санитаров с носилками сюда, – скомандовал он.

Ранило Чарли, двоюродного брата Берни.

– Все, черт побери, расчудесно, сэр. – Мартин, тяжело дыша, скалил зубы на Джека. Лицо его запачкала перемешанная с потом грязь.

Весь день раздавались призывы санитаров. И весь день они держали оборону. Те среди них, кто был шахтерами, сохраняли спокойствие, потому что они привыкли жить под постоянной угрозой ран и смерти, и их спокойствие помогало другим. К вечеру наконец пришел приказ отступить.

– Превосходящие силы противника, да, но мы отвлекли внимание от французов, и в этом была задача, – пробормотал Брамптон, когда они с Джеком вылезли из траншеи, после того как опустились сумерки. Ноги у них подгибались, и они с трудом брели, как будто тащили на себе тяжелый груз.

Джек повел одну группу, пока Мартин вел арьергардный бой и сдерживал немцев. В свою очередь, люди Джека заняли позицию, и под их прикрывающим огнем подразделение Мартина отходило скачками. Люди бежали почти на четвереньках, лица их были грязными и измученными. И все повторялось снова и снова, они прыгали, бежали, потом сдерживали немцев. Они спотыкались о мертвых и тащили с собой раненого рядового, пока наконец не добрались до дороги и погрузили его в лондонское такси, тут же рванувшееся с места. Наконец немцы рассеялись, потому что в бой вступила британская артиллерия и с ревом била и била снарядами, не давая им продвигаться вперед. Люди Джека соединились в деревне, той самой, где они ели хлеб с маслом и помидорами. Это было век назад. Они отряхивались, как собаки, а мимо проходили беженцы, устремившиеся на запад. Они перемешивались с солдатами, но Джек искал Мартина.

Его нигде не было видно. Он переходил от одного солдата к другому.

– Где ваш капрал? Где, черт вас побери, ваш капрал?

Он схватил кого-то за руку. Это оказался Берни.

– Где этот дурень?

Берни смотрел под ноги, плечи его поникли.

– Джек, ему оторвало голову снарядом. Еще двух других убило. Там был ад кромешный. Мы ничего не могли поделать.

– Слушай, сейчас не время дурака валять. Где этот идиот?

Джек оглядывался по сторонам в поисках Мартина. Берни схватил его за рукав.

– Он мертв, старик. Черт побери, он мертв.

Не может этого быть, никак. Они ведь были марра, товарищи. Он все ходил от одной группы к другой, пока Саймон не нашел его все за тем же занятием у амбара. Саймон обхватил его за плечи. Джек сопротивлялся, но Саймон крепко держал его.

– Джек, его больше нет.

Джек вырвался и бросился бежать обратно навстречу форсированному огню, к линии фронта. Он обогнул амбар и побежал дальше по вымощенной булыжником улице, вдоль которой сидели солдаты. Они сгорбились над своими «вудбайнами» или спали, пользуясь моментом. Всеми овладела свинцовая усталость. Саймон бежал за ним по пятам, но он не мог остановиться, потому что Мартин там. Он резко свернул, чтобы добраться до поля, укрываясь за сломанной телегой, но тут его повалил на землю мощный удар в спину. Кто-то на него напал, какого черта, ведь он должен найти Мартина.

Это Саймон напал на него, и он крепко держал его за ноги, чтобы он не мог подняться. У колеса были сломаны спицы. Надо, чтобы какой-нибудь идиот вставил новые. Он замахнулся, чтобы отбиться от Саймона, и тогда сзади раздался голос Брамптона:

– Хватит, сержант, – сквозь зубы произнес он. – Саймон, идите к своим.

Брамптон схватил Джека за плечи. Тот вырывался.

– Стоять, – прошипел Брамптон. – Стоять, приятель. Вы должны теперь покинуть вашего капрала. Есть свидетели его гибели. И он будет похоронен.

– Я его марра, и не я буду его хоронить? – кричал Джек, высвобождаясь, но тут же снова был схвачен. – Я отдал ему тот приказ. А я мог бы отдать его кому-нибудь другому.

Брамптон теперь крепко держал его за плечи, вынуждая смотреть ему в лицо. Брамптон говорил, но из-за гудения в голове Джек с трудом его слышал.

– Вы выполняли свой долг, а он свой. Вы должны сейчас пойти со мной.

И тогда Джек ударил его в скулу, так сильно, что удар отдался у него в руке и плече.

Брамптон не ослабил хватку, хотя у него треснула губа, а глаз сразу же начал заплывать.

– Вы должны пойти сейчас со мной, сержант.

– Ну да, и вы можете меня расстрелять.

У него ныли костяшки пальцев, дул ветер, а Мартин лежал там один.

– Не расстрелять. Вы должны отдохнуть, как и ваши люди. Никто не видел, что вы ударили меня. Вы сделали ошибку, как раньше делал ошибки я. Мы продолжаем делать ошибки, пока не научимся, и тогда мы делаем другие. Теперь надо идти, мы должны.

Все вокруг, казалось, замерло. Не было слышно ни выстрелов, ни птиц, ни стука лошадиных копыт.

– Давайте, Джек. Нам предстоит идти вперед.

Джек знал, что Брамптон говорит о большем, чем военная служба, он понял это по напряжению в его глазах, по тому, как он приблизил свое лицо. И он прав. Этому пора положить конец, потому что эта ненависть к Брамптону, которая сидит внутри его, ничего ему не дает, как и эта война, которая снаружи, но ненависть стала его неотъемлемой частью, и он не знал, как избавиться от нее.

Вокруг слышались разрывы снарядов, маршировали солдаты, а потом начинали шаркать, услышав команду «отбой». Вдалеке виднелись кучи шлака, так напоминавшие ему о доме. Но его марра мертв. Навсегда. Он кивнул Брамптону.

– Да, сэр. Спасибо вам, сэр, но кто теперь прикроет мне спину? Видите, я не прикрыл его спину. Я – его марра, и я не прикрыл.

Он стряхнул руки Брамптона и медленно пошел к своим людям. Каждый шаг давался ему с невыносимым трудом. Брамптон держался на шаг позади.

– Мы все прикрываем друг другу спину, потому что мы солдаты, но иногда этого недостаточно. Это не ваша вина, и это не последний раз, будь оно все проклято.

В этот вечер в деревне наспех провели перекличку состава. Вот что такое война, думал Джек, выкликая имена людей своего взвода и получая так мало ответов. Он почти слышал голос Мартина:

– Прямо как в чертовой шахте, а? Второй дом, ей-богу.

Смех Мартина звучал у него в голове. Там он навсегда и останется. Ну да, старик, в точности как в чертовой шахте. Кровь на угле, а?

Он передал результаты переклички лейтенанту Брамптону.

– Очень хорошо, сержант. Отведите людей на отдых. Нам предстоит долгий путь.

* * *

Оберон отошел на шаг назад и смотрел, как уходит рота, потом выпрямился и потрогал скулу. Человек, который его ударил, был намного лучше его отца. А он не отступил.

Глава 21

На домашней ферме Истерли Холла закончили собирать урожай. Август плавно перешел в сентябрь, и сливы были сняты, и банки с вареньем отправлены в кладовую. Чтобы достойно завершить все дела, потребовалось объединить усилия с миссис Грин, но работа была в удовольствие. Осень все больше вступала в свои права, а с фронта стали приходить роковые письма в грязно-желтых конвертах, потому что телеграмм заслуживали только погибшие офицеры. Почтальоны приноровились опускать письма в почтовые ящики, если таковые имелись, потому что постоянное зрелище слез получателей плохо отражалось на работе. Эви вывела велосипед из барака и отправилась к родителям Мартина.

Подъехав к их дому, она поставила велосипед у стены и постучалась во входную дверь, а не зашла с черного хода, как обычно. Ей ответил дядя Мартина. Эви осталась ждать снаружи. Ей не хотелось заходить в дом, чтобы не вынуждать семью собираться с силами, когда им так тяжело.

– Я должна встретиться с леди Вероникой в Холле по поводу госпиталя, но я не могла не прийти.

Дядя Мартина сказал:

– Что ж, девочка, если бы немцы не забрали его жизнь, это, вероятно, сделала бы шахта. Джек, бедняга, потерял своего товарища, но мы, шахтеры, наверно, лучше приспособлены выносить потери, чем остальные, ведь мы привыкли…

Голос его прервался, и он провел рукой по лицу. Закрывая дверь, он вымученно улыбнулся.

Что за страшная эпитафия, думала Эви, нажимая на педали. Она старалась заставить себя сосредоточиться на предстоящей встрече. Дни, проведенные после возвращения из Ньюкасла, научили ее, что работа и сосредоточенность на своем деле были ответом и спасением, как когда-то давно сказала миссис Мур. Отступление из Монса, падение Льежа и Намура… Взвод Джека сильно поредел, но он сам, Саймон, Берни и Джеймс были живы.

Над полями летел тетерев. В этом году охоту устраивать не будут, думала Эви, во всяком случае здесь. Она изо всех сил нажимала на педали, преодолевая многочисленные рытвины. По стенам ползли плети жимолости. А они там ползут сейчас к немцам? Как там Саймон? Сняв одну руку с руля, Эви полезла в карман и достала фото. Она так и не вставила его в рамку, потому что оно нужно ей постоянно, днем и ночью, и поэтому должно быть с ней.

Она с усилием перевела взгляд на голубей. Зерна пшеницы падали с колосьев, и птицы склевывали их. Вдали виднелось Корявое дерево, и под ним, на низких склонах холма, застыли, как изваяния, овцы. Она свернула на подъездную аллею. Листья в парке еще не начали желтеть. Хотя некоторые уже начали падать. Может быть, потому, что лето было очень жаркое? Надо спросить… Нет, некого спрашивать. Саймон на фронте.

Она поставила велосипед и побежала по боковой дорожке вокруг склада, вдоль стены, окружающей сад. Двор был пуст. Лен и Стюарт, шоферы, были либо в Лондоне, либо в Лидсе с Ублюдком Брамптоном. Дела на сталелитейных и кирпичных заводах держали его там, а управлять шахтами он оставил мистера Дэвиса. Шахты работали на полную мощность, так что жадюга продолжал грести денежки, как и все остальные, такие как он. Ну и ладно. Где бы он ни был, главное, что здесь его нет.

Она бегом спустилась по лестнице, стаскивая с себя шляпу и шаль. Бросив их на шкафчик для обуви, она глянула в глубь коридора. Звонки теперь молчали, звонил только тот, что вел в комнату леди Вероники, но и то редко. Чаще она сама спускалась вниз, если нужно было что-то обсудить.

Эви влетела на кухню. Миссис Мур заварила чай, а миссис Грин, мистер Харви и Энни уже занялись бисквитами, хотя выбор продуктов для выпечки был не так велик, как раньше, поскольку цены теперь постоянно поднимались.

– Мы не можем позволить себе тратиться, – говорила леди Вероника. – В такие времена это невозможно. Идет война.

Сама она довольствовалась вполне скромным питанием, мало чем отличавшимся от того, что ели слуги. Святые угодники, так она скоро начнет есть вместе с ними. И не исключено, что будет чувствовать себя счастливее. Как это – быть такой одинокой? А если бы не предстоящая организация госпиталя, что бы она делала? Отбыла в Лондон работать для нужд фронта? Или танцевать в «Ритце», как это делает леди Эстер? Эви и миссис Мур были убеждены, что выбор леди Вероники был бы другим.

Часы показывали четыре, и вот уже в коридоре послышались торопливые шаги леди Вероники. Синяки и кровоподтеки уже исчезли с ее лица.

– Идет, – предупредила Эви, наливая чай себе и ей. Свою кружку она отнесла на место рядом с миссис Мур. Они вытащили фарфоровые чашки, хотя с эмалированными кружками было бы проще. На столе лежали карандаши, чтобы делать записи. У всех были свои тетради.

Леди Вероника постучала, как она это всегда делала и как того требовал этикет. Миссис Мур пригласила ее зайти. Заняв место во главе стола, леди Вероника положила перед собой блокнот и карандаш и заговорила:

– Я узнала сегодня, что Истерли Холл одобрили в качестве вспомогательного госпиталя. У меня уже есть рекомендации от комиссии. Я хочу рассказать вам о некоторых моих соображениях и обсудить с вами, как мы будем применять эти рекомендации.

Она обрисовала планы организации госпиталя для офицеров и санатория для выздоравливающих. Доктор Николс стал теперь военным врачом. Эви поразилась. Здесь не обошлось без волшебной палочки, поскольку доктор Николс был дородным джентльменом, в фигуре которого не было ничего воинственного. Но свое любопытство она оставила при себе и начала делать пометки, в то время как остальные принялись обсуждать вопрос, стоит ли превращать бальный зал в основную палату для раненых. Леди Вероника жевала кончик ручки.

– Сколько коек в нем поместится?

Миссис Грин считала, что тридцать. Мистер Харви поинтересовался, оставить ли бильярдную как она есть, чтобы выздоравливающим пациентам было чем занять свой досуг. Миссис Грин спрашивала, можно ли использовать спальни, оставив только три – одну для леди Вероники, одну для капитана Уильямса, когда он приедет в отпуск, и одну для мистера Оберона. На этом все сошлись во мнениях. Мистер Харви спросил, сколько коек заказал лорд Брамптон. Леди Вероника ответила:

– Он подал общую заявку, а количество будем определять мы сами.

Все это время Эви молчала, внимательно слушая в ожидании…

Наконец решили, что бильярдная останется как есть. Это будет полезно для настроения офицеров. Столовая тоже останется, а две гостиные будут превращены в офицерский клуб-столовую, оранжерея станет реабилитационным залом и одновременно игровой. Курительная превратится в гостиную леди Вероники, библиотека станет общей гостиной для медсестер, врачей, волонтеров медицинской службы, хотя они смогут перейти в зал для прислуги и подсобные помещения в подвале, только им надо будет придать более домашний вид. Надо будет устроить больше ванных комнат и умывален, где будут находиться судна и необходимые принадлежности для санитарных процедур.

«Какие деликатные выражения», – подумала Эви.

Леди Вероника продолжала:

– Кухня останется кухней. Все здания поместья будут использованы для размещения персонала. Так что теперь перейдем к персоналу.

Она выжидающе посмотрела на Эви, которая рассеянно чиркала карандашом в тетради.

Наконец Эви положила карандаш и огляделась по сторонам, черпая силы из знакомой атмосферы. Она теперь знала в общем все, что нужно знать о ведении кухонного хозяйства, и могла работать где угодно. Возможно, сейчас окажется, что ей придется.

Собравшись с мыслями, она решительно начала, глядя только на леди Веронику:

– Я не готова принимать на работу людей из поселка в госпиталь, предназначенный только для офицеров.

Ее слова шокировали, но она не дрогнула.

– Если мы разделяем солдат и офицеров, пусть так и будет, но я уверена, что Сильвия Панкхерст, если бы она была здесь, выдвинула бы условием принимать всех раненых. Я понимаю, что вы повторяете рекомендации комиссии, миледи, но я предлагаю оставить за собой право принимать собственные решения.

Мистер Харви, казалось, вот-вот взорвется, миссис Грин чуть не плакала от огорчения, миссис Мур слегка улыбалась, а Энни только переводила взгляд с одного на другого.

Леди Вероника отвела глаза и сделала какие-то пометки у себя в блокноте, потом снова подняла взгляд.

– Абсолютно справедливо.

Улыбка ее была чудесной.

– Так что, давайте преобразуем комнаты, правильно, но нам, вероятно, потребуется больше чая, Эви, и в следующий раз будем пить из эмалированных кружек, хорошо?

И снова мистер Харви начал закипать, а миссис Грин стоило бы пойти прилечь в затемненной комнате.

На следующее утро Эви отправилась в Истон. Она стучалась во все двери, объясняла суть проблемы, уверяла народ, что лорд и леди Брамптон заняты другими заботами и оставили управление госпиталем дочери. И тогда добровольцы стали появляться один за другим. Она записывала имена жен и дочерей, отошедших от дел отцов и дядюшек. Нужны были люди как для работы в поместье, так и в качестве санитарного персонала и для ведения хозяйства, поскольку уборки и стирки будет огромное количество. Она объясняла, что будет составлен график дежурств, и леди Вероника предоставит свой экипаж тем, у кого нет велосипедов.

– Это вклад Тинкер в нашу победу, – улыбнулась она.

Наконец она добралась до дома священника, где Грейс и Эдвард как раз грузили два чемодана в коляску.

– Спасибо, что вы написали мне, Грейс. Так жаль, что вы уезжаете. Но вместе с тем я рада за вас, если вы понимаете, что я имею в виду, Это то, что вы хотели.

– Все правильно, Эви. У меня есть диплом медсестры и удостоверение Красного Креста. Теперь я член добровольческого медицинского отряда. Мне нужно что-то делать, чтобы помогать, но я боюсь до смерти.

Эдвард положил руку сестре на плечо.

– Повезет тем солдатам, за которыми будет ухаживать она. Я принесу твою шаль, Грейс.

Он заторопился в дом. Грейс подошла к Эви и обняла ее.

– Мне нужно быть рядом с ним, – тихо заговорила она. – Мне нужно знать, что, если он будет ранен, я смогу быть с ним, смогу благополучно довезти его обратно домой, и если вдруг понадобится, то и Саймона тоже. Бедный Мартин и все они. Джек будет страдать, он потерял товарища. Эта война скоро не закончится, хотя мы, скорее всего, победим. Но пока мы будем идти к победе, война разобьет наши сердца.

Напоследок Эви зашла к матери. Она помогла ей и Милли повесить белье сушиться. Мама согласилась помогать настолько, насколько позволяли ее обязанности жены и бабушки. Точно такой же ответ Эви получила раньше от многих женщин поселка.

– Нам нужен детский сад, чтобы кто-то присматривал за детьми, пока вы работаете. Я поговорю об этом, – обещала Эви, закрепляя прищепкой простыню, которую ей подала Милли. Ветерок был вполне приличный. Милли не высказала особого желания записываться в растущий список помощников.

– От Холла у меня плохие воспоминания, – пожаловалась она, с капризным видом скрестив руки на груди.

Эви с трудом удержалась, чтобы не дать ей по физиономии, что было бы совершенно нормально.

– Ты могла бы помогать в детском саду. Тогда Тим будет с тобой.

Тим в это время играл с игрушечным деревянным поездом, который смастерил отец Эви. Малыш сидел на дорожке и говорил «чух-чух», изображая паровоз. Мама вешала сушиться брюки отца. Милли отрезала:

– Я обучалась как повариха, поэтому если я где-то и буду, то только на кухне.

Эви вздохнула. Обучалась, ага. Пусть расскажет это своей бабушке. Пожрать посытнее, вот зачем она хочет на кухню. При мысли о том, что Милли снова появится на кухне, у нее заболела голова. Но ладно, ее переведут куда-нибудь подальше, как только она явится. Если явится.

Днем приступили к занятиям в рамках курса медсестер и курса обучения первой помощи Красного Креста. Эви подавила усмешку, когда увидела доктора Николса в сопровождении Матроны – начальницы службы медсестер, которая прибыла, чтобы познакомиться с группой, куда входили две аристократки, проживавшие по соседству с леди Вероникой, а также целая компания слуг и деревенских. Матрона сказала, выставив вперед внушительных размеров бюст, напоминавший полку:

– Мне нужны только те люди, которые будут работать, а не те, что способны только на то, чтобы гладить по головке и пожимать руки. Вам придется иметь дело с омерзительно выглядящими повязками, вынимать из-под раненых судна с мочой и экскрементами, вы будете постоянно видеть мужчин, которые ругаются и стонут, которые воняют, и в их ранах, возможно, будут черви. Если вы к этому не готовы, не оставайтесь, уходите и не возвращайтесь.

На следующее занятие вернулась леди Вендоувер и все слуги и люди из поселка. Уже начали прибывать койки, а с ними мастера, и стук и громыханье не смолкали с утра до вечера. Постоянно звонила леди Брамптон с длинным списком требований продуктов для их лондонского дома, которые Стэн, бывший главный садовник, бросал в корзины и отвозил на станцию, проклиная привередливость господ.

К концу сентября все, кто занимался на курсах, получили свои дипломы. Теперь они знали, что среди высадившихся во Франции девяноста тысяч человек каждый шестой выбыл из строя и что ряды армии катастрофически поредели, а госпитали катастрофически переполнены. Из письма Грейс становилось ясно, что и солдаты, и медсестры с докторами начали понимать, что техническое усовершенствование современных вооружений делает устаревшими прежние методы ведения войны. Но прониклись ли этим пониманием генералы? В Истерли Холле темп приготовлений взвинтился до крайности, и сон стал роскошью. Персонал также получил инструкции по приготовлению пищи для больных.

– Кашка и только кашка, а больше ничего, – комментировала указания миссис Мур, громыхая кастрюлями и ситами, – когда им нужны свежие фрукты и овощи.

Эви не возражала и только добавила:

– Только не нужно слишком долго варить их, потому что, как вы сами сказали, вся польза пойдет в раковину. Мы будем варить их слегка. Картошку не чистим и делаем все то, что делали для леди Маргарет. Нам понадобятся две кастрюли для бульона, и нам тут придется стать фабрикой по производству пищи, потому что нам надо будет кормить их, когда они захотят есть, а не тогда, когда армия установила, что они должны есть.

– Все правильно, Эви-умница, они наши солдаты, именно так, и должны получить все самое лучшее. Нам только нужно, чтобы кто-то объяснил все это леди Веронике, а через нее – Матроне.

Миссис Мур обрела новую энергию, и, хотя ее ревматизм снова перешел в неблагоприятную фазу, в ней снова вспыхнула какая-то искорка, которая, казалось, ушла навсегда.

– Ну тогда бегите наверх и займитесь этим, – предложила Эви, замешивая пирог с дичью. Тетерева и фазаны расплодились, и егерь настаивал, что пора их стрелять, а он позаботится, чтобы на следующий год их было не меньше. Птица им понадобится. В кладовой для дичи уже висело огромное количество птиц, из которых часть отправили Брамптонам, но не так много, как было заказано. Лорд Брамптон был слишком занят, чтобы охотиться – он открывал новый завод по производству вооружений, как сказала леди Вероника.

– Ах ты, юная нахалка! Сейчас я тебе побегу наверх, как же.

Миссис Мур, смеясь, удалилась в кладовую и тут же снова появилась, недовольно охая, потому что оказалось, что нужно снова подсчитать продукты.

– Нам нужно опять нанять персонал, чем скорее, тем лучше, и докупить продукты. Об этом тоже ей скажи.

– Почему не мистер Харви?

Эви засучила рукава и рассыпала щепоть муки по тесту. У нее нет времени ходить наверх. А кроме того, по настоянию мистера Харви согласно установленным правилам кухонный персонал должен оставаться под лестницей.

– Они с миссис Грин приводят в порядок спальни или скорее заставляют рабочих этим заниматься. Прекрати тянуть кота за хвост, глупышка, и отправляйся.

– То же самое я могу сказать про вас, когда вы прячетесь в кладовке и гоняете меня по поручениям, как будто всю жизнь только этим и занимались.

Эви раскатала тесто и пошла с ним в коридор, чтобы положить на мраморную доску холодильного буфета. Потом отряхнула от муки руки и, зайдя на кухню, показала язык миссис Мур. Но та только расхохоталась и успела шлепнуть ее пониже спины, прежде чем Эви успела снова выйти. В коридоре зияла пустотой стойка для сапог – теперь все чистили свою обувь сами, даже леди Вероника.

Эви бежала по черной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Леди Вероника должна быть сейчас в бальном зале с доктором Николсом. Об этом она сообщила еще вчера во время кухонного чаепития, на котором теперь собирались все слуги сверху, поскольку обсуждать теперь приходилось многое, так что даже мистер Харви приходил. Эви было страшно любопытно, что он чувствует теперь, когда ему пришлось уступить почетное место во главе стола какой-то девице, пусть даже и даме.

Перемены в зале, где раньше давали балы, потрясли ее. Теперь здесь предполагалось разместить раненых рядового и сержантского состава. Койки стояли рядами, а между ними с левой стороны тумбочки. Кровати в случае необходимости могли отгораживаться полупрозрачными ширмами. Кроме того, там были расставлены большие столы для проведения досуга выздоравливающих. Зал делила пополам деревянная перегородка, функция которой состояла в том, чтобы разграничить две зоны: в одной будут лежать тяжелораненые, в другой – те, кто на пути к выздоровлению.

Прежний блеск теперь отсутствовал: убрали хрустальные люстры, потому что падающая с них пыль могла попасть в раны. Повсюду суетились люди, было очень шумно, потому что за-за ударов молотков приходилось кричать. А Саймону приходится кричать под ударами снарядов? Нет, мозги, замолчите! Сосредоточьтесь.

Спальни и гардеробные, а также все прочие помещения переоборудовались в отдельные жилища для офицеров. Медсестрам и добровольцам предстояло жить по двое в бывших комнатах прислуги, теперь опустевших, поскольку их прежние обитатели либо уехали в город, либо ушли на фронт. Все остальные помещения, какие только удавалось найти, тоже отдавались под эти же цели.

В бальном зале леди Вероника и доктор Николс склонились над большим листом бумаги, придерживаемым по углам четырьмя деревянными чурбачками. Услышав шаги, леди Вероника подняла голову. На лице ее выразилось сначала удивление, потом тревога.

– Эви, все в порядке?

Она обернулась к доктору Николсу.

– Доктор, это Эви Форбс, моя… – она запнулась, потом продолжала, – мой друг. Она творит чудеса на кухне вместе с миссис Мур. В ней я вижу источник выздоровления наших пациентов.

Доктор Мейсон Николс улыбнулся Эви. На огромном животе топорщился китель, а пуговицы явно были готовы в любой момент разлететься во все стороны. Слишком много пирогов поедает этот тип, подумалось Эви. Зато послужил бы хорошим видом вооружения на передовой.

– Здравствуйте, Эви, как поживает ваша матушка? И как чувствует себя ваш отец?

– Все просто прекрасно, доктор Николс. А вы просто картинка в военной форме. Смотрите, все девушки поселка будут за вами бегать.

Он громко расхохотался. В строительном шуме можно было только кричать. В воздухе стояла пыль, защитные чехлы засыпало опилками. В солнечных лучах кружились мотыльки. Теперь на окна, очевидно, придется повесить шторы.

– Миссис Николс, конечно, будет что сказать по этому поводу. Я сейчас объяснял леди Веронике, что к нам будут поступать раненые не с линии фронта, а те, у кого развились побочные эффекты, то есть газовая гангрена и некоторые другие. Это новое явление для нас. В почве Бельгии обнаружилась анаэробная бактерия, это же в основном сельскохозяйственная страна. Мы наблюдаем проникновение инфекции в случае самых легких ранений, так что нам не остается ничего другого, как ампутировать конечность. Иногда это помогает. Иногда нет.

Эви приказала себе не думать ни о чем, кроме стучащих молотками рабочих. Вот позади леди Вероники появился человек, он несет доски два на четыре. Леди Вероника сверялась со своими списками.

– Так что мы будем принимать ампутированных пациентов, и их будет много, – сказал доктор.

– Мы победим, но, пока мы будем идти к победе, война разобьет наши сердца, – тихо сказала Эви, вспоминая Грейс. Ее собеседники взглянули на нее.

– Это верно, – отозвался доктор Николс. Он уже не смеялся, на лице его была написана печаль.

Леди Вероника сглотнула комок в горле и выглянула из окна. Через секунду она повернулась к Эви.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Миссис Мур хотела поставить вас в известность, что кухня может готовить что угодно, но только не кашку, предписанную нам инструкциями. Наоборот, пища будет слегка отварена. Овощи будут чуть недоварены, во фруктах мы будем стараться сохранить все самое полезное, поэтому мы не будем ничего чистить, даже морковь. Потому что самая польза – в кожуре. Мы будем готовы прийти по вызову двадцать четыре часа в сутки, потому что даже самые ослабленные люди знают, когда они хотят есть. Руководство армии этого не знает. По сути, все организуем так, как это было с леди Маргарет, если вы помните.

Доктор Николс насмешливо улыбался.

– Я бы не прочь увидеть предписания Эви Форбс где-нибудь там… Но я полностью согласен. Я проинструктирую Матрону.

Эви ушла. Интересно было бы подслушать, как кто-то будет в чем-то инструктировать Матрону.

К ноябрю воюющие армии вошли в стадию позиционной войны. Эдвард получил письмо от друга и рассказал отцу Эви, а тот, в свою очередь, рассказал ей, что по общему ощущению ситуация будет очень мало меняться в течение многих месяцев. И действительно, единственное, что менялось, – это солдаты, потому что каждый день возле пунктов призыва толпились в очереди молодые люди, которые будут пополнять редеющие взводы.

– Потом и эти погибнут, – высказалась миссис Мур.

В конце ноября в Истерли Холл прибыли первые раненые. Милли решила пройти курсы медсестер Красного Креста и помогать наверху, к величайшему облегчению кухни. И, судя по отзывам кадровых медсестер, собравшихся в первый день в бывшем зале для прислуги и на кухне, она была хуже, чем просто бесполезна. Леди Вероника оказалась не намного лучше, потому что, как она объясняла на кухне, закончив смену, она не знала, как правильно подмести пол, кипятить личные полотенца или промыть тазики после рвоты, перед тем как стерилизовать их.

– Я полная дура в этом, хотя судна у меня просто сверкают, – со вздохом говорила она. – Мы проходили все это в курсе обучения. Как глупо и ужасно, что я так мало знаю.

На следующий день Эви отвела леди Веронику в моечную и надела на нее фартук из мешковины. Та бросила взгляд через плечо и засмеялась.

– А теперь следовало бы сделать изящный реверанс.

Эви ухмыльнулась.

– У нас тут берешь что дают, милая Золушка.

Она вручила леди Веронике метлу, другую взяла сама и показала, как подметать, без того чтобы поднять пыль до небес. Потом она подвела свою хозяйку к цинковым лоханям, налила в них воды, дала ей в руки тряпки и проволочные мочалки, бросила в воду соду и сказала ей вымыть тщательно горшки. Энни и миссис Мур, стоя у плиты, давились от смеха, и, когда уже они не могли больше сдерживаться, Эви выгнала их из моечной. Леди Вероника долго смотрела на свои загубленные руки, а потом снова погрузила их в горячую воду и, перекрикивая стук и клацанье посуды, сказала Эви:

– Я еще должна научиться готовить. Там сейчас устраивают маленькие кухоньки, чтобы люди могли сварить яйца всмятку, если захотят, или что-то подобное. А если они сами не смогут, им помогут сиделки.

На следующее утро она снова спустилась на кухню, и, пока наверху Милли читала сержанту стрелкового полка, раненному в лицо, из-за чего у него пострадали глаза, Эви учила леди Веронику варить какао и делать основу для соусов.

– До чего же я глупая, – повторяла леди Вероника. Она налила в кастрюльку молоко и постоянно его мешала.

– Нет. Вы женщина благородного происхождения, обладающая общественным сознанием. Не вижу здесь ничего глупого.

Эви взглянула на часы.

– А теперь мне придется попросить вас уйти, потому что сейчас нам предстоит приготовить миллион завтраков. Пока вы можете пойти посмотреть, не найдется ли чего-то, к чему вы можете приложить свои новообретенные знания.

Миссис Мур изучала меню завтрака, водя пальцем по странице. Энни раскладывала все необходимое на столе. Новые судомойки отлично управлялись без советов старожилов. Они прибыли из поселка и только что закончили школу. Зал для прислуги наполнялся персоналом, сиделками и санитарками, причем мистер Харви снова занял свое место во главе стола.

Неожиданно раздался звонок. Звонили с главного входа. Кто-то пришел? Обычно на звонки посетителей отвечал дежурный санитар. Арчи пошел посмотреть, кто там. Леди Вероника запротестовала:

– Мне нужно все доделать.

Эви возразила:

– Лучше идите. А то что подумают соседи?

Обе рассмеялись, и леди Вероника заторопилась к двери.

– Фартук! – крикнула ей вдогонку миссис Мур. Леди Вероника развязала завязки и бросила фартук на табуретку.

– Вот это прямое попадание! – пошутила Эви, но вдруг смех умолк. Прямое попадание? Нет-нет. Леди Вероника выбежала из кухни, закалывая шпильками выбившиеся пряди волос.

Она отсутствовала всего десять минут и снова появилась на кухне, на этот раз в сопровождении леди Маргарет, тощей, измученной и постаревшей.

На кухне воцарилась полная тишина. Эви, Энни и с ними Мод, Барбара и Шейла, новые судомойки, переглянулись. Миссис Мур пристально посмотрела на новопришедшую и перевела взгляд на леди Веронику.

– Леди Маргарет хочет помогать, – объявила леди Вероника, стараясь ни на кого не смотреть. Голос ее звучал напряженно. – Может быть, я приготовлю ей чашку чая, если вы все не против?

Она обращалась к миссис Мур и к Эви. Обе кивнули.

Леди Маргарет опустилась на табуретку, на которой она сидела много месяцев назад, перед тем как сжечь конюшни. Интересно, думала Эви, все уже забыли об этом? Господи помилуй, она ведь могла людей сжечь, не говоря уж о лошадях. Леди Маргарет уставилась на леди Веронику, поставившую чайник на раскаленную плиту.

– Ты этим занимаешься? – В ее голосе звучало возмущение.

Леди Вероника подошла к шкафу для посуды и достала эмалированные кружки. Возвращаясь к столу, она бросила взгляд на Эви и миссис Мур и мельком усмехнулась.

– Да, я этим занимаюсь. Сейчас война, и мне нужно научиться многим вещам. Эви и миссис Мур учат меня. Разве это не чудесно? Я очень многого не знаю, до нелепости многого. Как вы думаете, может быть, мы могли бы все вместе попить чаю?

Эви думала, что если ей доведется дожить до ста лет, то она и тогда не забудет этого выражения крайнего изумления на лошадином лице леди Маргарет, немедленно сменившегося безмерным негодованием.

Леди Вероника заварила чай в чайнике и наполнила кружки. Она подтолкнула одну из кружек леди Маргарет, которая взяла ее так, будто она валялась у нее под ногами, и снова поставила ее на стол.

– Может быть, хочешь молока в чай, Маргарет? – спокойно спросила леди Вероника. – У нас не всегда есть время привередничать, так что пользуемся тем, что есть под рукой. Если ты хочешь остаться здесь и помогать, тебе придется привыкнуть к переменам.

Все было сказано. Присутствующие нашли для себя какие-то интересные вещи и принялись тщательно их разглядывать, как будто обнаружили разгадку тайны Вселенной. Леди Вероника подлила молока себе в чай.

– Давайте садитесь, попьем чаю, обменяемся новостями.

Негодование леди Маргарет еще больше усилилось, когда все они сели на табуретки вокруг стола. Эви сказала:

– Я займусь заправкой, леди Вероника. Будем делать кефаль под легким соусом.

Миссис Мур читала меню, Энни и Мод тихонько разговаривали. Леди Маргарет в конце концов налила себе молока, но, перед тем как начать пить, тщательно осмотрела край кружки. Конечно, эта непрошеная гостья оценила бы по достоинству стерилизатор на кухне. Как и медсестры и санитарки.

В конце дня Эви, заменяя миссис Мур, которая удалялась к себе «дать отдых глазам», присоединялась к Матроне, леди Веронике, мистеру Харви, миссис Грин и доктору Николсу, собиравшимся в главном зале вокруг небольшого стола, чтобы обсудить успехи в лечении больных и новые проблемы, требовавшие принятия срочных мер. Эви приносила им сведения о наличии или отсутствии тех или иных продуктов, а также предлагала варианты меню. Обсуждались также особые режимы питания.

В тот вечер, через несколько дней после появления леди Маргарет, она предложила брать символическую плату за кексы, которые они предлагали посетителям, собиравшимся в заново оборудованной под чайную комнате, бывшей прихожей, ведущей к выходу.

– Эти деньги можно было бы пустить на всякие полезные вещи вроде покупки книг и игр для пациентов и даже для персонала, – закончила свой доклад Эви.

Доктор Николс, улыбаясь, сказал:

– Почему бы и нет?

Матрона пожала плечами.

– Ко мне это не имеет отношения. Что скажете, мистер Харви, миссис Грин и леди Вероника?

Эви перевела на них вопросительный взгляд, но они уже кивали, делая пометки в записных книжках. У Мод был красивый почерк, и она могла бы писать ценники для чайной комнаты, которые будут расставлены на столе. Потом Эви спросила, может ли леди Маргарет, кроме заваривания чая, управляться со сбором денег. Поскольку именно она вызвалась заниматься чайной комнатой.

– Если она сможет, это полностью освободит леди Вендоувер, и она сможет посвятить себя уходу за больными, поскольку она высказала такое желание. В конце концов, она же прошла курс обучения вместе с нами.

Все согласились.

– Какая она замечательная помощница, – провозгласила Матрона. – Это женщина, которая не боится закатать рукава, так же как и вы, дорогая, – она улыбнулась леди Веронике.

– Я закатываю рукава, причем делаю это годами, – пробормотала Эви.

– И у вас тоже чудесные руки, дорогая, – сказала Матрона со смехом.

Они принялись обсуждать новые поступления раненых. В последней партии было девять ампутированных, которых привезли на санитарном транспорте. Несколько пациентов получили осколочные ранения и быстро выздоравливали. Трое отбыли домой в отпуск.

– Чтобы полностью поправиться и в свой черед занять место в склепе, – как обычно, высказался доктор Николс. Приближалось Рождество, но праздничного настроения ни у кого не возникало, хотя на лицах у них всегда была написана улыбка.

Из чайной комнаты пришел Арчи и, нагнувшись над леди Вероникой, что-то шепнул ей в ухо. Ошеломление, появившееся на ее лице, сменилось яростью.

– Извините, мне нужно разобраться с тем, что происходит. Эви, может быть, вы пойдете со мной? Арчи, быстро найдите тех двух посетителей, которым послали белые перья[44]. А я пока поговорю с леди Маргарет. Постарайтесь найти их, перед тем как они дойдут до пациента, и призовите их к сдержанности. Мы не можем позволить себе потерять доверие людей.

Леди Вероника встала. Эви тоже. Остальные смотрели друг на друга и оглядывались на чайную комнату.

– Пожалуйста, продолжайте, – произнесла леди Вероника. – Я не хочу, чтобы это стало всем известно.

Когда они решительно, но без спешки направились в чайную, леди Вероника сказала Эви:

– Может быть, вы проведете леди Маргарет вниз, за уши, если хотите, а я поговорю с посетителями.

В чайной находились несколько семей. Они стояли рядом со столом с закусками и выглядели так, будто в них ударила молния. Трое молодых людей уставились на белые перья, которые им явно вручила леди Маргарет. Эви обошла стол и крепко взяла ее за локоть. Леди Маргарет оказала сопротивление. Молодые люди бросили перья на стол, словно они были раскаленные. Леди Вероника обратилась к ним:

– Я очень сожалею о том, что произошло.

Эви тихо сказала на ухо леди Маргарет:

– Если вы сейчас же не пойдете со мной, я вас ударю, и очень сильно.

Женщина прошла с Эви через зал к зеленой, обитой сукном двери, вся ее фигура демонстрировала неповиновение. На кухне Эви толкнула ее на табуретку и прошипела:

– Как вы, черт побери, посмели?

Мод подошла к двери моечной с тряпкой в руке и смотрела на них, открыв рот.

– Так нам сказала Кристабель. Белые перья, сказала она, должны быть переданы всем мужчинам призывного возраста, если они не в военной форме. Это наше новое дело. Мы покажем, что готовы получить право голоса благодаря нашей работе для победы.

Леди Маргарет побледнела, но была полна решимости.

Энни за столом вязала зеленые шапочки для солдат, а на плите варился суп из белой фасоли для молоденького солдата. Последние два дня он совсем не мог есть, но теперь вдруг ему захотелось такого супа, как дома готовила его мать. Энни спустила несколько петель.

Эви заговорила со злостью:

– Так, значит, вы хотите, чтобы все шахтеры ушли из шахт, все рабочие были убиты на фронте, а все те, кто выздоравливает и кто находится в отпуске, расхаживали в военной форме? И вы, тупица, собираетесь до конца своих дней исполнять все, что вам говорят? Интересно, как вы собираетесь доказывать, что можете заниматься политикой, если верите в такой бред? И как вы предлагаете управлять страной без мужчин?

Леди Маргарет встала. Лицо ее выражало неистовство. Она злобно ответила:

– Разумеется, женщины будут управлять.

– Прекрасно! Просто замечательно! Вы спуститесь в шахту, ведь вы же знаете, как и что делать, да?

Эви разъяренно стучала кулаком по столу.

– Да вы не знаете, как чайник вскипятить, черт вас возьми. Да избави нас бог от таких дурных женщин, как вы. Оглянитесь вокруг. Посмотрите на людей, которые управляют такими госпиталями, как наш. Это они и мы – те, кто показывает, что достойны иметь право голоса. И мы не прокладываем себе путь с помощью угроз и запугивания, раскладывая перед мужчинами птичьи перья, вы, глупая курица!

Дверь открылась, и вошла леди Вероника.

– Отца и сына успели остановить, прежде чем они дошли до палаты. Они засунули перья в карман, чтобы потом выбросить их. Отец – шахтер, сын работает на оружейном заводе. Твоей ноги здесь больше не будет, ты поняла меня, Маргарет? Сколько можно давать тебе шансы? Сегодня ночью можешь спать здесь, а завтра я отвезу тебя на станцию. А теперь иди со мной в мою комнату и не выходи оттуда.

Энни все это время сидела не шелохнувшись, но теперь она снова взяла вязанье и продолжала работу, как будто ничего не случилось.

– Одна лицевая, одна изнаночная, – пробормотала она, когда леди Маргарет и леди Вероника вышли.

Время сна в госпитале наступало поздно, и на кухне работали посменно, чтобы обеспечить круглосуточное питание для солдат. В эту ночь дежурить должна была Эви, хотя она уже была крайне утомлена. Хорошо, что с ней в смене будет Энни. Она поможет, если понадобится. Из столовой уже позвонили дважды – потребовался яичный крем. А потом еще молодой парень, умирающий, захотел ветчины. Это был Тони, марра Тимми, он прибыл три дня назад с газовой гангреной.

– Тони хочет понюхать ветчину. Не есть, а только понюхать, – передала просьбу солдата сиделка Браун, забирая поднос со свежей ветчиной. – Этой ночью он умрет.

С приходом ночи начинались обычные кошмары. Раздавались крики раненых, потом они просили чаю. Пока не устроят маленькие кухни, чайник постоянно наготове здесь, на плите. Добровольцы, слава богу, готовы работать подавальщиками.

Когда все добровольцы ушли, забрав подносы с чаем для дежурных сиделок наверху, Эви и Энни снова достали вязанье. Устроившись на табуретках, они продолжали работать. Теплые вязаные шапочки были в большом спросе в армии.

– Брат говорит, в траншеях очень холодно, – вздохнула Энни.

– Невозможно вообразить, как это: постоянно быть в таком холоде и сырости и знать, что в тебя будут стрелять. – Эви провязала одну лицевую петлю, потом одну изнаночную. У нее не было особой склонности к вязанию, но если это пойдет во благо… Тони уже умер? Может быть, он теперь с Тимми и они вместе скачут верхом на пони?

Одна лицевая, одна изнаночная.

Жив ли Саймон? Не буду думать об этом.

Одна лицевая, одна изнаночная.

А Джек жив еще? Одна лицевая, одна изнаночная.

Разумеется, они живы. Она бы уже знала, если… Одна лицевая, одна изнаночная. Вдруг они ранены? Может быть, сейчас начинается новый бой? Не думать. Конец ряда, поворачиваем. Сейчас они, наверно, в траншеях. Замерзли? Промокли? Они же никогда не говорят об этом в письмах, в этих драгоценных листочках бумаги, которые она хранит под подушкой.

Живы ли они? Одна лицевая, одна изнаночная.

Клубок шерсти упал на пол и укатился под стол. Она пошарила ногой, чтобы достать его. Звонок. Энни побежала, чтобы успеть посмотреть, кто звонит, до того как он замолкнет. Она вернулась, озадаченная.

– Звонок из спальни леди Вероники. Она обычно спускается сама.

Эви вскочила с табуретки, забыв про вязанье, и бросилась наверх по черной лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Что случилось? В комнате была леди Маргарет. Что еще она натворила? Добравшись до лестничной площадки, Эви побежала вдоль офицерских палат. Поразительно, сколько вполне приличных по размеру помещений можно сделать из одной гостевой спальни. И не сказать, что в них так уж тесно.

Уже добравшись до спальни леди Вероники, она услышала крики. Пронзительным голосом кричала женщина. В дверях своей палаты появился офицер на костылях. У него была ампутирована нога. Лейтенант Харолд Траверс, любитель лосося.

– Что происходит, Эви?

– Кошмар, наверно, не беспокойтесь, Харолд. Давайте-ка обратно в постель. Если не можете уснуть, скажите, нужно ли вам что-нибудь. Я сотворю какое-нибудь чудо, когда разберусь, что там происходит.

Он подождал.

– Позовите меня, если вам понадобится помощь.

К двери леди Вероники уже подошла сиделка, собираясь войти. Эви махнула ей.

– Давайте я, если понадобится, позвоню. Леди Вероника уже звонила.

Эви открыла дверь и вошла. Шторы не были задернуты, и лунный свет заливал спальню. Она увидела, что леди Маргарет согнулась над леди Вероникой, лежавшей в кровати. Она издавала громкие крики. Между ними происходила борьба. Эви метнулась к кровати.

– Маргарет. Маргарет, прекратите немедленно.

Она коснулась ее, женщина резко обернулась. Что-то ударило Эви в руку, затем в бедро. Маргарет, как все больные в состоянии кошмара, не понятного никому, сражалась с демонами, которых никто не мог ни видеть, ни слышать.

Эви схватила ее за руку и начала выворачивать назад, все выше и выше.

– Я сказала, прекратите немедленно. Прекратите.

Не отпуская руку, она схватила женщину за волосы и с силой дернула назад. Леди Маргарет продолжала сопротивляться, но потом перестала и тоже стала кричать.

Эви отпустила ее, и та завалились, частично придавив леди Веронику, которая уползла на край кровати. Эви в очередной раз благословила бога, который дал ей брата-боксера.

Леди Вероника чуть не скатилась на пол, но тут же вернула себе нормальное положение. Она была в ночной рубашке, волосы заплетены в косу. Тяжело дыша, она дотянулась до леди Маргарет и посадила ее.

– Она не в своем уме. Господи, Эви, она, наверно, сошла с ума. Проснулась, думая, что она в тюрьме и что ее собираются насильно кормить. Я подошла к ее кровати, но тем самым ухудшила дело. Она набросилась на меня.

Вероника показала сначала на пустую кровать, потом на свою собственную.

Эви, внезапно ослабев, опустилась на кровать. Рука была мокрая. Она дотронулась до кожи. Точно, мокрая. Бедро горело. Оно тоже было мокрым. И одежда была мокрая. Она вглядывалась в пальцы. Да, мокрые. Леди Вероника зажгла свет. Кровь везде. Потом они увидели ножницы там, где Маргарет бросила их. Они были запачканы кровью.

Леди Вероника сходила за сиделкой.

– Придется наложить пару швов, – сказала, осмотрев раны, сиделка. – А с ней что?

Она осмотрела леди Маргарет, которая теперь лежала на своей кровати. Послышался крик Гарри:

– Что-то случилось? Нужна моя помощь?

Эви крикнула в ответ:

– Все в порядке, спасибо, Гарри. Хорошо, что вы здесь.

Леди Вероника принесла из своей ванной таз и промыла раны Эви чистым белым полотенцем.

– Миссис Грин с меня семь шкур снимет за это полотенце, Эви Форбс, – шепотом сказала она, поглядывая на леди Маргарет, когда сиделка пошла за старшей медсестрой. Та пришла, спокойно и умело ввела обезболивающее и аккуратно наложила швы Эви на руку и бедро. Кто-то ведь должен хорошо готовить, – сказала она, и обе тихонько рассмеялись, хотя Эви все еще было больно. Леди Маргарет не издавала ни звука, как будто наконец заснув.

– Мне нужно постирать одежду и переменить фартук. По-другому я не могу, – сказала Эви. Зубы у нее стучали.

Леди Вероника улыбнулась, но ее тоже трясло.

– Простите меня, Эви. Это ведь должна была быть я.

– Что? Вот уж не думаю. Матрона куда меньше впечатлилась бы, если бы вы подметали одной рукой.

Голова Эви работала одновременно на двух уровнях. Она вязала зеленые шапочки. Одна лицевая, одна изнаночная. И она разговаривала с леди Вероникой. Места для мыслей о Саймоне, Джеке, бедном маленьком Тони не оставалось. Поэтому в эти моменты она чувствовала себя спокойно.

Зашла старшая сестра. Она ввела леди Маргарет снотворное, и было решено, что ее оставят спать. Она направилась к двери, и леди Вероника сказала:

– Сестра, вы не могли бы сказать Гарри, чтобы он был наготове? Конечно, все, что он может, – это раскроить ей голову своим костылем, но ему нужно чувствовать, что он может быть полезен.

Как быстро они набирают опыт… Об этом подумала Эви, когда она наконец смогла скинуть с плеч хотя бы эту заботу. Она направилась к себе и, проходя мимо улыбающегося Гарри, объяснила ему, что леди Маргарет много раз кормили насильно и что у нее был кошмар, поэтому она не знает, что натворила.

– Обошлось несколькими швами, – ободряюще сказала она.

– Бедная женщина. Я понимаю ее, – на бледном лице выделялись темные круги под глазами. Он был сыном сэра Энтори Траверса и завербовался сразу после школы. До этого он жил как представитель привилегированного класса, рассказал он ей как-то несколько недель назад, когда она опрашивала раненых, довольны ли они ланчем.

– Война стала настоящим шоком для меня. Она оказалась совсем не тем, что я ожидал, – пошутил он, но глаза его оставались серьезными. Ему надо было бы спать, но, как и для многих, сон стал для него недостижимой мечтой.

Она быстро переоделась и вернулась на свой пост уже через десять минут. Идет война, ее раны – это ерунда. Боль вернулась ближе к утру, и Энни притащила из зала для прислуги кресло и насильно усадила в него Эви.

– Я тебя разбужу, если понадобится.

– Отличная идея – кресло. Мы оставим его здесь. Нет никакой необходимости, чтобы на смене бодрствовали обе.

Леди Маргарет останется на время выздоровления в комнате леди Вероники. Ее собственная война слишком затянулась и сломала ее, хотя и не навсегда. Здесь, в Истерли Холле, она выздоровеет.

– Ножницы положим туда, где они должны быть, в корзинке для шитья, хорошо? – сказал доктор Николс, когда утром они встретились около спальни. В руках он держал свой медицинский саквояж и, застегивая белый халат, собрался войти к пациентке.

Леди Вероника с улыбкой попросила:

– Пожалуйста, доктор, снимите халат. Их насильно кормили люди в белых халатах.

Он тут же снял халат.

– Верно подмечено. Надо это запомнить. Многие женщины, должно быть, пережили то же самое.

Ланч, как обычно, сопровождался хлопотами, но миссис Мур, Энни и Эви довели организацию кормления до совершенства, к тому же каждый день к ним приходили по меньшей мере две помощницы из поселка, так что особой горячки в работе не наблюдалось. Юные Берт и Джозеф ходили каждый день стрелять кроликов, к тому же в лесу не переводились тетерева и фазаны, и таким образом они все лучше обеспечивали себя сами. Стэн, старший садовник, согласился пустить свиней в свой сад, а это сулило поросят к весне.

Стук горшков и сковород в моечной после ланча был все таким же громким, как и всегда, и швы Эви заныли, поэтому миссис Мур прогнала ее из кухни в два часа дня.

– Нам тут не нужны мученики, красавица. Топай наверх, на улицу, и глотни свежего воздуха. А заодно пораскинь мозгами, что мы можем приготовить на Рождество. Думаю, нам придется пустить в ход наши запасы. Из-за всеобщей паники остаться без пищи в лавке все меньше продуктов, хотя они делают все, что в их силах, чтобы обеспечивать наши заказы.

Эви прошла в конюшенный двор. Стойла были пустые. Но скоро там появятся свиньи, потому что леди Вероника сочла, что стойла пропадают зря, и так оно и было на самом деле. Может, еще и дальние конюшни пустить в дело? Она прошла вперед, к аллее, и увидела Гарри, который старался управляться с костылями, спускаясь с крыльца.

– Гарри, как у вас дела сегодня? Понравился кроличий пирог?

– Вкусно, лучше не придумаешь, Эви.

Такой симпатичный парень, и по крайней мере ему не грозит вернуться на фронт. Его родители так радовались, что в свой последний визит принесли всему персоналу огромный букет цветов. Его поставили в главный зал, и он долго стоял там, придавая помещению элегантный вид, сильно противоречащий суматохе, царившей там последнее время, иногда только смягчаемой приходом дежурных медсестер, которые управляли потоком людей.

– Наденьте-ка шарф, – сказала Эви, плотнее закутываясь в шаль. – Энни будет ругаться. Она потратила на него столько времени и крепких слов, пока вязала его.

Гарри засмеялся. Сзади послышалось шуршание велосипедных шин по гравию. Приехал Артур, молодой телеграфист, семья которого жила в Истоне. Эви и Гарри смотрели, как он подъезжает. Хруп-хруп. Ее сердце, казалось, забилось в такт с поворотами колес. Гарри снял руку с костыля и сжал ее ладонь.

– Старайтесь не беспокоиться, пока вам действительно не придется.

Парень затормозил и остановился.

– Можете забрать, миссус?

Почтальоны ненавидели эти телеграммы, потому что у всех отцы, братья или товарищи были на фронте.

– Конечно, – ответила Эви, но потом она протянула телеграмму обратно.

Она прочитала имя адресата. Гарри тоже увидел его, вздохнул и почти шепотом спросил:

– Хотите, я передам ей?

– Что, понесете в зубах?

Это было немного похоже на смех. Эви взглянула на кедр, такой неподвижный, такой крепкий. Она вошла в холл, оставив Гарри снаружи на свежем воздухе, который, конечно, ему будет бесполезен, потому что он закурит трубку, балансируя на костылях. Повезло мальчишке, повезло его матери и отцу. Они не получат такой телеграммы.

Начиналась метель. Будет ли Рождество снежным? Похоже на то. Дежурная сиделка увидела телеграмму и сочувственно улыбнулась. Эви прошла к обитой зеленым сукном двери, открыла ее и спустилась на кухню. Леди Вероники там не было. Эви проверила чайник. Кипит, как всегда. Взгляд ее упал на брошенное ею вязанье. Одна лицевая, одна изнаночная… Она заварила чай, налила его в чашку, а не в эмалированную кружку и положила сахар, много сахара. Потом медленно подошла к двери. В кладовой для дичи, как она помнила, Энни должна была обучать леди Веронику ощипывать неприлично крупного тетерева.

– Вероника, вы можете подойти сюда?

Она раньше никогда не называла ее так, но теперь этой женщине необходимо почувствовать, что у нее есть друг, настоящий друг, и что этот друг предупреждает ее заранее.

Вероника вошла на кухню. Лицо ее побелело. Она взяла чашку с блюдцем. Все знает, поняла Эви. Знает.

– Кто, Оберон или Ричард?

Эви заставила ее сесть.

– Сейчас откроем.

Капитан Уильямс, ранен в бою. Ампутирована нога и рука, чтобы избежать газовой гангрены. Он в госпитале в Ле Турке.

– Поезжайте и привезите его сюда, – сказала Эви. – Вы должны. Вы нужны ему.

Леди Вероника перечитывала телеграмму, снова и снова. Пальцы ее дрожали. Губы с трудом произнесли:

– Конечно. Я должна.

Она немедленно собрала вещи, и отец Эви, работавший в свой выходной в саду, отвез ее на вокзал. Когда их коляска исчезла из виду, Эви, стоя на крыльце, снова вспомнила те слова: война разобьет наши сердца.

Она вздохнула и помахала Гарри:

– Если вы не зайдете в дом, нам придется лечить вас от воспаления легких, Матрона назначит меня менять судна, а это значит, что готовить вам еду будет она.

Он улыбнулся и вытряхнул трубку в траву, удерживаясь на костылях.

– Такая судьба для нас хуже, чем смерть, – отозвался он. Сунув трубку в карман больничной пижамы, он повернул к дому. Эви рассказала ему о капитане Уильямсе.

– Теперь война для него закончилась, – заметил он с удовлетворением и улыбнулся.

Эви кивнула:

– Это точно.

Она думала о леди Веронике. Война разбивает сердца, но она может и исцелять их. Это как раз случай леди Вероники. Она проводила Гарри до входа, а потом обсудила с санитаром обустройство в комнате леди Вероники большой кровати для капитана Уильямса. Она со слезами на глазах настаивала на этом, перед тем как уехать.

– Он мой муж, куда еще его можно положить? Пожалуйста, освободите его комнату для других пациентов, Эви.

На следующий день пришло письмо от Грейс. Второе от нее.

Дорогая моя Эви!

В настоящий момент я не могу уехать дальше, чем Ле Турке. Конвои с ранеными приходят один за другим, и мы мечемся, стараясь успеть разместить всех и заниматься ими, и при этом записывать сведения о них на клочках бумаги. От бесконечной беготни у меня уже распухли ноги. Во сне мне снятся черви в ранах, судна, которые я выношу, инструменты, которые я стерилизую в операционных. Когда хирург оперирует, я держу лоток. Еще как медсестра я отсортировываю раненых. Знаешь, Эви, эти бравые души ковыряются в ранах, настолько ужасных, что невозможно поверить, что такой ужас бывает. Думаю, мне снится все это, потому что я слишком вникаю в то, что вижу во время работы. Нас, добровольцев, одни называют Умелыми душечками, а другие Провожателями жертв. У меня есть подруга, леди Винтерспун. Она в прежние времена чашки бы за собой не вымыла, а здесь она великолепно держится и не избегает никакой работы.

Сюда привезли капитана Уильямса. Телеграмму уже отправили, а это письмо я шлю с подругой, так что оно прибудет в один момент. Он потерял руку и ногу из-за угрозы проклятой газовой гангрены, но, по крайней мере, чудовищная зараза остановлена, и он будет жить. Его необходимо отправить домой, все его мысли о Веронике. Он говорит об ушибах и кровоподтеках у нее, не у него самого. И во сне он говорит с ней. Процесс выздоровления пойдет намного быстрее, когда он окажется дома. Она должна приехать за ним. Передай ей.

Обнимаю тебя, дорогая моя Эви. Напиши мне что-нибудь еще. Да, и предупреждая твои вопросы: я ничего не слышала о наших друзьях, кроме того, что после сражения на Марне ситуация в тупике. У нас есть списки выбывших из строя, до сих пор я их имен там не видела. Скучаю по Истону, скучаю по тебе, но люблю свою работу. Благодаря ей я чувствую себя полезной. Мы никогда ведь больше не согласимся снова стать бесполезными, правда?

Твоя подруга Грейс.

Эви сложила письмо и засунула его под подушку, где она хранила все письма от близких. К тому же письма Грейс и Джека должны лежать рядом. Она каждую ночь перечитывала под светом масляной лампы все письма и выучила их все наизусть. В последнем своем письме Саймон говорил о своей любви к ней.

Когда мы пришли, деревья, Эви, были обычными деревьями. Теперь от них остались одни пни. Птицы улетели. Такова война.

Она смотрела в окно на Фордингтон. Поедут ли они когда-нибудь за углем все вместе? Хотя нет, не все, Мартина, Тони и двоих других из их команды больше нет. Берни тоже. Шахтерским семьям разрешили остаться жить в домах до того времени, когда они не найдут какой-то выход из положения. Так распорядился мистер Оберон. Его отец неожиданно согласился на то, что семьи тех шахтеров, которые записались в армию, сохранят свои дома.

Все меняется, иногда к лучшему. Да, такова война.

Глава 22

Джек, Саймон, Джеймс и еще один рядовой ввалились в пункт приема раненых. На руках у них лежал совсем молоденький парнишка.

– Всего шестнадцать лет ему, – сказал Джек сестричке из отряда добровольцев. Она и сама выглядела такой юной, такой уставшей, а халат у нее был забрызган кровью. Он проводил взглядом своих солдат в их замызганных портянках, замызганных сапогах, с грязными волосами и знал, что сам выглядит не лучше. Но грязь хотя бы скрывает кровь мальчишки.

Томми был мертв. Джек сразу же понял это, как только снаряд взорвался на дороге, но они не могли бросить его там, на обочине, одного, тем более что скоро уже Рождество. Эх, бедняга мальчишка. Он быстро оглядел сестричек, но Грейс среди них не было. Где она? Цела? Господи, только бы с ней все было в порядке. Так много медсестер расставались с жизнью на войне.

Четверо мужчин повернулись, чтобы уйти. Они осторожно переступали через ходячих раненых, которые сидели там или лежали на боку, некоторые из них курили. Отовсюду раздавались кряхтенье, стоны, крики. Слышались возгласы медсестер из приемного отделения и санитарок, рявкали доктора, отдавая приказы. Они работали, по локоть в крови. И некуда было деваться от невыносимой вони. Но во всем этом не было ничего нового. Так уж все устроено. Мартин сказал бы: «Какого черта, второй дом, чего там, приятель».

Они вернулись в взвод Брамптона, и Джек повел своих людей четверками обратно на передовую, то есть туда, где они должны были быть, когда начали падать гранаты, и они продолжали падать. Джек поскользнулся на мерзлом булыжнике. Родителям Томми скажут, что он не страдал, а что еще Брамптон мог сказать им? Правду? Что он орал как резаный, а по нему вши ползали? Нет, наверно.

Их взвод укреплял рубежи в районе Живанши, и раненые текли рекой по дорогам в сторону перевязочного пункта. Ньютон, их новый капитан, находился впереди вместе с Брамптоном.

– Уильямс был неплохой тип, – сказал Джек Саймону, который день ото дня говорил все меньше и сейчас только кивнул. Да, этому парню все происходящее дается с трудом: он не привык с зрелищу смерти, как шахтеры, не привык, как привыкли все они, к темноте траншей, которые теперь копались все глубже. И похоже, это надолго. Вот тоже придумали способ вести войну. В ней должна была рубиться регулярная армия, а потом драпать. На самом деле они рубятся, потом зарываются в траншеи, атакуют, контратакуют, считают мертвых, и им присылают еще ребят, которые привыкли к плугу, а не к винтовке…

Это было: перетаскай за ночь побольше мешков с песком, стой на коленях в грязи, спотыкайся о мертвых товарищей, отмораживай, к чертям, свои дурацкие яйца, чешись от вшей, ходи в ведро, вколоченное в стену траншеи, ешь когда придется, если принесут с тыла. Это называется «позиционная война», и хорошо, если удастся продвинуться вперед или назад на несколько ярдов. Хорошо, если останешься жив. Хорошо, если эти несколько ярдов не стоили сотен жизней и тысяч конечностей.

Джек взглянул на Саймона. Эх, парень был садовником, создавал жизнь, сеял семена, срезал овощи и цветы, привык жить при дневном свете, любил Эви. Теперь Джек идет рядом с ним. Ему нравилось быть рядом со слабыми, но ведь все иногда ослабевают, а он должен вернуть Саймона домой. Должен. Из-за Эви. Прелестная Эви и ее подруга Вероника. Она снова станет леди Вероника, когда Уильямс вернется?

Ходьба ободряла. Теперь они были ближе, шум усиливался, мороз в грязи не чувствовался, и, если бы не подвернутые лодыжки, он и не знал бы, что на дороге есть булыжники. Рядом смеялся Саймон. Смеялся и смеялся. Его небритое лицо было таким же осунувшимся и измученным, как и у всех остальных.

– Что такое, Сай?

– Да это ж чистая шутка, и больше ничего. Мы минируем полосу, потом закапываемся в траншеи. Стреляем в них, они стреляют в нас. И зачем все это?

Смех прекратился. Джонни из Бербишира бросил через плечо:

– Как ты не знаешь, Сай. Мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы – здесь. Наше дело: умри, но сделай. – Он помолчал. Потом запел, и весь взвод подхватил:

«Наше дело: умри, но сделай».

Джек оскалился, глядя на Саймона, который смеялся уже нормальным смехом.

– Ну что, хватит с тебя, парень?

– Ага, но я бы лучше, как капитан, дома, с женушкой под боком. С другой стороны, было бы чуток лучше, если не просто дома, но и с яйцами на месте. Эви в последнем письме говорила, что леди Вероника поехала за ним и что Грейс видела его в Ле Турке.

Он похлопал по нагрудному карману. Джек тяжело вздохнул. Грейс. Прелестная Грейс. Но тут раздались звуки падающих снарядов, и взвод залег в придорожную канаву. Джек почувствовал во рту грязь, мерзкую, отвратительную, напичканную заразой грязь. Вода в канаве была ледяная.

– К черту все, – выдавил Дуг. Он был новичок, завербовался, чтобы быть вместе со своим марра, Крисом. Честный парень, он без всяких просьб помог им, когда надо было перетащить Томми.

– Пойдешь в начало колонны, найдешь Криса, когда эти уроды перестанут швыряться снарядами, – приказал Джек. – Человек должен быть рядом со своим марра.

Артобстрел затихал. Люди карабкались по скользким стенкам и выбирались из канавы. Воспоминание о горячем душе накануне вечером смылось солоноватой ледяной водой. Они построились и пошли туда, откуда доносился грохот орудий, всполохи света от разрывов снарядов и тошнотворный запах крови, дерьма и грязи.

Джек снова поскользнулся на булыжнике. Винтовка звякнула о флягу с водой. Впереди он увидел Брамптона. Тот, согнувшись, бежал к нему и кричал:

– Сержант, займитесь патронами. – Он указал на вываленные на дорогу боеприпасы. Двоих подвозчиков уносили на носилках, рядом лежали мертвые мулы.

– Да, сэр! – проорал Джек.

Дуг и Саймон потащили ленту с тысячью патронов для автоматов, а Джек, Джонни и все остальные взяли винтовки и распределили между собой остальные боеприпасы.

– Какая приятная вечерняя прогулка, ребята, – сказал, отдуваясь, капрал Стивен Мейс. На шее у него висела винтовка.

Они брели в жидкой грязи, скользя и спотыкаясь о булыжники, миновали окоп групповой поддержки и направились, не останавливаясь, к передовой. Всполохи оружейного огня озаряли небо, они становились все ярче по мере приближения, и все громче доносились крики и взрывы. Впереди уже показались контуры траншеи.

«Ну, пора, черт побери», – подумал Джек, махая своим людям. Все прыгнули в траншею, и за ними соскользнул вниз и он. Ледяная грязь доходила им до колена, настилов не было. Они с трудом пробирались вперед, грязь налипала им на сапоги. Скоро ледяная жижа польется внутрь. Бруствер укрепили мешками с глиной. Они прошли наблюдательный пост.

– Гансы мощнее контратакуют! – крикнули с наблюдательного поста, когда Джек проходил мимо. – Счастливые времена, а, сержант?

Они свернули в анфиладу, длинный коридор в земле, и попытались идти быстрее, чтобы добраться до тех, кого они должны подкреплять.

В анфиладах человек виден лучше. Если враг бросится в атаку и хлынет в траншеи, в анфиладах некуда спрятаться, потому что в них не предусмотрены зигзаги.

Капитан Ньютон, согнувшись пополам, приближался к ним. Брамптон шел сзади, а за ним виднелся Роджер с физиономией белой, как луна. До сих пор ни единая пуля не коснулась денщика, но, чтобы до него добраться, ей пришлось бы виться вьюном, чтобы залететь в очередную нору, где он прятался. Джек с ненавистью уставился на бывшего камердинера. Ненависть, похоже, стала его, сержанта Форбса, постоянной спутницей. Если он переставал ненавидеть одного человека, ненависть переходила на другого, и он уже просто не мог жить, никого не ненавидя.

Ньютон крикнул:

– Сержант Форбс, ручные гранаты бесполезны, потому что запалить шнуры нечем. Лейтенант Брамптон говорит, что вы шахтер. Вы знаете, как готовят заряды?

Джек кивнул и, перекрикивая шквальный огонь, доложил:

– Я был забойщиком, сэр, а мой отец крепильщиком. Я научился у него.

– Отлично. Будете отражать их удары. Действуйте.

И двинулся дальше вдоль траншеи.

Удар. Они пригнули головы, сверху на них посыпалась земля и глина из взорванных мешков. Джек крикнул Брамптону:

– Где они?

Брамптон провел его к Дугу. Саймон было двинулся за ним, но Джек заорал:

– Не ты, Сай, ты не поймешь!

Они шли, оступаясь в мерзкой вонючей жиже, вслед за Брамптоном и вошли в пустую траншею бомбометчиков. Никого не было. Мертвы или ранены? Черт его знает.

Брамптон сказал:

– Эта траншея выступает вперед, она своего рода клин. Ну, как дома Фроггетта, а, Джек? – Наверно, он улыбался, но его лицо было таким осунувшимся и изможденным, полностью покрытым грязью, что трудно было сказать.

– Немцы в пределах броска гранаты. Когда-то я неплохо играл в шары, но нужен чертов шар. Можете запалить фитиль?

В прежние времена Джек бы ответил:

– Это, черт побери, не игра.

Теперь он знал, что так нужно, чтобы не сойти с ума.

Они с Дугом порылись в карманах в поисках спичек. У него должны были остаться, это точно. Ну-ка, еще раз пороемся в кармане. Ага, вот они.

Удар. Бац! Они пригнулись. У Дуга тоже нашлись спички. Брамптон присел на стрелковой ступеньке, держа в руках гранату. Он сказал:

– Их смастерил капрал, они надежные, только нам нужно направить их точно в цель, Джек. Ньютон сейчас сказал мне, что нам дадут пять дней отпуска на Рождество. Мы выберемся отсюда на целых пять дней. Мы…

Удар. Пробило заграждения. Земля посыпалась вниз. Дуг охнул – шрапнель располосовала ему руку. Он уронил спички и нагнулся, чтобы схватить их, пока они не промокли в жидкой грязи.

– Стой! – одновременно рявкнули Брамптон и Джек. Дуг замер. Джек прислонил винтовку к стене траншеи и достал спичку из коробка.

– Не суй раненую руку в грязь, парень. Делай что угодно, только бы грязь не попала в рану. Ты ведь не хочешь получить газовую гангрену? Где твой перевязочный пакет?

Черт, какие грязные у него самого пальцы. Он обтер их о куртку.

Дуг качнул головой, вытаскивая белый носовой платок.

– Я отдал их тому бедолаге, которого мы отнесли на перевязочный пункт, сержант.

– Брось свой платок тоже, если, конечно, не хочешь сдаться. С белым платком ты отличная мишень. Заведи себе платок хаки, когда будешь в этом проклятом Париже, черт тебя побери. У меня тоже нет бинтов, а у вас, сэр?

Лейтенант Брамптон уже отрицательно качал головой.

– Уже использовал их.

Джек, перекрикивая грохот орудий, сказал:

– Возьми чистые у Сая. У него есть с собой второй комплект. У меня ничего не осталось. Иди прямо сейчас.

Джек не смотрел, как Дуг, согнувшись, ушел назад по траншее. Он сгорбился над фитилем. Брамптон сказал:

– Запали их, а я брошу.

– Придержите одну для меня, сэр.

Джек поднес головку спички к концу фитиля и чиркнул по коробку, прикрывая телом огонек. Фитиль загорелся. Брамптон встал на стрелковую ступеньку и бросил гранату в сторону немецкой траншеи. В ответ раздалась пулеметная очередь. Он пригнулся и протянул руку за следующей гранатой.

– Слишком медленно. Ему не удастся выбить меня.

Застывшее лицо Брамптона побелело, как снег.

Джек отозвался:

– Вы в точку попали, сэр. Они нас не выбьют, и мы поедем домой. Я знаю точно, мы все поедем, все мы.

Он запалил еще один фитиль. Брамптон бросил гранату, пригнулся, пулеметы застрочили, попадая в грязь. Комья земли разлетались во все стороны.

Артиллерийские залпы усилились, снаряды перелетали через голову, падали впереди и с обеих сторон. Будь прокляты эти клинья траншей, они здесь слишком уязвимы для фланговых атак.

Они передвинулись на несколько ярдов к другой стрелковой ступеньке. Пулеметчики будут целиться по прежней точке.

– Джек, как можно быстрее! – заорал Брамптон, перекрикивая артиллерию. Они с трудом дышали, как будто пробежали тысячу миль. Удар. Еще один. Раскаленная шрапнель разрезала флягу с водой, висевшую у Джека на боку. Дождем полилась грязь.

Джек запалил еще один фитиль. Брамптон бросил гранату. Пулеметы разразились очередями. Вокруг рвались снаряды. Интересно, есть ли у него еще одна жизнь, подумал Джек, когда вокруг затряслась земля. Суждено им выбраться отсюда?

– Сержант, следующий фитиль, пожалуйста.

Они переместились на пятнадцать ярдов назад к еще одной стрелковой ступеньке, чтобы поменять позицию. И вдруг снаряды перестали взрываться. Вот так, раз и все. Джек, склонившись над фитилем, услышал, как чистым высоким голосом Саймон поет:

Несут меня крылья. Я вдаль улечу.

В пустынной глуши свить гнездо я хочу.

Навеки, навеки здесь жить суждено.

Вернуться домой мне уже не дано.

Ни Джек, ни Брамптон не пошевелились. Снаряды снова начали рваться. Джек поднял взгляд. У Брамптона на глазах стояли слезы.

– Мы так далеко от дома. Я рад, что вокруг меня люди, которые это знают. Я когда-то мечтал приехать во Францию. Я, наверно, много раз говорил, но я все-таки хочу поехать и узнать, что это такое – безмятежность Соммы.

Джек сглотнул комок в горле, не в состоянии говорить. Потом сказал:

– Мы еще можем попасть туда, сэр. Когда война закончится, мы можем съездить туда, перед тем как вернуться. Порыбачим немного. А улов привезем Эви.

Брамптон улыбнулся.

– А что, отличная идея, Джек. А теперь еще один фитиль, пожалуйста. Мы еще не закончили. Нам нужно победить.

После обеда Эви и Вероника сидели в зале перед рождественской елкой. Еда, поданная на обед, заметно выходила за рамки требований, определенных на утреннем совещании.

– А еще Ричард попросил заварной крем, – сказала Вероника.

Эви улыбнулась, вывязывая еще один ряд зеленого шарфа. Одна лицевая, одна изнаночная.

– Он и получит крем, а приготовите его вы сами. Вы достигли огромных успехов.

Гигантскую ель наряжали слуги, сиделки и ходячие раненые. Внизу лежали груды подарков, присланных родными или купленных на доходы от чайной комнаты. Одна лицевая, одна изнаночная.

Вероника, вздохнув, принялась записывать что-то в блокноте.

– Я должна еще решить что-то по поводу подарков для слуг.

– Только не ткань, пожалуйста, – вырвалось у Эви.

Вероника внимательно посмотрела на нее.

– Прошу прощения? – В голосе ее прозвучали резкие нотки.

– Мы не хотим получить материал для формы, мы хотим что-то симпатичное, как любой нормальный человек. Потому что мы тоже люди.

Эви почувствовала резкие ноты и в собственном голосе. Вероника выглядела безмерно уставшей, но ведь и она сама тоже устала. С тех пор как капитан Уильямс вернулся домой, Вероника работала круглые сутки, днем она занималась делами госпиталя, а ночью была с мужем. И он быстро выздоравливал. Одна лицевая, одна изнаночная, новый ряд.

Вероника было приподнялась и снова упала в просторное кресло.

– Ну, конечно, и вы, и мы – все. Предоставьте это мне. Интересно, когда они уже будут здесь? В канун Рождества? Как ведет себя Маргарет?

Критический момент преодолен, перья улеглись, все хорошо. Эви подумалось, что присутствие капитана Уильямса могло бы изменить их отношения, но он только улыбался и принимал их дружбу как должное. Бедняга был едва жив, когда его привезли, зачем ему еще думать о чем-то малосущественном?

– Маргарет поправляется, но сиделки следят за ней.

Вероника сказала:

– Мне очень жаль, Эви, что спальни прислуги не отапливались, как всегда и было. Это недопустимо и больше этого не будет.

Эви отозвалась:

– Все уже позади. Сейчас надо серьезно решать, что делать с леди Маргарет, потому что у вас достаточно забот с капитаном Уильямсом. Мне кажется, ей будет лучше, если у нее появится цель. Тогда она сама смогла бы найти выход из тупика, в который сама себя загнала. Она по какой-то причине не хочет возвращаться обратно в семью, хотя я подозреваю, что это из-за того, что семейство не одобряет ее действий.

Обе засмеялись.

– А мы одобряем? – сказали они одновременно.

Эви, улыбаясь, ткнула вязаньем в Веронику, призывая ее к серьезности.

– Как бы там ни было, я собираюсь приобщить ее к работе. Мне нужно получить ваше согласие.

Вероника широко раскрыла глаза и засмеялась так заразительно, что санитар, сидевший за столом, обернулся и заулыбался.

– Я даю вам безоговорочное разрешение и желаю удачи.

Эви, по-прежнему улыбаясь, отложила спицы и сделала пометку в блокноте.

– Что-нибудь еще? – спросила леди Вероника.

Эви почувствовала на себе взгляд санитара и кивнула ему. Наряжая вместе елку, они немного поболтали и сошлись во мнении, что у больных улучшается настроение, и они лучше сосредоточиваются, когда помогают в какой-нибудь работе. Она снова взяла вязанье. Одна лицевая, одна изнаночная.

Вероника тряхнула головой.

– Давайте, подружка, выкладывайте, что у вас на уме. Я всегда знаю, когда вы хотите за что-то побороться.

– Речь идет о мужчинах. Теперь, когда они поправляются, они чувствуют себя бесполезными. Нужно что-то изобрести, какую-то полезную работу, как для леди Маргарет. Летом это могла бы быть работа в саду, а сейчас можно поставить их на работу с теплицами. Нам ведь не хватает рук. Ходячие раненые могли бы помогать. Кроме того, нам нужны протезы. Их можно вытачивать в мастерской. И конечно, костыли. Папа вместе с кузнецом из шахты обещали прийти и помочь с этим. Так будет намного быстрее, чем ждать, пока их пришлют из армейского управления.

Вероника задумчиво грызла карандаш. На лице ее было написано сомнение.

– Отличная идея, но получается, что мы извлекаем выгоду из их помощи. Мне это не нравится. Платить им? То есть у офицеров-то, я уверена, есть деньги, а вот у солдат?..

Эви посмотрела на подругу, и ей захотелось обнять ее. Вот молодец! Как она сама не подумала об этом?

– Может быть, обсудить это с доктором Николсом? Мы могли бы платить неофициально. Просто будем давать им деньги, и никто внимания не обратит. Ладно, пора изготовительнице заварного крема спускаться вниз и приступать к работе.

Она воткнула спицы в клубок шерсти.

Обе пошли к обитой зеленым сукном двери и спустились по лестнице. Миссис Мур была на кухне, завершая свое очередное произведение искусства – куриный бульон – для только что приехавших из Саутгэмптона раненых. Новоприбывшие еще даже не отмылись от грязи.

Прачечная работала на всю катушку. Работали там женщины из поселка. На кухню забрела Милли. Волосы ее намокли от пара.

– Завтра нам пошлют еще больше простыней. Придется работать всю ночь. Ты знаешь, что Джеб, представитель профсоюза, уехал на фронт?

Каким-то образом Милли ухитрилась придумать себе какую-то незначительную надзорную функцию в прачечной, но Эви больше ничто не удивляло. Она старалась думать только о том, что есть здесь и сейчас. Саймон и Джек приезжают домой на Рождество, всего лишь на несколько дней, но они действительно приезжают, если ничего не произошло. Нет, оборвала она себя, об этом она не будет думать.

Она заставила себя прислушаться к словам Милли.

– Нет, я не знала, но этого никак было не избежать, так ведь? Эта чертова война еще продлится какое-то время.

Вероника готовила заварной крем. Энни в зале для прислуги писала родителям. Эви опустилась в кресло и накрылась одеялом. У нее есть пара часов, чтобы поспать, перед тем как начать готовить поздний ужин. Раненым вечерняя еда совершенно необходима. Какао или чая с кексами будет достаточно. Цены все растут, но ажиотаж с продуктами улегся, и поставки происходили регулярно. Может быть, в новом году война все-таки закончится и жизнь вернется в норму. Интересно, что думает об этом Ублюдок Брамптон? Ему придется закрыть свои оружейные заводы, и он не сможет и дальше класть деньги в карман.

Она заснула, но ее разбудила миссис Мур. Старая повариха, зевая, снимала фартук.

– Пойду немного посплю, Эви. Позови, если вдруг будет что-то срочное.

Ревматизм миссис Мур, похоже, вел себя прилично, но все равно Эви не собиралась звать ее. Сегодня вечером придут две новые женщины из поселка, после того как уложат малышей, и они с Энни с помощью этих женщин приготовят какао и чай. Кексы уже испечены. Они отнесут подносы в зал, а там уже ими займутся сестрички-добровольцы.

Пока еще было время до ужина, Эви поднялась на чердак проверить леди Маргарет. Она почувствовала, что там намного теплее, чем было всегда. В спальнях было приятно, по-настоящему приятно. Леди Маргарет сидела в кресле, принесенном из спальни мистера Оберона, отданной теперь подполковнику со страшными ранами головы и лица. Оловянная маска выглядела запредельно ужасно. Может быть, ее отец вместе с кузнецом придумают что-нибудь получше?

Леди Маргарет сражалась с зеленой шерстью. Из ее рук выходило нечто такое, что даже при самом живом воображении нельзя было назвать шарфом. И как всегда, она не причесывалась.

Когда Эви вошла, леди Маргарет бросила вязанье, и из ее глаз снова полились слезы.

– Я думала, что смогу помочь вам, но вот что у меня получилось – какой-то ужас. Я ни на что не гожусь, только спать всем не даю. Я так устала, но мне страшно засыпать – из-за снов.

Голос ее был безжизненным, как и все в ней. Эви ощутила тепло от печки. Ну что ж, раз понадобилась война, чтобы поднять сюда, наверх, уголь, эта женщина может послушать, что она, Эви, ей скажет. Эви прошла через комнату, подобрала брошенное вязание, бросила его на кровать и сама села рядом. Она начала распутывать его, глядя на шерстяную нить, а не на леди Маргарет.

Она сумела найти мягкие слова, хотя чувствовала слишком большую усталость, чтобы быть способной на чувства:

– Леди Маргарет, вы слишком хороши, чтобы возиться с клочками шерсти. Вспомните, как упорно вы работали во имя нашего дела. Вы добились больших успехов, правда? А теперь вы не знаете, к чему приложить свои усилия. Вы нужны нам. Нам нужна помощь каждой женщины, причем не только для того, чтобы читать раненым, но и для работы.

Эви подняла голову и посмотрела леди Маргарет прямо в глаза.

– Работа? Но как это можно? Что скажет моя мать, не говоря уже об отце?

Эви оглянулась по сторонам.

– Ваши мать и отец? Но я не вижу их здесь. А что они говорили, когда вы были в тюрьме? Что они говорили, когда вы приехали сюда? Я не заметила, чтобы они бросились вам на помощь. Где письма, которые они вам написали? Их нет.

Мягкость в ее душе полностью улетучилась.

Когда Эви распутала всю шерсть и смотала ее в клубок, она встала, чтобы уйти, потому что ее смена продолжается до двух часов ночи. Напоследок она сказала:

– Подумайте об этом, леди Маргарет. Выберите что-нибудь для себя, но только что-то одно. Если решите начать сегодня, подложите угля в огонь, перед тем как уйти из комнаты. Я буду на кухне, так что приходите и расскажите мне, что бы вы хотели делать.

Леди Маргарет появилась на кухне примерно через час. Волосы ее были убраны в узел, впервые с тех пор, как болезнь завладела ею.

– Я не знаю, что хочу делать, но, может быть, я могла бы начать здесь, пока мне самой не станет понятно? По крайней мере, я могу научиться заваривать чай, раз уж у меня ничего больше не получается.

Она стояла рядом с Эви, пока они отвечали на звонки с просьбами о бульоне. Прибыли новые раненые, на этот раз из Фолкстоуна. Именно в тот момент, когда она с другой девушкой поднималась по лестнице, чтобы подышать свежим ночным воздухом, Эви заметила, как Милли метнулась за угол и побежала по дорожке вдоль стены сада. Чем она опять занимается, когда ей следует быть в прачечной? Эви торопливо пошла вслед за ней, в памяти сразу же всплыли ее свидания с Роджером, но девица исчезла. Что ж, может быть, это свет так упал, и Милли сейчас в прачечной. Эви слишком устала, чтобы ясно мыслить. А уж тем более на чем-то сосредоточиваться.

Наверху на лестнице леди Маргарет курила сигарету и наблюдала за ней.

– Все в порядке, Эви? – спросила она.

Эви ответила:

– Да, я просто думала, что видела кого-то знакомого.

Леди Маргарет затушила сигарету.

– Мне слишком холодно, давайте зайдем внутрь, и разрешите мне помочь вам налить бульон в супницу.

Они вернулись на кухню, и прошло целых полчаса, прежде чем Эви нашла время зайти в прачечную. Милли была там. Она болтала с другими девушками, рукава ее были засучены, от волос шел пар.

Утром накануне Рождества выпал целый дюйм снега, и погода обещала дальнейший снегопад. Вероника и Эви постоянно работали, стараясь занять секунды, минуты, часы ожидания.

– Они едут, – говорили они, каждый раз проходя друг мимо друга. Мама и отец Эви теперь все время улыбались. Мама в гараже присматривала за другими детьми из поселка, а отец помогал Стэнхопу, кузнецу в мастерской, вместе с другими мужчинами.

Они приедут к ланчу.

Эви казалось, что она умрет от ожидания. Они едут. Телеграммы с какими-нибудь ужасными новостями о мистере Обероне не приходило, и он сообщил бы им, если кто-то из их мужчин был ранен, не заставляя их ждать письма. Так что они вот-вот приедут, и она наконец разрешила себе думать о чем-то другом, чем настоящий момент. Они едут, и скоро Сай обнимет ее, а его губы прижмутся к ее губам. Она будет гладить его волосы, слушать его голос. И Джек тоже будет здесь, ее чудесный, прекрасный брат Джек.

В прачечной Милли напевала песенку и бегала в гараж проведать Тима.

– Твой папа приезжает, – проворковала она, зайдя вместе с ребенком на кухню, чтобы дать ему бисквит. – Иди скорее к тете Эви, она споет тебе.

Эви не могла отвлекаться, потому что она была по горло занята приготовлением ланча, но обещала, что споет попозже, когда они соберутся вокруг елки, и будет папа Тима и все остальные, как только наступит вечер.

Ланч прошел, но они не приехали. Эви с отцом, у которого смена в Оулд Мод начиналась в два часа дня, прогуливались по аллее, несмотря на лютый холод. Поезд задержался, вот и все. Просто задержался поезд. За чаем мама сказала то же самое.

– Их задержали. Просто задержали.

Леди Вероника тоже пришла на кухню, чтобы помочь готовить овощи на обед. Леди Маргарет помогала. Вероника сказала Эви:

– Должно быть, задержался поезд. Ричард говорит, что, если бы что-нибудь произошло, мы бы уже узнали.

Когда она говорила о муже, голос ее звучал мягко, лицо озарялось светом. С тех пор как капитан Уильямс вернулся, свет в ее глазах вспыхивал все чаще. Миссис Мур как-то сказала, что иногда двоих людей надо столкнуть вместе, чтобы они по-настоящему узнали друг друга.

Алек, отец Саймона, пришел после смены в шахте, и они с отцом Эви вышли покурить и прохаживались взад-вперед по аллее, а вокруг искрился снег под полной луной. Сегодня в силки попадется немало кроликов. Эви и леди Вероника присоединились к ним после обеда. На крыльце с трубками прогуливались лейтенант Джеймсон и капитан Нив, и несколько человек ходили вокруг кедра, вращая руками, чтобы улучшить кровообращение. С ними был Гарри в шинели. На голове у него была связанная Энни шапочка. Гарри курил трубку, несмотря на громогласные предостережения и угрозы доктора Николса.

– Что толку лечить вас, если вы травите себя этой гадостью?

Но для людей, которым довелось столкнуться с неизмеримо худшим, подобные заявления были как с гуся вода.

– Вы бы уже услышали, случись что неладное, – сказал Эви капитан Нив, когда она остановилась рядом с ним, хлопая руками, чтобы согреться. Обернув плотно шаль вокруг головы, к ней присоединилась Вероника. Свет заливал пространство вокруг дома, а где-то на первом этаже несколько голосов пели песню, и Эви узнала «Тихую ночь».

Ухала сова. Не одна, а сразу несколько. Под лунным светом деревья отбрасывали длинные тени на лужайку, в изгородях шуршали какие-то твари. Стояла тишина, потом послышался крик, затем стон, все как всегда. Голоса затянули другую песню, и снова заухали совы. Хлопнула дверь – к ним вышла Милли. Вдалеке залаяла лисица, и вот он, хруст гравия, его принес легкий холодный ветерок.

Офицеры подняли головы. На лицах застыло напряженное выражение, в трубках тлел огонек. Люди у кедра замерли, прислушиваясь. Что это, шаги или велосипед мальчика-почтальона с телеграммой? Эви и Вероника стиснули руки.

Никто не шевелился, затаив дыхание, все только вглядывались в темноту, напрягая слух и зрение.

Показались крошечные огоньки сигарет. И вот они пришли, бок о бок, трое их мужчин – Саймон, Джек и Оберон, – ссутулив плечи, шаркая ногами. Шинели хлопают на ветру, фуражки сдвинуты набок. А дальше еще один силуэт – Роджер. Вероника и Эви бросились к ним, и, на секунду замешкавшись, Милли тоже. Они бежали и бежали, и вот наконец они в их объятиях, и не имеет значения запах грязи и смерти, въевшийся в одежду и плоть их мужчин, потому что они здесь. И пусть лица у них усталые, бледные и измученные. Они, женщины, уже не верили, что увидят их еще раз.

– Мы пришли сразу сюда, – пробормотал Саймон. – Мы ужасно воняем, но мы хотели прийти прямо сюда. Мы уедем через два дня, потому что пришлось долго добираться.

И вот его губы уже прижимаются к губам Эви, и все остальное не важно. Она не хочет думать ни о чем: ни о шевелящихся у нее под пальцами вшах, ни о запахе войны. Все это стало привычно. Главное – он здесь, дома, все они дома, и целых два дня они будут в безопасности.

– Я так люблю тебя, – прошептала она прямо ему в губы, и в этот момент невыразимая радость переполнила ее сердце.

Примечания

1

Марра – товарищ, напарник, приятель, кореш, дружок, братан (прим. пер.).

2

Морской уголь – уголь, вымываемый морем из осадков (прим. пер.).

3

Закон о 8-часовой смене шахтеров, принятый в Великобритании в 1908 г. либеральным правительством (прим. пер.).

4

«Черноногими» в Великобритании называли штрейкбрехеров. Происхождение термина неясно, наиболее вероятно предположение, согласно которому он возник в середине XIX в. во время забастовок на угольных шахтах. Штрейкбрехеры пренебрегали мытьем, и ноги у них оставались черными, выдавая, что они работали, когда другие бастовали (прим. пер.).

5

Роскошный отель в Лондоне (прим. пер.).

6

Рукоятчик – рабочий в шахте, подающий сигналы для подъема и спуска клети (прим. пер.).

7

Стволовой подземный – шахтная специальность, рабочий, регулирующий движение клети по шахтному стволу. Стволовой отвечает за порядок спуска-подъема людей и материалов, выполняет погрузку в клеть вагонеток с породой и углем (если клеть грузовая), подает сигналы машинисту подъема. Профессия стволового – одна из самых тяжелых в моральном плане. Стволовому приходится ежедневно иметь дело с несколькими сотнями голодных, уставших, долго не куривших и от этого злых шахтеров, требующих поднять их на поверхность (прим. пер.).

8

Дверовой (англ. trapper или trapper-boy) – устаревшая шахтерская профессия: рабочий, открывающий и закрывающий двери в горные выработки, для того чтобы не нарушалась схема вентиляции шахты. В обязанности дверового входило открывать двери штрека при приближении откатчика. Дверовыми работали, как правило, дети самого младшего возраста. Они сидели по 12 часов в полной темноте, ожидая появления откатчика/коногона. Работа несложная, но очень скучная, и дверовой мог легко заснуть (прим. пер.).

9

Работные дома – благотворительные заведения, в которых нуждающимся предоставлялись работа, еда и кров. Принудительные работные дома зачастую совмещались с тюрьмами, а добровольные с богадельнями, приютами, образовательными и просветительскими учреждениями. С XVI в. в развитых европейских городах, где интенсивно развивался промышленный сектор, появилось обилие низкоквалифицированных вакансий, и уже позднее благотворителей Викторианской эпохи интересовали здоровые бедняки, которыми распоряжалось начальство работного дома. Порой они даже не знали, что за их работу полагается плата, так как она до них не доходила. Внутренний порядок работных домов мало чем отличался от тюрем: в них существовал жесткий режим, система наказаний, включающая телесные, помещения в карцеры и ограничения в еде. Последний работный дом в Великобритании был закрыт в 1941 году (прим. пер.).

10

Кеджери – блюдо британской кухни из рыбы, отварного риса, петрушки, яиц, карри, масла, сливок и изюма. Считается, что кеджери происходит от индийского блюда кичари, появившегося приблизительно в 1340-х годах или ранее, и было завезено в Великобританию в середине XIX века, когда большая часть Индии уже была колонизирована англичанами, став частью популярных тогда «индийских завтраков» (прим. пер.).

11

Согласно «Википедии», это блюдо, именуемое boiled egg with soldiers, появилось только в 60-х годах XX в.

12

Будем говорить по-французски. Здесь слуги (фр. – прим. пер.).

13

Быстро! (фр. – прим. пер.).

14

Суп из телячьей головы и мозгов, по вкусу напоминающий черепаховый (прим. пер.).

15

Слова Иисуса Христа «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5: 39) в заповеди: на зло отвечать не злом, а добром. Суд же и наказание над сделавшим зло должно предоставить Господу (прим. пер.).

16

Об, ты уже подумал, какие меры экономии принять на шахте Оулд Мод? – (фр. – прим. пер.).

17

В 1909–1910 гг. – проект, предложенный правительством либералов, согласно которому вводились беспрецедентно высокие налоги на землю и доходы состоятельных слоев Великобритании с целью финансировать социальные программы. Проект прошел палату общин в 1909 г., но был заблокирован палатой лордов на год. Вошел в силу как закон в апреле 1910 г. (прим. пер.).

18

Эммелин Панкхерст (англ. Emmeline Pankhurst; 15 июля 1858, Манчестер, Англия – 14 июня 1928) – британская общественная и политическая деятельница, борец за права женщин, лидер британского движения суфражисток, сыграла важную роль в борьбе за избирательные права женщин (прим. пер.).

19

В 1908 году Эммелин Панкхерст, будучи соредактором газеты Votes for Women, разработала цветовую гамму для представительниц суфражизма. Она состояла из трех цветов: фиолетового, цвета преданности и достоинства, белого, символизировавшего чистоту, и зеленого, обозначавшего надежду. Носить на себе это знамя было для суфражисток долгом и честью (прим. пер.).

20

Простонар.: госпожа, хозяйка (прим. пер.).

21

Старинный народный ритуал. Договариваясь о сотрудничестве или заключая договор, друзья или деловые партнеры пожимали друг другу руки, предварительно плюнув себе в ладонь, – это делало их отношения прочными и обеспечивало успех (прим. пер.).

22

Герберт Генри Асквит (1852–1928) – британский государственный и политический деятель, 52-й премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 год. В период его пребывания на посту главы правительства был осуществлен ряд важных социальных и экономических реформ, в частности введение системы социального страхования и государственного пенсионного обеспечения. Отрицательно относился к идее права голоса для женщин (прим. пер.).

23

«Веселые Гордоны» (Gay Gordons) – быстрый шотландский групповой мужской танец (прим. пер.).

24

Первый прибор для записи и воспроизведения звука. Изобретен Эдисоном, был популярен в начале XX в. (прим. пер.).

25

В британской народной традиции на вопрос ребенка, откуда он появился, отвечали: «Нашли в крыжовнике» (прим. пер.).

26

Алекса́ндра Кароли́на Мари́я Шарло́тта Луи́за Юлия Да́тская (1844–1925) – датская принцесса, супруга Эдуарда VII, короля Великобритании и Ирландии, императора Индии (прим. пер.).

27

Нога в двери (англ. The foot-in-the-door) – психологический феномен, означает связь между выполнением человеком изначально незначительной просьбы и дальнейшим вынужденным исполнением других, более обременительных требований (прим. пер.).

28

Речь идет об Агадирском, или Втором Марокканском, кризисе, вызванном развертыванием Францией своих войск в Марокко в апреле 1911 г. Германия не возражала против французской экспансии, но требовала для себя территориальных компенсаций. Берлин угрожал военными действиями и отправил в Марокко боевой корабль. Переговоры между Берлином и Парижем разрешили кризис, однако британское правительство не было удовлетворено, начались разговоры о войне, и хотя Германия отступила в своих претензиях, отношения между Берлином и Лондоном остались напряженными (прим. пер.).

29

Порода малорослых выносливых лошадей, использовавшаяся при добыче угля и других рудных ископаемых (прим. пер.).

30

Вельд (от нидерл. veld – «поле») – обширные засушливые плато в Южной Африке, где в конце XIX – начале XX в. проходили войны между англичанами и потомками первых голландских поселенцев, бурами (прим. пер.).

31

Баттенберг – двухцветный «шахматный» бисквитный торт с марципановой глазурью (прим. пер.).

32

Пудинг из каштанов, названный так в честь русского дипломата Нессельроде (прим. пер.).

33

Сорт яблок (прим. пер.).

34

Лава – подземная очистная горная выработка (в которой производится добыча полезного ископаемого) значительной протяженности (от нескольких десятков до нескольких сот метров), один бок которой образован массивом угля (забоем лавы), а другой – закладочным материалом или обрушенной породой выработанного пространства(прим. пер.).

35

Около 80 см (прим. пер.).

36

Поэма Томаса Деккера (1572–1632).

37

Оказавшись в камерах, арестованные суфражистки объявляли голодовку. Правительство не хотело допустить смертных случаев, так как оно понимало, что, если движение получит своих «мучеников», оно станет совершенно неуправляемым. Тюремная администрация получила указание кормить суфражисток силой. Это вызвало шквал эмоций по всей Великобритании: оказалось, что в стране разрешено кормить насильно две категории людей: душевнобольных и высокообразованных женщин. Правительству надоела критика, и оно издало акт, получивший название «Акт кошек-мышек». Когда суфражистка объявляла голодовку, администрация тюрьмы не кормила ее насильно. Она выжидала, пока заключенная не ослабеет до такой степени, что практически не сможет двигаться. После этого ее выпускали на свободу в соответствии с рассуждением: если суфражистки хотят умереть от голода – пусть делают это за пределами государственных исправительных учреждений. Ни одна суфражистка не погибла, зато многие становились инвалидами и выбывали из борьбы. А если отпущенной суфражистке удавалось восстановить силы, ее снова арестовывали, обычно под совершенно формальным предлогом, и цикл повторялся. Сильвия Панкхерст, например, была арестована 9 раз (прим. пер.).

38

Гавань в Шотландии у Оркнейских островов (прим. пер.).

39

Мартин перефразирует строки из стихотворения А. Теннисона «Атака легкой бригады» (прим. пер.).

40

Вторая часть строки стихотворения (прим. пер.).

41

Фрамери́ – коммуна в Валлонии, Бельгия (прим. пер.).

42

Спасибо, не нужно (фр. – прим. пер.).

43

Здесь: партизаны (фр. – прим. пер.).

44

Белое перо – традиционный символ трусости в странах бывшей Британской империи и в особенности в Британской армии. Наиболее известной была практика вручения белых перьев мужчинам, не участвующим в военных кампаниях, как знак обвинения в трусости и социального порицания. В августе 1914 года, когда началась Первая мировая война, британский адмирал Чарльз Фицжеральд выступил с инициативой награждать «Орденом Белого Пера» любого мужчину призывного возраста, который не носит военную форму. У британцев в те годы не было всеобщей воинской обязанности, и армия нуждалась в добровольцах. Инициатива была активно поддержана патриотической общественностью, особенно некоторыми феминистками. Женщины и молодые девушки-патриотки подходили к молодым людям без военной формы и цепляли им белое перо, как бы говоря: «Ты не настоящий мужчина в моих глазах, а трус, решивший отсидеться на гражданке». Инициатива была довольно эффективной. Общество было охвачено патриотическим порывом. Молодые люди, у которых еще оставались какие-то сомнения, получив белое перо от знакомых девушек или родственниц, обычно не выдерживали такого позора и шли на призывные участки (прим. пер.).

Content

Маргарет Грэм
Истерли Холл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания