Алекс Хейли

Корни

Alex Haley

Roots

© 1974 by Alex Haley

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящение

Я не думал, что подготовительная работа и написание этой книги займут целых двенадцать лет. Лишь случайно она была опубликована в год двухсотлетия Соединенных Штатов. Поэтому я посвящаю «Корни» моей стране, где происходит большая часть описываемых событий.

Комета Хейли

С самого начала «Корни» Алекса Хейли были чем-то большим, чем обычная книга. В этом романе очень точно отражена тоска чернокожих американцев по дому своих африканских предков, разграбленному и разрушенному веками рабства. Это не просто сплетение исторической и литературной частей (многое жестко критиковалось и даже опровергалось): поиск своих корней изменил представление чернокожих о себе и восприятие их белой Америкой. Мы перестали быть генеалогическими кочевниками, лишенными надежды узнать имена и наследие тех, из чьих чресл и культуры вышли. Хейли вписал черный народ в книгу американского наследия и помог нам поверить, что и мы можем найти своих предков. Кунта и Киззи (и Цыпленок Джордж) стали членами нашей черной американской семьи. Вот почему никакие промахи и недостатки книги Хейли не могут затмить тот сияющий свет, что он пролил на душу черных. Монументальный том Хейли помог убедить нацию в том, что история черных – это история Америки. Он показал, что их человечность – это сияющий маяк, чудесным образом пробившийся сквозь жестокости и ужасы рабства.

Когда на расовом небосклоне нации взошла комета Хейли, мне было семнадцать и я еще учился в школе. Книга сразу изменила характер наших разговоров и помогла увидеть тот исторический период, который мало кто из нас понимал по-настоящему. До книги Хейли о драме американского рабства предпочитали не говорить публично. Разумеется, нас сразу же захватил эпохальный мини-сериал по книге Хейли – авторы очень точно исследовали объемную и порочную эволюцию рабства. Книга и мини-сериал привели к другому феномену – открытию чернокожими самих себя. Слишком долго рабство было американским кошмаром, который оставил в душах чернокожих воспоминания о боли и унижениях. Книга Хейли вывела черных из тени стыда и невежества. Многие из нас впервые в жизни открыто и честно заговорили о сохраняющемся влиянии многовекового угнетения. Если борьба чернокожих в 60-е годы освободила наши тела от мучительных императивов белого превосходства, то книга Хейли помогла освободить наши умы и души от той же силы.

«Корни» заставили белую Америку отказаться от амнезии, подпитывавшей ее моральную незрелость и расовую безответственность. Пока не было книги или картины, которая передавала бы уродливые последствия рабства, нация могла вести себя так, словно все расовые проблемы были решены, когда чернокожие граждане наконец-то получили права. Но Хейли помог нам воспротивиться этой соблазнительной лжи, дав тонизирующий глоток правды: нация так до конца и не разорвала опасных уз с институтом, даровавшим процветание белым и одновременно сокрушившим все возможности черных. «Корни» – это важное напоминание о том, что, пока мы не победим прошлого, нам придется оставаться в его мертвящей узде. Книга вышла в свет, когда нация восторженно и романтично праздновала свое двухсотлетие, и стала краеугольным камнем альтернативной истории. Хейли помог гражданам, обладающим ответственностью и совестью, иначе взглянуть на свою страну, которую они всегда считали абсолютным воплощением духа демократии и свободы.

Книга Хейли стала началом разговора о корнях афроамериканцев, который длится и по сей день. Тесты ДНК, подтверждающие африканское происхождение, становятся все более популярными. Отчасти это объясняется развитием науки, но культурный стимул подобного расового осознания кроется в потрясающей книге Хейли. Кроме того, «Корни» появились в том же году, когда Неделя афроамериканской истории была официально расширена до Месяца афроамериканской истории. Все произошло в самый нужный момент и способствовало глубокому изучению сложного вклада чернокожих в национальную культуру Америки. «Корни» Алекса Хейли пробудили у рядовых граждан любопытство. Его книга сделала доступными для понимания сложные переплетения расового вопроса с политикой и культурой. Задолго до того как запрос на иную историю стал боевым кличем прогрессивных ученых, книга Хейли воплотила его в жизнь. И хотя автор не раз ошибался, тем не менее ему удалось направить миллионы людей на верный путь расового и исторического познания. Немногие книги оказали столь мощное влияние на аудиторию.

«Корни» Алекса Хейли, бесспорно, один из судьбоносных текстов нации. Эта книга повлияла на события, выходящие далеко за пределы описываемого на ее страницах, и стала настоящей Полярной звездой, направляющей нас в долгой ночи мучительного наследия рабства. «Корни» – это пример великолепного рассказа о пути народа по трясине утраченных расовых связей к твердой почве восстановленного самосознания. По одной только этой причине книгу Хейли можно считать классикой американского честолюбия и устремлений чернокожих. Каждое поколение должно выбрать свои ориентиры в опасных водах расовых грехов нашей нации. И каждое поколение должно преодолеть социальные болезни через новое познание и решительные действия. «Корни» – яркое напоминание о том, что мы можем достичь этих целей только одним путем – взглянув прямо в лицо истории.

Майкл Эрик Дайсон

Глава 1

Ранней весной 1750 года в деревне Джуффуре, что в четырех днях пути вверх по реке от побережья Гамбии в Западной Африке, у Оморо и Бинты Кинте родился мальчик. Явившийся на свет из сильного, молодого тела Бинты, он был таким же черным, как и она, скользким от ее крови, а еще крикливым. Две морщинистые повитухи, старая Ньо Бото и бабушка младенца Яйса, увидели, что это мальчик, и засмеялись от радости. Как говорили предки, первенец-мальчик – это особая милость Аллаха не только родителям, но и их семьям. Теперь все знали, что имя Кинте будет известно и сохранится в веках.

До первых петухов оставался еще целый час. Первым, что услышал младенец, кроме болтовни Ньо Бото и бабушки Яйсы, было приглушенное ритмичное постукивание деревянных пестиков – женщины деревни начали молоть кускус в своих ступках, чтобы приготовить на завтрак традиционную кашу: ее варили в глиняных горшках на костре, разведенном среди трех камней.

Над маленькой пыльной деревней, состоящей из круглых, обмазанных глиной хижин, поднимался тонкий голубой дымок, едкий, но приятный. Раздался гнусавый вопль местного алимамо[1], Каджали Дембы, созывавшего мужчин на первую из пяти ежедневных молитв. Молитвы эти возносили Аллаху с незапамятных времен. Мужчины сбрасывали выделанные шкуры, поднимались с бамбуковых постелей, натягивали холщовые рубахи и спешили к месту молитвы, где алимамо уже возвещал: «Аллаху акбар! Ашхаду ан ля иляха илля Ллаху!» («Бог велик! Нет Бога, достойного поклонения, кроме Него!) После, когда мужчины возвращались домой завтракать, Оморо шагал среди них, сияющий и восторженный, и рассказывал о рождении своего первенца. Все поздравляли его и радовались доброму предзнаменованию.

Вернувшись к себе в хижину, каждый мужчина принимал у жены калабаш[2] с кашей. Жены отправлялись на кухню, расположенную позади хижины, кормили детей и лишь потом садились есть сами. Покончив с едой, мужчины брали короткие мотыги с изогнутыми ручками. Деревенский кузнец покрыл их деревянные лезвия железом. Вооружившись этим нехитрым орудием, мужчины отправлялись на работу – расчищать землю для возделывания земляных орехов, кускуса и хлопка. Этими культурами занимались только мужчины, а рис был уделом женщин. Так текла жизнь в жаркой пышной саванне Гамбии.

По древнему обычаю, следующие семь дней Оморо должен был заниматься одним-единственным важным делом – выбирать имя для своего первенца. Имя должно было иметь богатую историю и сулить счастливое будущее. Племя Оморо – мандинго – верило, что ребенок позаимствует семь качеств от того, в честь кого или чего его назовут.

От своего имени и от имени Бинты в течение недели раздумий Оморо побывал во всех домах в Джуффуре и пригласил каждую семью на церемонию наречения новорожденного. Такая церемония традиционно проходила на восьмой день жизни младенца. В этот день мальчик, как когда-то его отец и отец его отца, должен был стать членом племени.

Когда настал восьмой день, ранним утром жители деревни собрались перед хижиной Оморо и Бинты. Женщины обеих семей несли на голове калабаши с церемониальным кислым молоком и сладким печеньем мунко, приготовленным из молотого риса и меда. Карамо Силла, джалиба[3] деревни, уже поджидал их со своими тамтамами[4]. Пришли и алимамо, и арафанг[5] Брима Сезей, которому предстояло в будущем стать наставником ребенка. Пришли и два брата Оморо, Джаннех и Салум. Они пришли издалека, чтобы присутствовать на церемонии, – новость о рождении племянника им донесли тамтамы.

Бинта гордо вынесла своего младенца. Как положено в такой день, с его головки сбрили небольшой клочок первых волос. Все женщины с восторгом восклицали, как прекрасен этот младенец. Когда джалиба начал стучать по барабанам, женщины смолкли. Алимамо произнес молитву над калабашами с кислым молоком и печеньем мунко, и, пока он молился, каждый гость прикасался к краю калабаша правой рукой в знак уважения к пище. Потом алимамо стал молиться над младенцем, прося Аллаха даровать ему долгую жизнь, удачу, богатство и честь, много детей его семье, его деревне, его племени – и, наконец, силу духа, чтобы заслужить и прославить имя, которое сейчас получит.

Оморо вышел вперед, к жене, и обратился к собравшимся. Потом поднял младенца так, чтобы все видели, и трижды прошептал на ухо сыну имя, которое выбрал для него. Впервые в жизни младенца было произнесено его имя – народ Оморо верил, что каждый человек должен первым узнавать, кто он есть в этом мире.

Снова грянули тамтамы. Теперь Оморо прошептал имя на ухо Бинте, и жена улыбнулась с гордостью и радостью. Затем Оморо прошептал имя на ухо арафангу, стоявшему за жителями деревни.

– Первого ребенка Оморо и Бинты Кинте зовут Кунта! – прокричал Брима Сезей.

Все знали, что таким было среднее имя недавно умершего деда младенца, Каирабы Кунты Кинте. Каираба пришел из родной Мавритании в Гамбию и спас жителей Джуффуре от голода. Он женился на бабушке Яйсе и честно служил Джуффуре до самой своей смерти. Жители деревни почитали его святым.

Один за другим арафанг называл имена мавританских предков, о которых часто рассказывал дед младенца, старый Каираба Кинте. Имена были велики и многочисленны. Они уходили в прошлое более чем на две сотни дождей[6]. А потом джалиба ударил в барабан, и все стали громко восхищаться и выражать уважение к столь достойной родословной.

В ту восьмую ночь жизни своего сына Оморо завершил ритуал наречения под луной и звездами. Они были вдвоем, только он и Кунта. Оморо взял маленького Кунту на свои сильные руки и отправился на окраину деревни. Там он поднял младенца так, чтобы лицо его было обращено к небесам, и тихо произнес:

– Фенд килинг дорог лех варрата ка итех тее. (Узри: вот то, что больше тебя, единственное в мире.)

Глава 2

Наступил сезон посадки растений. Того и гляди должны были пролиться первые дожди. Мужчины Джуффуре пропалывали свои поля, складывали сухие сорняки в огромные кучи и поджигали, чтобы потом легкий ветерок удобрил почву, разнеся золу во все стороны. А женщины на рисовых полях уже сажали зеленые ростки во влажную землю.

Пока Бинта оправлялась от родов, за ее рисовым наделом присматривала бабушка Яйса. Но теперь она была готова взяться за дело. Кунта дремал на ее спине в тряпочном мешке, а Бинта шагала на поле вместе с другими женщинами. Некоторые, как она сама и ее подруга Джанкай Турай, несли на спине новорожденных. И все тащили большие свертки прямо на голове. Женщины направлялись к долбленым каноэ на берегу деревенского болонга, одного из множества небольших, извилистых каналов, устремлявшихся от реки Гамбия в глубь суши. Здешняя речка называлась Камби Болонго. Каноэ заскользили по водной глади, в каждом сидели пять-шесть женщин. Они гребли короткими, широкими веслами. Каждый раз, когда Бинта наклонялась вперед, чтобы сделать очередной гребок, она чувствовала, как прижимается к спине теплое тельце Кунты.

Воздух был напоен тяжелыми, мускусными ароматами мангров, густо растущих по обоим берегам болонга. Проплывающие каноэ напугали павианов. Проснувшись, они с громкими криками принялись скакать по деревьям, сотрясая пальмовые листья. Дикие свиньи с визгом и фырканьем скрылись среди трав и кустов. Вдоль илистых берегов нашли себе приют тысячи пеликанов, журавлей, цапель, аистов, чаек, крачек и колпиц. Все они оторвались от утренней трапезы и нервно посматривали на скользящие по воде каноэ. Мелкие птицы взмыли в воздух – горлицы, водорезы, пастушки, змеешейки и зимородки. Они с криками кружили над водой, пока потревожившие их люди не скрылись вдали.

Каноэ скользили по волнистой поверхности канала, а внизу серебристые мальки сбивались в стайки, выпрыгивали из воды и плюхались обратно. За мальками охотились крупные хищные рыбы. Порой они были так голодны, что прыгали прямо на плывущие каноэ. Тогда женщины били их веслами и забирали с собой – для сытного вечернего ужина. Но в то утро мальки плавали вокруг каноэ совершенно спокойно.

Извилистый болонг привел каноэ к повороту, за которым начинался более широкий приток. Как только появились лодки, раздалось громкое хлопанье крыльев и в небо взмыл гигантский живой ковер – сотни тысяч птиц всех цветов радуги. Поверхность воды потемнела – птицы закрыли солнце, а с их крыльев посыпались перья. Женщины продолжали свой путь на рисовые поля.

Вблизи от болотистых фаро[7], где многие поколения женщин Джуффуре выращивали рис, каноэ врезались в гудящие облака москитов. Затем лодки одна за другой стали пробираться на свои участки, разделенные изгородями из плотно сплетенных водных растений. Такие изгороди отделяли участок каждой семьи. Изумрудные побеги молодого риса уже на ладонь возвышались над поверхностью воды.

Поскольку размеры наделов каждый год определялись советом старейшин Джуффуре в соответствии с количеством ртов в семье, участок Бинты пока еще был небольшим. Осторожно балансируя, Бинта сошла с лодки, придерживая ребенка на спине. Она сделала несколько шагов и замерла в изумлении при виде крохотной бамбуковой хижины на сваях, крытой соломой. Пока она рожала, Оморо пришел сюда и построил убежище для их сына. Как истинный мужчина ей он ничего не сказал. Бинта покормила сына, устроила его в хижине поудобнее, переоделась в рабочую одежду из свертка, который несла на голове, и отправилась работать. Низко нагнувшись, она выискивала в воде корни молодых сорняков – если не прополоть рис, сорняки быстро вытянутся и заглушат посадки. Услышав плач Кунты, Бинта распрямлялась, стряхивала воду и шла кормить и укачивать малыша в его уютном убежище.

Маленький Кунта каждый день купался в материнской нежности. Вечером Бинта возвращалась домой, готовила для Оморо ужин, а потом ухаживала за малышом. Чтобы кожа его была мягкой и нежной, она смазывала Кунту с головы до ног маслом дерева ши, а потом (чаще всего) брала на руки и с гордостью шагала через всю деревню к хижине бабушки Яйсы, где малышу доставалось еще больше ласк и поцелуев. Кунта начинал раздраженно хныкать, когда женщины давили на его маленькую головку, носик, уши и губы, чтобы правильно их сформировать.

Иногда Оморо забирал сына у женщин и уносил в собственную хижину – мужья в Джуффуре всегда жили отдельно от жен. Там он позволял ребенку рассматривать и ощупывать интереснейшие предметы – амулеты-сафи, которые висели в изголовье постели Оморо и отгоняли злых духов. Маленького Кунту привлекало все яркое – особенно кожаная охотничья сумка отца, сплошь покрытая раковинами каури. Оморо получал по раковине за каждое убитое животное, принесенное им в деревню. Кунта радостно ворковал над длинным изогнутым луком и связкой стрел, висящей рядом. Когда маленькая ручка тянулась вперед и хваталась за темное тонкое копье, гладкое и блестящее от частого использования, Оморо улыбался. Он позволял Кунте трогать все, кроме молитвенного коврика – коврик был священен. Когда отец и сын оставались в хижине вдвоем, Оморо рассказывал Кунте о великих и смелых деяниях, которые тот непременно совершит, став взрослым.

А потом Оморо возвращал Кунту в хижину Бинты, чтобы она покормила его. В общем, Кунта почти всегда был совершенно счастлив. Засыпал он или на коленях матери, или в своей кроватке. Бинта наклонялась над ним и пела ему колыбельную:

Веселый мой сынок,

Получивший имя достойного предка,

Однажды станешь ты

Великим охотником или воином,

И папа будет гордиться тобой,

Но я навсегда запомню тебя таким.

Как бы ни любила Бинта мужа и сына, она не могла избавиться от тревоги: по древнему обычаю мужья-мусульмане часто выбирали себе вторых жен, пока первые кормили младенцев. Пока что Оморо не взял себе другой жены. Бинта не хотела его искушать. Она чувствовала: чем скорее Кунта научится ходить, тем лучше, потому что тогда вскармливание закончится.

Поэтому через тринадцать лун[8], как только Кунта начал делать первые неуверенные шаги, Бинта сразу же стала помогать малышу. И очень скоро Кунта начал ходить сам, держась за материнскую руку. Оморо был страшно горд, а Бинта вздохнула с облегчением. Когда Кунта, проголодавшись, начинал плакать, она давала ему не грудь, а маленькую бутыль из тыквы с коровьим молоком, да еще как следует шлепала.

Глава 3

Трижды пролился дождь, и наступило голодное время. Запасы зерна и других сухих продуктов, запасенных со времени последнего урожая, подходили к концу. Мужчины отправились на охоту, но вернулись лишь с несколькими мелкими антилопами, газелью и ослабевшими птицами – в этот сезон солнце палило так безжалостно, что многие источники в саванне пересохли, и крупная дичь перебралась подальше в лес. А ведь именно в это время жителям Джуффуре так нужны были силы для посадки растений для нового урожая. Жены старались растянуть оставшиеся запасы кускуса и риса, разбавляя кашу пресными семенами бамбука и противными на вкус сушеными листьями баобабов. Голодные дни наступили так быстро, что пришлось принести в жертву пять коз и двух волов (больше, чем в прошлый раз) в надежде на то, что Аллах услышит молитвы жителей деревни и спасет их от голода.

Наконец, на раскаленном небе появились тучи, легкий ветерок окреп, а потом, как всегда, неожиданно начались небольшие дожди. Они были теплыми и нежными. Мужчины с мотыгами вышли в поле и сделали в смягчившейся земле длинные, ровные борозды, ожидавшие семян. Мужчины знали, что растения нужно посадить до начала сильных дождей.

Следующие несколько дней женщины не отправлялись на рисовые поля. Каждое утро после завтрака, надев традиционные костюмы из крупных свежих листьев, символизирующие рост и плодородие, они выходили на вспаханные поля. Их голоса, то взмывающие к небу, то почти стихающие, были слышны издалека. Женщины пели молитвы предков, удерживая на голове глиняные горшки с семенами кускуса, земляными орехами и другими культурами. Они просили Аллаха даровать крепкие корни семенам и богатый урожай.

Ступая босыми ногами след в след, женщины с пением трижды обходили каждое поле. Затем они разделялись, и каждая отправлялась к своему мужчине. Мужчина шел вдоль борозды, делая в ней углубления большим пальцем ноги, а женщина сажала семена и присыпала землей своим большим пальцем. Женщины трудились еще больше мужчин: они не только помогали мужьям, но и работали на собственных рисовых полях и огородах, устроенных возле кухонь.

Пока Бинта сажала лук, ямс, тыкву, маниок и горькие томаты, маленький Кунта играл под бдительным присмотром нескольких старых женщин. Бабушки приглядывали за всеми детьми Джуффуре первого кафо[9], даже за теми, кому не было пяти дождей. Мальчики и девочки бегали голыми, как детеныши животных. Некоторые только что начали произносить первые слова. Все, как и Кунта, росли быстро, смеялись и визжали, бегая друг за другом вокруг огромного баобаба, играли в прятки, гоняли собак и кур так, что шерсть и перья летели во все стороны.

Но все дети – даже такие малыши, как Кунта – мгновенно смолкали и успокаивались, как только какая-нибудь из бабушек обещала рассказать сказку. Хотя Кунта не понимал смысла многих слов, он широко раскрытыми глазами следил за рассказчицами, сопровождавшими свои речи жестами и звуками, чтобы дети почувствовали себя в сказке.

Хотя Кунта был еще совсем мал, многие сказки ему уже были знакомы – их рассказывала бабушка Яйса, когда он приходил в ее хижину. Но и он, и его товарищи по играм из первого кафо знали, что лучше всех рассказывает сказки таинственная и странная старая Ньо Бото. Лысая, морщинистая, черная, как закопченное дно горшка, с длинными корнями лимонного сорго[10], свисающими изо рта, словно усы насекомого, почти беззубая (несколько оставшихся у нее зубов приобрели темно-оранжевый цвет от бесчисленных орехов кола, которые она любила сосать), старая Ньо Бото с ворчанием усаживалась на свой низкий стул. Хотя выглядела она сердитой и суровой, дети знали, что Ньо Бото любит их так, словно они – ее собственные. Впрочем, она им так и говорила.

Дети окружали ее, и Ньо Бото ворчливо начинала:

– Расскажу-ка я вам сказку…

– Расскажи! Расскажи! – хором кричали дети, подпрыгивая от радости.

И она начинала – так же, как начинали все сказители мандинго:

– Давным-давно в одной деревне жил один человек…

Это был маленький мальчик, примерно такого же возраста, как и дети Джуффуре. И вот отправился он на берег реки и увидел, что в сети запутался крокодил.

– Помоги мне! – взмолился крокодил.

– Но ты же убьешь меня! – ответил мальчик.

– Нет! – пообещал крокодил. – Подойди ближе!

Мальчик подошел к крокодилу – и тот сразу же схватил его своими острыми зубами.

– Так-то ты платишь за мою доброту – злом? – заплакал мальчик.

– Ну разумеется, – ответил крокодил, не разжимая зубов. – Так устроен мир.

Мальчик не поверил ему, и крокодил согласился не есть его сразу же, не выслушав мнения трех существ, которые будут проходить мимо. Первым оказался старый осел.

Мальчик спросил, что он думает, и осел ответил:

– Я состарился и больше не могу работать. Хозяин выгнал меня на съедение леопардам!

– Вот видишь! – сказал крокодил.

Следом проходила старая лошадь. Она сказала им то же самое.

– Видишь! – обрадовался крокодил.

А затем появился упитанный кролик.

– Нет, я не могу высказать свое суждение, не узнав, как все происходило с самого начала.

Крокодил с ворчанием раскрыл пасть, чтобы все рассказать, – и мальчик, освободившись, выскочил на берег.

– Ты любишь крокодилье мясо? – спросил кролик.

– Да, – ответил мальчик.

– А твои родители?

– Да…

– Ну так вот вам крокодил, из которого можно приготовить отличное жаркое.

Мальчик побежал в деревню и вернулся с мужчинами, которые помогли ему убить крокодила. Но вместе с мужчинами прибежала и собака-вуоло. Она догнала кролика и убила его.

– Так что крокодил был прав, – завершила свой рассказ Ньо Бото. – Мир действительно устроен так, что за добро часто платят злом. Для того-то я и рассказала вам эту сказку.

– Благословенна будь! Пусть будут у тебя силы и счастье! – хором ответили дети.

А потом появились другие бабушки с мисками жареных жуков и кузнечиков. В иное время года это было бы лишь легкой закуской, но сейчас, накануне сильных дождей, когда уже началось голодное время, жареные насекомые считались обедом – в большинстве семей оставалось лишь несколько горстей кускуса и риса.

Глава 4

Освежающие короткие дожди теперь шли почти каждое утро. Когда небо прояснялось, Кунта и его товарищи выскакивали на улицу.

– Моя! Моя! – кричали они, указывая на радугу, упиравшуюся в землю совсем рядом.

Но вместе с дождями появились и тучи летающих насекомых, которые жалили так больно, что дети тут же скрывались в хижинах.

А потом одним поздним вечером неожиданно начались большие дожди. Люди сидели в своих холодных хижинах, прислушиваясь, как вода стекает по соломенным крышам, со страхом глядя на вспышки молний и успокаивая детей, которые дрожали при раскатах грома. Когда дождь немного стихал, в ночи раздавался лай шакалов, завывание гиен и кваканье лягушек.

Дождь шел и на следующую ночь, и на следующую, и на следующую – только ночью. Берега реки и поля превратились в непролазное болото, а деревня – в грязную лужу. Но каждое утро до завтрака все мужчины пробирались по грязи в маленькую мечеть Джуффуре и молили Аллаха послать им больше дождя, потому что сама жизнь людей зависела от того, насколько сильно промокнет земля до прихода жары. Жара иссушит посевы, если корни ростков не смогут добраться до накопившейся в почве влаги.

Старухи и дети собирались в детской хижине, сырой и плохо освещенной. Единственным обогревом были сухие палки и лепешки навоза, которые сжигали в плоском очаге прямо на земляном полу. Старая Ньо Бота рассказывала детям о страшных временах, когда сильных дождей не хватало. Как бы ужасно ни было на улице, Ньо Бото всегда могла припомнить время, когда было еще хуже. Она рассказывала детям, как после двух дней сильных дождей снова началась жара. Люди молились Аллаху изо всех сил, плясали танец дождя, каждый день приносили в жертву двух коз и вола, но все растущее на земле начало засыхать и умирать. Пересохли даже лесные источники, и к деревенскому колодцу потянулись сначала птицы, а потом лесные животные, умирающие от жажды. На кристально-чистом небе каждую ночь зажигались тысячи ярких звезд, дул холодный ветер, а люди начинали болеть. Всем было ясно: в Джуффуре пришли злые духи.

Все, кто мог, продолжали молиться и танцевать. Наконец, в жертву были принесены последние козы и волы. Казалось, что Аллах отвернулся от Джуффуре. Старые, слабые и больные начали умирать. Многие покинули деревню и отправились в другие места, чтобы стать рабами у тех, у кого была еда. Люди готовы были на все ради пропитания. Оставшиеся же окончательно пали духом и просто лежали в своих хижинах. И тогда, говорила Ньо Бото, Аллах направил в голодающую деревню Джуффуре марабута[11] Каирабу Кунту Кинте. Увидев страдания людей, он опустился на колени и стал молиться Аллаху. Он молился целых пять дней, не прерываясь на сон и время от времени делая лишь несколько глотков воды. И вечером пятого дня пошел сильный дождь – настоящее наводнение. Этот дождь спас Джуффуре.

Когда Ньо Бото умолкла, дети с уважением посмотрели на Кунту, который носил имя столь достойного предка, мужа бабушки Яйсы. Кунта и раньше замечал, как родители других детей относятся к Яйсе. Он чувствовал, что его бабушка – очень важный человек, такой же, как старая Ньо Бото.

Сильные дожди продолжали идти каждую ночь. Кунта и другие дети стали замечать, что взрослые ходят по деревне по щиколотку в грязи, а порой и по колено. А потом они стали плавать на лодках, чтобы добраться до нужного места. Кунта слышал, как Бинта говорила Оморо, что рисовые поля полностью залило водой болонга. Замерзшие и голодные отцы детей почти каждый день жертвовали Аллаху драгоценных коз и волов, латали текущие крыши, укрепляли поплывшие хижины – и молились о том, чтобы погибающий рис и кускус дожили до урожая.

Но Кунта и другие дети были еще слишком малы. Они не думали о голоде, им нравилось играть в грязи, бороться друг с другом и скользить прямо на голых ягодицах. Но все мечтали снова увидеть солнце. Дети махали серому небу и кричали – точно так же, как их родители:

– Солнце, свети! И я убью для тебя козу!

Животворный дождь даровал новую жизнь всему вокруг. Повсюду пели птицы. Деревья и растения покрылись ароматными цветами. Красновато-коричневая грязь, хлюпающая под ногами, каждое утро покрывалась ковром ярких лепестков и зеленых листьев, сбитых ночным дождем. Но пышность расцветающей природы не спасала жителей Джуффуре. Урожай еще не созрел и был не пригоден для еды. Взрослые и дети с жадностью смотрели на тысячи крупных манго и аллигаторовых груш, под весом которых сгибались ветви. Но зеленые плоды были твердыми, как камни, а у тех, кто пытался их попробовать, сводило живот и начиналась рвота.

– Кожа да кости! – восклицала бабушка Яйса, прищелкивая языком каждый раз, когда видела Кунту.

Но и сама бабушка была такой же худой, как мальчик. Все кладовые Джуффуре почти опустели. Тех немногих коз, коров и кур, которых не съели и не принесли в жертву, нужно было беречь – и кормить! – чтобы в следующем году появились телята, козлята и цыплята. В пищу людей пошли грызуны, коренья и листья. Сборы начинались на восходе и заканчивались с закатом.

Мужчины отправлялись в леса за дичью, как часто делали в другое время года, но теперь им не хватало сил, чтобы дотащить добычу до деревни. Табу запрещало мандинго есть павианов, которые водились вокруг в изобилии. Не могли они касаться и птичьих яиц, и миллионов больших зеленых лягушек-быков, которые считались ядовитыми. Жители Джуффуре были правоверными мусульманами, и они лучше умерли бы, чем прикоснулись к плоти диких свиней, которые целыми стадами бродили прямо по деревне.

На верхних ветвях большого капока издавна селились журавли. Когда выводились птенцы, взрослые журавли сновали туда и сюда, принося им рыбу, пойманную в болонге. Выждав подходящий момент, старухи и дети бежали под дерево, начинали кричать и кидать вверх небольшие палки и камни. Из-за этого шума и суеты птенцы не успевали подхватить рыбу, и она падала прямо на землю. Дети дрались из-за добычи, и у какой-то семьи появлялся ужин. Если кто-то оказывался особо метким, то камень попадал прямо в неловкого, покрытого пухом молодого журавля, и тот замертво падал на землю вместе с рыбой. Тогда несколько семей могли вечером полакомиться журавлиным супом. Но такое случалось очень редко.

Поздним вечером семьи собирались в своих хижинах. Каждый приносил то, что удалось найти, – иногда попадался крот или горсть крупных личинок. Из всего этого готовили суп, щедро приправленный перцем и специями, чтобы улучшить вкус. Но подобная еда наполняла желудок, не принося ничего полезного. И тогда люди Джуффуре начали умирать.

Глава 5

Все чаще над деревней раздавался громкий женский вой. Счастливы были те, чьи дети были еще слишком малы, чтобы понимать. Даже Кунта уже понимал, что вой означает смерть кого-то из близких и любимых. Среди дня с полей стали привозить мужчин, отправлявшихся туда пропалывать посевы. Они лежали очень тихо и неподвижно.

Начались болезни. Ноги взрослых отекали и раздувались. У многих началась лихорадка – их то бросало в пот, то трясло от озноба. У детей на руках и ногах появлялись пятна. Пятна эти быстро увеличивались, раздувались и начинали мучительно ныть. Потом вздувшееся пятно лопалось, выпуская красноватую жидкость, которая сразу же превращалась в густой, желтый, вонючий гной, привлекавший мух.

Такая большая открытая язва появилась на ноге Кунты. Как-то раз он попытался побежать, но споткнулся и упал. Дети с изумленными криками подняли его. Лоб его заливала кровь. Поскольку Бинта и Оморо были в поле, дети притащили Кунту к бабушке Яйсе. Бабушка уже несколько дней не появлялась в детской хижине.

Она была очень слаба. Черное лицо ее пожелтело и отекло. Она лежала на бамбуковой лежанке, укрывшись воловьей шкурой, и обливалась потом. Но, увидев Кунту, она поднялась и стала вытирать его залитый кровью лоб. Бабушка крепко обняла мальчика и велела другим детям побежать и принести ей муравьев келелалу. Когда дети вернулись, бабушка Яйса свела вместе края раны и стала прижимать сопротивляющихся муравьев к ней одного за другим. Как только муравьи вцеплялись своими острыми жвалами в плоть, бабушка быстро отрывала им тельца, оставляя головы на месте, пока вся рана не была зашита.

Отпустив детей, бабушка велела Кунте лечь рядом с ней. Он лег и стал прислушиваться к ее тяжелому дыханию. Какое-то время бабушка молчала, а потом указала рукой на стопку книг на полке рядом с постелью. Медленно и тихо она стала рассказывать Кунте про его деда – эти книги когда-то принадлежали ему.

В родной Мавритании Каираба Кунта Кинте прожил тридцать пять дождей, прежде чем его учитель, великий марабут, дал ему благословение, которое и его сделало марабутом. Дед Кунты продолжил семейную традицию, которая уходила корнями за сотни дождей в Древнее Мали. Как мужчина четвертого кафо, он упросил старого марабута принять его в ученики и пятнадцать дождей странствовал вместе с ним, его женами, рабами, учениками, скотом и козами, переходя из деревни в деревню, служа Аллаху и его подданным. Под жарким солнцем и холодными дождями они брели по пыльным дорогам и грязным ручьям, зеленым долинам и равнинам, где гулял ветер. Они шли на юг от Мавритании.

Пройдя посвящение, Каираба Кунта Кинте много лун странствовал в одиночестве по всему Древнему Мали. Он побывал в Кейле, Джиле, Кангабе и Тимбукту. Он скромно простирался на земле перед великими святыми стариками и просил их благословения. И все благословляли его. А потом Аллах направил стопы молодого марабута на юг, в Гамбию, где он сначала остановился в деревне Пакали Н’Динг.

Очень скоро жители деревни поняли, что этого человека послал им сам Аллах – столь быстро молитвы его приносили плоды. Тамтамы разнесли известие по округе, и вскоре другие деревни попытались переманить его. К нему присылали гонцов с предложениями юных дев в жены, рабов, скота и коз. И вскоре он действительно ушел, тогда в деревню Джиффаронг – но лишь потому, что Аллах призвал его, так как жителям Джиффаронга было нечего ему предложить, кроме благодарности за молитвы. Там он узнал о деревне Джуффуре, где люди болели и умирали, потому что давно не было большого дождя. Тогда-то он и пришел в Джуффуре, где пять дней неустанно молился, пока Аллах не послал большой дождь, который спас деревню.

Узнав о великом деянии деда Кунты, сам царь Барра, который правил этой частью Гамбии, прислал молодому марабуту юную деву в первые жены. Звали ее Сиренг. От Сиренг у Каирабы Кунты Кинте было два сына, и назвал он их Джаннех и Салум.

Бабушка Яйса поднялась на своей бамбуковой лежанке.

– Вот тогда, – сказала она с сияющими глазами, – увидел он Яйсу, танцевавшую серубу! Мне было тогда пятнадцать дождей! – Яйса широко улыбнулась, продемонстрировав беззубый рот. – И ему не понадобился царь, чтобы выбрать другую жену! – Она посмотрела на Кунту: – Это мое чрево подарило ему твоего отца Оморо.

Тем вечером, вернувшись в хижину матери, Кунта долго не мог заснуть. Он думал о том, что рассказала ему бабушка Яйса. Он много раз слышал о своем святом деде, чьи молитвы спасли деревню. Потом Аллах забрал деда к себе. Но до сегодняшнего дня Кунта не понимал, что этот человек был отцом его отца, что Оморо знал его так же, как он сам знает Оморо, что бабушка Яйса была матерью Оморо – точно так же, как Бинта была его матерью. И когда-нибудь он тоже найдет себе женщину, как Бинта, и она родит ему сына. А этот сын…

Кунта повернулся, закрыл глаза и постепенно провалился в сон.

Глава 6

В следующие дни Бинта, вечером возвращаясь с рисового поля, отправляла Кунту к деревенскому колодцу за свежей водой. Вода нужна была для супа – Бинта варила его из того, что удавалось найти. А потом они с Кунтой несли суп через всю деревню бабушке Яйсе. Кунта заметил, что Бинта двигалась медленнее, чем обычно, а живот у нее стал очень большим и тяжелым.

Бабушка Яйса слабо твердила, что скоро ей станет лучше, но Бинта навела в хижине порядок и расставила все по местам. Бабушка поднялась на постели и стала есть суп из миски с голодным хлебом Бинты, приготовленным из желтого порошка, покрывающего сухие черные бобы дикого рожкового дерева.

А потом Кунту среди ночи разбудил отец. Он сильно тряс его за плечо. Бинта лежала на постели и тихо стонала. По хижине быстро двигались Ньо Бото и подруга Бинты, Джанкай Турай. Оморо забрал Кунту в свою хижину. Мальчик ничего не понял, но быстро заснул на отцовской лежанке.

Утром Оморо разбудил Кунту и сказал:

– У тебя появился брат.

Кунта неохотно поднялся, протирая глаза кулаками. Он по-думал, что случилось что-то хорошее, раз его обычно суровый отец так радуется. Днем Кунта со своими приятелями по кафо рыскал по окрестностям в поисках съестного. Ньо Бото позвала его к матери. Бинта казалась очень усталой. Она сидела на краю лежанки, укачивая на коленях младенца. Кунта какое-то время изучал сморщенное черное тельце, потом перевел глаза на улыбающихся женщин. Он заметил, что огромный живот Бинты куда-то делся. Не говоря ни слова, Кунта вышел из хижины и долго стоял на месте. А потом, вместо того чтобы присоединиться к друзьям, уселся за хижиной отца и стал размышлять над увиденным.

Всю следующую неделю Кунта спал в хижине Оморо – и никому не было до этого дела, все занимались только младенцем. Кунта уже стал думать, что матери он больше не нужен – да и отцу тоже… Но вечером восьмого дня Оморо позвал его к материнской хижине. Там уже собрались все жители Джуффуре, кто был в силах. Все хотели услышать, какое имя Оморо выбрал для своего сына. Оморо назвал его Ламином.

В ту ночь Кунта спал хорошо и спокойно – в собственной постели, рядом с матерью и новорожденным братом. Но через несколько дней к Бинте вернулись силы. Приготовив что-нибудь для Оморо и Кунты, она забирала младенца и большую часть дня проводила в хижине бабушки Яйсы. По встревоженным взглядам Бинты и Оморо Кунта понял, что бабушка сильно больна.

Через несколько дней он с приятелями по кафо собирал манго – плоды наконец-то созрели. Потерев жесткую желто-оранжевую кожицу о камень, дети вскрывали плоды и высасывали нежную, сочную мякоть. Они набрали целые корзины аллигаторовых груш и диких орехов кешью. И тут Кунта неожиданно услышал знакомый вой. Вой доносился со стороны бабушкиной хижины. Холодок пробежал у него по спине – это был голос матери, взмывший к небу в смертном плаче, какой он часто слышал в последние недели. К матери присоединились другие женщины, и вскоре выла уже вся деревня. Кунта, не разбирая дороги, кинулся к бабушкиной хижине.

Там царила тревожная суета. Кунта увидел мрачного Оморо и горько плачущую старую Ньо Бото. Через мгновение ударили в барабан тобало, и джалиба стал возвещать о добрых деяниях бабушки Яйсы за долгие годы ее жизни в Джуффуре. Потрясенный Кунта молча смотрел, как молодые незамужние девушки из деревни поднимают пыль с земли взмахами широких опахал, сплетенных из травы, – так велел обычай. Никто не обращал на Кунту внимания.

Когда Бинта, Ньо Бото и две рыдающие женщины вошли в хижину, все упали на колени и склонили голову. Кунта неожиданно заплакал – не только от горя, но и от страха. Пришли мужчины. Они принесли только что срубленное и обтесанное бревно и опустили его перед хижиной. Кунта смотрел, как женщины вынесли из хижины тело его бабушки, закутанное с головы до ног в белое покрывало, и уложили на плоскую поверхность дерева.

Сквозь слезы Кунта видел, как плакальщицы семь раз обошли вокруг Яйсы с молитвами и причитаниями. Алимамо возгласил, что она отправляется в вечность, к Аллаху и своим предкам. Чтобы придать ей силы для дальнего пути, молодые неженатые мужчины разложили вокруг ее тела бычьи рога, наполненные золой.

Когда большая часть плакальщиц ушла, Ньо Бото и другие старухи расположились поблизости. Они причитали и плакали, сжимая виски руками. Вскоре молодые женщины принесли самые большие листья сибоа, какие только смогли найти: под этими листьями старухи могли укрыться от дождя во время своего бдения. Тамтамы несли весть о бабушке Яйсе в ночь.

Туманным утром, как велел обычай предков, мужчины Джуффуре (те, кто еще мог ходить) присоединились к процессии, направлявшейся к месту погребения, – недалеко от деревни, куда никто не ходил. Мандинго уважали и опасались духов предков. За мужчинами, которые несли на бревне тело бабушки Яйсы, шел Оморо. Он нес маленького Ламина и держал за руку Кунту. Кунта был слишком напуган – он даже не плакал. За ними шли остальные мужчины деревни. Окостеневшее тело, закутанное в белое, опустили в только что вырытую могилу и накрыли толстым ковриком, сплетенным из тростника. Поверх накидали шипастых веток – чтобы гиены не добрались до тела. Потом могилу закидали камнями и насыпали земляной холмик.

Много дней после этого Кунта не мог ни есть, ни спать. Он никуда не ходил со своими друзьями по кафо. Он так горевал, что как-то вечером Оморо забрал его в свою хижину, усадил на лежанку и поговорил с ним гораздо теплее и нежнее, чем обычно. Он постарался облегчить горе сына в меру своих сил.

Оморо сказал, что в каждой деревне живут люди трех видов. Первые – те, кого можно видеть, кто ходит, ест, спит и работает. Вторые – это предки. К ним теперь присоединилась и бабушка Яйса.

– А третьи? – спросил Кунта. – Кто они такие?

– Третьи, – ответил Оморо, – это те, кто должен родиться.

Глава 7

Дожди закончились. Влажный воздух между ярко-синим небом и мокрой землей был напоен ароматами пышных диких цветов и плодов. Ранним утром в деревне раздавался стук пестиков, которыми женщины растирали просо, кускус и земляные орехи – не из основных посевов, а из рано проклюнувшихся семян, упавших в землю при уборке прошлого урожая. Мужчины охотились. Они принесли в деревню отличную упитанную антилопу. После ужина они принялись за чистку и выделку шкуры. А женщины собирали созревшие красноватые ягоды мангкано: они расстилали под кустами ткань и начинали трясти ветви изо всех сил. Собранные ягоды сушили на солнце и толкли, чтобы отделить вкуснейшую муку футо от семян. В деревне ничего не пропадало. Замоченные и сваренные с молотым просом семена превращались в сладковатую утреннюю кашу, которую с удовольствием уплетали Кунта и все остальные. Такая каша вносила приятное разнообразие – кускус всем давно приелся.

С каждым днем еды становилось все больше. Новая жизнь бурлила в Джуффуре – и все это видели и слышали. У мужчин прибавилось сил: они энергичнее ходили на поля и возвращались в деревню, осмотрев свои посевы, которые скоро предстояло убирать. Воды реки на глазах спадали, и женщины каждый день отправлялись выпалывать последние сорняки среди высоких, ровных ростков риса.

Деревня вновь наполнилась смехом и криками – после долгого голодного сезона дети вновь вернулись к играм. Их животы были наполнены питательной едой, язвы затянулись, оставив лишь сухие корочки. Дети играли и носились как сумасшедшие. Как-то раз они поймали больших навозных жуков-скарабеев и устроили для них гонки: нарисовали в пыли большой круг и ждали, какой из жуков выберется из него первым. В другой раз Кунта и его лучший друг Ситафа Силла, живший в соседней хижине, совершили налет на высокий термитник. Они разрушили стенку и наблюдали, как тысячи слепых бескрылых термитов выползают наружу и судорожно пытаются найти укрытие.

Иногда мальчишки пугали земляных белок и загоняли их в кусты. А больше всего им нравилось кидаться камнями и кричать на коричневых длиннохвостых обезьян. Обезьяны и сами могли кинуть камень, прежде чем присоединиться к своим отчаянно вопящим собратьям на верхних ветвях деревьев. Каждый день мальчишки боролись, хватали друг друга, валили на землю, рычали, царапались и вскакивали на ноги, чтобы начать все сначала. Каждый мечтал о том дне, когда он станет лучшим борцом Джуффуре и сможет вести бои с лучшими борцами других деревень во время праздников урожая.

Взрослые, проходившие мимо детей, притворялись, что ничего не видят и не слышат, хотя Ситафа, Кунта и остальные члены кафо рычали, как настоящие львы, трубили, словно слоны, и визжали, как дикие свиньи. Девочки готовили, играли в куклы, толкли кускус. Они готовились к роли матерей и жен. Но сколь бы увлекательными ни были игры, дети никогда не забывали проявлять уважение к взрослым – матери научили их с почтением относиться к старшим. Вежливо глядя взрослым в глаза, дети спрашивали:

– Керабе? (Мир ли у вас?)

А взрослые отвечали:

– Кера доронг. (Только мир.)

Если же взрослый протягивал руку, каждый ребенок хватал ее обеими руками, а потом стоял со сложенными у груди ладонями, пока взрослый не проходил мимо.

Дома Кунту воспитывали в строгости, и ему казалось, что любое его движение раздражает Бинту. Она резко щелкала пальцами, а порой попросту хватала сына и задавала ему трепку. За едой Кунта частенько получал подзатыльники, если Бинта замечала, что он смотрит не в свою миску, а куда-то еще. А если, возвращаясь после целого дня игр, он не смывал с себя всю грязь до последнего пятнышка, Бинта хватала свою жесткую мочалку из сушеных стеблей и кусок домашнего мыла и начинала так ожесточенно тереть сына, что едва не слезала вся кожа.

Стоило Кунте посмотреть на мать, отца или другого взрослого, он тут же получал шлепок – словно совершил какой-то серьезный проступок или помешал взрослым вести разговор. Он даже представить не мог, что кому-то можно сказать неправду. Поскольку у него не было причин лгать, он никогда этого и не делал.

Кунта изо всех сил старался быть хорошим мальчиком. Вскоре он начал делиться полученными дома уроками с другими детьми. Когда дети ссорились, а случалось это частенько, когда они начинали оскорблять друг друга и щелкать пальцами, Кунта всегда отворачивался и уходил, сохраняя достоинство и самообладание: мать говорила, что это самые почитаемые качества племени мандинго.

Но почти каждый вечер Кунту пороли за то, что он обижал младшего брата – пугал его страшным рычанием, вставал на четвереньки, словно павиан, закатывал глаза и начинал колотить кулаками по земле.

– Я сейчас приведу тубоба![12] – кричала Бинта, когда Кунта доводил ее до крайности.

И это страшно пугало Кунту, потому что бабушка часто рассказывала ему о волосатых, краснолицых белых чужаках, которые приплывали на больших лодках и уводили людей из их домов.

Глава 8

Хотя к закату Кунта и его приятели успевали утомиться и проголодаться, они все же наперегонки бежали к небольшим деревьям, забирались на них и указывали на садящийся малиновый шар.

– Завтра будет еще красивее! – кричали они.

И даже взрослые жители Джуффуре старались поужинать побыстрее, чтобы успеть выйти на улицу и встретить восходящую луну, символ Аллаха, криками, хлопаньем в ладоши и ударами в барабаны.

Но когда тучи скрывали молодую луну, как в эту ночь, жители встревоженно расходились, а мужчины отправлялись в мечеть молиться о прощении, поскольку такое предзнаменование говорило о недовольстве небесных духов. После молитвы мужчины вели своих напуганных домашних к баобабу, где джалиба уже сидел на корточках возле маленького костра, нагревая кожу на своем тамтаме.

Потирая глаза, слезящиеся от дыма костра, Кунта вспоминал, как будили его среди ночи тамтамы других деревень. Проснувшись, он лежал, вслушиваясь изо всех сил; звуки и ритмы были подобны речи, и со временем он научился понимать некоторые слова. Тамтамы сообщали о голоде, чуме, набегах, сожжении деревень, убийствах и похищениях.

На ветке баобаба за спиной джалибы висела козья шкура, испещренная знаками арабской вязи, нанесенными на нее арафангом. В мерцающем огне костра Кунта смотрел, как джалиба начинает быстро и резко бить искривленными узловатыми палочками по поверхности барабана, ударяя в разные точки. Он обращался к ближайшему шаману, чтобы тот поспешил в Джуффуре и изгнал злых духов.

Стараясь не смотреть на луну, люди разошлись по домам и со страхом улеглись спать. Но в ночи продолжали звучать далекие барабаны, вторившие просьбе Джуффуре. Дрожа под своей шкурой, Кунта думал, что в других деревнях луна тоже скрылась за тучами.

На следующий день ровесникам Оморо пришлось помогать юношам, охранявшим поля от стай голодных павианов и птиц. Мальчики второго кафо должны были бдительно следить за козами, а матери и бабушки – тщательно приглядывать за малышами и младенцами. Самым крупным детям из первого кафо, в том числе Кунте и Ситафе, велели не отходить далеко от ограды деревни и ждать приближения незнакомцев, наблюдая за окрестностями с высокого дерева, росшего неподалеку. Дети так и поступили, но в тот день никто не появился.

Он пришел на второе утро – глубокий старик, опиравшийся на деревянный посох, с увесистым свертком на лысой голове. Заметив его, дети с криками бросились к воротам деревни. Старая Ньо вскочила на ноги и заковыляла к большому барабану тобало, чтобы мужчины поспешили в деревню с полей, прежде чем колдун достигнет ворот и войдет в Джуффуре.

Жители деревни столпились вокруг колдуна, а он направился к баобабу и осторожно опустил свой сверток на землю. Резко опустившись на корточки, он вытряхнул из сморщенного кожаного мешка кучу высушенных предметов – небольшую змею, челюсть гиены, обезьяньи зубы, крыло пеликана, лапы разных птиц и странные коренья. Оглянувшись вокруг, колдун раздраженно махнул рукой, чтобы ему дали больше места, и вдруг задрожал – всем стало ясно, что злые духи Джуффуре накинулись на него.

Тело колдуна изогнулось, лицо исказилось, глаза закатились. Трясущимися руками он пытался направить непослушный посох к груде таинственных предметов. Когда же после огромных усилий кончик посоха наконец-то коснулся кучи, колдун отшатнулся и упал, словно пораженный молнией. Люди ахнули. Но потом колдун начал медленно оживать. Злые духи покинули деревню. Колдун с трудом поднялся на колени. Все взрослые – измученные, но вздохнувшие с облегчением – побежали по домам, чтобы принести для него дары. Колдун все сложил в свой сверток, который и без того был велик и тяжел, ведь он успел побывать и в других местах, и зашагал к следующей деревне. Аллах снова спас Джуффуре.

Глава 9

Прошло двенадцать лун, и большие дожди снова закончились. В Гамбии начался сезон странников. По сети троп, соединявших разные деревни, бродили путешественники. Кто-то проходил мимо, а кто-то заглядывал в Джуффуре. Кунта и его товарищи почти каждый день несли вахту. Сообщив жителям деревни о приближении чужестранцев, мальчишки неслись обратно, чтобы встретить каждого гостя прямо возле своего дерева. Они провожали чужака в деревню, болтая между собой и выискивая любые признаки, которые позволили бы определить его цель или род занятий. Если им это удавалось, они тут же бросали чужака и неслись предупредить взрослых, собравшихся в хижине гостеприимства. В соответствии с древним обычаем каждый день для встречи гостей выбиралась определенная семья. Семья эта должна была предоставить странникам пищу и кров, сколько бы они ни захотели остаться в деревне, прежде чем продолжить свой путь.

Когда Кунте, Ситафе и другим мальчишкам из их кафо поручили следить за приближением незнакомцев, они почувствовали себя взрослыми, гораздо старше своих сверстников. Теперь каждое утро после завтрака они собирались в школьном дворе арафанга, опускались на колени и слушали, как он учит старших мальчиков по пять-девять дождей, из второго кафо, чуть старше Кунты. Арафанг учил их читать Коран и писать палочкой или пером, окуная его в черную тушь, приготовленную из сока померанца, смешанного с молотой сажей со дна горшков.

Ученики заканчивали уроки и разбегались – полы их длинных рубах-дундико развевались в воздухе. Теперь им предстояло гнать деревенских коз на пастбище. Кунта и его товарищи изо всех сил старались делать вид, что им все равно, но в действительности они страшно завидовали длинным одеяниям старших мальчиков и их важной работе. Хоть Кунта ничего и не говорил, но и он сам, и другие мальчишки считали себя слишком взрослыми, чтобы с ними можно было обращаться, как с детьми, и заставлять их ходить нагишом. Они сторонились малышей, таких как Ламин, словно те были заразными, и считали их недостойными своего внимания – разве что подзатыльник им дать, когда взрослые не видят. Мальчишки сторонились даже старух, которые заботились о них с самого рождения. Кунта, Ситафа и другие старались крутиться вокруг взрослых в надежде, что их заметят и, может быть, дадут какое-то поручение.

Незадолго до сбора урожая Оморо за ужином словно невзначай сказал Кунте, что хочет взять его на следующий день охранять поле. Кунта пришел в такой восторг, что всю ночь не спал. Завтрак он проглотил в мгновение ока. Когда Оморо вручил ему свою мотыгу и они вместе зашагали к полям, его переполняла радость и гордость. Кунта и его приятели бегали вдоль посадок, кричали и кидали палки в диких свиней и павианов, которые так и норовили подрыть куст или сожрать земляные орехи. Комьями грязи и свистом мальчишки распугивали стаи дроздов, низко летающих над полями кускуса. Все помнили рассказы старух: дрозды могли уничтожить урожай еще быстрее любых зверей. Дети собирали пригоршни кускуса и земляных орехов, которые их отцы срезали или вытаскивали, чтобы проверить спелость, приносили мужчинам холодную воду. Они работали целый день и были страшно горды собой.

Через шесть дней по благословению Аллаха можно было приступать к уборке урожая. После рассветной молитвы суба отцы с сыновьями отправились на поля. Некоторым мальчишкам даже посчастливилось тащить небольшой тамтам и барабаны соураба. На поле мужчины остановились, склонили головы и стали прислушиваться. Наконец раздался гул большого барабана тобало, и мужчины приступили к уборке урожая. Между ними ходили джалиба и другие барабанщики. Они отбивали ритм, чтобы мужчинам было легче работать. Все запели. От возбуждения некоторые мужчины подбрасывали мотыгу на одном ударе барабана, чтобы ловко поймать ее на следующем.

Мальчишки из кафо Кунты трудились рядом с отцами. Они отряхивали выдернутые кусты земляных орехов от земли. Через какое-то время работники устроили перерыв, а в полдень раздались радостные крики: это женщины с девочками принесли мужчинам обед. Они шли цепочкой, распевая песни урожая и держа горшки на головах. На поле они разлили содержимое по калабашам и подали их барабанщикам и работникам. Работа продолжалась до вечернего удара тобало.

В конце первого дня на полях выросли стога урожая. Покрытые потом и грязью мужчины поспешили к ближайшему ручью. Они разделись и со смехом и криками прыгнули прямо в воду, чтобы охладиться и смыть грязь. А потом они отправились домой, отмахиваясь от назойливых мух, круживших над их блестящими телами. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах дыма от женских кухонь и восхитительнее аромат жареного мяса, которое в дни уборки урожая следовало подавать трижды в день.

Тем вечером, наевшись, Кунта заметил (он замечал это уже несколько вечеров), что мать что-то шьет. Она ничего не говорила, и мальчик не спрашивал. Но на следующее утро, когда он подхватил мотыгу и направился к двери, Бинта посмотрела на него и ворчливо спросила:

– Ты почему не оделся?

Кунта резко повернулся. На сучке на стене висела новая рубаха-дундико. Стараясь скрыть свой восторг, он спокойно натянул рубаху и вышел за дверь, а там уже припустился во весь опор. Другие мальчишки уже были во дворе – и все, как и он, впервые в жизни получили одежду. Мальчишки прыгали, кричали и смеялись, потому что наконец-то смогли прикрыть свою наготу. Теперь они официально перешли во второй кафо. Они стали мужчинами.

Глава 10

К вечеру, когда пришло время возвращаться в материнскую хижину, Кунта постарался сделать так, чтобы все в Джуффуре увидели его в новом дундико. Хоть мальчик и работал целый день, он совершенно не устал. Кунта точно знал, что не сможет заснуть в обычное время. Раз уж он теперь взрослый, то Бинта наверняка позволит ему посидеть подольше. Но как только Ламин заснул, мать отправила его в постель в обычное время, напомнив, чтобы он повесил свое дундико.

Кунта надулся от обиды и повернулся, чтобы уйти. Но тут Бинта окликнула его – мальчик решил, что сейчас его отругают за проявление обиды. А может быть, мама пожалела его и изменила свое решение?

– Отец хочет видеть тебя утром, – спокойно сказала Бинта.

Кунта понял, что расспрашивать ее бессмысленно, поэтому просто ответил:

– Хорошо, мама, – и пожелал ей спокойной ночи.

Кунта совершенно не устал, и спать ему не хотелось. Он лежал под коровьей шкурой, гадая, в чем провинился, поскольку наказывали его очень часто. Но сколько он ни думал, ему никак не удавалось припомнить ничего настолько ужасного, из-за чего Бинта не стала бы наказывать его сама, а перепоручила это отцу. Ведь отец вмешивался только по самым серьезным поводам. В конце концов Кунте это надоело, и он заснул.

За завтраком Кунта был так подавлен, что почти забыл о своей новой дундико. Но тут голенький Ламин потянулся к висевшей на стене рубахе, и Кунта замахнулся, чтобы дать ему подзатыльник. Он вовремя заметил предостерегающий взгляд Бинты и опустил руку. Поев, Кунта немного послонялся по хижине, надеясь, что Бинта что-нибудь скажет, но мать вела себя так, словно вообще ему ничего не говорила. Мальчик неохотно поплелся к выходу и медленно направился к хижине Оморо. У входа он остановился со сложенными руками.

Когда Оморо появился и молча протянул сыну небольшую новую пращу, у Кунты захватило дух. Он стоял и смотрел на пращу, потом перевел взгляд на отца, не зная, что сказать.

– Ты теперь во втором кафо, – сказал Оморо. – Она твоя. Не стреляй по тем, по кому стрелять не следует, и не промахивайся.

– Да, отец, – кивнул Кунта. Язык все еще плохо его слушался.

– И уж поскольку ты теперь во втором кафо, – продолжал Оморо, – тебе пора начинать пасти коз и ходить в школу. Сегодня ты пасешь коз с Тоумани Тоуреем. Старшие мальчики тебя научат. Слушайся их. А завтра утром пойдешь на школьный двор.

Оморо скрылся в своей хижине, а Кунта поспешил к козьим загонам. Ситафа и другие мальчишки из их кафо уже поджидали его. Все они были в рубахах-дундико и с новыми пращами – для тех, у кого отцы умерли, пращи сделали старшие братья или дядья.

Старшие мальчики открыли загоны, и блеющие козы ринулись вперед, стремясь побыстрее оказаться на зеленом пастбище. Увидев Тоумани, первенца пары, с которой Оморо и Бинта были лучшими друзьями, Кунта попытался держаться поближе к нему. Но Тоумани и его приятели уже направили коз на мальчишек, и те с трудом уворачивались от бегущих животных. Но когда хохочущие старшие мальчики с собаками-вуоло погнали коз по пыльной тропе, мальчишки из кафо Кунты неуверенно поплелись за ними, крутя в руках свои пращи и пытаясь оттереть грязь со своих дундико.

Кунта не раз видел коз, но никогда не сознавал, как быстро они бегут. За пределы деревни он выходил только с отцом. Он никогда еще не уходил так далеко, как сегодня за козами. Козы паслись на обширном пастбище, покрытом низким кустарником и травой. С одной стороны находился лес, с другой – деревенские поля. Старшие мальчики спокойно развели свои стада в разные стороны, а собаки-вуоло бегали вокруг или лежали рядом с козами.

Тоумани наконец-то решил обратить внимание на плетущегося позади Кунту. Но повел себя так, словно перед ним был не мальчик, а какое-то насекомое.

– Ты знаешь цену козы? – спросил он и, прежде чем Кунта успел ответить, добавил: – Если потеряешь хоть одну, отец тебе задаст!

И Тоумани пустился в рассуждения об опасности работы козьего пастуха. Если из-за невнимательности и лени какая-то коза отобьется от стада, могут произойти ужасные вещи. Указывая на лес, Тоумани сказал, что там живут львы и пантеры, которые прячутся в высокой траве, подкрадываются к козам и одним прыжком разрывают им горло.

– А если рядом окажется мальчик, – сказал Тоумани, – он будет повкуснее козы!

С удовлетворением посмотрев в расширенные от страха глаза Кунты, Тоумани продолжил свой рассказ. Страшнее львов и пантер тубоб и его черные помощники. Они крадутся в высокой траве, хватают людей и увозят в далекие места, где съедают их. Тоумани пас коз уже пять дождей, и за это время украли девятерых мальчиков из Джуффуре и еще больше из других деревень. Кунта не знал никого из похищенных, но помнил, какой страх испытал, услышав об этом. Несколько дней он не отходил от материнской хижины дальше чем на пару шагов.

– Но даже за воротами деревни тебе грозит опасность, – сказал Тоумани, словно прочитав его мысли.

Он знал одного мужчину из Джуффуре, который лишился всего, что имел, когда львиный прайд растерзал его коз. А потом его поймали с деньгами тубоба – сразу после исчезновения двух мальчиков из третьего кафо. Мальчики пропали прямо из своих хижин посреди ночи. Мужчина утверждал, что нашел деньги в лесу, но за день до суда совета старейшин он исчез.

– Ты слишком мал, чтобы помнить об этом, – сказал Тоумани. – Но такое до сих пор случается. Поэтому никогда не отходи от тех, кому можно доверять. А когда будешь пасти своих коз, никогда не позволяй им уходить туда, где тебе придется гоняться за ними по густым кустам – иначе твоя семья может никогда тебя не увидеть.

Кунта стоял и трясся от страха, а Тоумани добавил: даже если большая кошка или тубоб его не достанут, у него все равно будут серьезные неприятности, если коза отобьется от стада, потому что, как только она доберется до поля кускуса или земляных орехов, ее уже не поймаешь. А когда мальчик с собакой погонятся за козой, остальное стадо побежит за беглянкой. Голодные козы могут погубить поле быстрее любых павианов, антилоп или диких свиней.

К полудню, когда Тоумани разделил приготовленный его матерью обед с Кунтой, мальчишки, перешедшие во второй кафо, смотрели на коз, рядом с которыми провели всю жизнь, с гораздо большим почтением. После обеда мальчишки из кафо Тоумани разлеглись под невысокими деревцами, а другие бродили вокруг, стреляя в птиц из новых пращей своих учеников. Кунта и его товарищи во все глаза следили за козами, старшие мальчики выкрикивали поучения и оскорбления и покатывались со смеху, когда младшие с криками и ругательствами бросались к каждой козе, которая просто поднимала голову, чтобы осмотреться. Когда Кунта не бегал за козами, он нервно поглядывал в сторону леса, откуда мог появиться зловещий хищник.

Ближе к вечеру, когда козы наелись травы, Тоумани подозвал Кунту и сурово сказал:

– Ты что, думаешь, я за тебя хворост собирать буду?

Только тогда Кунта вспомнил, что пастухи всегда возвращались по вечерам со связками хвороста для ночных костров в деревне. Поглядывая на коз и одновременно на лес, Кунта и его товарищи принялись бегать вокруг, собирая ветки кустарников и тонкие упавшие сучья, выбирая достаточно сухие. Кунта набрал столько хвороста, что еле смог поднять связку, но Тоумани фыркнул и добавил еще несколько палок. Затем Кунта обвязал палки и сучья гибкой зеленой лианой. Он сильно сомневался, что сможет поднять связку и дойти с ней до деревни.

Под взглядами старших мальчишек он и его товарищи кое-как взгромоздили свой груз на голову и неуверенной походкой зашагали вслед за козами и собаками-вуоло, которые знали дорогу домой лучше своих новых пастухов. Под презрительными насмешками старших мальчишек Кунта и остальные новички изо всех сил старались удержать равновесие. Появившаяся впереди деревня никогда еще не казалась Кунте такой красивой. Он чувствовал, что вот-вот упадет. Стоило им войти в ворота, как старшие мальчишки начали суетиться, выкрикивая предупреждения и советы. Они прыгали вокруг, чтобы взрослые увидели и услышали, что они выполняют свою работу, а обучение неуклюжего молодняка – это трудное дело. Кунта кое-как доплелся до двора арафанга Бримы Сезея, у которого ему и его кафо предстояло завтра брать первый урок.

На следующий день сразу после завтрака новые пастухи, вооружившись досками для письма из хлопкового дерева, пером и бамбуковой емкостью с сажей, которую предстояло разводить и использовать для письма, потянулись на школьный двор. Арафанг отнесся к ним так, словно они были глупее собственных коз. Он приказал им сесть. Еще не договорив, он принялся хлестать мальчишек гибким прутом – они подчинились приказу не так быстро, как ему хотелось. Арафанг хмуро предупредил, что на его уроках любой, кто произнесет хоть слово, когда его не спрашивают, отведает прута – он сурово погрозил им – и будет отправлен домой к родителям. И то же самое произойдет с каждым, кто опоздает на занятия, которые будут проходить сразу после завтрака и вечером, когда они вернутся с козами с пастбища.

– Вы больше не дети, – сказал арафанг. – У вас есть обязанности. И вы должны их выполнять.

Покончив с вопросами дисциплины, арафанг объявил, что вечерний класс начнется с чтения Корана: он будет читать, а они должны запомнить текст наизусть и произнести вслух, прежде чем перейти к другим вещам. Потом арафанг их отпустил, потому что стали подтягиваться старшие ученики, бывшие пастухи коз. Они нервничали еще сильнее, чем кафо Кунты, потому что им предстоял экзамен по чтению Корана и арабскому письму. По результатам экзамена они должны были перейти в третий кафо.

В тот день впервые в жизни мальчишки из кафо Кунты отправились пасти коз самостоятельно. Они тянулись длинной чередой по пыльной тропе, ведущей к пастбищу. А оказавшись на месте, гонялись за козами и орали каждый раз, как только животные делали несколько шагов к очередной кочке с травой. Впрочем, Кунта измучился еще больше, чем козы. Каждый раз, когда он усаживался, чтобы подумать о смысле таких перемен в его жизни, оказывалось, что нужно что-то делать или куда-то идти. Целый день Кунта пас коз, после завтрака и вечером учился у арафанга, а потом еще учился обращаться с пращой, пока не становилось слишком темно. Судя по всему, больше времени для серьезных раздумий у него не будет.

Глава 11

Уборка кускуса и земляных орехов подошла к концу. Настала очередь риса. Мужчины не помогали женам. Даже мальчишки не помогали матерям – рис был делом сугубо женским. На рассвете Бинта вместе с Джанкай Турай и другими женщинами уже были на полях созревшего риса. Они выдергивали длинные золотистые стебли, которые следовало на несколько дней разложить для просушки на тропинках, прежде чем загрузить в лодки и перевезти в деревню, где женщины вместе с дочерьми складывали свои аккуратные снопы в собственные кладовые. Но даже после уборки риса женщины не могли отдохнуть – им предстояло помогать мужчинам собирать хлопок. Хлопок собирали последним, чтобы он как следует просох под жарким солнцем – тогда из него получались лучшие нити для шитья.

Все с нетерпением ждали ежегодного семидневного праздника сбора урожая. Женщины торопились сшить новую одежду для своих семей. Хотя Кунта понимал, что не следует проявлять раздражения, ему совсем не понравилось, что несколько вечеров пришлось присматривать за болтливым и надоедливым младшим братом, пока Бинта пряла хлопок. Но когда мать взяла его с собой к деревенской ткачихе Дембо Диббе, он снова стал счастлив. Кунта зачарованно смотрел, как ловко она превращает нити на бобинах в полосы ткани с помощью ножного ткацкого станка. Дома Бинта позволила Кунте смешать древесную золу с водой, чтобы получился крепкий щелок, в который она всыпала мелко порезанные листья индиго. Так красили ткань в темно-синий цвет. Все женщины Джуффуре поступали так же. Очень скоро на всех кустах были развешены ткани для просушки, и деревня раскрасилась в яркие цвета – красный, зеленый, желтый, синий…

Пока женщины пряли и шили, мужчины занимались своими непростыми делами, которые следовало закончить до праздника, – и до того времени, когда выполнять тяжелую работу из-за жары станет невозможно. Высокая бамбуковая ограда деревни кое-где покосилась, где-то ее проломили козы и волы. Нужно было чинить и обмазанные глиной хижины, пострадавшие от сильных дождей. А еще нужно было менять соломенные крыши. Предстояло несколько свадеб, и всем нужны были новые дома. Кунта вместе с другими мальчишками замешивал мокрую глину, которой мужчины обмазывали стены новых хижин.

В ведрах, что доставали из колодца, вода стала мутной. Один из мужчин спустился вниз и обнаружил, что мелкие рыбки, которых запускали в колодец для поедания насекомых, погибли. Было решено вырыть новый колодец. Кунта увидел, как мужчины, копавшие землю, нашли небольшие комки зеленовато-белой глины. Их сразу же отдали женщинам с большими животами, и те с жадностью их съели. Бинта сказала Кунте, что от этой глины кости младенцев будут крепкими.

Предоставленные сами себе Кунта, Ситафа и их приятели большую часть свободного времени слонялись по деревне, изображая из себя охотников и осваивая свои новые пращи. Они стреляли практически по всему – но, к счастью, почти ничего не повредили! Мальчишки производили столько шума, что могли бы напугать целый лес зверей. Даже малыши из кафо Ламина остались почти без внимания, потому что в это время старухи Джуффуре были заняты больше всех остальных: они допоздна плели головные украшения для незамужних девушек к празднику урожая. Из замоченных листьев сизаля и коры баобаба получали длинные волокна, а потом из них плели пучки, косы и целые парики. Грубоватые украшения из сизаля ценились гораздо меньше тех, что были сделаны из мягких и шелковистых волокон баобаба. Но работа с баобабом была настолько тяжелее, что за целый парик приходилось отдавать трех коз. Впрочем, заказчицы всегда громко и долго восхищались работой мастериц, зная, что старухи возьмут с них меньше, если с ними часок поторговаться и почесать языками.

Старая Ньо Бото радовала женщин деревни Джуффуре не только своими особо искусно сделанными париками, но еще и откровенным презрением к древнему обычаю. Этот обычай предписывал женщинам всегда проявлять абсолютное уважение к мужчинам. Каждое утро она усаживалась на корточках перед своей хижиной, раздетая по пояс, чтобы солнце грело ее грубую старую кожу, и принималась плести украшения. Впрочем, работа не занимала ее настолько, чтобы она не замечала проходящих мимо мужчин.

– Ха! – во весь голос восклицала она. – Посмотрите-ка на это! И они еще называют себя мужчинами! Вот в мои времена мужчины действительно были мужчинами!

И мужчинам, которые проходили мимо, приходилось спасаться бегством от ее едкого языка. К счастью, днем Ньо Бото засыпала, держа работу на коленях, а малыши, доверенные ее заботам, хохотали над ее громким храпом.

Девочки из второго кафо помогали матерям и старшим сестрам собирать в бамбуковые корзины лекарственные коренья и кулинарные специи. Потом собранное раскладывали на солнце для просушки. Когда мололи зерно, девочки сметали прочь шелуху и мякину. Они помогали стирать белье – отбивали о камни замоченную одежду, натертую грубым красноватым мылом, которое варили из щелока и пальмового масла.

Основная работа мужчин была уже закончена. Оставалось всего несколько дней до новолуния, которое знаменовало собой начало праздника урожая во всех деревнях Гамбии. В Джуффуре то там, то здесь раздавались звуки музыкальных инструментов. Деревенские музыканты пробовали свои двадцатичетырехструнные коры, барабаны и балафоны – мелодичные инструменты, изготовленные из тыкв: к сухим плодам привязывали деревянные пластинки разной длины, по которым ударяли молоточками. Вокруг музыкантов постоянно толпились жители деревни – всем хотелось послушать музыку. Кунта, Ситафа и их приятели, вернувшись с пастбища, тоже норовили подуть в бамбуковые флейты, позвонить в колокольчики и потрясти сушеные тыквы.

Большинство мужчин уже расслабились. Они сидели на корточках в тени баобаба и болтали друг с другом. Молодые мужчины возраста Оморо почтительно держались поодаль от старейшин, которые традиционно занимались решением важных деревенских дел. Иногда двое-трое молодых мужчин поднимались, потягивались и отправлялись прогуливаться по деревне, заложив руки за спину и сцепив мизинцы, как это издавна делали африканцы.

А некоторые мужчины уединялись и терпеливо вырезали из дерева какие-то вещицы разных форм и размеров. Кунта и его друзья порой даже откладывали в сторону свои пращи, чтобы понаблюдать, как резчики придают страшное и загадочное выражение маскам, предназначавшимся для праздничных танцев. Другие вырезали фигуры людей и животных: руки и ноги всегда были плотно прижаты к телу, ступни плоские, а голова высоко поднята.

Бинта и другие женщины смогли вздохнуть свободнее. Они толпились возле нового колодца, куда каждый день ходили за холодной водой, и сплетничали. Но к празднику нужно было как следует подготовиться, так что свободного времени у них было мало. Нужно было дошить одежду, убраться в хижинах, замочить сушеные продукты, забить коз для жаркого. Кроме того, женщины должны были позаботиться о себе, чтобы на празднике выглядеть наилучшим образом.

Кунте казалось, что старшие девчонки, которых он так часто видел сидящими на ветках деревьев, ведут себя совершенно по-дурацки. Они почему-то постоянно кривлялись и хихикали. Даже ходить нормально не могли. Но он не понимал, почему мужчины оборачиваются им вслед. Что интересного в неуклюжих созданиях, которые не смогли бы выпустить стрелу из лука, даже если бы постарались.

Он заметил, что у некоторых девочек губы раздулись с кулак. С внутренней стороны они прокалывали губы шипами и натирали черной золой. Даже Бинта, как все деревенские женщин старше двенадцати дождей, по ночам варила, а потом остужала отвар из толченых листьев фудано. В этот отвар она опускала ступни и бледные ладони, чтобы сделать их чернильно-черными. Когда Кунта спросил мать, зачем она это делает, она лишь отмахнулась. Тогда он обратился к отцу, и тот ответил:

– Чем чернее женщина, тем она красивее.

– Но почему? – удивился Кунта.

– Когда-нибудь поймешь, – пообещал Оморо.

Глава 12

Когда на рассвете ударили в тобало, Кунта буквально подскочил на месте. Вместе со своими приятелями он побежал к хлопковому дереву, где деревенские барабанщики уже били в барабаны, крича и ругаясь на них, словно те были живыми. Их руки так и летали над туго натянутой козьей шкурой. Вокруг них собралась большая толпа нарядных жителей деревни, которые один за другим начинали двигать руками, ногами, всем телом. Постепенно темп ускорился, и вот уже почти все присоединились к танцу.

Кунта видел такие церемонии не раз – и в начале посевной, и при сборе урожая, и когда мужчины уходили на охоту, и на свадьбах, и при рождении детей, и при смерти. Но никогда еще танец не трогал его так, как сегодня. Сегодня он просто не мог противиться какому-то внутреннему зову. Казалось, все взрослые обращаются прямо к его телу, рассказывая, что у них на уме. Кунта глазам своим не поверил, когда увидел среди кружащихся, подпрыгивающих, изгибающихся людей старую Ньо Бото. Неожиданно старуха дико вскрикнула, прижала руки к лицу, а потом отшатнулась назад, охваченная каким-то неведомым ужасом. Подхватив воображаемый груз, она принялась колотить руками и ногами по воздуху, пока не рухнула в изнеможении.

Кунта повернулся и стал искать среди танцующих знакомых людей. Под одной страшной маской он узнал алимамо. Тот дергался и извивался, словно змея вокруг ствола дерева. Кунта увидел тех, кто, как ему говорили, был старше даже Ньо Бото. Старики покинули свои хижины и ковыляли теперь на подкашивающихся ногах, трясли морщинистыми руками, их почти незрячие глаза щурились на солнце. Собрав последние силы, они пришли потанцевать вместе со всеми – хотя бы несколько шагов. А потом Кунта вытаращил глаза от изумления. Он увидел собственного отца. Оморо высоко вскидывал колени и громко топал. Крича во весь голос, он отклонялся назад, мышцы его дрожали. Потом резко бросался вперед, колотя кулаками в грудь, и продолжал прыгать и крутиться в воздухе, опускаясь с грохотом на землю.

Пульсирующий гром барабанов отзывался не только в ушах Кунты, но и в его ногах. Сам не сознавая того, словно во сне, он начал трясти руками, все его тело задрожало. И вот он уже прыгал и кричал вместе со всеми, никого вокруг не замечая. В конце концов он споткнулся и упал, совершенно обессиленный.

Кунта поднялся и на дрожащих ногах побрел в сторону, ощущая глубокую отстраненность, какой не чувствовал никогда прежде. Пораженный, напуганный и возбужденный, он увидел, что среди взрослых танцуют не только Ситафа, но и все мальчишки из его кафо. Кунта снова пошел танцевать. Все жители деревни – от самых юных до глубоких стариков – танцевали целый день, не останавливаясь ни для еды, ни для питья, а только лишь для того, чтобы перевести дух. И когда Кунта вечером заснул, барабаны все еще продолжали греметь.

Второй день праздника начался с парада достойных людей – сразу после полудня. Во главе процессии шли арафанг, алимамо, старейшины, охотники, борцы и все те, кого совет старейшин отметил за достойные дела ради Джуффуре за время с последнего праздника урожая. За ними шли все остальные, распевая песни и громко хлопая. Музыканты вывели процессию за ворота деревни. Когда все свернули к дереву странников, Кунта и его кафо бросились вперед, образовали собственную процессию и начали сновать туда и сюда рядом с марширующими взрослыми, кланяясь и улыбаясь и приплясывая под звуки флейт, колокольчиков и погремушек. Мальчишки по очереди занимали почетное место во главе собственной процессии. Когда настала очередь Кунты, он выбежал вперед, высоко поднимая колени и проникаясь ощущением собственной значимости. Проходя мимо взрослых, он поймал взгляды Оморо и Бинты и понял, что родители гордятся своим сыном.

Все кухни деревни были открыты. Любой, кто проходил мимо, мог остановиться и полакомиться чем-то вкусным. Кунта и мальчишки из его кафо до отвала наелись вкусного жаркого с рисом. Даже жареного мяса было вдоволь – в деревне зажарили нескольких коз и дичь, принесенную из леса. Молодые девушки подносили бамбуковые корзинки, наполненные всевозможными фруктами.

Когда мальчишки отвлекались от набивания животов, они бегали к дереву странников, чтобы встречать радостных чужаков, решивших посетить деревню. Некоторые оставались на ночь, но чаще всего люди проводили в деревне лишь несколько часов и отправлялись на следующий праздник. Заглянувший в Джуффуре сенегалец принес большой тюк ярких тканей. Другие приходили с тяжелыми мешками лучших нигерийских орехов кола, цена которых определялась их размером. Торговцы приплывали по болонгу на лодках, груженных соляными брусками. Соль обменивали на индиго, шкуры, воск и мед. Ньо Бото с головой ушла в торговлю. За раковину каури у нее можно было купить пучок чистых кореньев лимонного сорго. Нарубленные коренья втирали в десны и зубы, чтобы дыхание было чистым и приятным.

Торговцы-язычники не заглядывали в Джуффуре – их табак и медвяное пиво предназначались только для неверных. Мусульмане мандинго никогда не пили алкоголя и не курили. В более крупные деревни направлялись и свободные молодые мужчины из других деревень. Во время уборки урожая несколько юношей ушли и из Джуффуре. Заметив, как они идут мимо деревни, Кунта с товарищами бежали за ними вслед, стараясь заглянуть в бамбуковые корзины у них на голове. Обычно там была одежда и небольшие подарки для новых друзей, которых эти мужчины рассчитывали встретить в своих странствиях, прежде чем вернуться в родные деревни к началу посевной.

Каждое утро деревня засыпала и просыпалась под грохот барабанов. И каждый день в Джуффуре приходили новые странствующие музыканты, играющие на корах, балафонах и барабанах. Если полученные подарки им льстили, если им нравилось, как танцуют и хлопают жители деревни, они останавливались и играли какое-то время, прежде чем двинуться дальше.

Когда приходили сказители, жители деревни сразу же усаживались вокруг баобаба, чтобы послушать истории про древних царей и семейные кланы воинов, легенды про великие битвы прошлого. Религиозные сказители изрекали пророчества и грозили неудовольствием Аллаха, а потом предлагали провести необходимые (и уже знакомые Кунте) церемонии – в обмен на небольшие подарки. Высоким голосом сказитель-певец затягивал бесконечные стихи о былой роскоши и богатстве царств Ганы, Сонгая и Древнего Мали. Когда он заканчивал, кто-то из жителей деревни платил ему, чтобы он спел для их старых родителей, которые остались в хижинах. Когда старики выходили к дверям и стояли, моргая на ярком солнце и широко улыбаясь беззубыми ртами, все начинали громко хлопать. Сделав свое доброе дело, сказитель напоминал всем, что в Джуффуре его в любое время может привести сигнал барабанов (и скромный подарок) и он с радостью споет на похоронах, свадьбах и других особых церемониях. А затем отправлялся к следующей деревне.

На шестой день праздника урожая прозвучал необычный гром барабанов. Услышав оскорбительные слова тамтама, Кунта поспешил на улицу. Разгневанные жители деревни уже толпились вокруг баобаба. Барабаны звучали где-то неподалеку. Они извещали о приближении борцов, таких сильных, что борцам Джуффуре лучше сразу попрятаться по хижинам. Через мгновение толпа радостно взвыла – барабаны Джуффуре ответили чужакам, что таких болванов здесь просто покалечат, если не хуже.

Жители деревни поспешили к площадке для борьбы. Борцы Джуффуре облачались в короткие рубахи с закатанными тканевыми валиками на боках и ягодицах и обмазывались скользкой пастой из молотых листьев баобаба и древесной золы. Тут раздались крики, означающие прибытие борцов-зачинщиков. Крепко сложенные чужаки не смотрели на кричащую толпу. За своим барабанщиком они цепочкой прошли прямо на площадку. Чужаки уже облачились в специальную одежду и теперь начали натирать друг друга скользкой пастой. Когда деревенские барабанщики вывели на площадку борцов Джуффуре, восторженные крики стали такими оглушительными, что барабанщикам пришлось умолкнуть, чтобы зрители успокоились.

Потом оба барабана грянули: «Готовьсь!» Соперники разбились на пары и встали лицом к лицу. «Начали! Начали!» – прогремели барабаны, и борцы начали кружить друг вокруг друга, словно коты. Барабанщики метались между борцами, каждый отбивал имена своих чемпионов прошлого – считалось, что духи великих борцов сейчас наблюдают за схваткой.

После ряда ложных выпадов борцы наконец-то ухватили друг друга и начали бороться. Вскоре над площадкой поднялись облака пыли, такие густые, что борцы почти скрылись с глаз яростно орущих зрителей. Падения не засчитывались. Победой считалось только одно: один борец должен был сбить другого с ног, поднять над собой и бросить на землю. И каждый раз, когда это случалось – сначала одолел соперника чемпион Джуффуре, затем один из чужаков, – зрители начинали прыгать и кричать, а барабаны отбивали имя победителя. Разумеется, за спинами восторженной толпы Кунта с товарищами устроили собственные поединки.

Наконец все было кончено. Команда Джуффуре одержала на одну победу больше. Победители получили в награду рога и копыта только что забитого вола. Большие куски мяса уже жарились на костре. Отважных зачинщиков пригласили присоединиться к празднику. Люди поздравляли храбрых и сильных чужаков. Незамужние девушки привязывали маленькие колокольчики к щиколоткам и локтям борцов. А когда началось пиршество, мальчики из третьего кафо Джуффуре тщательно вымели всю борцовскую площадку, чтобы подготовить ее для серубы.

Жаркое солнце начало клониться к закату, когда люди вновь собрались вокруг площадки. Теперь все были одеты в свои лучшие наряды. Под низкий гул барабанов борцы выскочили на площадку и начали прыгать и изгибаться. Мышцы переливались под блестящей кожей, колокольчики звенели, зрители восхищались силой и грацией борцов. Неожиданно барабаны загремели еще громче. На площадку выбежали молодые девушки. Они игриво плясали между борцов, а зрители хлопали. И тут барабанщики стали отбивать самый быстрый ритм – и девушки притопывали в такт.

Покрытые потом, утомленные девушки одна за другой покидали площадку, бросая в пыль свои яркие головные повязки – тико. Все внимательно следили, не подберет ли кто-то из холостых мужчин чью-то повязку в знак высокой оценки танца – и это означало, что вскоре мужчина придет к отцу девушки, чтобы оговорить цену невесты в козах и коровах. Кунта и его товарищи были еще слишком юны, чтобы понимать такие вещи, но общее возбуждение спало, и мальчишки убежали забавляться со своими пращами. Впрочем, все еще только начиналось. Спустя минуту раздались громкие крики восторга: один из чужих борцов подобрал тико. Свершилось важное – и радостное – событие. Но счастливая невеста будет не единственной, кому придется покинуть родную деревню.

Глава 13

В последнее утро праздника Кунта проснулся от громких криков. Натянув свое дундико, он выскочил на улицу, и живот у него скрутило от страха. Перед соседними хижинами с дикими криками прыгали мужчины в устрашающих масках, высоких тюрбанах и костюмах из листьев и коры. Они потрясали копьями. Кунта в ужасе смотрел, как мужчины с ревом врываются в хижины и вытаскивают оттуда дрожащих мальчиков из третьего кафо.

Кунта заметил своих приятелей по второму кафо и присоединился к ним. Дрожа, они смотрели на все происходящее. На голову каждому мальчику из третьего кафо натягивали плотный белый мешок. Заметив Кунту, Ситафу и других мальчишек, один из мужчин в масках двинулся к ним, потрясая копьем и издавая громкие крики. Хотя он остановился и снова повернулся к своей жертве в белом мешке, мальчишки задрожали и закричали от ужаса. Когда мужчины собрали всех мальчиков из третьего кафо, их передали рабам. Те взяли их за руки и поодиночке вывели за ворота деревни.

Кунта слышал о том, что старших мальчиков уводят из Джуффуре, чтобы они стали мужчинами, но не представлял, как именно это происходит. Уход старших мальчиков, да еще в такой зловещей обстановке, окутал деревню атмосферой печали. В последующие дни Кунта и его приятели не говорили ни о чем, кроме тех ужасов, свидетелями которых они стали. О таинственном посвящении в мужчины ходили еще более страшные слухи. Утром арафанг раздавал подзатыльники направо и налево – мальчишки совершенно не хотели учить стихи Корана. После уроков они погнали коз в буш[13], стараясь не думать о том, чего не могли забыть – ведь и им предстояло оказаться на месте этих мальчиков с мешками на головах, которых пинками и тычками гнали за ворота деревни.

Все знали, что пройдет двенадцать полных лун, прежде чем мальчики третьего кафо вернутся в деревню – уже мужчинами. Кунте кто-то говорил, что в это время мальчиков каждый день избивают. Карамо слышал, что им приходится охотиться на диких животных, чтобы добыть себе пропитание. Ситафа заявил, что их по ночам в одиночку заводят в темный лес, чтобы они сами искали дорогу назад. Но о самом худшем никто не говорил, хотя каждый раз, уходя облегчиться, Кунта вздрагивал: он слышал, что в это страшное время мальчикам отрезают часть их пениса. Чем дольше болтали мальчишки, тем страшнее им становилось. В конце концов они перестали говорить об этом, и каждый пытался скрыть свой страх, не желая показаться трусом.

Пасти коз Кунте и его товарищам стало гораздо проще, чем в первые дни. Но им все еще было чему учиться. Они начали понимать, что труднее всего их работа по утрам, когда над пастбищем летают тучи жалящих насекомых и козы носятся из стороны в сторону, дрожа всем телом и крутя коротким хвостом. Мальчишкам и собакам приходилось бегать кругами, пытаясь вновь собрать их в стадо. Но около полудня, когда становилось так жарко, что даже мухи устремлялись в более прохладные места, уставшие козы принимались щипать траву, а мальчишки могли наконец-то передохнуть.

Каждый из них уже хорошо овладел своей пращой, а также новым луком и стрелами, подаренными отцом при переходе во второй кафо. Теперь они часами охотились на всех мелких существ, какие только попадались им на глаза: зайцев, земляных белок, лесных крыс, ящериц. А однажды хитрая куропатка попыталась увести Кунту от своего гнезда. Она подволакивала крыло, словно он уже подбил ее. После охоты мальчишки свежевали и ощипывали дневную добычу, натирая тушки изнутри солью, которая всегда была у них с собой. Потом они разводили костер и устраивали настоящий пир.

Каждый день в буше был жарче предыдущего. Насекомые все раньше оставляли коз в покое и устремлялись в тень, а козы падали на колени, потому что зеленая трава становилась все короче и до нее нелегко было добраться через высокие сухие стебли. Но Кунта и его приятели не обращали внимания на жару. Обливаясь потом, они играли, словно каждый день был лучшим в их жизни. Набив животы зажаренной добычей, они начинали бороться, бегать, а порой просто кричали и корчили рожи друг другу, не забывая следить за пасущимися козами. Играя в войну, мальчишки колотили друг друга импровизированными копьями из толстых веток, пока кто-нибудь не поднимал вверх пучки травы в знак мира. А потом они избавлялись от воинственного духа, натирая ступни содержимым желудка убитого кролика: от старух они слышали, что настоящие воины используют для этого желудок овцы.

Иногда Кунта и его приятели забавлялись со своими преданными друзьями – собаками-вуоло. Мандинго держали этих собак с незапамятных времени. Вуоло считались лучшими охотничьими и сторожевыми псами во всей Африке. Невозможно сосчитать, сколько коз и коров спасли они темными ночами от хищных гиен – гиены не подходили туда, где слышался вой вуоло. Но не гиен преследовали Кунта и его приятели, играя в охотников. В своем воображении они крались среди высокой, иссушенной солнцем травы саванны, и целью их были носороги, слоны, леопарды и могучие львы.

Порой, когда мальчик шел за своими козами, ищущими травы и тени, он отбивался от приятелей. Когда это случилось впервые, Кунта сразу же погнал своих коз назад, чтобы оказаться рядом с Ситафой. Но со временем он стал ценить моменты одиночества, потому что тогда он мог сам поразить какую-то большую дичь. Нет, не обычную антилопу, леопарда или даже льва видел он в своих мечтаниях. Он видел самого страшного и опасного зверя – взбесившегося буйвола.

Страшный зверь, которого он выслеживал, наводил такой ужас на окрестности, что многих охотников посылали выследить и убить его. Но охотникам удалось лишь ранить буйвола. Один за другим они погибали от его острых рогов. Рана сделала буйвола еще более кровожадным – он набросился на нескольких мужчин из Джуффуре, когда те работали на своих полях. Знаменитый симбон[14] Кунта Кинте ушел в лес – он выкурил пчел из гнезда, чтобы подкрепить силы сладким медом. Там он услышал далекий рокот барабанов, умолявших его спасти народ родной деревни. И он не мог отказать.

Ни один стебелек сухой травы не хрустнул под его ногами, так тихо шел он по следу буйвола. Его вело шестое чувство, которое подсказывает опытным симбонам, куда ушло животное. И вскоре он увидел следы, которые искал: следы были больше всех, что он видел в своей жизни. Он двигался так же бесшумно, раздувая ноздри – едкий запах привел его к огромной куче свежего буйволиного навоза. Призвав все свои навыки и умения, симбон Кинте наконец-то выследил огромного зверя – никто другой не заметил бы его в густой высокой траве.

Натянув свой лук, Кинте тщательно прицелился – и послал стрелу точно в цель. Буйвол был тяжело ранен, но стал еще опаснее, чем раньше. Прыгая из стороны в сторону, Кинте ловко уворачивался от обезумевшего зверя и пытался улучить момент для нового выстрела. Вторую стрелу он выпустил лишь тогда, когда ему пришлось отпрыгнуть в последнюю секунду. И тут гигантский буйвол упал замертво.

Пронзительный свист Кинте разнесся над саванной. Из укрытия, пораженные и дрожащие, выбирались другие охотники, которым не удалось сделать то, что только что сделал он. Кинте приказал им освежевать огромного буйвола и позвать других мужчин, чтобы доставить тушу в Джуффуре. С радостными криками люди выстелили всю дорогу до ворот деревни шкурами, чтобы Кинте не пришлось идти по пыли. «Симбон Кинте!» – гремели барабаны. «Симбон Кинте!» – кричали дети, размахивая ветками и огромными листьями. Все стремились прикоснуться к великому охотнику, чтобы получить хоть часть его силы и умений. Маленькие мальчики плясали вокруг огромной туши. Они снова разыгрывали сцену охоты и, издавая вопли, тыкали в буйвола длинными палками.

И тут вперед толпы вышла самая сильная, грациозная и восхитительно черная девушка Джуффуре – самая красивая во всей Гамбии – и опустилась перед ним на колени, предлагая калабаш холодной воды. Но Кинте не хотелось пить. Он лишь омочил пальцы в знак уважения, а девушка выпила эту воду со слезами счастья на глазах, показав всем глубину своей любви.

Восторженная толпа расступилась, уступая дорогу постаревшим, морщинистым и седым Оморо и Бинте. Они шли, опираясь на палки. Симбон позволил старой матери обнять себя. Оморо смотрел на него, и глаза его сияли гордостью. И весь народ Джуффуре кричал: «Кинте! Кинте!» Даже собаки лаяли в честь великого охотника.

Или это лает его собственная собака-вуоло? «Кинте! Кинте!»

Или это кричит Ситафа? Кунта очнулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его позабытые козы приближаются к чужому полю. Ситафа и другие мальчишки со своими собаками помогли отогнать их, прежде чем те успели чем-то полакомиться. Но Кунте было так стыдно, что прошла целая луна, прежде чем он позволил себе снова погрузиться в подобные мечтания.

Глава 14

Хотя солнце было уже очень жарким, пять долгих лун сухого сезона еще только начинались. Демоны жара мерцали перед глазами, увеличивая предметы, находившиеся вдали, а люди обливались потом в хижинах почти так же, как на полях. Когда Кунта по утрам отправлялся пасти коз, Бинта внимательно следила, чтобы он не забыл смазать ступни красным пальмовым маслом. Но каждый раз, когда он возвращался из открытого буша в деревню, губы его пересыхали, а пятки трескались от жара раскаленной земли. У некоторых мальчишек пятки трескались до крови, но каждое утро они снова отправлялись в буш, не жалуясь, как и их отцы. Они отправлялись в адский жар иссыхающего пастбища, где было еще хуже, чем в деревне.

Когда солнце достигало зенита, мальчишки, собаки и козы укрывались в тени невысоких деревьев. У мальчишек уже не было сил охотиться и жарить мелкую дичь, как прежде. Чаще всего они просто сидели и болтали, стараясь казаться веселыми. Но к этому времени занятие их перестало казаться интересным и увлекательным.

Трудно было представить, что палки, которые они собирали каждый день, понадобятся для тепла, но как только солнце садилось, становилось так же холодно, как жарко было днем. После вечерней трапезы народ Джуффуре собирался вокруг потрескивающих костров. Мужчины возраста Оморо сидели вокруг одного костра, чуть поодаль горел костер старейшин. Вокруг своего костра сидели женщины и незамужние девушки, отдельно от старух, которые рассказывали сказки малышам из первого кафо вокруг четвертого костра.

Кунте и другим мальчишкам из второго кафо было зазорно сидеть с голыми малышами кафо Ламина, поэтому они устраивались чуть в стороне, чтобы не казаться частью этой шумной, хихикающей группы. Но при этом они старались сесть не слишком далеко, чтобы слышать истории старух, которые зачаровывали их, как прежде. Иногда Кунта и его приятели подслушивали и у других костров, но все разговоры были о жаре. Кунта слышал, как старики вспоминали времена, когда солнце убило растения и сожгло посевы, когда колодец пересох, а люди падали замертво и высыхали прямо на земле. Стоит сильная жара, говорили старики, но не такая сильная, какую помнили многие из них. Кунте казалось, что старики всегда могут припомнить что-то еще худшее.

А потом воздух превратился в прозрачное пламя, а ночью люди дрожали под одеялами, когда холод пробирал их до костей. Утром же они снова утирали лица и не могли вздохнуть полной грудью. В тот день задул ветер харматан[15]. Ветер был несильный, не порывистый – тогда было бы легче. Этот ветер был ровным и слабым, пыльным и сухим, он дул день и ночь почти пол-луны. И, как всегда, постоянный и ровный харматан выматывал всю душу из жителей Джуффуре. Родители стали чаще кричать на детей и бить их безо всякого повода. Хотя мандинго были спокойным народом, но сейчас и часа не проходило, чтобы взрослые не начинали кричать друг на друга. Чаще всех ссорились молодые мужья и жены, как Оморо и Бинта. Выглядывая из своих хижин, соседи видели, как на помощь ссорящимся спешат их матери. Через какое-то время крики становились громче, а потом из дверей начинали вылетать корзины, горшки, калабаши, стулья, одежда. Накричавшись и успокоившись, жена собирала имущество и убегала в материнскую хижину.

Примерно через две луны харматан неожиданно прекратился. Не прошло и дня, как воздух стал неподвижным, а небо расчистилось. Всю ночь жены возвращались к своим мужьям, а свекрови обменивались небольшими подарками и примирялись по всей деревне. Но пять долгих лун сухого сезона еще не истекли даже наполовину. Хотя кладовые были полны еды, матери готовили совсем чуть-чуть, потому что даже дети не всегда хотели есть. Жара лишила всех сил. Люди мало разговаривали и делали лишь самое необходимое.

На шкурах исхудавших коров и волов появились набухшие язвы – там мухи отложили яйца. Замерли даже суетливые куры, которые обычно с кудахтаньем носились по всей деревне. Теперь они просто сидели в пыли, раскрыв крылья и клювы. Даже обезьян не было видно – большая их часть откочевала глубже в лес в поисках прохлады. Кунта заметил, что на жаре козы почти не щиплют траву, худеют и злятся.

По какой-то причине – может быть, из-за жары или просто из-за того, что они стали старше – Кунта и его товарищи, которые на протяжении почти шести лун каждый день проводили вместе в буше, теперь стали отдаляться друг от друга, оставаясь со своими маленькими стадами. Так происходило несколько дней, прежде чем Кунта осознал, что никогда прежде не уходил от других людей так надолго. Он огляделся и увидел, что и остальные мальчишки пасут своих коз поодаль друг от друга. Над иссушенным солнцем бушем царила мертвая тишина. Вдали виднелись поля – мужчины пропалывали сорняки, которые выросли со времени уборки урожая. Высокие стога сорняков сохли на солнце. Казалось, что они мерцают и дрожат в жарком воздухе.

Кунта вытер пот со лба и подумал, что его народ постоянно переживает какие-то трудности, одну за другой. Порой происходило что-то неприятное или тяжелое, порой страшное или угрожающее самой жизни. Он думал о мучительно жарких днях, за которыми следовали ледяные ночи. Он думал о дождях, которые должны прийти за засухой. Дожди превратят деревню в настоящее болото и зальют дорожки, и тогда придется перемещаться на каноэ. Им нужны дожди, как нужно и солнце, но всего оказывается либо слишком много, либо слишком мало. Даже когда козы были жирными, а деревья ломились от цветов и плодов, Кунта знал, что наступит время, когда последние запасы закончатся в деревенских кладовых. Наступит голодное время, люди будут болеть и даже умирать, как умерла его любимая бабушка Яйса.

Сезон урожая был счастливым временем, временем праздников. Но он кончался слишком быстро, а потом наступал долгий сухой сезон с мучительным харматаном, когда Бинта кричала на него и била Ламина – теперь Кунте было стыдно за то, что он сам обижал младшего брата. Гоня коз к деревне, Кунта вспоминал истории, которые слышал много раз, когда был таким же, как Ламин. Старухи рассказывали, что предки жили в постоянном страхе перед разными опасностями. Кунта понял, что жизнь его народа была тяжелой. Наверное, такой она и останется навсегда.

Каждый вечер в деревне алимамо просил Аллаха о дожде. И однажды в Джуффуре началось радостное оживление. Легкий ветерок погнал пыль – такой ветер возвещал приближение дождей. И на следующее утро жители деревни вышли на поля. Мужчины подожгли стога сорняков. Густой дым окутал землю. Жара была почти невыносимой, но обливающиеся потом люди танцевали и радовались, а дети из первого кафо носились вокруг и визжали. Каждый пытался поймать сулящие удачу легкие хлопья пепла.

На следующий день слабый ветерок начал разносить золу по полям, удобряя почву для следующего урожая. Мужчины вооружились мотыгами и стали прокладывать длинные борозды для новых семян. Наступал седьмой посевной сезон, который Кунте предстояло прожить в бесконечном цикле смены времен года.

Глава 15

Два дождя прошло, и живот Бинты снова вырос, а характер испортился еще сильнее, чем обычно. Она с такой легкостью раздавала подзатыльники сыновьям, что Кунта каждое утро радовался, что может хоть на несколько часов скрыться от нее со своими козами. Возвращаясь вечером, он страшно жалел Ламина, который был уже большим, чтобы совершить провинность и получить подзатыльник, но еще маленьким, чтобы в одиночку выходить из дома. Однажды, когда Кунта вернулся домой и обнаружил Ламина в слезах, он спросил у Бинты (не без положенных экивоков), можно ли брату прогуляться с ним.

– Можно! – рявкнула мать.

Маленький голый Ламин не мог сдержать радости при столь неожиданном проявлении доброты. Но Кунта испытал такое отвращение к самому себе, что задал брату трепку, как только Бинта перестала их слышать. Ламин взвыл, а потом, как щенок, поплелся за братом.

С этого дня Ламин каждый вечер поджидал Кунту у дверей в надежде на то, что старший брат снова возьмет его с собой. Кунта так и поступал почти каждый день – но не потому, что ему этого хотелось. Бинта испытывала такое облегчение, избавляясь от них обоих, что могла бы поколотить старшего сына, если бы тот не забрал Ламина на улицу. Казалось, сбылся ночной кошмар – голый младший брат прилип к спине Кунты, как огромная личинка из болонга. Но вскоре Кунта стал замечать, что за многими его приятелями тоже тянутся младшие братья. Хотя малыши играли чуть поодаль, но постоянно следили за старшими братьями, которые изо всех сил старались не обращать на них внимания. Иногда старшие сбегали и хохотали, глядя, как малыши отчаянно пытаются догнать их. Когда Кунта и его приятели забирались на деревья, младшие пытались следовать за ними и обычно падали на землю, а старшие мальчишки смеялись над такой неуклюжестью. И скоро оказалось, что играть с малышами даже забавно.

Когда Кунта оставался наедине с Ламином, он мог уделить ему больше внимания. Крутя крохотное семечко в пальцах, он объяснял малышу, что огромное хлопковое дерево в Джуффуре выросло из этого маленького комочка. Поймав пчелу, Кунта осторожно показывал ее Ламину, чтобы тот увидел жало. Перевернув пчелу, он объяснял, как пчела высасывает нектар из цветов и превращает его в мед в гнездах высоко на деревьях. Ламин начал задавать Кунте множество вопросов, на большую часть которых тот терпеливо отвечал. Уверенность Ламина в том, что Кунта знает все, была очень приятной. Кунта чувствовал себя старше своих восьми дождей. Теперь младший брат уже не казался ему назойливой обузой.

Кунта изо всех сил старался этого не показать, но, возвращаясь домой с пастбища, он уже ждал радостного приветствия Ламина. Однажды ему даже показалось, что он заметил улыбку Бинты, когда они с Ламином выходили из хижины. Бинта часто ругалась на младшего сына:

– Тебе следует поучиться у старшего брата!

Через мгновение она могла дать Кунте подзатыльник, но все же это случалось не так часто, как прежде. Бинта часто пугала Ламина, что, если он не будет слушаться, она не отпустит его с Кунтой, и малыш весь день вел себя тише мыши.

Обычно они с Ламином покидали хижину, чинно держась за руки, но на улице Кунта тут же бросался бежать, а брат с трудом поспевал за ним. Они присоединялись к другим мальчишкам второго и первого кафо. Как-то во время такой прогулки приятель Кунты, наткнувшись на Ламина, сильно стукнул его по спине. Кунта немедленно подскочил, грубо оттолкнул парня и резко заявил:

– Это мой брат!

Приятелю это не понравилось, они начали драться, но другие ребята их разняли. Кунта взял плачущего Ламина за руку и потащил прочь под взглядами мальчишек. Собственные действия смутили и изумили Кунту. Он ударил своего приятеля по кафо из-за какого-то сопливого младшего брата. Но после этого дня Ламин стал открыто подражать Кунте во всем, иногда даже в присутствии Бинты или Оморо. Хотя Кунта притворялся, что ему это не нравится, но в глубине души был страшно горд.

Когда Ламин попытался забраться на дерево и упал, Кунта показал ему, как лазить правильно. От случая к случаю он учил младшего брата бороться (и Ламин завоевал уважение мальчишки, который как-то унизил его перед приятелями по кафо), свистеть, заложив в рот пальцы (хотя даже самый сильный свист малыша не мог сравниться с его собственным). Он показывал Ламину листья, из которых мать любила заваривать чай. Он учил Ламина не трогать больших блестящих навозных жуков, которые часто заползали в хижину. Жуков нужно было осторожно выносить за порог и выпускать. Причинить им вред считалось очень плохой приметой. Еще опаснее было трогать шпоры петухов. Но как бы он ни старался, ему никак не удавалось научить Ламина определять время суток по положению солнца.

– Ты еще слишком маленький, но со временем научишься, – говорил он.

Когда Ламин никак не мог усвоить что-то простое, Кунта начинал кричать на него, а когда малыш становился слишком назойливым, мог дать и подзатыльник. Но потом он всегда жалел о своем поступке – жалел так сильно, что порой позволял Ламину надевать свое дундико.

Сблизившись с братом, Кунта перестал думать о том, что так часто беспокоило его прежде – о пропасти между ним с его восемью дождями и старшими мальчиками и мужчинами Джуффуре. В его жизни не было дня, когда что-нибудь не напоминало бы о том, что он все еще относится ко второму кафо – и продолжает спать в одной хижине с матерью. Старшие мальчики, которых сейчас увели в лес, презрительно хмыкали, замечая ровесников Кунты. А взрослые мужчины, Оморо и другие отцы, вели себя так, словно мальчишек второго кафо приходится всего лишь терпеть. Мать обижала Кунту, и он, отправляясь в буш пасти коз, часто думал, что, став мужчиной, непременно поставит Бинту на место – ведь она женщина! Впрочем, он готов был отнестись к ней с добротой и простить – ведь она все-таки его мать.

Но больше всего Кунту и его приятелей раздражали девочки из второго кафо, которые росли вместе с ними. Девчонки постоянно твердили, что уже собираются быть женами. Кунта знал, что девочки выходят замуж в четырнадцать дождей или даже раньше, а мужчинам нельзя жениться, пока им не исполнится тридцать дождей, а то и больше. Собственный возраст смущал мальчишек, избавлялись от смущения они только в буше, где были предоставлены сами себе. А Кунте помогал еще и Ламин.

Каждый раз, когда они с братом шли куда-то, Кунта представлял, как он берет Ламина в какое-то путешествие – мужчины иногда отправлялись в путь вместе с сыновьями. Кунта чувствовал свою ответственность, чувствовал себя старшим, а Ламин видел в нем источник всех знаний. Шагая рядом, Ламин засыпал Кунту кучей вопросов.

– А мир большой?

– Ну, – отвечал Кунта, – ни один человек на каноэ не заплывал еще так далеко. И никто не знает всего, что можно узнать о мире.

– А чему вас учит арафанг?

Кунта прочитал первые стихи Корана на арабском и сказал:

– А теперь ты попробуй.

Ламин попробовал, но у него ничего не вышло (как Кунта и думал). И тогда старший брат снисходительно заметил:

– На это нужно время.

– А почему никто не убивает сов?

– Потому что в совах живут души наших умерших предков.

Потом Кунта рассказал Ламину о недавно умершей бабушке Яйсе.

– Ты был еще совсем маленьким и не можешь ее помнить.

– А что это за птица на дереве?

– Ястреб.

– А что он ест?

– Мышей, других птиц и зверьков.

– Оооо!

Кунта даже не представлял, как много он знает. Хотя порой Ламин спрашивал нечто такое, о чем Кунта и понятия не имел.

– А солнце горит?.. А почему наш отец не спит с нами?

В такие моменты Кунта начинал ворчать, потом умолкал – так поступал Оморо, когда уставал от вопросов сына. Ламин тоже умолкал, потому что у мандинго не принято разговаривать с тем, кто не хочет говорить. Порой Кунта вел себя так, словно глубоко погрузился в собственные мысли. Ламин тихо сидел рядом. Когда Кунта поднимался, вслед за ним поднимался и Ламин. А порой, когда Кунта не знал ответа на вопрос, он быстро делал что-то такое, что позволяло сменить тему.

При удобном случае Кунта дожидался, когда Ламина не будет в хижине, и спрашивал у Бинты или Оморо то, что хотел узнать младший брат. Он не говорил родителям, почему задает им так много вопросов, но они, похоже, догадывались. Они вели себя так, словно начинали видеть в Кунте взрослого человека – ведь он стал отвечать за младшего брата. И скоро Кунта стал делать резкие замечания Ламину в присутствии Бинты, когда тот поступал неправильно.

– Ты должен говорить разборчиво! – мог сказать он, щелкая пальцами.

Он мог дать подзатыльник Ламину, если тот недостаточно быстро делал то, что велела ему мать. Бинта же делала вид, что ничего не видит и не слышит.

Так что Ламину почти не удавалось ускользнуть от внимания матери или брата. А стоило Кунте задать Бинте или Оморо какой-то вопрос Ламина, те сразу же давали ему ответ.

– Почему воловья шкура, которой укрывается отец, красного цвета? Вол же не красный?

– Я покрасила шкуру буйвола щелоком и молотым просом, – отвечала Бинта.

– Где живет Аллах?

– Аллах живет там, где встает солнце, – говорил Оморо.

Глава 16

– Что такое рабы? – как-то раз спросил у Кунты Ламин.

Кунта заворчал и ничего не ответил. Шагая вперед и погрузившись в свои мысли, он гадал, что заставило Ламина задать этот вопрос. Кунта знал, что те, кого крадет тубоб, становятся рабами. Он слышал, как взрослые говорили о рабах, принадлежавших жителям Джуффуре. Но Кунта не знал, что такое «рабы». Вопрос Ламина, как всегда, заставил его задуматься и искать ответ.

На следующий день, когда Оморо собирался уходить за пальмовыми деревьями, чтобы построить Бинте новую кладовую, Кунта вызвался пойти вместе с ним. Ему нравилось ходить куда-то с отцом. Но в тот день они почти не разговаривали, пока не дошли до темной и прохладной пальмовой рощи.

И там Кунта резко спросил:

– А что такое рабы?

Оморо что-то проворчал, ничего не ответил и несколько минут бродил по роще, осматривая стволы разных пальм.

– Рабов не всегда легко отличить от тех, кто не рабы, – сказал он наконец.

Рубя выбранную пальму, Оморо объяснил Кунте, что хижины рабов покрыты ньянтанг[16] джонго, а хижины свободных людей – ньянтанг форо. Кунта знал, что форо – это лучшая трава для крыш.

– Но никогда нельзя говорить о рабах в присутствии рабов, – сурово сказал Оморо.

Кунта не понял почему, но, как всегда, кивнул.

Когда пальма рухнула, Оморо начал обрубать толстые жесткие листья. Кунта сорвал для себя несколько спелых плодов. И тут он почувствовал, что отец не против поговорить. Здорово будет потом все объяснить Ламину про рабов.

– А почему одни люди рабы, а другие нет? – спросил он.

Оморо объяснил, что люди становятся рабами по-разному. Некоторые рождаются у рабынь – и он назвал нескольких жителей Джуффуре. Кунта всех их хорошо знал. Среди них были даже родители его приятелей по кафо. Другие, продолжал Оморо, оставили родные деревни в голодный сезон и пришли в Джуффуре, чтобы стать рабами тех, кто согласится кормить и обеспечивать их. А есть и третьи – и Оморо назвал имена нескольких стариков. Когда-то они были врагами, и их захватили в плен.

– Они стали рабами, потому что им не хватило смелости погибнуть, – пояснил Оморо.

Он начал рубить ствол пальмы на части, которые мог бы нести сильный мужчина. Хотя все, кого он назвал, были рабами, они были уважаемыми людьми, и Кунта это знал.

– Их права защищают законы наших предков, – сказал Оморо. – Каждый хозяин должен обеспечить своих рабов пищей, одеждой, кровом, наделом земли, половина урожая с которого идет рабу. А еще рабу нужно дать жену или мужа. Но есть те, кто вызывает презрение, – продолжал отец. – Эти люди стали рабами, потому что совершили убийство, кражу или другое преступление. Таких рабов хозяин может бить или наказывать так, как они того заслуживают.

– А рабы навсегда остаются рабами? – спросил Кунта.

– Нет, многие рабы покупают себе свободу на средства, сэкономленные во время работы на своем наделе.

Оморо назвал нескольких жителей Джуффуре, которые так и поступили. А другие обрели свободу, вступив в брак в семье, которой они принадлежали.

Чтобы было легче нести тяжелое дерево, Оморо сделал прочную перевязь из зеленых лиан. Он продолжал рассказывать про рабов. Некоторые рабы со временем становились богаче своих хозяев и даже сами заводили рабов и обретали известность и уважение.

– Я знаю! Это Сундиата! – воскликнул Кунта.

Он не раз слышал от старух и сказителей о великом предке, генерале, армия которого победила множество врагов.

Оморо что-то буркнул и кивнул, довольный знаниями сына. Сам он тоже узнал о Сундиате, когда был в возрасте Кунты. Проверяя Кунту, он спросил:

– А кто был матерью Сундиаты?

– Соголон, женщина-буйвол! – с гордостью ответил Кунта.

Оморо улыбнулся и, взвалив на плечо два тяжелых бревна, перевязанных лианами, зашагал к дому. С плодами в руках Кунта последовал за ним. Почти всю дорогу до деревни Оморо рассказывал, как хромой, но очень умный генерал из рабов завоевал великую империю мандинго. К армии этого генерала присоединялись беглые рабы, которые прятались на болотах и в других потаенных местах.

– Когда придет пора становиться мужчиной, – сказал Оморо, – ты узнаешь о нем больше.

Мысль об этом повергла Кунту в ужас, но в то же время он ощутил странное возбуждение.

Оморо сказал, что Сундиата сбежал от жестокого хозяина – многие рабы, которым не нравились хозяева, так поступали. Он сказал, что продавать рабов нельзя – только осужденных преступников.

– Бабушка Ньо Бото тоже рабыня, – добавил Оморо, и Кунта чуть плодом не подавился.

Он не мог себе этого представить. Он вспоминал, как любимая всеми старая Ньо Бото сидит перед собственной хижиной, присматривая за десятком голых малышей, одновременно плетя парики и едко ругаясь с проходящими взрослыми – даже со старейшинами, если ей этого хотелось. «Но она же никому не принадлежит», – подумал Кунта.

На следующий вечер, загнав коз в загоны, Кунта повел Ламина домой другой дорогой, не там, где играли мальчишки. Вскоре они молча сидели перед хижиной Ньо Бото. Через несколько минут старуха появилась в дверях, словно почувствовав, что у нее гости. Бросив быстрый взгляд на Кунту, который ей всегда нравился, она поняла, что у того что-то на уме. Она пригласила мальчиков войти и заварила им горячий травяной отвар.

– Как отец и мать? – спросила она.

– Хорошо, – вежливо ответил Кунта. – Спасибо, что спросили. А у вас все хорошо, бабушка?

– Все хорошо, спасибо.

Пока Ньо Бота не поставила перед ним чай, Кунта молчал. Потом он пробормотал:

– Почему вы рабыня, бабушка?

Ньо Бото пристально посмотрела на Кунту и Ламина. Теперь уже она молчала, а потом повела свой рассказ.

– Я жила в деревне очень далеко отсюда, – начала она, – и это было много дождей назад. Тогда я была молодой женщиной и женой.

Как-то ночью она проснулась в ужасе – соседние хижины горели, люди кричали вокруг. Схватив двух своих детей, сына и дочь, отец которых недавно погиб в племенной войне, она побежала прочь. Но их поджидали белые работорговцы и их чернокожие помощники. После недолгого боя всех, кто не сумел убежать, связали. Тех, кто был серьезно ранен, слишком стар или слишком молод, чтобы пройти долгий путь, убили на глазах у оставшихся.

– И моих малышей, – заплакала Ньо Бото. – И мою старую мать…

Ламин и Кунта вцепились друг в друга руками. Ньо Бото рассказала, как напуганных узников связали друг с другом и много дней вели под палящими лучами солнца, подгоняя кнутами, чтобы они шли быстрее. Через несколько дней люди стали падать от голода и изнеможения. Некоторые боролись, а тех, кто не мог подняться, бросали на растерзание хищным зверям. Пленники шли через сожженные и разграбленные деревни – черепа и кости людей и животных валялись прямо на земле, где некогда стояли семейные хижины. До Джуффуре дошли меньше половины пленников. Отсюда до Камби Болонго, где продавали рабов, было еще четыре дня пути.

– Здесь продали одного пленника – за мешок кукурузы, – сказала старуха. – Этим человеком была я. Так меня стали называть Ньо Бото (Кунта знал, что это означает «мешок кукурузы»). Мужчина, купивший меня для своего раба, вскоре умер. А я так тут и осталась.

Ламин заерзал от возбуждения, а Кунта почувствовал к старой Ньо Бото непередаваемую любовь и нежность. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного. Старуха сидела, тихо улыбаясь мальчикам, отца и мать которых тоже когда-то качала на коленях.

– Ваш отец, Оморо, был в первом кафо, когда я пришла в Джуффуре, – сказала Ньо Бото, глядя прямо на Кунту. – Его мать, твоя бабушка Яйса, была моей дорогой подругой. Ты помнишь ее?

Кунта кивнул и с гордостью добавил, что рассказал младшему брату про бабушку.

– Это хорошо! – кивнула Ньо Бото. – А теперь мне нужно работать. Бегите!

Поблагодарив за чай, Кунта и Ламин вышли и медленно зашагали к хижине Бинте. Оба думали о своем.

На следующий день, когда Кунта вернулся с пастбища, у Ламина появились новые вопросы об истории Ньо Бото. А может такой огонь разгореться в Джуффуре? Кунта ответил, что никогда о таком не слышал и ничего подобного не видел. А Кунта когда-нибудь видел белых людей?

– Конечно, нет!

Но отец рассказывал о том, что они с братьями видели тубоба и его корабли где-то на реке.

Кунта быстро сменил тему, потому что мало что знал о тубобе и хотел все обдумать сам. Ему хотелось бы увидеть тубоба – конечно, с безопасного расстояния, потому что из всего, что он слышал, было ясно, что к таким людям лучше не приближаться.

Совсем недавно пропала девушка, собиравшая травы, а до нее двое взрослых мужчин, ушедших на охоту. Все были уверены, что их украл тубоб. Кунта помнил, как барабаны из других деревень сообщали, что тубоб похитил кого-то или появился поблизости. В такие моменты мужчины вооружались и удваивали охрану, а напуганные женщины быстро собирали детей и прятались в буше далеко от деревни. Порой прятаться приходилось несколько дней, пока тубоб не уходил окончательно.

Кунта вспомнил, как однажды пас своих коз в тихом и замершем под палящими лучами солнца буше. Он сидел в тени под своим любимым деревом. Случайно он поднял глаза вверх и с изумлением увидел, что стая обезьян, резвившихся на верхних ветках дерева, неожиданно замерла. Обезьяны сидели, словно статуи, их длинные хвосты свисали с веток. Кунта думал, что обезьяны всегда с криками носятся по деревьям. Он не мог забыть, как тихо они сидели и наблюдали за каждым его движением. Он представил, что сам мог бы так сидеть на ветке и смотреть на тубоба под деревом.

Следующим вечером, пригнав коз в деревню, Кунта решил заговорить о белых людях со своими приятелями по кафо. Они сразу же пересказали ему все, что слышали сами. Один мальчик, Демба Контех, сказал, что его дядя однажды осмелился подкрасться к тубобу так близко, что почувствовал его запах – непередаваемую, особую вонь. Всем мальчишкам было известно, что тубоб крадет людей, чтобы съесть их. Но некоторые слышали, что украденных людей не съедают, а заставляют работать на больших полях. Ситафа Силла резко произнес, как когда-то его дед:

– Белый человек лжет!

Когда выдался удобный случай, Кунта спросил у Оморо:

– Отец, можешь рассказать, как вы с братьями видели тубоба на реке? – И тут же быстро добавил: – Мне нужно все правильно объяснить Ламину.

Кунте показалось, что отец улыбнулся, но отвечать он не стал, лишь что-то проворчал, показывая, что сейчас не время. А через несколько дней Оморо позвал Кунту и Ламина прогуляться с ним в лес за какими-то необходимыми кореньями. Ламин впервые отправился куда-то с отцом. Он был вне себя от радости. Зная, что этим счастьем он обязан Кунте, малыш крепко держался за полу его дундико.

Оморо рассказал, что после посвящения в мужчины его старшие братья Джаннех и Салум покинули Джуффуре. Через какое-то время до деревни дошли слухи: братья стали известными путешественниками, странствовали по необычным и далеким местам. Домой они впервые вернулись, когда барабаны разнесли весть о рождении первенца Оморо. Братья не спали и не ели, торопясь успеть к церемонии наречения имени. Их долго не было дома, и теперь они с радостью обнялись со своими друзьями детства. Но немногие из оставшихся их друзьей с печалью рассказывали о тех, кого больше нет: кто-то погиб в сожженных деревнях, кого-то убили из страшных палок, плюющихся огнем, кого-то похитили, кто-то пропал во время работы на полях, охоты или странствий – и во всем был виноват тубоб.

Оморо сказал, что братья решили разузнать, что делает тубоб и как можно с ним справиться, и позвали его с собой. Трое суток шли они вдоль Камби Болонго, тщательно прячась в буше, пока не нашли то, что искали. Около двадцати огромных каноэ тубобов стояли у берега реки. Каждое было таким огромным, что на нем могли поместиться все жители Джуффуре. На каждом были установлены огромные шесты, высокие, как десять мужчин, стоящих на плечах друг у друга, и к шестам этим были привязаны большие куски белой ткани. Рядом находился остров, а на острове стояла крепость.

Множество тубобов суетилось на берегу. С ними были их черные помощники – и в крепости, и на небольших каноэ. На маленьких каноэ перевозили сухой индиго, хлопок, воск и шкуры. Но самым ужасным, сказал Оморо, были жестокости, которые им довелось увидеть. Тубобы захватили множество людей и теперь безжалостно их избивали, собираясь увезти куда-то далеко.

Оморо замолчал, и Кунта понял: отец думает, стоит ли говорить дальше. И все же он сказал:

– Сейчас увозят гораздо меньше наших людей, чем прежде.

Когда Кунта был совсем маленьким, царь Барра, правивший этой частью Гамбии, приказал, чтобы никто больше не сжигал деревень, не похищал и не убивал его подданных. И вскоре это прекратилось: воины других разгневанных царей сожгли большие каноэ и убили всех тубобов.

– И теперь, – сказал Оморо, – каждое каноэ тубобов, которое входит в Камби Болонго, должно девятнадцать раз выстрелить из пушек в честь царя Барры.

Теперь чиновники царя сами поставляют тубобам людей. Обычно это преступники, должники или те, кого заподозрили в заговоре против царя – возможно, даже и несправедливо. Когда в Камби Болонго входят корабли тубобов, которым нужны рабы, осужденных за разные преступления становится больше, сказал Оморо.

– Но даже царь не в силах прекратить похищение людей из деревень, – продолжал Оморо. – Вы должны знать, что за последние несколько лун из нашей деревни пропали три человека. И вы слышали барабаны других деревень. – Он сурово посмотрел на сыновей и медленно произнес: – То, что я скажу вам сейчас, вы должны услышать не одними лишь ушами – если вы не сделаете этого, вас могут украсть и мы расстанемся навечно!

Кунта и Ламин замерли от страха.

– Никогда не оставайтесь в одиночестве, если этого можно избежать, – произнес Оморо. – Никогда не выходите на улицу ночью. А если вы оказались одни днем или ночью, держитесь подальше от высокой травы или кустарников.

– Всю жизнь, – продолжил отец, – даже когда станете мужчинами, остерегайтесь тубобов. Они стреляют из огненных палок, и гром этот слышен издалека. Когда вы видите дым вдали от других деревень, то это дым от костров тубобов. Вы должны изучить все вокруг, чтобы понять, каким путем они идут. Тубобы шагают тяжелее, чем мы, они оставляют следы, не похожие на наши. Они ломают сучки и высокую траву. А оказавшись рядом с ними, вы ощутите их запах – так пахнут мокрые куры. Многие говорят, что тубобов можно почувствовать – по напряжению, распространяющемуся вокруг. Почувствовав это, замрите: где-то поблизости может быть тубоб.

– Но недостаточно просто узнать тубоба, – продолжал Оморо. – Многие наши люди работают на него. Это предатели и враги. Но, не зная их, вы не сможете их узнать. В буше вы не должны доверять тем, с кем не знакомы.

Кунта и Ламин пошевелиться не могли от страха.

– Вы должны запомнить мои слова на всю жизнь, – говорил отец. – Ваши дядья и я своими глазами видели, что происходило с теми, кого украли. Стать рабом у нас и тубоба не одно и то же. Тех, кого украли тубобы, сковали цепью и загнали в бамбуковые клетки на берегу реки. Когда с больших каноэ на берег приплывал важный тубоб, украденных людей выводили из клеток прямо на берег. Головы их были выбриты, кожу их смазали маслом, чтобы она блестела. Сначала их заставляли приседать и прыгать на месте. А когда тубобу было достаточно, украденных людей заставляли раскрывать рты, чтобы он мог осмотреть их зубы и заглянуть в горло.

Оморо коснулся пальцем паха Кунты, и тот подскочил на месте.

– Потом он смотрел на фото[17] этих мужчин. И даже на тайные части женских тел. А потом снова заставил всех людей сесть и стал прикладывать раскаленное железо к их спинам и плечам. Люди кричали от боли, но их сажали в маленькие каноэ и перевозили на большой корабль.

– Мы с братьями видели, как многие падали на живот и ели песок, словно желая напоследок взять с собой частицу родного дома, – продолжал Оморо. – Но их поднимали и избивали. Некоторые продолжали бороться даже на маленьких каноэ, несмотря на дубинки и кнуты охранников. Они прыгали в воду, но там их поджидали ужасные длинные рыбы с серыми спинами и белыми животами, и пастями, полными острых зубов. И вода окрашивалась кровью.

Кунта и Ламин прижались друг к другу и задрожали.

– Лучше, чтобы вы узнали это сейчас и нам с матерью не пришлось резать белого петуха. – Оморо посмотрел на сыновей: – Вы знаете, что это означает?

Кунта с трудом кивнул и хрипло произнес:

– Его режут, когда кто-то пропадает?

Он видел, как целые семьи в отчаянии молились Аллаху, сидя вокруг белого петуха с перерезанным горлом.

– Да, – кивнул Оморо. – Если белый петух умирает, лежа на груди, надежда остается. Но если он падает на спину, надежды больше нет. И вся деревня обращается к Аллаху вместе с этой семьей.

– Отец, – голос Ламина так дрожал, что Кунта с трудом его узнал, – а куда большие каноэ отвозят украденных людей?

– Старики говорят, что в земли Джонг Санг Ду, – ответил Оморо. – А там продают огромным каннибалам тубабо куми, которые поедают рабов. Никто об этом ничего не знает.

Глава 17

Рассказ отца об украденных рабах и белых каннибалах так напугал Ламина, что ночью он несколько раз будил Кунту – его мучили кошмары. На следующий день, вернувшись с пастбища, Кунта решил избавить младшего брата – да и себя тоже – от этих мыслей, рассказав о замечательных дядьях.

– Братья нашего отца тоже сыновья Каирабы Кунты Кинте, в честь которого меня назвали, – с гордостью сказал Кунта. – Но наши дядья, Джаннех и Салум, рождены Сиренг.

Ламин ничего не понял, но Кунта продолжал рассказывать:

– Сиренг – это первая жена нашего деда. Она умерла прежде, чем он женился на нашей бабушке Яйсе.

Кунта разложил на земле палочки, чтобы показать Ламину разных членов семьи. Но он чувствовал, что Ламин все равно не понимает. Со вздохом Кунта принялся рассказывать о приключениях дядьев – ему самому страшно нравилось слушать об этом от отца.

– Наши дядья никогда не брали себе жен: так велика была их любовь к странствиям, – начал он. – Целыми лунами они странствовали под солнцем и спали под звездами. Наш отец говорит, что они были там, где солнце сжигает бесконечные пески. В том краю никогда не бывает дождя.

А в другом месте, где оказались их дядья, деревья были настолько толстыми, что в лесу было темно, как ночью, даже среди дня. Там жили люди ростом не больше Ламина. Как Ламин, они ходили голыми – даже взрослые. Но люди эти могли убивать даже огромных слонов крохотными отравленными стрелками. А другая земля, где они побывали, оказалась страной гигантов. Джаннех и Салум видели воинов, которые могли метать свои охотничьи копья вдвое дальше, чем самый сильный из мандинго, а их танцоры подпрыгивали выше своего роста – и были они на шесть локтей выше самого высокого человека в Джуффуре.

Перед сном Ламин широко раскрытыми глазами смотрел на брата. А Кунта разыгрывал перед ним свою любимую историю – неожиданно выпрыгивал, рубил воображаемым мечом направо и налево, словно Ламин был одним из бандитов, с которыми их дядьям приходилось сражаться в странствиях чуть ли не каждый день. Дядья их проделали долгий путь до великого черного города Зимбабве, они шли много лун, нагруженные слоновьми бивнями, драгоценными камнями и золотом.

Ламин просил рассказать новую историю, но Кунта велел ему спать. Когда же сам он улегся, то никак не мог выбросить из головы мысли о своих дядьях. Он словно видел все собственными глазами. Иногда ему снилось, что он сам путешествует вместе с дядьями в далекие земли, разговаривает с людьми, которые выглядят, ведут себя и живут совсем не так, как мандинго. Стоило ему услышать имена дядьев, как сердце его начинало колотиться изо всех сил.

Через несколько дней имена Джаннеха и Салума прозвучали в Джуффуре так громко, что Кунта с трудом сдержался. Был жаркий, тихий вечер. Почти все жители деревни сидели у дверей своих хижин или в тени баобаба. И вдруг в соседней деревне громко заговорил тамтам. Как и взрослые, Кунта и Ламин внимательно прислушивались к грохоту, чтобы понять, что сообщает барабан. Ламин громко ахнул, разобрав имя отца. Он был еще слишком мал, чтобы понять остальное, поэтому Кунта шепотом передал ему услышанное: в пяти днях пути на восходящее солнце Джаннех и Салум Кинте построили новую деревню. Они ожидают своего брата Оморо на церемонии наречения названия деревни на второй новой луне.

Барабаны умолкли. Ламин засыпал брата вопросами:

– Это наши дядья? А где это место? Наш отец пойдет туда?

Кунта не отвечал. Быстро шагая через всю деревню к дому джалибы, он почти не слушал брата. Там уже собрались другие люди, а потом пришел Оморо. За ним медленно шагала Бинта с огромным животом. Все смотрели, как Оморо о чем-то переговаривается с джалибой, а потом вручает ему подарок. Тамтам лежал у небольшого костра – козью шкуру нужно было нагреть, чтобы она стала эластичной и упругой. И вот все уже смотрели, как руки джалибы передают ответ Оморо: по воле Аллаха он прибудет в деревню братьев до второй новой луны. В следующие дни Оморо не удавалось и шагу ступить, чтобы не услышать поздравления и благословения новой деревне, которая войдет в историю как основанная родом Кинте.

До ухода Оморо оставалось совсем немного времени, когда Кунту захватила мысль, слишком смелая, чтобы об этом думать. А вдруг отец позволит ему разделить с ним это странствие? Кунта ни о чем другом думать не мог. Заметив его необычную задумчивость, товарищи Кунты, даже Ситафа, оставили его в покое. А с младшим братом он стал таким раздражительным, что даже Ламин отстал от него, обиженный и непонимающий. Кунта знал, что ведет себя неправильно и плохо, но не мог справиться с собой.

Он знал, что иногда некоторым счастливчикам отцы, дядья или старшие братья позволяют отправиться с ними в путь. Но знал он и то, что такие мальчики были гораздо старше его восьми дождей – за исключением сирот, которые пользовались особыми правами по законам предков. Сирота мог следовать за любым мужчиной, и мужчина должен был делиться с ним всем, что у него есть – даже отправляясь в долгое странствие на много лун! – если мальчик шел за ним в двух шагах, делал все, что ему говорили, никогда не жаловался и не заговаривал первым.

Кунта старался, чтобы никто, особенно мать, не догадался о том, что он задумал. Он был уверен, что Бинте это не понравится и она запретит даже упоминать об этом. А тогда Оморо никогда не узнает, как страстно хочется Кунте отправиться с ним в путь. Кунта знал, что единственная надежда – спросить у самого отца, если только удастся застать его в одиночестве.

До ухода Оморо оставалось всего три дня. Почти отчаявшись, Кунта после завтрака погнал коз на пастбище – и тут увидел, как отец выходит из хижины Бинты. Он сразу же стал гонять коз взад и вперед, пока Оморо не отошел от хижины достаточно далеко, чтобы жена не могла его видеть. Тогда мальчик бросил своих коз, понимая, что другого шанса у него не будет, и бросился бежать как заяц. Он догнал отца и остановился, переводя дух. Оморо удивленно смотрел на него. Задыхающийся Кунта не мог вымолвить ни слова – все мысли выскочили у него из головы.

Оморо долго смотрел на сына, а потом произнес:

– Я только что сказал твоей матери…

И пошел прочь.

Кунта не сразу понял, что имел в виду отец.

– Айииии! – закричал он, даже не сознавая, что кричит.

Колотя по животу, он подпрыгнул в воздух, словно лягушка, и бросился назад к своим козам, чтобы отогнать их в буш.

Когда он собрался с мыслями и смог рассказать товарищам о том, что произошло, они преисполнились такой зависти, что перестали с ним разговаривать. Но к полудню они не смогли устоять перед искушением разделить с приятелем радость великой удачи. К этому времени Кунта уже понял, что с того самого дня, когда заговорили барабаны, отец думал про своего сына.

Вечером, когда Кунта радостно прибежал домой, в материнскую хижину, Бинта, не говоря ни слова, схватила его и начала так лупить, что мальчик вырвался и сбежал, даже не спрашивая, в чем его вина. Ее отношение к Оморо тоже изменилось – Кунта представить не мог подобного. Даже Ламин знал, что женщина никогда не должна проявлять неуважения к мужчине, но Оморо стоял, опустив голову, а Бинта раздраженно выговаривала ему, как ей не нравится, что они с Кунтой отправятся в буш, когда барабаны из других деревень постоянно сообщают о пропавших людях. Она толкла кускус для утренней каши с таким ожесточением, что ступка звучала, как барабан.

На следующее утро Кунта сбежал из хижины пораньше, чтобы избежать очередной трепки. Ламину же Бинта велела остаться. Она стала целовать и обнимать его, как не делала с младенчества. По глазам Ламина Кунта увидел, что малыш ничего не понимает, но должен терпеть.

Когда Кунта вышел на улицу из материнской хижины, то все встретившиеся ему по дороге в буш взрослые поздравляли его с такой удачей: он станет самым юным жителем Джуффуре, которому выпадет честь совершить со старшим такое долгое путешествие. Кунта скромно благодарил, демонстрируя хорошее воспитание, но в буше, вдали от взрослых, он взгромоздил себе на голову самый большой сверток, чтобы продемонстрировать приятелям, как ловко он держит равновесие. И то же он сделал на следующее утро, когда проходил мимо дерева странников следом за отцом. Сверток трижды падал на землю, прежде чем ему удалось сделать достаточное количество шагов.

Возвращаясь домой и думая о том, что нужно сделать в деревне до ухода, Кунта почувствовал непреодолимое желание заглянуть к старой Ньо Бото. Загнав коз в загон, он постарался побыстрее сбежать из хижины Бинты и пришел к дому Ньо Бото. Она сразу же вышла ему навстречу.

– Я ждала тебя, – сказала Нью Бото, приглашая его войти.

Когда Кунта навещал старуху один, они всегда какое-то время сидели молча. И мальчику это нравилось. Хотя Кунта был слишком юн, а Ньо Бото стара, они чувствовали странную близость, сидя рядом в полутемной хижине и думая о своем.

– У меня кое-что есть для тебя, – наконец сказала Ньо Бото.

Она порылась в темной воловьей шкуре, свисавшей со стены возле ее постели, и вытащила оттуда темный амулет-сафи. Такие амулеты носили на предплечье.

– Твой дед благословил этот амулет, когда твой отец стал мужчиной, – сказала Ньо Бото. – Это благословение для первенца Оморо – для тебя. Бабушка Яйса просила передать его тебе, когда начнется твое взросление. Оно начинается с этого странствия с твоим отцом.

Кунта с любовью смотрел на старуху, но никак не мог подобрать слов, чтобы выразить, что значит для него этот амулет. В глубине души мальчик чувствовал, что она его понимает и будет с ним, как бы далеко он ни ушел.

На следующее утро, вернувшись после молитвы в мечети, Оморо недовольно переминался с ноги на ногу, пока Бинта упаковывала сверток Кунты. Вечером мальчик долго не мог заснуть от возбуждения, и среди ночи он слышал, как плачет Бинта. Неожиданно мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Впервые в жизни Кунта понял, как сильно любит его мать.

Вместе со своим другом Ситафой Кунта тщательно отрепетировал все, что будет делать с отцом. Сначала Оморо, а за ним Кунта сделали два шага за порог его хижины. Потом остановились, повернулись, наклонились, смели пыль своих первых следов и ссыпали ее в охотничьи сумки, чтобы их следы непременно вернулись к тому же месту.

Бинта со слезами смотрела на них из дверей своей хижины, прижимая Ламина к большому животу. Оморо и Кунта двинулись в путь. Кунте хотелось обернуться и взглянуть на деревню, но он видел, что отец этого не делает, а смотрит перед собой и идет вперед. Мальчик вспомнил, что мужчине не подобает проявлять чувства. Они шли по деревне, к ним подходили люди, что-то говорили и улыбались. Кунта помахал своим приятелям по кафо, которые не спешили гнать коз на пастбище, желая проститься с ним. Он знал, что они понимают: он не может ответить на их приветствия, потому что любые разговоры для него были табу. У дерева странников они остановились, и Оморо привязал две узкие полоски ткани рядом с поблекшими на солнце сотнями таких же ленточек на нижних ветках. Каждая символизировала молитву об удаче в пути, о безопасности и благословении.

Кунта не мог поверить, что это происходит на самом деле. Впервые в жизни ему предстояло провести ночь вне материнской хижины. Впервые в жизни он ушел от ворот Джуффуре дальше, чем заводили его козы. Столь многое должно было случиться в его жизни впервые. Оморо повернулся и, не говоря ни слова и не оглядываясь, быстро пошел по тропе, ведущей в лес. Чуть не теряя свой сверток, Кунта поспешил вслед за отцом.

Глава 18

Кунте приходилось чуть ли не бежать, чтобы оставаться за отцом в двух шагах, как требовал обычай. Каждый широкий, плавный шаг отца был равен двум его коротким, быстрым шажкам. Примерно через час пути восторг Кунты ослабел – почти так же, как и он сам. Сверток, который он нес на голове, казался все тяжелее и тяжелее. Мальчик со страхом подумал: а что, если он устанет так сильно, что не сможет дальше идти? И тут же яростно сказал себе, что скорее рухнет замертво, чем позволит такому случиться.

Повсюду вокруг них сновали дикие свиньи, из-под ног взлетали куропатки, кролики стремительно неслись к своим норам. Но Кунта думал только о том, чтобы не отстать от Оморо – он и слона бы не заметил в таком состоянии. Мышцы под коленями начали потихоньку ныть. Лицо было покрыто потом, голова тоже. Он чувствовал, что сверток начинает соскальзывать – понемногу, то в одну сторону, то в другую. Ему приходилось поправлять его обеими руками.

Через какое-то время Кунта увидел, что они приближаются к дереву странников другой деревни. Ему стало интересно, что это за деревня. Если отец скажет, он наверняка вспомнит, но с того момента, как они покинули Джуффуре, Оморо не произнес ни слова и ни разу не обернулся. Через несколько минут Кунта заметил, как к ним спешат голые дети первого кафо – так он сам когда-то встречал странников. Дети махали им и кричали. А подойдя ближе, были изумлены тем, что видят столь юного странника.

– Куда вы идете? – кричали дети, толпясь вокруг Кунты. – Он твой отец? Вы мандинго? Где ваша деревня?

Кунта хранил молчание, как и его отец. Он был преисполнен чувства собственного достоинства и значимости.

Как правило, возле дерева странников тропа раздваивалась: одна вела в деревню, другая – мимо. Если у странника не было дел в деревне, он мог пройти мимо нее, не проявив грубости по отношению к ее жителям. Оморо и Кунта зашагали мимо, и малыши разочарованно загалдели. Взрослые же, сидевшие под деревенским баобабом, лишь мельком взглянули на странников. Их внимание было приковано к сказителю – Кунта услышал, как он громко повествует о величии мандинго. На благословении новой деревни дядьев, наверное, будет много сказителей, певцов и музыкантов, подумал Кунта.

Пот стал заливать ему глаза. Мальчику приходилось часто моргать, чтобы избавиться от жжения в глазах. С момента выхода солнце прошло лишь половину неба, но ноги Кунты уже сильно болели, сверток на голове потяжелел. Мальчику казалось, что он больше не может сделать ни шагу. Чувство паники еще более усилилось, когда Оморо неожиданно остановился и положил сверток на землю. Кунта увидел рядом с тропой прозрачный водоем. Мальчик постоял, пытаясь унять дрожь в коленях, потом взялся за сверток на голове, чтобы опустить его на землю, но тот выскользнул из пальцев и грохнулся с громким стуком. Кунта понимал, что отец услышал, но Оморо стоял на коленях и пил у источника, ничем не показывая, что знает о присутствии сына.

Кунта даже не осознавал, как ему хочется пить. Шаткой походкой приблизившись к источнику, он опустился на колени, чтобы попить, но ноги его не держали. Он несколько раз попытался, но в конце концов лег на живот, приподнялся на локтях и опустил губы в воду.

– Чуть-чуть. – Отец впервые заговорил с ним с момента выхода из Джуффуре, и это поразило Кунту. – Проглоти чуть-чуть, подожди, потом выпей еще немного.

Кунта почему-то разозлился на Оморо. Он хотел сказать «да, отец», но ни звука не вылетало из его пересохшего горла. Он набрал в рот холодной воды и проглотил ее. Заставив себя выждать, он чуть не потерял сознание. Выпив еще немного, Кунта сел и расслабился. Он думал, что так вот и становятся мужчинами. А потом, выпрямившись, он почувствовал, что начинает дремать.

Когда Кунта очнулся – как долго он спал? – Оморо нигде не было. Мальчик видел большой сверток под деревом – значит, отец неподалеку. Он начал оглядываться по сторонам и только тогда понял, как сильно устал. Он встряхнулся и потянулся. Мышцы болели, но чувствовал он себя гораздо лучше, чем прежде. Кунта опустился на колени и сделал несколько глотков из источника. Его поразило собственное отражение в воде – узкое черное лицо с широко распахнутыми глазами и большим ртом. Кунта улыбнулся себе, потом усмехнулся, показывая зубы. Он не смог сдержать смеха, а когда посмотрел вверх, рядом с ним стоял Оморо. Смутившийся Кунта вскочил, но отец смотрел не на него, а куда-то в сторону.

Они устроились в тени деревьев, по-прежнему не говоря ни слова. Вокруг них тараторили обезьяны и громко кричали попугаи. Они съели хлеб, заботливо положенный Бинтой, и четырех жирных голубей, которых Оморо подстрелил из лука и зажарил, пока Кунта спал. Пока они ели, Кунта твердил себе, что у него впервые появилась возможность показать отцу, что он тоже умеет охотиться и готовить еду – они с приятелями по кафо давно наловчились готовить себе обед в буше.

Когда они покончили с едой, солнце прошло уже три четверти пути и стало не так жарко. Подняв свертки на голову, они снова вышли на тропу.

– Каноэ тубобов всего в дне пути отсюда, – сказал Оморо, когда они ушли довольно далеко. – Сейчас светло, и все видно, но нам нужно держаться в стороне от высоких кустов и травы, подальше от неприятностей. – Оморо коснулся ножа в ножнах, лука и стрел. – Сегодня нужно заночевать в деревне.

Конечно, рядом с отцом можно было не бояться, но Кунта все же вздрогнул – с рождения он слышал об исчезновении и похищении людей. Печальные вести разносили по округе барабаны, об этом же рассказывали и приходящие в деревню странники. Они зашагали быстрее. Кунта заметил на тропе помет гиены, абсолютно белый – эти хищники своими мощными челюстями перемалывали кости в порошок и съедали их. Их приближение вспугнуло стадо антилоп: они перестали щипать траву и замерли, провожая людей глазами.

– Слоны! – сказал Оморо.

И Кунта увидел затоптанные кусты, ободранную поросль, голые ветки и почти выкорчеванные деревья, к которым слоны прислонялись, чтобы дотянуться хоботом до самых верхних и самых вкусных листьев. Слоны никогда не паслись возле деревень, и Кунта за всю жизнь видел лишь нескольких животных, и то издалека. Они были среди тысяч лесных зверей, которые неслись, не разбирая дороги, с громовым топотом, спасаясь от устрашающего черного дыма, когда начался великий пожар. Кунта тогда был очень маленьким. К счастью, Аллах послал дождь, и пожар не причинил вреда ни Джуффуре, ни соседним деревням.

Они шагали вперед, и тропа казалась бесконечной. Кунта по-думал, что точно так же, как люди протаптывают тропы, так и пауки прядут длинные тонкие нити, оставляя их за собой. Кунта подумал, а не устроил ли Аллах жизнь зверей и насекомых точно так же, как жизнь людей. Он с удивлением осознал, что никогда не думал об этом раньше. Ему хотелось расспросить отца прямо сейчас. А еще сильнее его удивляло то, что Ламин ни разу не задал ему такого вопроса, хотя малыша интересовали даже более мелкие вещи, чем насекомые. Он вернется в Джуффуре, и ему будет что рассказать младшему брату – да и своим друзьям, когда они будут пасти коз в буше.

Кунте казалось, что они с Оморо вступили в какую-то другую страну, не похожую на ту, где жили. Садящееся солнце озаряло самую густую траву в его жизни, среди привычных деревьев встречались незнакомые высокие пальмы и кактусы. Воздух гудел от больно жалящих мух, не слышалось щебета разноцветных попугаев, в изобилии водившихся в Джуффуре, глаз замечал лишь хищных ястребов и стервятников, высматривающих падаль.

Оранжевый шар солнца уже близился к земле, когда Оморо и Кунта заметили густой столб дыма, поднимающийся над ближайшей деревней. Когда они подошли к дереву странников, даже Кунта понял, что здесь что-то случилось. На ветвях почти не было молитвенных ленточек – те немногие, что жили здесь, покинули свои хижины, а странники из других деревень предпочитали пройти мимо. И дети не выбежали им навстречу.

Когда Оморо и Кунта проходили мимо баобаба, мальчик заметил, что дерево частично обгорело. Более половины хижин пустовали, во дворах валялся мусор, кролики прыгали по улицам, птицы купались в пыли. Жители деревни сидели или лежали у дверей своих хижин – почти все старики или больные. Единственными детьми были рыдающие младенцы. Кунта не увидел ни одного своего ровесника – не было даже мужчин возраста Оморо.

Морщинистые старики слабо приветствовали странников. Самый старый постучал палкой и велел беззубой старухе принести странникам воды и кускуса. Может быть, она рабыня, подумал Кунта. А потом старики, перебивая друг друга, стали рассказывать, что случилось с деревней. Как-то ночью пришли работорговцы и похитили или убили всех молодых людей.

– От твоих дождей до его! – указал старик на Оморо, а потом на Кунту. – Старики им были не нужны. Мы убежали в лес.

Заброшенная деревня практически погибла, прежде чем старики решились вернуться.

– Мы умрем без молодых, – сказал один из стариков.

Оморо внимательно выслушал, а потом медленно и размеренно проговорил:

– Деревня моих братьев в четырех днях пути отсюда. Там будут рады вам, деды.

Но старики лишь покачали головами:

– Это наша деревня. Нет больше колодцев с такой сладкой водой. Нигде не найти такой прохладной тени от деревьев. Ни с одной кухни не пахнет блюдами наших женщин.

Старики извинялись, что у них нет хижины гостеприимства, но Оморо ответил, что они с сыном с радостью будут спать под звездами. Той ночью, поев хлеба из своих свертков и разделив его с жителями деревни, Кунта лег на подстилку из зеленых упругих веток и задумался над тем, что услышал. Что было бы, если бы такое произошло в Джуффуре, если бы все, кого он знал, умерли или были похищены – Оморо, Бинта, Ламин, он сам… И баобаб обгорел бы, и дворы заросли бы сорняками… Кунта с трудом заставил себя думать о чем-то другом.

В темноте неожиданно послышались крики какого-то лесного зверя, ставшего жертвой жестокого хищника. Кунта думал о том, как люди ловят других людей. Вдалеке раздавался вой гиен – но гиены выли всегда. Им не было дела, идут ли дожди или засуха, голодный ли сезон или сезон урожая. Каждую ночь Кунта слышал их завывания. Сегодня ночью знакомый вой показался ему успокаивающим, и он провалился в сон.

Глава 19

Первые лучи рассвета разбудили Кунту. Он вскочил на ноги. Рядом с ним стояла худая старуха и визгливым, надтреснутым голосом вопрошала, что случилось с едой, которую она отправила ему две луны назад.

– Хотели бы мы ответить вам, бабушка, – мягко сказал подошедший Оморо.

Умывшись и позавтракав, они двинулись дальше. Кунта вспомнил старуху из Джуффуре, которая бродила по деревне, всматривалась в лица людей и радостно сообщала: «Завтра придет моя дочь!» Дочь ее исчезла много дождей назад, и все об этом знали. Белый петух умер на спине, но все, кого она останавливала, соглашались с ней: «Да, бабушка, завтра!»

Солнце поднялось еще не слишком высоко, когда они увидели впереди одинокого путника, шагавшего по направлению к ним. За день до этого они встретили трех путников – обменялись улыбками и приветствиями. Но этот старик явно хотел поговорить. Указав туда, откуда он шел, путник сказал:

– Вы можете встретить тубоба.

Кунта даже дышать перестал.

– У него много людей, которые несут его груз…

Старик рассказал, что тубоб видел его и даже остановил, но хотел лишь узнать, где начинается река.

– Я сказал, что река начинается на самом большом расстоянии от ее конца.

– Он не обидел тебя? – спросил Оморо.

– Он был очень дружелюбен, – ответил старик. – Но кошка всегда съедает мышь, когда наиграется с ней.

– Это правда! – кивнул Оморо.

Кунта хотел расспросить отца о странном тубобе, который искал реку, а не людей, но Оморо распрощался со стариком и зашагал дальше – как всегда, не оглядываясь на сына. И сейчас Кунта был рад этому, иначе Оморо увидел бы, что сын обеими руками держит сверток на голове и хромает. Ноги его начали кровоточить, но он знал, что настоящие мужчины не обращают на это внимания и уж тем более не жалуются.

По той же самой причине Кунта скрыл свой ужас, когда чуть позже они свернули за поворот и наткнулись на семейство львов – крупного самца с роскошной львицей и двумя львятами. Львы расположились на лугу совсем рядом с тропой. Для Кунты львы были страшными, хитрыми животными, готовыми разорвать козу, если не уследишь и она отобьется от стада.

Оморо пошел чуть медленнее. Почувствовав страх сына, он, не глядя на львов, спокойно сказал:

– Львы не охотятся и не едят в это время дня, если только не голодают. Эти львы жирные.

И все же, проходя мимо львов, он положил руку на лук, а другую на колчан со стрелами. Кунта затаил дыхание и пошел вслед за отцом. Он и львы смотрели друг на друга, пока не скрылись из виду.

Кунта продолжал размышлять о львах и о тубобе, но скоро ноги у него заболели так сильно, что думать он мог только о них. К ночи он не заметил бы даже двадцати львов, пирующих на месте, выбранном Оморо для ночлега. Кунта только ноги вытянуть успел, как тут же провалился в глубокий сон. Ему почудилось, что отец разбудил его через несколько минут, но оказалось, что уже рассвело. Хотя у Кунты закрывались глаза, он с нескрываемым восхищением смотрел, как ловко Оморо разделывает и жарит двух зайцев – они попались в силки ночью.

Сидя на корточках и вгрызаясь во вкусное мясо, Кунта думал, что им с приятелями приходилось долгие часы тратить на охоту и приготовление обеда. Где же отец и другие мужчины нашли время, чтобы научиться столь многому – да, пожалуй, всему на свете?

На третий день пути у Кунты болело все – натертые ступни, бедра, спина, шея… Все его тело ныло и ломило, как никогда в жизни. Но мальчик понимал, что становится мужчиной. Его будут презирать все приятели по кафо, если он выдаст свою боль. В полдень Кунта наступил на острый шип, но закусил губу и не заплакал. Впрочем, он начал хромать и так сильно отстал, что Оморо решил устроить небольшой привал и пообедать. Отец смазал ранку успокаивающей пастой, и Кунта почувствовал себя лучше. Но как только они двинулись дальше, рана снова разболелась и начала кровоточить. Впрочем, вскоре она забилась грязью, и кровь остановилась. От ходьбы боль притупилась, и Кунта сумел догнать отца. Он не был уверен, но ему показалось, что Оморо стал идти чуть медленнее, чем раньше. Когда они остановились на ночлег, ступня вокруг раны покраснела и распухла, но отец приложил другое лекарство, и утром нога выглядела вполне прилично и спокойно выдерживала его вес при ходьбе.

На следующий день Кунта с облегчением заметил, что терновник и кактусы остались позади и теперь они вышли в буш, почти такой же, как в Джуффуре. Деревьев и цветущих растений стало больше. Повсюду сновали болтливые обезьяны и порхали разно-цветные птицы, которые были мальчику хорошо знакомы.

Вдыхая напоенный ароматами воздух, Кунта вспомнил, как они с младшим братом ловили крабов на берегах болонга, поджидая возвращения матери с рисовых полей.

У каждого дерева странников Оморо сворачивал на тропу, ведущую мимо ворот, но дети первого кафо всегда неслись им навстречу, чтобы рассказать о самом интересном в жизни деревни. Однажды дети выскочили с криками: «Мумбо-юмбо! Мумбо-юмбо!» – и, сочтя свой долг исполненным, убежали назад за ворота. Тропа проходила совсем рядом с деревней, и Оморо и Кунта увидели местных жителей, наблюдающих за наказанием женщины. Она лежала ничком, и другие женщины держали ее за руки и ноги, а мужчина в маске и костюме заносил кнут над ее спиной. Каждый удар кнута сопровождался визгом и криками.

Из разговоров с приятелями Кунта знал, что, когда сварливая жена доводит мужа до крайности, он идет в другую деревню и нанимает мумбо-юмбо, чтобы тот пришел и наказал строптивицу. Сначала мумбо-юмбо, спрятавшись в каком-то укромном месте, громко кричал для устрашения, а потом появлялся и наказывал женщину. После этого все женщины деревни на время притихали и начинали вести себя лучше.

У очередного дерева странников дети не появились. Оморо и Кунта вообще никого не увидели. Из деревни не доносилось ни звука – только пение птиц и крики обезьян. Кунта подумал, что здесь тоже побывали работорговцы. Он тщетно ждал объяснений Оморо, но это сделали болтливые дети из соседней деревни. Указывая на тропу, они сказали, что вождь деревни поступал плохо и это не нравилось людям. Как-то ночью, когда он спал, они собрали все свои вещи и ушли в дома друзей и родных в других деревнях. В опустевшей деревне остался один лишь вождь, сказали дети. Он обещал исправиться, если жители все же вернутся.

Было уже поздно, и Оморо решил заночевать в этой деревне. Жители собрались под баобабом, чтобы послушать новости и поболтать. Многие были уверены, что их новые соседи вернутся домой через несколько дней, проучив своего вождя. Кунта набивал живот тушеными земляными орехами и рисом, а Оморо пошел к местному джалибе и договорился, чтобы тот послал сигнал его братьям. Пусть они ждут его к закату, он придет со своим первенцем. Кунта сквозь дремоту услышал, как барабаны разносят его имя по всей земле. Он столько мечтал об этом – и вот оно свершилось. Он услышал свое имя. Ворочаясь на бамбуковой лежанке в хижине, Кунта представлял, как другие джалибы берутся за свои барабаны и передают его имя во все деревни по пути к деревне Джаннеха и Салума.

После сигнала тамтамов у каждого дерева странников их встречали не только маленькие дети, но и старейшины и музыканты. Оморо не мог отказать старейшинам, поэтому им приходилось заглядывать в каждую деревню хотя бы ненадолго. Отец с сыном отдыхали в хижинах гостеприимства, а потом садились в тени баобабов и хлопковых деревьев разделить с жителями деревень пищу и воду. Взрослые хотели услышать ответы на свои вопросы, а дети первого, второго и даже третьего кафо толпились вокруг Кунты.

Малыши смотрели на него с молчаливым почтением, ровесники и старшие – с нескрываемой завистью. Они расспрашивали его о родной деревне и о том, куда они идут. Кунта отвечал спокойно и с достоинством – он надеялся, что его слова звучат так же веско, как и слова отца. Когда приходило время прощаться, жители деревни оставались в уверенности, что видели подростка, большую часть жизни проведшего в странствиях по Гамбии вместе с отцом.

Глава 20

Они так загостились в последней деревне, что им пришлось идти гораздо быстрее, чтобы добраться до места назначения к закату, как пообещал братьям Оморо. Кунта обливался потом, ноги его болели, но удерживать сверток на голове стало легче. Каждый сигнал тамтамов словно вливал в Кунту новые силы – ведь о нем сообщали, как о сказителях, джабах, старейшинах и других известных людях. О нем теперь знали в далеких деревнях – в Карантабе, Кутакунде, Пизании и Джонкаконде. Раньше Кунта и названий таких не слышал. Барабаны говорили, что на торжество прибудет сказитель из царства Вули и даже сын самого царя Барры. Растрескавшиеся ступни Кунты быстро шагали по горячей пыльной тропе, а он удивлялся тому, насколько знамениты и популярны его дядья. Вскоре он уже почти бежал – не только чтобы догнать стремительно удалявшегося Оморо, но и потому, что последние несколько часов уже казались ему целой вечностью.

Наконец, когда запад окрасился багрянцем, Кунта увидел дым над ближайшей деревней. Дым поднимался широким кольцом, и Кунта понял, что жгли сухой баобаб, чтобы отпугнуть москитов. Это означало, что в деревне ожидают важных гостей. У Кунты захватило дух. Они дошли! Вскоре раздался гром большого церемониального барабана-тобало. Как Кунта понял, в барабан били, когда в воротах появлялся очередной гость. Слышались звуки тамтамов и громкие крики танцоров. Они свернули за поворот и увидели деревню под облаком дыма, а в кустах рядом с тропой – мужчину, смотревшего вдаль. Заметив Оморо и Кунту, он изо всех сил замахал руками, словно ждал именно их – мужчину с мальчиком. Оморо помахал ему в ответ, мужчина уселся за барабан и послал сигнал: «Оморо Кинте с первенцем…»

Ноги Кунты почти не касались земли. Вскоре показалось дерево странников, все увешанное ленточками. Тропа расширилась – по ней за сегодняшний день прошло много людей: новая деревня уже была популярным и оживленным местом. Звуки тамтамов становились все громче и громче. И вот появились танцоры в костюмах из листьев и коры. Они кричали, подпрыгивали, извивались и топали. Танцоры возглавляли процессию, а за ними спешили все остальные. Все хотели встретить почетных гостей деревни. Две фигуры выступили вперед, и сразу же раздались гулкие удары тобало. Кунта увидел, как сверток отца падает на землю, а сам он бросается навстречу братьям. Мальчик сам не понял, как уронил свой сверток и тоже бросился бежать.

Отец обнимал братьев, хлопал их по плечам и спине.

– А это наш племянник? – воскликнули оба мужчины.

Кунту подняли в воздух и крепко обняли с криками радости. Их повели в деревню. Огромная толпа выкрикивала приветствия и хохотала от радости, но Кунта видел и слышал только своих дядьев. Они были похожи на Оморо, но чуть ниже отца, плотнее и мускулистее. Дядя Джаннех щурился, словно что-то высматривал вдали. И Джаннех, и Салум двигались со стремительностью и грацией животных. Говорили они гораздо быстрее, чем отец. И они засыпали его вопросами о Джуффуре и Бинте.

Наконец Салум опустил кулак на голову Кунты:

– Мы не виделись с тех пор, как он получил имя. А теперь посмотрите-ка на него! Сколько дождей тебе, Кунта?

– Восемь, господин, – вежливо ответил мальчик.

– Вот-вот станет мужчиной! – воскликнул дядя.

Вокруг высокой бамбуковой ограды деревни были сложены кучи сухого терновника, среди которых торчали острые колья, призванные отпугивать хищных животных и нежеланных гостей. Но Кунта этого не замечал, да и ровесников своих он увидел лишь боковым зрением. Он почти не слышал трескотни попугаев и обезьян над головой и лая собак-вуоло под ногами. Дядья показывали им свою прекрасную новую деревню. У каждой хижины есть свой двор, сказал Салум, а кладовые с продуктами располагаются прямо над очагом, чтобы дым сохранял рис, кускус и просо и в припасах не заводились жучки.

У Кунты закружилась голова – он вертел ею во все стороны, чтобы все увидеть, услышать или унюхать. Было увлекательно и странно слышать, как люди говорят на таких диалектах мандинго, в которых он мог разобрать только отдельные слова. Как все мандинго – кроме тех, кто учился на арафангов, – Кунта не знал языков других племен, даже живших по соседству. Но он много времени проводил у дерева странников и знал, какие племена живут поблизости. У фула были длинные волосы, овальные лица с резкими чертами и более тонкими губами, а на висках вертикальные шрамы. Волофы были очень черными и сдержанными, серахули с более светлой кожей и миниатюрными. А джола – их ни с кем не спутаешь! – покрывали все тело шрамами, и лица их отличались свирепостью.

Кунта увидел в новой деревне людей из всех этих племен, а многих он даже узнать не мог. Кто-то громко торговался с купцами, разложившими свои товары. Старухи щупали выделанные кожи, а молодые женщины выбирали головные уборы из сизаля и баобаба. Возле торговца, кричавшего: «Кола! Отличная пурпурная кола!», толпились те, у кого немногие сохранившиеся зубы уже были темно-оранжевыми от постоянного жевания орехов.

Среди дружеской суеты и толкотни Оморо знакомился с бесчисленным множеством жителей деревни и важными гостями из разных мест. Кунта восхищался, как умело его дядья говорят на других языках. Сам он отдался во власть толпы, зная, что в любой момент сможет найти отца и дядьев. И вскоре Кунта оказался среди музыкантов, которые играли для всех, кто хотел танцевать. Потом он отведал жареной антилопы, и говядины, и тушеных земляных орехов, приготовленных женщинами деревни и выставленных на столах под баобабом для всех желающих. Еда Кунте понравилась, но он подумал, что угощения во время праздника урожая в Джуффуре были гораздо вкуснее. Заметив у колодца женщин, что-то оживленно обсуждавших, Кунта неприметно подошел ближе и прислушался. Он узнал, что примерно в полдне пути великий марабут, который тоже присоединится к празднествам в новой деревне, потому что ее основали сыновья великого святого Каирабы Кунты Кинте. Кунте было лестно, что о его деде отзываются с таким почтением. Женщины не узнавали его, и он слушал, что они говорят про его дядьев.

– Им пора остепениться, взять себе жен, завести сыновей, – сказала одна.

– Но им будет трудно, – добавила другая. – Слишком много девушек мечтают стать их женами.

Своих ровесников Кунта увидел, когда уже почти совсем стемнело. Ему стало неловко, но мальчишки не упрекали его в том, что он слонялся среди взрослых. Им страшно хотелось рассказать Кунте, какой будет их новая деревня.

– Все наши семьи подружились с твоими дядьями в их странствиях, – сказал один мальчик. – Им не нравилось жить там, где они жили. Моему деду не хватало места, чтобы поселить рядом всю семью и семьи своих детей.

– А на нашем болонге плохо рос рис, – добавил другой.

Как понял Кунта, его дядья нашли отличное место для деревни и сообщили об этом всем своим знакомцам. И вскоре семьи друзей Джаннеха и Салума собрали своих коз, кур, собак, молитвенные коврики и другое имущество и пустились в путь.

Вскоре стемнело. Кунта видел, как в деревне зажгли костры – его новые друзья днем насобирали достаточно палок и веток. В праздник все жители деревни и гости расположились рядом вокруг нескольких костров – в такой день можно было забыть об обычае, который требовал, чтобы мужчины, женщины и дети сидели порознь. Алимамо благословил праздник. Джаннех и Салум вошли в круг и начали рассказывать о своих странствиях и приключениях. Рядом с ними сидел старейший гость деревни, старейшина из далекой деревни Фулладу, что вверх по реке. Шептали, что ему больше ста дождей. Он готов был делиться своей мудростью со всеми, кто хотел его слушать.

Кунта подбежал к отцу как раз вовремя, чтобы услышать молитву алимамо. После нее все несколько минут молчали. Громко трещали сверчки. Дымные костры отбрасывали тени на черные лица. Наконец заговорил жилистый старейшина:

– За сотни дождей до моего рождения за большой водой пронесся слух об африканской золотой горе. Из-за этого в Африку пришли первые тубобы!

Золотой горы не существовало, но золото можно было найти в ручьях и добыть в глубоких шахтах на севере Гвинеи и в лесах Ганы.

– Тубобам нельзя говорить, откуда взялось золото, – сказал старик. – Что знает один тубоб, сразу же узнают все остальные.

После заговорил Джаннех. Во многих местах, сказал он, соль ценится дороже золота. Они с Салумом сами видели, как соль меняли по весу золота. Соль добывали под песками, где залегали толстые жилы. А кое-где реки пересыхали и оставляли на отмелях соль, которую высушивали на солнце и формовали в бруски.

– Когда-то был город соли, – сказал старик. – Тагаза. Его дома и мечети были построены из блоков соли.

– Расскажите про странных горбатых животных, которых вы видели, – потребовала старуха.

Она не побоялась перебить мужчин – и тем напомнила Кунте бабушку Ньо Бото.

Где-то в ночи завыла гиена, и люди придвинулись ближе к мерцающему свету костров. Настала очередь Салума.

– Эти животные называются верблюдами. Они живут в стране бескрайних песков. Они находят дорогу по солнцу, звездам и ветру. Мы с Джаннехом ехали на этих животных три луны, изредка останавливаясь для водопоя.

– Но чтобы отбиться от разбойников, останавливаться приходилось чаще! – вставил Джаннех.

– Однажды мы шли с караваном из двенадцати тысяч верблюдов, – продолжал Салум. – Вообще-то это было множество небольших караванов – они двигались вместе, чтобы легче было защищаться от разбойников.

Кунта заметил, что, пока Салум говорил, Джаннех разворачивал большой кусок выделанной шкуры. Старик сделал жест двум молодым мужчинам, которые побежали подбросить в костер сухих веток. В мерцающем свете Кунта и остальные гости следили, как палец Джаннеха движется по странному рисунку.

– Это Африка, – сказал он.

Джаннех указал на «большую воду» с запада, а потом на «большую песчаную пустыню» во много раз больше всей Гамбии. Гамбию он тоже показал – в нижнем левом углу рисунка.

– На северное побережье Африки корабли тубобов привозят фарфор, специи, ткани, лошадей и бесчисленное множество вещей, сделанных людьми, – сказал Салум. – А потом на верблюдах и ослах все это везут вглубь – в Сиджильмасу, Гадамес и Марракеш. – Салум указал, где находятся эти города. – И пока мы с вами сидим здесь, множество мужчин с тяжелым грузом пересекают густые леса, доставляя на корабли тубобов наши товары – слоновую кость, кожу, оливки, финики, орехи кола, хлопок, медь, драгоценные камни.

Кунта задумался над услышанным. Он поклялся себе, что когда-нибудь тоже побывает в этих замечательных местах.

– Марабут!

С тропы донесся сигнал барабанов. Тут же была собрана торжественная процессия для встречи. Впереди стояли Джаннех и Салум как основатели деревни. За ними расположился совет старейшин, алимамо и арафанг. Далее следовали почетные представители других деревень, в том числе и Оморо. Кунта оказался среди своих ровесников. Музыканты спешно повели процессию к дереву странников, чтобы встретить святого человека, когда он туда подойдет. Кунта во все глаза смотрел на очень черного старика с белой бородой, за которым тянулась уставшая процессия. Мужчины, женщины и дети несли тяжелый груз – большие свертки на головах, несколько мужчин вели скот – Кунте показалось, что коз было больше сотни.

Святой человек быстро благословил встречающих и показал, что они могут подняться с колен. Затем особое благословение получили Джаннех и Салум. Джаннех представил марабуту Оморо, а Салум подозвал к нему Кунту.

– Это мой первенец, – сказал Оморо. – Он носит имя своего святого деда.

Кунта услышал, как марабут заговорил по-арабски. Он ничего не понял, кроме собственного имени, но почувствовал, как пальцы марабута касаются его головы, легко, словно крылья бабочки. Потом его отправили к другим детям, а марабут стал знакомиться с остальными и беседовать с ними, как обычный человек. Мальчишки носились вокруг, рассматривая длинную вереницу жен, детей, учеников и рабов, замыкавших процессию.

Жены и дети марабута быстро разместились в гостевых хижинах. Ученики уселись на землю, развернули свои свертки, вытащили книги и манускрипты, принадлежавшие их учителю, святому человеку, и стали читать вслух тем, кто собрался вокруг них. Кунта заметил, что рабы не вошли в деревню с остальными. Они остались за оградой, уселись на корточках вокруг скота и принялись сторожить коз. Кунта впервые видел, чтобы рабы держались в стороне от других людей.

Марабут с трудом пробирался между стоящими на коленях людьми. Жители деревни и почетные гости склонились в пыль, умоляя марабута выслушать их просьбы. Те, кто оказался поближе, старались коснуться его одежды. Некоторые молили посетить их деревни и исполнить религиозные службы. Кому-то требовалось судебное решение, поскольку в исламе право и религия идут рука об руку. Отцы просили дать хорошие имена их новорожденным детям. Люди из деревень, где не было арафанга, спрашивали, не могут ли ученики марабута учить их детей.

Ученики же были заняты торговлей. Они продавали маленькие квадратики выделанной козьей шкуры. Люди покупали их и протягивали марабуту, чтобы он оставил на них свой знак. Такой клочок шкуры со знаком марабута потом зашивали в драгоценный амулет-сафи, как на руке у Кунты. Амулет обеспечивал хозяину постоянную близость к Аллаху. За две каури, принесенные из Джуффуре, Кунта купил квадратик шкуры и присоединился к толпе вокруг марабута.

Кунта подумал, что его дед был таким же святым человеком. Аллах наделил его властью повелевать дождями, и он спас голодающую деревню Джуффуре. С самых юных лет Кунта слышал об этом от своих любимых бабушек, Яйсы и Ньо Бото. Но только теперь он впервые по-настоящему понял величие своего деда – и ислама. Только одному человеку Кунта собирался рассказать, почему он решил потратить две драгоценные раковины и теперь стоял, сжимая в руке собственный квадратик козьей шкуры, на котором должен был появиться святой знак. Он хотел принести этот квадратик домой и вручить Ньо Бото, чтобы она сохранила его, а когда придет время, зашила в драгоценный амулет-сафи для его собственного первенца.

Глава 21

Ребята из кафо Кунты, снедаемые завистью к юному путешественнику и ожидавшие, что он вернется в Джуффуре высокомерным и самодовольным, решили (хотя никто об этом не говорил) не проявлять к нему никакого интереса. Так они и поступили, даже не догадываясь, какую боль причинили Кунте. Он вернулся и обнаружил, что его верные друзья ведут себя так, словно он никуда не уезжал, и даже замолкают, когда он оказывается поблизости. А его лучший друг Ситафа вел себя холоднее всех остальных. Кунта был так расстроен, что почти не думал о своем новорожденном брате Суваду, который появился на свет, когда они с Оморо были в отлучке.

Как-то днем, когда козы лениво щипали траву, Кунта решил преодолеть зависть приятелей и вернуть все на круги своя. Мальчишки сидели в стороне от него и обедали. Он подошел, сел рядом с ними и просто заговорил.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы были со мной, – сказал он тихо и, не дожидаясь их реакции, начал рассказывать о своем путешествии.

Кунта говорил, как тяжело было идти, как болели его мышцы, как страшно было проходить мимо львов. Он описывал деревни, где побывал, и людей, которые там жили. Пока он говорил, один из мальчишек вскочил, чтобы собрать своих коз, а вернувшись, сел поближе к Кунте – и даже сам этого не заметил. Вскоре все уже ахали и охали, слушая Кунту. Он успел рассказать только о том, как они добирались до деревни дядьев, как уже оказалось, что настал вечер и пора гнать коз домой.

На следующее утро в школьном дворе мальчишки изо всех сил старались не дать арафангу понять, что им хочется побыстрее отправиться в буш. Когда же козы оказались на пастбище, мальчишки собрались вокруг Кунты, и он стал рассказывать им о других племенах и языках, на которых говорили в деревне дядьев. Он как раз рассказывал о далеких местах, где побывали Джаннех и Салум, – ребята, затаив дыхание, ловили каждое его слово, – когда тишину буша нарушил яростный лай собак-вуоло и перепуганное блеянье козы.

Мальчишки вскочили и увидели, как появившаяся из высокой травы большая коричневая пантера схватила козу, а теперь отбивалась от двух собак-вуоло. Ребята стояли, боясь пошевелиться, когда пантера мощной лапой отбросила одну из собак. Другая собака с диким лаем носилась прямо перед хищником. Пантера присела, готовясь к прыжку. Ее утробное рычание заглушало лай остальных собак и блеянье коз, разбегающихся во все стороны.

Тут мальчишки опомнились и с криками бросились отгонять коз в безопасное место. Но Кунта, ничего не видя перед собой, шел к задранной отцовской козе.

– Стой, Кунта! Нет! – закричал Ситафа, пытаясь остановить друга.

Ему это не удалось, но пантера при виде бегущих к ней с криками мальчишек отступила назад, потом повернулась и кинулась к лесу. Собаки стали ее преследовать.

От звериного запаха, оставленного пантерой, и вида задранной козы Кунту затошнило. Темная кровь текла из свернутой шеи козы, язык вывалился, глаза закатились, а живот был распорот – и это было хуже всего. Кунта увидел в животе козы нерожденного козленка, который все еще медленно пульсировал. Рядом лежала собака-вуоло с разодранным боком. Собака скулила и пыталась подползти поближе к Кунте. Кунту вырвало. Он повернулся к Ситафе, не зная, что сказать.

Сквозь слезы он видел, что мальчишки собрались вокруг него и смотрят на раненую собаку и мертвую козу. Потом все разошлись. Остался только Ситафа. Он обнял друга. Оба молчали, но вопрос повис в воздухе: как сказать отцу? Потом Кунта взял себя в руки.

– Ты присмотришь за моими козами? – спросил он Ситафу. – Я должен отнести шкуру отцу.

Ситафа отошел и заговорил с другими мальчишками. Двое быстро подняли раненую собаку и унесли ее. Кунта сделал Ситафе знак, чтобы он отошел в сторону. Встав на колени перед мертвой козой, Кунта резал и тянул, и снова резал, как это делал отец. Наконец он поднялся, держа в руках влажную шкуру. Нарвав травы, он закидал ею тушу козы и зашагал к деревне. Как-то раз он уже позабыл про коз на пастбище и поклялся никогда больше этого не делать. Но это случилось снова. И на этот раз погибла коза.

Ему так хотелось, чтобы все оказалось просто кошмарным сном. Вот сейчас он очнется – и поймет, что ничего не произошло. Но в его руках была влажная шкура. Ему хотелось умереть, но он знал, что его позор оскорбляет предков. Аллах наказывает его за похвальбу, думал Кунта. Он опустился на колени лицом на восток и стал молиться о прощении.

Поднявшись, он увидел, что ребята из его кафо сгоняют всех коз и готовятся покинуть пастбище. Они собирали хворост в вязанки. Один мальчик нес раненую собаку, а две другие собаки сильно хромали. Ситафа увидел, что Кунта смотрит на них. Он опустил свой груз и зашагал в его сторону, но Кунта сделал ему знак присоединиться к остальным.

Каждый шаг по козьей тропе приближал Кунту к концу – концу всего. На него накатывало чувство вины, он дрожал от страха. Его выгонят из деревни. Он не увидит больше Бинту, Ламина и старую Ньо Бото. Он будет скучать даже по урокам арафанга. Кунта вспомнил бабушку Яйсу и своего великого деда, имя которого покрыл позором. Он вспомнил знаменитых дядьев-путешественников, которые построили свою деревню. Он думал о бедной козе. Она всегда была проказливой и вечно норовила отбиться от остальных. Он думал о нерожденном козленке. Он думал обо всем, чтобы не думать о самом страшном: о своем отце.

Голова у него закружилась, и он остановился, замер, не дыша, глядя вперед. К нему бежал Оморо. Никто из мальчишек не мог ему сказать. Откуда он узнал?

– С тобой все хорошо? – спросил отец.

Язык Кунты прилип к небу.

– Да, – ответил он.

Но Оморо уже ощупывал его живот – поняв, что кровь на дундико не Кунты, он вздохнул с облегчением.

Выпрямившись, Оморо взял шкуру и бросил ее на траву.

– Садись! – приказал он, и Кунта сел, дрожа всем телом.

Оморо сел рядом.

– Ты должен кое-что знать, – сказал отец. – Все совершают ошибки. Когда мне было столько же дождей, сколько и тебе, мою козу задрал лев.

Приподняв свою рубаху, Оморо обнажил левое бедро. Бледный грубый шрам поразил Кунту.

– Я учился, и ты тоже должен учиться. Никогда не бросайся к дикому зверю. – Он внимательно посмотрел в лицо Кунты: – Ты меня понял?

– Да, отец.

Оморо поднялся, взял козью шкуру и зашвырнул ее далеко в кусты.

– Это все, что я хотел сказать.

Кунта плелся в деревню следом за Оморо. Он шел с опущенной головой. Но чувство облегчения было сильнее чувства вины. А еще сильнее была любовь, которую он испытывал к отцу в этот момент.

Глава 22

Кунта достиг своего десятого дождя. Его ровесники из второго кафо уже заканчивали обучение – с пяти дождей они занимались по два раза в день. Когда настал день выпуска, родители Кунты и других мальчишек собрались на дворе арафанга. Они сияли гордостью и сидели даже впереди старейшин. Кунта и остальные мальчишки сидели на корточках перед арафангом, а алимамо молился. Потом арафанг поднялся и посмотрел на мальчишек, которые тянули руки, вызываясь отвечать. Первым он выбрал Кунту.

– Чем занимались твои предки, Кунта Кинте? – спросил арафанг.

– Сотни дождей назад в земле Мали, – уверенно ответил Кунта, – мужчины рода Кинте были кузнецами, а их женщины делали горшки и ткали ткани.

Каждый правильный ответ собравшиеся встречали громкими криками удовлетворения.

Потом арафанг задал математический вопрос:

– Если у павиана семь жен, а у каждой жены по семеро детенышей и каждый детеныш съедает по семь земляных орехов в течение семи дней, то сколько орехов украдет павиан с поля?

После судорожных расчетов, записанных пером на дощечке из хлопкового дерева, первым дал правильный ответ Ситафа Силла. Восторженные крики родителей заглушили недовольные стоны других мальчишек.

Потом мальчики писали свои имена по-арабски, как их научили. Арафанг собирал дощечки и показывал их родителям и другим жителям деревни, чтобы все убедились: дети получили должное образование. Как и другим ребятам, Кунте было очень трудно читать буквы – даже труднее, чем писать. По утрам и вечерам, когда арафанг безжалостно лупил их по пальцам, все они думали только об одном: вот бы написанное было так же легко понимать, как язык барабанов. Барабаны понимали даже малыши в возрасте Ламина. Это было так просто, словно кто-то невидимый стоял рядом и выкрикивал слова.

Арафанг поднимал выпускников одного за другим. Наконец подошла очередь Кунты.

– Кунта Кинте!

Все глаза устремились на него. Кунта ощущал огромную гордость за своих родителей, сидевших в первом ряду, и за своих предков, покоившихся на кладбище за деревней, – в тот момент он сразу же вспомнил любимую бабушку Яйсу. Поднявшись, он прочел вслух стих с последней страницы Корана. Закончив, он прижал книгу ко лбу и произнес:

– Аминь.

Когда с чтением было покончено, арафанг пожал каждому ученику руку и громко объявил, что их обучение завершилось, мальчики переходят в третий кафо. Все собравшиеся захлопали в ладоши и закричали от радости. Бинта и другие матери быстро сняли покрывала с принесенных мисок и калабашей, наполненных вкусной едой, и выпускная церемония превратилась в настоящий пир.

На следующее утро Оморо поджидал Кунту возле загона с семейными козами. Указав на молодого козла и козу, Оморо сказал:

– Это подарок тебе к окончанию школы.

Кунта не успел поблагодарить, как Оморо уже повернулся и ушел – словно он дарил коз сыну каждый день. Кунта изо всех сил старался сдержать свою радость. Но когда отец скрылся из виду, он заорал так громко, что его новая собственность подпрыгнула и бросилась бежать – а за ней и все остальные. Когда Кунта всех переловил и пригнал на пастбище, его товарищи уже были там – и все хвастались своими новыми козами. Козы стали для них священными животными. Мальчишки вели своих коз туда, где росла самая нежная трава, представляя, каких крепких козлят они произведут на свет, а те своих козлят, пока у каждого из мальчишек не появится целое стадо, такое же большое и ценное, как у их отцов.

До следующей луны Оморо и Бинта оказались в числе тех родителей, которые пожертвовали третью козу арафангу, в благодарность за обучение сына. Если бы они были побогаче, то отдали бы даже корову, но они знали: арафанг понимает, что это им не по силам – как не по силам всем жителям бедной деревни Джуффуре. Некоторые родители – рабы, не имевшие и того – вообще ничего не могли предложить, кроме собственных рук. В благодарность они отработали на полях арафанга целую луну, и он с удовольствием принял их дар.

Луны складывались в сезоны, прошел очередной дождь, и вот мальчишки из кафо Кунты уже принялись учить кафо Ламина искусству управления козами. Долгожданное время приближалось с пугающей скоростью. Дня не проходило, чтобы Кунта и его товарищи с тревогой и радостью не думали о празднике урожая, после которого мальчики третьего кафо – от десяти до пятнадцати дождей – должны были отправиться куда-то далеко и через четыре луны вернуться оттуда настоящими мужчинами.

Кунта и все остальные старались вести себя так, словно их ничего не беспокоит и не тревожит. Но думали они только об одном. Они жадно ловили каждый знак и каждое слово взрослых, которые дали бы понять, что ожидает их впереди. В начале сухого сезона, когда несколько мужчин на два-три дня покидали Джуффуре, а потом возвращались, не говоря ни слова, мальчишки начали нервничать – особенно после того, как Калилу Контех услышал, что его дядя говорил о необходимости ремонта ююо – деревни, где мальчики становились мужчинами. Деревня эта стояла заброшенной почти пять дождей со времени окончания последней церемонии. Еще больше волновались отцы: совету старейшин предстояло выбрать кинтанго, старейшину, который будет проводить ответственную церемонию. Кунта и другие мальчишки не раз слышали, как их отцы, дядья и старшие братья почтительно говорили о кинтанго, который руководил ими много дождей назад.

Незадолго до уборки урожая все мальчишки из третьего кафо возбужденно рассказывали друг другу, как матери, не говоря ни слова, обмеряли их головы и плечи специальной лентой. Кунта изо всех сил старался не вспоминать то утро пять дождей назад, когда новоиспеченные козьи пастухи со страхом наблюдали, как танцоры-канкуранг в страшных масках, с дикими криками потрясая копьями, вытаскивали дергающихся мальчишек третьего кафо из хижин с мешками на головах и уводили из деревни.

Вскоре тобало возвестил о начале уборки урожая, и Кунта присоединился к остальным жителям деревни на полях. Ему нравилась тяжелая работа – он был занят и слишком уставал, чтобы думать о том, что ждет его впереди. Но когда урожай был убран и начался праздник, ни музыка, ни танцы, ни пиры не доставляли ему радости, как остальным. Праздник был ему не праздник. Чем громче становилось веселье, тем более несчастным Кунта чувствовал себя. Последние два дня праздника он вообще провел в одиночестве на берегах болонга, швыряя камни в воду.

Вечером накануне последнего дня праздника Кунта сидел в хижине Бинты, молча доедая тушеные земляные орехи с рисом. Вошел Оморо и встал за ним. Уголком глаза Кунта заметил, что отец поднимает что-то белое. Не успел он обернуться, как Оморо натянул ему на голову длинный белый мешок. Ужас сковал Кунту. Он ничего не мог сказать. Он чувствовал, как отец взял его за плечо, поднял, повел назад и толкнул на низкий стул. Кунта плюхнулся на стул с облегчением. Колени у него дрожали, а голова кружилась. Он слышал свои короткие вздохи, зная, что если пошевелится, то свалится со стула. Он сидел очень тихо, стараясь привыкнуть к темноте. Он был настолько напуган, что темнота казалась вдвое темнее. Верхняя губа у него повлажнела от дыхания в плотном мешке. И тут Кунта подумал, что когда-то такой же мешок натягивали на голову его отца. Неужели Оморо тоже был так напуган? Кунта не мог себе этого представить. Он стыдился того, что может опозорить род Кинте.

В хижине было очень тихо. Борясь со страхом, от которого сводило живот, Кунта закрыл глаза и сосредоточился на том, что происходило вокруг. Ему хотелось услышать хоть что-то. Ему показалось, что он слышит движения Бинты, но он не был в этом уверен. Он гадал, куда делись Ламин и Суваду – они-то не могут вести себя так тихо. Наверняка он знал только одно: ни Бинта, ни кто-нибудь другой не станут с ним говорить и уж точно не снимут мешок с его головы. А потом Кунта подумал, как ужасно было бы, если бы кто-то снял этот мешок и все увидели, как он напуган. Тогда люди могли бы решить, что он недостоин звания мужчины и не может идти вместе со своими товарищами.

Даже ребята возраста Ламина знали (Кунта сам говорил ему), что происходит с теми, кто оказывается слишком слаб и боязлив, чтобы выдержать испытание, которое превращает мальчиков в охотников, воинов, мужчин – за двенадцать лун. А что, если он не выдержит? В горле Кунты пересохло от страха. Он вспомнил, как ему рассказывали о тех, кто не выдержал испытания: к ним до конца жизни относились как к детям, хотя они стали совсем взрослыми. Их сторонились, им не разрешали жениться и иметь детей. Такие люди обычно покидали деревню – раньше или позже. Они никогда не возвращались, а их отцы, матери, братья и сестры никогда о них не говорили. Кунта представил, как бредет из Джуффуре, как жалкая гиена, проклинаемый всеми. Эта картина была слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Через какое-то время Кунта понял, что слышит отдаленный гром барабанов и крики танцоров. Прошло еще какое-то время. Какой сейчас час, гадал мальчик. Он подумал, что близится час сутоба, середина времени от заката до рассвета, но через несколько минут услышал крики алимамо, сзывавшего всех на молитву сафо – за два часа до полуночи. Музыка стихла, и Кунта понял, что жители деревни оставили празднование, а мужчины поспешили в мечеть.

Кунта знал, что молитвы уже закончились, но музыка не возобновилась. Он прислушался, но кругом царила тишина. В конце концов он задремал и проснулся через несколько минут. Было по-прежнему тихо – а под мешком еще и темно, темнее, чем в безлунную ночь. Раздались какие-то тихие звуки – Кунта был уверен, что слышит лай гиен. Он знал, что гиены всегда лают, прежде чем начать выть, а потом уже воют до самого рассвета.

На праздничной неделе с первыми лучами солнца били в тобало. Он ждал, когда прозвучит гул барабана – ему хотелось услышать хоть какой-нибудь звук. Он чувствовал, что в нем нарастает гнев. Тобало должен был прозвучать с минуты на минуту, но ничего не происходило. Он сжал зубы и подождал еще немного. И тут его сморил сон. Несколько раз он вздрагивал и просыпался, но потом заснул крепко. Когда наконец прозвучал тобало, Кунта подпрыгнул на месте и чуть не упал. Щеки его горели от стыда, что он заснул.

Кунта начал уже привыкать к темноте под мешком. Теперь же уши его уловили обычные утренние звуки – пение петухов, лай собак-вуоло, завывания алимамо, стук пестиков в ступках. Утренняя молитва Аллаху, как ему было известно, будет связана с успехом церемонии, которая вот-вот должна начаться. Он слышал движение в хижине и чувствовал, что это Бинта. Было странно не видеть ее, но он точно знал, что это его мать. Кунта подумал о Ситафе и других своих приятелях. Он с удивлением понял, что за всю ночь ни разу не вспомнил о них. Он твердил себе, что у них ночь была такой же долгой и трудной, как и у него.

Когда возле хижины раздались звуки кор и балафонов, Кунта услышал, что кто-то идет и разговаривает. Голоса становились все громче. Затем зазвучали барабаны, резко и уверенно. А через мгновение сердце его остановилось – он почувствовал чужое присутствие в хижине. Он не успел собраться с духом, как его схватили за руки, рывком подняли со стула и поволокли из хижины на улицу, где уже оглушительно стучали барабаны и кричали люди.

Его толкали и пинали. Кунте хотелось за что-нибудь уцепиться, но каждый раз твердая и уверенная рука останавливала его руку. Тяжело дыша под мешком, Кунта понял, что его больше не бьют и не пинают и криков толпы уже не слышно. Наверное, люди пошли к другой хижине, подумал он, а его направляет раб, которого Оморо, как все остальные отцы, нанял, чтобы тот отвел сына с мешком на голове в ююо.

Каждый раз, когда очередного мальчика вытаскивали из хижины, толпа восторженно кричала. Кунта был рад, что не видит танцоров-канкуранг, которые выделывали головокружительные кульбиты и подпрыгивали высоко в воздухе, потрясая своими копьями. Большие и малые барабаны – все барабаны деревни – оглушительно били, и раб все ускорял шаг, ведя Кунту между рядами людей. «Четыре луны! – кричали люди. – Они будут мужчинами!» Кунте хотелось рыдать. Ему безумно хотелось коснуться Оморо, Бинты, Ламина – даже надоедливого плаксы Суваду! Он не мог вынести мысли о том, что пройдет четыре долгие луны, прежде чем он снова увидит тех, кого любил больше всех на свете – только раньше не понимал этого. Слух подсказал ему, что они с проводником присоединились к длинной процессии, двигавшейся под ритмичный бой барабанов. Они прошли через ворота деревни – он понял это, потому что гул толпы начал стихать. Кунта почувствовал, что по щекам его текут слезы. Он крепко зажмурился, чтобы скрыть слезы даже от себя самого.

В хижине он ощущал присутствие Бинты. Теперь же почти физически чувствовал страх своих товарищей по кафо, которые шли впереди и позади него. Он знал, что страх их так же велик, как и его. И от этого стыд его ослабел. Он шагал, ослепленный белым мешком, и знал, что оставляет позади не просто отца, мать, братьев и родную деревню. И осознание это наполняло его печалью и ужасом. Но Кунта знал, что это нужно сделать. Это сделал его отец и когда-нибудь сделает его сын. Он вернется – но уже мужчиной.

Глава 23

Похоже, они приближались к недавно срубленной бамбуковой роще – до нее не больше броска камня, Кунта чувствовал это. Сквозь мешок он ощущал сильный аромат нарубленного бамбука. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах. Они подошли к барьеру, преодолели его, но все еще были на улице. Конечно же! Это бамбуковая изгородь! Неожиданно барабаны смолкли, и процессия остановилась. Несколько минут Кунта и остальные мальчишки стояли неподвижно и молча. Кунта ловил самые слабые звуки, чтобы понять, куда они пришли, но слышал лишь крики попугаев и визг мартышек над головой.

И тут мешок с его головы сорвали. Он стоял, моргая от яркого полуденного солнца, пытаясь привыкнуть к свету. Ему было страшно даже повернуть голову, чтобы взглянуть на приятелей по кафо. Прямо перед ними стоял суровый, морщинистый старейшина Силла Ба Дибба. Как и все мальчишки, Кунта отлично знал и его, и всю его семью. Но Силла Ба Дибба вел себя так, словно никогда прежде не видел никого из них – да и сейчас предпочел бы не видеть. Он смотрел на них так, словно они были отвратительными личинками. Кунта понял, что это их кинтанго. Рядом со старейшиной стояли двое мужчин помоложе, Али Сисе и Сору Тура. Их Кунта тоже хорошо знал: Сору был близким другом Оморо. Кунта был рад, что Оморо здесь нет и он не видит, как напуган его сын.

Все мальчишки, как их и учили, скрестили ладони над сердцем и по обычаю приветствовали старейшин:

– Мира вам!

– Только мира! – ответили старый кинтанго и его помощники.

Кунта расширил глаза, стараясь не двигать головой, и увидел, что они стоят посреди небольшой деревни, состоящей из маленьких, обмазанных глиной хижин под соломенными крышами и огороженной бамбуковой изгородью. Он понял, что хижины, наверное, строили их отцы, которые на несколько дней исчезали из Джуффуре. Все это он мог видеть, сохраняя абсолютную неподвижность. Но в следующую минуту он чуть из кожи своей не выпрыгнул.

– Дети покинули деревню Джуффуре, – неожиданно громко произнес кинтанго. – Если вы хотите вернуться мужчинами, то должны избавиться от страхов, ибо трусливый человек – слабый человек, а слабый человек – это опасность для семьи, деревни и всего племени.

Кинтанго посмотрел на них так, словно никогда в жизни не видел столь жалкого зрелища, и отвернулся. Двое его помощников бросились вперед и принялись лупить их по плечам и спинам гибкими кнутами, словно коз, по несколько человек загоняя в маленькие хижины.

Оказавшись в тесной хижине, Кунта и четверо его товарищей были слишком напуганы, чтобы чувствовать жгучую боль от полученных ударов. Им было слишком стыдно, чтобы поднять голову и хотя бы друг на друга посмотреть. Через несколько минут, когда стало ясно, что в их мучениях наступил короткий перерыв, Кунта начал искоса посматривать на своих товарищей. Хорошо бы оказаться в одной хижине с Ситафой. Конечно, он знал и всех остальных, но не так хорошо, как своего друга. Разумеется, Ситафы рядом не было. Наверное, это не случайность, подумал Кунта. Наверное, они не хотят давать нам ни малейшего утешения. Может быть, нас даже кормить не будут – желудок Кунты громко заурчал от голода.

Сразу после заката в хижину ворвались помощники кинтанго.

– На выход!

По плечам снова прогулялась палка. Съежившиеся мальчишки шипели от боли, выбираясь в темноту. Они наталкивались друг на друга. Орудуя хлыстами и отдавая резкие приказания, помощники кинтанго выстроили их в неровный ряд. Когда все оказались на улице, кинтанго хмуро посмотрел на них и объявил, что им предстоит совершить ночной поход прямо в глубь леса.

Подчинившись приказу, мальчишки цепочкой потянулись по тропе, спотыкаясь в темноте. Кнуты помощников работали без устали.

– Ты топаешь, как буйвол! – услышал Кунта рядом с собой.

Мальчишка получил очередной удар и взвыл от боли. Помощники кинтанго закричали:

– Кто это был?!

Их хлысты заработали с удвоенной силой. После этого никто из ребят не проронил ни звука.

Ноги Кунты начали болеть – но не так быстро и сильно, как могли бы, если бы во время путешествия в деревню Джаннеха и Салума отец не научил его ходить плавно и правильно. Ему было приятно думать, что у других ребят ноги болят сильнее, потому что они пока еще не умеют ходить правильно. Но никакие уроки отца не могли избавить Кунту от чувства голода и жажды. Желудок его скрутило, голова закружилась. И тут помощники остановили процессию возле небольшого ручья. Отражение яркой луны на водной глади мгновенно исчезло под рябью – мальчишки рухнули на колени и принялись жадно черпать воду горстями. Через мгновение помощники кинтанго отогнали их от воды, чтобы те не пили слишком много. Потом они открыли свои свертки и раздали ребятам куски сушеного мяса. Мальчишки разрывали мясо, словно гиены. Кунта жевал и глотал так быстро, что почти не почувствовал вкуса первых четырех кусков.

На ступнях мальчишек появились большие красные язвы – и на ногах Кунты тоже. Но пища и вода были так прекрасны, что он не обращал внимания на боль. Сидя у ручья, ребята стали осматриваться вокруг. В лунном свете можно было рассмотреть друг друга. Все молчали – но теперь не из страха, а от усталости. Кунта и Ситафа обменялись пристальными взглядами, но в призрачном свете луны невозможно было понять, чувствуют ли они себя одинаково несчастными.

Кунте едва хватило времени остудить пылающие ступни в ручье, как помощники кинтанго приказали им снова построиться в цепочку и шагать в ююо. Когда они подошли к бамбуковым воротам, Кунта уже ничего не чувствовал. Вот-вот должен был начаться рассвет. Кунта подумал, что умирает. Он с трудом доплелся до своей хижины, наткнулся на другого мальчишку, опередившего его, споткнулся на земляном полу – и мгновенно заснул там, где упал.

В течение шести дней каждую ночь ребята отправлялись в лес, и каждый поход был дольше предыдущего. Боль в растертых ногах была невыносимой, но на четвертый день Кунта обнаружил, что она перестала его беспокоить. Ее вытеснило другое чувство – чувство гордости. На шестую ночь и он, и другие мальчишки заметили, что, несмотря на темноту, им больше не приходится цепляться друг за друга, чтобы поддерживать порядок в процессии.

На седьмую ночь кинтанго преподал мальчишкам первый урок: он показал, как мужчины ориентируются в глухом лесу по звездам, чтобы не заблудиться. За первые пол-луны каждый мальчик из кафо научился вести остальных по звездам обратно в ююо. Как-то ночью, когда процессию вел Кунта, он чуть не наступил на лесную крысу – та успела убежать в последнюю минуту. Кунта был страшно горд и удивлен – ведь это означало, что целая процессия двигалась так бесшумно, что даже лесные звери ее не заметили.

Но, как говорил кинтанго, искусству охоты, главному для любого мандинго, лучше всего учиться у животных. Когда кинтанго понял, что ходить по лесу мальчишки научились, он стал уводить их далеко в буш, где они строили шалаши и спали в них в перерывах между бесчисленными уроками искусства истинного симбона. Кунте казалось, что стоит ему закрыть глаза, как кто-то из помощников кинтанго тут же будит его для очередного урока.

Помощники кинтанго показывали, где недавно лежали львы, поджидая добычу, как они прыгали на проходящую мимо антилопу, куда направились после трапезы и где спали всю ночь и весь день. Потом ребята шли по следам антилоп, пока не смогли с точностью восстановить картину того, чем животные занимались целый день до встречи со львами. Они изучали глубокие расщелины в скалах, где прятались волки и гиены. Они начали понимать многие секреты охоты, о которых раньше не подозревали. Так, они никогда не знали, что главный секрет опытного симбона – плавность движений. Старый кинтанго сам рассказал мальчишкам историю о глупом охотнике, который умер от голода в местности, изобилующей дичью, потому что был слишком неуклюжим и производил много шума, а животные неслышно ускользали от него, и он даже не подозревал, что они были совсем рядом.

Во время уроков подражания голосам животных и птиц мальчишки чувствовали себя такими же неловкими. Они оглашали окрестности ревом и свистом, но ни птицы, ни животные на этот обман не поддавались. Потом они должны были очень тихо сидеть в укрытии, а кинтанго и его помощники издавали, казалось бы, точно такие же звуки. И вот тут-то животные и птицы появлялись, наклоняли головы и высматривали тех, кто их звал.

Как-то днем мальчишки тренировались в птичьих криках, и вдруг на соседний куст приземлилась крупная птица с мощным клювом.

– Смотрите-ка! – крикнул один из мальчишек с громким смехом.

Сердца остальных упали, потому что мальчишки знали: из-за этого болтуна накажут их всех. Он и раньше действовал, прежде чем подумать. Но реакция кинтанго удивила всех. Он подошел к несдержанному мальчику и сурово приказал ему:

– Принеси мне эту птицу – живой!

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, смотрели, как мальчик, скорчившись, подбирается к кусту, где так неосмотрительно села крупная птица. Птица вертела головой во все стороны. Но когда мальчишка прыгнул, чтобы ее схватить, она ловко увернулась, забила широкими крыльями, взлетела совсем невысоко – мальчишка еще раз прыгнул, чтобы ее достать, погнался за ней и скрылся из виду.

Кунта и его товарищи были поражены. Им стало ясно, что кинтанго может приказать им все что угодно. Три дня и две ночи во время занятий мальчишки переглядывались и посматривали в буш. Все гадали, что произошло с их незадачливым приятелем. Да, они боялись, что им достанется из-за него, но он был одним из них – и они поняли это, когда он исчез.

Утром четвертого дня мальчишки еще только поднимались, когда часовой подал сигнал, что кто-то приближается к деревне. Через мгновение заговорил барабан: это был тот самый мальчик. Все выбежали встретить его, радуясь так, словно их собственный брат вернулся из похода в Марракеш. Худой, грязный, покрытый ссадинами и синяками, он с трудом держался на ногах, когда мальчишки хлопали его по спине. Но он слабо улыбался – и имел на это право: под мышкой он держал птицу со связанными лапками, крыльями и клювом. Птица выглядела еще хуже, чем он сам, но все же была жива.

Вышел кинтанго. Он обращался к этому мальчику, но все понимали, что он обращается к ним:

– Это научит вас двум важным вещам: делайте так, как вам говорят, и держите рот на замке. Так ведут себя мужчины.

Кунта и его товарищи увидели, что тот мальчик впервые получил одобрительный взгляд старого кинтанго. Старик знал, что мальчик рано или поздно поймает птицу – она была слишком тяжелой, чтобы летать. Она могла лишь перелетать с куста на куст.

Птицу быстро ощипали, зажарили и съели с огромным удовольствием – все, кроме того, кто ее поймал. Он был слишком утомлен и мгновенно заснул, не дождавшись еды. Ему позволили спать весь день и всю ночь, а Кунта с товарищами провели это время в буше на очередном уроке охоты. На следующий день, когда мальчишкам впервые позволили отдохнуть, тот мальчик рассказал о своих мучительных приключениях. Только через два дня и две ночи он сумел поставить ловушку, в которую птица и попалась. Он ловко связал ее, уворачиваясь от крепкого клюва, сориентировался по звездам, как их научили, и сумел найти в себе силы, чтобы целый день и ночь идти до ююо. Другим мальчишкам похвастаться было нечем. Кунта твердил себе, что он вовсе не завидует. Но само приключение – и одобрение кинтанго – сделало того мальчика гораздо более значимым остальных товарищей по кафо. И когда помощники кинтанго объявили урок борьбы, Кунта воспользовался случаем, чтобы побороть того мальчика и швырнуть его на землю.

Ко второй луне мальчишки из кафо Кунты научились выживать в лесу не хуже, чем в родной деревне. Они могли заметить и распознать почти незаметные признаки присутствия животных. А теперь они изучали тайные ритуалы и молитвы предков, которые делают великого симбона незаметным для зверей. Каждый кусок мяса, который доставался им за обедом, был добыт ими самими – с помощью ловушек, пращей или стрел. Свежевать зверей они стали вдвое быстрее, чем прежде. Костры, на которых готовили мясо, почти не давали дыма – они узнали, что под легкие сухие палки нужно укладывать сухой мох, а на него щепу. В качестве приправы к жареной дичи – порой им попадались мелкие лесные крысы – обычно использовали насекомых, до хруста изжаренных в углях.

Самые ценные уроки порой оказывались совершенно незапланированными. Однажды во время отдыха кто-то из мальчишек испытывал свой лук и случайно пустил стрелу в гнездо пчел курбурунго, висевшее высоко на дереве. Разъяренные пчелы набросились на мальчишек – и снова из-за промаха одного пострадали все. Не избежали болезненных укусов даже те, кто бегал быстрее всех.

– Симбон никогда не пускает стрелу, не зная, что она поразит, – сказал им кинтанго. Приказав мальчишкам смазать раздувшиеся места укусов маслом дерева ши, он добавил: – Сегодня вечером вы научитесь правильно обращаться с этими пчелами.

Когда спустилась ночь, мальчишки разложили вокруг дерева с гнездом сухой мох. Один из помощников кинтанго поджег его, а другой подбросил в огонь кучу листьев какого-то кустарника. Густой удушающий дым окутал верхние ветки деревьев, и вскоре на мальчишек безвредным дождем посыпались мертвые пчелы. Утром Кунта и его приятели научились добывать мед из сот, счищая с них мертвых пчел. Кунта сразу же ощутил прилив сил: ведь мед возвращает силы великим охотникам, когда им нужно быстро подкрепиться в глухом лесу.

Но чему бы они ни учились, сколько бы ни узнавали, старый кинтанго вечно был недоволен. Он был так строг, что мальчишки постоянно разрывались между чувством страха и гнева – когда не были настолько уставшими, что вообще ничего не чувствовали. Если кто-то не исполнял приказа, доставалось сразу всем. А когда мальчишек не били, то их будили среди ночи и устраивали долгий марш по лесу – как всегда, в наказание за чей-то проступок. Единственное, что не позволяло мальчишкам колотить друг друга, – это понимание неизбежности наказания за драку. Задолго до попадания в ююо они усвоили самый важный урок: мандинго никогда не дерутся друг с другом. Мальчики наконец-то стали понимать, что благополучие группы зависит от каждого – и благополучие племени когда-нибудь будет зависеть от каждого из них. Нарушение правил постепенно сошло на нет, бить мальчишек почти перестали. И страх перед кинтанго сменился уважением, какое раньше они испытывали только по отношению к отцу.

Но не проходило и дня, чтобы новый урок не заставил Кунту и его приятелей снова почувствовать себя невежественными и неловкими. Они с изумлением узнали, что определенным образом сложенный и повешенный на стену хижины коврик скажет другим мандинго, когда хозяин собирается вернуться. Скрещенные определенным образом сандалии говорят о том, что могут понять только мужчины. Но более всего поразил Кунту секретный мужской язык, сира канго. В нем слова мандинго менялись таким образом, что ни женщины, ни дети, ни члены других племен не могли его понять – и не могли изучить. Кунта помнил, как отец что-то быстро говорил другим мужчинам. Понять это было невозможно, а спрашивать – страшно. Теперь он сам научился говорить подобным образом, и вскоре все мальчишки общались почти исключительно на тайном языке мужчин.

В каждой хижине стояла миска, и каждую луну мальчишки клали туда новый камень, чтобы знать, сколько времени они провели вдали от Джуффуре. Когда в миску был опущен третий камень, мальчишки занимались борьбой во дворе. И вдруг у ворот ююо появилась большая группа мужчин. Радости мальчишек не было предела – ведь это пришли их отцы, дядья и старшие братья. Кунта глазам своим не верил – целых три луны он не видел Оморо. От радости он готов был запрыгать на месте. Но какая-то невидимая рука удержала его и подавила крик радости – отец ничем не показал, что узнал сына.

Только один мальчик бросился вперед, зовя отца. Отец же, не говоря ни слова, взял у помощника кинтанго хлыст и задал сыну трепку. Мужчина громко кричал, что проявления чувств недостойны мужчины. Так может вести себя только ребенок. Он добавил, что сын исчерпал чашу его терпения и может больше не рассчитывать на помощь отца. А потом кинтанго велел всему кафо лечь на живот, а пришедшие в ююо мужчины взяли палки и принялись колотить несчастных мальчишек по спинам. Кунта ничего не понимал. Удары его не беспокоили – он понимал, что это часть взросления. Но он страдал из-за того, что не может обнять отца или хотя бы услышать его голос. И в то же время ему было стыдно за свои чувства, поскольку он понимал: истинный мужчина не может желать подобного.

Потом кинтанго велел мальчикам бегать, прыгать, танцевать, бороться, молиться, как их научили. Отцы, дядья и старшие братья молча наблюдали за ними, а потом ушли, тепло поблагодарив кинтанго и его помощников, но даже не посмотрев на мальчишек, которые стояли с расстроенными лицами. Через час мальчишкам снова задали трепку, потому что они хмурились, готовя себе ужин. Это было обиднее всего: кинтанго и его помощники вели себя так, словно гости и не приходили. Но вечером, когда мальчишки боролись перед сном – вполсилы от огорчения, – один из помощников кинтанго подошел к Кунте и резко сказал:

– У тебя родился брат, и его зовут Мади.

Ночью Кунта лежал и думал, что теперь их четверо. Четыре брата – четыре сына одной матери и одного отца. Он подумал, как это будет звучать в семейной истории Кинте, которую сказители станут рассказывать через сотни дождей. Вернувшись в Джуффуре, он станет первым мужчиной после Оморо. Он не только станет настоящим мужчиной, но еще и узнает очень многое, чему сможет научить Ламина, как уже учил его в детстве. Всему, что можно знать мальчикам, он обязательно его научит, а Ламин научит Суваду, а Суваду – нового брата Мади, которого Кунта еще не видел. Засыпая, Кунта думал, что, когда он станет таким же взрослым, как Оморо, у него будут собственные сыновья, и все начнется сначала.

Глава 24

– Вы перестали быть детьми, – как-то утром сказал кинтанго собравшимся мальчишкам. – Теперь вы должны возродиться как мужчины.

Кинтанго впервые произнес слово «мужчины» – раньше он употреблял его только для обозначения того, кем мальчишки не являлись. Кинтанго сказал, что после долгих лун совместного обучения, общей работы, общих мучений каждый из них начал открывать в себе два «я»: одно – внутреннее, а другое большое «я» – в тех, с кем они делят кровь и жизнь. И пока они не усвоят этот урок, нельзя будет переходить к следующему этапу взросления – умению быть воинами.

– Вы уже знаете, что мандинго сражаются только тогда, когда на них нападают, – сказал кинтанго. – Но когда дело доходит до войны, мы – лучшие воины.

Следующие пол-луны Кунта и его товарищи учились воевать. Кинтанго и его помощники рисовали в пыли знаменитые стратегические планы мандинго, а потом мальчишки разыгрывали их в своих сражениях.

– Никогда не окружайте своих врагов полностью, – советовал кинтанго. – Оставьте им возможность бежать. Почувствовав себя в ловушке, враг будет сражаться с удвоенной силой.

Мальчики узнали, что начинать сражение следует ближе к вечеру, чтобы враг, близкий к поражению, мог спасти лицо, отступив под покровом темноты. Их учили, что даже во время войн нельзя причинять вред странствующим марабутам, сказителям или кузнецам, потому что разгневанный марабут может обрушить на людей гнев Аллаха, обиженный сказитель использует свое красноречие, чтобы подтолкнуть врагов к еще большим жестокостям, а озлобленный кузнец сделает или починит оружие врагов.

Под руководством помощников кинтанго Кунта и другие мальчишки вырезали острые зазубренные копья и стрелы, которые используются только в бою. Они учились поражать все более мелкие цели. Если мальчику удавалось попасть в бамбуковую палку с двадцати пяти шагов, его поздравляли и хвалили. Во время вылазки в лес мальчики нашли куст куна, собрали листья и принесли в ююо, чтобы сделать отвар. В густом черном отваре смачивали хлопковые нити, которые следовало наматывать на зубцы стрел. Сок был ядовит, и такая стрела отравляла любого, в кого попадала.

Кинтанго рассказал мальчишкам о великих войнах и воинах мандинго, и его истории были более увлекательными, чем все, что они слышали. Он рассказал о временах, когда армия бывшего раба, генерала Сундиаты, сына Соголон, женщины-буйвола, победила армию царя страны буров Соумаоро. Царь этот был так жесток, что носил одежду из человеческой кожи, а стены своего дворца украшал отбеленными черепами врагов.

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, слушали, как обе армии понесли огромные потери – тысячи людей были ранены или убиты. Но лучники мандинго заманили армию Соумаоро в ловушку и засыпали врагов стрелами, пока те не бежали в ужасе. Кинтанго рассказывал, как день и ночь гремели барабаны во всех деревнях, приветствуя продвижение победоносных армий мандинго, захвативших богатые трофеи и тысячи пленников. Ребята впервые увидели, как кинтанго улыбается. В каждой деревне воинов приветствовали восторженные толпы. Каждый норовил ударить или пнуть пленников. Бритые головы пленников были склонены, а руки связаны за спиной. Наконец генерал Сундиата созвал весь народ. Он вызвал вперед вождей побежденных деревень и вернул им копья, а потом заключил с ними вечный мир, который продлился не меньше сотни дождей. Кунта и его товарищи отправились спать, преисполненные чувства гордости за свой героический народ.

Когда началась следующая луна, барабаны донесли до ююо весть о новых гостях. Мальчишки сто лет никого не видели и были рады любому гостю. Столько времени прошло с того дня, когда в ююо приходили их отцы и братья. Но радость их возросла еще больше, когда они узнали, что к ним придут лучшие борцы Джуффуре, чтобы дать им особые уроки.

В тот же день барабаны возвестили, что гости прибудут раньше, чем ожидалось. Впрочем, радость мальчишек при виде знакомых лиц быстро исчезла, когда борцы, не говоря ни слова, стали хватать их и с силой швырять на землю. Все мальчишки были покрыты синяками и ссадинами, когда борцы разделили их на небольшие группы и заставили бороться друг с другом под присмотром чемпионов. Кунта и представить не мог, сколько существует борцовских приемов и насколько они эффективны, если исполнять их правильно. Чемпионы настойчиво вдалбливали своим ученикам, что разница между обычным борцом и победителем заключена не в силе, а в знаниях и опыте. Они демонстрировали свое умение, и мальчишки с восхищением смотрели на мощные мышцы под блестящей кожей и восторгались их поразительным мастерством. Тем вечером возле костра барабанщик из Джуффуре возвещал имена и подвиги великих чемпионов мандинго за последние сто дождей. Когда мальчики отправились спать, борцы покинули ююо и вернулись в Джуффуре.

Через два дня мальчики узнали о новом госте. На этот раз известие доставил гонец из Джуффуре – юноша из четвертого кафо, хорошо знакомый Кунте и его товарищам. Впрочем, в новом статусе юноша вел себя так, словно никогда не видел мальчишек из третьего кафо. Даже не взглянув на них, он подбежал к кинтанго и, переводя дух, сообщил, что вскоре целый день в ююо проведет знаменитый сказитель Куджали Н’джай, слава о котором гремела по всей Гамбии.

Через три дня сказитель прибыл в сопровождении нескольких юношей из своей семьи. Он был гораздо старше других сказителей, которых Кунта видел прежде. Рядом с ним даже кинтанго казался молодым. Рассадив мальчишек полукругом перед собой, старик начал рассказывать о том, как он стал сказителем. Он рассказывал, как сказитель год за годом накапливает в своей памяти истории предков.

– Как вы узнали бы о великих деяниях древних царей, святых людей, охотников и воинов, которые жили сотни дождей тому назад? Смогли бы вы встретиться с ними? – спросил старик. – Нет! История нашего народа живет здесь. – И он постучал по своей седой голове.

Старик ответил на вопрос, который мучил всех мальчишек: сказителями становятся только сыновья сказителей. Это их священный долг. После посвящения в мужчины эти мальчики – как и его собственные внуки, сидевшие рядом, – начинают учиться у старейшин и странствовать с ними. В этих странствиях они снова и снова слышат исторические имена и рассказы. И в определенное время каждый юноша в мельчайших деталях запоминает особую часть истории своих предков – точно так же, как запомнили до него его отец и отец его отца. А когда у этого юноши появляются сыновья, он передает им свои знания. Так история предков сохраняется навечно.

Когда возбужденные мальчишки проглотили свой ужин и снова собрались вокруг старого сказителя, он допоздна рассказывал им истории, переданные ему его отцом, – о великих черных империях, которые правили Африкой сотни дождей тому назад.

– Задолго до того как нога тубоба ступила на землю Африки, – говорил старый сказитель, – существовала империя Бенин, которой правил всемогущий царь Оба. Каждое его желание исполнялось мгновенно и неукоснительно. Но истинными правителями Бенина были верные советники Обы. Все свое время они посвящали жертвоприношениям, борясь с силами зла. А царь проводил свои дни в гареме, где у него было больше ста жен. Но до Бенина в Африке было еще более богатое царство, Сонгай. Столицей Сонгая был город Гао, где стояли роскошные дома черных князей и богатых торговцев. Там принимали странствующих купцов, которые приносили с собой золото и покупали разные товары.

Но и это царство было не самым богатым, – продолжал старик.

И он рассказал мальчишкам о древней Гане, где в каждом городе жили только придворные царя. А у царя Каниссая была тысяча лошадей, и за каждой лошадью ухаживали трое слуг, и у каждой был специальный медный горшок, куда лошадь могла мочиться. Кунта ушам своим не верил.

– И каждый вечер, – говорил сказитель, – когда царь Каниссай выходил из своего дворца, зажигали тысячи костров, освещавших все между небесами и землей. А слуги великого царя приносили столько еды, что ее хватало на десять тысяч человек, собиравшихся у дворца.

Сказитель умолк, и мальчишки не смогли сдержать восторженных восклицаний. Они знали, что нельзя мешать сказителю своими чувствами, но ни сам старик, ни даже кинтанго не обратили внимания на их грубость. Положив в рот половину ореха кола и предложив вторую половину кинтанго (тот принял орех с удовольствием), сказитель плотнее закутался в свое одеяние и продолжил рассказ.

– Но даже Гана не была самым богатым из черных царств! – воскликнул он. – Самым богатым и древним было царство Мали!

Как и в других империях, в Мали были свои города, крестьяне, ремесленники, кузнецы, дубильщики, красильщики и ткачи. Но главным источником богатства Мали были залежи соли, золота и меди – и целая сеть торговых путей.

– Пройти Мали в длину можно было за четыре месяца, – продолжал сказитель, – и четыре месяца понадобилось бы, чтобы пересечь царство в ширину. А величайшим и богатейшим городом Мали был сказочный Тимбукту!

В главном центре просвещения Африки жили тысячи ученых, а еще больше мудрецов приезжало туда, чтобы расширить свои знания. Ученых в Тимбукту было так много, что купцы торговали там только пергаментами и книгами.

– В мире нет ни одного марабута или учителя, чьи знания не проистекали бы хотя бы частично из Тимбукту.

Наконец кинтанго поднялся и поблагодарил сказителя за ту щедрость, с какой он делился с ними сокровищами своей мудрости. Кунта и остальные мальчишки впервые с того момента, как они оказались за воротами ююо, недовольно зароптали, не желая ложиться спать. Кинтанго на их неудовольствие внимания не обратил – по крайней мере, сразу же – и сурово приказал расходиться по хижинам. И все же они успели упросить его, чтобы он пригласил сказителя побывать у них еще раз.

Они все еще переживали и пересказывали друг другу волшебные истории сказителя, когда через шесть дней пришло известие о том, что в их лагерь скоро прибудет знаменитый моро. Так называли лучших учителей Гамбии. Их было всего несколько, и они были настолько мудры, что после долгих дождей познания учили не детей, а других учителей, таких как арафанг Джуффуре.

К визиту этого гостя готовился даже сам кинтанго. Он приказал, чтобы ююо безупречно вычистили. Мальчишки подмели и разровняли пыль пышными ветками, чтобы на ней остались следы почетного гостя. А потом кинтанго собрал мальчишек и сказал им:

– Мудрость и благословение человека, который придет к нам, ценится не только обычными людьми, но и вождями и даже царями.

На следующее утро моро прибыл в сопровождении пяти учеников. Каждый нес на голове большой сверток. Кунта знал, что в свертках лежат драгоценные арабские книги и манускрипты на пергаменте – может быть, даже из древнего Тимбукту. Когда старик вошел в ворота, Кунта, его товарищи, кинтанго и его помощники опустились на колени и коснулись лбами земли. Моро благословил их и ююо. Все поднялись и почтительно расселись вокруг учителя, а тот раскрыл свои книги и начал читать – сначала из Корана, потом из совершенно неизвестных мальчикам книг: Таурета Ла Муза, Забора Давиди, Лингеех Ла Иза – моро сказал, что христиане называют их Пятикнижием Моисея, Псалмами Давида и Книгой Исайи. Каждый раз, когда моро открывал или закрывал книгу, разворачивал или сворачивал свиток, он прижимал их ко лбу и бормотал:

– Аминь!

Закончив чтение, старик отложил книги и заговорил о великих событиях и людях из христианского Корана, который называли Священной Библией. Он рассказывал об Адаме и Еве, Иосифе и его братьях, о Моисее, Давиде и Соломоне, о смерти Авеля. Он рассказывал о великих людях из более новой истории – о Джоулоу Кара Наини, которого тубобы называли Александром Великим, могучим царем из золота и серебра, чье солнце светило над половиной мира.

Прежде чем уйти из ююо тем вечером, моро убедился, что мальчишки уже знают пять ежедневных молитв Аллаху. Он велел им читать эти молитвы в священной мечети своей деревни, куда они впервые войдут, когда вернутся домой мужчинами. А потом моро с учениками поспешили дальше, чтобы успеть в следующее место, где их ждали. Мальчики почтили моро, как велел им кинтанго, спев мужскую песню из джалли кеа: «Одно поколение уходит… Другое поколение приходит и уходит… Но Аллах живет вечно».

Когда моро ушел, Кунта долго лежал без сна и думал о том, что многое – да практически все, что они узнали, – связано воедино. Прошлое связано с настоящим, настоящее с будущим, мертвые с живыми, а живые с теми, кому предстоит родиться. Он связан со своей семьей, с товарищами, с деревней, племенем, всей Африкой. Мир людей связан с миром животных и растений – все они живы милостью Аллаха. Кунта почувствовал себя очень маленьким, но в то же время очень большим. Может быть, думал он, это и значит стать мужчиной.

Глава 25

Подходило время события, которое вызывало у Кунты настоящую дрожь. Ему, как и остальным мальчикам, предстояло перенести операцию касас бойо[18], которая должна была очистить его и подготовить к роли отца множества сыновей. Все знали, что это будет, но все произошло без предупреждения. Однажды, когда солнце стояло в зените, один из помощников кинтанго велел мальчишкам выстроиться на площади, и те сразу же подчинились. Но когда из хижины вышел сам кинтанго – а он почти никогда не делал этого в полдень, – Кунта занервничал. Кинтанго подошел прямо к мальчишкам.

– Достаньте свои фото, – скомандовал он.

Мальчишки замешкались, не веря (или не желая верить) собственным ушам.

– Немедленно! – рявкнул кинтанго.

Медленно и неохотно они подчинились. Развязывая набедренные повязки, все они смотрели в землю.

Помощники кинтанго пошли по ряду, обвязывая головки фото короткими ленточками ткани, пропитанными зеленой пастой из молотых листьев.

– Скоро ваши фото не будут ничего чувствовать, – сказал кинтанго и распустил мальчишек по хижинам.

Смущенные и напуганные мальчишки сидели в своих хижинах молча. Когда их снова вызвали на площадь, они увидели, что через ворота ююо проходят мужчины Джуффуре – отцы, братья, дядья и все остальные. Среди них был и Оморо, но теперь Кунта притворился, что не видит отца. Мужчины выстроились в ряд перед мальчиками и хором произнесли:

– Это должно быть сделано… это было сделано с нами… и с нашими предками до нас… и тогда вы станете… настоящими мужчинами, как мы все…

А потом кинтанго снова велел мальчишкам разойтись по хижинам.

Когда спустилась ночь, они услышали, как за изгородью ююо грянули барабаны. Им велели выйти из хижин, и они увидели, как в ворота ююо входят множество подпрыгивающих и громко кричащих танцоров-канкуранг в костюмах из листьев и масках из коры. Мужчины угрожающе потрясали копьями, бросаясь прямо на напуганных мальчиков. А потом – так же неожиданно, как появились – исчезли. Онемев от ужаса, мальчики покорно подчинились приказу кинтанго: сели вдоль изгороди ююо плечом к плечу.

Отцы, дядья и старшие братья стояли рядом, мерно произнося:

– Скоро вы вернетесь домой… на свои поля… в свое время вы женитесь… и вечная жизнь проистечет из ваших чресел…

Помощник кинтанго выкрикнул имя одного мальчика. Тот поднялся, и помощник увел его за длинную ширму из плетеного бамбука. Кунта не видел, что произошло потом, и ничего не слышал, но через несколько мгновений мальчик снова появился, прижимая окровавленную тряпку к паху. Он шагал нетвердой походкой – помощник кинтанго чуть ли не нес его. Его усадили на прежнее место у бамбуковой изгороди. Вызвали другого мальчика, потом третьего, потом четвертого. Наконец, подошла очередь Кунты Кинте.

Кунта окаменел. Но он заставил себя подняться и пройти за ширму. Там были четверо мужчин. Один из них приказал Кунте лечь на спину. Он подчинился – дрожащие ноги все равно его больше не держали. Мужчины наклонились, крепко ухватили его и подняли его бедра вверх. Прежде чем закрыть глаза, Кунта увидел, как кинтанго склоняется над ним, держа что-то в руках. Потом он ощутил острую боль. Боль оказалась сильнее, чем он ожидал, хотя и не такой сильной, как была бы без специальной пасты. Кунту тут же перевязали, и помощник вывел его обратно к изгороди. Он сел, дрожа всем телом. Голова у него кружилась. Рядом сидели те, кто уже прошел через это. Они не осмеливались смотреть друг на друга. Но то, чего они боялись больше всего, уже было позади.

Когда пенисы мальчишек стали подживать, в ююо воцарилась праздничная атмосфера. Больше никто не назовет их детьми – ни телом, ни разумом. Теперь они почти уже мужчины – и все были преисполнены величайшей благодарности и почтения к кинтанго. И кинтанго тоже стал смотреть на кафо Кунты иначе. Старый, морщинистый, седой старик, которого они по-настоящему полюбили, начал иногда улыбаться. Обращаясь к кафо, он сам и его помощники частенько говорили: «Вы теперь мужчины». Это было невероятно – и очень приятно.

Вскоре после начала четвертой луны трое членов кафо Кунты по личному приказу кинтанго стали каждую ночь покидать ююо и бегать в спящую деревню Джуффуре. Там они, словно тени, пробирались в кладовые матерей, забирали столько кускуса, сушеного мяса и проса, сколько могли унести, и бегом возвращались в ююо, где их добычу торжественно готовили на следующий день.

– Вы должны доказать, что умнее всех женщин, и даже собственных матерей, – говорил им кинтанго.

Впрочем, на следующий день матери мальчишек похвалялись своим подругам, как ловко сыновья грабили их кладовые – а они сами все слышали, но виду не подали.

По вечерам в ююо царило иное настроение. Почти каждый вечер кафо Кунты рассаживалось полукругом вокруг кинтанго. Чаще всего старик сохранял прежнюю суровость, но теперь разговаривал с ними не как с глупыми малышами, а как с молодыми мужчинами из своей деревни. Иногда он рассказывал им о качествах настоящих мужчин – главным, конечно же, было бесстрашие, а следом за ним шла абсолютная честность во всем. А иногда он говорил о предках. Почтение – это долг живых перед теми, кто ушел к Аллаху. Кинтанго просил каждого мальчика назвать имя предка, которого помнит лучше всего. Кунта назвал бабушку Яйсу, и кинтанго сказал, что все предки, которых назвали ребята, являются их заступниками перед Аллахом и заботятся о благе живущих.

На другой день кинтанго рассказал, что все, кто живет в деревне, одинаково важны для ее благополучия – от новорожденного младенца до глубокого старика. Став мужчинами, они должны научиться относиться ко всем с равным уважением и исполнять свой главный мужской долг – защищать каждого мужчину, женщину и ребенка в Джуффуре так, словно они их родственники.

– Вернувшись домой, – сказал кинтанго, – вы начнете служить Джуффуре, станете глазами и ушами нашей деревни. Вы будете нести караул за воротами, следить, не приближаются ли тубобы или другие враги. Вы будете охранять посевы на полях от потравы и расхищения. Вы будете проверять горшки, в которых женщины готовят пищу, – даже горшки собственных матерей. Горшки должны быть чистыми. Обнаружив грязь или насекомых, вы станете сурово отчитывать нерях.

Мальчишки дождаться не могли, когда можно будет приступить к таким интересным обязанностям.

Хотя даже самые старшие из них были слишком юны для подобных занятий, все они полагали, что, войдя в четвертый кафо, а это случится в пятнадцать-девятнадцать дождей, станут гонцами – как тот юноша, который сообщил им о приходе моро. И тогда они будут передавать известия между Джуффуре и другими деревнями. Приятелям Кунты было трудно представить себе такое, но те, что уже стали гонцами, больше всего на свете мечтали избавиться от этой обязанности: ведь перейдя в пятый кафо в двадцать дождей, они могли получить по-настоящему важную работу – помогать старейшинам в сложных переговорах с другими деревнями. Мужчины возраста Оморо – старше тридцати дождей – с каждым новым дождем становились все более уважаемыми людьми, а потом превращались в старейшин. Кунта часто с гордостью смотрел, как Оморо сидит рядом с советом старейшин, и с нетерпением ждал дня, когда отец войдет во внутренний круг тех, кто определяет жизнь деревни, заменив кого-то из призванных Аллахом.

Кунте и остальным мальчишкам было трудно с тем же вниманием слушать все, что говорит кинтанго. За последние четыре луны произошло так много! Они почти стали мужчинами! Последние дни тянулись дольше, чем целые луны, предшествовавшие им. Но наконец четвертая луна гордо засияла в небесах. Сразу после ужина помощники кинтанго велели мальчишкам выстроиться в цепочку.

Неужели наступил момент, которого они так ждали? Кунта огляделся в поисках отцов и братьев, которые должны были прийти на церемонию, но никого не увидел. А где же кинтанго? Он посмотрел по сторонам и увидел его – кинтанго стоял у ворот ююо и широко распахивал их.

– Мужчины Джуффуре! – провозгласил он. – Возвращайтесь в свою деревню!

Какое-то время они стояли, замерев на месте, а потом поспешили вперед, чтобы обнять своего кинтанго и его помощников – те притворились недовольными подобной несдержанностью. Если бы Кунте рассказали об этом четыре луны назад, когда привели его сюда с мешком на голове, он ни за что не поверил был. Он не поверил бы, что ему будет жаль покидать это место, что он полюбит сурового старика, который встречал их в тот день. Но сейчас он чувствовал именно это. Потом мысли его унеслись к дому. Вместе с остальными он с криками радости выбежал из ворот и понесся к Джуффуре. Но убежали они недалеко. Словно по какому-то неслышному сигналу голоса их стихли, а шаг замедлился. Все думали об одном – каждый по-своему. Что они оставили позади? Что ждет их впереди? И найти этот путь звезды не помогут.

Глава 26

– Айиии! Айиии! – разнеслись над деревней счастливые крики женщин.

Люди выскакивали из хижин. Они смеялись, танцевали, хлопали в ладоши, когда ребята из кафо Кунты – и те, кому исполнилось пятнадцать, и кто стал четвертым кафо за время, проведенное в ююо, – на рассвете вошли в ворота деревни. Новоиспеченные мужчины шли медленно, с достоинством (как им казалось). Они не улыбались и не разговаривали – поначалу. Когда Кунта увидел мать, бегущую навстречу, ему захотелось броситься к ней. Он не смог сдержать счастливой улыбки, но заставил себя идти так же размеренно и спокойно. И тут Бинта налетела на него – обхватила за шею, стала гладить ему щеки, шептать его имя со слезами на глазах. Кунта позволил ей ласкать себя лишь на мгновение, а потом отстранился – теперь он был мужчиной. Но постарался показать: он поступил так, только чтобы лучше рассмотреть завывающий комочек, привязанный к спине матери. Потянувшись к ней, он взял младенца обеими руками.

– Это мой брат Мади! – радостно крикнул Кунта, поднимая малыша высоко в воздух.

Бинта гордо шагала рядом с сыном, устремившимся к ее хижине с младенцем на руках. Он строил малышу рожи, ворковал и поглаживал пухлые щечки. Но как бы ни был очарован Кунта младшим братом, он не упустил случая заметить толпу голых малышей, которые, широко раскрыв глаза и рты, шли следом за ним. Двое или трое цеплялись за его колени, а другие сновали вокруг Бинты и других женщин. Женщины восклицали, каким сильным и красивым стал Кунта, настоящим мужчиной. Он притворялся, что не слышит, но их слова музыкой звучали в его ушах.

Кунта задумался, где Оморо и куда делся Ламин, а потом вспомнил: младший брат, наверное, пасет коз на пастбище. Он вошел в хижину Бинты и сел. Только тогда он заметил, что один из самых крупных детей первого кафо вошел следом за ним и теперь стоит, цепляясь за юбку Бинты, и смотрит на него.

– Привет, Кунта, – сказал малыш.

Это же Суваду! Кунта глазам не верил. Когда он уходил в ююо, Суваду был совсем маленьким, он его даже не замечал – разве что когда тот начинал слишком уж надоедать своим хныканьем. Но прошло четыре луны, и мальчик вытянулся и даже начал говорить. Он стал личностью. Передав младенца Бинте, Кунта подхватил Суваду и подкинул его прямо к крыше хижины. Он подбрасывал малыша, а Суваду хохотал от радости.

Он отпустил Суваду, и тот побежал на улицу смотреть на других новых мужчин. В хижине стало тихо. Охваченной радостью и гордостью Бинте не хотелось разговаривать. А Кунте хотелось. Он хотел сказать, как скучал по ней и как рад быть дома. Но ему не удавалось найти слова. Он знал, что мужчина не должен говорить женщине – даже собственной матери – ничего подобного.

– Где отец? – наконец спросил он.

– Он рубит тростник для твоей хижины, – ответила Бинта.

За радостью возвращения Кунта почти забыл, что теперь стал мужчиной и будет жить в собственной хижине. Он вышел на улицу и поспешил туда, где, как всегда говорил отец, растет лучший тростник для крыши.

Оморо заметил его приближение. Увидев, что отец идет ему навстречу, Кунта замер. Сердце его отчаянно колотилось. Глядя прямо в глаза, они пожали друг другу руки. Отец и сын впервые встретились как мужчины. У Кунты подкашивались ноги от переполнявших его чувств. Оба молчали. Потом Оморо самым обычным тоном сказал, что приобрел для Кунты хижину – прежний хозяин женился и построил новый дом. Не хочет ли он посмотреть свое новое жилье? Кунта так же спокойно ответил, что это было бы хорошо, и они зашагали к деревне вместе. Оморо говорил, а Кунта молчал, все еще не в силах найти слов.

В хижине нужно было ремонтировать не только крышу, но и стены. Но Кунте не было до этого дела. Это была его собственная хижина! И достаточно далеко от матери! Конечно же, он не позволил себе проявить радость. И конечно же, не стал говорить об этом. Он сказал Оморо, что сам все отремонтирует. Оморо ответил, что Кунта может заняться стенами, но ему хотелось бы самому закончить крышу, раз уж он начал. Замолчав, он отвернулся и отправился в тростниковые заросли, оставив Кунту в его новом доме. Кунта был счастлив, что отец воспринял их новые мужские отношения совершенно естественно.

Весь день Кунта бродил по Джуффуре. Он заглянул во все уголки, с радостью смотрел на знакомые лица, хижины, колодец, школьный двор, баобаб и хлопковые деревья. Он даже не сознавал, как соскучился по дому, пока не оказался в окружении близких людей. Ему страшно хотелось, чтобы Ламин вернулся с козами. И он скучал по еще одному особому человеку – и это была женщина. В конце концов он махнул рукой на условности и направился к маленькой, покосившейся хижине старой Ньо Бото.

– Бабушка! – крикнул он от дверей.

– Кто там? – раздался раздраженный высокий и надтреснутый старушечий голос.

– Угадай, бабушка! – засмеялся Кунта и вошел в хижину.

Глаза его не сразу привыкли к полумраку. Ньо Бото сидела над ведром и отделяла длинные волокна от коры баобаба, замоченной в воде. Она прищурилась, посмотрела на него, а потом воскликнула:

– Кунта!

– Рад видеть тебя, бабушка! – ответил он.

Ньо Бото вернулась к своей работе.

– Твоя мать здорова? – спросила она, и Кунта ответил, что с Бинтой все в порядке.

Поведение старухи слегка обидело Кунту – казалось, что он вовсе не отсутствовал так долго. И она даже не заметила, что он стал мужчиной.

– Я часто думал о тебе, когда был вдали от дома, – сказал он. – Каждый раз, когда касался амулета-сафи на руке.

Ньо Бото что-то проворчала, но работы не бросила.

Кунта извинился, что потревожил ее, и быстро ушел, обиженный и ничего не понимающий. Лишь много позже он понял, что эта ситуация причинила Ньо Бото гораздо более сильную боль, чем ему самому. Она вела себя именно так, как должна вести себя женщина с тем, кто больше не ищет утешения в ее юбках.

Расстроенный Кунта медленно вернулся к своей новой хижине. И тут он услышал знакомые звуки: блеянье коз, лай собак, крики мальчишек. Второй кафо возвращался с пастбища. Там должен быть Ламин! Мальчишки приближались, и Кунта с тревогой всматривался в их лица. И тут Ламин заметил его, выкрикнул его имя и понесся навстречу, расплываясь в широкой улыбке. Но заметив холодность брата, он остановился, не добежав пары метров. Так они и стояли, глядя друг на друга. Первым заговорил Кунта:

– Привет.

– Привет, Кунта.

Они продолжали смотреть друг на друга. Глаза Ламина сияли гордостью, но Кунта почувствовал ту же боль, какую сам ощутил в хижине Ньо Бото. Он чувствовал, что младший брат не понимает, как теперь с ним себя вести. Кунта думал, что они оба ведут себя неправильно, но мужчине необходимо уважение, даже от собственного брата.

– Твои козы выросли, – сказал Ламин. – И у них будут козлята!

Кунта обрадовался. Значит, скоро у него будет четыре, может быть, даже пять коз, если у какой-нибудь козы родится двойня. Но он не улыбнулся и не выказал удивления.

– Это хорошие новости, – сказал он даже спокойнее, чем собирался.

Не зная, что еще сказать, Ламин замолчал и побежал назад к стаду, подзывая собак-вуоло, чтобы те загнали разбредающихся коз в загон.

Бинта помогала Кунте переезжать в новую хижину с напряженным, недовольным выражением на лице. Он уже вырос из старой одежды, сказала она, но потом уважительно добавила, чтобы он зашел к ней снять мерки, когда у него будет время в перерыве между важными делами. Тогда она сошьет ему новую одежду. Поскольку вещей у Кунты не было – только лук, стрелы и праща, Бинта бормотала: «Тебе нужно то», «Тебе нужно это». В конце концов она собрала все необходимое – лежанку, несколько мисок, стул и молитвенный коврик, который сплела ему, пока он отсутствовал. Увидев каждую новую вещь, Кунта одобрительно ворчал, как всегда делал отец. Так он показывал, что не возражает, если это окажется в его доме. Заметив, что сын чешет голову, Бинта предложила поискать блох, но он резко отказался, не обращая внимания на ее недовольство.

Заснул Кунта лишь около полуночи – слишком о многом ему нужно было подумать. Ему казалось, что он успел лишь закрыть глаза, как петухи разбудили его, а потом раздался протяжный крик алимамо, созывавший мужчин в мечеть. Впервые ему и его товарищам будет разрешено присутствовать на молитве вместе с другими мужчинами Джуффуре. Быстро одевшись, Кунта взял новый молитвенный коврик и поспешил в мечеть. Его приятели тоже шагали рядом со склоненными головами и зажатыми под мышкой ковриками – словно поступали так всю жизнь. Они вошли в священную мечеть за старшими мужчинами деревни. Внутри Кунта и его товарищи в точности копировали поведение старших, стараясь читать молитвы не слишком громко и не слишком тихо.

После молитвы Бинта принесла ему завтрак в новую хижину. Поставив миску с дымящимся кускусом перед Кунтой (тот снова одобрительно заворчал, не желая выдавать свои истинные чувства), Бинта быстро ушла. Кунта ел без удовольствия, терзаемый подозрением, что мать втайне посмеивается над ним.

После завтрака он и его приятели взялись за новую работу – стали глазами и ушами деревни, причем сделали это с таким энтузиазмом, что взрослые мужчины лишь усмехались. Женщины шагу сделать не могли, чтобы кто-то из новых мужчин не потребовал предъявить ему их горшки для проверки. Слоняясь возле чужих хижин и ограды, они находили сотни мест, требующих починки и не отвечающих их высоким стандартам. С десяток мужчин вытаскивали ведра из колодца и тщательно пробовали воду, надеясь обнаружить признаки засоления, или грязи, или еще чего-нибудь, что следует исправить. Они ничего не обнаружили, но все же вытащили из колодца рыбок и черепаху, которые поедали насекомых, и заменили их другими.

Короче говоря, новые мужчины были повсюду.

– Они надоели, хуже блох! – проворчала старая Ньо Бото, когда Кунта пришел на ручей, где она полоскала белье, и он быстро свернул в другую сторону.

Кунта изо всех сил старался держаться в стороне от тех мест, где могла быть Бинта, твердя себе, что, хотя она его мать, он не должен проявлять к ней особого отношения. Напротив, он должен быть с ней суров, если это будет необходимо. Ведь она – женщина.

Глава 27

Деревня Джуффуре была так мала, а кафо новых мужчин так велик, что Кунте уже казалось, что практически каждая крыша, стена, калабаш и горшок были проверены, почищены, отремонтированы и заменены буквально за мгновение до его появления. Но это его скорее радовало, чем огорчало. У него было больше времени для обрабатывания небольшого надела, выделенного ему советом старейшин. Все новые мужчины выращивали собственный кускус или земляные орехи – для пропитания и продажи тем, кто вырастил слишком мало, чтобы прокормить свою семью. В обмен можно было получить то, что было нужнее еды. Юноша, который хорошо обрабатывал свой надел, успешно торговал и разумно распоряжался козами – возможно, менял десяток коз на телку, которая вырастала и начинала давать телят, – мог хорошо продвинуться и стать состоятельным человеком уже в двадцать пять – тридцать дождей. А тогда можно было уже по-думать о жене и собственных сыновьях.

За несколько лун после возвращения Кунта так повзрослел, что начал питаться самостоятельно и заключил несколько выгодных сделок, добыв себе в хижину все необходимое. Бинта обижалась и ворчала даже в его присутствии. Она твердила, что у него столько стульев, плетеных ковриков, мисок для еды, фляг и всяких других вещей, что в хижине не осталось места для него самого. Но Кунта снисходительно молчал, не обращая внимания на ее недовольство, потому что теперь спал на отличной лежанке из плетеного тростника, на упругом бамбуковом матрасе, который мать пол-луны делала специально для него.

В обмен на урожай со своего надела он получил несколько амулетов-сафи. В хижине были и другие ценные духовные обереги: душистые вытяжки из разных растений и настои коры, которыми Кунта, как все мандинго, каждую ночь перед сном натирал лоб, предплечья и бедра. Считалось, что эти настои защитят мужчину во сне от злых духов. Кроме того, настои были душистыми, а Кунта уже начал думать о своей внешности.

Он и его приятели по кафо стали задумываться еще и о том, что раньше их совсем не беспокоило. Когда они ушли становиться мужчинами, в деревне оставались тощие и глупые маленькие девочки, которые играли точно так же, как и мальчишки, да еще и глупо хихикали при этом. Прошло всего четыре луны, они вернулись мужчинами и увидели, что девчонки, росшие вместе с ними, резко изменились. Куда ни глянь, везде ходили эти девчонки, покачивая округлыми бедрами и грудями, похожими на манго. Они трясли головой и руками, хвастаясь новыми серьгами, бусами и браслетами. Кунту и его приятелей раздражало не то, что девчонки ведут себя так глупо. Их злило, что девчонки обращают внимание исключительно на мужчин дождей на десять старше их самих. На новых мужчин девушки брачного возраста – четырнадцать-пятнадцать дождей – даже не смотрели, а если и смотрели, то начинали хихикать и фыркать. Подобное поведение вызывало у парней отвращение, и они решили не обращать внимания ни на девушек, ни на старших мужчин, которых их ровесницы пытались соблазнить откровенными авансами.

Но по утрам Кунта просыпался и обнаруживал, что его пенис тверд, как большой палец. Конечно, он твердел и раньше, даже когда Кунте было столько же лет, сколько и Ламину. Но теперь ощущения стали совсем другими, острыми и глубокими. И Кунта не мог удержаться, чтобы не сунуть руку под покрывало и не сжать свой пенис. Он постоянно думал о том, что обсуждали другие парни – пенис нужно засовывать в женщин.

Как-то ночью ему приснился сон – Кунте с детства снились сны, и вообще он рос мечтателем, что давно заметила Бинта. Ему снилось, что он наблюдает за серубой на празднике урожая и вдруг к нему подходит самая красивая, самая черная девушка с самой длинной шеей. Она бросает свою головную повязку, чтобы он ее подобрал. А когда он подбирает ленту, девушка бежит домой с криком: «Я нравлюсь Кунте!» А потом родители девушки дают им разрешение пожениться. Оморо и Бинта тоже не возражают, и отцы договариваются о достойной цене за невесту. «Она красива, – говорит Оморо, – но я не знаю ее истинной цены в качестве жены. Сильна ли она? Хорошо ли работает? Умеет ли вести дом? Хорошо ли готовит и присматривает за детьми? И главное – чиста ли она?» На все вопросы он получает утвердительный ответ, цена оговорена, и свадьба назначена.

Кунта построил красивый новый дом, обе матери приготовили изобильное, вкусное угощение, чтобы произвести наилучшее впечатление на гостей. В день свадьбы собираются взрослые и дети; кругом куры, собаки, попугаи и обезьяны. Всех привлекает игра музыкантов, которых нанял Кунта. Когда появляется процессия с невестой, певец начинает восхвалять две семьи, которые решили соединиться. Самые громкие крики раздаются, когда подружки невесты резко вталкивают ее в новый дом Кунты. Улыбаясь и махая всем, Кунта следует за ней и задергивает шкуру на двери. Когда она садится на его постель, он поет ей знаменитую старинную песню любви: «Мандумбе, твоя длинная шея очень красива…» А потом они ложатся на мягкие выделанные шкуры, она нежно целует его, и они обнимаются – крепко-крепко. А потом происходит то самое, что Кунта не раз представлял себе по чужим словам. И это оказывается еще лучше, чем ему говорили. Ощущение нарастает, нарастает – и вот он взрывается.

Очнувшись, Кунта долго лежал, не двигаясь, пытаясь разобраться с тем, что произошло. Потом сунул руку между ног и ощутил теплую влагу на себе – и на постели. От страха и тревоги он вскочил, схватил тряпку и начал судорожно вытираться. Потом он долго сидел в темноте. Страх сменился смущением, смущение – стыдом, стыд – удовольствием, а удовольствие – гордостью. Случалось ли такое с его приятелями? Ему одновременно хотелось, чтобы это было и чтобы этого не было, потому что такое случается, когда юноша действительно становится мужчиной. И ему хотелось быть первым. Но Кунта знал, что никогда не узнает, потому что о таком никому не рассказывают – он и сам не расскажет. В конце концов, утомленный и возбужденный, он лег и быстро заснул – на этот раз без снов.

Глава 28

Кунта знал каждого мужчину, женщину, ребенка, собаку и козу в Джуффуре. Он понял это, когда сел обедать на своем наделе земляных орехов. Из-за новых обязанностей ему почти каждый день приходилось видеться и разговаривать почти со всеми. Но почему же тогда он чувствует себя таким одиноким? Разве он сирота? Разве нет у него отца, который относится к нему как к настоящему мужчине? Разве нет у него матери, которая заботится о его нуждах? Разве нет у него братьев, которые равняются на него? Разве, став мужчиной, не стал он для них кумиром? Разве нет у него друзей, тех, с кем он когда-то играл в грязи, потом пас коз, а потом вернулся в Джуффуре мужчиной? Разве не заслужил он уважения старших – и зависти сверстников, – увеличив свое стадо до семи коз и обзаведясь тремя курами? Разве не сумел он сделать красивой собственную хижину еще до своего шестнадцатого дождя? Все это он сумел сделать.

И все же он был одинок. Оморо был слишком занят, чтобы проводить с Кунтой достаточно времени – раньше у него был только один сын, да и обязанностей в деревне гораздо меньше. Бинта тоже была занята – ей нужно было ухаживать за младшими братьями Кунты. Впрочем, матери и сыну нечего было сказать друг другу. Даже прежняя близость с Ламином исчезла. Пока он был в ююо, Суваду стал обожающей тенью Ламина, как когда-то сам Ламин был тенью Кунты. Кунта со смешанными чувствами наблюдал, как меняется отношение Ламина к маленькому Суваду – от раздражения к терпимости и от терпимости к любви. Вскоре они стали неразлучны, и в их отношениях не было места ни для Кунты, ни для Мади, который был слишком мал, чтобы следовать за ними, но достаточно большой, чтобы громко плакать, когда они не брали его с собой. Когда двум старшим братьям не удавалось выбраться из хижины достаточно быстро, Бинта заставляла их брать Мади с собой, чтобы он не путался у нее под ногами. Кунта с улыбкой смотрел, как трое его братьев маршируют по деревне друг за дружкой в порядке рождения: двое первых смотрят мрачно, а последний счастливо хохочет и почти бежит, чтобы поспеть за ними.

За самим Кунтой никто больше не ходил. С ним вообще мало кто общался, потому что его сверстники сами были заняты по уши. Наверняка они, как и он сам, задумывались над сомнительными преимуществами взрослой жизни. Да, у них теперь были собственные наделы, они начали собирать коз и другое имущество. Но наделы были невелики, работа тяжела, а имущество ни в какое сравнение не шло с тем, чем владели старшие мужчины. Они были глазами и ушами деревни, но горшки были чистыми и без их надзора, и никто не пытался вторгаться на поля, кроме случайной семейки павианов или большой стаи птиц. Старшие мужчины занимались по-настоящему важными делами, а новым мужчинам поручали только какие-то мелочи, чтобы они чувствовали свою ответственность и могли заслужить хоть какое-то уважение. Когда старшие обращали внимание на молодых мужчин, им было так же трудно, как и девчонкам: они с трудом удерживались от смеха, даже когда кто-то из молодых успешно справлялся со сложным заданием. Что ж, когда-нибудь он тоже станет старшим, твердил себе Кунта, и тогда он не только обретет истинное достоинство, но еще и будет относиться к молодым мужчинам с большим сочувствием и пониманием, чем сегодняшние старейшины.

Вечером Кунте было не по себе. Ему даже стало жалко себя, и он вышел из хижины, чтобы прогуляться в одиночестве. Он шел просто так, никуда не направляясь. Ноги сами привели его туда, где вокруг костра сидели малыши из первого кафо, а бабушки рассказывали им сказки. Кунта подошел так, чтобы все слышать, но остаться незамеченным. Он присел на корточки и сделал вид, что рассматривает камень у своих ног. Одна из старух махнула жилистыми руками, выпрыгнула перед малышами и завела рассказ о четырех тысячах храбрых воинов царя Касуна, которые вступили в бой под гром пятисот великих военных барабанов и звуки пятисот рогов, сделанных из слоновьих бивней. В детстве он много раз слышал эту историю. А сейчас смотрел на широко распахнутые глаза Мади, сидящего в первом ряду, и лицо Суваду, находившегося в последнем, и ему было очень грустно.

Кунта со вздохом поднялся и медленно пошел прочь. Никто не заметил его ухода, как не заметил и его появления. У костра, где Ламин со сверстниками твердили стихи из Корана, и у другого, где Бинта с женщинами болтали о мужьях, домашнем хозяйстве, детях, готовке, шитье и прическах, он тоже почувствовал себя чужим. Пройдя мимо, он остановился под раскидистыми ветками баобаба, где вокруг четвертого костра мужчины Джуффуре обсуждали дела деревни и другие важные вопросы. Возле первого костра Кунта чувствовал себя слишком взрослым, а у четвертого почувствовал себя слишком юным. Но идти больше было некуда, и он уселся во внешнем круге – за ровесниками Оморо, которые сидели перед ним, и ровесниками кинтанго, которые устроились у самого огня вместе со старейшинами. И он сразу же услышал:

– Кто-то знает, сколько наших похитили?

Мужчины обсуждали работорговлю – эта тема всегда была главной у мужского костра вот уже больше сотни дождей. Тубобы похищали людей и в цепях отправляли их в царство белых каннибалов за большую воду.

Все замолчали, а потом алимамо сказал:

– Остается только благодарить Аллаха, что теперь людей крадут меньше, чем раньше.

– Нас и осталось меньше! – отрезал разгневанный старейшина.

– Я слушал барабаны и вел подсчеты, – сказал кинтанго. – Каждую новую луну только из нашего болонга похищают от пятидесяти до шестидесяти человек. – Он замолчал, но никто ничего не говорил, поэтому он продолжил: – И это, конечно, не считая тех, кого похищают в глубине лесов и выше по реке.

– Почему мы считаем только тех, кого тубоб похитил? – возмутился арафанг. – Нам нужно считать и сожженные баобабы, где раньше стояли деревни. В огне и сражениях погибает людей больше, чем уводят тубобы!

Мужчины молча смотрели на огонь. Потом заговорил другой старик:

– Тубобы никогда не сделали бы этого без помощи нашего народа. Мандинго, фула, волофы, джола – во всех племенах Гамбии есть предатели. В детстве я видел, как эти предатели избивают себе подобных, чтобы те быстрее шли на корабли тубоба!

– За деньги тубобов мы идем против собственного народа, – вздохнул старейшина Джуффуре. – Алчность и предательство – вот что дали нам тубобы в обмен на похищенных людей!

Мужчины снова замолчали. В костре потрескивали поленья. Затем снова заговорил кинтанго:

– Есть то, что похуже денег тубоба: он лжет – как дышит. Для него ложь – это жизнь. И это дает ему преимущество перед нами.

Через несколько минут заговорил молодой мужчина, чуть старше Кунты:

– Неужели тубобы никогда не изменятся?

– Разве что река потечет вспять, – ответил ему кто-то из старейшин.

Скоро костер превратился в груду дымящихся углей. Мужчины стали подниматься, потягиваться, желать друг другу спокойной ночи и расходиться по хижинам. Но пять молодых мужчин из третьего кафо остались – один присыпал пылью теплую золу всех костров, а остальные, включая Кунту, вышли охранять деревню за высокую бамбуковую изгородь. После столь тяжелого разговора у костра Кунта знал, что ни за что не заснет, но ему не хотелось проводить именно эту ночь вне безопасной родной деревни.

Он прошел через Джуффуре и вышел из ворот, надеясь ничем не выдать своего страха. Кунта помахал приятелям-часовым и пошел вдоль изгороди – мимо больших куч шипастого терновника, скрывающего заостренные колья, – к тенистому укрытию, откуда можно было наблюдать за окрестной равниной, залитой лунным светом. Устроившись поудобнее, он положил копье на колени, обхватил себя руками, чтобы не замерзнуть, и стал всматриваться в ночь. Он чутко выискивал малейшее движение в буше, прислушивался к пению сверчков, посвистыванию ночных птиц, далекому вою гиен и крикам неосторожных животных, которых хищники застали врасплох. Кунта думал о том, что говорили мужчины у костра. Ночь прошла спокойно, и утром он был почти удивлен тем, что его не похитили работорговцы. И внезапно осознал, что за всю ночь ни разу не подумал о собственных проблемах.

Глава 29

Кунте казалось, что он постоянно раздражает Бинту. Нет, она ничего ему не говорила, но это читалось в ее взгляде, слышалось в тоне голоса… Кунта чувствовал, что ей что-то в нем не нравится. Хуже всего стало тогда, когда он украсил свою хижину тем, что выбрал для себя сам, без ее помощи. Как-то утром Бинта пришла подать ему завтрак – и чуть не обварила горячим кускусом, когда увидела на нем первое дундико, сшитое не ее руками. Кунта отдал за это дундико выделанную шкуру гиены. Теперь он разозлился и не стал ничего объяснять, хотя чувствовал, что мать обиделась.

С того утра он понял, что, принося ему еду, Бинта внимательно осматривает все в его хижине, выискивая то, к чему она не имеет отношения – стул, коврик, ведро, миску или горшок. Когда у Кунты появлялось что-то новое, цепкий взгляд Бинты сразу же это замечал. Кунта сидел, а мать осматривалась вокруг с тем безразличным видом, какой сын видел много раз, когда она находилась рядом с Оморо. Отец, как и сам Кунта, отлично знал, что Бинте не терпится отправиться к деревенскому колодцу и там громко пожаловаться подругам на свои страдания – все женщины мандинго поступали одинаково, когда были недовольны своими мужьями.

Как-то раз до появления матери с завтраком Кунта достал красивую плетеную корзину, которую подарила ему вдова Джинна М’баки. Он поставил корзину перед дверью хижины – мать наверняка споткнется о нее. Кунта вдруг понял, что вдова была чуть моложе Бинты. Когда Кунта еще пас коз со вторым кафо, ее муж ушел на охоту и так и не вернулся. Джинна жила рядом с Ньо Бото, которую Кунта часто навещал. Он часто виделся и с вдовой. Они продолжали болтать, даже когда Кунта стал старше. Кунту раздражали поддразнивания сверстников, которые видели в этом ценном подарке нечто двусмысленное. Бинта пришла, увидела корзину и сразу же узнала работу вдовы. От корзины она отпрянула, словно от ядовитого скорпиона, и не сразу взяла себя в руки.

Конечно, она ничего не сказала, но Кунта знал, что добился своего. Он больше не был ребенком, и Бинте следовало смириться с этим. Он чувствовал, что только сам может все изменить. Говорить с Оморо было бесполезно. Кунта знал, что никогда в жизни не спросит у отца, как заставить Бинту уважать сына так же, как она уважает мужа. Кунта хотел обсудить эту проблему с Ньо Бото, но потом вспомнил, как странно она повела себя после его возвращения, и отказался от этой идеи.

Поэтому Кунта решил поступить по-своему. Он больше не заходил в хижину Бинты, где провел большую часть своей жизни. А когда Бинта приносила ему еду, сидел молча. Она ставила пищу на коврик перед ним и уходила, не говоря ни слова и даже не глядя на сына. Кунта начал серьезно подумывать о том, чтобы по-другому организовать свое питание. Большинство новых мужчин по-прежнему питались у матерей, но некоторым готовили старшие сестры или невестки. Если Бинта будет вести себя еще хуже, твердил себе Кунта, придется искать другую женщину, которая станет готовить для него – может быть, ту самую вдову, которая подарила ему корзину. Можно было даже не спрашивать – она с радостью согласилась бы. И все же Кунта не хотел показывать, что подумывает об этом. Поэтому они с матерью продолжали встречаться во время трапез – и вести себя так, словно не видят друг друга.

Как-то утром, возвращаясь с ночного дежурства на полях земляных орехов, Кунта заметил на тропе впереди себя трех молодых людей примерно своего возраста. Он понял, что это странники из других мест. Кунта окликнул их, они повернулись, и он подбежал, чтобы поприветствовать их. Странники пришли из деревни Барра, что в сутках ходу от Джуффуре, и направлялись на поиски золота. Они принадлежали к племени фелуп, входившему в мандинго, но Кунте приходилось внимательно вслушиваться, чтобы понять их. Его язык был для них тоже не очень разборчив. Кунта вспомнил, как вместе с отцом ходил в новую деревню, где совсем не понимал многих гостей, хотя они жили всего в двух-трех днях ходу от Джуффуре.

Планы странников заинтересовали Кунту. Он подумал, что это может быть интересно и его друзьям, поэтому пригласил молодых людей задержаться в их деревне на денек, прежде чем продолжить путь. Но они вежливо отклонили предложение, сказав, что должны добраться до места, где копают золото, на третий день пути.

– Почему бы тебе не пойти с нами? – спросил один из них.

Кунта никогда не думал ни о чем подобном. Он так опешил, что сразу же выпалил «нет». Он объяснил, что у него много работы на полях и есть другие обязанности. Молодые люди расстроились.

– Если передумаешь, присоединяйся к нам, – сказали они.

Опустившись на колени, они нарисовали на земле, где находятся прииски – примерно двое суток пути от Джуффуре. Об этом месте им рассказал отец одного из парней, странствующий музыкант.

Кунта проводил новых знакомцев до развилки тропы. Юноши направились мимо деревни, обернувшись, чтобы помахать ему. Кунта медленно пошел домой. Оказавшись в хижине, он лег на постель и погрузился в раздумья. Хотя он не сомкнул глаз всю ночь, спать ему не хотелось. Может быть, он мог бы отправиться за золотом, если бы кто-нибудь из друзей согласился обрабатывать его надел? Он точно знал, что друзья с удовольствием возьмут на себя охрану деревни – стоит лишь попросить. Он и сам с радостью сделал бы это для них.

А следующая мысль заставила Кунту подскочить на постели: ведь он теперь мужчина, значит, может взять с собой Ламина, как отец когда-то взял его самого. Целый час Кунта бродил по земляному полу своей хижины, не зная покоя. Позволит ли Оморо взять с собой Ламина – ведь тот еще мальчик и должен получить разрешение отца? Кунта был уже мужчиной, он мог просить о чем угодно, но что, если Оморо скажет «нет»? И что подумают трое его новых друзей, если он появится с младшим братом?

Думая об этом, Кунта сам удивился, почему он бродит по хижине и терзается раздумьями – ведь он хочет всего лишь порадовать Ламина. Когда он вернулся из ююо, они с Ламином перестали быть так близки, как раньше. Но Кунта знал, что их обоих это мучает. Им было хорошо вместе, пока Кунта не ушел. Теперь же он все время проводит с Суваду, который хвостиком ходит за старшим братом, как Ламин когда-то ходил за Кунтой, полный гордости и восхищения. Но Кунта чувствовал, что Ламин и сейчас относится к нему так же – он восхищается им еще больше, чем прежде. Просто между ними возникла пропасть – ведь Кунта стал мужчиной. Мужчины не тратят свое время на мальчиков. Даже если они с Ламином и хотят стать ближе, никто из них не может преодолеть эту пропасть – если только Кунта не возьмет Ламина с собой за золотом.

– Ламин хороший парень. Он хорошо воспитан и хорошо смотрит за моими козами, – так начал Кунта разговор с Оморо, потому что мужчины никогда не начинают разговора с того, о чем хотят сказать.

Оморо тоже это знал. Он медленно кивнул и ответил:

– Да, могу сказать, что это так.

Кунта максимально спокойно рассказал отцу о встрече с тремя новыми друзьями, которые пригласили его отправиться за золотом. Сделав глубокий вдох, он добавил:

– Думаю, Ламину могло бы понравиться такое путешествие.

Лицо Оморо не изменилось. Он помолчал, потом произнес:

– Путешествия полезны для мальчиков.

Кунта понял, что отец не собирается отказывать ему сразу же. Он чувствовал, что Оморо верит в него, но одновременно и тревожится. Отец никогда не проявлял чувства сильнее, чем следовало.

– Прошло много дождей с того дня, когда я странствовал в этих местах, – сказал Оморо так спокойно, словно они говорили о погоде. – Думаю, я и тропу эту уже не вспомню.

Кунта знал, что отец ничего не забывает. Он просто пытается припомнить, знакома ли ему дорога к золотому прииску.

Опустившись на колени, Кунта нарисовал тропу палочкой, словно знал ее всю жизнь. Он нарисовал кружочки деревень, расположенных возле тропы и на небольшом расстоянии от нее. Оморо тоже опустился на колени и, когда Кунта перестал рисовать, сказал:

– Я бы выбрал путь поближе к большинству деревень. Это будет дольше, но безопаснее.

Кунта кивнул, надеясь, что выглядит более уверенно, чем чувствует себя. Его поразила мысль о том, что, хотя трое друзей, которых он встретил, путешествуют вместе, они могут совершать ошибки. Он же пойдет с младшим братом, за которого придется отвечать. И никто не поможет ему, если что-то случится.

Кунта увидел, как Оморо обводит последнюю треть пути.

– В этом месте мало кто говорит на мандинго.

Кунта вспомнил уроки кинтанго и ответил, глядя прямо в глаза отцу:

– Солнце и звезды укажут мне путь.

Наступило молчание, потом снова заговорил Оморо:

– Думаю, я приду в хижину твоей матери.

Кунта был счастлив. Отец дал понять, что разрешает отправиться в путь и постарается убедить в этом Бинту.

У Бинты Оморо не задержался. Как только он вышел, она выскочила из дверей, прижав руки к трясущейся голове.

– Мади! Суваду! – крикнула она, и они тут же поспешили к ней, бросив своих сверстников.

Другие матери вышли из своих хижин, и незамужние девушки тоже. Все следовали за Бинтой, а она тащила своих сыновей в сторону колодца. Там женщины столпились вокруг нее, а она плакала и жаловалась, что у нее осталось лишь двое сыновей, потому что двух старших непременно похитит тубоб.

Девочка из второго кафо, желая быстрее поделиться известием о путешествии Кунты с Ламином, помчалась на пастбище, где мальчишки ее кафо пасли коз. Через какое-то время мальчишки прибежали с пастбища с широкими улыбками на лицах. Ламин мчался через всю деревню с таким гиком, что пробудил бы самих предков. Столкнувшись с матерью возле ее хижины, Ламин обнял Бинту, расцеловал ее в лоб и закружил вокруг себя, несмотря на сердитые крики. Когда он поставил ее на землю, она побежала за хворостиной и как следует вытянула его по спине. Она бы сделала это снова, но он уже бежал, не чувствуя боли, к хижине Кунты. Он ворвался, даже не постучав – немыслимая грубость. Но, посмотрев на лицо брата, Кунта решил ничего не говорить. Ламин стоял и смотрел на старшего брата. Он пытался что-то сказать, дрожал всем телом. Кунта с трудом сдержался, чтобы не обнять его – такую любовь к брату он испытывал в тот момент.

Кунта услышал собственный ворчливый голос:

– Вижу, ты уже все знаешь. Мы выходим завтра после первой молитвы.

Хотя Кунта уже был мужчиной, он все же постарался держаться подальше от Бинты, когда просил друзей позаботиться о его наделе и исполнить за него обязанности часового. Бинта так громко рыдала, что услышать ее не составляло труда. Она бродила по деревне, держа за руки Мади и Суваду.

– Только двое сыночков у меня осталось! – кричала она изо всех сил.

Но, как и все в Джуффуре, Бинта знала: что бы она ни сказала и ни сделала, последнее слово остается за Оморо.

Глава 30

У дерева странников Кунта помолился, чтобы их путешествие было безопасным. А чтобы оно было успешным, он за лапу привязал к нижней ветке принесенную курицу, и та кудахтала и хлопала крыльями, пока они с Ламином шагали дальше по тропе. Кунта не оборачивался, но он точно знал, что Ламин изо всех сил старается поспевать за ним и одновременно удерживать на голове тяжелый сверток – а еще сделать так, чтобы Кунта этого не заметил.

Через час тропа вывела их к низкому раскидистому дереву, сплошь увешанному бусами. Кунта хотел объяснить Ламину, что это означает: поблизости живут мандинго-кяфиры, неверующие язычники, которые нюхают табак и курят деревянные трубки с глиняными чашечками, а еще пьют пиво, приготовленное из меда. Но Ламину важнее всего было научиться дисциплине молчаливого хода. Кунта знал, что к полудню ноги Ламина будут страшно ныть и шея разболится от тяжелого свертка на голове. Но только продолжая шагать, несмотря на боль, Ламин сможет укрепить тело и дух. И в то же время Кунта знал, что привал нужно устроить до того момента, когда Ламин окончательно лишится сил, потому что иначе мальчик окончательно потеряет веру в себя.

Ближайшую деревню они миновали, и голые малыши из первого кафо, которые кинулись им навстречу, разочарованно убежали. Кунта по-прежнему не оборачивался, но знал, что при виде детей Ламин наверняка ускорит шаг и выпрямится, чтобы продемонстрировать свою силу и выносливость. Но как только деревенские дети остались позади, мысли Кунты унеслись куда-то далеко. Он думал о барабане, который решил сделать для себя. Сначала нужно было все продумать, как это делают резчики, работающие над масками и фигурками. Он уже приготовил отличную шкуру козленка и тщательно ее выделал. А еще он знал отличное место, где можно было найти превосходную древесину для корпуса – совсем рядом с рисовыми полями, на которых работали женщины. Кунта уже почти слышал голос своего барабана.

Тропа привела их в небольшую рощу, и Кунта усилил хватку на копье, как его учили. Он осторожно продолжал идти вперед, потом остановился и прислушался. Ламин стоял позади, смотрел на брата распахнутыми глазами и боялся даже дышать. Но через мгновение старший брат расслабился и зашагал дальше. В услышанных впереди звуках он узнал песню, которую мужчины мандинго часто пели за работой. Вскоре они с Ламином вышли на поляну и увидели двенадцать мужчин – те тянули на веревках выдолбленное каноэ. Они повалили дерево, выжгли середину, выдолбили ее и теперь тащили новую лодку к реке. После каждого рывка они пели следующую строку песни, и каждая кончалась словами: «Вместе дружно!» Каждый рывок перемещал лодку примерно на локоть. Кунта помахал мужчинам, они махнули ему в ответ, и братья пошли дальше. Кунта подумал, что нужно будет объяснить Ламину, кто эти мужчины и почему они делали каноэ из дерева, которое росло в лесу, а не на берегу реки. Эти мужчины жили в деревне Кереван, где делались лучшие лодки мандинго. Им было отлично известно, что плавучестью обладают только лесные деревья.

Кунта с теплотой подумал о тех троих юношах из Барры, которых они пытались догнать. Странно: они никогда ему раньше не встречались, но он думал о них как о братьях. Возможно, потому что они тоже мандинго? Они говорили не так, как он, но внутренне не отличались от него. Как и они, он решил покинуть деревню в поисках удачи, прежде чем вернуться домой перед следующим большим дождем.

Когда настало время дневной молитвы алансаро, Кунта сошел с тропы к небольшому ручью. Не глядя на Ламина, он снял сверток с головы, потянулся и наклонился к ручью, чтобы ополоснуть лицо. Потом он напился и начал молиться. Молясь, он услышал, как сверток Ламина рухнул на землю. Кончив молиться, Кунта обернулся, чтобы сделать брату выговор, но увидел, что тот ползет к воде из последних сил. И все же Кунта заговорил довольно сурово:

– Делай маленькие глотки!

Ламин пил, а Кунта думал. Он решил, что часа отдыха будет достаточно. Немного перекусив, он подумал, что Ламин сможет идти до закатной молитвы фитиро, и тогда можно будет устроить настоящий ужин и расположиться на ночлег.

Но Ламин так устал, что не мог даже перекусить. Он рухнул прямо у ручья, где пил, лицом вниз, вытянув руки ладонями вверх. Кунта подошел взглянуть на его ступни – те еще не кровоточили. Тогда Кунта и сам решил отдохнуть. Поднявшись, он вытащил из своего свертка сушеного мяса на двоих. Разбудив Ламина, Кунта дал ему мяса и сам съел свой кусок. Вскоре они снова вернулись на тропу, которая проходила мимо всех мест, отмеченных юношами из Барры на их импровизированной карте. Возле одной деревни они увидели двух старух и двух девушек, которые присматривали за детьми из первого кафо. Дети ловили крабов, окунали руки в маленький ручей и похвалялись своей добычей.

На закате Ламин все чаще стал хвататься за сверток на голове обеими руками. Впереди Кунта увидел большую стаю птиц, кружившихся низко над землей. Он резко остановился, скользнул в укрытие, и Ламин тоже рухнул на колени за большим кустом. Кунта свистнул особым образом, подражая брачному крику птицы, и вскоре несколько отличных жирных курочек откликнулись и подлетели ближе. Они сели на землю, склонили головки и принялись осматриваться. И тут стрела Кунты поразила одну из них. Свернув птице голову, он выпустил кровь, а пока птица жарилась, ловко устроил небольшой шалаш. Потом помолился, прежде чем разбудить Ламина, который мгновенно заснул, стоило ему лишь снять сверток с головы. Ламин с аппетитом съел свою порцию и устроился на мягком мхе под покатой крышей из пышных веток. Он заснул, где лежал, буквально через минуту.

Кунта сидел возле шалаша, обхватив колени. Где-то рядом затявкали гиены. Какое-то время он развлекался, распознавая звуки леса. Где-то трижды прозвучал голос рога – Кунта знал, что это в ближайшей деревне мужчин созывают на молитву. Алимамо дует в полый слоновий бивень. Жаль, что Ламин не слышал этого странного звука, напоминающего человеческий голос. Но потом он подумал, что сейчас его брат вообще ничего не хочет слышать – только спать. Кунта помолился и тоже заснул.

После рассвета они прошли мимо той деревни и услышали ритмичный стук: женщины толкли кускус в ступках, готовя завтрак для своих близких. Кунта почти ощутил вкус утренней каши, но останавливаться они не стали. Чуть дальше располагалась другая деревня. Когда они подходили к ней, мужчины выходили из мечети, а женщины хлопотали вокруг костров. Еще дальше Кунта увидел возле тропы сидящего старика. Он согнулся чуть не до земли над раковинами каури. Старик раскладывал и перекладывал раковины на плетеном бамбуковом коврике, что-то бормоча себе под нос. Не желая его тревожить, Кунта хотел пройти мимо, но старик поднял голову и поприветствовал их.

– Я из деревни Кутакунда, что в царстве Вули, где солнце поднимается над лесом Симбани, – произнес он высоким, надтреснутым голосом. – А вы откуда?

Кунта назвал деревню Джуффуре, и старик кивнул:

– Я про нее слышал.

Он сказал, что гадает на раковинах каури, как сложится его путь в город Тимбукту.

– Я хочу увидеть этот город, прежде чем умру, – сказал старик. – Не можете ли вы помочь мне?

– Мы бедны, но будем рады разделить с тобой все, что у нас есть, дедушка, – сказал Кунта, опуская на землю свой сверток.

Порывшись в нем, он достал немного сушеного мяса и отдал старику. Тот поблагодарил и положил еду на колени.

Посмотрев на юношей, он спросил:

– Вы братья? И путешествуете вместе?

– Да, дедушка, – ответил Кунта.

– Это хорошо! – улыбнулся старик и поднял две раковины каури. – Положи ее в свою охотничью сумку, и она принесет тебе выгоду, – сказал он Кунте, протягивая ему одну раковину. – А ты, юноша, – протянул старик вторую раковину Ламину, – храни ее, пока не станешь мужчиной и не получишь собственную охотничью сумку.

Юноши поблагодарили старика, а он пожелал им милости Аллаха.

Они долго шли молча, но потом Кунта решил, что настало время нарушить молчание. Не останавливаясь и не оборачиваясь, он заговорил:

– Есть такая легенда, младший брат, что странствующие мандинго дали имя тому месту, куда хочет добраться старик. Они обнаружили там насекомое, которого не видели прежде, и назвали место «тумбо куту», то есть «новое насекомое».

Ламин не отвечал, и Кунта обернулся. Ламин далеко отстал. Раскрытый его сверток лежал на земле, и Ламин согнулся над ним, пытаясь увязать его снова. Кунта зашагал к нему и понял, что веревки, которыми был увязан сверток, ослабели и брат ухитрился снять сверток и заняться работой совершенно бесшумно, не желая нарушать правило бесшумного странствия. Он даже не попросил Кунту остановиться. Помогая брату увязать сверток, Кунта заметил, что ступни Ламина кровоточат. Но этого следовало ожидать, так что он ничего не сказал. Когда Ламин поднял сверток на голову и зашагал дальше, в глазах его блестели слезы. Кунта ругал себя за то, что не заметил остановки Ламина: ведь так он мог уйти довольно далеко.

Они прошли совсем немного, как вдруг Ламин вскрикнул. По-думав, что брат наступил на шип, Кунта обернулся. Брат смотрел наверх – на толстой ветке, под которой они вот-вот должны были пройти, устроилась крупная пантера. Пантера зашипела, лениво поднялась, скользнула в ветви дерева и скрылась из виду. Потрясенный Кунта остановился, встревоженный и сердитый. Он злился на самого себя. Как он мог не заметить пантеру? Скорее всего, животное ловко замаскировалось и не собиралось нападать на людей – большие кошки делают это, только когда очень голодны. Они редко даже на дичь нападают среди дня, а на людей почти никогда – если только не загнаны в угол, не спровоцированы и не ранены. Но перед глазами Кунты сразу же встала давняя картина – растерзанная пантерой коза, которую он не смог спасти в бытность свою пастухом. Он явственно услышал суровые слова кинтанго: «Охотник должен обладать острым чутьем. Он должен слышать то, чего не слышат другие, чуять, чего другие не чуют. Он должен видеть даже в темноте». Но, углубившись в собственные мысли, он не заметил пантеру, которую увидел его младший брат. Такая привычка может стать источником серьезных неприятностей, и с ней нужно бороться. Кунта на ходу наклонился, подобрал небольшой камешек, трижды плюнул на него и бросил далеко назад, чтобы камешек увел за собой злых духов.

Они шли до заката. Из густого леса они вышли на равнину с масличными пальмами и мутными, мелкими ручьями. Они шли мимо жарких, пыльных деревень, где точно так же, как в Джуффуре, малыши бегали и кричали, а мужчины сидели под баобабом и женщины болтали у колодца. Кунта удивлялся: почему они позволяют своим козам бродить вокруг деревень вместе с собаками и курами, а не отгоняют их на пастбище, как это делали в Джуффуре. Он решил, что, наверное, у других людей другие обычаи.

Они шагали по сухой песчаной почве. Повсюду валялись высохшие плоды баобабов странной формы. Когда настало время молитвы, юноши остановились и слегка перекусили. Кунта проверил сверток Ламина и его ступни, которые кровоточили, но уже не так сильно. На ближайшем перекрестке братья подошли к старому сухому баобабу, о котором говорили юноши из Барры. Наверное, могучее дерево умирало сотни дождей, подумал Кунта. Обратившись к Ламину, он повторил слова одного из юношей: «Здесь покоится сказитель». Кунта знал, что сказителей хоронят не так, как обычных людей, а в стволах старых баобабов, потому что деревья и истории, которые хранили сказители, не подвластны времени.

– Мы почти пришли, – сообщил Кунта.

Как ему хотелось бы, чтобы его барабан уже был готов – ведь тогда он смог бы послать своим друзьям сигнал. На закате солнца они подошли к глиняным ямам – и там встретили юношей из Барры.

– Мы знали, что ты придешь! – радостно воскликнули они.

На Ламина они внимания не обратили, словно он был их собственным братом из второго кафо. После короткого разговора юноши с гордостью показали найденные ими крупицы золота. На следующее утро с первыми лучами солнца Кунта и Ламин присоединились к ним: они вырезали куски липкой глины и промывали их в больших калабашах. Поболтав калабаш, они осторожно сливали большую часть мутной воды, а потом ощупывали осадок на дне пальцами, чтобы найти крупицы золота. Обычно крупицы были с просяное зернышко, порой чуть крупнее.

Они работали так усердно, что на разговоры времени не оставалось. Ламин даже забыл о своих ноющих мышцах – так увлекла его охота за золотом. Драгоценные крупицы тщательно ссыпали в полые голубиные перья и закупоривали их клочком хлопка. Кунта и Ламин наполнили шесть перьев, когда юноши сказали, что на сегодня достаточно. Они собирались пойти дальше по тропе, чтобы охотиться на слонов и добывать слоновую кость. Им говорили, что старые слоны иногда ломают бивни, пытаясь подрыть небольшие деревья и кустарники. Они слышали, что существуют целые кладбища слонов, и если найти такое место, то можно сделать там целое состояние. Не хочет ли Кунта пойти с ними? Соблазн был очень велик – еще больше, чем охота за золотом. Но пойти с юношами он не мог – с ним был Ламин. Кунта поблагодарил их за приглашение и ответил, что должен вернуться домой с братом. Они тепло распрощались. Кунта взял с юношей обещание остановиться в Джуффуре, когда они будут возвращаться в Барру.

Обратный путь показался Кунте короче. Ступни Ламина кровоточили, но когда Кунта позволил ему нести перья с золотом, мальчишка зашагал быстрее.

– Матери это понравится, – заметил Кунта.

Трудно сказать, кто был счастливее: Ламин, который отправился в путь со старшим братом, или Кунта, который взял брата с собой точно так же, как когда-то его самого взял с собой отец. Когда-нибудь Ламин возьмет в путь Суваду, а Суваду – Мади. Они уже подходили к дереву странников Джуффуре, когда Кунта услышал, как сверток Ламина стукнул о землю. Он раздраженно развернулся, но тут увидел умоляющее лицо Ламина.

– Хорошо, заберешь его позже! – рявкнул он.

Ламин, не говоря ни слова и не обращая внимания на ноющие мышцы и кровоточащие ступни, побежал к деревне раньше Кунты. Тонкие ножки его мелькали быстрее, чем когда бы то ни было.

Когда Кунта входил в ворота деревни, возбужденные женщины и дети столпились вокруг Бинты. Бинта воткнула шесть перьев с золотом в волосы. Лицо ее сияло от радости и облегчения. Бинта и Кунта с нежностью смотрели друг на друга, обмениваясь традиционными приветствиями матери и взрослого сына, вернувшегося домой из странствия. Женщины разнесли весь о возвращении двух старших сыновей Кинте с золотом по всей деревне.

– На голове Бинты целая корова! – крикнула одна из старух.

В перьях действительно золота хватало на покупку коровы. И остальные подхватили ее слова.

– Ты все хорошо сделал, – сказал Оморо, когда Кунта подошел к нему.

Но их чувства, не выраженные словами, были гораздо сильнее чувств Бинты. В другие дни старейшины, завидев Кунту в деревне, заговаривали с ним и тепло улыбались, а он отвечал им с должным почтением. Даже сверстники Суваду из второго кафо приветствовали Кунту как взрослого. Они говорили: «Мира!», а потом стояли, приложив руки к груди, пока он проходил мимо. Как-то раз Кунта услышал, как Бинта говорила о «двух взрослых мужчинах, которых она вскормила». Узнав, что мать наконец-то поняла, что он – мужчина, Кунта преисполнился гордости.

Теперь Кунта с полным правом мог отказаться от еды Бинты и не позволять ей искать в его голове блох. Раньше она обиделась бы – но не сейчас. Теперь Кунта мог навещать ее в хижине тогда, когда ему захочется. Бинта же буквально сияла, даже напевала что-то себе под нос, когда готовила еду. Кунта мог спросить, не нужна ли ей помощь, она могла попросить его о чем-то, и он мог сделать это, когда у него будет время. Но стоило ему взглянуть на Ламина и Суваду, когда братья начинали возиться слишком шумно, они сразу же стихали и успокаивались. Кунте нравилось подбрасывать маленького Мади к потолку и ловить, а Мади это нравилось еще больше. Ламин же стал относиться к брату-мужчине как к кому-то, кто занимает второе место после Аллаха. Он ухаживал за семью козами Кунты (козы хорошо размножались), словно они были золотыми. И с охотой помогал Кунте обрабатывать его небольшой надел кускуса и земляных орехов.

Когда Бинте нужно было что-то сделать по дому, Кунта мог забрать у нее всех трех мальчишек, и она с улыбкой смотрела, как он шагает прочь, держа Мади на плече, а за ним семенят Ламин и Суваду. Кунте это очень нравилось – так нравилось, что ему хотелось завести такую же собственную семью. Но, конечно, лишь когда придет время – а до этого было еще очень далеко.

Глава 31

Когда это не мешало их обязанностям, новым мужчинам позволяли присутствовать на собраниях совета старейшин, которые каждую луну проходили под старым баобабом Джуффуре. Кунта и его товарищи устраивались с самого края. Шесть старейшин, сидевших на выделанных шкурах плечом к плечу, казались такими же старыми, как само дерево. Кожа их на фоне длинных белых одеяний казалась абсолютно черной. Лицом к ним находились те, чьи проблемы и споры старейшины разрешали. За просителями в соответствии с возрастом рядами сидели младшие старейшины, и среди них Оморо. А уже за ними располагались новые мужчины из кафо Кунты. И совсем позади могли сидеть женщины, хотя это случалось редко – разве что дело касалось кого-то из их ближайших родственников. Как-то давно на собрание пришли все женщины деревни – но такое происходило лишь тогда, когда дело могло дать пищу для сплетен.

Когда совет решал чисто организационные дела – например касательно отношений Джуффуре с другими поселениями, – женщины не приходили. А вот дела жителей деревни рассматривали большой и шумной толпой – но все смолкали, когда самый старый из старейшин поднимал свой посох, обшитый яркими бусинами, и ударял в стоящий перед ним тамтам, вызывая первого просителя. Очередь устанавливалась в соответствии с возрастом – дела тех, кто старше, рассматривали в первую очередь. Проситель поднимался, излагал свое дело, старейшины внимательно слушали его, глядя в землю. Потом проситель садился. После этого любой из старейшин мог задать ему вопрос.

Если дело касалось спора, то вызывали вторую сторону. Этому человеку тоже задавали вопросы, а потом старейшины отворачивались, чтобы обсудить дело, и это могло занять много времени. Иногда кто-то из них оборачивался и задавал свои вопросы. В конце концов старейшины поворачивались к собравшимся, просители снова поднимались, и главный старейшина произносил свое решение, а затем вызывал следующего.

Даже для новых мужчин подобные слушания давно стали рутиной. Те, у кого недавно родились дети, просили увеличить надел мужа и выделить дополнительный рисовый надел жене. Просьбы эти рассматривались очень быстро, равно как и просьбы о выделении первых наделов неженатым мужчинам – Кунте и его товарищам. В ююо кинтанго учил юношей никогда не пропускать собраний совета старейшин – только в самых крайних случаях. Решения старейшин расширяют знания мужчины, и когда пройдут должные дожди, он тоже займет место в совете. На первом собрании Кунта смотрел на Оморо. Отец сидел прямо перед ним. Кунта гадал, сколько сотен решений хранит в своей голове отец, хотя он еще и не стал старейшиной.

На том первом собрании, где был Кунта, обсуждали спор о земле. Двое мужчин предъявляли свои права на плоды деревьев, когда-то посаженных первым на земле, которая теперь принадлежала второму, потому что семья первого уменьшилась. Совет старейшин присудил плоды первому, сказав: «Если бы он не посадил деревья, то и плодов не было бы».

На других собраниях люди часто спорили из-за поломки или потери чего-то позаимствованного. Истинный хозяин всегда утверждал, что предметы эти были ценными и совершенно новыми. Если у ответчика не было свидетелей, которые могли бы эти утверждения опровергнуть, ему обычно приходилось заплатить или заменить сломанную или потерянную вещь новой. Кунта видел, как разозленные люди обвиняли друг друга в собственных неудачах, считая, что на них навели порчу злой магией. Один мужчина утверждал, что другой коснулся его петушиной шпорой, из-за чего он тяжело заболел. Молодая жена заявляла, что свекровь спрятала на ее кухне ветку кустарника бурейна, из-за чего вся ее еда имеет плохой вкус. Вдова жаловалась на то, что старик, притязания которого она отвергла, сыплет на ее пути толченую яичную скорлупу, из-за чего с ней случаются всякие неприятности. Если доказательства злой магии были достаточно убедительными, совет постановлял провести соответствующий ритуал и приглашал для этого ближайшего странствующего колдуна. Колдуна вызывали барабанами, а все расходы ложились на злоумышленника.

Кунта видел, как должников вынуждали отдавать долги, даже если для этого им приходилось продавать свое имущество, а если продавать было нечего, то они работали на земле кредитора в качестве рабов. Он видел рабов, которые обвиняли своих хозяев в жестокости, в предоставлении некачественной пищи или жилья или в том, что те забирали больше, чем полагалось по закону. Хозяева, в свою очередь, обвиняли рабов в обмане, в сокрытии части урожая, в плохой работе, в сознательной поломке орудий труда. Кунта видел, как старейшины тщательно обдумывали все доказательства и принимали во внимание репутацию каждого человека. Порой репутация рабов оказывалась гораздо лучше, чем их хозяев!

Но иногда хозяева и рабы вовсе не спорили. Кунта видел, как они вместе приходили на совет, чтобы старейшины позволили рабу жениться и войти в семью своего хозяина. Любая пара должна была сначала получить разрешение совета. Старейшины оценивали, не находятся ли будущие супруги в слишком близком родстве. Но даже если препятствий к браку не было, ответа приходилось ждать целую луну. За это время жители деревни могли приватно посетить старейшин и поделиться с ними хорошей и плохой информацией о будущих супругах. Хорошо ли они были воспитаны? Проявляли ли уважение к старшим? Не создавали ли трудностей для других людей, в том числе и для членов собственной семьи? Не проявляли ли нездоровых склонностей – например к обману или утаиванию истины? Не была ли девушка слишком раздражительной и сварливой? Не избивал ли коз юноша? В таких случаях в браке отказывали, поскольку считалось, что муж или жена могли передать подобные качества своим детям. Впрочем, насколько было известно Кунте еще до того, как он стал присутствовать на советах старейшин, большинству супругов брак позволяли, потому что их родители уже задали все подобные вопросы и сочли полученные ответы удовлетворительными – только после этого они дали свое согласие.

Но на собраниях совета Кунта узнал, что порой родителям не говорили того, что потом сообщали старейшинам. Кунта видел, как одному мужчине отказали в браке, когда появился свидетель, который заявил, что в бытность свою козьим пастухом этот юноша украл у него корзину, думая, что его никто не увидит. Тогда о преступлении не сообщили из жалости – ведь виновник был всего лишь мальчиком. Если бы об этом сообщили, то по закону ему отрубили бы правую руку. Кунта видел, как молодой вор, о преступлении которого стало известно, разрыдался и признался в своей вине перед повергнутыми в ужас родителями. Девушка, на которой он хотел жениться, разразилась слезами. Вскоре после этого юноша исчез из Джуффуре, и больше о нем никто не слышал.

В течение нескольких лун Кунта присутствовал на собраниях совета, и он понял, что больше всего проблем у женатых людей – особенно у мужчин, которые имели двух, трех или четырех жен. Такие мужчины чаще всего обвиняли жен в супружеской неверности. Если обвинения мужа поддерживали другие свидетели, то обидчику приходилось нелегко. Если он был богат, старейшины могли приказать ему отдавать оскорбленному мужу свое имущество, одну вещь за другой, пока тот не скажет: «Довольно» – а такое могло произойти, когда у обидчика в хижине вообще ничего не оставалось. Когда же обидчик оказывался бедным, что случалось довольно часто, старейшины могли приказать ему какое-то время трудиться на мужа – время определялось степенью обиды. А одного мужчину, который постоянно развлекался с чужими женами, старейшины приговорили к публичной порке – оскорбленный муж должен был нанести ему тридцать девять ударов плетью по обнаженной спине на центральной площади деревни – таков был старинный мусульманский обычай «сорок за вычетом одного».

Увиденное и услышанное от оскорбленных жен и мужей на собрании совета немного охладило желание Кунты иметь семью. Мужчины заявляли, что жены их не уважают, ленятся, не хотят заниматься с ними любовью, когда приходит их очередь. А с некоторыми женщинами вообще невозможно жить. Обвиненные жены приводили свои аргументы, и их поддерживали свидетели. Но если свидетелей не находилось, то старейшины позволяли мужу вынести из хижины жены три принадлежавшие ей вещи, а затем в присутствии свидетелей трижды повторить: «Я с тобой развожусь!»

Главным же обвинением со стороны жены – если такое вы-двигалось, то на собрание старейшин приходили все женщины деревни! – было утверждение, что ее муж не мужчина, то есть он не удовлетворяет ее в постели. Тогда старейшины назначали трех зрелых людей – из семьи оскорбленной жены, из семьи мужа и из совета старейшин. В назначенное время эти трое наблюдали за мужем и женой в постели. Если двое из трех говорили, что жена права, она получала развод, а ее семья забирала коз, отданных в приданое. Но если двое считали, что муж справляется хорошо, он не только возвращал своих коз, но еще мог и побить жену и развестись с ней, если у него было такое желание.

С того времени, когда Кунта стал мужчиной, прошло несколько дождей, но ни одно дело, рассматриваемое советом старейшин, не вызывало у него и его сверстников такого интереса, как то, которое началось со слухов и сплетен относительно двух старших членов их кафо и двух самых привлекательных вдов Джуффуре. Когда дело наконец дошло до совета старейшин, почти все в деревне собрались у баобаба, чтобы занять самые удобные места. Сначала, как обычно, рассматривали дела людей старых, а потом подошла очередь Дембо Дабо и Кади Тамба, которые больше дождя назад уже получили развод, а теперь снова пришли на совет. Широко ухмыляясь и потирая руки, они просили у старейшин разрешения жениться. Но ухмылки сошли с их лиц, когда старейшина сурово сказал:

– Вы требовали развода, следовательно, не можете жениться вновь – пока между вами не окажется другой жены и мужа.

Сзади раздались изумленные вскрикивания. Барабан вызвал следующих просителей:

– Туда Тамба и Калилу Контех! Фанта Беденг и Сефо Кела!

Двое юношей из кафо Кунты и две вдовы выступили вперед. За всех говорила высокая вдова Фанта Беденг. Судя по всему, она тщательно продумала свое выступление, и все же ее беспокойство явно ощущалось.

– Туде Тамбе тридцать два дождя, а мне тридцать три, – сказала она. – Нам вряд ли удастся найти себе мужей.

Она просила совет одобрить дружбу-терийю: они с Тудой Тамбой будут готовить еду и спать с Сефо Келой и Калилу Контехом соответственно.

Старейшины задали всем четырем несколько вопросов – вдовы отвечали уверенно, друзья Кунты не очень, хотя за ними никогда не замечалось особой робости. Старейшины отвернулись и стали совещаться. Зрители были так напряжены, что слышно было, как на землю падает надкусанный земляной орех. Наконец старейшины повернулись:

– Аллах одобряет! Вдовы получат мужчин, а молодые мужчины – бесценный опыт, который пригодится им потом в семейной жизни.

Главный старейшина дважды ударил в тамтам и сурово посмотрел на оживившихся женщин, сидевших позади. Когда они умолкли, раздалось очередное имя:

– Джанкех Джаллон!

Пятнадцатилетнюю девушку слушали последней. Все в Джуффуре танцевали от радости, когда Джанкех удалось сбежать от похитившего ее тубоба и вернуться домой. Но через несколько лун оказалось, что она беременна, хотя и не замужем, и это породило много сплетен. Молодая и сильная девушка вполне могла бы стать третьей или четвертой женой старого мужчины. Но у нее родился странный ребенок – кожа у него была смуглой, как выделанная шкура, и очень необычные волосы. Куда бы Джанкех Джаллон ни пошла, люди отворачивались и старались побыстрее уйти. На глазах девушки блестели слезы, когда она спрашивала у старейшин, что ей делать. Старейшины даже совещаться не стали. Главный старейшина сказал, что это серьезное и сложное дело нужно тщательно обдумать. Решение будет вынесено на собрании на следующей луне. После этого пятеро старейшин поднялись и ушли.

Встревоженный и не удовлетворенный исходом собрания, Кунта сидел на своем месте, когда его сверстники и другие слушатели поднялись и потянулись к своим хижинам, обсуждая услышанное. Он все еще размышлял, когда Бинта принесла ему ужин. За едой он не сказал ей ни слова. Мать тоже молчала. Вечером он взял копье, лук и стрелы, подозвал свою собаку-вуоло и отправился охранять деревню – на этой неделе была его очередь. На посту Кунта продолжал думать о смуглом ребенке со странными волосами, о его еще более странном отце, о том, съел ли бы этот тубоб Джанкех Джаллон, если бы ей не удалось сбежать, или нет.

Глава 32

На залитом лунным светом поле земляных орехов Кунта ловко забрался на шест и, скрестив ноги, уселся на смотровую платформу, устроенную в развилке высоко над землей. Положив рядом оружие – кроме копья, он захватил с собой топор, чтобы на следующее утро срубить-таки дерево для своего барабана, – он смотрел, как его собака-вуоло снует по полям, что-то вынюхивая и высматривая. В первые месяцы сторожевой службы несколько дождей назад Кунта хватался за копье, даже когда в траве пробегала мелкая крыса. Каждая тень казалась ему обезьяной, каждая обезьяна – пантерой, а каждая пантера – тубобом. В конце концов его глаза и уши привыкли к работе. Со временем он даже научился различать рычание льва и леопарда. Гораздо труднее было привыкнуть бодрствовать всю ночь. Когда он погружался в свои мысли, а такое случалось часто, то попросту забывал, где находится и что должен делать. Но со временем он научился и бдительно сторожить поля и думать о своем одновременно.

Сегодня Кунта думал о дружбе-терийе, которую старейшины позволили двум его друзьям. Несколько лун они говорили Кунте и его товарищам, что собираются обратиться в совет, но им никто не верил. А теперь все произошло. Может быть, прямо сейчас, думал Кунта, друзья его исполняют акт терийя в постели со своими вдовами. Кунта даже выпрямился, представив, как это может быть.

О том, что скрывает женская одежда, Кунта знал мало – и только из рассказов своих сверстников. Он знал, что во время переговоров о браке родители девушек должны подтвердить девственность невест, чтобы получить лучшую цену. А еще он знал, что у женщин бывают кровотечения. Каждую луну к ним приходит кровь – а еще когда они рожают детей. И еще в первую брачную ночь. Все знали, что на следующее утро свекровь и теща приходят в хижину молодых супругов и складывают в плетеную корзину белое покрывало, на котором они спали. Кровь на покрывале подтверждала девственность невесты. Только после этого алимамо брался за барабан и призывал милость Аллаха на молодых супругов. Если ткань не была запачкана кровью, молодой муж покидал хижину и в присутствии двух матерей трижды возглашал: «Я с тобой развожусь!», чтобы все слышали.

Терийя была совсем другим делом – молодые мужчины просто спали с согласными на это вдовами и ели их пищу. Кунта вспомнил, как во время совета старейшин посматривала на него Джинна М’баки, не скрывая своих желаний. Почти не сознавая того, Кунта сжал свой затвердевший фото, но сдержался и не стал поглаживать его, потому что тем самым он согласился бы с тем, чего хотела вдова, а о таком было стыдно даже подумать. Кунта твердил себе, что его вовсе не тянет к вдове. Но теперь, когда он стал мужчиной, у него есть все права думать о терийе – и старейшины показали, что этого нечего стыдиться.

Кунта вспомнил девушек, мимо которых они с Ламином проходили, возвращаясь из похода за золотом. Их было с десяток, все восхитительно черные, в облегающих платьях, ярких бусах и браслетах, с высокими грудями и множеством тонких косичек. Когда он проходил мимо, они вели себя так странно, что он не сразу понял: они отворачиваются, встретив его взгляд, не потому что он им не интересен. Просто они хотят, чтобы он заинтересовался ими.

Женщины такие странные, думал он. В Джуффуре ровесницы никогда не обращали на него внимания – даже не отворачивались. Может быть, они просто знали, что он собой представляет? Или знали, что он намного моложе, чем кажется, – слишком молод, чтобы заинтересовать женщину? Девушки из другой деревни, увидев странствующего мужчину с мальчиком, думали, что ему не меньше двадцати или двадцати пяти дождей – они не знали, что ему всего семнадцать. А если бы узнали, то со смехом отвернулись бы. Но ведь вдова отлично знала, как он молод, а ей он был интересен. Может быть, ему еще повезло, что он так молод. Иначе девушки Джуффуре вешались бы на него, как девушки из той деревни. Кунта знал: всем девушкам нужно одно – брак. А Джинна М’баки слишком стара, чтобы искать что-то, кроме дружбы-терийи. Зачем мужчинам жениться, если они могут найти женщин, которые будут им готовить и с которыми можно будет спать без брака? Наверное, тому есть объяснения. Может быть, только в браке у мужчины могут быть сыновья? Это хорошо. А как можно научить чему-то сыновей, не прожив достаточно долго, чтобы самому узнать все о мире, – не только от отца, арафанга и кинтанго, а изучив все самостоятельно, как это сделали его дядья?

Дядья его до сих пор не женились, хотя были старше отца. У большинства мужчин их возраста уже появились вторые жены. Интересно, не собирается ли Оморо взять вторую жену? Эта мысль так поразила Кунту, что он резко выпрямился. А что думает об этом его мать? Что ж, Бинта как старшая жена сможет указывать младшей на ее обязанности и следить за тем, чтобы она работала. И Бинта сама определит очередь, как они будут спать с Оморо. Поладят ли две женщины? Нет, Кунта был уверен, что Бинта не похожа на старшую жену кинтанго, которая постоянно кричала на младших жен, оскорбляла их и держала в постоянном напряжении – у бедного кинтанго не было ни минуты покоя.

Кунта сменил позу, вытянув ноги так, чтобы они слегка свисали с помоста, а то мышцы уже стали затекать. Собака-вуоло свернулась клубком на земле, ее гладкий коричневый мех блестел в лунном свете, но Кунта знал, что она лишь дремлет, а нос и уши ее чутко следят за всем, что происходит вокруг. Стоит ей почуять какой-то чужой запах или услышать звук, собака вскочит и с лаем бросится на павианов, которые стали совершать набеги на поля земляных орехов почти каждую ночь. Долгой ночью мало что нравилось Кунте больше, чем звуки стычки павианов с большой кошкой в кустах. Такое случалось раз десять за ночь. Особенно нравились ему жалкие визги, означавшие, что очередной павиан стал жертвой пантеры.

Но той ночью все было тихо и спокойно. Кунта сидел на краю платформы и смотрел на поля. Единственным происшествием за ночь стало появление мерцающего желтого света за высокой травой: там пастух-фулани размахивал зажженным факелом, чтобы отогнать какого-то зверя, наверное, гиену, которая слишком приблизилась к его коровам. Фулани так хорошо следили за скотом, что многим казалось: они умеют разговаривать со своими животными. Оморо говорил Кунте, что в уплату за свои труды пастух-фулани каждый день сцеживает немного крови из шеи коровы, смешивает ее с молоком и пьет. Какой странный народ, думал Кунта. Хотя они не мандинго, но тоже из Гамбии, как и он сам. А как же сильно отличаются люди – и их обычаи, – которые живут за пределами их страны.

Вернувшись с Ламином из похода за золотом, Кунта целую луну раздумывал над новым путешествием – на сей раз настоящим. Он знал, что другие юноши из его кафо собираются в путь после сбора урожая кускуса и земляных орехов. Но никто не решался идти далеко. Кунте же хотелось добраться до далекого места, называемого Мали, где, как рассказывали Оморо и его дядья, триста или четыреста дождей назад появился род Кинте. Предки Кинте были искусными кузнецами. Они покорили огонь и делали железное оружие для войны и орудия для обработки полей. Все их потомки и все люди, которые работали на них, носили имя Кинте. Часть рода перебралась в Мавританию, и там родился великий дед Кунты.

Пока никто, даже Оморо, не знал о его великом плане. Кунта в строжайшей тайне обсудил с арафангом лучший путь до Мали. Арафанг нарисовал на пыли карту и, указывая на нее пальцем, сказал, что нужно шесть дней идти по берегам Камби Болонго в направлении, куда все смотрят во время молитв Аллаху. Там будет остров Само. За ним река сужается и резко сворачивает налево, а потом начинает вилять и извиваться, как змея. Там начинается много болонгов – таких же широких, как сама река. Болотистые берега теряются в густых мангровых зарослях, высота которых порой превышает рост десяти мужчин. Учитель сказал, что на берегах реки множество обезьян, гиппопотамов, крокодилов и огромные стада павианов, до пятисот штук в каждом.

Но два-три дня этого тяжелого пути должны привести Кунту ко второму большому острову. На низких илистых берегах острова возвышаются небольшие скалы, поросшие кустарником и невысокими деревьями. Тропа, идущая вдоль реки, приведет его к деревням Бансанг, Карантаба и Диабугу. И вскоре он пересечет восточную границу Гамбии и попадет в царство Фулладу. За полдня пути он дойдет до деревни Фатото. Из сумки Кунта достал кусочек выделанной шкуры, полученный от арафанга. На нем учитель написал имя своего друга в Фатото, который объяснит Кунте, как ему двигаться следующие двенадцать-четырнадцать дней. За это время он должен добраться до страны, называемой Сенегалом. А уже за ней, по словам арафанга, находится Мали и Каба, куда так стремится Кунта. На то, чтобы добраться туда и вернуться, по подсчетам арафанга, должно было хватить одной луны – не считая времени, которое Кунта захочет провести в Мали.

Кунта столько раз рисовал маршрут на полу своей хижины и стирал, чтобы не увидела Бинта, что, сидя на своем навесе над полями земляных орехов, он буквально видел его. Мысли о приключениях, которые ожидают его в пути – и в самом Мали, – заставляли Кунту беспокойно ерзать на месте. Ему страшно хотелось рассказать Ламину о своем плане – он не просто хотел поделиться своим секретом, но еще и взять младшего брата с собой. Он знал, как похвалялся Ламин их совместным путешествием. К тому времени Ламин уже станет мужчиной и будет опытным и надежным спутником. Но главным мотивом – Кунта вынужден был признаться – было желание иметь компанию в пути.

Какое-то время Кунта сидел в темноте, улыбаясь. Он представлял лицо Ламина, когда тот узнает о планах брата. Конечно, Кунта скажет об этом как бы невзначай, словно эта мысль только что пришла ему в голову. Но прежде нужно поговорить с Оморо. Он догадывался, что почувствует отец. Он будет страшно горд. И даже Бинта хотя и будет беспокоиться, но встревожится меньше, чем прежде. Кунта размышлял, что можно принести Бинте из Мали, чтобы она оценила это больше, чем перья с золотом. Может быть, красивые горшки или кусок ткани? Оморо и дядья говорили, что в старину женщины Кинте славились в Мали своими красивыми горшками и тканями. Может быть, женщины Кинте и сегодня делают такие вещи?

А когда он вернется из Мали, думал Кунта, можно будет придумать новое путешествие на следующий дождь. Он даже может отправиться за бескрайние пески вместе с большими караванами странных животных, у которых вода хранится в двух горбах на спине. О них рассказывали ему дядья. Калилу Контех и Сефо Кела будут довольствоваться своими старыми и безобразными вдовами-терийя, а он, Кунта Кинте, совершит паломничество в саму Мекку. Поймав себя на том, что он смотрит в сторону священного города, Кунта обнаружил крохотный желтый огонек далеко за полями. Там пастух-фулани готовил себе завтрак. Кунта даже не заметил, как начался восход.

Потянувшись за оружием, чтобы идти домой, Кунта увидел топор и вспомнил, что хотел срубить дерево для барабана. Но он устал. Лучше он срубит дерево завтра. Но ведь он уже на полпути к лесу. Если не сделать этого сегодня, придется все отложить до следующей вахты, то есть на двенадцать дней. Кроме того, истинный мужчина не откладывает своих планов. Размяв ноги и не почувствовав судороги, Кунта спустился по шесту на землю, где его, виляя хвостом, уже поджидала собака-вуоло. Преклонив колени и прочитав молитву суба, Кунта поднялся, потянулся, вдохнул прохладный утренний воздух и зашагал к болонгу.

Глава 33

Кунта шагал по влажной земле, чувствуя знакомые запахи лесных цветов. На траве в первых лучах солнца блестела роса. Ястребы кружили над головой, выискивая добычу, а в канавах вдоль полей громко квакали жабы. Кунта обошел дерево, чтобы не потревожить сидящих на ветках дроздов, похожих на блестящие черные листья. Впрочем, он зря старался – стоило ему миновать дерево, как громкое карканье заставило его обернуться: сотни ворон безжалостно согнали дроздов с облюбованного ими дерева.

Кунта побежал. Он дышал глубоко и ровно, не сбиваясь с ритма. Он почувствовал мускусный аромат мангров – совсем рядом начинались низкие, густые кусты, которые тянулись далеко от берегов болонга. Завидев его, дикие свиньи завизжали и бросились бежать. Они вспугнули павианов, которые начали лаять и ворчать. Крупные самцы быстро попрятали самок и детенышей за спину. Если бы Кунта был моложе, он обязательно бы остановился, чтобы передразнить павианов – поворчать и попрыгать у них на глазах. Мальчишки никогда не упускали возможности подразнить павианов, а те злились, грозили кулаками и даже порой кидали камни. Но Кунта больше не был ребенком. Он научился относиться ко всем созданиям Аллаха так же, как хотел бы, чтобы относились к нему: с уважением. Колеблющиеся белые облака цапель, журавлей, аистов и пеликанов поднимались при его приближении, когда он пробирался по мангровым зарослям к болонгу. Впереди бежала собака-вуоло – она гонялась за водяными змеями и черепахами, которые соскальзывали с отмелей в воду, не оставляя даже следа.

Как всегда, приходя сюда после ночной вахты, Кунта немного постоял на краю болонга. Сегодня он смотрел, как серая цапля, вытянув длинные тонкие ноги, летит на высоте копья над бледно-зеленой водой и от каждого взмаха ее крыльев на воде поднимается рябь. Хотя цапля высматривала мелкую рыбешку, Кунта знал, что это лучшее место на болонге для ловли больших рыб куджало. Кунта ловил их для Бинты, и она готовила рыбу с луком, рисом и горькими помидорами. Время завтрака уже подошло, и Кунта почувствовал голод при одной мысли о еде.

Чуть ниже по течению Кунта вышел на тропинку, которую сам протоптал к старому мангровому дереву. Дерево уже хорошо знало его – так часто он здесь бывал. Подтянувшись на нижней ветке, он забрался на свое любимое место у верхушки. Ясным утром солнце приятно грело ему спину. Он видел все – до следующего изгиба болонга, по-прежнему покрытого спящими птицами. За птицами начинались рисовые поля, испещренные маленькими бамбуковыми хижинами, где женщины могли оставлять своих младенцев. Интересно, в какой из них оставляла его мать, когда он был маленьким? Ранним утром это место всегда вселяло в Кунту ощущение глубокого покоя и восхищения. Нигде больше он такого не испытывал. Здесь он ясно осознавал, что все вокруг в руках Аллаха – такого чувства не было даже в деревенской мечети. Все, что Кунта видел, слышал и обонял с верхушки этого дерева, было древнее человеческих воспоминаний. И все это будет жить, когда он, и его сыновья, и сыновья его сыновей уйдут к предкам.

Отойдя от болонга, Кунта пошел на лучи солнца. Он добрался до окруженной высокой травой рощи, где собирался вырубить кусок бревна, подходящего для корпуса барабана размера. Если начать сушить и выделывать зеленую древесину сегодня, то дерево будет готово как раз к тому моменту, когда через полторы луны они с Ламином вернутся из путешествия в Мали. Входя в рощу, Кунта уголком глаза заметил быстрое движение. Это был заяц. Собака-вуоло бросилась за ним в высокую траву. Конечно, собака гналась за зайцем ради развлечения, а не ради еды – она громко лаяла. Кунта знал, что по-настоящему голодные вуоло никогда не лают на охоте. Заяц и собака скрылись из виду, но Кунта знал, что собака вернется, как только потеряет интерес к погоне.

Он направился в центр рощи, где можно было выбрать дерево со стволом нужного размера, гладкости и округлости. Мягкий мох пружинил под ногами. Кунта углублялся в рощу, и воздух здесь был влажным и холодным. Солнце не поднялось еще достаточно высоко, чтобы его лучи проникли сквозь густую листву. Положив оружие и топор у поваленного ствола, он бродил по роще, осматривая и ощупывая разные деревья и выбирая подходящее – чуть больше, чем ему нужно, ведь дерево должно было усохнуть. Он склонился над подходящим бревном и вдруг услышал резкий хруст сломавшегося сучка, а потом громкий крик попугая над головой. Наверное, собака вернулась, подумал он. Но тут же понял, что взрослая собака никогда не сломает сучка. Кунта мгновенно развернулся и словно в тумане увидел белое лицо, поднятую тяжелую дубинку, услышал тяжелые шаги. Тубоб! Он резко поднял ногу и ударил человека в живот. Живот был мягкий. Кунта услышал крик. Что-то тяжелое и твердое обрушилось на затылок Кунты и соскользнуло на его плечо. Зашипев от боли, Кунта повернулся спиной к мужчине, который, скорчившись, лежал у его ног, и замолотил кулаками по лицам двух чернокожих. Черные набросились на него с большим мешком. Другой тубоб размахивал короткой, толстой дубинкой – на этот раз Кунте удалось увернуться.

Ему нужно было какое-то оружие. Кунта прыгнул на своих преследователей – он кусался, царапался, наносил удары кулаками и коленями… Он даже не чувствовал боли от ударов дубинкой по спине. На него набросились трое. Земля пружинила под их весом. Чье-то колено ударило Кунту по спине – от боли у него перехватило дыхание. Он раскрыл рот и впился в чужую плоть. Зубы его кусали и рвали врага. Онемевшие пальцы нащупали лицо, и он сильно надавил на глаз. Он успел услышать вой человека, прежде чем тяжелая дубинка ударила его по голове.

Тут раздалось рычание собаки, крик тубоба, а потом жалкий скулеж. Поднявшись на ноги, извиваясь всем телом, чтобы уклониться от ударов дубинки, вытирая глаза от заливавшей их крови, Кунта увидел, как один чернокожий прикрывает лицо, а тубоб, придерживая окровавленную руку, стоит над трупом собаки. Двое других окружали его с поднятыми дубинками. Закричав от ярости, Кунта бросился на второго тубоба. Его кулаки крушили тело с силой толстой дубинки. Почти задыхаясь от ужасной вони тубоба, Кунта отчаянно пытался вырвать дубинку. Почему он их не услышал, не почувствовал, не ощутил их запаха?!

И тут дубинка чернокожего снова обрушилась на Кунту. Он рухнул на колени, и тубоб вырвался. Голова Кунты готова была взорваться. Он ревел и рычал, молотил руками в воздухе. Все расплывалось перед глазами от слез, крови и пота. Теперь Кунта сражался не просто за свою жизнь. Оморо! Бинта! Ламин! Суваду! Мади! Тяжелая дубинка тубоба ударила его в висок. И наступила темнота.

Глава 34

Кунте казалось, что он сошел с ума. Голый, закованный в цепи, он очнулся на спине рядом с двумя другими мужчинами. Вокруг царила полная темнота, было душно, жарко и удушающе воняло. Слышались крики, плач, молитвы, звуки рвоты. На груди и животе он ощутил собственную рвоту. Тело у него безумно болело – все четыре дня с момента поимки его жестоко избивали. Но больше всего болело место между лопаток, куда прижимали раскаленное железо.

Щеки коснулось толстое мохнатое тело крысы. Усатая морда обнюхивала его рот. Содрогнувшись от отвращения, Кунта отчаянно щелкнул зубами, и крыса убежала. В ярости Кунта тряхнул оковами, сковывающими его запястья и щиколотки. И тут же раздались сердитые вопли и ругань тех, кого он потревожил. Шок и боль еще более усилили его ярость. Кунта рванулся вверх и больно стукнулся головой о бревно – тем самым местом, куда его в лесу ударил тубоб. Задыхаясь и ворча, они с незнакомцем, находившимся рядом, дергали железные наручники, пока оба не рухнули без сил. Кунта почувствовал, что его тошнит. Он попытался сдержаться, но не смог. Из уголка рта просочилась кислая жидкость. Он лежал и хотел умереть.

Но потом Кунта сказал себе: чтобы сохранить силу и рассудок, нельзя терять контроль. Через какое-то время, почувствовав, что снова может двигаться, он очень медленно и осторожно ощупал скованное правое запястье и щиколотку левой рукой. Рука кровоточила. Он легонько потянул цепь – она оказалась соединена с левой щиколоткой и запястьем того, с кем он боролся. Слева от Кунты лежал другой человек, прикованный к нему за щиколотку. Он тихо стонал. Все они находились так близко друг к другу, что стоило кому-нибудь двинуться, и их плечи, руки и ноги соприкасались.

Вспомнив о бревне, о которое он ударился головой, Кунта приподнялся – ровно настолько, чтобы коснуться дерева, но не удариться. Места не хватало даже для того, чтобы сесть. Затылком он ощущал бревенчатую стену. «Я попал в ловушку, словно леопард», – подумал Кунта. Потом он вспомнил, как сидел в темноте в ююо во время посвящения в мужчины много дождей назад, и слезы подступили к глазам. Но Кунта сдержался. Он заставил себя думать о криках и рыданиях, которые раздавались вокруг. Наверное, в темноте еще много мужчин – кто-то рядом, кто-то подальше, кто-то позади, кто-то впереди, но все они в одном месте. Напрягшись, он расслышал другие крики, но они были приглушенными и шли снизу, из-под шершавой дощатой поверхности, на которой он лежал.

Прислушавшись внимательнее, он стал различать разные языки тех, кто его окружал. Фулани снова и снова кричал по-арабски: «Аллах в небесах, помоги мне!» Мужчина из племени серер хрипло выкрикивал имена своих родных. Но больше всех Кунта слышал мандинго: они переговаривались на сира канго, тайном языке мужчин, и сулили ужасные кары всем тубобам. Крики других Кунта понять не смог – слишком уж они перемежались рыданиями и стонами. Он не понял ни слов, ни языков, хотя и догадался, что некоторые люди вовсе не из Гамбии.

Кунта лежал и слушал и постепенно начал понимать, что пытается заглушить желание опорожнить кишечник – прошло несколько дней с последнего испражнения. Он изо всех сил пытался сдержаться, но не смог, и кал вышел между его ягодиц. Преисполненный отвращения к себе, ощущая непереносимую вонь, Кунта заплакал. Желудок его снова скрутила судорога, и кислая жидкость обожгла рот. За какие грехи его так наказывают? Он молился Аллаху, но не получал ответа. Неужели только за то, что он не помолился утром, когда отправился за деревом для барабана? Хотя он не мог опуститься на колени и не знал, где восток, Кунта закрыл глаза и начал молить Аллаха о прощении.

Потом он долго лежал, упиваясь своей болью. Постепенно ему стало ясно, что самая сильная – это не что иное, как голод. Ему пришло в голову, что он ничего не ел с вечера накануне поимки. Кунта попытался вспомнить, спал ли он за это время – и вдруг увидел, как идет по лесной тропе. За ним шли двое чернокожих, впереди два тубоба в странной одежде, с длинными волосами странного цвета. Кунта заставил себя открыть глаза и потряс головой. Он был весь в поту, сердце у него отчаянно стучало. Он спал, даже не сознавая этого. Это был кошмар? Или кошмаром была эта зловонная чернота? Нет, все вокруг было таким же реальным, как сцена в лесу, которую он только что увидел во сне. Против его воли кошмар вернулся.

Кунта вспомнил, что после драки с черными предателями и тубобами в роще он очнулся от оглушающей боли. Его связали, завязали ему глаза, стянули руки за спиной и обмотали щиколотки толстой веревкой с узлами. Он пытался освободиться, но его жестоко тыкали заостренными палками, пока кровь не потекла по ногам. Кунта поднялся на ноги и, подгоняемый острыми палками, зашагал, спотыкаясь, так быстро, как позволяли веревки.

Где-то на берегах болонга – Кунта понял это по звукам и мягко пружинящей почве под ногами – его затолкали в лодку. Глаза у него были завязаны, он мог лишь слышать, как ворчат черные предатели, сидящие на веслах. Стоило ему пошевелиться, как тубоб больно бил его. Сойдя на берег, они куда-то зашагали. Ночевали они в каком-то месте, где Кунту бросили на землю, привязав к бамбуковой изгороди. Без предупреждения с него сорвали повязку. Было темно, но Кунта рассмотрел бледное лицо стоявшего над ним тубоба и силуэты таких же, как он, рядом на земле. Тубоб держал кусок мяса, предлагая Кунте откусить. Кунта отвернулся и стиснул зубы. Тубоб зашипел от ярости, схватил его за горло и попытался силой разжать челюсти. Кунта не поддавался, и тогда тубоб сильно ударил его кулаком в лицо.

Больше ночью к нему никто не подходил. На рассвете Кунта начал осматриваться. К бамбуковым жердям были привязаны другие пленники, одиннадцать человек: шесть мужчин, три девушки и двое детей. Всех их тщательно охраняли вооруженные предатели и тубоб. Девушки были голыми – Кунта быстро отвел глаза: никогда прежде он не видел обнаженного женского тела. На лицах голых мужчин была написана смертельная ненависть. Они мрачно молчали. На их телах запеклась кровь от ударов кнутом. Девушки плакали – одна оплакивала близких, погибших в сожженной деревне. Другая раскачивалась взад и вперед, словно укачивая на сложенных руках младенца. Третья периодически вскрикивала, что она уходит к Аллаху.

В дикой ярости Кунта задергался, пытаясь порвать веревки. Тяжелый удар дубинкой лишил его чувств. Очнувшись, он обнаружил, что его раздели, голову побрили, а тело смазали красным пальмовым маслом. Около полуночи в рощу пришли два новых тубоба. Черные предатели, усмехаясь, быстро отвязали пленников и с криками выстроили их в шеренгу. Мышцы Кунты перекатывались под кожей от ярости и страха. Один из тубобов был маленьким и крепким, с белыми волосами. Другой, высокий и массивный, нависал над ним. Хмурое лицо его было покрыто шрамами. И все же черные предатели и остальные тубобы поклонились именно маленькому с белыми волосами.

Обведя взглядом всех, беловолосый тубоб сделал Кунте жест, чтобы тот вышел вперед. Кунта замешкался, и его тут же огрели кнутом. Он закричал от боли, а тубоб в ужасе отшатнулся. Черный предатель толкнул Кунту в спину, и он упал на колени. Голову его оттянули назад. Беловолосый тубоб спокойно раздвинул дрожащие губы Кунты и стал рассматривать его зубы. Кунта попытался вырваться, но получил еще один удар кнутом. По приказу он поднялся, дрожа всем телом. Тубоб ощупал его лицо, грудь, живот. Когда пальцы белого человека обхватили его фото, Кунта отпрянул назад с криком. Двое черных предателей, охаживая его кнутами, заставили Кунту согнуться пополам. Он с ужасом почувствовал, как ему разводят ягодицы. Потом беловолосый тубоб оставил Кунту в покое и точно так же осмотрел всех остальных – даже интимные места рыдающих девушек. Черные предатели кнутами и криками заставили пленников бегать по загону, а потом прыгать на месте.

Осмотрев пленников, беловолосый тубоб и здоровенный громила с исполосованным лицом отошли в сторону и о чем-то тихо заговорили. Потом беловолосый подозвал другого тубоба и ткнул пальцем в четырех мужчин, в том числе и Кунту, и в двух девушек. Тубоб был явно недоволен, он указывал и на остальных, в чем-то убеждая беловолосого, но тот был непреклонен. Все это время Кунта напрягался, стараясь ослабить веревки, голова его кружилась от ярости. Тубобы ожесточенно спорили. Через какое-то время беловолосый с отвращением написал что-то на листке бумаги, а другой тубоб сердито этот листок выхватил.

Когда черные предатели схватили его, Кунта задергался и завыл от ярости. Его усадили и заставили склонить голову. Расширенными от ужаса глазами он смотрел, как тубоб вытаскивает из костра длинный тонкий железный прут, который беловолосый привез с собой. Кунта и без того дергался и кричал, и тут раскаленное железо прижали к его спине. В бамбуковой роще раздавались крики несчастных пленников, которых клеймили одного за другим. Кунта увидел на спинах других знак «ЛЛ». Ожог быстро смазали красным пальмовым маслом.

Через час их выстроили в шеренгу, сковали кандалами и куда-то повели. Кнуты черных предателей гуляли по спинам тех, кто мешкал или спотыкался. Спина и плечи Кунты были покрыты кровоточащими ранами. Поздно вечером они пришли к двум каноэ, спрятанным под густыми, низко нависающими ветвями мангров у берега реки. Пленников разделили на две группы, посадили в каноэ, и лодки тронулись. Черные предатели гребли, а тубоб внимательно следил, чтобы никто не пытался сопротивляться.

Когда Кунта увидел впереди что-то огромное и темное, он понял, что это его последний шанс. Он вскочил на ноги и попытался спрыгнуть в воду. Поднялись крики и шум. Кунта чуть не перевернул каноэ, но он был скован с другими и так и не сумел вырваться. Он почти не ощущал боли от ударов кнутами и дубинками. Его били по бокам, спине, лицу, животу, голове. Каноэ стукнулось о бок большой темной махины. Сквозь боль Кунта чувствовал, как теплая кровь течет по его лицу. Где-то вверху перекликались тубобы. Потом его обвязали веревкой, и он не смог сопротивляться. Он поднимался по странной веревочной лестнице – сзади его толкали, сверху тянули. У него еще остались силы, чтобы яростно извернуться в последней попытке вернуть себе свободу. Его снова исполосовали кнутами, а потом схватили и потащили куда-то, где царила вонь, раздавались рыдания женщин и громкие ругательства тубобов.

Перед заплывшими от побоев глазами Кунта простирался лес ног. Прикрывая залитое кровью лицо локтем, он бросил взгляд вверх и увидел маленького тубоба с белыми волосами. Тот спокойно стоял и что-то записывал в небольшую книжку толстым карандашом. А потом Кунту схватили и швырнули на плоскую поверхность. Он успел увидеть высокие шесты, к которым были привязаны большие полотнища грубой белой ткани. В покое его не оставили, а поволокли по какой-то узкой лестнице туда, где царила полная темнота. В тот же момент в нос ему ударила невыносимая вонь. Он услышал крики ярости и гнева.

Когда тубоб в тусклом свете факелов, закрепленных в металлических держателях на кольце, сковывал ему запястья и щиколотки, Кунту вырвало прямо на него. Тубоб выругался и толкнул его назад, втиснув между двумя стонущими мужчинами. Несмотря на охватывающий его ужас, по движению фонарей Кунта понял, что тех, кого привезли вместе с ним, приковывают в других местах. А потом голова у него закружилась. Он подумал, что спит. И, к счастью, действительно заснул.

Глава 35

Только по грохоту открывающегося люка Кунта понимал, день сейчас или ночь. Услышав лязг засова, он поднимал голову – других движений кандалы и цепи делать не позволяли – и видел, как в трюм спускаются четыре тубоба. Двое держали факелы и кнуты, а двое других шли по узкому проходу с бадьей еды. Они швыряли оловянные миски с каким-то варевом прямо в грязь между двумя скованными рабами. Каждый раз, когда приносили еду, Кунта стискивал челюсти, предпочитая умереть от голода. Но боль в пустом желудке делала голод почти таким же мучительным, как и избиения. Когда ряд Кунты был накормлен, тубобы уносили оставшуюся еду куда-то вниз.

Иногда тубобы притаскивали новых узников – случалось это не так регулярно, как кормление, и обычно ночью. Пленники кричали и плакали от ужаса, когда их приковывали и втискивали в свободные места вдоль рядов нар из твердого дерева.

Однажды вскоре после кормления Кунта услышал странный приглушенный звук, от которого потолок над его головой начал вибрировать. Другие мужчины тоже его услышали. Стоны мгновенно прекратились. Кунта лежал, напряженно прислушиваясь. Казалось, над головой ходят сотни ног. А потом, гораздо ближе к ним, в темноте прозвучал другой звук: словно вверх очень медленно тащили какой-то тяжелый предмет.

Обнаженной спиной Кунта почувствовал странную вибрацию жесткой деревянной полки, на которой он лежал. В груди у него все сжалось. Он замер. Над собой он услышал глухие удары. Он знал, что это вытягивают цепи. Вся кровь прилила у него к голове, в висках застучало. А потом ужас стал нестерпимым, когда вся махина, где они находились, пришла в движение, унося их куда-то вдаль. Люди вокруг него закричали, кто-то начал молиться Аллаху и Духу Его, биться головой о полки, отчаянно дергаться в железных кандалах.

– Аллах, никогда больше я не буду молиться тебе реже пяти раз в день! – изо всех сил крикнул Кунта. – Услышь меня! Помоги мне!

Крики ярости, плач, молитвы продолжались. Стихли они, лишь когда изможденные мужчины один за другим лишались сил и падали, хватая ртом зловонный воздух в полной темноте. Кунта знал, что никогда больше не увидит Африку. Он отчетливо чувствовал всем телом медленное покачивание, порой настолько сильное, что его плечи, руки или бедра прижимались к тем мужчинам, с которыми он был скован. Он кричал так громко, что лишился голоса, и теперь кричал один лишь его разум: «Убей тубобов и их помощников, черных предателей!»

Когда люк открылся и появились четыре тубоба с бадьей еды, Кунта тихо плакал. И снова он сжал челюсти, несмотря на муки голода. Но потом вспомнил слова кинтанго: воины и охотники должны есть, чтобы быть сильнее других мужчин. Голод лишит его сил, и он не сможет убивать тубобов. И на этот раз, когда миску с едой швырнули между ним и его соседом, Кунта тоже погрузил пальцы в густое месиво. Это было похоже на молотый маис, сваренный с пальмовым маслом. Каждый глоток был мучителен – ведь он не ел так долго. И все же он глотал, пока миска не опустела. Еда комом легла в желудке, а вскоре подступила к горлу. Он не смог сдержаться, и через мгновение все съеденное оказалось на полу. По звукам, доносившимся отовсюду, он понял, что рвет не его одного.

Когда огни приблизились к концу длинной деревянной полки, на которой лежал Кунта, неожиданно раздался звон цепей, тяжелый удар, а потом истерический крик. Мужчина кричал на странной смеси мандинго и речи тубобов. Тубобы с бадьей еды громко расхохотались, потом послышался свист кнутов, и крики стихли, перейдя в невнятное бормотание и рыдания. Может ли это быть? Неужели он слышал, как тубоб говорил по-африкански? Или среди них оказался черный предатель? Кунта слышал, что тубобы часто предавали своих черных помощников и тоже превращали их в рабов.

Когда тубобы спустились ниже, на уровне Кунты воцарилась тишина, пока они не появились вновь с пустой бадьей. Они выбрались наружу и закрыли люк на засов. И в ту же минуту все заговорили на разных языках – словно загудел рой разозленных пчел. На полке, где лежал Кунта, раздался тяжелый удар, звон цепей, крик боли. Послышались громкие ругательства на том же истерическом мандинго. Кунта услышал мужской крик:

– Ты думаешь, я тубоб?

Раздались новые быстрые удары и отчаянные вопли. Потом удары прекратились, и темноту трюма пронзил визг, перешедший в ужасный булькающий звук, словно из человека вышибли дух. Новый звон цепей, удары босых пяток по доскам, а потом тишина.

Голова у Кунты кружилась, сердце колотилось. Люди вокруг стали кричать:

– Предатель! Предатель умер!

И Кунта стал кричать вместе с ними, отчаянно потрясая цепями. С лязгом открылся люк, в трюм проник дневной свет. Появились тубобы с факелами и кнутами. Они явно слышали крики в трюме. Хотя воцарилась почти полная тишина, тубобы пошли вдоль проходов, крича и раздавая удары кнутами налево и направо. Когда они ушли, не обнаружив мертвеца, все долго молчали. Потом Кунта услышал тихий, бестелесный смех с дальнего конца полки, где лежал мертвый предатель.

Следующее кормление было тяжелым. Тубобы словно что-то почувствовали. Удары сыпались чаще, чем обычно. Кунта дернулся и закричал, когда кнут ожег его ноги. Он понял: когда человек не кричит от ударов, ему достается еще больше. А потом он скорчился и принялся глотать безвкусное варево, следя глазами за движением факелов.

Все в трюме замерли, когда один из тубобов крикнул что-то остальным. Заметались факелы, раздались крики и проклятия. А потом один из тубобов пробежал по проходу и поднялся наверх. Вскоре он вернулся с двумя помощниками. Кунта слышал, как расковывают кандалы. Двое тубобов вытащили тело мертвеца в проход и поволокли наверх, а остальные с бадьей еды отправились дальше.

Тубобы с едой находились на нижнем уровне, когда в трюм спустились еще четыре тубоба. Они направились прямо туда, где был прикован предатель. Извернувшись, Кунта видел, как факелы поднялись вверх. Грязно ругаясь, два тубоба полосовали кого-то кнутами. Сначала человек молчал, хотя хлестали его так, что Кунта замер от ужаса. Потом избиваемый начал дергаться в цепях от мучительной боли – и от твердого желания не закричать.

Тубобы ругались еще громче. Потом они поменялись, и за кнут взялся другой. В конце концов избиваемый не выдержал – сначала он ругался на фула, потом кричал что-то неразборчивое, хотя явно на том же языке. Кунта вспомнил тихих, спокойных фула, которые всегда заботились о коровах мандинго. Избиение продолжалось, пока крики пленника не стихли. Потом четверо тубобов с ругательствами ушли, кашляя от невыносимого зловония.

Стоны фула раздавались во мраке трюма. А потом кто-то громко произнес на мандинго:

– Разделите его боль! В этом месте мы должны быть одной деревней!

Это говорил старейшина. Он был прав. Боль фула отозвалась в Кунте, как его собственная. Он чувствовал, как в груди закипает ярость. И одновременно ощущал ужас, какого не знал никогда раньше. Ужас этот пронизывал его до мозга костей. Кунте хотелось умереть, чтобы покончить со всем этим. Но он чувствовал, что должен жить, чтобы отомстить. Он заставил себя лежать неподвижно. Потребовалось время, но потом напряжение, мука и даже физическая боль стали стихать – боль осталась только между лопатками, где его кожи касалось раскаленное железо. Кунта почувствовал, что ему стало легче сосредоточиться на единственном выборе, который остался у него и у остальных. Либо они все умрут в этом кошмарном месте, либо им как-то удастся победить и убить тубобов.

Глава 36

Жалящие укусы, зуд во всем теле от вшей – с каждым днем жить становилось все труднее. В немыслимой грязи вши, как и блохи, размножались тысячами и вскоре покрыли все вокруг. Особенно они зверствовали в тех складках тела, которые были покрыты волосами. Подмышки и пах Кунты горели огнем. Свободной рукой он озверело чесался там, куда не доставала закованная рука.

Он все еще думал о том, чтобы вырваться и сбежать, но каждая такая мысль вызывала слезы ярости и отчаяния. Гнев нарастал в нем. Ему приходилось изо всех сил бороться с собой, чтобы обрести хоть какое-то успокоение. Хуже всего было то, что он не мог двигаться – совсем. Ему хотелось перекусить свои цепи, перегрызть их зубами. Кунта решил сосредоточиться на чем-то, найти хоть какое-то занятие для ума или рук – иначе он просто сойдет с ума, как уже произошло со многими, если судить по их крикам.

Лежа неподвижно и прислушиваясь к звукам дыхания своих соседей, Кунта научился понимать, кто спит, а кто бодрствует. Потом он стал концентрироваться на тех, кто находился дальше. Прислушиваясь к постоянным, повторяющимся звукам, он понял, что теперь может определить, откуда они исходят, почти точно. Ощущение было странным – теперь уши стали его глазами. Среди стонов и проклятий в непроглядном мраке он слышал, как кто-то бьется головой о доски. Появился еще один странный монотонный звук. Он периодически прекращался, потом возобновлялся вновь. Казалось, что два бруска железа трут друг о друга. Внимательно прислушавшись, Кунта решил, кто кто-то пытается перепилить оковы. Кунта часто слышал короткие восклицания и металлический звон, когда двое рабов начинали отчаянно бороться, дергая цепи, которыми были скованы их щиколотки и запястья.

Кунта потерял счет времени. Моча, рвота и кал, окружавшие его, скользким месивом покрывали твердые доски длинных полок, на которых лежали рабы. И когда он начал думать, что больше этого не вынесет, люк открылся и к ним спустились восемь тубобов. Они страшно ругались. Вместо привычной бадьи с едой они несли мотыги с длинными ручками и четыре больших чана. Кунта с изумлением увидел, что они совершенно голые. Голых тубобов сразу же начало рвать – еще сильнее, чем тех, что приходили раньше. При свете факелов они стали ходить вдоль проходов и мотыгами соскребать жуткую грязь в свои чаны. Когда чаны наполнялись, тубобы утаскивали их к люку, поднимали наверх и там опустошали, а потом возвращались снова. Тубобов рвало, лица их кривились в нечеловеческих гримасах, бесцветные тела были покрыты комьями грязи, которую они соскребали с досок. Но когда они закончили свою работу и ушли, в трюме ничего не изменилось – стояла такая же жара и удушающее зловоние.

Когда настало время раздачи еды, в трюм спустились не четыре тубоба, как обычно, а гораздо больше. Кунте показалось, что на ступенях лестницы столпилось человек двадцать. Он замер. Поворачивая голову туда и сюда, он увидел, как небольшими группами тубобы расположились в разных точках трюма. У некоторых были кнуты и оружие. Они охраняли тубобов с факелами, которые освещали полки с лежавшими на них рабами. Раздались странные резкие звуки, потом тяжелый звон цепей. Кунту охватил животный страх. Внезапно его закованную правую щиколотку дернули. С нарастающим ужасом он понял, что тубоб освобождает его. Зачем? Что еще страшного должно произойти? Он лежал неподвижно. Правая нога более не ощущала знакомой тяжести цепи. Вокруг себя он слышал те же резкие звуки. Звон цепей не прекращался. А потом тубобы начали кричать и размахивать кнутами. Кунта понял, что их заставляют сойти с полок. Вокруг раздались дикие крики на разных языках: мужчины поднимались и сразу же ударялись головой о низкий потолок.

Крики боли смешивались со свистом кнутов, когда очередную пару рабов вытаскивали в проход. Кунта и его сосед, волоф, обнялись на полке и стали неловко выбираться под сыплющимися на них ударами. Кто-то обхватил их за щиколотки и резко дернул вниз. В скользкой грязи рабов выстроили в шеренгу, осыпая ударами кнутов. Корчась и уворачиваясь в тщетных попытках избежать боли, Кунта увидел, что их ведут к открытому люку. Пару за парой рабов толкали к лестнице. Они неловко спотыкались в темноте и получали за это очередные удары. Кунта почти не чувствовал ног. Он, спотыкаясь, брел за волофом – руки их оставались скованными. Нагой, покрытый засохшей грязью, Кунта молился только об одном – чтобы его не съели.

Впервые за пятнадцать дней они оказались на дневном свете. Солнечный луч молотом ударил по глазам. Кунта покачнулся от мучительной боли и попытался прикрыть глаза свободной рукой. Босые ноги подсказали ему, что поверхность, по которой они идут, слегка покачивается. Слепо пробираясь вперед – зажмуренные веки, прикрытые рукой, все же пропускали мучительный слепящий свет, – Кунта тщетно пытался сделать вдох. Нос его был почти полностью забит. Тогда он раскрыл потрескавшиеся губы и глубоко вдохнул морской воздух – впервые в жизни. Кунта чуть не захлебнулся этой глубокой, абсолютной чистотой. Содрогнувшись, он рухнул на палубу, и его немедленно вырвало. Отовсюду доносились такие же звуки: людей рвало, цепи звенели, свистели кнуты, слышались крики боли и ругательства тубобов. А над головой раздавалось странное хлопанье.

Когда по его спине прогулялся очередной кнут, Кунта перекатился на бок и услышал стон своего спутника волофа, которому увернуться не удалось. Их полосовали, пока каким-то чудом им не удалось подняться на ноги. Кунта приоткрыл глаза, чтобы понять, можно ли избежать ударов. Но голова взорвалась новой болью. Мучители тащили их туда, где Кунта видел расплывающиеся фигуры других тубобов, которые надевали новые цепи на щиколотки рабов. Оказалось, что в трюме их было больше, чем он думал, – и тубобов тоже было гораздо больше. На ярком солнечном свете они выглядели еще более бледными. На лицах их он заметил отвратительные язвы болезни. Странные длинные волосы были желтыми, черными или красными. А у некоторых волосы росли даже вокруг ртов и под подбородком. Одни были тощими, другие жирными, многие с уродливыми шрамами от ножей. У некоторых не хватало руки, ноги или глаза. Спины многих были покрыты глубокими шрамами. Кунта вспомнил, как еще в Африке тубоб осматривал и пересчитывал его зубы – здесь же у многих тубобов во рту было всего несколько зубов.

Многие тубобы стояли вдоль поручней, вооруженные кнутами, длинными ножами и какими-то тяжелыми металлическими палками с дырой на конце. За ними Кунта увидел нечто поразительное – невероятное бесконечное пространство перекатывающейся синей воды. Он поднял голову, чтобы понять, что за хлопанье раздается над головой, и увидел огромные белые полотнища, привязанные к высоким шестам множеством канатов. Полотнища надувались от ветра. Повернувшись, Кунта увидел, что поперек гигантского каноэ построено высокое заграждение из бамбука, выше самого высокого мужчины. Примерно посередине зияло черное жерло огромной металлической штуки ужасного вида с длинным, толстым, полым стволом. Рядом виднелись стволы тех металлических палок, какие держали и тубобы у поручней. И здоровенная штуковина, и палки были направлены туда, где стояли он и остальные рабы.

Когда кандалы на ногах приковали к новой цепи, Кунта сумел наконец-то рассмотреть своего товарища по несчастью, волофа. Как и он сам, волоф был с головы до ног покрыт засохшей грязью. Возраста отца Кунты, Оморо, с классическими для своего племени чертами лица, он весь был очень черным. Спина его кровоточила от ударов кнута, клеймо, выжженное на спине, гноилось. Когда их взгляды встретились, Кунта понял, что волоф смотрит на него с тем же изумлением. В этой суете у них было время разглядеть и других голых мужчин – большинство рабов дрожали от ужаса. По чертам лица, племенным татуировкам и шрамам Кунта понял, что здесь были фула, джола, серер и волоф. Но больше всего оказалось мандинго, хотя были и такие, чье происхождение он не смог определить. Кунта с восторгом уставился на того, кто убил предателя. Это действительно был фула; на его теле засохла кровь от кнутов тубобов.

Вскоре их кнутами погнали туда, где еще одну цепочку из десяти человек мыли морской водой, которую доставали прямо из-за борта. Рабов обливали водой, а потом скребли щетками на длинных палках. Люди кричали от боли. Кунта тоже закричал, когда его окатили соленой водой. Кровоточащие раны от кнутов горели огнем. Сильнее всего болело обожженное место между лопатками. Он закричал еще громче, когда жесткая щетина содрала не только грязь, но и поджившие корочки на исполосованной кнутами спине. Он видел, как пенится и розовеет вода у ног. Потом их снова согнали на середину палубы. Кунта снова уставился вверх, где тубобы прыгали по канатам между шестами, словно обезьяны среди огромных белых полотнищ. Как бы ни был потрясен Кунта, жар солнца был приятен. Он ощутил огромное облегчение от того, что тубобы смыли с его тела хотя бы часть грязи.

Неожиданно раздались крики, от которых скованные мужчины буквально подскочили на месте. Из-за заграждения выбежали около двадцати женщин, по большей части девушек-подростков, и четверо детей. Все они были голыми. Цепей на них не было. Их гнали двое ухмыляющихся тубобов с кнутами. Кунта сразу же узнал девушек, которых подняли на борт вместе с ним. При виде тубобов, беззастенчиво пялившихся на обнаженных женщин, в душе его закипела ярость. Некоторые тубобы даже откровенно потирали свои фото. Нечеловеческим усилием воли он подавил желание наброситься на ближайшего тубоба – даже оружие его не сдержало бы. Кунта непроизвольно сжал кулаки, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и отвел глаза от напуганных женщин.

Потом тубоб, стоявший у поручней, начал растягивать и сжимать в руках странную складную штуку, издававшую сипящие звуки. К нему присоединился еще один – начал отбивать такт на африканском барабане. Подтянулись другие тубобы – они выстроились в неровную линию, а обнаженные мужчины, женщины и дети с изумлением смотрели на них. У тубобов в цепочке была длинная веревка, и каждый из них обмотал ею одну щиколотку – словно это была цепь, сковывающая рабов. Ухмыляясь, тубобы начали приседать и подниматься, перемещаясь короткими прыжками под бой барабана и сипящие звуки странного инструмента. Потом они и другие вооруженные тубобы сделали рабам знак, чтобы те прыгали точно так же. Но рабы стояли, словно окаменевшие. Ухмылки тубобов превратились в хмурые гримасы, и они снова взялись за кнуты.

– Прыгайте! – неожиданно крикнула самая взрослая женщина на мандинго.

По возрасту она была похожа на мать Кунты, Бинту. Подскочив на месте, она начала прыгать.

– Прыгайте! – пронзительно кричала она, глядя на девушек и детей, и те запрыгали, как она. – Прыгайте, чтобы убить тубобов!

Женщина сверкала глазами, сурово смотрела на обнаженных мужчин, руки ее двигались в ритме танца воинов. Смысл ее слов и движений дошел до рабов, и скованные парами мужчины один за другим начали подпрыгивать на месте. Цепи громко звенели. Кунта опустил голову. Он видел дергающиеся ступни, чувствовал, как подкашиваются колени. Ему не хватало голоса. Потом к женщине присоединились девушки, и их пение прозвучало бальзамом для измученной души Кунты. Но женщины пели о том, как ужасные тубобы каждую ночь забирают девушек в темные уголки и пользуются ими как собаками.

– Тубоб фа! (Убей тубоба!) – пели девушки с улыбками и смехом.

К ним присоединились обнаженные, подпрыгивающие на месте мужчины:

– Тубоб фа!

Тубобы, не понимавшие ни слова, усмехались. Некоторые даже начали хлопать в ладоши от радости.

Но колени Кунты подкосились, а горло перехватило, когда он увидел, что к ним приближается невысокий, плотный тубоб с белыми волосами, а за ним идет хмурый громила с исполосованным шрамами лицом. Они были там, где Кунту осматривали, избивали и заклеймили, прежде чем доставить на это огромное каноэ. В ту же минуту их увидели остальные рабы. Мгновенно воцарилась тишина. Слышно было только громкое хлопанье огромных полотнищ над головой. Даже тубобы замерли в присутствии этих двоих.

Громила что-то хрипло скомандовал, и остальные тубобы отошли от скованных рабов. На поясе громилы позвякивало большое кольцо, к которому были прикреплены тонкие блестящие предметы – Кунта видел, как другие тубобы с их помощью открывают цепи. А потом беловолосый тубоб пошел вдоль шеренги скованных людей, внимательно рассматривая их тела. Увидев воспалившиеся раны от кнута, гноящиеся крысиные укусы и ожоги, он смазывал их мазью из банки, которую подавал ему громила. Громила и сам присыпал запястья и щиколотки, натертые кандалами, желтоватым порошком. Когда тубобы приблизились к нему, Кунта съежился от страха и ярости. Но беловолосый тубоб смазал мазью воспаленные места, а громила присыпал его запястья и щиколотки порошком. Его не узнали.

Неожиданно среди тубобов начались крики и суета. Одна из девушек, которую доставили вместе с Кунтой, отчаянно билась в их руках. Ее зажали и бесстыдно лапали обнаженное тело. Девушка с криком перевалилась через поручни и рухнула вниз. Крики стали еще громче. Беловолосый тубоб и громила начали с грязными ругательствами хлестать кнутами по спинам тех, кто в угоду своей похоти позволил девушке ускользнуть.

Тубобы, сидевшие на шестах среди белых полотнищ, закричали, указывая на воду. Повернувшись, обнаженные рабы увидели, как девушка бьется в воде. Совсем рядом появились два темных плавника, которые быстро двигались прямо к ней. Раздался еще один крик, от которого Кунта похолодел. В воде что-то забилось, и девушка скрылась из виду, оставив после себя лишь красное пятно на поверхности. Впервые на палубе не свистели хлысты. Охваченные ужасом чернокожие покорно спускались в темный трюм, где их приковывали на прежние места. Голова Кунты кружилась. После свежего морского воздуха вонь стала совершенно невыносимой, а после солнечного света в трюме казалось темно, как в могиле. Когда обстановка стала привычнее, натренированное ухо Кунты подсказало ему, что тубобы вытаскивают на палубу перепуганных людей с нижнего уровня.

Через какое-то время он услышал правым ухом тихий шепот.

– Джула?

Сердце Кунты сильно забилось. Он плохо знал язык волофов. Но ему было известно, что волофы и другие племена словом «джула» обозначают путешественников и торговцев – преимущественно мандинго. Слегка повернув голову, чтобы быть ближе к волофу, Кунта прошептал:

– Джула. Мандинго.

Он напряженно ждал ответа, но волоф молчал. Кунта подумал, если бы он знал разные языки, как братья его отца, они могли бы поговорить… Но Кунте было стыдно связывать с этим местом дядьев, пусть даже в мыслях.

– Волоф. Джебу Манга, – снова раздался шепот соседа.

Теперь Кунта знал его имя.

– Кунта Кинте, – прошептал он в ответ.

Обоим отчаянно хотелось общения. Они по очереди называли разные слова на своих языках, обучая друг друга, как дети из первого кафо. Когда повисла пауза, Кунта вспомнил, как ночью охранял поля земляных орехов от набегов павианов. Тогда далекий костер пастуха-фулани вселял в него чувство уверенности и покоя. И ему всегда хотелось обменяться парой слов с человеком, которого он никогда не видел. Неожиданно это его желание осуществилось здесь – вот только теперь таким человеком стал волоф, и он, Кунта, ни разу не видел его за те недели, что они провели скованные друг с другом.

Кунта вспоминал все слова волофов, какие только слышал за свою жизнь. Он понимал, что и волоф поступает так же – вспоминает известные ему слова мандинго. Его сосед знал гораздо больше слов из мандинго, чем он сам из языка волофов. В тишине Кунта почувствовал, что человек, который лежал с другой стороны и ни разу не издал ни одного звука, кроме стонов боли, внимательно прислушивается к их шепоту. По тихому шепоту, который распространился по трюму, Кунта понял, что, стоило людям увидеть друг друга при дневном свете, многим захотелось поговорить. Шепот шел дальше. Теперь тишина наступала, лишь когда появлялись тубобы с бадьей пищи или с щетками для уборки. И эта тишина была другой. Впервые с того момента, когда их схватили и заковали в цепи, они почувствовали свою общность, общность разумных людей.

Глава 37

Когда мужчин в следующий раз вывели на палубу, Кунта постарался рассмотреть человека, который шел следом за ним, – в трюме он лежал слева от него. Это был серер, намного старше Кунты. Тело его сплошь было покрыто следами кнута. Некоторые раны были настолько глубокими и воспаленными, что Кунте стало стыдно за свое раздражение из-за его громких стонов в темноте. Серер смотрел на Кунту глазами, полными ярости и страдания. Они стояли и смотрели друг на друга. Громко щелкнул кнут – на этот раз досталось Кунте, и он быстро пошел вперед. От боли он чуть не рухнул на колени. Ярость застлала глаза. Издав почти животный крик, Кунта рванулся к тубобу, но тут же упал и потянул за собой того, с кем был скован, а тубоб бросился к ним. Мужчины столпились вокруг них. Тубоб, сузив глаза от ненависти, снова и снова бил кнутом Кунту и волофа. Кунта попытался откатиться в сторону, но получил ногой по ребрам. И все же ему и задыхающемуся волофу как-то удалось подняться и встать в цепочку рабов, направлявшихся туда, где их окатывали морской водой из ведер.

Через мгновение Кунта уже кричал от мучительной боли – соленая вода разъедала старые и свежие раны. Его крики слились с криками остальных и заглушили звуки барабана и странного сипящего инструмента – настало время прыжков и танцев для тубобов. Кунта и волоф так ослабели после избиения, что дважды споткнулись. Но новые пинки и удары кнута заставили их неуклюже задергаться в своих оковах. Ярость Кунты была так велика, что он почти не слышал, как женщины пели: «Тубоб фа!» А когда его наконец вернули в темный трюм, сердце у него отчаянно колотилось от желания убить тубоба.

Каждые несколько дней восемь голых тубобов спускались в зловонный мрак и выносили чаны, полные экскрементов, скапливавшихся на досках, где лежали чернокожие. Кунта лежал молча, пылая от ненависти. Он следил глазами за прыгающими оранжевыми факелами, слушал ругательства тубобов, которые иногда поскальзывались и падали прямо в вонючую грязь в проходах. Зловоние становилось невыносимым – пищеварение у рабов нарушилось, и теперь экскременты просто стекали с полок прямо в проходы.

Когда их в последний раз выводили на палубу, Кунта заметил мужчину, который тяжело прихрамывал. Ноги его были в ужасном состоянии. Главный тубоб смазывал их мазью, но ничего не помогало. Человек этот начал ужасно кричать в темном трюме. Когда подошло время следующей прогулки, он не смог выбраться сам, и ему пришлось помогать. Кунта заметил, что нога его, которая раньше была какой-то серой, начала гнить и распространять зловоние даже на свежем воздухе. Когда всех отправили назад в трюм, этого человека оставили на палубе. Через несколько дней женщины в песне рассказали узникам, что ему отрезали ногу и одну из женщин приставили ухаживать за ним, но той же ночью несчастный умер, и его выбросили за борт. С того времени тубобы, приходившие чистить полки, стали приносить с собой раскаленное железо и ведра крепкого уксуса. Едкий пар на время убивал зловоние, но очень скоро прежняя удушающая вонь возвращалась. Кунта знал, что запах этот навсегда останется в его легких и на коже.

Ровный гул, возникающий в трюме, как только тубобы скрывались, постепенно нарастал. Мужчины начали лучше понимать друг друга и больше общаться. Непонятные слова передавали шепотом вдоль полки, пока кто-то, кто знал несколько языков, не разъяснял их значение. Так все мужчины на каждой полке учили новые слова на языках, которых не знали раньше. Иногда кто-то из мужчин дергался, ударяясь головой о потолок, – таким был восторг от возможности общаться, причем в тайне от тубобов. Мужчины часами разговаривали друг с другом, и постепенно у них возникло ощущение братства. Хотя все были из разных деревень и племен, они более не ощущали своих различий – несчастье и страдание объединили их.

Когда в следующий раз тубобы пришли, чтобы вывести их на палубу, скованные мужчины маршировали, как на параде. А когда они вновь спускались в трюм, те, кто говорил на разных языках, постарались оказаться на другом месте, чтобы расположиться на концах полок – так им легче было передавать свои переводы. Тубобы ничего не замечали. То ли они не могли, то ли просто не хотели отличать скованных людей одного от другого. По трюму летали вопросы и ответы.

– Куда нас везут?

Этот вопрос сразу же вызывал горечь и боль в душах.

– А разве оттуда кто-нибудь возвращался, чтобы рассказать?

– Там всех съели!

Когда кто-то спросил, сколько времени они уже находятся в этом месте, предположения были самыми разными. Но потом вопрос перевели человеку, имевшему возможность считать дни – он был прикован рядом с маленьким вентиляционным отверстием, куда проникал свет. Он сказал, что насчитал восемнадцать дней с момента отплытия большого каноэ.

Из-за появления тубобов с пищей или щетками ответа на некоторые вопросы приходилось ждать целый день. Люди взволнованно искали знакомых и земляков.

– Здесь есть кто-нибудь из деревни Барракунда? – как-то раз спросил кто-то, и через какое-то время ему передали радостный ответ:

– Я, Джабон Саллах, я тут!

Однажды Кунта чуть не подскочил от радости, когда волоф прошептал ему на ухо:

– Есть здесь кто-нибудь из деревни Джуффуре?

– Да, есть, Кунта Кинте! – передал он, чуть дыша.

Кунта целый час лежал, затаив дыхание в ожидании ответа.

– Да, имя было таким. Я слышал барабаны горя из этой деревни.

Кунта разрыдался, представив себе, как вся семья собралась вокруг бьющего крыльями белого петуха, умирающего на спине, а жители деревни узнали печальное известие. И люди потянулись к Оморо, Бинте, Ламину, Суваду и маленькому Мади, рыдающим возле своей хижины. А потом деревенские барабаны разнесли по всей округе весть, что сын деревни по имени Кунта Кинте считается исчезнувшим навеки.

Целыми днями люди искали ответа на самый главный вопрос: «Как напасть на тубобов этого каноэ и перебить их?» Знает ли кто-нибудь, что могло бы стать оружием? Никто не знал. Поднимаясь на палубу, люди искали признаки беззаботности или слабости тубобов, надеясь застать их врасплох, но никто ничего не заметил. Самую полезную информацию они получали из женских песен: женщины по-прежнему пели, пока мужчины плясали в цепях. Они узнали, что на этом большом каноэ около тридцати тубобов. Мужчинам казалось, что их гораздо больше, но женщинам было легче сосчитать врагов. Женщины передали, что в начале путешествия тубобов было больше, но пятеро умерли. Их зашили в белую ткань и выбросили за борт, а беловолосый тубоб что-то читал над ними по книге. Женщины в песнях сообщали, что тубобы часто дерутся и избивают друг друга – чаще всего из-за споров о том, кому какая женщина достанется.

Благодаря пению женщин мужчины, пляшущие в цепях, быстро узнавали обо всем, что происходило на палубе. Потом они обсуждали это в трюме. А потом произошло еще одно важное событие – удалось установить связь с теми, кто был прикован на нижнем уровне. В трюме Кунты воцарялась тишина, и вопрос задавали рядом с люком.

– Сколько вас там?

Через какое-то время соседи начинали передавать друг другу ответ:

– Нас около шестидесяти.

Получение даже самых незначительных сведений из любого источника было единственным, что хоть как-то оправдывало их жизнь. Когда известий не было, мужчины разговаривали о своих семьях, деревнях, профессиях, полях, охоте. Все чаще люди ссорились из-за того, как убить тубобов и когда следует это сделать. Некоторые считали, что нужно напасть на тубобов, как только их в следующий раз выведут на палубу. Другие считали, что лучше понаблюдать и выждать подходящего момента. В трюмах стали вспыхивать настоящие ссоры. Один такой скандал прекратился, когда прогремел голос старейшины:

– Слушайте меня! Хотя мы все из разных племен и говорим на разных языках, помните, что мы – один народ! Мы должны быть как одна деревня! В этом месте мы должны быть все вместе!

Гул одобрения прозвучал в трюме. Этот голос люди слышали и раньше. Он давал советы в особо тяжелые моменты. Это был голос опыта, силы и мудрости. Вскоре люди зашептали, что тот человек был алькалой[19] своей деревни. Через какое-то время он заговорил вновь. Он сказал, что нужно найти вождя, с которым будут согласны все, а потом следует продумать план нападения – только тогда есть надежда победить тубобов, которые гораздо лучше организованы и хорошо вооружены. И эти слова тоже были встречены гулом одобрения.

Новое чувство близости с другими людьми было настолько утешительным, что Кунта почти перестал ощущать зловоние и грязь. Даже вши и крысы перестали его беспокоить. Но потом возник новый страх – прошел слух о том, что на нижнем уровне есть предатель. Одна из женщин спела об этом перед группой закованных рабов, которых поймали с его помощью. Она пела, что ночью, когда с нее сняли повязку, ей удалось увидеть, как тубоб давал этому предателю спиртное, тот напился и рухнул замертво, а тубобы со смехом избили его и посадили в трюм. Женщина пела, что она не может описать лицо этого предателя, но он почти наверняка находится внизу в цепях, как и остальные. Он дрожит от ужаса, что его могут узнать и убить, как уже убили одного такого же. В трюме заговорили о том, что этот предатель может передать задуманное тубобам, в надежде спасти свою жалкую жизнь. Он может предупредить их о планах рабов, если что-то узнает.

Кунта тряхнул цепями, чтобы отпугнуть жирную крысу. Он размышлял о том, почему так мало знал о предателях раньше. Наверное, потому, что они не осмеливались жить в деревнях, где одного лишь подозрения было достаточно, чтобы расстаться с жизнью. Кунта вспомнил, что в Джуффуре, когда он сидел у ночного костра вместе с отцом и другими старшими мужчинами, ему казалось, что они слишком много думают об опасностях, которые он сам и другие молодые мужчины недооценивали. Молодым казалось, что им ничего не грозит, старшие же были очень встревожены. Теперь Кунта понимал, почему старшие так беспокоились о безопасности деревни: они лучше него знали, сколько предателей на просторах Гамбии. Презренных смуглых детей тубобов, сассо борро, было легко распознать, но не всех. Кунта вспомнил о девушке из своей деревни, которую похитили тубобы, но потом ей удалось сбежать. Она пришла на совет старейшин незадолго до его похищения. Она спрашивала, что ей делать со своим младенцем сассо борро. Кунта подумал, что никогда не узнает, что же решили старейшины.

Из разговоров в трюме он узнал, что некоторые предатели всего лишь поставляли тубобам индиго, золото и слоновьи бивни. Но были и другие, которые помогали сжигать деревни и похищать людей. Люди рассказывали, как предатели заманивали детей стеблями сахарного тростника – а потом натягивали им на голову мешок и похищали. Другие говорили, что предатели жестоко избивали их после похищения. Жена одного мужчины была беременна и умерла в пути. Раненого сына другого человека оставили истекать кровью прямо на дороге. Чем больше узнавал Кунта, тем сильнее становилась его ярость.

Он лежал в темноте и вспоминал, как отец сурово наставлял их с Ламином, чтобы они никогда и никуда не ходили в одиночку. Сейчас Кунта горько раскаивался в том, что нарушил отцовский наказ. Сердце его колотилось в груди при мысли, что он никогда больше не увидит отца, не услышит его наставлений. Всю оставшуюся жизнь он проживет в одиночестве, и не у кого будет спросить совета.

– Все по воле Аллаха!

Эти слова передавали от одного к другому. Первым их произнес алькала. Кунте их прошептал сосед слева. Кунта повернулся, чтобы передать эти слова своему другу-волофу. А потом он понял, что волоф не передал их своему соседу. Немного подумав, он решил, что тот не расслышал его, и начал шептать снова. Но волоф громко плюнул и так, чтобы слышали все, рявкнул:

– Если ваш Аллах желает этого, то я лучше буду молиться дьяволу!

В разных углах трюма раздались громкие восклицания согласия. И тут же вспыхнули ссоры.

Кунта был потрясен. Оказывается, все это время он лежал рядом с язычником! Вера в Аллаха была для Кунты так же драгоценна, как сама жизнь. До этого момента он ценил дружбу и мудрость своего старшего друга. Но теперь Кунта понял, что дружбы между ними нет и быть не может.

Глава 38

На палубе женщины пели, что им удалось украсть и припрятать несколько ножей и кое-что, что можно использовать как оружие. В трюме мужчины разделились на два лагеря. Группу, которая считала, что тубобов нужно атаковать немедленно, возглавлял свирепого вида татуированный волоф. На палубе он яростно танцевал в цепях и скалил заостренные зубы на тубоба, который хлопал в ладоши, думая, что чернокожий улыбается. Тех же, кто считал, что нужно лучше подготовиться, возглавил шоколадного цвета фула, которого жестоко избили за убийство предателя.

Сторонники волофа считали, что нужно напасть на тубобов прямо в трюме, где рабы видят лучше, чем белые люди. Кроме того, им на руку сыграет эффект неожиданности. Но их противники считали этот план глупым: ведь большая часть тубобов окажется на палубе, и они смогут перебить скованных мужчин в трюмах, словно крыс. Когда в спорах волоф и фула переходили на крик, вмешивался алькала. Он призывал мужчин к спокойствию, чтобы их не услышали тубобы.

Какая бы группа ни одержала победу, Кунта готов был сражаться до конца. Смерть больше его не страшила. Осознав, что никогда больше не увидит своей семьи и дома, он уже считал себя мертвым. Боялся он лишь умереть, не убив собственной рукой хотя бы одного тубоба. Но все же он сам (как и большинство мужчин в трюме) больше склонялся к плану осторожного, исполосованного кнутом фула. Кунта знал, что большая часть захваченных людей в трюмах – мандинго, а мандинго было отлично известно, что фула могут посвящать годы, а то и всю жизнь мести за причиненные им страдания или серьезный ущерб. Если кто-то убивал фула и скрывался, то сыновья убитого не знали покоя, пока не находили и не убивали убийцу отца.

– Мы должны выбрать одного вождя и подчиниться ему все как один, – говорил алькала.

Сторонники волофа недовольно ворчали, но когда стало ясно, что большинство мужчин на стороне фула, тот отдал первый приказ:

– Мы, словно ястребы, должны следить за каждым шагом тубобов. А когда придет время, мы должны быть воинами.

Фула советовал всем следовать совету одной из женщин: она хотела, чтобы, прыгая на палубе в цепях, мужчины казались веселыми. Тубобы расслабятся, и тогда их легче будет захватить врасплох. Фула говорил, что каждый должен высматривать любые предметы, которые можно схватить и использовать как оружие. Кунта был очень доволен собой: когда их выводили на палубу, он уже присмотрел кол, привязанный под поручнями. Он хотел схватить его и, как копье, вонзить в живот ближайшего тубоба. Думая об этом, он почти физически ощущал деревянный кол в пальцах.

Когда тубобы открывали крышку люка и спускались, крича и размахивая кнутами, Кунта лежал тихо, как лесной зверь. Он думал о том, что говорил кинтанго, когда они становились мужчинами: охотник должен учиться тому, чему Аллах научил животных – прятаться и высматривать охотников, которые хотят их убить. Кунта часами размышлял, почему тубобам нравится причинять людям боль. Он вспоминал, как хохотали тубобы, хлеща людей кнутами – особенно тех, чьи тела и без того были покрыты язвами и ранами, – а потом с отвращением стирали с лица и рук попавшие на них капли крови и гноя. Еще больше страданий доставляли Кунте мысли о том, как тубобы зажимают в темных углах женщин. Он почти физически слышал крики и рыдания женщин. Неужели у тубобов нет своих женщин? Зачем же они, словно собаки, гоняются за чужими? Похоже, тубобы ничего не уважают: у них нет богов, они не поклоняются даже духам.

Единственным, что отвлекало Кунту от мыслей о тубобах – и о том, как их убить, – были крысы, которые с каждым днем становились все более наглыми и жирными. Их усики щекотали ноги Кунты, когда крысы пытались впиться в кровоточащую или гноящуюся рану. Вши предпочитали кусать его за лицо. Они сосали жидкость, скапливающуюся в уголках глаз или вытекающую из носа. Кунта дергался всем телом, пальцы его шарили по лицу, чтобы поймать и раздавить ногтями мерзких насекомых. Но хуже вшей и крыс была боль в плечах, локтях и бедрах. Тело горело огнем от постоянного лежания на грубо обтесанных, жестких досках. Он видел красные язвы на телах других мужчин, когда их выводили на палубу. Их крики сливались, когда большое каноэ накренялось или раскачивалось сильнее обычного.

Кунта замечал, что на палубе некоторые мужчины начали вести себя словно зомби: на их лицах не было страха, потому что им было все равно, живы они или мертвы. Они замедленно реагировали даже на удары кнутов тубобов. Когда с них отскребали грязь, некоторые даже не пытались прыгать в цепях. Беловолосый тубоб смотрел на них встревоженно и даже позволял им сесть. Они садились и опускали голову между коленей. По их изуродованным спинам стекала розоватая жидкость. Главный тубоб заставлял их поднимать голову и вливал им в рот что-то такое, от чего они начинали кашлять и давиться. Некоторые падали и не могли идти, тогда тубобы переносили их в трюм. Многие из таких мужчин умирали, и Кунта знал, что они сами хотели умереть.

Но, подчиняясь приказу фула, Кунта и другие мужчины старались плясать на палубе весело, хотя это причиняло им невыносимые страдания. Однако они заметили, что после этого тубобы становятся спокойнее и не так ожесточенно орудуют кнутами. Они даже позволяли чернокожим оставаться на палубе дольше, чем раньше. После пытки морской водой и жесткими щетками Кунта и его товарищи сидели на корточках и наблюдали за каждым движением тубобов – как они располагаются у поручней, как кладут оружие рядом с собой, чтобы сразу же схватить его в случае необходимости. От взглядов чернокожих не ускользало ни одно движение: они сразу же замечали, если кто-то из тубобов оставлял оружие у поручней. Они сидели на палубе, мечтая о том дне, когда смогут убить тубобов, но Кунту больше всего беспокоил большой металлический ствол, торчавший из бамбукового заграждения. Он знал, что это оружие нужно захватить любой ценой, хотя и не догадывался, что это такое. Но ему было ясно, что эта штука способна нести ужасную смерть – иначе тубобы не поставили бы ее здесь.

Еще он думал о тех тубобах, которые управляли рулем большого каноэ, поворачивая колесо то в одну, то в другую сторону и посматривая на круглый коричневый металлический предмет. Однажды, когда они были в трюме, алькала высказал такую мысль:

– Если мы убьем этих тубобов, кто будет управлять каноэ?

Фула ответил, что этих тубобов нужно взять живыми.

– Приставим им копья к горлу, и они вернут нас в наши земли – или умрут.

Мысль о том, что он может снова увидеть свою землю, свой дом, свою семью, поразила Кунту в самое сердце. Он задрожал. Но даже если такое случится, думал он, вряд ли удастся забыть все это – даже в самой глубокой старости. Он всегда будет помнить, что тубобы сделали с ним.

У Кунты был еще один страх – вдруг тубобы заметят, насколько иначе он и его товарищи стали плясать в цепях на палубе. Теперь они действительно танцевали: они не могли не проявить в танце того, что творилось у них в душе. Резкие жесты означали избавление от кандалов и цепей, а потом удары дубинками, удушение, метание копий, убийство. Танцуя, Кунта и другие мужчины даже хрипло вскрикивали от жажды крови. Но, к его величайшему облегчению, когда танец кончался и люди приходили в себя, ничего не заподозрившие тубобы только хохотали и радовались. Но однажды на палубе скованные люди замерли от изумления – и тубобы тоже. Сотни летучих рыб поднимались в воздух над водой, как серебристые птицы. Кунта даже дар речи утратил от такого зрелища. И вдруг он услышал крик. Крутанувшись на месте, он увидел, как свирепый, покрытый татуировками волоф выхватывает из рук тубоба металлическую палку. Он орудовал ей как дубинкой. Мозги тубоба забрызгали всю палубу. Пока другие тубобы не опомнились, волоф повалил на палубу еще одного. Все происходило так быстро, что никто даже не понял, что случилось. Волоф набросился уже на пятого тубоба, когда блеснул длинный нож и голова его покатилась по палубе, а тело осело. Кровь била фонтаном. Глаза волофа были открыты, в них замерло бесконечное изумление.

Раздались крики паники. Тубобы выбегали на палубу, выскакивали из дверей, как обезьяны, скользили вниз по веревкам с белых полотнищ. Женщины визжали, скованные мужчины столпились в круг. Металлические палки изрыгали огонь и дым. А потом взорвалась большая металлическая штука, которой так опасался Кунта. Раздался громкий рев, облако жара и дыма пронеслось прямо над головой. Скованные люди закричали и в ужасе вцепились друг в друга.

Из-за заграждения вышли главный тубоб и его покрытый шрамами напарник. Оба что-то яростно кричали. Громила как следует врезал ближайшему тубобу так, что кровь хлынула у него изо рта. Прибежавшие тубобы с криками стали загонять скованных людей обратно в трюм, грозя им ножами и огненными палками. Кунта двигался, не чувствуя ударов кнута. Он ждал сигнала фула к атаке. Но он даже опомниться не успел, как они все оказались прикованными к своим прежним полкам, и люк над их головами захлопнулся.

Однако они были не одни. В суете один тубоб остался в трюме. В темноте он растерялся и теперь кричал от ужаса, поскальзываясь на липкой грязи и натыкаясь на полки. Он выл, как какое-то древнее животное.

– Тубоб фа! – выкрикнул кто-то, и крик этот сразу же подхватили остальные. – Тубоб фа! Тубоб фа!

Они кричали все громче и громче, и к хору присоединялись новые люди. Тубоб словно понял, что это означает для него. Он жалобно заскулил. Кунта лежал неподвижно, не в силах сдвинуться с места. Кровь стучала в висках, он весь покрылся потом, ему было трудно дышать. Неожиданно люк распахнулся, и дюжина тубобов спустилась по лестнице в темный трюм. Хлысты их обрушились на несчастного тубоба, прежде чем они поняли, что он – один из них.

Тубобы снова расковали людей и, осыпая их ударами кнутов, погнали на палубу. Там их заставили смотреть, как четыре тубоба тяжелыми кнутами полосуют обезглавленное тело волофа. Обнаженные тела скованных людей блестели от пота и крови, сочившейся из язв и ран, но никто не издал ни звука. Теперь каждый тубоб был хорошо вооружен, и на их лицах читалась ярость. Они окружили скованных людей, смотрели на них с ненавистью и тяжело дышали. А потом кнуты обрушились на обнаженные тела. Скованных людей погнали к люку и снова приковали на прежних местах.

Долгое время никто не осмеливался даже шептать. Вал мыслей и чувств захлестнул Кунту. Когда же его ужас немного ослабел и он обрел способность думать, Кунта почувствовал, что не только восхищается отвагой волофа, который умер, как подобает истинному воину. Он вспомнил, как ждал сигнала фула к нападению, но его так и не последовало. Кунте было горько. Он чувствовал, что все кончено. Почему он не умер сегодня? Какого удобного момента они ждут? Есть ли смысл цепляться за жизнь в этом зловонном мраке? Ему отчаянно хотелось поделиться своими чувствами с соседом, но волоф был язычником.

Люди начали роптать и возмущаться бездействием фула, но тот быстро пресек их недовольство. Он сказал, что они нападут на тубобов в следующий раз, когда их выведут на палубу и заставят прыгать в цепях. Тогда тубобов можно будет захватить врасплох.

– Многие из нас погибнут, – сказал фула, – как погиб наш брат. Но братья снизу отомстят за нас.

Раздался одобрительный гул. Люди начали шептаться. Кунта лежал в темноте, прислушиваясь к скрежету украденной пилки, скользящей по цепям. Он давно знал, что следы пилки нужно тщательно замазывать грязью, чтобы тубобы ничего не увидели. Он лежал в темноте и вспоминал лица тех, кто вращал большое колесо каноэ, поскольку только им нужно было сохранить жизнь.

Но той долгой ночью в трюме Кунта и другие мужчины услышали странный новый звук, которого не слышали раньше. Звук исходил с палубы, прямо над их головами. В трюме сразу воцарилось молчание. Прислушавшись, Кунта решил, что сильный ветер полощет большие белые полотнища сильнее, чем обычно. Вскоре раздался еще один звук – словно по палубе рассыпали рис. Кунта решил, что это дождь. Он окончательно уверился в своей правоте, когда раздался приглушенный треск, а потом раскат грома.

Над головой раздались шаги. Большое каноэ стало раскачиваться и крениться. Кунта закричал, вместе с ним закричали остальные – при каждом колебании большого каноэ прикованных людей швыряло из стороны в сторону. Израненные плечи, локти и ягодицы терлись о шершавые доски, и без того покрытая язвами кожа сдиралась клочьями. Текла кровь. Кунта чувствовал, как занозы впиваются прямо в мышцы. Острая боль пронзила его с головы до ног. Он почти лишился сознания. И звук льющейся воды он услышал словно со стороны. Но трюм заливало водой. Раздались крики ужаса.

Вода поступала в трюм все быстрее и быстрее. Сверху послышался звук, словно по палубе тащили что-то тяжелое, может быть, большое грубое полотнище. Через мгновение уровень воды немного понизился, но тут Кунту затрясло. Он покрылся липким потом. Тубобы закрыли дыры в палубе, чтобы их не заливало водой, но одновременно перекрыли доступ воздуха в трюм. Жара и зловоние становились невыносимыми. Люди стали задыхаться, кого-то тошнило. Раздавались звон цепей и крики паники. Кунте казалось, что нос и рот ему забили плотным хлопком. Он пытался набрать воздуха, чтобы закричать, но не мог. Звенели и дергались цепи, раздавались придушенные крики и визг. Кунта даже не заметил, как его мочевой пузырь и кишечник непроизвольно очистились.

Огромные волны обрушивались на киль. Из полок, где лежали скованные люди, стали вылетать скрепляющие втулки. Крики ужаса в трюме стали еще сильнее, когда большое каноэ, сильно накренившись, содрогнулось, словно на него обрушились тонны океанской воды. А потом каким-то чудом корабль выпрямился и взлетел на гребень волны. И тут же следующая водяная гора снова швырнула его в пучину, а потом наверх. Корабль раскачивался, стонал, содрогался. Крики в трюме стали стихать – скованные люди один за другим теряли сознание и обмякали на своих полках.

Очнулся Кунта на палубе. Он поверить не мог тому, что остался жив. Оранжевые огни метались из стороны в сторону, и сначала он подумал, что все еще лежит в трюме. Но потом глубоко вдохнул и понял, что находится на свежем воздухе. Он лежал на спине. Боль была настолько сильной, что он не мог сдержать крика – даже в присутствии тубобов. Он видел их где-то наверху. Они как призраки носились в лунном свете, карабкаясь по высоким толстым шестам. Казалось, они пытаются развернуть большие белые полотнища. Кунта повернул голову на громкий звук. Он увидел, как другие тубобы вытаскивают через люк обмякшие тела обнаженных людей и укладывают их на палубе рядом с Кунтой, словно бревна.

Сосед Кунты сильно дрожал и стонал от боли. Всех рвало. Кунта тоже не мог сдержать рвоты. Он увидел беловолосого главного тубоба и рядом с ним его постоянного спутника, громилу, покрытого шрамами. Оба что-то кричали и ругались. Тубобы поскальзывались и падали на покрытой рвотой палубе, но продолжали вытаскивать тела из трюмов.

Большое каноэ все еще раскачивалось из стороны в сторону. Вода то и дело заливала палубу. Главный тубоб, с трудом удерживая равновесие, быстро куда-то шел, а громила следовал за ним с факелом. Они подходили к лежащим на палубе обнаженным людям и подносили факел к их лицам. Главный тубоб пристально всматривался в лица. Иногда он прикладывал пальцы к запястью скованного человека. Потом он грязно ругался, отдавал приказ, громила поднимал тело и сбрасывал его за борт.

Кунта знал – это те люди, что погибли внизу. Он спрашивал себя, как Аллах, который, как ему говорили, находится везде, мог быть здесь. Но потом он подумал, что подобные мысли приближают его к язычнику, который дрожал и стонал рядом с ним. И тогда он начал молиться за души тех, кого бросали за борт – ведь они уже соединились с душами предков. Он им завидовал.

Глава 39

К рассвету погода успокоилась, а небо расчистилось, но корабль все еще кидало по высоким волнам. Многие из тех, кто все еще неподвижно лежал на спине или на боку, не подавали признаков жизни, другие корчились в конвульсиях. Но, как и большинству, Кунте удалось сесть, и это слегка облегчило мучительную боль в спине и ягодицах. Он с тоской смотрел на спины своих соседей. Все подсохшие было раны кровоточили вновь. На плечах и локтях в ранах можно было видеть кости. Повернув голову, он увидел лежащую на палубе женщину с широко раздвинутыми ногами. Ее интимные места были выставлены напоказ и покрыты странной серовато-желтоватой пастой. Кунта почувствовал какой-то неописуемый запах, который явно исходил от женщины.

Кое-кто из лежащих мужчин попытался подняться. Некоторые падали обратно, но среди тех, кому удалось сесть, Кунта заметил вождя фула. Все тело его кровоточило, на лице застыло отсутствующее выражение. Многих из тех, кто его окружал, Кунта не узнавал. Он подумал, что это люди с нижнего уровня, которые, по словам фула, должны были отомстить за гибель тех, кто первыми нападет на тубобов. Но сейчас у Кунты не было сил даже думать о нападении.

На лицах многих, кто его окружал, Кунта увидел печать смерти. Той же печатью был отмечен и его сосед-волоф. Сам не зная почему, он чувствовал, что эти люди умрут. Лицо волофа посерело, при каждом вдохе в груди его что-то клокотало. Даже кости, которые проглядывали в ранах на плечах и локтях, стали какими-то серыми. Почувствовав взгляд, волоф приоткрыл глаза и посмотрел на Кунту – но не узнал его. Он был язычником, но… Кунта протянул руку и легко коснулся руки волофа. Но тот никак не показал, что чувствует прикосновение Кунты или понимает смысл этого жеста.

Хотя боль не ослабела, но на теплом солнце Кунта почувствовал себя немного лучше. Он посмотрел вниз и увидел, что сидит в луже крови, которая натекла с его спины. Его замутило. Тубобы, тоже ослабевшие после бури, вяло ходили по палубе с щетками и ведрами. Они оттирали доски от рвоты и испражнений. Другие вытаскивали чаны с нечистотами из трюмов. В дневном свете Кунта безразлично отметил, какие они бледные и волосатые. Заметил он и их маленькие пенисы.

Через какое-то время он почувствовал запах уксусных паров и дегтя, идущий из трюма. Среди скованных людей появился главный тубоб с лекарствами. На раны, в которых виднелись кости, он накладывал пластырь с тканью, пахнувшей порошком, но из-за кровотечения пластыри соскальзывали и отваливались. Тубоб заставлял некоторых мужчин (в том числе и Кунту) раскрывать рот и вливал им в горло что-то из черной бутылки.

На закате тех, кто мог есть, накормили – маис, сваренный с красным пальмовым маслом, принесли в небольшой бадье. Есть пришлось прямо руками. Потом каждому выдали по ложке воды из бочки, которую тубобы установили у основания самого высокого шеста на палубе. Когда появились звезды, всех в цепях вернули обратно в трюм. Опустевшие места на уровне Кунты заполнили самыми слабыми и больными с нижнего уровня. Их мучительные стоны стали еще громче, чем раньше.

Три дня Кунта лежал, терзаясь мучительной болью. Его тошнило, все тело горело, его крики смешивались с криками других. Кроме того, его, как и многих других, мучил хриплый, глубокий кашель. Шея его распухла. Его бросало в пот. Из ступора он вышел лишь однажды, когда почувствовал усики крысы на своем бедре. Почти рефлективно он махнул свободной рукой и ухватил крысу за голову. Он поверить этому не мог. Вся ярость, накапливавшаяся в нем так долго, перетекла в руку. Он сжимал крысу все крепче и крепче. Крыса визжала и дергалась. А потом он почувствовал, как глаза грызуна лопнули, а череп хрустнул в его кулаке. Тогда силы оставили его, кулак разжался, раздавленная крыса упала на полку.

Через пару дней главный тубоб сам стал спускаться в трюм, и каждый раз он обнаруживал хотя бы одно безжизненное тело. Труп расковывали и уносили. Задыхаясь от зловония, тубоб ходил по проходам, а другие светили ему факелами. Он смазывал раны мазью, присыпал порошком, вливал в горло живых жидкость из черной бутылки. Кунта изо всех сил старался не закричать от боли, когда пальцы тубоба наносили мазь ему на спину или подносили бутылку к губам. Он съеживался от прикосновения этих бледных рук к своей коже. Ему легче было выдержать удары кнута. В оранжевом свете факела лицо тубоба расплывалось в белое пятно, и Кунта знал, что запомнит его навсегда – как и зловоние трюма.

Кунта не смог бы сказать, сколько времени они находятся в трюме этого каноэ – две луны, или шесть, или целый дождь. Человек, который лежал возле вентиляционного отверстия и считал дни, уже умер. Выжившие больше не общались друг с другом.

Однажды, очнувшись от забытья, Кунта почувствовал животный ужас и ощутил близость смерти. Придя в себя, он понял, что больше не слышит знакомых стонов своего соседа. Кунта не сразу решился протянуть руку и коснуться соседа. И тут же он отпрянул в ужасе: рука волофа была холодной и твердой. Кунта задрожал. Язычником он был или нет, но они с волофом разговаривали, у них было что-то общее. Теперь же он остался совсем один.

Когда появились тубобы с бадьей вареной кукурузы, Кунта съежился и замер. Их ругань слышалась все ближе и ближе. Потом один из тубобов тряхнул тело волофа и хрипло выругался. Пища, как обычно, плюхнулась в его миску, миску толкнули между ним и мертвым волофом, и тубобы пошли дальше по проходу. Как бы голоден ни был Кунта, но есть он не мог.

Через какое-то время появились два тубоба. Они расковали щиколотку и запястья волофа, отделив его от Кунты. Потрясенный Кунта слышал, как тело волокут по проходу и вытаскивают через люк на палубу. Ему хотелось оказаться подальше от свободного места, но стоило двинуться, как мучительная боль в спине заставила его закричать. Он замер, ожидая, когда боль пройдет. В мозгу его звучали смертные песни женщин из деревень волофов, которые оплакивали умерших.

– Тубоб фа! – закричал он в зловонном мраке, потрясая цепью, второй наручник которой уже не был скреплен с запястьем волофа.

Когда Кунта в следующий раз оказался на палубе, он встретился взглядом с тубобом, который избивал их с волофом. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, и, хотя лицо тубоба кривилось от ненависти, на этот раз его кнут не опустился на спину Кунты. Справившись с удивлением, Кунта огляделся и впервые после бури увидел женщин. Сердце его упало: из двадцати осталось только двенадцать. Но все четверо детей были живы, и это принесло Кунте облегчение.

На этот раз щетками их не скребли – раны на спинах мужчин были слишком глубокими и болезненными. В цепях они прыгали очень вяло, на сей раз только под бой барабана. Тубоба, который играл на сипящем инструменте, не было. Женщины при первой возможности спели им, что еще нескольких тубобов зашили в белые мешки и бросили за борт.

Беловолосый тубоб с озабоченным лицом ходил между обнаженными людьми со своей мазью и бутылкой. И тут мужчина, у которого больше не было соседа на цепи, вскочил и бросился к поручням. Он уже почти перевалился через них, когда стоявший рядом тубоб схватился за его цепь. Через мгновение тело чернокожего билось о борт большого каноэ, и в ушах у всех звучали его придушенные завывания. И тут среди криков ужаса Кунта расслышал слова тубобов. Скованные люди зароптали: стало ясно, что это был другой предатель. Человек бился о борт корабля, выдавливая из себя «Тубоб фа!» и моля о пощаде. Главный тубоб подошел к поручням и посмотрел вниз. Через мгновение он резко выдернул цепь из рук другого тубоба и отпустил ее. Вопящий предатель рухнул в воды океана. Не говоря ни слова, главный тубоб продолжал смазывать и присыпать раны, словно ничего не случилось.

Хотя тубобы теперь реже хлестали пленников кнутами, они явно стали их опасаться. Каждый раз, когда пленников выводили на палубу, тубобы пристально смотрели на них, сжимая в руках огненные палки и ножи, – судя по всему, они были готовы к тому, что скованные люди в любой момент могут на них наброситься. Но хотя Кунта презирал и ненавидел тубобов всей душой, он больше не думал об убийстве. Он был так слаб, что ему уже было все равно, выживет он или умрет. На палубе он просто лежал на боку с закрытыми глазами. Он чувствовал, как главный тубоб смазывает его спину мазью, а потом ощущал только солнечное тепло и свежий океанский бриз. Боль растворялась, перерастая в ожидание смерти и встречи с предками – смерть стала желанным благословением.

В трюме Кунта слышал тихий шепот то там, то сям. Он удивлялся, как люди находят, о чем говорить. Да и какой в этом смысл? Его сосед-волоф умер. Смерть забрала тех, кто переводил для других. Кроме того, на разговоры требовалось много сил. Каждый день Кунта чувствовал себя все хуже, а происходящее с другими мужчинами угнетало его еще больше. Теперь они испражнялись кровяными сгустками и серовато-желтой зловонной слизью.

Когда тубобы впервые почуяли и увидели эту зловонную слизь, они пришли в возбуждение. Один из них побежал наверх и вернулся с беловолосым. Сморщившись от вони, он сразу же приказал тубобам расковать кричащих мужчин и вывести их из трюма. Вскоре появились другие тубобы с факелами, лопатами, щетками и ведрами. Их затошнило, но с ругательствами они начали ожесточенно скрести полки, где лежали больные. Потом они облили эти полки кипящим уксусом и переложили тех, кто был рядом, на пустые места в стороне.

Но это не помогло. Кровавая болезнь – тубобы называли ее дизентерией – распространялась стремительно. Вскоре Кунта тоже почувствовал боль в голове и спине, потом началась перемежающаяся лихорадка – он то горел в огне, то дрожал от озноба. А потом в животе возникла страшная резь и появились кровяные сгустки и зловонная слизь. Кунте казалось, что все его внутренности вот-вот вывалятся. Он терял сознание от боли. В бреду он кричал слова, в которые сейчас трудно было поверить: «Оморо – Омар, второй халиф, третий после пророка Мухаммеда! Каираба – Каираба означает «мир»!» В конце концов голос его сорвался от крика, и его не стало слышно среди шума и стонов других мужчин. За два дня в трюме заболели практически все.

Теперь кровавые сгустки соскальзывали с полок прямо в проходы, и тубобы не могли не наступать в них, убираясь в трюме. Они ругались, их рвало. Теперь мужчин каждый день выводили на палубу, а тубобы тащили в трюм ведра с уксусом и дегтем, чтобы окуривать зловонные полки и проходы. Кунта и его товарищи с трудом выбирались из люка и спотыкаясь брели к указанному месту. Там они падали, и доски палубы вскоре окрашивались кровью из ран на их спинах и из кишечника. Свежий воздух окутывал все тело Кунты, от головы до ног. Когда они возвращались в трюм, их окутывал запах укусуса и дегтя. Но никакие запахи не могли истребить зловония дизентерии.

В полубреду Кунта видел бабушку Яйсу, как она лежала на постели и в последний раз разговаривала с ним, когда он был еще совсем маленьким. Он думал о старой бабушке Ньо Бото и вспоминал сказки, которые она рассказывала, когда он был в первом кафо. Он вспоминал сказку про крокодила, который попался в ловушку и просил мальчика помочь ему освободиться. В забытьи он стонал и лягался, когда рядом с ним оказывались тубобы.

Вскоре большинство мужчин больше не могли ходить. Тубобам приходилось выводить их на палубу, чтобы беловолосый мог намазать раны своей бесполезной мазью при свете дня. Каждый день кто-то умирал, и тело выбрасывали за борт. Умерли несколько женщин и двое детей – и несколько тубобов. Выжившие тубобы тоже заболели. Тот, кто управлял большим колесом большого каноэ, стоял в бадье, потому что и у него начался кровавый понос.

Ночи и дни слились в одну сплошную череду. Однажды Кунта и те немногие, кто еще мог выбираться из люка, с изумлением увидели, что океан вокруг превратился в сплошной ковер золотистых водорослей. Водоросли плавали по поверхности воды повсюду, насколько хватало глаз. Кунта знал, что вода не может длиться вечно, и теперь ему казалось, что большое каноэ приблизилось к концу мира – но ему не было до этого дела. Погрузившись в себя, Кунта чувствовал, что конец близок. Не уверен он был лишь в одном: как к нему придет смерть.

В полузабытьи он заметил, что большие белые полотнища обвисли. Ветер больше не надувал их. Тубобы лазали по лабиринту канатов, перемещая полотнища так и этак, чтобы уловить хотя бы легкий ветерок. С палубы другие тубобы подавали им ведра с водой, и они смачивали полотнища. Но большое каноэ стояло на месте, покачиваясь из стороны в сторону с небольшими волнами. Тубобы злились и с трудом сдерживались. Беловолосый даже стал орать на своего исполосованного шрамами помощника, а тот срывал зло на других тубобах. Белые люди все чаще орали и дрались друг с другом. А скованных людей они избивать почти перестали – это случалось лишь изредка. Почти все время скованные люди проводили на палубе. К изумлению Кунты, им стали давать по полной пинте воды каждый день.

Как-то утром скованных людей вывели из трюма, и они увидели на палубе сотни летучих рыб. Женщины спели, что ночью тубобы зажигали факелы, чтобы приманить добычу, рыбы взлетали, падали на палубу и бились, тщетно пытаясь спастись. Вечером рыбу сварили с маисом. Вкус свежей рыбы был очень приятен. Кунта съел все, что ему дали, не оставив даже костей.

В очередной раз посыпая спину Кунты едким желтым порошком, главный тубоб перевязал ему правое плечо плотной тканью. Кунта знал: это означает, что в ране стала видна кость. Такое случалось со многими мужчинами, особенно с худыми, у которых было мало мышц. Перевязанное плечо стало болеть еще больше, чем прежде. Но достаточно было провести в трюме совсем немного времени, как от сочащейся крови повязка промокла и сползла. Впрочем, это было неважно. В бреду Кунта вспоминал все пережитые ужасы и проклинал тубобов. Но чаще всего он просто лежал в зловонной темноте, веки его слипались от какой-то желтоватой слизи. И он уже не понимал, жив ли еще.

Кунта слышал, как кричат другие мужчины, как молят Аллаха спасти их, но ему больше не было дела до этих людей. Погруженный в полубессознательное состояние, он видел во снах, как работает на полях в Джуффуре, видел зеленые просторы, рыб, выпрыгивающих из прозрачного болонга, жирное мясо антилопы, жарящееся над горячими углями, калабаши с горячим чаем и медом… Очнувшись, он слышал собственные стенания. Кунта сыпал угрозами, а потом против своей воли начинал молить Аллаха, чтобы ему в последний раз позволили увидеть семью. Все они – Оморо, Бинта, Ламин, Суваду, Мади – камнем лежали на его сердце. Он страдал из-за того, что причинил им такое горе. Потом он пытался переключиться на что-то другое, но это не помогало. Мысли его неизбежно возвращались к дому – к барабану, который он собирался сделать. Он думал о том, как тренировался бы с этим барабаном по ночам, охраняя поля земляных орехов, – там никто не услышал бы его огрехов. Но потом он вспоминал тот день, когда решил вырубить дерево для барабана, и снова погружался в черную тоску.

Уже и живые не могли встать. Кунта был одним из последних, кто без помощи поднимался с полки и по лестнице выходил на палубу. Но потом его ноги стали дрожать и подкашиваться. В конце концов его тоже стали вытаскивать на палубу тубобы. Там он сидел, опустив голову между коленей, закрыв заплывшие гноем глаза. Он сидел, пока не подходила его очередь мыться. Теперь тубобы мыли людей не жесткими щетками, а большой мыльной губкой – настолько ужасными были раны на их спинах. И все же Кунте было лучше, чем многим, кто мог лежать только на боку.

Лишь женщины и дети были относительно здоровы. Их не сковывали, и им не приходилось лежать в темноте, грязи, вони, среди вшей, блох и крыс. Самая взрослая из выживших женщин, почти ровесница Бинты, мандинго Мбуто из деревни Кереван, обладала поразительной статью и достоинством. Даже обнаженная, она выглядела так, словно на ней было царское одеяние. Тубобы не останавливали ее, когда она со словами утешения подходила к скованным мужчинам на палубе, растирала им воспаленную грудь и лоб.

– Мама! Мама! – шептал Кунта, чувствуя прикосновения ее мягких рук.

Другой мужчина был слишком слаб, чтобы говорить. Он лишь слабо шевелил губами, пытаясь улыбнуться.

Настал момент, когда Кунта больше не мог есть без помощи. Его руки были слишком слабыми, чтобы он мог зачерпнуть ими еды. Теперь мужчин кормили на палубе. Однажды, когда Кунта ногтями скреб по краю миски, это заметил тубоб со шрамами на лице. Он отдал приказ подчиненному тубобу, и тот засунул в рот Кунты полую трубку и влил в нее кашу. Подавившись, Кунта сглотнул, и пища оказалась в желудке.

Дни становились все жарче. Даже на палубе все обливались потом – горячий воздух был совершенно неподвижен. Но через несколько дней Кунта начал чувствовать легкий бриз. Большие полотнища на высоких шестах слегка надулись, а вскоре подул настоящий ветер. Тубобы, словно обезьяны, полезли по веревкам на шесты, и большое каноэ понеслось по волнам, рассекая их килем.

На следующее утро в трюм спустилось много тубобов, и пришли они гораздо раньше, чем обычно. В их словах и движениях чувствовалось возбуждение. Они шли вдоль проходов, расковывали людей и быстро выводили их на палубу. Натыкаясь на тех, кто шел впереди, Кунта выбрался на палубу, щурясь от утреннего света. Он увидел, что возле поручней стоят другие тубобы, женщины и дети. Тубобы хохотали, радовались, махали руками. Кунта выглянул из-за израненных спин своих товарищей, прищурился и увидел…

Вдалеке в дымке виднелась земля Аллаха. У тубобов действительно была земля – земля тубабо ду. Предки говорили, что земля эта тянется от восхода до заката. Кунта содрогнулся всем телом. Пот выступил у него на лбу. Путь был окончен. Он все пережил. Но тут же на глазах его появились слезы. Кунта смотрел на берег, тонувший в сером, влажном тумане. Он знал: то, что ждет его впереди, будет еще хуже.

Глава 40

Вернувшись в темноту трюма, скованные люди были слишком напуганы, чтобы разговаривать. Кунта слышал, как в тишине потрескивают доски корабля, как шипит вода под килем, как топают по палубе над головой ноги тубобов.

И вдруг кто-то из мандинго стал выкрикивать хвалу Аллаху. Вскоре к нему присоединились все остальные. В трюме поднялся гвалт – молитвы, звон цепей, крики. Из-за шума Кунта не услышал, как открылся люк, но яркий свет заметили все. Кунта умолк и повернулся к люку. Моргая, чтобы избавиться от слизи, он смотрел на появившихся тубобов. Те с необычной быстротой стали выводить скованных людей на палубу. Орудуя щетками на длинных ручках, тубобы стали сдирать с измученных тел присохшую грязь. Люди кричали от боли, но их никто не слышал. Главный тубоб снова прошел вдоль рядов, осыпая тела желтым порошком. Но теперь, увидев особо глубокие раны, он заставлял своего напарника-громилу мазать их черным веществом. Когда вещество это коснулось израненных ягодиц Кунты, его пронзила такая боль, что он рухнул на палубу.

Все тело Кунты горело. Он слышал, как от ужаса воют мужчины. Подняв голову, он увидел нескольких тубобов за странным занятием – они явно готовили мужчин к съедению. Двое заставляли скованных людей одного за другим опуститься на колени и удерживали в этом положении. Третий тубоб покрывал их голову какой-то белой пеной, а потом узким блестящим лезвием соскребал все волосы, оставляя на скальпе узкие порезы, сочащиеся кровью.

Когда тубобы подошли к Кунте и схватили его, он закричал и принялся бороться изо всех сил, но получил тяжелый удар под ребра и задохнулся. Голову его быстро покрыли белой пеной и принялись скрести. Потом тела скованных людей смазали маслом, чтобы они блестели. После этого их заставили надеть странную набедренную повязку с двумя дырками для ног, которая прикрыла их интимные места. Под конец под пристальным наблюдением главного тубоба им велели лечь на палубу и приковали к поручням. Солнце уже стояло в зените.

Кунта неподвижно лежал в полном оцепенении. Он думал: когда будут есть его плоть и высасывать мозг из костей, дух его уже улетит к Аллаху. Он беззвучно молился, когда раздались громкие крики главного тубоба и его помощника-громилы. Открыв глаза, он увидел, как подчиненные тубобы карабкаются по высоким шестам. Но на этот раз они не ругались и не ворчали, а восторженно кричали и хохотали. Через мгновение большие белые полотнища свернулись и поползли вниз.

Кунта почувствовал новый запах, даже смесь запахов, но большинство из них были ему незнакомы. Потом ему показалось, что он слышит вдали, на воде, новые звуки. Лежа на палубе и полуприкрыв глаза, он пытался понять, откуда идут эти звуки, но вскоре они приблизились – и к ним присоединились стоны и крики его напуганных товарищей. Звуки становились все громче и громче – и громче становились молитвы и мольбы скованных людей. Наконец легкий ветерок донес до Кунты запах тел множества незнакомых тубобов. Большое каноэ стукнулось обо что-то твердое и неподвижное и осело, слегка покачиваясь. Впервые за четыре с половиной луны, прошедшие с того момента, как они отплыли из Африки, судно закрепили канатами, и оно остановилось.

Скованные люди дрожали от ужаса. Кунта обхватил колени, но не мог открыть глаза. Ему казалось, что его парализовало от страха. Он пытался задержать дыхание, чтобы не задохнуться от волны незнакомых запахов. Но когда кто-то тяжело ступил на палубу, он приоткрыл глаза и увидел двух новых тубобов. Они шагали по палубе, прижав к носу кусок белой ткани. Они подошли к главному тубобу, обменялись с ним рукопожатием. Беловолосый подобострастно улыбался, явно стараясь им угодить. Кунта беззвучно просил у Аллаха милости и прощения. Тубобы пошли вдоль поручней, расковывая чернокожих и криками заставляя их подняться. Когда Кунта и его товарищи вцепились в цепи, не желая расставаться с тем, что уже стало почти что частью их тел, засвистели кнуты – сначала над головами, а потом по спинам. Раздались крики, цепи упали на палубу, люди стали неловко подниматься на ноги.

Через борт большого каноэ на земле Кунта увидел десятки тубобов. Они топали, хохотали, указывали на них пальцами. Десятки других бежали со всех сторон. Ударами кнутов людей выстроили в цепочку и по шаткой наклонной доске погнали навстречу ожидающей толпе. Когда Кунта ступил на землю тубобов, колени у него подкосились, но удар кнута заставил его зашагать навстречу веселящейся толпе. Запах этих людей ударил Кунте в нос, словно кулаком. Когда один из чернокожих упал и начал молиться Аллаху, упали и те, кто был скован с ним. Кнуты засвистели в воздухе, а толпа тубобов закричала от возбуждения.

Кунте хотелось рвануться и бежать, но под ударами кнутов цепочка чернокожих медленно брела вперед. Они проходили мимо тубобов, которые ехали на странных двух- и четырехколесных повозках. Повозки эти тянули огромные животные, немного напоминавшие ослов. Потом Кунта увидел толпу тубобов, собравшихся на рыночной площади. Прилавки притягивали глаз яркими красками, на них громоздились кучи чего-то похожего на фрукты и овощи. Красиво одетые тубобы смотрели на них с отвращением, а оборванцы тыкали в них пальцами и радостно свистели. Среди оборванцев он разглядел женщину-тубоба с жесткими волосами цвета соломы. Глядя, как жадно тубобы на большом каноэ набрасываются на черных пленниц, Кунта думал, что у них вообще нет женщин. Но, увидев первую белую женщину, он сразу же понял, почему они предпочитали африканок.

Кунта украдкой посматривал по сторонам. Они проходили мимо группы тубобов, которые с громкими криками наблюдали за боем двух петухов. Как только они миновали загон с петухами, на них налетела кричащая толпа. Люди разбегались в разные стороны, потому что на них неслась грязная, визжащая свинья, за которой мчались трое мальчишек-тубобов. Кунта глазам своим не верил.

А потом Кунту словно молнией ударило. Он увидел двух чернокожих, которых не было с ними на большом каноэ. Один был мандинго, другой серер – несомненно! Кунта обернулся и увидел, как они спокойно идут за тубобом. Значит, он сам и его товарищи – не единственные чернокожие в этой ужасной стране! А если этим людям позволено жить, то, может быть, им тоже удастся избежать котла? Кунте хотелось броситься к ним и обнять, но он заметил их бесстрастные лица и страх в опущенных глазах. А еще он почувствовал их запах – с ними что-то было не так. Голова у него кружилась; он не мог понять, как чернокожие могут покорно следовать за тубобом, который на них даже не смотрит и у которого нет оружия. Почему они не пытаются убежать – или убить его?

Впрочем, думать было некогда. Их подвели к дверям большого квадратного дома из обожженных кирпичей продолговатой формы. Несколько отверстий в стенах были забраны железными решетками. Скованных людей кнутами загнали в широкие двери, потом провели в большую комнату. Ногами Кунта ощущал холод плотно утрамбованной земли. Свет проникал сюда только через зарешеченные окна, поэтому в комнате было сумрачно. Проморгавшись, Кунта разглядел у стены пятерых чернокожих. Они даже головы не подняли, когда тубобы приковали Кунту и его товарищей за руки и ноги к коротким цепям, вделанным в стены.

Как и все, Кунта сел, уткнувшись подбородком в колени. Голова у него кружилась от всего увиденного, услышанного и унюханного за то время, что они провели вне большого каноэ. Через какое-то время вошел еще один черный. Ни на кого не глядя, он поставил перед каждым миски с водой и едой и быстро ушел. Кунта не был голоден, но горло у него пересохло. Он не удержался и выпил немного – вкус у воды был странный. А после он уставился в окно, забранное решеткой. День уже клонился к вечеру.

Чем дольше они сидели в этой комнате, тем сильнее их охватывал ужас. Кунта чувствовал, что предпочел бы снова оказаться в темном и зловонном трюме большого каноэ – там он хотя бы знал, что ждет его впереди. Когда ночью в комнату заходили тубобы, он съеживался. Он сразу чуял их странный, сильный запах. Но он уже привык к другим запахам – пота, мочи, грязных тел, вони от испражнений скованных людей. Кунта слышал звуки молитв, проклятий и стонов, смешивающихся со звоном цепей.

Неожиданно все звуки стихли. В комнату вошел тубоб с фонарем. За ним в мягком желтоватом свете Кунта увидел другого тубоба, который кнутом гнал еще одного чернокожего. Черный кричал что-то на языке, напоминавшем язык тубобов. Этого тоже приковали к стене, и тубобы ушли. Кунта и его товарищи молчали, слушая жалобные стоны новичка.

Кунта почувствовал, что рассвет близок. И тут в его голове отчетливо прозвучал высокий, резкий голос кинтанго: «Мудрый человек учится у животных». Кунте показалось, что кинтанго сказал это прямо у него над ухом. Он был так потрясен, что мгновенно выпрямился. Не это ли послание от Аллаха? В чем смысл учиться у животных – здесь и сейчас? Он сам подобен животному, попавшему в ловушку. Мысленно он вспомнил животных, которых когда-то видел в ловушке. Иногда им удавалось сбегать. Кому же?

И вдруг ответ стал ему ясен. Из ловушки удавалось сбежать тем животным, которые не метались до изнеможения. Те, кто сбежал, спокойно ждали удобного момента. Они берегли силы до появления охотников, а потом пользовались их легкомыслием, чтобы всем своим существом метнуться навстречу свободе.

Кунта насторожился. Впервые с того времени, когда они сговаривались убить тубобов на большом каноэ, у него появилась какая-то надежда. Разум его кипел: бежать, бежать. Он должен ввести тубобов в заблуждение. Он не должен метаться или драться. Они должны решить, что он лишился последней надежды. Но если ему удастся сбежать, то куда идти? Где спрятаться в этой странной местности? Он знал окрестности Джуффуре, как собственную хижину. Здесь он не знал ничего. Он не знал даже, есть ли у тубобов леса, а если есть, сможет ли он найти в них те знаки, по которым ориентируются охотники. Но Кунта твердил себе, что со всеми трудностями можно будет разобраться потом.

Когда сквозь решетку проникли первые лучи солнца, Кунта наконец-то задремал. Но стоило ему закрыть глаза, как его разбудили – или так ему показалось. Необычные чернокожие принесли емкости с водой и едой. Желудок Кунты скрутило от голода, но пища пахла отвратительно, и он отодвинул миску. Язык у него распух, изо рта воняло. Он попытался сглотнуть слизь, скопившуюся во рту, и сделал это с большим трудом.

Он отрешенно смотрел на своих товарищей с большого каноэ. Все они сидели с оцепеневшим видом, уйдя в себя. Кунта повернул голову и посмотрел на тех пятерых, которые уже находились здесь, когда они пришли. На них была рваная одежда тубобов. Кожа двоих имела светло-коричневый цвет сассо борро. Старейшины говорили, что такие дети рождаются у черных женщин, когда их насилует тубоб. Потом Кунта уставился на новичка, которого притащили ночью. Тот сидел, наклонившись вперед, в его волосах запеклась кровь. Кровью была запачкана и надетая на нем одежда тубобов. Одна рука его была повернута под странным углом, и Кунта понял, что она сломана.

Прошло еще какое-то время, и Кунта наконец заснул – и его снова разбудили, но уже позже. Им снова принесли еду, что-то вроде жидкой каши, которая пахла еще отвратительнее, чем то, что приносили утром. Кунта закрыл глаза, чтобы не видеть этого, но когда почти все его товарищи схватили миски и начали жадно пожирать кашу, он решил, что, может, она не так уж плоха на вкус. Если он хочет сбежать отсюда, ему понадобятся силы. Он должен заставить себя поесть – хотя бы немного. Схватив миску, он поднес ее ко рту, сделал глоток, а потом жадно глотал все, пока каша не кончилась. Преисполненный отвращения к самому себе, он отбросил миску. Его затошнило, но усилием воли он сдержался. Он должен удержать пищу в себе, если хочет выжить.

С того дня Кунта по три раза в день заставлял себя есть ненавистную пищу. Однажды черный, который приносил еду, появился с ведром, щеткой и лопатой, чтобы убраться в комнате. А как-то раз пришли два тубоба со жгучей черной жидкостью, которой они прижигали самые страшные раны на теле чернокожих. Раны поменьше присыпали желтым порошком. Кунта презирал себя за слабость, но не мог не дергаться и не стонать от боли, как все остальные.

Глядя на зарешеченное окно, Кунта насчитал шесть дней и пять ночей. Первые четыре ночи он слышал где-то неподалеку крики женщин. Он узнал голоса женщин с большого каноэ. Ему и его товарищам пришлось сидеть, сгорая от стыда за свою беспомощность – они не могли даже защитить своих женщин, не говоря уж о самих себе. Какие еще ужасы их ожидают?

Почти каждый день в комнату вталкивали странных чернокожих в одежде тубобов и приковывали их к стенам. Скорчившись у стены или свернувшись на полу, они стонали от боли. Их явно только что избивали, и они не знали, где находятся и что будет с ними дальше. На следующий день обычно появлялся какой-то важный тубоб, прижимая кусок ткани к носу. Кто-то из новичков начинал выть от ужаса. Тубоб пинал его и кричал, а потом черного уводили.

Доедая принесенную еду, Кунта старался перестать думать, чтобы заснуть. Даже несколько минут отдыха позволяли вырваться из этого бесконечного ужаса, свалившегося на него по божественной воле Аллаха. Когда же Кунта не спал – а так было почти всегда, – он пытался заставить себя думать о чем-то другом, но не о семье и не о своей деревне, потому что стоило ему о них подумать, и к глазам подступали слезы.

Глава 41

На седьмой день после утренней каши в комнату с зарешеченными окнами пришли два тубоба с охапкой вещей. Мужчин с большого каноэ одного за другим поднимали и показывали, как нужно одеваться. Одни вещи прикрывали тело от пояса по ступни, другие – торс и руки. Когда Кунта оделся, его язвы, уже начавшие подживать, тут же стали зудеть и чесаться.

Через какое-то время он услышал снаружи голоса. Они становились все громче и громче. Там собралось много тубобов. Они болтали и смеялись – совсем рядом с зарешеченным окном. Кунта и его товарищи, все в одежде тубобов, сидели, замерев от ужаса перед тем, что должно было произойти – что бы это ни было.

Вернувшись, два тубоба быстро освободили и вывели из комнаты трех из пяти чернокожих, находившихся здесь с самого начала. Черные вели себя так, словно такое с ними уже случалось много раз и больше их не интересует. Через мгновение звуки за окном изменились. Сначала стало тихо, потом закричал один тубоб. Тщетно пытаясь понять, что происходит, Кунта прислушивался к странным крикам:

– Стройный как свирель! Сильный дух в этом силаче!

Через какое-то время стали кричать другие тубобы:

– Триста пятьдесят!

– Четыреста!

– Пятьсот!

Первый тубоб выкрикнул:

– Кто предложит шестьсот? Посмотрите на него! Он работает как мул!

Кунта содрогнулся от страха, лицо его покрылось потом, дыхание перехватило. Когда в комнату вошли четыре тубоба – два прежних и два новых, – Кунту буквально парализовало. Новые тубобы стояли в дверях. В одной руке у них были короткие дубинки, а в другой небольшие металлические предметы. Двое других пошли вдоль стены, к которой был прикован Кунта. Они расковывали чернокожих. Когда кто-то кричал или дергался, его хлестали короткой и толстой кожаной полосой. И все же, ощутив прикосновение рук тубобов, Кунта заворчал от ярости и ужаса. И тут же получил удар по голове, от которого чуть не лишился сознания. Он почувствовал, что его куда-то тянут за цепь, которой скованы его руки. Когда в голове у него прояснилось, он увидел, что стоит первым в цепочке из шести скованных людей. Через широкие двери их вывели на солнечный свет.

– Только что с деревьев слезли!

Выкрикнувший это человек стоял на невысокой деревянной платформе вместе с сотнями других тубобов. Все они орали и жестикулировали. От невыносимой вони тубобов нос у Кунты заложило, но сами они, казалось, ничего не чувствуют. Двое из них держали за цепи чернокожих, которых вывели из комнаты с решетками первыми. Кричавший тубоб быстро пошел рядом с Кунтой и его товарищами, осматривая их с головы до ног. Потом повернулся и двинулся обратно, тыча концом своего хлыста им в грудь и живот и издавая странные крики:

– Сообразительные, как мартышки! Их можно научить всему!

Дойдя до конца цепочки, он грубо толкнул Кунту к возвышенной платформе. Но Кунта не двигался – только дрожал. Казалось, он сейчас лишится чувств. Хлыст ожег его покрытые язвами ягодицы. Чуть не рухнув от боли, Кунта шагнул вперед, и тубоб закрепил свободный конец его цепи в железном кольце.

– Первый сорт – молодой и крепкий! – прокричал тубоб.

Кунта уже был так напуган, что почти не замечал, как тубобы столпились вокруг него. Короткими палками и рукоятками хлыстов они развели его сжатые губы, чтобы увидеть стиснутые зубы. Голыми руками они ощупывали его всего – лезли под мышки, трогали спину, грудь, гениталии. Потом некоторые из тех, кто ощупывал Кунту, отступили и стали издавать странные крики:

– Триста долларов!

– Триста пятьдесят!

Тубоб, стоявший в центре, мрачно усмехался.

– Пятьсот!

– Шестьсот!

Тубоб возмущенно закричал:

– Это отличный молодой ниггер! Кто даст семьсот пятьдесят?

– Семьсот пятьдесят! – раздался крик.

Тубоб несколько раз повторил сказанное, потом выкрикнул:

– Восемьсот!

Он повторял, пока кто-то в толпе не произнес это следом за ним. А потом, прежде чем он успел что-то сказать, в толпе кто-то выкрикнул:

– Восемьсот пятьдесят!

Больше никто не кричал. Тогда тубоб отцепил цепь Кунты и толкнул его к другому тубобу, который выступил вперед. Кунте хотелось рвануться в сторону, но он знал, что не сможет сделать этого – ноги его не слушались.

Он увидел, что за спиной тубоба, которому передали его цепь, движется чернокожий. Кунта вперился в него взглядом. Судя по чертам лица, это был волоф. Брат мой, ты пришел из моей страны… Но черный даже не посмотрел на Кунту. Он резко дернул за цепь, и Кунта, спотыкаясь, пошел за ним через толпу. Молодые тубобы хохотали, кричали, тыкали в Кунту палками. Но в конце концов они остались позади. Черный остановился перед большим ящиком на четырех колесах. Перед ящиком стояло одно из тех огромных животных, которые показались Кунте похожими на ослов.

Черный с сердитым ворчанием обхватил Кунту вокруг бедер, перевалил его через борт ящика и швырнул на пол. Кунта съежился, услышав, как свободный конец его цепи пристегнули к чему-то металлическому под поднятым сиденьем в передней части ящика, сразу за животным. Рядом с Кунтой лежали два мешка – по запаху ему показалось, что это зерно. Кунта крепко зажмурился. Он чувствовал, что ему не хочется больше ничего видеть – особенно этого ненавистного черного предателя.

Они ждали довольно долго. Потом по запаху Кунта почувствовал, что тубоб вернулся. Тубоб что-то сказал, потом они вместе с черным сели на переднее сиденье – оно скрипнуло под их весом. Черный издал короткий звук и хлестнул кожаной полосой по спине животного. Оно сразу же потащило ящик вперед, и он покатился.

Кунта был так изумлен, что какое-то время даже не слышал, как бьется о пол ящика его цепь. Он не представлял, как далеко они уехали. В себя он пришел гораздо позже. Он приоткрыл глаза и смог рассмотреть цепь, закрепленную на его щиколотке. Да, она была тоньше, чем та, которой он был прикован на большом каноэ. Может быть, если собрать все силы и рвануться, можно будет и освободиться?

Кунта осторожно поднял глаза и увидел спины тех, кто сидел на переднем сиденье. С одной стороны, выпрямив спину, сидел тубоб. Черный ссутулился на другом конце. Оба смотрели перед собой, словно не замечая, что сидят на одном и том же сиденье. Под сиденьем, в тени, была надежно закреплена цепь. Кунта решил, что прыгать еще не время.

Запах зерна из лежавших рядом мешков был очень сильным, но он все же чувствовал запах тубоба и его черного кучера. Вскоре он почувствовал запах других черных людей – совсем рядом. Очень тихо Кунта приподнялся, опираясь на жесткий борт ящика, но высовывать голову он боялся, поэтому людей не увидел.

Когда он опустился на дно ящика, тубоб повернул голову и их взгляды встретились. Кунта замер и ослабел от страха. Но тубоб ничего не сказал и сразу же отвернулся. Вдохновленный безразличием тубоба, Кунта снова сел, на этот раз повыше. Пение, доносившееся издали, постепенно становилось все громче. Впереди он увидел тубоба, сидевшего на спине такого же животного, как то, что тащило ящик на колесах. Тубоб держал в руках свернутый кольцом хлыст. К узде животного была прикреплена цепь, соединяющая ручные кандалы около двадцати черных – большинство из них были черными, но встречались и коричневые. Черные цепочкой шли перед ним.

Кунта моргнул и прищурился, чтобы видеть лучше. Среди чернокожих он разглядел лишь двух женщин, полностью одетых. Мужчины были обнажены до пояса. Черные пели унылую, мрачную песню. Кунта прислушался, чтобы разобрать слова, но ничего не понял. Ящик на колесах медленно проехал мимо. Ни черные, ни тубоб не посмотрели на них, хотя были так рядом, что можно было прикоснуться. На спинах черных Кунта заметил множество шрамов от кнута, некоторые были совсем свежими. Присмотревшись, он обнаружил среди них фула, йоруба, мавританцев, волофов, мандинго. Но были там и те, кому не повезло – они родились от тубобов.

За этой процессией Кунта увидел, насколько позволяли ему слезящиеся глаза, огромные разноцветные поля. Прямо у дороги находилось маисовое поле. Точно так же как в Джуффуре после уборки урожая, из земли торчали почерневшие сухие стебли.

Вскоре тубоб наклонился, достал из-под сиденья мешок, а из него хлеб и кусок мяса. Он разломил хлеб и мясо и положил на сиденье между собой и черным. Черный поднял их кончиком своей шляпы и начал есть. Через несколько минут черный повернулся, посмотрел на Кунту и предложил ему кусок хлеба. Кунта остро чувствовал запах свежего хлеба, и рот его наполнился слюной, но он все же отвернулся. Черный пожал плечами и с аппетитом доел хлеб.

Стараясь не думать о голоде, Кунта осматривался по сторонам. В дальнем конце поля он увидел небольшую группу людей, занятых какой-то работой. Он решил, что это черные, но они были слишком далеко, чтобы знать наверняка. Кунта принюхался, пытаясь уловить их запах, но ничего не почувствовал.

Когда солнце уже садилось, ящик проехал мимо другого такого же, движущегося в обратном направлении. Управлял ящиком тубоб, а позади него сидели трое черных детей первого кафо. В ящике находилось семеро взрослых черных в цепях: четверо мужчин в драной одежде и трое женщин в грубых платьях. Кунта удивился, почему они не поют, но потом заметил отчаяние, написанное на их лицах. Куда же везет их тубоб?

Солнце садилось. Над головой начали кричать и носиться мелкие черные летучие мыши, в точности такие же, как в Африке. Кунта услышал, как тубоб что-то сказал черному, и вскоре ящик свернул на узкую дорожку. Кунта сел. В отдалении он увидел большой белый дом, окруженный деревьями. Сердце у Кунты сжалось. Что, во имя Аллаха, сейчас случится? Неужели здесь его съедят? Он съежился на дне ящика и лежал как мертвый.

Глава 42

Ящик на колесах приближался к дому, и Кунта почувствовал запах, а потом услышал черных людей. Приподнявшись на локтях, он разглядел три фигуры в лучах заката. Они приближались к повозке. Самый крупный из них размахивал небольшим факелом – Кунта видел такие на большом каноэ, с ними тубобы спускались в трюм. Но у этого черного факел был заключен во что-то прозрачное и блестящее, а не в металл. Кунта никогда не видел ничего подобного. Материал казался твердым, но сквозь него можно было смотреть, словно его не было вовсе. Впрочем, рассмотреть получше не удалось. Трое черных быстро подбежали к ящику, еще один тубоб прошел мимо них. И ящик на колесах внезапно остановился рядом с ним. Тубобы поздоровались. Потом один из черных поднял факел, чтобы тубобу было удобнее вылезать из ящика. Тубобы пожали друг другу руки и вместе направились к дому. В душе Кунты зародилась надежда. Может быть, теперь черные его освободят? Впрочем, надежда тут же умерла. Пламя факела осветило их лица: они смотрели на него и смеялись. Что же это за черные, которые презирают своих собратьев и, словно козы, работают на тубоба? Откуда они? Они были похожи на африканцев, но явно были не из Африки.

Тот, кто управлял ящиком на колесах, прикрикнул на животное, щелкнул поводьями, и они покатились дальше. Черные по-шли вслед за ними, продолжая смеяться, пока ящик не остановился. Черный слез, осветил ящик факелом и резко дернул за цепь Кунты. Он завозился под сиденьем, открепляя цепь и сердито ворча. Потом жестом показал, чтобы Кунта вылезал.

Кунта с трудом сдержался, чтобы не вцепиться в горло четырем черным. Сейчас не его время – его время придет позже. Все мышцы его тела ныли, когда он поднимался на колени и пытался выбраться из ящика. Он слишком замешкался, и двое черных схватили его, перевалили через борт и швырнули на землю. Через мгновение черный, который управлял ящиком, накинул свободный конец цепи на толстый столб.

Кунта сидел у столба, полный боли, страха и ненависти. Один из черных поставил перед ним две миски. В свете факела Кунта увидел, что одна наполнена водой, а в другой лежит какая-то странная на вид и запах еда. Голод скрутил живот Кунты, рот наполнился слюной. Но он не позволил себе даже посмотреть в эту сторону. Черные, наблюдавшие за ним, покатились со смеху.

Подняв факел повыше, черный, который привез его, подошел к толстому столбу и сильно дернул за цепь, показывая Кунте, что сломать его не удастся. Потом ногой указал на воду и еду, издавая угрожающие звуки. После этого все черные со смехом ушли.

Кунта лежал на земле в полной темноте, ожидая, когда придет сон. Мысленно он видел, как снова и снова рвется на цепи, прикладывая всю свою силу, и цепь рвется, а он оказывается на свободе… В этот момент он почувствовал, что к нему приближается собака. Собака с любопытством принюхивалась. Кунта почему-то чувствовал, что собака ему не враг. Но потом собака подошла ближе, он услышал чавканье, собачьи зубы щелкнули по оловянной миске. Хотя Кунта не собирался есть, он яростно прыгнул вперед, рыча, как леопард. Собака бросилась бежать, потом остановилась и начала лаять. Через минуту со скрипом распахнулась дверь, и кто-то побежал к нему с факелом. Это был кучер. Кунта с холодной яростью наблюдал, как кучер проверяет цепь вокруг столба и то место, где она соединялась с железным кольцом на щиколотке Кунты. В тусклом желтом свете Кунта увидел, что кучер довольно посмотрел на пустую миску. Хрипло ворча, он зашагал к своей хижине, оставив Кунту в темноте. Кунте хотелось придушить собаку.

Через какое-то время он нащупал миску с водой и отпил немного. Но лучше ему не стало. Ему казалось, что силы покинули его тело, оставив пустую оболочку. Расставшись с мыслью порвать цепь (по крайней мере, пока), Кунта почувствовал, что Аллах отвернулся от него. Но за что? Что такого ужасного он совершил? Кунта попытался припомнить все свои поступки – и правильные, и неправильные – до того злосчастного утра, когда он отправился за деревом для барабана и слишком поздно услышал хруст сучка под ногами тубобов. Он подумал, что его всегда наказывали только за легкомыслие и невнимательность.

Кунта лежал, слушал треск сверчков, щебет ночных птиц, далекий лай собак – и жалкий писк мыши, когда косточки ее хрупнули в зубах хищника. Он мечтал бежать, но знал, что, даже если ему удастся ослабить цепь, звон ее непременно разбудит кого-нибудь в соседних хижинах.

Так он лежал без сна и мыслей до самого рассвета. Потянувшись и вздрогнув от боли в мышцах, он опустился на колени и стал читать молитву суба. Но, прижимаясь лбом к земле, потерял равновесие и упал на бок. Это привело его в ярость – только сейчас он понял, насколько ослабел.

Когда небо на востоке стало светлеть, Кунта потянулся за миской с водой и допил ее. Только он поставил миску на место, как раздались приближающиеся шаги. К нему подошли четверо черных. Они быстро забросили Кунту обратно в ящик на колесах. Ящик подъехал к большому белому дому, где уже поджидал тубоб. Тубоб уселся на сиденье. Кунта опомниться не успел, как они уже выехали на дорогу и покатили в том же направлении.

День был ясным. Какое-то время Кунта просто лежал, глядя на цепь, которая тянулась по дну ящика куда-то под сиденье. Потом он с ненавистью уставился на спины тубоба и черного кучера. Ему хотелось убить их. Он с трудом заставил себя вспомнить, что если уж он пережил так много, то теперь, чтобы выжить, ему нужно держать себя в руках, выжидать, накапливать силы, искать удобное время.

День близился к полудню, когда Кунта услышал звуки кузницы – кто-то стучал молотом по металлу. Подняв голову, Кунта напряг зрение, чтобы рассмотреть окрестности. В конце концов он понял, что звук исходит из густых зарослей деревьев. Многие деревья в лесу были вырублены, ящик на колесах катил мимо пеньков. Сероватый дым поднимался равниной, где выжигали сухой кустарник. Кунта сразу же почувствовал знакомый запах. Неужели тубобы удобряют землю для следующего урожая так же, как это делали в Джуффуре?

Далеко впереди у дороги Кунта разглядел небольшую квадратную хижину. Похоже, она была сделана из бревен. Перед хижиной находился расчищенный участок земли, который обрабатывал тубоб, бредущий за коричневым волом. Тубоб держался за изогнутые ручки какого-то громоздкого орудия и сильно нажимал на него. А само орудие тянул вол. Когда они подъехали ближе, Кунта увидел еще двух тубобов, бледных и худых. Они на корточках сидели под деревом. Вокруг них бродили три такие же худые свиньи и несколько куриц. В дверях хижины стояла женщина-тубоб с красными волосами. Из-за нее выбежали трое маленьких тубобов – они кричали и махали, приветствуя катящийся ящик на колесах. Увидев Кунту, они захохотали и стали указывать на него пальцем. Кунта смотрел на них, как на детенышей гиены. Дети бежали за повозкой довольно долго, а потом повернули назад. Только сейчас Кунта понял, что собственными глазами видел настоящую семью тубобов.

По дороге Кунта еще дважды видел большие белые дома, как тот, перед которым повозка остановилась прошлым вечером. Каждое такое строение было высотой в два дома – словно их поставили один на другой. Перед каждым стояли в ряд три-четыре огромных белых столба, по высоте и обхвату напоминающие деревья. Рядом с каждым таким домом Кунта видел несколько небольших темных хижин – он решил, что там живут черные. И повсюду тянулись бескрайние хлопковые поля, с которых недавно убрали урожай. Лишь кое-где мелькали несобранные белые головки.

На полпути между двумя большими домами повозка догнала пару странных людей, бредущих по обочине дороги. Поначалу Кунта принял их за черных, но когда повозка подъехала ближе, он увидел, что кожа их имеет красновато-коричневый цвет, а длинные черные волосы заплетены в косу и свисают вдоль спины, как канат. Люди эти шагали быстро. Их обувь и набедренные повязки были сделаны из шкуры. А еще Кунта увидел у этих людей лук и стрелы. Это были не тубобы, но и не африканцы. Они даже пахли по-другому. Что же это за люди? Ни тубоб, ни черный кучер не обратили на них внимания и прокатили мимо, окутав их облаком пыли.

Когда солнце стало клониться к закату, Кунта повернулся на восток. Когда он закончил свою безмолвную вечернюю молитву, солнце село. Кунта очень ослабел. Он два дня ничего не ел, отказываясь от пищи, которую ему предлагали, и теперь обессиленно лежал на дне катящегося ящика, не интересуясь ничем, что происходило вокруг него.

Но когда повозка остановилась, он все же приподнялся и огляделся вокруг. Кучер слез, повесил на борт повозки необычный фонарь, снова залез на сиденье и покатил дальше. Через какое-то время тубоб что-то сказал, а черный ему ответил. Впервые за целый день они обменялись хоть словом. Повозка снова остановилась, кучер сошел и набросил на Кунту какое-то покрывало, но тот сбросил его. Кучер залез на сиденье, они с тубобом укутались накидками, и повозка поехала дальше.

Хотя Кунта уже дрожал от холода, укрываться накидкой тубобов он не собирался. Он не доставит им такого удовольствия. Они предложили мне тепло, думал он, но держат меня в цепях, а люди из моего народа не только терпят это, но еще и выполняют грязную работу для тубобов. Кунта знал только одно: он должен бежать из этого ужасного места – или погибнуть при попытке бегства. Он больше не мечтал когда-нибудь увидеть Джуффуре, но если это каким-то чудом свершится, то вся Гамбия узнает, какова на самом деле страна тубобов.

Когда повозка неожиданно свернула с дороги и покатила по ухабистому проселку, Кунта из последних сил подтянулся и прищурился, всматриваясь в темноту. В отдалении он увидел призрачно белеющий большой дом. Как и в прошлую ночь, его охватил страх: что будет с ним, когда они приедут. Но он не чувствовал запаха тубобов или черных людей, которые должны были бы их встретить.

Когда повозка остановилась, тубоб сам спрыгнул на землю. Он заворчал, несколько раз наклонился и присел на корточки, чтобы размять мышцы. Потом что-то быстро сказал кучеру, указав на Кунту, и пошел к большому дому.

Другие черные не появились. Повозка, поскрипывая, покатила к соседним хижинам. Кунта лежал на спине, демонстрируя полное безразличие. Но каждая мышца его тела была напряжена. Он даже про боль позабыл. Он чувствовал запах других черных людей, но никто не вышел им навстречу. Надежда Кунты нарастала с каждой минутой. Остановив повозку, черный кучер тяжело и неуклюже спрыгнул на землю и пошел к ближайшей хижине с фонарем в руках. Он открыл дверь. Кунта наблюдал за ним. Он ждал, когда кучер войдет внутрь, чтобы рвануться и кинуться навстречу свободе. Но кучер вернулся назад к повозке. Сунув руку под сиденье, он отстегнул цепь Кунты и, держа ее в руках, обошел повозку сзади. Что-то заставляло Кунту пока лежать спокойно. Черный резко дернул цепь и что-то хрипло рявкнул, обращаясь к Кунте и пристально глядя на него. Кунта с трудом встал на четвереньки, стараясь казаться более слабым, чем на самом деле. Потом медленно и неуклюже пополз к борту. Как он и рассчитывал, черный потерял терпение, наклонился, мощной рукой вздернул Кунту вверх и перевалил через борт повозки, подняв колено, чтобы тот не грохнулся на землю.

И в тот же момент Кунта рванулся вверх – руки его сомкнулись на горле кучера, как мощные челюсти гиены. Фонарь упал на землю, черный с хриплым криком отшатнулся, но тут же пришел в себя. Могучими кулаками он принялся колотить Кунту по рукам и лицу. Но Кунта собрал последние силы и еще сильнее сжал горло кучера. Он извивался, чтобы увернуться от тяжелых ударов кулаков и коленей черного. Он не разжал руки, пока черный не осел со странным булькающим звуком, а потом не рухнул на землю.

Опасаясь собак, Кунта, как тень, скользнул в сторону от лежащего на земле кучера и опрокинутого фонаря. Он побежал по подмерзшему хлопковому полю. Давно не тренированные мышцы болели, но холодный воздух приятно освежал кожу. Кунта с трудом сдержался, чтобы не закричать от радостного ощущения полной свободы.

Глава 43

Острые шипы кустарников на опушке леса в клочья рвали ноги Кунты. Раздвигая ветки руками, он, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, стремился забраться как можно глубже в лес. Ему казалось, что он идет в чащу, но деревья неожиданно начали редеть, и вскоре он снова оказался в кустарнике. Перед ним тянулось очередное хлопковое поле, а за ним виднелся еще один большой белый дом, окруженный низкими темными хижинами. Потрясенный Кунта, охваченный паникой, метнулся назад в лес, осознав, что он всего лишь пересек узкую полоску леса, разделявшую два больших хозяйства тубобов. Скорчившись за деревом, он слушал, как колотится его сердце и кровь стучит в висках. Жгучая боль в руках и ногах чуть не свалила его с ног. Рассмотрев ступни и ладони в лунном свете, он увидел, что весь изрезался шипами. Но гораздо больше встревожило его то, что луна начала клониться – скоро наступит рассвет. Он знал: что бы он ни решил сделать, времени у него совсем мало.

Кунта снова побежал, спотыкаясь, но сразу же понял, что далеко не уйдет. Ему нужно вернуться в самую густую часть леса и спрятаться там. И он зашагал назад, порой опускаясь на четвереньки. Шипы впивались в руки и ноги. Наконец он оказался в густой роще. Легкие, казалось, сейчас взорвутся. Кунта решил залезть на дерево, но крона была совсем редкой, а толстый ковер листьев под ногами говорил о том, что листья с деревьев опали. Его сразу же увидят, поэтому прятаться лучше на земле.

Крадучись, он наконец-то нашел себе место в густых кустах. Небо уже начало светлеть. Вокруг было очень тихо. Кунта слышал только собственное дыхание. Это напомнило ему долгие одинокие бдения на полях земляных орехов с верной собакой-вуоло. И тут вдалеке он услышал низкий вой собаки. Он подумал, что ему кажется, но прислушался лучше. И звук повторился – только теперь выли уже две собаки. Времени у него не осталось.

Встав на колени и обратившись лицом к востоку, Кунта молился Аллаху о спасении. Закончив молиться, он услышал громкий лай, причем гораздо ближе. Он решил, что лучше всего будет остаться на месте, но когда лай и вой раздались снова, они звучали совсем близко. Казалось, собаки точно знают, где он, и Кунта не смог остаться на месте. По густому кустарнику он крался в поисках более тайного и надежного укрытия. Каждый шаг причинял ему страшные муки, шипы раздирали руки и колени. Но собачий лай звучал все ближе, и Кунта полз все быстрее. Лай приближался. Кунта был уверен, что слышит не только лай, но и крики тубобов.

Он движется слишком медленно! Вскочив, Кунта бросился бежать, спотыкаясь о кочки и колючие ветки. Он бежал так быстро, как только позволяло ему измученное тело. И почти сразу же раздался громкий треск, колени его подкосились, и он рухнул в заросли шиповника.

Собаки лаяли уже у самых кустов. Дрожа от ужаса, Кунта чувствовал их запах. А через мгновение псы бросились в кустарник, разыскивая его. Кунта успел лишь упасть на колени, когда две собаки, продравшись сквозь кусты, прыгнули на него с воем и рычанием. Они повалили его, а потом отпрыгнули, чтобы кинуться снова. Кунта зарычал и стал отбиваться, выставив руки, как когти, и одновременно отползая в кусты. Тут он услышал мужские крики и очередной громкий треск, на этот раз прозвучавший гораздо ближе. Собаки замерли, оставив его в покое. Кунта слышал, как к нему приближаются мужчины. Они с ругательствами прорубали себе путь через кусты.

За рычащими псами он увидел черного, того, которого душил. Черный держал в одной руке огромный нож, в другой – короткую дубинку и веревку. Вид у него был зловещий. Кунта лежал на спине, истекая кровью. Он изо всех сил стиснул зубы, ожидая, что сейчас его изрежут на куски. Потом за черным появился тубоб, который привез его сюда. Лицо его покраснело, он обливался потом. Второй тубоб, которого он раньше не видел, наставил на него огненную палку. Кунта ждал вспышки и громкого треска – так было на большом каноэ. Но вперед со злобой кинулся черный. Он уже занес над Кунтой дубинку, но тут раздался предостерегающий крик главного тубоба.

Черный остановился. Тубоб подозвал собак. Потом что-то сказал черному, и тот двинулся вперед, разворачивая веревку. От тяжелого удара по голове Кунта почти лишился чувств. Он словно в тумане видел, как его связывают – так туго, что веревка впилась в и без того кровоточащую кожу. А потом его вздернули вверх и заставили идти. Когда он терял равновесие и падал, его били кнутом. Они вышли на опушку леса, и Кунта увидел трех животных, похожих на ослов. Они были привязаны к деревьям.

Когда они подходили к животным, Кунта попытался рвануться в сторону, но второй тубоб дернул за свободный конец веревки, и он рухнул – и тут же заслужил пинок по ребрам. Второй тубоб пошел вперед. Он тянул Кунту за собой к тем деревьям, где были привязаны животные. Свободный конец веревки перекинули через нижнюю ветку, и черный подтянул ее так, что ноги Кунты едва касались земли.

Главный тубоб принялся хлестать кнутом по спине Кунты. Кунта корчился от боли, стараясь не издавать ни звука, но каждый удар становился все мучительнее. Ему казалось, что его тело разрывается пополам. В конце концов он закричал, но избиение продолжалось. Когда тубоб наконец остановился, Кунта почти лишился чувств. Он смутно чувствовал, что его отвязывают и швыряют на землю. Потом его подняли и перебросили через спину огромного животного. А потом он почувствовал, что животное пошло вперед.

Кунта не знал, сколько времени прошло. Очнулся он в какой-то хижине, лежа на спине. На руках и ногах его были кандалы. Четыре цепи были закреплены на четырех столбах в углах хижины. Даже самое слабое движение причиняло мучительную боль. Кунта лежал неподвижно, лицо его было покрыто потом, дыхание стало коротким и поверхностным. Над ним было небольшое квадратное отверстие, через которое поступал дневной свет. Боковым зрением он разглядел углубление в стене, где валялись головешки и лежала зола. С другой стороны на полу находилось широкое плоское полотнище. Сквозь дыры в нем виднелась кукурузная шелуха. Наверное, это кровать, подумал Кунта.

Судя по свету, поступавшему через отверстие, близился закат. Неподалеку раздался странный звук рога. Прошло еще какое-то время, и Кунта услышал голоса и почуял запах множества черных людей. Они проходили совсем рядом. А потом донесся запах пищи. Голод стал невыносимым, кровь стучала в висках, спину жгло огнем, растянутые руки и ноги мучительно ныли. Кунта проклинал себя за то, что не выждал более подходящего времени для бегства, как сделал бы зверь, попавший в ловушку. Сначала нужно было осмотреться, больше узнать об этом странном месте и населяющих его язычниках.

Кунта лежал с закрытыми глазами, когда скрипнула дверь хижины. По запаху было понятно, что пришел черный, которого он пытался задушить. Он помогал тубобам ловить его. Кунта притворился спящим, но сильный удар по ребрам заставил его открыть глаза. С ругательствами черный поставил что-то прямо перед лицом Кунты, набросил на него какую-то тряпку и ушел, громко хлопнув дверью.

От запаха еды желудок Кунты заболел еще сильнее, чем спина. Он открыл глаза. На плоской круглой железке лежало какое-то месиво и кусок мяса. Рядом стояла низкая круглая фляга с водой. Скованными руками он не мог дотянуться до еды, но тарелка и фляга стояли достаточно близко, чтобы достать их ртом. Как только Кунта добрался до еды, по запаху он почувствовал, что мясо – это грязная свинина. Горькая желчь поднялась из желудка, и он судорожно выплюнул первый же кусок.

Всю ночь Кунта то засыпал, то просыпался. Он постоянно думал о черных, которые похожи на африканцев, но едят свинину. Значит, все они чужие – или предатели – в глазах Аллаха. Безмолвно он молил Аллаха о прощении – ведь губы его могут коснуться свинины ненамеренно. И в будущем, возможно, ему придется есть с тарелки, на которой лежала свинина.

Когда в отверстие проникли первые лучи рассвета, снова раздался звук странного рога. Потом Кунта почувствовал запах еды и услышал голоса черных людей, которые перемещались туда и сюда. Потом вернулся тот, кого он презирал и ненавидел. Он принес новую еду и воду. Но, увидев, что Кунту вырвало на нетронутую тарелку, черный наклонился и с проклятиями вывалил ее содержимое прямо на лицо прикованного раба. Он поставил еду и воду рядом с Кунтой и ушел.

Кунта твердил себе, что избавиться от еды можно будет позже. Сейчас он был слишком слаб и голоден, чтобы даже думать об этом. Через какое-то время он снова услышал скрип открывающейся двери и почуял вонь тубоба. Глаза Кунты были плотно зажмурены, но когда тубоб что-то сердито проворчал, он испугался, что сейчас последует новый удар, и открыл глаза. Он смотрел прямо в лицо ненавистного тубоба, который привез его сюда. Лицо это пылало яростью. Тубоб явно ругался. Угрожающими жестами он показал: если Кунта не съест принесенную еду, его снова выпорют. Потом тубоб ушел.

Кунта с трудом пошевелил левой рукой. Ногтями он соскреб немного земли с того места, где стояла нога тубоба. Подтянув землю к себе, Кунта крепко зажмурился и обратился к злым духам, чтобы они навечно прокляли тубоба и всю его семью.

Глава 44

В этой хижине Кунта провел четыре дня и три ночи. Каждую ночь он слышал пение, доносившееся из соседних хижин, – и чувствовал себя еще большим африканцем, чем в собственной деревне. Что же это за черные, думал он, если они поют на земле тубобов? Кунта гадал, сколько же на земле тубобов этих странных черных, которым нет дела до того, кто они и откуда.

Каждый раз, когда всходило солнце, Кунта ощущал особую близость с родными. Он вспомнил, как во мраке трюма большого каноэ старый алькала говорил: «Каждый день солнце будет напоминать нам о том, что оно светит над нашей Африкой, которая суть центр земли».

Хотя Кунта по-прежнему был растянут на четырех цепях, он приспособился немного сдвигаться вперед и назад на спине и ягодицах. Ему хотелось лучше рассмотреть небольшие, но толстые железные кольца, которые, как браслеты, скрепляли цепи с четырьмя столбами в углах хижины. Шесты были толщиной с его щиколотку. Кунта понял, что ему не удастся сломать их или как-то выдернуть из плотного земляного пола, потому что верхние их концы проходили сквозь крышу хижины. Сначала глазами, а потом пальцами Кунта тщательно изучил небольшие отверстия в толстых железных кольцах. Он видел, как его мучители вставляли в эти отверстия тонкие железные штуки и поворачивали их со скрежещущим звуком. Когда он тряхнул одно кольцо, цепь зазвенела – довольно громко. Он понял, что его могут услышать, и оставил свои попытки. Кунта попытался подтянуть кольцо ко рту и укусить его изо всех сил, но только сломал себе зуб, от чего голова заболела еще сильнее.

Выискивая на полу землю, из которой можно было бы сделать фетиш духам, Кунта наскреб пальцами немного красноватой, твердой глины между бревнами. В грязи он заметил короткую и толстую черную щетину. Присмотревшись, он понял, что это волосы грязной свиньи, и с отвращением отбросил землю прочь, а потом изо всех сил принялся тереть руку, которая ее касалась.

На пятый день черный пришел сразу после утреннего рога. Увидев, что он держит в руках короткую плоскую дубинку, Кунта напрягся. Но черный принес еще и два толстых железных кольца. Наклонившись, он замкнул кольца, соединенные тяжелой цепью, на щиколотках Кунты. Только после этого он поочередно отпер четыре цепи, которые удерживали Кунту на спине. Освободившись, Кунта не удержался и сразу же рванулся вверх – и тут же получил тяжелый удар кулаком. Кунта продолжал рваться вверх, но черный сильно ударил его по ребрам ногой в тяжелом ботинке. Но и это не остановило Кунту – он рвался вверх от ярости и боли и тут же получал новые удары. Кунта не понимал, насколько ослабел после стольких дней, проведенных прикованным к столбам. В конце концов он рухнул на земляной пол, глотая ртом воздух, а черный стоял над ним, и по выражению его лица Кунта понял, что его будут бить до тех пор, пока он не поймет, кто здесь хозяин.

Когда он перестал сопротивляться, черный сделал ему жест подниматься. Кунта не смог подняться даже на четвереньки. Тогда черный с ругательствами вздернул его за цепь и поволок за собой. Идти со скованными ногами было неудобно, Кунта мог лишь неловко семенить.

Солнечный свет ослепил его, но через мгновение он увидел черных людей, быстро идущих цепочкой. Следом за ними ехал тубоб на том странном животном. Кунта слышал, что животное называли «хосс»[20]. По запаху Кунта понял, что это тот самый тубоб, который тащил его на веревке, когда его выследили собаки. Черных было десять-двенадцать человек. Головы женщин были повязаны красными или белыми тряпками. Большинство мужчин и детей были в потрепанных соломенных шляпах. Некоторые шли с непокрытой головой. Ни на одном из черных Кунта не увидел амулетов – ни на шее, ни на руках. Но некоторые мужчины несли странные длинные ножи. Цепочка направлялась к большим полям. Кунта решил, что это те самые черные, пение которых он слышал по ночам. Они вызвали у него лишь презрение. Моргая, Кунта повернулся и сосчитал хижины, откуда они вышли. Хижин было десять, включая и ту, где эти дни лежал он. Хижины были маленькими и шаткими, они ничем не напоминали основательные, обмазанные глиной постройки его деревни с крышами, крытыми душистой соломой. Хижины стояли двумя рядами по пять в каждом. Кунта заметил, что располагались они таким образом, чтобы из большого белого дома было хорошо видно все, что происходит у черных.

Тут черный стал тыкать в грудь Кунты пальцем, повторяя:

– Ты – Тоби!

Кунта не понял, и непонимание отразилось на его лице. Черный продолжал тыкать его пальцем в грудь, снова и снова повторяя эти слова. Постепенно Кунте стало ясно, что черный пытается заставить его понять то, что он говорит на языке тубобов.

Кунта непонимающе смотрел на черного, который теперь стал тыкать в свою грудь:

– Я – Самсон! Самсон!

Потом черный снова ткнул пальцем в грудь Кунты:

– Ты – То-би! То-би! Масса сказал, что тебя зовут Тоби!

Смысл сказанного постепенно стал доходить до Кунты, но он с трудом взял себя в руки, чтобы не дать воли ярости, которая захлестнула его с новой силой. Кунте хотелось кричать во все горло: «Я – Кунта Кинте, первый сын Оморо, сына святого Каирабы Кунты Кинте!»

Явная глупость Кунты вывела черного из себя. Он выругался, пожал плечами и повел его в другую хижину. Там он знаками показал, что Кунта должен вымыться в большой, широкой железной емкости с водой. Черный кинул в воду тряпку и коричневый брусок. По запаху Кунта определил, что это мыло – женщины Джуффуре варили мыло из растопленного жира, смешанного со щелоком из древесной золы. Черный хмуро смотрел, как Кунта моется. Когда он закончил, черный дал ему одежду тубобов, чтобы прикрыть ноги и грудь, и широкополую шляпу из желтоватой соломы – такую же, как у других мужчин. Каково было бы этим язычникам под жарким африканским солнцем, подумал Кунта.

Потом черный повел его в другую хижину. Сидевшая там старуха раздраженно швырнула Кунте плоскую железную миску с едой. Он стал глотать густую кашу. Хлеб напоминал печенье мунко. В кружку ему плеснули горячий коричневый бульон с мясным вкусом. Потом они пришли в узкую, тесную хижину – по запаху Кунте сразу стало ясно ее предназначение. Сделав вид, что он снимает нижнюю одежду, черный присел над большой дырой, прорезанной в широкой доске, и с кряхтением натужился, словно облегчаясь. В углу лежала небольшая кучка кукурузных початков. Кунта не понял, что с ними делать. Но он решил, что черный показывает ему, как живут у тубобов, а ему нужно всему научиться, чтобы легче было сбежать.

Черный провел его мимо нескольких хижин. Кунта увидел старика на каком-то странном стуле. Стул медленно раскачивался назад и вперед, а старик плел из сухих кукурузных стеблей что-то вроде щетки. Старик с сочувствием посмотрел на Кунту, но тот холодно отвернулся.

Черный взял странный длинный нож, с какими другие мужчины отправились со двора, и указал головой на далекое поле, что-то ворча и жестикулируя, чтобы Кунта следовал за ним. Семеня в железных кандалах, сковывавших его щиколотки, Кунта увидел, что на поле женщины и дети наклоняются и выпрямляются, собирая сухие кукурузные стебли, а перед ними идут мужчины и срезают стебли ударами этих длинных ножей.

Голые спины мужчин блестели от пота. Кунта выискивал ожоги, как на его спине, но видел только шрамы, оставленные кнутом. Подъехал тубоб на своем «хоссе». Он перекинулся парой слов с черным, потом угрожающе уставился на Кунту. Черный снова дернул Кунту, привлекая его внимание.

Срезав десяток стеблей, черный повернулся, наклонился и сделал Кунте знак собирать и складывать их, как это делали другие. Тубоб подъехал поближе к Кунте, щелкая кнутом. По хмурому выражению его лица Кунта отлично понял, что произойдет, если он не подчинится. Разъяренный собственной беспомощностью, Кунта нагнулся и поднял два стебля. Замешкавшись, он услышал, как нож черного свистит впереди. Он снова наклонился, поднял два стебля, потом еще два. Он чувствовал, как другие черные смотрят на него из соседних рядов, слышал топот копыт лошади тубоба. Кунта ощутил облегчение черных. В конце концов тубоб отъехал подальше.

Не поднимая головы, Кунта видел, что тубоб подъезжает к тем, кто, по его мнению, работает недостаточно быстро. С громким криком он безжалостно хлестал черных по спинам.

Вдалеке Кунта увидел дорогу. Черные трудились под палящим солнцем не покладая рук. Пот заливал глаза Кунты, но он все же успел разглядеть на дороге одинокого всадника на лошади да две повозки. Повернувшись в другую сторону, он увидел опушку леса, в котором пытался спрятаться. Оттуда, где он складывал стебли кукурузы, ему было видно, насколько узка лесная полоса. Неудивительно, что его поймали – он просто не сознавал, что это лишь перелесок. Через какое-то время Кунта буквально силой заставил себя отвернуться – желание бежать к лесу становилось почти непреодолимым. Но каждый шаг напоминал ему, что в этих кандалах не сделать по полю и пяти шагов. В тот день Кунта решил, что, прежде чем бежать, нужно найти какое-то оружие, чтобы сражаться с собаками и людьми. Слуга Аллаха должен сражаться, если на него нападают, напоминал он себе. Собака это или человек, раненый буйвол или голодный лев – сын Оморо Кинте никогда не сдастся.

После заката снова прозвучал рог – на этот раз в отдалении. Кунта смотрел, как черные выстраиваются в цепочку. Ему хотелось, чтобы они не принадлежали к тем племенам, на которые походили, потому что были всего лишь язычниками, не достойными сравнения с теми, кто прибыл с ним на большом каноэ.

Но до чего же глупы тубобы, если заставляют фулани – даже самых недостойных членов этого племени – собирать кукурузные стебли. Они должны заботиться о скоте. Всем известно, что фулани рождены для этой работы, они умеют разговаривать со скотом. Мысль эта мелькнула и исчезла, когда тубоб на «хоссе» щелкнул кнутом, направляя Кунту в конец цепочки. Он подчинился. Толстая, нескладная женщина в конце цепочки быстро сделала несколько шагов вперед, чтобы оказаться как можно дальше от Кунты. Ему захотелось плюнуть на нее. Черные зашагали вперед – каждый небольшой шаг в кандалах давался Кунте нелегко. Ноги уже были растерты в кровь. Кунта услышал вдали собачий лай. Он вздрогнул, вспомнив тех псов, что выследили и набросились на него. Он сразу подумал о своем вуоло – верный пес погиб, защищая его, в Африке.

Вернувшись в свою хижину, Кунта преклонил колени и коснулся лбом земляного пола, обратившись в сторону, где восходит солнце. Он молился долго, не забыв и о тех двух молитвах, которые не смог прочитать в поле, – тубоб на «хоссе» наверняка не дал бы ему это сделать, вытянув его по спине кнутом.

Закончив молитву, Кунта выпрямился и тихо заговорил на тайном языке сира канго. Просил предков дать ему силы, чтобы выдержать это испытание. Потом он сжал в пальцах два петушиных пера – ему удалось подобрать их незаметно для Самсона – и задумался, сможет ли он раздобыть свежее яйцо. Из этих перьев и молотой яичной скорлупы он сможет сделать мощный фетиш духам, которых попросит благословить пыль на том месте, где в деревне остались его последние следы. Если он получит благословение, его следы когда-нибудь снова появятся в Джуффуре. Жители деревни знают следы каждого, и тогда они возрадуются, узнав, что Кунта Кинте еще жив и вернется в свою деревню. Когда-нибудь.

В тысячный раз он вспоминал кошмар того дня. Если бы сучок треснул под ногой тубоба на миг раньше, он успел бы прыгнуть и схватить копье. Слезы ярости сами собой потекли из глаз Кунты. Ему казалось: все, что он знал, исчезло навсегда, когда его выследили, схватили, избили и заковали в цепи.

Нет! Он не должен вести себя как мальчишка. Он же мужчина, ему семнадцать дождей, он слишком взрослый, чтобы плакать и жалеть себя. Кунта вытер слезы, улегся на свой тонкий клочковатый матрас из сухих стеблей кукурузы и попытался заснуть. Но в голове его крутилось имя «Тоби», которое ему дали. И ярость вскипала с новой силой. От злости он пнул ногой воздух, но от этого движения железные браслеты впились в его плоть, и он снова застонал.

Станет ли он когда-нибудь таким, как Оморо? Думает ли сейчас о нем отец? Подарит ли мать Ламину, Суваду и Мади ту любовь, которую украли у нее вместе с ним? Кунта думал о Джуффуре. Он и не осознавал, как сильно любит свою деревню. Как это часто бывало на большом каноэ, Кунта полночи вспоминал Джуффуре, но потом сон смежил его глаза, и он наконец-то заснул.

Глава 45

С каждым днем ходить в кандалах становилось все труднее. Боль была невыносимой. Но Кунта продолжал твердить себе, что обрести свободу можно только одним способом – нужно заставить себя делать все, что от него требуют, демонстрируя полное непонимание и тупость. Он так и поступал, но его глаза, уши и нос не упускали ничего – он замечал и оружие, и слабость тубобов, которой можно будет воспользоваться. В конце концов они снимут кандалы – и тогда он снова убежит.

Каждое утро звучал рог, созывающий черных на работу. Кунта, хромая, выбирался из своей хижины и видел, как странные черные выходят на улицу, вялые и сонные, и принимаются плескать себе в лицо воду, принесенную из колодца. Кунта безумно тосковал по стуку пестиков в ступках – так готовили завтрак в его родной деревне. Он входил в хижину старой поварихи и съедал все, что она ему давала – конечно, кроме грязной свинины. За едой его глаза обшаривали хижину в поисках оружия, которым можно было бы завладеть незаметно. Но кроме закопченной кухонной утвари, висевшей над очагом, в хижине были только круглые, плоские железные миски, в которых повариха давала ему еду, которую он ел руками. Он видел, как сама она ест с помощью тонкого металлического предмета с тремя или четырьмя близко расположенными штырьками, на которые накалывалась еда. Предмет его заинтересовал. Хотя он был очень мал, но мог быть полезен – если бы только удалось чем-то отвлечь повариху, когда блестящий предмет будет в пределах досягаемости.

Как-то утром он ел свою кашу, наблюдая, как повариха режет кусок мяса ножом. Раньше он ножа не видел. Кунта уже представлял, что можно было бы с ним сделать, если бы он оказался в его руках. И тут с улицы донесся пронзительный визг боли. Крик этот настолько совпал с мыслями Кунты, что он буквально подскочил на месте. Ковыляя в своих кандалах, он выбрался на улицу и увидел, что остальные черные уже выстроились в цепочку, чтобы идти на работу. Многие еще дожевывали последние куски завтрака, чтобы не получить трепки за опоздание. Позади на земле лежала свинья. Из ее перерезанного горла хлестала кровь. Двое черных подняли ее и опустили в огромный котел с кипящей водой, потом вытащили и принялись соскребать щетину. Кожа свиньи по цвету была такой же, как у тубобов – Кунта обратил на это внимание, когда свинью подвесили за ноги на крюках, распороли ей живот и выпустили внутренности. Кунта сморщился от зловония свиных кишок. Шагая вместе с остальными на поле, он с трудом сдерживал дрожь отвращения при мысли о том, что ему приходится жить среди язычников, пожирающих мясо этого нечистого животного.

Каждое утро на стеблях кукурузы появлялся иней, а над полями висела дымка, пока ее не разгоняло поднимающееся солнце. Сила Аллаха не переставала поражать Кунту – даже в таких далеких местах, как эта земля тубобов за большой водой, солнце и луна Аллаха тоже вставали и пересекали небо, хотя солнце не было таким жарким, а луна – такой прекрасной, как в Джуффуре. Только люди в этом проклятом месте никак не могли быть творением Аллаха. Тубобы вообще не походили на людей, а понять поведение черных Кунта не мог, как ни пытался.

Когда солнце достигало центра неба, звучал низкий рог, сообщая о прибытии деревянной повозки, которую тянуло животное, похожее на лошадь, но еще больше на огромного осла. Кунта слышал, как этих животных называли мулами. За повозкой шла старая повариха. Черные выстраивались в очередь, и она выдавала каждому плоские лепешки и тыквенную миску какого-то варева. Черные съедали это стоя или сидя, а потом запивали водой, которую разливали из бочки, стоявшей на той же повозке. Каждый день Кунта подозрительно обнюхивал варево, прежде чем попробовать – вдруг там окажется свинина. Но обычно это были одни лишь тушеные овощи. Никакого мяса он не видел и не чуял. Легче было с хлебом, потому что он сам видел, как черные женщины перемалывают кукурузу в муку в ступках каменными пестиками – почти так же, как в Африке, только пестик у Бинты был деревянный.

Иногда еда была знакома Кунте – земляные орехи и каньо, которое здесь называли «окра», а еще со-со – по-местному «коровий горох». Здешние черные очень любили большой фрукт – они называли его арбузом. Но Аллах лишил этих людей манго, пальмовой сердцевины, плодов хлебного дерева и других восхитительных фруктов, которые почти повсеместно росли на кустах и деревьях в Африке.

Тубоб, который привез Кунту в это место – черные называли его «масса», – каждый день выезжал на поля, где они работали. Кунта сразу замечал его светлую соломенную шляпу. Масса о чем-то говорил с тубобом, следившим за работой. Он указывал в разные стороны длинной плетеной кожаной плетью. Кунта видел, как тубоб-«надсмотрщик», завидев массу, усмехается и кривится, почти так же, как черные.

Много странного происходило каждый день. По вечерам Кунта обдумывал все произошедшее у себя в хижине, когда сон к нему не шел. Судя по всему, черных ничего не беспокоило – они стремились лишь угодить тубобу с его жалящим кнутом. Кунте было отвратительно видеть, как черные судорожно принимаются за работу, только завидев вдали тубоба, а если тот отдавал им какой-то приказ, они сломя голову бросались его исполнять. Кунта представить не мог, что должно было случиться с этими людьми, чтобы они превратились в покорных коз и обезьян. Может быть, все дело в том, что они родились здесь, а не в Африке, и единственный известный им дом – это хижины тубобов, сложенные из бревен, соединенных между собой землей со свиной щетиной? Эти черные никогда не знали, каково это – потеть под солнцем не для хозяев-тубобов, а для самих себя и своего народа.

Но Кунта поклялся себе: сколько бы времени ни пришлось ему провести среди этих людей, он никогда не станет таким, как они. Каждую ночь он снова и снова обдумывал план бегства из этой презренной страны. И почти каждую ночь проклинал себя за неудачную попытку. Вспоминая, каково ему было среди колючих кустов в окружении злобных псов, он точно знал, что следующий его план будет лучше. Сначала он сделает амулет, который обеспечит ему безопасность и успех. Потом нужно разыскать или соорудить какое-то оружие. Даже заостренной палкой можно проткнуть животы собакам, тогда удастся уйти подальше и тубобы с черными не отрежут ему путь через кусты, где поймали его в прошлый раз. А еще нужно как следует изучить окрестности, чтобы найти надежное укрытие.

Хотя Кунта часто полночи лежал без сна, обдумывая свои планы, он всегда просыпался с первыми петухами, будившими остальную дичь. Он заметил, что в этом месте птицы просто щебечут и поют – никаких оглушительных криков зеленых попугаев, поднимавших всех в Джуффуре. Здесь вообще не было ни попугаев, ни обезьян – а ведь дома они вечно сердито пререкались на ветках деревьев и швырялись в проходивших внизу людей палками. Не видел здесь Кунта и коз – впрочем, самым невероятным ему казалось то, что местные держали в загонах свиней и даже кормили этих нечистых животных.

Но даже визг свиней не казался Кунте таким отвратительным, как язык тубобов. Они и сами разговаривали как свиньи. Кунта не слышал ни слова на мандинго или другом африканском языке. Он тосковал по своим товарищам с большого каноэ, даже по язычникам. Что с ними случилось? Куда их увезли? На другие фермы тубобов, такие же, как эта? Где бы они ни были, тоскуют ли они так же, как он, по сладости родного языка? Чувствуют ли себя одинокими и загнанными в угол, не понимая языка тубобов? Кунта знал, что, если он хочет бежать от тубобов, ему нужно научиться этой странной речи. Не подавая виду, он начал учить отдельные слова – «свинья», «кабан», «арбуз», «коровий горох», «надсмотрщик», «масса»… И главное выражение – «да, сэр, масса». Ничего другого черные главному тубобу никогда не говорили. Он слышал, как черные называли женщину-тубоба, которая жила с «массой» в большом белом доме, «миссус». Как-то раз Кунта видел ее – костлявая особа цвета жабьего брюшка. Она ходила среди кустов и лиан вокруг большого дома и срезала цветы.

А вот другие тубобские слова, которые Кунта слышал, все еще озадачивали его. Сохраняя бесстрастное выражение лица, он изо всех сил старался понять их смысл. Постепено он научился связывать отдельные звуки с определенными предметами и действиями. Но одно слово вечно ставило Кунту в тупик, хотя его постоянно повторяли и тубобы, и сами черные. Что же это такое – «ниггер»?

Глава 46

Когда уборка сухих стеблей кукурузы наконец закончилась, надсмотрщик начал поручать черным разные задания. Это происходило после звучания утреннего рога. Как-то утром Кунте поручили срывать с толстых лиан и складывать в «повозку» (так тубобы называли ящик на колесах, Кунта выучил это слово) большие, тяжелые овощи цвета перезрелого манго. Чем-то они напоминали крупные тыквы, которые женщины в Джуффуре сушили и резали пополам для домашних мисок. Черные называли их «панкин»[21].

Сложив «панкины» в повозку, Кунта поехал к большому строению, «амбару». Он видел, что другие черные распиливают толстое бревно на поленья, а потом колют их топорами на дрова, которые дети складывают длинными рядами. Дрова громоздились выше их роста. В другом месте двое мужчин развешивали на высоких тонких шестах большие листья – по запаху Кунта определил, что это нечестивый языческий табак. Он чувствовал этот запах однажды, во время путешествия с отцом.

По дороге с поля в амбар и обратно Кунта видел, что, как и в Джуффуре, многое здесь сушат для дальнейшего использования. Некоторые женщины собирали темно-коричневый «шалфей» (так они его называли) и связывали в пучки. Некоторые садовые овощи раскладывали для просушки на ткани. Здесь сушили даже мох – дети собирали его и кидали в кипящую воду. Кунта не представлял, зачем это нужно.

Его буквально выворачивало, когда он проезжал мимо загона, где забивали свиней. Невыносимо было это видеть – и слышать. Кунта знал, что свиную щетину тоже сушат и хранят. Но отвратительнее всего было то, что тубобы извлекали у свиней мочевые пузыри, надували их, завязывали на концах и подвешивали сушиться на изгороди; одному Аллаху было известно, для какой нечестивой цели.

Когда Кунта закончил собирать и складывать «панкины», его вместе с несколькими другими черными отправили в рощу трясти деревья, чтобы растущие на них орехи падали на землю. С земли орехи подбирали дети первого кафо и складывали в корзины. Кунта подобрал один орех и спрятал в одежде, решив его попробовать, когда останется один. На вкус орех оказался неплох.

Когда все дела были переделаны, мужчин отправили чинить то, что нуждалось в починке. Кунта помогал другому черному чинить изгородь. Женщины были заняты генеральной уборкой в большом белом доме и собственных хижинах. Он видел, как они занимались стиркой – сначала кипятили одежду в большом черном котле, а потом терли о ребристую железную доску в мыльной воде. Он удивлялся: неужели ни одна из них не знает, как правильно стирать белье – его нужно бить о камни.

Кунта заметил, что теперь кнут надсмотрщика гуляет по спинам черных намного реже, чем раньше. Он чувствовал, что атмосфера на ферме стала такой же, как и в Джуффуре, когда весь урожай благополучно перекочевал с полей в кладовые. Еще до вечернего рога, знаменующего окончание дневных трудов, некоторые черные начинали болтать, развлекаться и даже петь. Надсмотрщик порой подъезжал и грозил им кнутом, но Кунта понимал, что это не всерьез. И вскоре к пению присоединялись другие мужчины, а потом и женщины. Слова этих песен ничего не значили для Кунты. Он настолько презирал их всех, что был рад, когда вечерний рог наконец-то позволял им расходиться по хижинам.

По вечерам Кунта сидел у порога своей хижины, поставив ноги на земляной пол, чтобы боль от соприкосновения с кандалами была не такой мучительной. Когда дул легкий ветерок, он наслаждался его свежестью и думал о ковре из золотистых и багровых листьев, который будет ждать его завтра под деревьями. В такие моменты он вспоминал вечера после уборки урожая в Джуффуре. Москиты и другие насекомые терзали людей, когда те усаживались вокруг дымящих ночных костров и начинали долгие беседы, прерываемые далеким ревом леопардов и визгом гиен.

Кунта понял, что ни разу с момента отплытия из Африки не слышал голосов барабанов. Наверное, тубобы не позволяли черным иметь барабаны, и тому должна была быть причина. Но почему? Может быть, тубобы знали, что звук барабана способен воспламенить кровь жителей деревни так, что даже маленькие дети и беззубые старики пускаются в безумную пляску? Может, они знали, что ритм барабанов пробуждает в борцах величайшую силу? Может, они знали, что гипнотический бой посылает воинов в сражение с врагами? Знали и боялись? А может быть, тубобы просто боялись дать черным средство общения, которого они не понимали: ведь бой барабанов мог разноситься между фермами?

Но здешние презренные черные не понимали голоса барабанов – и в этом ничем не отличались от тубобов. Как бы горько это ни было Кунте, но пришлось признать, что черные язычники не так уж безнадежны. Хотя они и были невежественны, но многое делали по-африкански, хотя сами этого не понимали. Он всю свою жизнь слышал те же самые восклицания, видел те же жесты и те же выражения на лицах. Да и двигались эти черные так же, как у них в деревне. И так же смеялись – всем телом.

Кунта тотчас вспоминал об Африке, когда видел, как черные женщины заплетают волосы в тугие косички – хотя африканки всегда украшали свои косы яркими бусинами. Здешние женщины наматывали на голову тюрбаны из ткани, хотя и не умели завязывать их правильно. Кунта видел, что даже некоторые мужчины заплетают волосы в короткие косички, как это делают в Африке.

Кунта видел Африку и в воспитании детей: черные учили их относиться к старшим с вежливостью и почтением. Он видел Африку в том, как женщины носят своих малышей и их пухлые маленькие ножки колотят по материнскому телу. Он замечал даже сущие мелочи – как черные старики сидят по вечерам, растирая десны и зубы измочаленным концом ветки. В Джуффуре для этой цели использовали стебли лимонного сорго. Хотя ему было трудно понять, как они могут делать это здесь, в стране тубобов, Кунта вынужден был признать, что огромная любовь черных к пению и танцам была абсолютно африканской.

Но окончательно смягчило его отношение к этим странным людям то, что в прошлую луну они проявляли неприязнь к нему лишь в те моменты, когда рядом находился надсмотрщик или масса. Когда Кунта оказывался в окружении одних лишь черных, они быстро кивали ему, и на их лицах он видел беспокойство из-за ухудшающегося состояния его левой щиколотки. Хотя он никогда не обращал на них внимания и ковылял мимо, порой ему страшно хотелось ответить на их приветствие.

Как-то вечером, когда Кунта заснул, но потом, как это случалось часто, проснулся и погрузился в размышления, он долго лежал, глядя в темноту. Кунта чувствовал, что Аллах по какой-то причине желал, чтобы он оказался здесь, среди заблудшего черного племени, которое оторвалось от корней древних предков. Эти черные люди, в отличие от него, не представляли, кто они и откуда пришли.

Ему показалось, что его святой дед каким-то странным образом оказался рядом с ним. Кунта потянулся в темноту. Он ничего не почувствовал, но все же заговорил вслух с алькораном Каирабой Кунтой Кинте. Он просил объяснить ему смысл порученной миссии – если смысл этот есть. Было странно слышать звук собственного голоса. До этого момента он ни разу не произносил ни слова, обращенного к кому-то, кроме Аллаха. Он издавал лишь крики мучительной боли, когда больше не мог терпеть.

На следующий день, присоединяясь к черным по пути на работу, Кунта еле сдержался, чтобы не сказать: «Монин»[22] – так черные приветствовали друг друга каждое утро. К этому времени он знал уже достаточно тубобских слов, чтобы понимать, что ему говорят. Он вполне мог бы и объясниться, но что-то заставляло его утаивать свои знания.

Кунте стало ясно, что эти черные скрывают свое истинное отношение к тубобам так же тщательно, как он скрывал свое изменившееся отношение к ним. Он много раз видел, как улыбки черных мгновенно сменялись горечью, стоило лишь тубобу отвернуться. Он видел, как они сознательно ломали свои орудия, а потом делали вид, что не представляют, как это могло случиться, когда надсмотрщик начинал ругать их за неловкость. Он видел, что на полях черные тратили на любую работу времени вдвое больше, чем требовалось – и это несмотря на то, что в присутствии тубоба все изображали огромное трудолюбие.

Он начал понимать, что и у этих черных есть свой язык общения, который, как сира канго у мандинго, был понятен только им. Иногда в поле Кунта замечал короткие, быстрые жесты или движения головы. Кто-то неожиданно издавал странные, короткие восклицания через непредсказуемые интервалы – раз, другой, еще раз. Обычно восклицания эти слышались, когда верхом на лошади приближался надсмотрщик. Порой, когда Кунта находился среди них, черные начинали петь что-то, передавая информацию друг другу. Кунта не понимал смысла, но чувствовал, что люди делают то же самое, что делали на большом каноэ женщины.

Когда на хижины опускалась темнота и в окнах большого дома гасли огни, острый слух Кунты улавливал легкие шаги. Один-двое черных покидали «рабский ряд» и через несколько часов возвращались. Он гадал, куда они уходят и зачем – и почему возвращаются, неужели они сошли с ума? На следующее утро в поле он пытался угадать, кто были эти люди. Кто бы это ни был, Кунта чувствовал, что нужно учиться доверять им.

За две хижины от Кунты находилась кухня. После ужина черные каждый вечер усаживались вокруг маленького очага старой поварихи, и это будило в душе Кунты печальные воспоминания о Джуффуре. Но здесь женщины сидели рядом с мужчинами, а еще и мужчины, и женщины попыхивали языческими трубками, которые мерцали в сгущающейся темноте. Кунта сидел в дверях своей хижины и внимательно прислушивался. За стрекотом сверчков и далеким уханьем совы в лесу он различал голоса. Хотя он и не понимал слов, но горечь их чувствовал.

В темноте Кунта представлял себе лицо каждого из говоривших. Его разум сохранил голоса всех взрослых и присвоил им названия племен, на представителей которых они больше всего походили. Он знал, кто из них ведет себя более легкомысленно, а кто редко улыбается – даже в присутствии тубобов.

Вечерние посиделки имели определенный ритуал, и Кунта хорошо его выучил. Обычно первой говорила повариха из большого дома. Она имитировала голоса хозяев, говорила за массу и за миссус. Потом вступал крупный черный, который когда-то поймал его. Он подражал надсмотрщику. Кунта с изумлением слушал, как остальные изо всех сил стараются подавить смех, чтобы их не услышали из большого белого дома.

Но потом смех стихал, и черные сидели, разговаривая между собой. Кунта слышал нотки беспомощности у одних и нескрываемый гнев у других, хотя почти не понимал, о чем они говорят. Ему казалось, что они вспоминают свою прежнюю жизнь. Некоторые, особенно женщины, порой разражались слезами прямо во время разговора. В конце концов разговоры стихали. Кто-то из женщин начинал петь, остальные присоединялись. Кунта не понимал слов: «Никто не знает, как мне тяжело», – но чувствовал печаль в голосе поющих.

А в конце раздавался голос, принадлежавший самому старшему среди черных, тому, кто сидел на качающемся стуле и плел щетки из стеблей кукурузы. Он же каждый день дул в рог. Другие склоняли головы, и старший начинал говорить медленно и размеренно. Кунта понимал, что это своеобразная молитва, хотя и не Аллаху. Но он помнил слова старого алькалы на большом каноэ: «Аллах знает все языки». Молитва продолжалась, и Кунта слышал повторяющиеся странные восклицания – эти слова произносил и старик, и все остальные: «О Господь!» Кунта решил, что этот самый «О Господь» и есть их Аллах.

Через несколько дней ночные ветры стали такими холодными, что Кунта поверить этому не мог. Однажды он проснулся и увидел, что на деревьях совсем не осталось листьев. Дрожа, он стоял вместе с другими черными, чтобы отправиться на поле, но, к его удивлению, надсмотрщик направил всех к амбару. Появились даже масса и миссус, а с ними еще четверо красиво одетых тубобов. Они с улыбками смотрели, как черные разделились на две группы и расселись лицом к лицу за столами. Проход был засыпан побелевшими, высохшими стеблями кукурузы из собранного урожая.

Тубобы и черные принялись есть и пить. Старый черный, который молился по вечерам, взял какой-то музыкальный инструмент со струнами – он напомнил Кунте старинную кору с его родины – и начал играть очень странную музыку, водя какой-то палочкой туда и сюда по струнам. Другие черные поднялись и начали танцевать (на взгляд Кунты, просто дико), а тубобы и даже надсмотрщик весело хлопали в ладоши и криками подбадривали танцоров. Лица их раскраснелись от возбуждения. Потом все тубобы неожиданно поднялись, а черные отступили в сторону. Тубобы вышли в центр и стали танцевать, очень неуклюже, а старик играл, словно безумный. Все черные прыгали на месте, хлопали в ладоши и кричали, словно им показывали самое замечательное представление в жизни.

Кунта вспомнил сказку, которую рассказывала ему любимая бабушка Ньо Бото, когда он был в первом кафо. Царь деревни созвал всех музыкантов и приказал им сыграть свою лучшую музыку, чтобы он танцевал для своего народа – и даже для рабов. Люди были довольны, они громко пели и танцевали. И не было на свете другого такого царя, как этот.

Вернувшись в свою хижину в тот вечер, Кунта размышлял над тем, что видел. Кунте показалось, что черные и тубобы испытывали какую-то сильную, странную и очень глубокую нужду друг в друге. Не только в тот вечер, но и в другое время, ему казалось, что тубобы счастливее всего, когда находятся рядом с черными – даже когда избивают их.

Глава 47

Левая щиколотка Кунты так разболелась, что из раны стал течь гной, покрывавший весь железный браслет вонючей желтой слизью. Усилившаяся хромота привлекла внимание надсмотрщика. Осмотрев ногу, он приказал Самсону снять кандалы.

Мучительно было даже шевелить ногой, но Кунта был так счастлив, когда его расковали, что забыл о боли. Тем вечером, когда все разошлись по хижинам и наступила тишина, Кунта, хромая, вышел из хижины и снова бросился бежать. Теперь он пересек поле в направлении, противоположном тому, куда бежал в первый раз. Он направился к широкому и густому лесу с другой стороны. Он добрался до оврага и заполз на другую сторону на животе. И тут он засек вдали первые признаки движения. Он лежал очень тихо, сердце у него колотилось. Раздался хриплый голос Самсона:

– Тоби! Тоби!

Сжимая в руках толстую палку, которую ему удалось за-острить, превратив в некое подобие копья, Кунта спокойно ждал. Его взгляд с холодной расчетливостью следил за приближением массивного силуэта. Самсон с шумом продирался сквозь кусты. Что-то подсказывало Кунте, что Самсон боится за себя – ему придется отвечать, если Кунта сбежит. Самсон приближался – Кунта напрягся, но оставался неподвижным, как камень. И вот момент настал. Он изо всех сил сжал копье и заворчал от неожиданной боли. Самсон, услышав его, метнулся в сторону. Копье просвистело буквально у него над ухом.

Кунта пытался бежать, но щиколотки так болели, что он не мог выпрямиться. И тогда он решил бороться. Самсон навалился на него, блокируя своим весом каждый удар. В конце концов Кунта упал. Вздернув его вверх, Самсон продолжал молотить его кулаками, целясь только в грудь и живот. Кунта пытался увернуться, кусался и царапался. Потом могучий удар окончательно свалил его с ног. На сей раз подняться он не смог. Он не мог даже защищаться от ударов.

Хватая ртом воздух, Самсон туго связал Кунте руки, а потом поволок назад к ферме, пиная его, когда тот спотыкался или падал. Всю дорогу он ругал его последними словами.

Кунта мог лишь, спотыкаясь, плестись за Самсоном. Голова у него кружилась от боли и усталости – и от отвращения к самому себе. Он был готов к избиению, ждущему его возле хижины. Но когда они добрались – прямо перед рассветом, – Самсон лишь пнул его пару раз и оставил валяться на полу.

Кунта был совершенно опустошен. Его била дрожь. И все же он начал зубами рвать волокна веревки, стягивавшей его руки. В конце концов зубы его стали гореть, словно огнем. Но когда прозвучал утренний рог, веревка наконец поддалась. Кунта лежал и плакал. У него снова ничего не получилось. Он начал молиться Аллаху.

После этого стало казаться, что Кунта и Самсон заключили какой-то тайный пакт ненависти. Кунта знал, как пристально за ним следят. Он знал, что Самсон ждет любого удобного момента, чтобы наказать его так, как может понравиться тубобам. Кунта же выполнял любую порученную ему работу так, словно ничего не случилось – но гораздо быстрее и лучше, чем раньше. Он заметил, что надсмотрщик не обращает внимания на тех, кто работает усерднее и кто больше всех улыбается. Заставить себя улыбаться Кунта не мог, но с мрачным удовлетворением замечал, что чем сильнее он потеет, тем меньше ударов кнута ему достается.

Как-то вечером после работы Кунта проходил мимо амбара и увидел тонкий железный клин, почти незаметный среди поленьев – по приказу надсмотрщика двое мужчин пилили здесь дрова. Быстро оглянувшись и никого не заметив, Кунта схватил клин и, спрятав его под рубашкой, поспешил в свою хижину. Клином он вырыл яму в земляном полу, положил его туда, присыпал землей и тщательно утрамбовал ее камнем, чтобы никаких следов не осталось.

Ночью он совсем не спал, опасаясь, что из-за пропажи клина тубобы решат обыскать хижины. Когда на следующий день никто не поднял тревоги, Кунта немного успокоился, но пока еще не знал, как использовать клин для бегства, когда наступит удобный момент.

Больше всего ему хотелось завладеть одним из тех длинных ножей, которые надсмотрщик каждое утро вручал нескольким мужчинам. Но каждый вечер ножи собирались и тщательно пересчитывались. С таким ножом будет легче прокладывать путь в лесу, а если придется, то и собаку можно будет убить – или человека.

Спустя почти луну холодным утром Кунта направлялся на поле, чтобы помочь одному из черных чинить изгородь. Было пасмурно и серо. И вдруг с неба стало падать что-то напоминающее соль. Сначала это что-то сыпалось почти незаметно, потом повалило большими хлопьями. Он услышал возглас:

– Снег!

Кунта решил, что так это странное явление и называется. Он наклонился и потрогал снег – он был холодный. Кунта взял снег в руку и лизнул его – он оказался еще холоднее. Снег обжигал холодом и не имел никакого вкуса. Да и запаха, как оказалось, он никакого не имел – просто исчез в ладони, превратившись в воду. Куда бы Кунта ни бросил взгляд, все было занесено белым снегом.

Но когда он добрался до другой стороны поля, снег перестал идти и даже начал таять. Не показывая своего удивления, Кунта подошел и молча кивнул своему черному напарнику, ожидавшему его у сломанной изгороди. Они начали работать. Кунта помогал напарнику закреплять изгородь металлической нитью, которую тот называл «проволокой». Через какое-то время они добрались до участка, почти полностью заросшего высокой травой. Черный начал рубить траву длинным ножом. Кунта присмотрелся, чтобы оценить расстояние между собой и ближайшим лесом. Он знал, что Самсона поблизости нет, а надсмотрщик сегодня следит за другим полем. Кунта работал энергично, чтобы черный ничего не заподозрил. Но дыхание его замедлилось, когда он стоял с проволокой в руках и смотрел на голову черного, занятого работой. Нож остался в нескольких шагах от них, где напарник прекратил рубить сухую траву.

Безмолвно помолившись Аллаху, Кунта сложил руки, высоко их поднял и обрушил на основание шеи черного со всей силой, на какую только был способен. Черный рухнул, не издав ни звука. Кунта мгновенно спутал щиколотки и запястья черного проволокой. Схватив нож, он с трудом удержался, чтобы не убить его – но это же был не ненавистный Самсон. Согнувшись почти пополам, Кунта бросился бежать к лесу. Он ощущал поразительную легкость, словно бежал во сне, словно ничего этого с ним и не было.

А через несколько минут он очнулся – когда услышал, как черный, которого он оставил в живых, орет во все горло. Следовало убить его, подумал Кунта, злясь на самого себя. Он прибавил ходу. На этот раз, добравшись до леса, он не стал прорубаться сквозь кустарник, а решил его обогнуть. Он знал, что сначала нужно уйти подальше, потом спрятаться. Если ему удастся достаточно быстро оказаться далеко, у него будет время, чтобы спрятаться и отдохнуть, прежде чем двинуться дальше под покровом ночи.

Кунта был готов жить в лесу, как звери. Он уже многое знал о земле тубобов. Да и знания, приобретенные в Африке, тоже пригодятся. Он сможет силками ловить кроликов и других грызунов, а потом готовить их на бездымном костре. Убегая, он держался там, где кустарник скрывал его, но при этом не был слишком густым, чтобы замедлить продвижение.

К ночи Кунта понял, что ушел достаточно далеко. И все же продолжал идти, преодолевая балки и овраги. Наткнувшись на мелкий ручей, долго шел по нему. Остановиться он решился, лишь когда совсем стемнело. Спрятался там, где кустарник был достаточной густой, но откуда было легко убежать в случае необходимости. Лежа в темноте, он внимательно прислушивался, не раздастся ли собачий лай. Но его окружала мертвая тишина. Возможно ли это? Неужели на этот раз ему удалось?

А потом он почувствовал что-то холодное на лице и коснулся его рукой. Снег снова падал? Вскоре все вокруг – и он сам – было засыпано снегом. Снег падал бесшумно, слой его на земле становился все глубже. Кунта стал бояться, что утонет в нем. Кроме того, он начал замерзать. В конце концов решил подняться и поискать лучшее укрытие.

Кунта убежал довольно далеко, но споткнулся и упал. Больно ему не было, но, оглянувшись назад, он замер от ужаса: ноги оставили такие глубокие следы на снегу, что найти его смог бы даже слепой. Он знал, что скрыть следы не удастся, а утро вот-вот настанет. Единственное спасение – это расстояние. Кунта попытался бежать быстрее, но усталость взяла свое – он бежал всю ночь и теперь начал задыхаться. Длинный нож стал казаться тяжелым. Им можно было рубить кусты, но он не мог растопить снег. Небо на востоке стало светлеть, когда он услышал далеко впереди приглушенный звук утреннего рога. Кунта сменил направление, но его уже охватило отчаяние: он понимал, что ему не спрятаться среди этой бескрайней белизны.

Услышав далекий собачий лай, Кунта пришел в ярость, какой раньше не испытывал. Он бежал как загнанный леопард, но лай становился все громче и громче. Оглянувшись в десятый раз, он увидел, что собаки его догоняют. А за ними придут и люди. Он услышал выстрел, и это заставило его бежать еще быстрее. Но собаки все равно его догнали. Когда они были совсем рядом, Кунта зарычал и опустился на четвереньки. Они стали бросаться на него, оскалив клыки. Кунта тоже оскалился и одним быстрым движением ножа располосовал живот первой собаки. Когда другая вцепилась ему в руку, он всадил лезвие ей между глаз.

Кунта снова побежал, но вскоре услышал за спиной топот лошадей. Он нырнул в густой кустарник, где лошади пройти не смогли бы. Прозвучал выстрел, еще один… Кунта почувствовал обжигающую боль в ноге и рухнул на землю, но потом поднялся и бросился дальше, когда тубобы закричали и снова начали стрелять. Он слышал, как пули впиваются в деревья над его головой. «Пусть меня убьют, – думал Кунта. – Тогда я умру, как подобает мужчине». Но тут пуля впилась ему в ту же ногу. Кунте показалось, что его ударили гигантским кулаком. Он с рычанием упал на землю и увидел, как к нему идут надсмотрщик и другой тубоб. Они держали ружья на изготовку. Кунта попытался вскочить, чтобы они снова выстрелили в него – и покончили с этим. Но раненая нога не дала ему подняться.

Другой тубоб приставил ружье к голове Кунты, а надсмотрщик стал срывать с него одежду, пока он не остался совсем голым. Кровь текла из его ноги, окрашивая снег. С ругательствами надсмотрщик избивал Кунту кулаками, потом его привязали к большому дереву.

Кнут впивался в плечи и спину Кунты. Надсмотрщик рычал и ругался, Кунта вздрагивал от каждого удара. Через какое-то время он больше не смог сдерживаться и закричал от боли. Но избиение продолжалось, пока он не потерял сознания. Плечи и спина его были покрыты длинными и глубокими рубцами. В некоторых местах кнут даже прорезал мышцы. В следующий момент Кунта почувствовал, что он падает. Он ощутил холод снега, а потом все вокруг почернело.

Кунта очнулся в своей хижине, и вместе с чувствами вернулась боль – мучительная и нестерпимая. Малейшее движение доставляло ему страдание. Он снова был в цепях. Но было нечто еще более страшное – обоняние подсказало ему, что он с головы до ног закутан в ткань, пропитанную свиным жиром. Когда старая повариха принесла ему еду, он попытался плюнуть в нее, но лишь подавился. Ему показалось, что она смотрит на него с сочувствием.

Через два дня Кунта проснулся рано утром от звуков, доносившихся с улицы. Ему показалось, что там какой-то праздник. Он слышал, как черные, собравшиеся возле большого дома, кричат: «Рождественский подарок, масса!» Кунта не знал, что они празднуют. Ему хотелось умереть, чтобы душа его соединилась с предками. Он хотел навсегда покончить с бесконечными страданиями в земле тубобов, где царит такая жестокость и зловоние, что здесь невозможно дышать. Он кипел от ярости: ведь тубоб не стал драться с ним как с мужчиной, а выпорол его голым. Когда поправится, он отомстит – и снова сбежит. Или умрет.

Глава 48

Когда Кунта наконец-то выбрался из своей хижины, на ногах его снова звенели кандалы. Черные стали его избегать. Они отводили глаза, старались не находиться рядом с ним, быстро уходили, словно он был каким-то диким животным. Только повариха и старик, который дул в рог, смотрели ему прямо в глаза.

Самсона нигде не было видно. Кунта не представлял, куда он делся, но был рад его отсутствию. Через несколько дней он увидел ненавистного черного. Вся спина его была исполосована кнутом – от этого Кунта обрадовался еще больше. Но теперь кнут надсмотрщика обрушивался на его собственную спину при каждом мельчайшем промахе.

Кунта знал, что за ним пристально наблюдают. Он стал работать, как остальные – быстрее и энергичнее, когда тубоб находился рядом, и медленнее, когда его не было. Кунта беспрекословно выполнял все, что ему поручали. Когда день заканчивался, он нес печаль, скрытую глубоко в душе, с полей в свою крохотную хижину.

От одиночества Кунта начал разговаривать сам с собой. Чаще всего мысленно, но иногда и вслух.

– Отец, – говорил он, – эти черные не похожи на нас. Их кости, их кровь, их сухожилия, их руки и ноги не такие, как у нас. Они живут и дышат не для себя, а для тубобов. У них вообще ничего нет – даже дети им не принадлежат. Они кормят и воспитывают их для других.

– Мама, – говорил он, – эти женщины наматывают ткань на голову, но не умеют правильно завязать тюрбан. Они не умеют готовить – почти во всей их еде есть мясо или жир нечистой свиньи. Многие из них спят с тубобами – я видел их детей, проклятых сассо борро, полукровок.

Кунта разговаривал со своими братьями – Ламином, Суваду и Мади. Он рассказывал им, что даже мудрейшим старейшинам не известно, насколько опасны тубобы. Самые свирепые звери не так страшны, как они.

Так проходила луна за луной. Вскоре острые иглы льда стали падать и таять, превращаясь в воду. А потом сквозь темную красноватую почву стала пробиваться зеленая трава, на деревьях набухли почки и снова запели птицы. Затем настало время пахоты и посадки семян в бесконечные борозды. И вот солнечные лучи настолько раскалили землю, что Кунта стал шагать очень быстро, а если нужно было остановиться, приходилось переступать с ноги на ногу, чтобы не обжечься.

Кунта по-прежнему выжидал подходящего момента и продумывал план, надеясь, что тубобы проявят легкомыслие и забудут о нем. Но ему казалось, что теперь за ним следят и черные, даже когда надсмотрщика и других тубобов нет поблизости. Нужно было найти способ избавиться от этого пристального внимания. Возможно, удастся воспользоваться тем, что тубобы воспринимают черных не как людей, а как вещи. Поскольку реакция тубобов на черные вещи зависела от того, как эти вещи действовали, он решил вести себя максимально пристойно, чтобы не вызывать подозрений.

Преисполненный презрения к самому себе, Кунта начал вести себя так, как это делали другие черные, когда тубоб находился рядом. Как бы он ни старался, ему не удавалось заставить себя улыбаться и лебезить, но он старался демонстрировать готовность помочь – пусть даже и не дружелюбие. А еще он изо всех сил старался показывать свое трудолюбие и занятость. К этому времени Кунта уже выучил много тубобских слов – он всегда очень внимательно прислушивался к тому, что говорили вокруг него – и на полях, и в хижинах по вечерам. Хотя сам по-прежнему не разговаривал, но стал показывать, что понимает.

Хлопок – одна из главных культур фермы – в земле тубобов рос очень быстро. Вскоре цветки его превратились в твердые зеленые шарики, а потом раскрылись, обнажив белый пух. Все окрестные поля побелели. Рядом с ними наделы Джуффуре казались просто крохотными. Настало время сбора урожая, и утренний рог стал звучать все раньше – по крайней мере, так казалось Кунте. Хлыст надсмотрщика начинал щелкать еще до того, как рабы поднимались с постелей.

Наблюдая за черными в поле, Кунта быстро понял, что в согнутом положении тащить за собой длинный холщовый мешок, куда складывали собранный хлопок, становится легче. Потом мешок тащили к повозке, которая ожидала сборщиков в конце поля, и высыпали. Кунта наполнял свой мешок дважды в день – средний показатель. Впрочем, были и такие, которые собирали хлопок так быстро, что руки их буквально мелькали над растениями. Другие ненавидели их и завидовали. Такие умельцы выкладывались на поле целиком и полностью, чтобы понравиться тубобам. К закату они успевали наполнить и высыпать свои мешки не меньше трех раз.

Когда повозка заполнялась, ее отправляли в амбар на ферму, но Кунта заметил, что нагруженные повозки с табаком, который собирали на больших полях рядом с хлопковыми, отправляются по дороге куда-то в другое место. Проходило четыре дня, прежде чем они возвращались пустыми – как раз в тот момент, когда отправлялась следующая нагруженная повозка. Кунта начал замечать и другие груженные табаком повозки – по-видимому, с соседних ферм. Они катили по главной дороге в отдалении, и порой их тащили сразу четыре мула. Кунта не знал, куда направляются повозки, но понимал, что едут они далеко, потому что на лице Самсона и других кучеров по возвращении читалась страшная усталость.

Может быть, они уезжают достаточно далеко, чтобы вместе с ними вырваться на свободу? Кунте было нелегко пережить несколько дней – настолько захватила его эта идея. Мысль о том, чтобы спрятаться в здешней повозке с табаком, он отверг сразу же – рядом с ним всегда кто-то был, и пробраться к ней незаметно не удалось бы. Нужна была повозка с другой фермы, движущаяся по большой дороге. Под предлогом необходимости побывать в амбаре тем вечером Кунта вышел из хижины, убедился, что рядом никого нет, а потом отправился туда, откуда была видна дорога, залитая лунным светом. И точно – повозки с табаком ездили и по ночам. Он увидел мерцающие фонари на повозках и следил за ними, пока они не исчезли вдали.

Кунта распланировал и продумал каждую минуту. Никакие мелочи в перемещении повозок с табаком не ускользнули от него. Собирая хлопок в поле, он трудился изо всех сил. Он даже заставлял себя улыбаться, когда рядом оказывался надсмотрщик. Но думал он только об одном: как запрыгнуть на груженую повозку ночью и зарыться в табак так, чтобы кучер не услышал. Стук колес на ухабистой дороге должен был заглушить любой шум, а темнота скрыла бы его. Кроме того, табак был навален в повозку высокой горой, и кучер наверняка его не заметил бы. Конечно, касаться языческого растения и ощущать его запах было отвратительно. Ведь он поклялся воздерживаться от него всю жизнь. Но если это единственный путь к свободе, Аллах простит его. Кунта был уверен в этом.

Глава 49

Как-то вечером Кунта сидел за «уборной» – так рабы называли хижину, куда ходили облегчаться. Ему удалось камнем убить кролика, которых было полно в соседнем лесу. Он тщательно нарезал мясо тонкими ломтиками и высушил его, как их учили, когда они становились мужчинами. На пути к свободе ему понадобится пища. Затем он принялся за ржавое и погнутое лезвие ножа, которое нашел недавно. С помощью гладкого камня он выпрямил и заострил его. Проволокой примотал лезвие к деревянной рукоятке, которую вырезал сам. Но важнее пищи и ножа был амулет-сафи: петушиное перо, чтобы привлечь духов, конский волос для силы, птичья ключица на успех. Все это он тщательно перевязал и зашил в маленький квадратик мешковины – иголку он сделал из шипа. Он понимал, что ему не найти святого человека, чтобы благословить амулет, но любой сафи лучше, чем никакого.

Всю ночь Кунта не спал, но усталости не было. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не выдать своего возбуждения. Нужно было скрывать свои эмоции и чувства. Весь день он изо всех сил держал себя в руках. Все должно было решиться ночью. После ужина он вернулся в хижину. Когда засовывал в карманы нож и кусочки сухого мяса, руки у него дрожали. Потом он привязал амулет-сафи к предплечью. Кунта не мог дождаться, когда черные заснут. Каждая минута казалась ему вечностью – в любой момент могло случиться что-то такое, что нарушило бы его планы. Но вскоре заунывные песни и молитвы закончились. Кунта выждал еще немного, чтобы все заснули.

А потом, сжимая в руке самодельный нож, он вышел в темную ночь. Почувствовав, что рядом никого нет, пригнулся и побежал изо всех сил к невысокому густому кустарнику в том месте, где большая дорога делала поворот. Он затаился в кустах, тяжело дыша. А что, если сегодня повозок не будет? Эта мысль буквально пронзила его. Потом пришел еще более мучительный страх: а что, если на повозке окажется помощник кучера? Но отступать было некуда.

Приближение повозки он услышал за пару минут, прежде чем увидел мерцающий свет фонаря. Стиснув зубы и напрягшись всем телом, Кунта был готов к рывку. Повозка ползла еле-еле. Но наконец она оказалась перед ним и медленно покатила дальше. На переднем сиденье сидели двое. Кунта осторожно выбрался из кустов. Каждый шорох казался ему громом. Он медленно затрусил за поскрипывающей, раскачивающейся повозкой, выжидая следующего ухаба. Там он ухватился за задний борт повозки, рванулся вверх и рухнул на кучу табачных листьев. Он был в повозке!

Кунта сразу же принялся зарываться в листья. Листья были упакованы плотнее, чем он ожидал, но все же ему удалось закопаться целиком. Хотя он оставил отверстие, чтобы дышать свободнее, от запаха нечестивого растения его буквально мутило. Под весом тяжелых связок ему приходилось слегка поворачиваться то так, то сяк, но в конце концов он нашел удобное положение. Повозка мерно покачивалась, и Кунта постепенно задремал на мягких и теплых листьях.

Громкий удар разбудил его. От ужаса Кунту замутило. Неужели его обнаружили? Где находится повозка? Как долго она ехала? Удастся ли ему скрыться незамеченным, когда она доберется до места? Или он снова окажется в ловушке – и в лапах преследователей? Почему он не подумал об этом раньше? Кунта сразу же представил себе собак, Самсона, тубобов с ружьями – и содрогнулся. Вспомнив, что сделали с ним в последний раз, Кунта понял, что на этот раз от успеха зависит сама его жизнь.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее ему хотелось спрыгнуть с повозки немедленно. Он раздвинул листья так, чтобы высунуть голову. В лунном свете простирались бескрайние поля. Спрыгивать сейчас было нельзя. В лунном свете преследователи сразу же увидят его. Чем дальше он уедет, тем меньше вероятность, что собаки его выследят. Кунта снова закопался в листья и попытался успокоиться. Но каждый раз, когда повозка притормаживала, ему казалось, что все кончено. Сердце его было готово вырваться из груди.

Спустя какое-то время Кунта снова выглянул и увидел, что приближается рассвет. Нужно решаться. Ему нужно спрыгнуть с повозки сейчас, пока окончательно не рассвело. Помолившись Аллаху, он взялся за свой нож и начал расширять отверстие. Освободившись от листьев, дождался очередного ухаба – казалось, прошла вечность. В конце концов он осторожно спрыгнул с повозки и оказался на дороге и через мгновение скрылся в кустах.

Кунте пришлось огибать две фермы тубобов – он издали увидел знакомые большие дома, окруженные маленькими темными хижинами. В тихом воздухе до него донеслись звуки утреннего рога. Кунта продирался через кустарник все дальше и дальше в лес. В густом лесу было прохладно. Осыпающаяся с веток роса приятно холодила кожу. Нож казался ему невесомым, он крутил его и ворчал от удовольствия. Днем он подошел к небольшому ручью. Камни вокруг поросли мхом, лягушки бросились во все стороны, когда он остановился напиться из сложенных рук. Оглядевшись и почувствовав себя в безопасности, Кунта решил немного передохнуть. Он уселся на берегу и полез в карман. Вытащив кусок сушеного кроличьего мяса, он размочил его в ручье, положил в рот и принялся жевать. Он сидел на мягкой, пружинистой земле. Вокруг раздавалось только кваканье жаб, стрекот насекомых и птичий щебет. Он ел и слушал, и следил, как солнечные лучи пробиваются сквозь густые кроны деревьев, отбрасывая золотые отблески на зеленый мох. Он твердил себе, что правильно поступил, что не стал бежать так долго и упорно, как раньше, потому что усталость делает его легкой добычей.

Потом Кунта бежал весь день, остановился для молитвы на закате и побежал дальше, пока не спустилась ночь. Темнота и усталость заставили его остановиться на ночлег. Лежа на постели из листьев и травы, он решил, что позже обязательно устроит себе шалаш из веток, как в ююо в Африке. Заснул он быстро, но несколько раз за ночь его будили москиты, а вдали раздавалось звериное рычание – хищники и здесь находили свою добычу.

С первыми лучами солнца Кунта, быстро поточив нож, двинулся дальше. Спустя какое-то время вышел к тропе, где явно ходили люди. Хотя было видно, что тропой давно не пользовались, он все же нырнул в лес. Кунта забирался все глубже и глубже в чащу, прорубая дорогу ножом. Несколько раз видел змей, но на ферме тубобов он узнал, что они не нападают, если их не напугать и не загнать в угол, поэтому просто давал им уползать. Иногда ему казалось, что он слышит собачий лай, и содрогался от ужаса. Собачьего нюха Кунта опасался больше, чем людей.

Несколько раз в течение дня Кунта забирался в такие заросли, что кое-где не мог проложить себе путь даже ножом, и тогда приходилось возвращаться и искать другую дорогу. Дважды он останавливался, чтобы поточить нож – лезвие тупилось очень быстро. Когда нож не стал лучше и после заточки, Кунта понял, что толстые ветки и прочный кустарник стали для него слишком тяжелым испытанием. Он снова остановился на отдых, съел немного кролика и ежевики, выпил воды с листьев растений. Ночь он провел у другого ручья, провалившись в сон, стоило ему лишь преклонить голову. Он не слышал криков животных и ночных птиц, не обращал внимания даже на зудение москитов, которые так и слетелись на его потное тело.

На следующее утро Кунта стал размышлять, куда идти дальше. Раньше он об этом не думал. Поскольку он не знал, куда шел, то не представлял, где находится. В конце концов решил, что нужно держаться подальше от любых людей – хоть черных, хоть тубобов – и двигаться на восход. В детстве он видел карты Африки. Большая вода располагалась с запада, поэтому он понимал, что дойдет до океана, если будет двигаться на восток. Но теперь он задумался, что может произойти, даже если его не поймают. Как пересечь большую воду, даже если удастся сделать лодку? Как добраться до другого берега? Даже если знать путь, это будет слишком тяжело. Кунта всерьез испугался. Между молитвами он постоянно касался пальцами амулета-сафи – даже на бегу.

Той ночью, когда он лежал под кустами, Кунта думал о величайшем герое мандинго, воине Сундиате. Он тоже был хромым рабом, и африканский хозяин обращался с ним очень жестоко. Сундиата сбежал и прятался на болотах. Там он собрал вокруг себя других беглецов, и их армия сумела победить всех врагов и создать огромную империю мандинго. Проснувшись на четвертый день, Кунта подумал, что, может быть, ему тоже удастся встретить других беглых африканцев в землях тубобов. Может быть, им так же, как ему, хочется снова коснуться ногами родной земли. Может быть, их окажется достаточно много, чтобы построить или украсть большое каноэ. И тогда…

Мечты Кунты прервал ужасный звук. Он замер на месте. Нет, это невозможно! Но ошибки не было: он слышал собачий лай. Он метнулся в кусты, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Скоро он так устал, что рухнул без сил. Кунта сидел очень тихо, сжимая в руках свой нож и прислушиваясь. Но вокруг царила тишина – только пение птиц и стрекот насекомых.

Неужели он действительно слышал собак? Мысль эта мучила его. Он не понимал, кто его худший враг – тубобы или собственное воображение. Он не мог позволить себе верить, что собак не было, поэтому снова принялся бежать. Безопасность сулило только движение. Но вскоре ему пришлось снова отдыхать – он был измучен не только безумной гонкой, но и страхом. Он на мгновение закроет глаза, а потом двинется дальше.

Кунта очнулся в поту и судорожно поднялся. Вокруг было темно! Он проспал целый день! Кунта потряс головой, пытаясь понять, что его так сморило. И тут он услышал это снова: лай собак раздавался гораздо ближе, чем раньше. Вскочил и бросился бежать так стремительно, что лишь через несколько минут вспомнил, что забыл свой длинный нож. Он метнулся назад, но заблудился в густом кустарнике. Чувствовал, что нож где-то совсем рядом, но сколько бы ни шарил вокруг, нож ему не попадался.

Лай становился все громче. Желудок у Кунты свело от страха. Если он не найдет нож, его снова схватят – или убьют. Продолжая ощупывать землю вокруг себя, он схватил большой камень размером примерно с кулак. С отчаянным стоном отшвырнул его в сторону и кинулся в густой кустарник.

Всю ночь как одержимый Кунта бежал в глубь леса. Спотыкался, падал, запутывался в лианах, но останавливался лишь для того, чтобы перевести дух. Но собаки не отставали. Их лай раздавался все ближе и ближе. И вот после рассвета он увидел их за спиной. Кошмар снова повторился. Он не мог больше бежать. На небольшой поляне Кунта прижался спиной к дереву и приготовился к схватке – правой рукой он сжимал толстый сук, который отломил еще на бегу, в левой крепко держал камень.

Собаки бросились на Кунту, но он обрушил на них свою дубинку с такой яростью, что они отступили и спрятались, продолжая лаять и рычать. И тут появились двое тубобов на лошадях.

Кунта никогда не видел этих людей. Молодой тубоб держал ружье. Старший остановил его, сошел с лошади и направился к Кунте, спокойно раскручивая длинный черный хлыст.

Кунта стоял с диким видом. Он весь дрожал, в памяти мелькали лица тубобов в роще, на большом каноэ, в тюрьме, там, где его продали, на ферме, в лесу, где его ловили, избивали, пороли и трижды ранили. Когда тубоб отвел руку с кнутом назад, готовясь к удару, рука Кунты метнулась вперед с такой силой, что сам он пошатнулся. Камень вылетел из пальцев.

Кунта услышал крик тубоба. Потом пуля просвистела над ухом, и собаки бросились на него. Он катался по земле, отбиваясь от них. Краем глаза видел, как лицо тубоба заливает кровь. Кунта рычал, как дикий зверь. Тубобы отозвали собак и пошли к нему, держа его на прицеле. По их лицам он понял, что сейчас умрет, но ему не было до этого дела. Один из тубобов кинулся вперед и схватил его, а другой стал бить его прикладом. Но, чтобы удержать Кунту, потребовалась вся их сила. Он извивался, боролся, стонал и кричал на арабском и мандинго, но в конце концов его скрутили. Тубобы прижали его к дереву, сорвали с него одежду, разорвали ее и крепко привязали его за пояс. Кунта напрягся, готовясь к тому, что сейчас его забьют до смерти.

Но вдруг тубоб с окровавленным лицом остановился. Губы его странно скривились, почти в улыбке. Он что-то хрипло сказал молодому. Молодой усмехнулся и кивнул. Он вернулся к своей лошади и достал охотничий топор с короткой ручкой, который был пристегнут к седлу. Тубоб срубил сухое дерево и ткнул им в Кунту.

Тубоб с окровавленным лицом стал жестикулировать. Он указал на фото Кунты, потом на свой охотничий нож, потом на ногу Кунты, а потом на топор. Кунта понял. Он завыл и забился, но получил еще один удар по голове. Внутренний голос кричал ему, что у настоящего мужчины должны быть сыновья. Руки Кунты метнулись к фото, прикрывая его. Тубобы злобно усмехались.

Один из них подсунул ствол сухого дерева под правую ступню Кунты. Второй привязал ее так туго, что, как Кунта ни бился, освободиться ему не удалось. Тубоб с окровавленным лицом поднял топор. Кунта закричал и забился, когда топор взлетел вверх и опустился, разрубая кожу, сухожилия, мышцы и кости. Кунта слышал, как топор врезался в дерево. Вспышка боли была безумной. Он дернулся вперед, руки его опустились, словно пытаясь схватить часть ступни, которая падала на землю. Из обрубка красным фонтаном забила кровь. И настала чернота.

Глава 50

Весь день Кунта то приходил в себя, то снова терял сознание. Глаза его были закрыты, мышцы на лице обвисли, из уголка приоткрытого рта стекала слюна. Постепенно пришло осознание, что он жив, и тут же мучительная боль пронзила его тело – она стучала в висках, окутывала тело огнем, жгла правую ногу. Поняв, что глаза открыть не удается, он попытался вспомнить, что произошло. И тут же вспомнил – покрасневшее, искаженное злобой лицо тубоба, поднимающийся и опускающийся топор, глухой удар, падающая ступня… Тут боль стала настолько непереносимой, что он снова потерял сознание.

Придя в себя и открыв глаза, Кунта увидел паутину на потолке. Через какое-то время пошевелился и понял, что грудь, руки и ноги у него связаны, но правая ступня и затылок лежат на чем-то мягком. Его во что-то одели. Сквозь боль он почувствовал запах дегтя. Раньше он думал, что знает о страданиях все, но сейчас ему было гораздо хуже.

Кунта молился Аллаху, когда дверь хижины открылась. Он тут же смолк. Вошел высокий тубоб, которого он не видел прежде. В руках тубоб держал небольшой черный чемоданчик. Он явно был зол, хотя вроде бы и не на Кунту. Отогнав жужжащих мух, тубоб склонился над ним. Кунта видел только его спину. Потом тубоб что-то сделал с его ногой. Это было так больно, что Кунта взвизгнул, как женщина, и дернулся вверх, но его удержали веревки. Тубоб повернулся к нему, положил руку на лоб, потом сжал его запястье и какое-то время держал. Потом выпрямился и, глядя на искаженное болью лицо Кунты, позвал:

– Белл!

Вошла чернокожая женщина, невысокая и плотная, с суровым, но не злым лицом. Она принесла в миске воды. Кунта уже видел ее – он видел ее во сне: она ухаживала за ним и смачивала его губы водой. Тубоб что-то мягко ей говорил. Потом достал бутылку из чемоданчика и влил жидкость в чашку с водой. Чернокожая женщина опустилась на колени, одной рукой приподняла голову Кунты, а другой поднесла чашку к его губам. Кунта выпил – он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Мельком взглянув вниз, он увидел, что правая ступня перевязана пухлой повязкой. Она вся пропиталась кровью и засохла. Кунта вздрогнул. Попытался подняться, но мышцы его оказались такими же бесполезными, как та отвратительная жидкость, которой он позволил просочиться в свое горло. Черная женщина опустила его голову, тубоб что-то ей сказал, она ответила, и они оба вышли.

Кунта провалился в глубокий сон, когда за ними еще не закрылась дверь. В следующий раз он открыл глаза ночью и не смог вспомнить, где находится. Правую ступню жгло как огнем. Попытался поднять ее, но боль стала такой невыносимой, что он закричал. В мозгу его, расплываясь, чередовались образы и мысли, но каждая ускользала, прежде чем он успевал за нее зацепиться. Видел Бинту, говорил, что ранен, но ей не следует беспокоиться, он вернется домой сразу же, как только сможет. Потом он увидел стаю птиц высоко в небе, и тут копье сбило одну из них. Он почувствовал, как падает, кричит, проваливается в черное ничто.

Проснувшись снова, Кунта преисполнился уверенности, что с его ногой случилось что-то ужасное. Или это был просто кошмар? Он точно знал, что болен. Вся правая половина его тела онемела, в горле пересохло, сухие губы растрескались от лихорадки, он весь был покрыт потом – зловонным потом. Разве человек может отрубить другому ногу? Потом он вспомнил, что тубоб указывал не только на ногу, но и на фото, вспомнил его зловещую ухмылку. Ярость вскипела в душе, и Кунта попытался ослабить связывавшую его веревку. Вспышка боли была ослепительной. Он откинулся назад, ожидая, когда боль стихнет, но она не стихала. Боль была невыносимой – вот только ему как-то удавалось ее терпеть. Он ненавидел себя за то, что хотел, чтобы тубоб вернулся и дал ему ту воду, которая приносила хоть какое-то облегчение.

Кунта снова и снова пытался высвободить руки, но безрезультатно. Он лежал связанный и стонал от ярости. И тут дверь открылась. Вошла черная женщина. Желтоватый свет фонаря освещал ее лицо. Улыбнувшись, она стала что-то говорить. Чтобы Кунта ее понял, она делала жесты и гримасы. Указав на дверь хижины, она изобразила, как входит высокий человек, дает что-то выпить стонущему Кунте, а тот широко улыбается, потому что чувствует себя намного лучше. Кунта никак не показал, что понимает ее: высокий тубоб был лекарем.

Пожав плечами, женщина присела и стала прижимать ко лбу Кунты холодную влажную тряпку. Но от этого он не стал меньше ее ненавидеть. Потом она показала, что собирается приподнять его голову, чтобы он выпил немного супа – она принесла суп для него. Глотая суп, Кунта испытывал жгучий гнев при виде ее довольного лица. Потом она сделала отверстие в земляном полу, воткнула туда длинную восковую палочку и зажгла на ее конце огонек. Жестами и гримасами она спросила, не хочет ли он чего-то еще. Кунта мрачно смотрел на нее, и она в конце концов ушла.

Кунта смотрел на пламя, пытаясь о чем-то думать. Палочка догорела до земли. В темноте он вспомнил планы убийства тубобов, которые они строили на большом каноэ. Ему хотелось быть воином великой черной армии, которая убивала тубобов в мгновение ока. Но потом он содрогнулся, испугавшись, что умирает. Страх был странным – ведь тогда он навечно соединится с Аллахом. От Аллаха никто не возвращался, чтобы рассказать, каково это – быть с Ним. Но никто не возвращался и из земли тубобов и не рассказывал, каково это – быть здесь.

Снова пришла Белл. Она с тревогой смотрела на его налившиеся кровью, пожелтевшие, запавшие глаза на разгоряченном лихорадкой лице. Кунта лежал ровно, дрожал и стонал. Он сильно похудел за эту неделю. Белл вышла. Но через час она вернулась с чистыми тряпками, двумя дымящимися горшками и парой сложенных лоскутных одеял. Быстро и почему-то очень осторожно женщина нанесла на обнаженную грудь Кунты толстый слой припарки из заваренных листьев, смешанных с чем-то едким. Припарка оказалась настолько обжигающе горячей, что Кунта застонал и попытался ее стряхнуть, но Белл с силой уложила его обратно. Она смочила тряпки в другом дымящемся горшке, отжала их и положила поверх припарки, а еще укрыла Кунту двумя одеялами.

Она сидела и смотрела, как пот льется с него прямо на земляной пол. Уголком фартука она вытирала пот, чтобы он не заливал закрытые глаза Кунты. В конце концов он совершенно ослабел. Только тогда Белл потрогала тряпки на его груди и, обнаружив, что они чуть теплые, сняла их. Потом она стерла с его груди остатки припарки, укрыла его одеялом и ушла.

Проснувшись в очередной раз, Кунта был слишком слаб, чтобы двигаться. Под тяжелыми одеялами он стал задыхаться. Но понял, что лихорадка прошла – впрочем, никакой благодарности к Белл не испытал.

Он лежал, гадая, где эта женщина научилась тому, что сделала. Это напомнило ему лекарства Бинты из его детства, травы земли Аллаха, умению обращаться с которыми их научили предки. Когда Кунта обрел способность размышлять, он понял по осторожному поведению черной женщины, что ее лекарства не были лекарствами тубобов. Он был абсолютно уверен, что тубоб об этом не знает. И еще точнее он знал, что тубобы никогда не должны об этом узнать. Кунта стал вспоминать лицо черной женщины. Как ее назвал тубоб? Белл?

Как бы неприятно это ни было, но Кунта понял, что Белл больше всего напоминает женщин его племени. Он попытался представить ее в Джуффуре – как она толчет кускус для завтрака, плывет в долбленом каноэ по болонгу, пропалывает и растит рис, несет связки риса на голове, сохраняя равновесие. И тут же Кунта принялся ругать себя за то, что позволил даже мысленно связать родную деревню с этими язычниками, презренными черными, живущими в землях тубобов.

Теперь боль не мучила Кунту постоянно. Боль стихла. Она просыпалась, когда он пытался ослабить веревки и пошевелиться. Больше всего его изводили мухи. Они вились вокруг его перевязанной ступни – или того, что от нее осталось. Он постоянно подергивал этой ногой, чтобы стряхнуть мух, но они все равно возвращались.

Кунта гадал, где он находится. Это была не его хижина. По звукам, голосам черных и запахам он понимал, что находится на какой-то другой ферме. Лежа в хижине, он чувствовал запах еды черных, слышал их вечерние разговоры, пение и молитвы, слышал, как по утрам и вечерам звучит рог.

Каждый день к нему приходил высокий тубоб. Он менял повязку, причиняя Кунте страшную боль. И три раза в день приходила Белл – она приносила еду и воду, улыбалась и клала теплую руку ему на лоб. Он заставлял себя вспоминать, что эти черные ничем не лучше тубобов. Эта черная и этот тубоб не хотят ему ничего плохого (хотя еще слишком рано думать так), но черный Самсон избил его чуть не до смерти, другие тубобы пороли его, стреляли в него и отсекли ему часть ступни. Чем крепче он становился, тем больше усиливалась его ярость на то, что он лежит здесь беспомощный, неспособный даже ходить – ведь все свои семнадцать дождей он мог бегать, прыгать и забираться куда только заблагорассудится. Он не мог осознать всей чудовищности того, что произошло с ним.

Когда высокий тубоб отвязал его от коротких колышков, Кунта несколько часов изо всех сил пытался поднять руки – но безуспешно. Они казались слишком тяжелыми. Кунта не сдавался. Он с мрачным видом возвращал рукам чувствительность, сначала сгибая палец за пальцем, потом сжимая кулаки. И в конце концов смог поднять руки. Потом он начал приподниматься на локтях. Когда ему это удалось, он часами оставался в таком положении, глядя на повязку на своей стопе. Нога была здоровенной, как «панкин», но повязки были не такими окровавленными, как раньше. Но когда он попытался приподнять колено покалеченной ноги, оказалось, что терпеть такую боль невозможно.

Свою ярость и обиду Кунта выплеснул на Белл, когда она пришла к нему в следующий раз. Он кричал на нее на мандинго и, выпив воду, швырнул оловянную кружку на землю. Только потом он понял, что впервые с момента прибытия в землю тубобов заговорил с кем-то вслух. И это привело его в еще большую ярость. Он вспоминал добрые глаза Белл – она совершенно не обратила внимания на его грубость.

Однажды, когда Кунта пробыл в этой хижине почти три недели, тубоб заставил его сесть и начал разматывать повязки. Нижние слои были покрыты густым желтоватым веществом. Когда тубоб снимал последний слой, Кунта изо всех сил сжал челюсти. Но, увидев свою распухшую ступню, от которой осталась одна пятка, покрытая толстой коричневой коркой, он не смог сдержать крика. Побрызгав чем-то на рану, тубоб перевязал ее легкой повязкой, взял свой черный чемоданчик и быстро ушел.

Два дня Белл делала то же самое, что и тубоб. Она мягко что-то приговаривала, а Кунта морщился и отворачивался. На третий день тубоб вернулся. Сердце Кунты воспряло, когда он увидел, что тубоб принес с собой две крепкие прямые палки с перекладинами наверху. Он видел, как в Джуффуре с такими ходили раненые. Зажав палки под мышками, тубоб показал ему, как нужно ходить, не наступая на больную ногу.

Кунта не двигался, пока тубоб и Белл не ушли. Потом он заставил себя подняться, опираясь о стену хижины. Он долго стоял, пока не убедился, что нога держит его. Кунта попытался зажать палки под мышками, но прежде чем ему это удалось, он уже весь взмок от пота. Покачиваясь и не отходя от стены для поддержки, он сделал несколько неловких прыжков с опорой на палки. Из-за перевязанной ноги он постоянно терял равновесие.

Когда на следующее утро Белл принесла ему завтрак, Кунта заметил на ее лице довольное выражение – она увидела следы от палок на земляном полу. Кунта нахмурился, ругая себя за то, что забыл стереть эти следы. Он не притронулся к еде, пока женщина не ушла, а потом быстро все съел, зная, что теперь ему потребуются силы. Через несколько дней он уже свободно перемещался по хижине.

Глава 51

Ферма, на которой оказался Кунта, сильно отличалась от той, где он жил раньше. И Кунта заметил это в первый же день, когда смог на костылях выбраться из своей хижины и оглядеться. Низкие хижины черных были аккуратно побелены и находились в гораздо лучшем состоянии, чем на прежней ферме. В его хижине был небольшой стол, на стене висела полка с железной тарелкой, флягой и тубобскими приборами для еды, названия которых он наконец выучил: «ложка», «вилка» и «нож». Кунте казалось очень глупым, что тубобы оставили ему эти предметы. Матрас на полу был толще, чем раньше, стеблей кукурузы на него не пожалели. Возле некоторых хижин были даже небольшие огородики, а рядом с той, что располагалась ближе всего к большому дому тубобов, был устроен яркий круглый цветник. Из дверей своей хижины Кунта мог видеть всех, кто куда-то шел. Когда его кто-то замечал, он сразу же ковылял обратно в хижину и оставался там какое-то время, прежде чем снова выбраться наружу.

По запаху Кунта вычислил уборную. Каждый день он терпел, пока большинство черных не отправится на работу, и лишь тогда, убедившись, что рядом никого нет, быстро ковылял к уборной, а потом так же быстро возвращался обратно.

Через пару недель Кунта начал добираться чуть дальше, до хижины поварихи, которая готовила для рабов. К его удивлению, это была не Белл. Как только он смог выходить из хижины, Белл перестала приносить ему еду – и даже заходить к нему. Он гадал, что с ней случилось, а однажды увидел, как она выходит из большого дома. Но она либо его не заметила, либо притворилась, что не заметила, и просто прошла мимо, направляясь в уборную. Значит, и она оказалась такой же, как все – он всегда это знал. Кунта реже стал видеть высокого тубоба. Обычно он приезжал на повозке с черным верхом, запряженной двумя лошадьми, которыми правил черный кучер.

Через несколько дней Кунта стал оставаться на улице, даже когда по вечерам уставшие черные возвращались с полей. Вспоминая первую ферму, Кунта удивлялся, почему за ними не следует тубоб с хлыстом верхом на лошади. Черные проходили рядом с ним, не обращая на него никакого внимания, и скрывались в своих хижинах. Но через какое-то время они выбирались на улицу и принимались за домашние дела. Мужчины что-то делали возле амбара, женщины доили коров и кормили кур. А дети таскали ведра с водой и дрова, сколько могли унести. Они явно не знали, что можно связать дрова и нести их на голове – и тогда они унесли бы вдвое больше.

Дни шли, и Кунта стал замечать, что хотя здесь черные жили лучше, чем на прежней ферме тубобов, они точно так же не осознавали, что являются потерянным племенем. Черные не испытывали никакого уважения к самим себе, и им казалось, что они живут совершенно нормальной жизнью. Более всего их заботило, как бы не получить трепку, ну и еще чтобы была еда и кров. Много ночей Кунта не мог заснуть от ярости при виде несчастий своего народа. Но черные даже не сознавали, что несчастны. Тогда какой смысл переживать за них, если они совершенно удовлетворены своим жалким положением? Кунта чувствовал, что каждый день в нем что-то умирает. И пока в нем хоть что-то живо, он должен пытаться бежать снова и снова, невзирая на последствия и шансы. Какая ему разница, будет он жить или умрет? За двенадцать лун, прошедших с того дня, как его увезли из Джуффуре, он стал гораздо старше своих дождей.

Еще тяжелее ему было из-за того, что никто не давал ему никакой полезной работы, хотя он уже довольно сносно перемещался на костылях. Он старался делать вид, что занят исключительно собой и не имеет ни желания, ни потребности в общении с кем-то. Но Кунта понимал, что другие черные доверяют ему не больше, чем он им. По ночам он терзался от чувства одиночества и подавленности. Он часами всматривался в темноту и ощущал, что медленно погружается во мрак. В нем жила и крепла какая-то болезнь. Кунта с изумлением и стыдом осознал, что нуждается в любви.

Однажды он был на улице, когда во двор въехала повозка тубобов. Рядом с кучером сидел мужчина цвета сассо борро. Когда тубоб сошел и направился в большой дом, повозка подъехала к хижинам черных и остановилась. Кунта видел, как кучер подхватил своего спутника под руки, чтобы помочь ему спуститься. Рука этого человека была покрыта чем-то напоминающим застывшую белую глину. Кунта не представлял, что это, но, похоже, рука как-то пострадала. Потянувшись в повозку здоровой рукой, сассо борро вытащил странной формы темную коробку, а потом зашагал вслед за кучером вдоль ряда хижин. Они направлялись к последней – Кунта знал, что она пустовала.

Кунте было так любопытно, что утром он заковылял к той хижине. Он не ожидал, что сассо борро будет сидеть прямо у дверей. Они просто смотрели друг на друга. Ни лицо, ни взгляд мужчины ничего не выражали. Таким же безразличным был его голос:

– Что тебе нужно?

Кунта понятия не имел, что тот сказал.

– Ты один из тех африканских ниггеров.

Кунта узнал слово, которое слышал довольно часто, но все остальное осталось для него загадкой. Он по-прежнему стоял на месте.

– Тогда шагай отсюда!

По резкому тону Кунта почувствовал, что его прогоняют. Он, спотыкаясь, развернулся и заковылял обратно в свою хижину, терзаемый невыразимым стыдом.

Каждый раз, когда Кунта думал об этом сассо борро, он приходил в ярость. Ему хотелось знать язык тубобов, чтобы подойти к нему и крикнуть:

– Я хотя бы черный, а не коричневый, как ты!

С того дня Кунта, выходя на улицу, даже не смотрел в том направлении. Но его мучило любопытство: ведь после ужина большинство черных собирались возле последней хижины. Внимательно прислушиваясь со своего места, Кунта слышал, как ровно и уверенно говорит сассо борро. Иногда черные начинали хохотать, а потом сассо борро спрашивал их о чем-то. Кунте страшно хотелось узнать, что это за человек.

Примерно через две недели среди дня сассо борро вышел из уборной в тот самый момент, когда к ней приближался Кунта. Белую глину с его руки уже сняли, и теперь он разминал в ладонях два кукурузных стебля. Раздраженный Кунта быстро проковылял мимо. Сидя внутри, он придумывал оскорбления, какими ему хотелось осыпать этого странного человека. Когда он вышел, сассо борро спокойно стоял на месте с таким лицом, словно между ними ничего и не произошло. Продолжая крутить в пальцах кукурузные стебли, он сделал Кунте знак головой, чтобы тот следовал за ним.

Это было совершенно неожиданно. Растерявшийся Кунта, не говоря ни слова, заковылял за сассо борро к его хижине. Коричневый указал ему на стул, и Кунта покорно сел. Хозяин хижины устроился на другом стуле, продолжая сплетать кукурузные стебли. Кунта подумал, знает ли он, что плетет точно так же, как это делают африканцы. Они молчали. Потом коричневый заговорил:

– Я слышал, что ты страшно зол. Тебе повезло, что они не убили тебя. Они могли, потому что таков закон. Точно так же белый человек сломал мне руку, потому что мне надоело играть на скрипке. Закон гласит, что любой, кто поймает беглого, может убить его – и никакого наказания за это не будет. Этот закон каждые шесть месяцев оглашают в церквях белых людей. Не злись на меня из-за законов белых людей. Когда они создают новые поселения, то сразу строят суд, чтобы принимать новые законы. А потом строят церковь, чтобы доказать, что они – христиане. Я уверен, что палата представителей Вирджинии занята только тем, чтобы принимать все больше законов против ниггеров. По закону ниггеры не могут носить оружие – даже палки, которые похожи на дубинки. Если тебя поймают без подорожной, ты получишь двадцать плетей. Если посмотришь белым прямо в глаза – десять плетей. Если поднимешь руку на белого христианина – тридцать. Закон гласит, что ниггер не может проповедовать, если рядом белый. Закон гласит, что ниггеру нельзя устраивать похороны, если белые решат, что это собрание. По закону тебе могут отрезать ухо, если белые скажут, что ты лжешь; оба уха, если скажут, что ты солгал дважды. Закон гласит, что, если ты убьешь белого, тебя повесят. Если – убьешь другого ниггера, тебя выпорют. Если индеец поймает беглого ниггера, он получит награду – столько табака, сколько сможет унести. Закон запрещает учить ниггеров читать или писать и давать им книги. У них есть даже закон, который запрещает ниггерам бить в барабаны – ну вся эта африканская чепуха…

Кунта чувствовал: коричневый знает, что он не понимает, но ему нравилось слушать. Ему казалось, что так он постепенно приближается к пониманию. Глядя прямо в лицо коричневому и слушая его голос, Кунта чувствовал, что он почти понимает его. Ему хотелось и смеяться и плакать одновременно. Наконец-то кто-то заговорил с ним как человек с человеком.

– И твоя нога, – продолжал коричневый, – подумай об этом: они не только рубят руки и ноги, но и отрезают члены. Я видел массу раздавленных ниггеров, которые продолжают работать. Видел, как ниггеров порют, пока мясо не сходит с костей. Беременных женщин-ниггеров порют, укладывая на лавки с отверстием для живота. А если кто-то услышит, как ниггеры говорят о бунте, их заставляют плясать на горячих углях. Пока они не падают. Даже если ниггеры умирают из-за того, что с ними сделали белые, это не преступление, если они принадлежали тем, кто это сделал или позволил сделать. Потому что таков закон. И если тебе кажется, что это плохо, ты должен услышать, что рассказывают люди о тех ниггерах, которых рабские корабли отвозят на сахарные плантации Вест-Индии.

Кунта сидел, слушал и пытался понять. Но тут появился мальчик из первого кафо – принес коричневому ужин. Увидев Кунту, он выскочил и вскоре вернулся с тарелкой для него. Кунта и коричневый молча ужинали вместе. Потом Кунта резко поднялся, чтобы уйти. Он знал, что скоро появятся другие. Но коричневый жестом предложил ему остаться.

Через несколько минут стали появляться другие черные. Все были изумлены, увидев Кунту – особенно Белл. Она пришла последней. Как и все остальные, она просто кивнула, но Кунте показалось, что на лице ее промелькнула улыбка. В спускающихся сумерках коричневый стал говорить для людей так же, как говорил для Кунты. Кунта решил, что тот рассказывает им какие-то истории. Он чувствовал, когда история заканчивалась – черные начинали смеяться или задавать вопросы. Кунта постоянно слышал слова, которые уже были знакомы ему.

Вернувшись в свою хижину, Кунта был охвачен странными чувствами. Он впервые общался с другими черными. Всю ночь не мог заснуть из-за противоречивых чувств. Кунта вспомнил, что сказал ему Оморо, когда он отказался отдать свой манго Ламину, который выпрашивал хотя бы кусочек: «Когда сжимаешь кулак, никто не сможет ничего положить в твою руку. И ты сам не сможешь ничего взять».

Но Кунта знал, что отец был бы согласен с ним: он никогда не должен становиться таким, как эти черные. И все же каждый вечер его почему-то тянуло к ним, в хижину странного коричневого человека. Он сопротивлялся соблазну, но почти каждый день ковылял к коричневому, когда тот был один.

– Скоро мои пальцы снова смогут играть на скрипке, – однажды сказал коричневый, продолжая плести кукурузные стебли. – Если повезет, здешний масса купит меня и отпустит. Я играл по всей Вирджинии и зарабатывал хорошие деньги – и для себя тоже. Я много повидал и сделал, хотя ты и не понимаешь, о чем я говорю. Белые люди говорят, что африканцы знают только травяные хижины, они просто бегают друг за другом, убивают и поедают себе подобных.

Он остановился, словно ожидая какой-то реакции, но Кунта лишь сидел и слушал его, поглаживая пальцами свой амулет-сафи.

– Знаешь, что я думаю? Тебе нужно от этого избавиться, – сказал коричневый, указывая на амулет. – Выброси его. Тебе никуда не деться, так что смирись и начни приспосабливаться. Тоби, ты слышишь меня?

Лицо Кунты вспыхнуло от гнева.

– Кунта Кинте! – пробормотал он, изумленный своими словами.

Коричневый был изумлен не меньше.

– Смотрите-ка, он может говорить! Но я скажу тебе, парень, забудь весь этот африканский язык. Заставь белых людей злиться и бояться негров. Твое имя Тоби. Они зовут меня Скрипачом. – Он указал на себя. – Повтори. Скрипач!

Кунта молча смотрел на него, хотя понял все, что он сказал.

– Скрипач! Я – скрипач. Понимаешь, скрипач?

Правой рукой он сделал странное движение, словно что-то пилит. На этот раз Кунте не пришлось притворяться, что он ничего не понял.

Отчаявшись добиться понимания, коричневый поднялся и достал из угла коробку странной формы – Кунта видел, что он привез ее с собой. Открыв коробку, он достал еще более странный светло-коричневый предмет с тонким черным грифом и четырьмя струнами, натянутыми по всей длине. На таком же музыкальном инструменте играл старик на старой ферме.

– Скрипка! – воскликнул коричневый.

Поскольку они были одни, Кунта решил повторить:

– Скрипка.

Коричневый явно был доволен. Он положил скрипку в футляр и закрыл его. Оглянувшись вокруг, он указал пальцем:

– Ведро!

Кунта повторил, запоминая, что значит это слово.

– А это вода!

Кунта повторил и это слово.

Когда они выучили несколько новых слов, коричневый молча указал на скрипку, потом на ведро, воду, стул, кукурузные стебли и другие предметы. При этом он вопросительно смотрел на Кунту, ожидая ответа. Несколько слов Кунта повторил быстро, в других сделал ошибки, и коричневый его поправил. Некоторые слова он вообще не смог произнести. Коричневый напомнил их, а потом снова стал спрашивать все слова по очереди.

– Ты не так глуп, как кажешься, – проворчал он за ужином.

Уроки продолжались и на следующий день – и так несколько недель. К изумлению Кунты, он начал не только понимать, но и объясняться с коричневым – пусть даже на самом примитивном уровне. Больше всего Кунте хотелось объяснить, почему он не может отказаться от своего имени, своего наследия, почему он лучше умрет свободным во время побега, чем будет вести жизнь раба. Ему не хватало слов, чтобы все это выразить, но он чувствовал, что его понимают, потому коричневый хмурился и качал головой.

Как-то днем, придя к хижине коричневого, Кунта обнаружил там еще одного гостя. Это был старик, которого он часто видел в цветочном саду возле большого дома. Коричневый приветливо кивнул, и Кунта сел.

Старик заговорил, обращаясь к нему:

– Скрипач сказал мне, что ты уже четыре раза пытался сбежать. И видишь, к чему это привело. Надеюсь, ты усвоил урок, как в свое время и я. Ты не сделал ничего нового. В молодости я так часто сбегал, что меня чуть не убили, пока я не понял, что бежать некуда. Даже если убежать за два штата, они сообщат в своих газетах о твоем побеге, и раньше или позже тебя схватят – и вернут туда, откуда ты бежал. Поэтому никто и не думает о побеге. Ниггерам некуда бежать. Никому еще не удалось сбежать отсюда. Тебе нужно смириться и принять все таким, каково оно есть. Не трать даром свою молодость, как когда-то я, пытаясь сделать то, чего сделать нельзя. Я стар и теперь все понимаю. Веди себя как дурной, ленивый, глупый ниггер – белые люди всех нас считают такими. Масса держит меня здесь, потому что не может продать, а в саду от меня может быть польза. Но Белл сказала, что завтра масса поставит тебя на работу вместе со мной.

Зная, что Кунта понял далеко не все, о чем говорил садовник, Скрипач полчаса объяснял смысл его речей – только медленно и просто, теми словами, которые Кунта уже знал. Слова садовника вызвали у Кунты смешанные чувства. Старик желал ему только добра – да он и сам стал понимать, что сбежать отсюда невозможно. Но даже если ему не удастся сбежать, он никогда не откажется от самого себя, просто чтобы избежать очередной порки. Мысль о том, что он всю жизнь проведет, как хромой садовник, была унизительной и наполняла его яростью. Но, может быть, это лишь на время, пока его сила не вернется. Может быть, когда он снова начнет работать на земле, пусть даже и не на собственной, ему станет легче.

На следующий день старый садовник показал Кунте, что делать. Он пропалывал сорняки, которые каждый день вылезали среди овощей. Кунта занимался тем же. Садовник собирал червяков и жуков и давил их ногами, то же самое делал и Кунта. Они хорошо поладили, но лишь работали вместе, совершенно не общаясь. Старик показывал, что нужно делать, ворчанием и жестами, а Кунта, не отвечая, просто делал то, что ему велели. Тишина его не угнетала. Его ушам требовалось несколько часов отдыха между беседами со Скрипачом, который не давал ему ни минуты покоя, когда они были вместе.

Вечером после ужина Кунта сидел на пороге своей хижины, когда к нему подошел черный по имени Гилдон. Он делал хомуты для лошадей и мулов, а еще обувь для черных. Гилдон поставил перед ним пару ботинок. Масса велел сделать их специально для Кунты. Кунта взял ботинки, кивнул в знак благодарности и принялся крутить их в руках, прежде чем решился примерить. Странно было чувствовать что-то на ногах, но ботинки подошли идеально – правда, переднюю часть правого пришлось набить хлопком. Сапожник наклонился, чтобы завязать шнурки, потом предложил Кунте подняться и походить немного, чтобы понять, как они сели. Левая нога чувствовала себя прекрасно, но правую пронзило болью, когда Кунта неловко ковылял по своей хижине без костылей. Почувствовав это, сапожник сказал, что во всем виновата нога, а не ботинок, и со временем он привыкнет.

В тот же день Кунта решил испробовать новую обувь. Он ходил и ходил, но правой ноге все еще было неудобно. Он вытащил немного хлопка и снова надел ботинок. Стало получше. В конце концов он смог переносить на правую ногу весь свой вес – и боли не было. Хотя фантомные боли в отсутствующих пальцах сохранялись – и он часто смотрел на свою ногу, каждый раз с изумлением обнаруживая, что никаких пальцев там нет. Кунта усердно тренировался, ходил все больше и больше. И чувствовал себя лучше, чем позволял себе показать. Ему было так страшно, что всю оставшуюся жизнь придется проходить на костылях.

На той же неделе повозка массы вернулась в поместье. Черный кучер Лютер пришел к Кунте и отвел его к Скрипачу. Широко улыбаясь, Лютер о чем-то рассказывал. Потом Скрипач, указывая на большой дом и тщательно подбирая слова, объяснил, что масса Уильям Уоллер, тубоб из большого дома, купил Кунту.

– Лютер говорит, что он выкупил тебя у своего брата. Теперь ты принадлежишь ему.

Как всегда, Кунта не выдал своих чувств. Ему было больно и стыдно, что он кому-то «принадлежит», но в то же время он испытал глубокое облегчение. Кунта боялся, что ему придется вернуться на прежнюю «плантацию» – теперь он знал, что фермы тубобов называются именно так. Скрипач дождался, когда Лютер уйдет, и заговорил, обращаясь к Кунте, но словно для себя:

– Ниггеры говорят, что масса Уильям – хороший хозяин. Действительно, я видел хуже. Но хороших хозяев нет. Они все живут за наш счет. Ниггеры – это самые ценные их вещи.

Глава 52

Теперь почти каждый день после работы Кунта возвращался в свою хижину, произносил вечернюю молитву, расчищал небольшой квадрат на полу и палочкой писал на нем арабские буквы, а потом долго смотрел на них – зачастую до ужина. Потом стирал написанное, выходил и сидел с другими, пока Скрипач говорил. Молитвы и учеба не мешали ему общаться с черными. Он понял, что может оставаться собой, не отрываясь от других. Будь они в Африке, и там пошли бы к такому же человеку, как Скрипач. Только там он был бы странствующим музыкантом и сказителем. Он бы переходил из одной деревни в другую, играл на коре или балафоне и рассказывал о своих удивительных приключениях.

Как в Африке, Кунта начал вести счет времени, каждую новую луну кидая в тыквенную флягу камешек. Сначала он опустил во флягу двенадцать круглых разноцветных камешков за те двенадцать лун, что он, по его подсчетам, провел на первой ферме. Потом бросил еще шесть за время, проведенное на новой ферме. А потом тщательно отсчитал двести четыре камня за семнадцать дождей, прожитых в Джуффуре, и тоже бросил их во флягу. Сложив все, он понял, что идет его девятнадцатый дождь.

Каким бы старым он себя ни считал, Кунта был молодым человеком. Неужели ему суждено провести здесь всю оставшуюся жизнь, как старику садовнику? Неужели надежда и гордость угаснут и не останется ничего, ради чего стоило бы жить? Такие мысли наполняли Кунту ужасом – и твердой решимостью не жить так, как этот старик, копающийся в своем саду. Старик терял силы задолго до обеда. Днем он лишь делал вид, что работает, и Кунте приходилось выполнять почти все.

Каждое утро, когда Кунта склонялся над грядками, приходила Белл. Кунта знал, что она – повариха в большом доме и поутру приходит за овощами, чтобы готовить тубобам. Но Белл старалась не смотреть на него, даже когда проходила совсем рядом. Это его удивляло и раздражало. Кунта вспоминал, как она ухаживала за ним, когда он боролся за жизнь, как кивала ему во время вечерних посиделок у Скрипача. Он решил, что ненавистен ей, а ухаживала она за ним, потому что масса приказал это сделать. Кунте хотелось узнать, что обо всем этом думает Скрипач, но ограниченный запас слов не позволял выразиться правильно – кроме того, разговаривать на эту тему было стыдно.

Однажды утром старик не появился в саду. Кунта решил, что он заболел. В последние дни он казался еще более слабым, чем всегда. Но Кунта не пошел к нему в хижину, а принялся поливать и пропалывать грядки – он знал, что Белл вот-вот появится, и не хотел, чтобы она увидела, что в огороде никого нет.

Белл появилась через несколько минут. Как всегда, она не смотрела на Кунту, а занималась собственными делами. Она срывала овощи и складывала их в корзину, а Кунта стоял, опираясь на мотыгу, и смотрел на нее. Собираясь уходить, Белл замешкалась, поставила корзину на землю, а потом, бросив быстрый взгляд на Кунту, пошла прочь. Он понял, что должен донести ее корзину до черного хода большого дома, как это всегда делал старик. Кунта буквально взорвался от ярости. Он вспомнил женщин из Джуффуре, которые носили на голове свой груз мимо баобаба, где всегда отдыхали мужчины. Отшвырнув мотыгу, он уже собирался уйти прочь, но потом вспомнил, что Белл очень близка к массе. Скрипнув зубами, нагнулся, взял корзину и молча зашагал вслед за ней. У двери Белл повернулась и забрала корзину, словно не замечая его. Он вернулся в сад страшно обозленным.

С того дня Кунта стал настоящим садовником. Старик окончательно разболелся. Он появлялся лишь тогда, когда у него были силы выйти на улицу. Делал он очень мало, а потом снова ковылял в свою хижину. Он напоминал Кунте стариков из Джуффуре: они тоже стыдились своей слабости и пытались хоть как-то работать, пока у них оставались силы подниматься на ноги. Потом они целыми днями лежали дома, и их почти никто не видел.

Единственной новой обязанностью, раздражавшей Кунту, была необходимость каждый день носить корзину Белл. Недовольно бормоча себе под нос, он шел за ней до двери, грубо совал корзину ей в руки, разворачивался и возвращался к работе так быстро, как только мог. И хотя она была ему противна, рот его наполнялся слюной, когда ветер доносил до огорода соблазнительные запахи ее готовки.

Кунта бросил двадцать второй камешек в свою флягу-календарь, когда как-то утром Белл поманила его в дом – хотя, казалось, ничего не изменилось. Немного помешкав, он пошел за ней и поставил корзину на стол. Стараясь не подавать виду, насколько он изумлен странными вещами, которые в этой комнате (ее называли «кухней») окружали его со всех сторон, Кунта повернулся, чтобы уйти. И тут Белл коснулась его руки и протянула ему какую-то еду – холодное мясо между двумя кусками хлеба. Он удивленно смотрел на нее, а она сказала:

– Ты что, никогда прежде не видел сэндвича? Он тебя не укусит. Это ты должен кусать его. А теперь иди отсюда.

Со временем Белл стала давать ему еды больше, чем он мог унести в руках. Обычно она клала на железную тарелку кукурузный хлеб (Кунта никогда раньше его не пробовал) и тушеную зелень горчицы в восхитительной подливе. Кунта сам сеял крохотные семена горчицы в землю, удобренную коровьим навозом, и с удовольствием наблюдал, как появляются нежные зеленые ростки. Еще больше ему нравилось, как Белл готовит длинные тонкие стручки горошка, который сажали вместе с кукурузой, и вьющиеся усики поднимались по крепким стеблям. Белл никогда не давала ему свинины, хотя он не понимал, откуда она знает о его религии. Но что бы она ему ни давала, он всегда тщательно вытирал тарелку тряпкой, прежде чем вернуть ее на кухню. Чаще всего он заставал ее у «печи» – железной штуковины, в которой горел огонь. Но иногда она на коленях скребла пол кухни жесткой щеткой, посыпая его дубовой золой. Иногда ему хотелось что-нибудь ей сказать, но он никогда не находил нужных слов и ограничивался одобрительным ворчанием – она отвечала ему тем же.

Как-то в воскресенье после ужина Кунта решил размять ноги и бродил вокруг хижины Скрипача, похлопывая себя по животу. И вдруг коричневый, который за ужином непрерывно говорил, остановился и воскликнул:

– Посмотри-ка, ты стал поправляться!

И он был прав. Кунта никогда еще не выглядел и не чувствовал себя лучше с того момента, как покинул Джуффуре.

Скрипач тоже чувствовал себя гораздо лучше. Он постоянно сплетал кукурузные стебли, чтобы размять пальцы сломанной руки. Тем вечером он попробовал сыграть на своем инструменте. Взяв скрипку за гриф и зажав ее корпус подбородком, он стал водить по струнам своей палочкой. На палочку были натянуты длинные, тонкие волосы. Собравшиеся вокруг черные кричали и хлопали после каждой песни.

– Ничего не выходит! – с отвращением вздыхал Скрипач. – Пальцы все еще не гнутся.

Когда они остались одни, Кунта нерешительно спросил:

– Что такое «гнутся»?

Скрипач согнул и разогнул пальцы:

– Гнутся! Гнутся! Понял?

Кунта кивнул.

– Повезло тебе, ниггер, – сказал Скрипач. – Ты целыми днями работаешь в саду. Мало кому достается такая легкая работа – только на плантациях, которые намного больше этой.

Кунта подумал, что понял Скрипача, и это ему не понравилось.

– Работа тяжелая, – сказал он. И, указывая на Скрипача, сидевшего на стуле, добавил: – Тяжелее этой.

Скрипач усмехнулся:

– Ты прав, Африканец!

Глава 53

«Месяцы» (так здесь называли луны) потекли гораздо быстрее. Вскоре жаркий сезон («лето») закончился, и начался период уборки урожая. Работы у всех, включая Кунту, заметно прибавилось. Все черные, даже Белл, работали на поле, а Кунта, кроме своего сада, следил еще за курами и свиньями. В разгар уборки хлопка ему поручили ходить с повозкой вдоль рядов. Кунта не возражал против дополнительной работы – вот только необходимость кормить грязных свиней сводила его с ума. Он редко возвращался в хижину до темноты. Порой так уставал, что даже забывал об ужине. Сняв соломенную шляпу и ботинки (чтобы облегчить ноющую боль в обрубке ступни), он падал на кукурузный матрас, натягивал набитое хлопком лоскутное одеяло и мгновенно засыпал прямо в одежде, пропитанной потом.

Вскоре потянулись повозки, доверху заполненные хлопком, потом пришла очередь кукурузы, а потом повсюду стали развешивать на просушку золотистые листья табака. Кабанов забивали, мясо подвешивали над дымными кострами из дерева гикори. Становилось все холоднее. И вот вся плантация уже готовилась к «танцу урожая». Это событие было таким важным, что на нем обычно присутствовал сам масса. Всеобщее возбуждение было так велико, что Кунта решил прийти на праздник, хотя все еще питал презрение к черным, не знающим Аллаха. Впрочем, участвовать он не собирался – только смотреть.

К тому времени, когда он набрался смелости присоединиться к празднику, веселье было в полном разгаре. Скрипач, пальцы которого наконец-то обрели гибкость, весело пиликал по струнам. Другой черный отстукивал ритм двумя скрепленными коровьими костями.

– Кэкуок! – выкрикнул кто-то.

Танцующие разбились на пары и выстроились перед Скрипачом. Женщины ставили ноги на колени мужчинам, и те завязывали им шнурки. Потом Скрипач выкрикнул:

– Смена партнеров!

Когда пары поменялись партнерами, Скрипач заиграл что-то быстрое и веселое. Движения танцующих имитировали посадку культур, рубку дерева, сбор хлопка, работу косами, сбор початков кукурузы и погрузку сена в повозки. Это было настолько похоже на танцы урожая в Джуффуре, что Кунта и сам не понял, как здоровой ногой стал отстукивать ритм. Осознав это, он смущенно огляделся, надеясь, что никто не заметил.

Но никому не было до него дела. В тот момент почти все смотрели на стройную девочку четвертого кафо, которая кружилась в танце, легкая, как перышко. Голову она запрокинула, глаза прикрыла, руки ее совершали грациозные движения. Вскоре остальные утомленные танцоры разошлись в стороны, чтобы перевести дух и полюбоваться девочкой. Даже партнеру трудно было успеть за ней.

Когда партнер, задохнувшись, сдался и сама девочка начала спотыкаться, зрители стали подбадривать ее громкими криками и хлопаньем в ладоши. Крики стали еще громче, когда масса Уоллер наградил девочку пятидесятицентовиком. Широко улыбнувшись Скрипачу (тот тоже улыбнулся и поклонился в ответ), масса покинул черных. Но кэкуок еще не закончился. Другие пары, немного отдохнув, снова вышли в круг, готовые плясать хоть до утра.

Кунта лежал в своей хижине, размышляя о том, что увидел и услышал, когда в его дверь неожиданно постучали.

– Кто там? – с удивлением спросил он.

За все время, что он тут прожил, к нему приходили лишь два раза.

– Открой дверь, ниггер!

Кунта открыл дверь. Перед ним стоял Скрипач. От него сильно пахло спиртным. Хотя это было неприятно Кунте, он ничего не сказал. Скрипачу хотелось поговорить, и было бы нехорошо прогонять его только за то, что он пьян.

– Ты видел массу! – возбужденно заговорил Скрипач. – Он не знал, что я играю так хорошо! Вот увидишь, теперь он позовет меня играть для белых, а потом выкупит!

Вне себя от счастья, Скрипач уселся на трехногий стул Кунты, держа скрипку на коленях, и продолжил:

– Вот увидишь, я буду играть с лучшими! Ты когда-нибудь слышал о Сае Гиллиате из Ричмонда? – Скрипач помолчал, потом махнул рукой. – Да нет, конечно, ты не слышал! Это лучший раб-скрипач в мире! И я играл с ним! Теперь его место только на больших балах белых людей – на бале в честь скачек и все такое. Видел бы ты его: позолоченная скрипка, красивая одежда, русый парик – и, боже, какие манеры! Ниггер по имени Лондон Бриггс играет на флейте и кларнете! Менуэты, рилы, конги, хорнпайпы, джиги – не важно, что мы играем, но мы играем, а белые пляшут как черти!

Скрипач говорил целый час, пока алкоголь не выветрился. Он рассказал Кунте о знаменитых рабах-певцах, работавших на табачных фабриках в Ричмонде, о рабах-музыкантах, игравших на «клавесине», «фортепиано» и «лютне» (Кунта не понимал, что это такое, но кивал). Все они научились играть, слушая белых музыкантов из какого-то места, называемого «Европой». Этих музыкантов приглашали на плантации, чтобы они учили детей массы.

На следующее утро все получили новые задания. Кунта видел, как женщины смешивают горячее растопленное сало со щелоком из древесной золы и водой, потом варят и охлаждают в деревянных корытах, оставляя на три дня и четыре ночи. После застывшую массу нарезали продолговатыми брусками – так получалось твердое коричневое мыло. Кунта с отвращением смотрел, как мужчины заквашивали яблоки, персики и хурму, превращая их в жидкость с противным запахом, «бренди». Жидкость эту разливали по бутылкам и бочкам. Другие смешивали липкую красную глину, воду и сухую кабанью щетину и заделывали этой смесью щели в своих хижинах. Женщины набивали матрасы кукурузными стеблями. В ход шел и просушенный мох. Новый матрас для массы набили гусиными перьями. Раб-деревщик вырезал новые корыта, где в мыльной воде замачивали одежду, прежде чем прокипятить ее и развесить на деревянной решетке. Раб-кожевник, прежде делавший хомуты, упряжь и ботинки, теперь занимался выделкой коровьих шкур. А женщины красили хлопковую ткань, купленную массой для шитья, в разные цвета. На всех кустах и изгородях, как в Джуффуре, теперь висели красные, желтые и синие ткани.

С каждым днем воздух становился все холоднее, на небе собирались тучи. И вот земля снова покрылась снегом и льдом. Кунта не переставал этому удивляться, хотя холод ему и не нравился. А вскоре черные с радостью заговорили о «Рождестве» – Кунта и раньше слышал это слово. Рождество было связано с песнями, танцами, вкусной едой и подарками. Это было здорово, но ведь праздник был посвящен их Аллаху. Хотя Кунте нравились посиделки у Скрипача, он решил, что ему лучше держаться в стороне, пока языческие праздники не закончатся. Когда он наконец появился у Скрипача, тот с любопытством посмотрел на него, но ничего не сказал.

А потом как-то быстро пришла следующая весна. Стоя на коленях среди грядок, Кунта вспоминал, какими пышными были поля в Джуффуре в это время года. Он думал о том, каким был счастливым, когда вместе с другими мальчишками из второго кафо пас голодных коз. В земле тубобов черные мальчишки помогали пасти блеющих бестолковых «овец» – так называли этих животных. А потом мальчишки дрались за право сидеть на голове отчаянно сопротивлявшейся овцы, пока мужчины большими ножницами состригали толстую грязную шерсть. Скрипач объяснил Кунте, что шерсть заберут, чтобы очистить и спрессовать, а потом женщины будут прясть шерстяные нитки, из которых соткут ткань для зимней одежды.

Вскапывание огорода, посадка и уход за растениями занимали все время Кунты от рассвета до заката. В начале летнего месяца, который называли «июль», работавшие на поле возвращались домой совершенно без сил – они заканчивали прополку хлопка, поднявшегося почти до пояса, и кукурузы с уже налившимися початками. Работа была тяжелой, но еды в кладовых, заполненных еще прошлой осенью, хватало. В Джуффуре, как помнил Кунта, в это время у людей сводило животы. Они варили суп из кореньев, личинок, травы и всего, что попадется, потому что ни зерно, ни фрукты еще не созрели.

Работы следовало закончить ко второму «воскресенью» июля. Кунта узнал, что в это время черным с разных плантаций «округа Спотсильвания» (так называли эту местность) разрешали отправляться в путь на какие-то «собрания». Поскольку все это было связано с их Аллахом, никто не предлагал Кунте отправиться с ними. Ранним воскресным утром более двадцати черных погрузились в повозку, предоставленную массой Уоллером.

Несколько дней на плантации почти никого не было. Мало кто заметил бы, если бы Кунта снова попытался сбежать. Но он знал, что ему никогда не уйти далеко. Ловец рабов сразу же поймает его и вернет хозяину. Как бы стыдно ни было это признавать, но он уже начал предпочитать жизнь на этой плантации смертельной опасности бегства. Он знал, что его обязательно поймают и, возможно, даже убьют. В глубине души Кунта понимал, что никогда больше не увидит родной дом. Он чувствовал, как в нем навсегда умерло что-то драгоценное и невозвратимое. Но надежда все же оставалась. Хотя он больше никогда не увидит семью, но, может быть, когда-нибудь сможет создать собственную.

Глава 54

Прошел еще год – так быстро, что Кунта даже не заметил. По камням в своей фляге он понял, что достиг двадцатого дождя. Снова стало холодно, приближалось Рождество. Хотя отношение Кунты к Аллаху этих черных не изменилось, им было так здорово, что он подумал: может быть, его Аллах не будет возражать, если он просто посмотрит на праздник.

Двое мужчин, получив недельную подорожную от массы Уоллера, отправились навестить своих жен на других плантациях. Одному предстояло впервые увидеть своего новорожденного сына. А во всех остальных хижинах кипела подготовка. Женщины расшивали праздничную одежду кружевом и бусами и вытаскивали из своих кладовок орехи и яблоки.

В большом доме все кастрюли и сковородки Белл шипели и шкворчали. Она готовила ямс, запекала кроликов и свинину. А еще готовила множество блюд из животных, о которых Кунта и знать не знал, пока не оказался в земле тубобов: индейки, еноты, опоссумы… Поначалу он относился к этой еде настороженно, но восхитительные запахи из кухни Белл убедили его попробовать все – кроме свинины, разумеется. Не пожелал он пробовать и спиртное, хотя масса Уоллер выставил черным две бочки крепкого сидра, бочку вина и бочонок виски, который откуда-то привез на повозке.

Кунта чувствовал, что черные уже приложились к спиртному – и Скрипач был среди них. Пьяницы вели себя странно. Черные дети бегали вокруг, держа на палках высушенные кабаньи пузыри. Они подносили их к кострам все ближе и ближе, пока какой-нибудь не лопался с громким звуком – под общий смех и крики. Кунта счел все это страшно глупым и отвратительным.

Когда день праздника наконец настал, выпивка и обжорство достигли апогея. От дверей своей хижины Кунта смотрел, как к массе Уоллеру съезжаются гости. Потом рабы собрались у большого дома и по команде Белл начали петь. Он увидел, как масса с улыбкой открыл окно. Потом он и другие белые вышли на улицу, чтобы послушать пение черных. Им это явно нравилось. Потом масса послал Белл, чтобы она позвала Скрипача поиграть им. Он пришел и стал играть.

Кунта понимал, что черные всегда делают то, что им говорят. Но почему им это так нравится? А если белые так любят своих рабов, что даже делают им подарки, то почему бы не сделать их абсолютно счастливыми – и не дать им свободу? Но потом он подумал, что эти черные, как домашние животные, не смогут выжить, если белые не будут о них заботиться.

А чем он лучше их? Отличается ли он от них? Постепенно Кунте становилось ясно, что он уже привык к такой жизни. Больше всего его тревожила дружба со Скрипачом. Его пьянство глубоко оскорбляло Кунту, но разве язычник не имеет права быть язычником? Похвальба Скрипача тоже тревожила Кунту, но он принимал все его слова за чистую правду. А вот его грубость и непочтительность выводили Кунту из себя. Ему все больше не нравилось, что Скрипач называет его ниггером – ведь именно так черных называли белые. Но ведь только Скрипач решился учить его языку тубобов! Разве их дружба не помогла Кунте перестать быть чужим для других черных? Кунта решил, что нужно узнать Скрипача получше.

Улучив удобный момент в самой подходящей обстановке, он задаст Скрипачу вопросы, которые давно мучают его. Но в его фляге прибавились два камня, прежде чем как-то в воскресенье, когда никто не работал, Кунта подошел к последней хижине в ряду и обнаружил Скрипача непривычно притихишим.

Они поздоровались и какое-то время сидели молча. Потом, чтобы начать разговор, Кунта сказал, что слышал от кучера массы, Лютера, что белые люди говорили о каких-то «налогах». И ему интересно, что такое «налоги».

– Налоги – это деньги, которые почти за все, что покупают белые, нужно платить сверх цены, – ответил Скрипач. – Король собирает налоги, чтобы быть богатым.

Кунта удивился столь краткому ответу. Он решил, что Скрипач в плохом настроении. Обескураженный, он замолчал, но потом все же решился задать самый важный для себя вопрос:

– Откуда ты сюда пришел?

Скрипач долго смотрел на него и молчал. Когда он заговорил, голос у него дрожал:

– Я знаю, что каждый ниггер здесь сплетничает обо мне! И я бы никому ничего не сказал! Но ты другой. – Он посмотрел на Кунту: – Знаешь, почему ты другой? Потому что ты ничего не знаешь! Тебя забросили сюда, отрубили тебе ногу, и ты думаешь, что уже пережил все самое страшное! Но не одному тебе плохо. – Скрипач почти кричал. – А если ты кому-нибудь передашь мои слова, я оторву тебе голову!

– Я не скажу, – поклялся Кунта.

Скрипач наклонился вперед и заговорил очень тихо, почти неслышно:

– Масса, у которого я жил в Северной Каролине, утонул. А у него никого не было, ни жены, ни детей, кто получил бы меня по наследству. И я сбежал. Я прятался у индейцев, пока не решил, что могу перебраться в Вирджинию и играть здесь на скрипке.

– Что такое «Вирджиния»? – спросил Кунта.

– Слушай, ну ты и правда ничего не знаешь! Вирджиния – это колония, где ты живешь, если это можно назвать жизнью.

– Что такое колония?

– Ты еще тупее, чем кажешься. Эта страна состоит из тринадцати колоний. На юге – Каролины, на севере – Мэриленд, Пенсильвания, Нью-Йорк и еще куча других. Я никогда там не был, да и никто из ниггеров. Я слышал, там белые люди не признают рабства и освобождают нас. Сам я наполовину свободный ниггер. Мне нужно быть с каким-нибудь массой, чтобы меня не поймали патрульные.

Кунта не понял, но сделал вид, что понимает, чтобы не нарваться на оскорбления.

– Ты когда-нибудь видел индейцев? – спросил Скрипач.

– Видел, – помешкав, ответил Кунта.

– Они были здесь до белых людей. Белые люди говорят, что эту землю открыл один из них по имени Колумб. Но если Колумб нашел здесь индейцев, значит, не он открыл ее? Белые считают: все, что было до них, – это неважно. Они называют индейцев дикарями.

Скрипач помолчал, чтобы насладиться собственным остроумием, потом продолжил:

– Ты видел типи индейцев?

Кунта отрицательно покачал головой. Скрипач обмотал тряпкой три растопыренных пальца.

– Эти пальцы – шесты, а тряпка – шкуры. Они живут в типи. – Он улыбнулся. – Ты из Африки и думаешь, что все знаешь про охоту. Но никто в мире не охотится и не кочует лучше индейцев. Когда индеец куда-то идет, у него в голове настоящая карта. А мамми индейцев – они называют их «скво» – несут детей на спинах, как делают все мамми в Африке.

Кунта был поражен, что Скрипачу это известно. Глядя на его удивленное лицо, Скрипач улыбнулся и продолжил свой урок:

– Некоторые индейцы ненавидят ниггеров, другие любят. Ниггеры такие же, как индейцы, и нам всем тяжело. Белые хотят отобрать у индейцев землю. И ненавидят индейцев за то, что они прячут ниггеров!

Помолчав, Скрипач посмотрел прямо в глаза Кунты:

– Африканцы и индейцы совершили одну ошибку – пустили белых людей на свою землю. Предложили еду и кров, а потом белые вышвырнули их из собственных домов или заковали!

Скрипач опять замолчал, а потом чуть ли не закричал:

– Что меня бесит в вас, африканских ниггерах? Я видел пять или шесть таких, как ты! Не знаю, как мне удалось поладить с тобой здесь! Вам кажется, что все здешние ниггеры должны быть такими, как вы! Ты думаешь, мы не знаем про Африку? Мы никогда там не были и не собираемся! – закончив, Скрипач уставился на Кунту.

Боясь вызвать новый прилив гнева, Кунта вышел, не говоря ни слова. Он долго думал о том, что рассказал ему Скрипач. И чем больше он думал об этом, тем лучше ему становилось. Скрипач сбросил маску, а это означало, что он начинает доверять Кунте. Впервые за целых три дождя Кунта почувствовал, что начинает узнавать другого человека.

Глава 55

После этого разговора, работая в саду, Кунта думал о том, как мало он знал о Скрипаче и сколь многое ему еще предстоит узнать о других. Он был почти уверен, что и старый садовник носит маску, хотя они видятся изо дня в день.

И Белл он знает ничуть не лучше, хотя они каждый день разговаривают – точнее, говорит Белл, а Кунта слушает и ест ее угощения. Но все их разговоры были поверхностными и не касались личного. Только сейчас Кунта стал понимать, что Белл и садовник иногда начинают на что-то намекать, но никогда не говорят откровенно. Оба остерегались людей в целом, а его в особенности. Кунта решил получше узнать обоих. В следующий раз увидев старого садовника, он начал издалека, как это всегда делали мандинго. Кунта сказал, что слышал о «патрульных», но не понял, кто это такие.

– Это белые отбросы! – с жаром ответил старый садовник. – У них самих никогда в жизни не было ни единого ниггера! В Вирджинии есть закон о патрулировании дорог и других мест, где могут быть ниггеры. Поймав ниггера без подписанной массой подорожной, они бросают его в тюрьму и порют. А идут на эту работу белые, которым нравится ловить и избивать чужих ниггеров, потому что собственных у них нет. Понимаешь, все белые до смерти боятся, что любой свободный ниггер замышляет бунт. А патрульные – им больше всего нравится хватать ниггеров и обыскивать, раздевая догола перед женой и детьми, а потом избивать до крови.

Видя, что Кунта сосредоточенно слушает, старик, польщенный вниманием, продолжил:

– Наш масса этого не одобряет. У него даже нет надсмотрщика. Он говорит, что не хочет, чтобы кто-то избивал его ниггеров. Он говорит, что его ниггеры следят друг за другом. Они хорошо работают и никогда не нарушают правил. Он говорит, что если найдется ниггер, который нарушит его правила, то солнце не взойдет.

Кунте стало интересно, что же это за правила, но садовник продолжал говорить:

– Масса такой, потому что его семья была богата еще до того, как он приплыл сюда из Англии через большую воду. Уоллеры всегда были такими, какими стараются стать другие массы. Потому что эти массы всего лишь охотники на енотов: они получили клочок земли, купили пару ниггеров и заставляют их работать до полусмерти, чтобы хоть что-то получить.

Мало плантаций, где работает много рабов. Чаще всего у массы пять-шесть ниггеров. Нас здесь двадцать, у нас большая плантация. У двух из каждых трех белых вообще нет рабов – я так слышал. На очень больших плантациях работают пятьдесят-сто рабов. Это там, где черная земля, где низовья рек – в Луизиане, Миссисипи, Алабаме. А еще на побережьях в Джорджии и Южной Каролине, где растет рис.

– Сколько тебе лет? – резко спросил Кунта.

Садовник посмотрел на него:

– Я старше, чем ты и вы все думаете. – Он замолчал, потом добавил: – Я слышал боевой клич индейцев, когда был еще ребенком.

Садовник опустил голову. Спустя время он посмотрел прямо на Кунту и запел:

– Ай-я, тай умбам буува ки лей з идей ник олай, ман лун ди ник о лай а ва ни… – Он снова замолчал, потом поднял глаза на Кунту: – Моя мамми пела мне это. Она говорила, что слышала песню от своей мамми, которую привезли из Африки, как тебя. Ты знаешь, откуда она была?

– Похоже на язык серер, – ответил Кунта. – Но я не знаю их слов. Я слышал, как серер разговаривали на корабле, который меня привез.

Старый садовник с опаской огляделся:

– Никогда не пой эту песню. Ниггеры могут услышать и сказать массе. Белые не хотят, чтобы ниггеры говорили на африканских языках.

Кунта и раньше думал, что старик – выходец из Гамбии. В нем чувствовалась кровь джолофов – высокий нос, плоские губы, абсолютно черная кожа, чернее, чем у всех остальных. Но когда садовник рассказал все это, Кунта решил, что о подобном лучше не говорить. Он сменил тему, спросил, откуда старик и как он оказался на этой плантации. Старик ответил не сразу, но в конце концов решился:

– Ниггер, страдавший, подобно мне, многому научился. – Он пристально посмотрел на Кунту, словно решая, стоит ли продолжать. – Когда-то я был настоящим мужчиной. Я мог согнуть железный лом на колене. Я мог нести набитый мешок, что по силам только мулу. Я мог вытянутой рукой поднять взрослого мужчину за ремень. Но я работал чуть не до смерти, и били меня смертным боем, пока не отдали этому массе в уплату долга. – Старик замолчал. – Теперь я слаб. И хочу лишь спокойно дожить те дни, что мне остались.

Он впился глазами в Кунту:

– Сам не знаю, почему тебе все это рассказываю. На самом деле мне не так плохо, как кажется. Но масса не продаст меня, пока думает, что мне плохо. И вижу, ты уже научился садоводству. – Старик снова замолчал. – Я могу вернуться в сад и помогать, если хочешь – но не слишком много. Я как-то ослабел.

Кунта поблагодарил старика за предложение, но сказал, что и сам хорошо справляется. Через несколько минут он извинился и направился в свою хижину, ругая себя за то, что не выразил достойного сочувствия старому человеку. Он уже жалел, что узнал так много, но не мог не испытывать презрения к тому, кто опустил руки и сдался.

На следующий день Кунта решил разговорить Белл. Он знал, что больше всего она любит говорить про массу Уоллера, и решил спросить, почему тот не женат.

– Он был женат – на мисс Присцилле. Он женился в тот год, когда меня сюда привезли. Она была хорошенькая, словно колибри. И такая же маленькая. Поэтому она и умерла, рожая их первого ребенка. Маленькая была девочка – она тоже умерла. Это было самое ужасное время здесь. С тех пор масса никогда не был таким, как раньше. Только работа, работа, работа – он словно пытается загнать себя. Он не выносит, когда кто-то болеет или ранен. Масса даже к больной кошке зовет доктора – и к любому заболевшему ниггеру тоже. Вот к Скрипачу, о котором ты всегда говоришь, или к тебе, когда тебя привезли. Он так злился, когда узнал, что с тобой сделали, что даже выкупил тебя у собственного брата Джона. Он не имел к этому отношения – Джон нанял чертовых ловцов ниггеров, а они сказали, что ты пытался их убить…

Кунта слушал, понимая, что ему открываются глубины душ не только черных людей. Ему и в голову не приходило, что белым тоже не чужды страдания, хотя это не оправдывало их поведения. Ему захотелось говорить на языке белых так хорошо, чтобы высказать все это Белл – и рассказать ей сказку старой Ньо Бото про мальчика, который помог попавшему в ловушку крокодилу. Ньо Бото всегда заканчивала ее словами: «В этом мире за добро часто платят злом».

Подумав о доме, Кунта вспомнил о том, о чем давно уже хотел сказать Белл. Момент показался ему подходящим. И он с гордостью произнес, что, если бы не ее коричневая кожа, она была бы так же красива, как самая красивая женщина мандинго.

Но самый большой его комплимент натолкнулся на полное непонимание.

– Что за ерунду ты говоришь? – раздраженно ответила Белл. – Не понимаю, зачем белым привозить из Африки таких глупых ниггеров!

Глава 56

Целый месяц Белл не разговаривала с Кунтой – даже свою корзину с овощами в большой дом носила сама. Но как-то в понедельник она прибежала в сад с широко распахнутыми глазами и затараторила:

– Только что у нас был шериф! Он сказал массе, что на Севере, в каком-то Бостоне, произошла заварушка! Белые люди словно взбесились из-за налогов короля, что за большой водой. Масса велел Лютеру закладывать повозку. Он едет в округ. Он очень зол!

После ужина все собрались у хижины Скрипача, желая узнать, что думает об этом он и садовник. Садовник был самым старым из рабов, а Скрипач часто путешествовал и много знал.

– Когда это произошло? – спросил кто-то.

– Ну все, что доходит до нас с Севера, – ответил садовник, – случается довольно давно.

– Я слышал, – добавил Скрипач, – что из Бостона до Вирджинии десять дней пути на самых быстрых лошадях.

Повозка массы вернулась уже на закате. Лютер поспешил к рабам, чтобы сообщить обо всем, что ему стало известно.

– В Бостоне так разозлились из-за налогов, что набросились на солдат короля, – рассказывал он. – Солдаты начали стрелять и убили одного ниггера по имени Криспус Аттукс. Они называют это «Бостонской резней»!

В следующие дни об этом говорили очень мало. Кунта не понимал, что происходит и почему белые – и даже черные – волнуются из-за того, что случилось так далеко. Не проходило дня, чтобы на большой дороге не появился кто-нибудь с новыми слухами. Лютер регулярно приносил новости от домашних рабов или с конюшни от других кучеров, с которыми он общался, когда масса ездил навещать больных или обсуждать новости из Новой Англии с другими массами в их больших домах.

– Белые люди не умеют хранить секреты, – сказал Кунте Скрипач. – Они не обращают внимания на ниггеров. Куда бы они ни пошли и что бы ни делали, ниггеры все слышат. Белые разговаривают за столом и не думают, что ниггерские девушки, подающие им еду, все запоминают. Они считают нас глупыми. Даже когда они так напуганы, как сейчас, и говорят непонятно, мы все равно запоминаем слова по буквам, а потом находится кто-то, кто их разберет. Ниггеры не заснут, пока не узнают, о чем говорят белые люди.

Известия с Севера продолжали поступать все лето и осень. Потом Лютер стал рассказывать, что белых волнуют не только налоги.

– Они говорят, что в некоторых округах черных вдвое больше, чем белых. Они боятся, что король из-за воды начнет освобождать нас, ниггеров, чтобы мы сражались против белых.

При таком известии все ахнули. Лютер немного выждал и добавил:

– Многие белые так напуганы, что начали запирать двери по ночам и даже перестали разговаривать в присутствии ниггеров.

Кунта много ночей лежал без сна, размышляя о «свободе». Насколько он понимал, это означало, что не будет никакого массы, можно будет делать то, что захочется, и идти куда угодно. В конце концов он решил, что вряд ли белые везли черных через большую воду, сделав своими рабами, чтобы потом вот так вдруг их отпустить. Такого просто быть не могло.

Незадолго до Рождества к массе Уоллеру приехали родственники. Их черного кучера кормила на кухне Белл, а он рассказывал ей последние новости.

– Дон слышал, что в Джорджии ниггер по имени Джордж Лейли, баптист, получил разрешение проповедовать среди черных по всей реке Саванна. Говорят, он даже создал африканскую баптистскую церковь в Саванне. Я первый раз слышу о церкви ниггеров…

– Рассказывают, что такая есть в Петербурге, прямо здесь, в Вирджинии. А ты слышал что-нибудь о беспорядках на Севере?

– Говорят, много важных белых людей собралось в Филадельфии. Они называют это Первым Континентальным конгрессом.

Белл тоже об этом слышала. На самом деле она, с трудом разбирая буквы, прочитала об этом в газете массы Уоллера, а потом рассказала все старому садовнику и Скрипачу. Только они знали, что Белл немного умеет читать. Садовник и Скрипач сошлись во мнении, что Кунте об этом ее умении говорить не стоит. Да, он умел держать рот на замке и стал многое понимать и выражаться яснее, но они чувствовали, что он еще не до конца осознает всей серьезности последствий – никто не знал, что случится, если масса хотя бы заподозрит, что Белл умеет читать. Ее могут продать в тот же день.

В начале следующего, 1775 года практически все новости были связаны с событиями в Филадельфии. Даже из того немногого, что Кунта слышал и мог понять, становилось ясно, что у белых людей назревает конфликт с королем за большой водой в месте, называемом Англией. Много говорили о каком-то массе Патрике Генри, который воскликнул: «Дайте мне свободу или смерть!» Кунте это понравилось, но он не мог понять, как подобное мог сказать белый. Ведь белые люди и без того казались ему совершенно свободными.

Через месяц пришло известие о том, что двое белых по имени Уильям Доус и Пол Ревир загнали лошадей, спеша предупредить «ополченцев» (минитменов) о приближении солдат короля к месту, которое называли Конкорд, чтобы уничтожить хранившиеся там ружья и пули. А вскоре после этого на плантации узнали, что в жестокой битве при Лексингтоне ополченцы потеряли лишь несколько человек, убив более двухсот солдат короля. Через два дня сообщили, что еще тысяча солдат погибла в кровопролитном сражении в Банкер-Хилл.

– Белые в совете округа хохотали, – рассказывал Лютер. – Они говорят, что солдаты короля носят красные мундиры, чтобы не было видно крови. Я слышал, что немало крови пролили и ниггеры, сражавшиеся рядом с белыми.

Куда бы Кунта ни пошел, он повсюду слышал, что массы Вирджинии все меньше доверяют своим рабам – «даже самым старым домашним ниггерам!».

Преисполненный чувства собственной значимости Лютер в июне, вернувшись из очередной поездки, пришел к напряженно ожидавшим известий рабам.

– Какой-то масса Джордж Вашингтон собрал армию. Ниггер говорил мне, что у него большая плантация, где работают много рабов.

Лютер слышал, что в Новой Англии рабов освободили, чтобы они помогали белым сражаться с солдатами короля.

– Известное дело! – воскликнул Скрипач. – Ниггеры будут помогать им, как французам во время войны с индейцами. Но как только все кончится, белые снова начнут стегать ниггеров кнутами!

– Может быть, и нет, – возразил Лютер. – Я слышал, что есть белые – они называют себя квакерами. Они создали в Филадельфии общество противников рабства. Есть белые люди, которые не считают ниггеров рабами.

Скрипач лишь головой покачал.

Обрывки новостей, которые приносила Белл, звучали так, словно она сама обсуждала их с массой. В конце концов Белл призналась, что подслушивала под дверью, когда у массы были гости. Подслушивать пришлось, потому что масса сурово велел ей накрыть на стол и сразу же уйти, а потом запер дверь на ключ.

– Но я знаю этого человека лучше его собственной мамми! – гордо заявила Белл.

– И о чем же они говорили, когда заперли дверь? – нетерпеливо спросил Скрипач.

– Сегодня масса сказал, что не собирается сражаться с англичанами. Он говорит, что они пришлют сюда большие корабли с солдатами. В одной лишь Вирджинии двести тысяч рабов, и если англичане поднимут ниггеров против белых, будет очень плохо. Масса говорит, что он хранит верность королю, но никто не способен заплатить такие налоги.

– Генерал Вашингтон перестал брать ниггеров в армию, – сказал Лютер. – Но некоторые свободные ниггеры на Севере говорят, что они граждане этой страны и хотят сражаться.

– Им стоит воспользоваться шансом, – ответил Скрипач. – Белых людей слишком мало, чтобы воевать. Но эти свободные ниггеры просто дураки.

Через две недели пришли еще более важные известия. Лорд Данмор, королевский губернатор Вирджинии, объявил свободными всех рабов, которые покинут плантации, чтобы служить на английском флоте рыболовецких судов и фрегатов.

– Масса вне себя от ярости, – сообщила Белл. – Один из гостей за ужином рассказывал, что рабов, которых заподозрили в желании пойти в армию, заковывают в цепи или бросают в тюрьмы. Хватают даже тех, кто лишь подумал об этом. Говорят, что самого лорда Данмора хотят похитить и повесить!

Кунте поручили напоить и накормить лошадей множества возбужденных масс, приехавших к суровому массе Уоллеру. Кунта видел, что лошади очень утомлены после долгой и быстрой скачки. Многие массы не стали брать черных кучеров, а правили повозками сами. Среди них был и Джон Уоллер, брат массы, тот самый белый, который купил Кунту восемь лет назад. Прошло столько времени, а он узнал это ненавистное лицо с первого взгляда. Впрочем, мужчина бросил ему поводья, абсолютно не признав его.

– Не удивляйся, – сказал ему Скрипач. – Такие массы, как он, никогда не разговаривают с ниггерами. А уж если бы он вспомнил, кто ты такой…

За несколько недель Белл узнала, что масса и его гости встревожены и очень злы из-за того, что тысячи рабов из Джорджии, Южной Каролины и Вирджинии бегут с плантаций, чтобы присоединиться к лорду Данмору. Говорили, что большинство беглых рабов просто направляется на Север. Но все белые считали, что нужно заняться разведением гончих псов.

Однажды масса Уоллер позвал Белл в гостиную и дважды прочел ей вслух статью из местной газеты. Он приказал показать эту статью рабам и передал ей газету. Она сделала, как было сказано. Статья вызвала у черных ту же реакцию, что и у Белл: не страх, но гнев: «Если вы, негры, решите погубить свою жизнь… страдаете ли вы сейчас или нет, но если вы нас предадите, то страдания вам гарантированы».

Прежде чем вернуть газету массе, Белл, уединившись в своей хижине, прочла несколько других статей. Среди них были сообщения о реальных или ожидаемых восстаниях рабов. Масса накричал на Белл за то, что она не вернула газету до ужина, и ей пришлось со слезами извиняться. Но вскоре ее снова отослали с новым сообщением. Собрание представителей Вирджинии приняло решение о том, что «всех негров и других рабов, заподозренных в бунте или беспорядках, будут казнить без покаяния».

– Что это означает? – спросил один из черных, и ему ответил Скрипач:

– Попробуй взбунтоваться, и белые убьют тебя даже без священника!

Лютер слышал, что одних белых называли «тори», а других «шотландцами». Все они присоединились к англичанам.

– Ниггер шерифа сказал мне, что лорд Данмор разорил речные плантации, сжег большие дома и пообещал ниггерам, что они будут свободными, если пойдут с ним.

Лютер рассказывал, что в Йорктауне и других городах всех черных, которых поймали на улице ночью, бьют кнутами и бросают в тюрьмы.

Рождество в тот год выдалось совсем не праздничным. Лорд Данмор скрылся от разъяренной толпы на своем военном корабле. А через неделю пришли совсем невероятные известия: флот Данмора подошел к Норфолку, и лорд приказал освободить город в течение часа. А потом его пушки стали обстреливать город. Начались пожары, большая часть города была превращена в руины. Белл рассказывала, что в Норфолке не хватает воды и еды, началась лихорадка. Погибло столько людей, что вся река забита раздутыми телами, и их течением несет в город.

– Говорят, что их хоронят прямо в песке и иле, – говорил Лютер. – И многие ниггеры голодают и умирают на этих английских кораблях.

Обдумывая все эти ужасные события, Кунта чувствовал, что такие страдания должны иметь какой-то смысл, какую-то причину – ведь не зря же Аллах пожелал этого. Что бы ни произошло дальше с черными и белыми, все это Его промысел.

В начале 1776 года Кунта и все остальные узнали, что из Англии прибыли корабли генерала Корнуоллиса. Пытаясь пересечь большую «реку Йорк», они попали в сильный шторм. Потом пришло известие о том, что собрался новый Континентальный конгресс. Массы из Вирджинии высказались за полное отделение от Англии. Два месяца прошли почти без новостей, а потом Лютер вернулся из округа с важным известием.

– Конгресс собрался 4 июля. Все белые, кого я видел, страшно радовались. Была принята какая-то Декларация независимости. Я слышал, масса Джон Хэнкок расписался так крупно, что королю не придется напрягаться, разбирая его подпись.

Из следующих поездок Лютер возвращался с новыми слухами. В Балтиморе по улицам пронесли огромную куклу, изображающую короля, а потом бросили ее в костер, и белые люди кричали: «Тиран! Тиран!» А в Ричмонде белые стреляли залпами, размахивали факелами и поздравляли друг друга. Притихшим рабам старый садовник сказал:

– Ниггерам нечему радоваться. В Англии или здесь белые всегда остаются белыми.

Тем же летом Белл прибежала к рабам с известием. За ужином один из гостей сказал, что Палата представителей только что приняла новый закон.

– Они берут ниггеров в армию барабанщиками, флейтистами и пионерами.

– А что такое «пионеры»? – спросил кто-то.

– Это те, кто идет в первых рядах и кого убивают! – ответил Скрипач.

Потом Лютер привез известие о большом сражении в Вирджинии, где рабы воевали на обеих сторонах. Сотням англичан и тори вместе с заключенными и черными противостояла небольшая группа белых колонистов и их черных. Колонисты перешли мост, а солдат-раб по имени Билли Флора разломал опоры, так что английским войскам пришлось остановиться. Так колонисты выиграли целый день.

– Разломал опоры! Ну и силен ниггер! – воскликнул изумленный садовник.

Когда в 1778 году на стороне колонистов в войну вступили французы, Белл рассказывала, что штаты один за другим принимают рабов в армию, обещая им полную свободу после победы.

– Осталось два штата, которые заявили, что никогда не позволят ниггерам воевать, – это Южная Каролина и Джорджия.

– Единственное хорошее, что я об этих штатах слышал! – заметил Скрипач.

Как бы Кунта ни ненавидел рабство, он считал, что ничего хорошего из участия в войне для черных не выйдет. Во-первых, у белых всегда будет больше оружия, чем у черных, и любая попытка бунта приведет к поражению. А на его родине тубобы давали ружья и пули плохим вождям и царям, и тогда черные начинали воевать с черными, деревня с деревней – а потом победители продавали побежденных, таких же людей, как они, в рабство белым.

Однажды Белл услышала, как масса говорил, что пять тысяч черных, и свободных, и рабов, участвовали в сражении. Лютер постоянно рассказывал о черных, которые воевали и погибали вместе со своими массами. Он говорил о черных подразделениях с Севера, даже о целом черном батальоне.

– У них и полковник – ниггер, – добавил Лютер. – Его зовут Миддлтон. – Он лукаво посмотрел на Скрипача: – Ты ни за что не догадаешься, кто он такой!

– Что ты хочешь сказать? – спросил Скрипач.

– Он тоже скрипач! И когда есть время, играет на скрипке.

А потом Лютер принялся напевать и насвистывать новую песенку, которую услышал в городе. Мотив был очень привязчивым, и скоро ее уже напевали все вокруг, а другие отбивали ритм палками. «Янки-дудл к нам верхом приезжал на пони…» А когда Скрипач заиграл, молодежь начала танцевать и хлопать в ладоши.

В мае 1781 года черные узнали о том, что конный отряд англичан разрушил плантацию массы Томаса Джефферсона, Монтичелло. Весь урожай был уничтожен, амбары сожгли, скот угнали и забрали всех лошадей и тридцать рабов.

– Белые люди говорят, что Вирджинию надо спасать, – рассказывал Лютер.

А вскоре после этого рассказал, как радовались белые тому, что к ним приближается армия генерала Вашингтона.

– И в ней полно ниггеров!

В октябре армии Вашингтона и Лафайета объединились и атаковали Йорктаун, где стояли войска английского генерала Корнуоллиса. Вскоре стало известно о других сражениях в Вирджинии, Нью-Йорке, Северной Каролине, Мэриленде и других штатах. В конце месяца даже рабы радостно кричали:

– Корнуоллис сдался! Война закончилась! Свобода победила!

Лютер почти постоянно был в разъездах, и даже масса начал улыбаться – впервые за много лет, по словам Белл.

– Куда бы мы ни приезжали, черные радуются так же, как белые, – говорил Лютер.

Но он говорил, что черные больше всего почитают собственного героя, Билли Флору. Недавно он ушел в отставку и вместе со своим верным мушкетом вернулся в Норфолк.

– Они все возвращаются! – кричала Белл. – Масса только что сказал мне, что Филадельфия станет первой столицей новых Соединенных Штатов!

Но самую важную новость принес Лютер.

– Масса Джефферсон принял закон об освобождении. Теперь массы получают право освобождать ниггеров, но никто не обязывает их это делать – только если они захотят.

Когда генерал Вашингтон в начале ноября 1783 года распустил армию, положив конец Семилетней войне, Белл сказала всем черным:

– Масса говорит, что теперь будет мир.

– Пока есть белые, мира не будет, – мрачно ответил Скрипач, – потому что больше всего на свете они любят убивать. – Он посмотрел на всех собравшихся и добавил: – Вот увидите, для вас, ниггеров, все станет только хуже. Я вам это обещаю.

Потом Кунта сидел у старого садовника. Они обсуждали услышанное.

– Ты многое видел с того времени, как попал сюда. Давно ты здесь оказался?

Кунта не помнил, и это его расстроило.

Вечером, оставшись в одиночестве, Кунта несколько часов раскладывал разноцветные камешки из своей фляги кучками по двенадцать штук. Он так поразился тому, что сказали ему камни, что решил никогда не говорить об этом садовнику. Его окружали семнадцать кучек камней. Ему уже тридцать четыре дождя! Что же произошло с его жизнью и как Аллах это допустил? Кунта пробыл в землях белых людей столько же, сколько прожил в Джуффуре. Остался ли он африканцем или превратился в ниггера, как называли себя остальные? Остался ли он мужчиной? Ему столько же лет, сколько было отцу, когда он видел его в последний раз, но у него нет ни сыновей, ни жены, ни семьи, ни деревни, ни народа, ни родины, почти никакого прошлого, которое могло бы показаться реальным, – и будущего он никакого не видел. Гамбия казалась сном, увиденным давным-давно. А может, он все еще спит? И проснется ли когда-нибудь?

Глава 57

Кунта не долго размышлял о будущем. Через несколько дней на плантации узнали потрясающие новости. Белл подслушала разговор массы с приехавшим шерифом и тут же рассказала об этом черным. Пойманная беглая служанка под кнутом призналась, что бегство ее организовал не кто иной, как кучер массы, Лютер.

Масса Уоллер пришел к их хижинам прежде, чем Лютер успел сбежать. Он вместе с шерифом допросил его, чтобы узнать, правда ли это. Напуганный Лютер признался, что так оно и было. Покраснев от ярости, масса замахнулся, но, когда Лютер стал молить о прощении, опустил руку. Он молча смотрел на Лютера. В глазах его стояли слезы ярости.

Потом масса Уоллер заговорил медленно и спокойно:

– Шериф, арестуйте этого человека и отправьте в тюрьму. Он будет продан на следующем же аукционе.

Не говоря ни слова, он повернулся и ушел в дом, не обращая внимания на слезы и мольбы Лютера.

Все стали гадать, кто теперь станет кучером массы. Как-то вечером Белл пришла и сказала Кунте, что масса хочет его видеть. Все смотрели ему вслед, когда он ковылял в дом за Белл, но никто, казалось, не удивился. Хотя Кунта догадывался, зачем его зовут, ему было страшновато. Он никогда не разговаривал с массой и за все шестнадцать лет, проведенных на плантации, никогда не бывал в большом доме – только на кухне Белл.

Белл провела его из кухни в коридор. Кунта вытаращил глаза, увидев блестящий пол и высокие, оклеенные бумагой стены. Белл постучала в большую резную дверь.

– Входите! – раздался голос массы.

Белл вошла и позвала за собой Кунту. Кунта никогда не видел такой большой комнаты – она показалась ему просторной, как амбар. Полированный дубовый пол покрывали ковры, а стены были увешаны картинами и гобеленами. Дорогая темная мебель была тщательно натерта воском. На полках стояли длинные ряды книг. Масса Уоллер сидел за столом и читал при свете масляной лампы под круглым плафоном из зеленого стекла. Он пальцем заложил страницу и повернулся к Кунте.

– Тоби, мне нужен кучер. Здесь ты стал настоящим мужчиной, и я верю в твою преданность. – Широко расставленные голубые глаза смотрели Кунте прямо в душу. – Белл говорит, что ты никогда не пьешь. Мне это нравится. Я заметил, как ты держишься.

Масса Уоллер замолчал. Белл бросила быстрый взгляд на Кунту.

– Дааа, масса, – поспешно ответил Кунта.

– Ты знаешь, что произошло с Лютером? – спросил масса.

– Дааа…

Масса прищурился, и голос его стал холодным и жестким.

– Я бы продал тебя в минуту, – сказал он. – Я бы и Белл продал, если бы вы оба не обладали здравым смыслом.

Все замолчали, и масса снова открыл книгу.

– Ну хорошо, повезешь меня завтра. Мне нужно в Ньюпорт. Я буду показывать тебе дорогу, пока ты не выучишь. – Масса посмотрел на Белл: – Подбери ему одежду. И скажи Скрипачу, что теперь он будет работать в саду вместо Тоби.

– Дааа, масса, – кивнула Белл, и они с Кунтой вышли.

Белл принесла ему одежду, но на следующее утро за процессом одевания Кунты наблюдали Скрипач и старый садовник. Самому ему нелегко было натянуть накрахмаленные и отглаженные холщовые брюки и хлопковую рубашку. Все смотрелось неплохо, но вот с черным галстуком, который ему повязали, он выглядел как-то глупо.

– В Ньюпорте ехать некуда, кроме суда Спотсильвании, – сказал старый садовник. – Это ОДИН из больших домов семьи Уоллеров.

Скрипач, которому уже сообщили о его новых обязанностях, обошел вокруг Кунты, внимательно рассматривая его. Судя по виду, он одновременно и был доволен и ревновал к такому успеху.

– Ты теперь особенный ниггер, но не задавайся. Не слишком задирай нос!

Бессмысленный совет для того, кто даже после стольких лет не видел достоинства в том, что ему приходилось делать для белого человека. И все же Кунта был рад тому, что сможет вырваться за пределы своего сада и расширить горизонты, как это когда-то сделали его дядья, Джаннех и Салум. Впрочем, восторги его быстро поубавились.

Массу Уоллера вызывали к пациентам в любое время дня и ночи. Кунте всякую минуту могли приказать оставить свою хижину и гнать лошадей порой за много миль по узким, извилистым проселочным дорогам, которые мало чем отличались от окружающих их полей.

Экипаж подкидывало на ухабах и корнях. Кунта погонял лошадей, пока тем хватало дыхания. Масса Уоллер сидел на мягком заднем сиденье. Кунта обладал хорошим чутьем и ухитрялся безопасно доставить хозяина в нужное место даже в весеннюю оттепель, когда глинистые дороги превращались в непролазную грязь.

Как-то рано утром на плантацию прискакал брат массы, Джон. Он сообщил, что у его жены начались роды, хотя до назначенной даты оставалось еще два месяца. Лошади массы Джона нужен был отдых, поэтому Кунта повез обоих в экипаже. Доехали они очень быстро. Загнанные лошади Кунты не успели остыть, и он их еще даже не напоил, когда из дома донеслись пронзительные крики новорожденного. Когда они ехали домой, масса сказал ему, что родилась девочка весом пять фунтов и ее назовут Анной.

Так потекла жизнь Кунты. Тем летом и осенью в округе началась эпидемия лихорадки. Больных было так много, что масса Уоллер и Кунта не смогли уберечься и у них самих началась лихорадка. Щедрые дозы хинина помогали им держаться на ногах, и они спасли больше жизней, чем потеряли. Но собственная жизнь Кунты превратилась в сплошной забег – бесконечная череда кухонь в больших домах, короткий отдых в странных хижинах или на сеновалах и бесчисленные часы разъездов между трущобами и усадьбами. Он постоянно слышал крики боли и страдания, ожидая массу. А потом они возвращались домой – или ехали к другому пациенту, что случалось чаще.

Но масса Уоллер не всегда был настолько востребован. Иногда проходили целые недели, когда не случалось ничего экстренного – лишь рутинные вызовы на дом или поездки к многочисленным родственникам и друзьям, плантации которых располагались не очень далеко. В такие дни – особенно весной и летом, когда луга покрывались цветами и земляникой, в зарослях ежевики появлялись ягоды, а изгороди увивали пышные лианы – экипаж неспешно катился за парой великолепных лошадей. Масса Уоллер иногда дремал под черным навесом, защищавшим его от солнца.

Повсюду вспархивали куропатки, ярко-красные кардиналы перелетали с ветки на ветку, щебетали жаворонки и козодои. Кое-где на дорогу выползали погреться сосновые змеи, но, заслышав приближение экипажа, спешили уползти в канавы. Порой над мертвым кроликом тяжело взлетал канюк. Больше всего Кунте нравились одинокие старые дубы или кедры посреди полей. Они напоминали ему африканские баобабы. Старейшины говорили, что вокруг каждого одинокого баобаба когда-то была деревня. В такие моменты он всегда думал о Джуффуре.

Масса Уоллер часто навещал своих родителей в Энфилде. Их плантация располагалась на границе между округами Кинг-Уильям и Кинг-энд-Куин. К их дому – как ко всем домам семейства Уоллеров – вела длинная широкая аллея из старых деревьев. Экипаж останавливался под раскидистым грецким орехом на просторном газоне. Дом был гораздо больше и богаче дома массы. Он стоял на небольшом холме, откуда открывался вид на узкую спокойную реку.

В первые месяцы работы поварихи на разных плантациях смотрели на Кунту довольно критически. Им приходилось кормить его на кухне, а в свое царство они никого не впускали, как и Белл. Особенно сурова к нему была толстая Хэтти Мэй, угольно-черная повариха из Энфилда. Но, почувствовав сдержанность и достоинство Кунты, они смягчились. Никто не пытался задирать его. Он молча съедал все, что ему давали, кроме свинины. Со временем все привыкли к его молчаливости. После шестого или седьмого визита даже энфилдская повариха решила, что с ним можно и поговорить.

– Знаешь, где ты сидишь? – однажды спросила она его во время обеда.

Кунта не ответил, и повариха не стала дожидаться.

– Это первый дом Уоллеров в Соединенных Штатах. Здесь сто пятьдесят лет никто не жил, кроме Уоллеров!

Повариха сказала, что сначала этот дом был вдвое меньше, но потом из-за реки привезли другой дом и пристроили к этому.

– Наш камин сложен из кирпичей, которые доставили из самой Англии! – с гордостью сказала она.

Кунта вежливо кивнул, но это не произвело на него никакого впечатления.

Однажды масса Уоллер отправился в Ньюпорт – именно туда в первый раз вез его Кунта. Он поверить не мог, что с того дня прошел уже целый год. В Ньюпорте жили дядя и тетя массы. Их дом очень напоминал Энфилд. Пока белые ели в столовой, кухарка из Ньюпорта кормила Кунту на кухне. Она расхаживала по своим владениям, и на поясе ее, подвешенная на тонком кожаном ремешке, звенела большая связка ключей. Кунта заметил, что все старшие служанки носят такие связки. Он узнал, что это ключи от кладовой, коптильни, холодного погреба, а также от всех комнат и шкафов большого дома. Все кухарки, с которыми он встречался, ходили так, чтобы ключи громко звенели, – это был знак важного положения и доверия хозяев. Но ни одна не звенела ими громче, чем эта в Ньюпорте.

В последний раз кухарка, как и повариха из Энфилда, решила, что Кунта заслуживает доверия. Прижав палец к губам, она на цыпочках отвела Кунту в небольшую комнату. Отперев дверь ключом со связки, она провела его внутрь и указала на стену. Кухарка объяснила, что это герб Уоллеров, их серебряная печать, доспехи, серебряные пистолеты, серебряный меч и молитвенник полковника Уоллера. Кунта не смог скрыть своего изумления, и довольная кухарка пояснила:

– Старый полковник построил Энфилд, но похоронен он здесь.

Выйдя во двор, она показала ему могилу и надгробный камень с надписью. Кунта смотрел, а кухарка с отрепетированной небрежностью спросила:

– Хочешь узнать, что здесь написано?

Кунта кивнул, и кухарка быстро «прочитала» длинную, давно выученную наизусть надпись: «Светлой памяти полковника Джона Уоллера, джентльмена, третьего сына Джона Уоллера и Мэри Кей, приехавшего в Вирджинию в 1635 году из Ньюпорт-Пагнелла, Бакингемшир».

Вскоре Кунта узнал, что в Проспект-Хилл, тоже в Спотсильвании, живут несколько кузенов массы. Как и Энфилд, их дом был в полтора этажа высотой. Повариха из Проспект-Хилл объяснила, что король обложил двухэтажные здания огромным налогом, поэтому все старые большие дома именно такие. В отличие от Энфилда, этот дом был небольшим – меньше других семейных домов Уоллеров. Но повариха рассказала, что в доме есть большой зал и крутая широкая лестница. Повариха тарахтела, не заботясь, слушает ее Кунта или нет.

– Ты не бывал наверху, но я тебе расскажу. У нас постели под балдахином такие высокие, что на них поднимаются по лесенкам, а под ними есть еще кровати на колесиках для отдыха. И вот что я тебе скажу: их кровати, кирпичи для дымоходов, балки и все остальное сделали рабы-ниггеры! Вот!

Во дворе повариха показала Кунте первую ткацкую мастерскую в его жизни, а рядом располагались дома рабов – почти такие же, как и у них. Дальше находился пруд и кладбище рабов.

– Я знаю, тебе не хочется это видеть, – сказала она, догадавшись о его мыслях.

Кунта подумал, а знает ли она, как странно и печально ему слушать ее разговоры о «нас». Повариха вела себя так, словно эта плантация принадлежала ей, словно она не была здесь рабыней.

Глава 58

– Почему масса так часто ездит к своему гадкому брату в последние несколько месяцев? – как-то вечером спросила Белл, когда Кунта зашел к ней на кухню после поездки на плантацию массы Джона. – Я думала, они недолюбливают друг друга.

– Мне кажется, масса Уоллер с ума сходит по этой девочке, что у них родилась, – осторожно ответил Кунта.

– Наверное, она действительно милая, – сказала Белл и, помолчав, добавила: – Наверное, мисси Анна напоминает массе дочку, которую он потерял.

Такая мысль Кунте в голову не приходила. Он до сих пор не видел в тубобах настоящих людей.

– В ноябре ей исполнится целый год, верно? – спросила Белл.

Кунта пожал плечами. Он знал лишь, что на дороге между двумя плантациями множество ухабов – и ездить по ней тяжеловато. Хотя он не питал особой симпатии к суровому кучеру массы Джона, Русби, но был рад отдыху, когда масса пригласил брата погостить у него недельку.

Когда они уехали, Белл еще долго вспоминала, каким счастливым был масса рядом с маленькой племянницей, как он подбрасывал ее в воздух и ловил, как они вместе хохотали, пока он не усадил ее в экипаж рядом с матерью. Кунта ничего этого не заметил, да ему и не было до этого дела. Он никак не мог понять, почему Белл это заметила.

Спустя несколько дней они возвращались домой от одного из пациентов массы Уоллера с плантации неподалеку от Ньюпорта. И вдруг масса резко сказал Кунте, что он только что пропустил нужный поворот. Кунта слишком погрузился в свои мысли – настолько поразило его увиденное в большом доме пациента. Он пробормотал извинения, развернулся и поехал нужной дорогой, но никак не мог избавиться от мыслей о том, что увидел на заднем дворе. Там сидела очень черная женщина, похоже, из волофов. Обе ее груди были вывалены наружу, и она кормила одной грудью белого младенца, а другой черного. Кунта испытал одновременно и глубокое отвращение и изумление. Но когда он позже заговорил об этом с садовником, тот ответил:

– Нет массы в Вирджинии, кого не кормила бы черная мамми – или не растила бы.

Почти столь же отвратительными были для Кунты унизительные «игры» черных и белых мальчишек примерно одного возраста. Белые дети обожали изображать массу, они делали вид, что бьют черных, или залезали им на спины и заставляли катать себя по двору на четвереньках. Играя в школу, белые дети учили черных читать и писать, постоянно упрекая их в глупости. А после обеда – черные дети обычно стояли за спинами массы и его семьи с пышными ветками и усердно отгоняли мух – белые и черные дети вместе укладывались на лежанках, чтобы вздремнуть.

Видя это, Кунта постоянно твердил Белл, Скрипачу и садовнику, что ему никогда не понять тубобов, даже если он проживет с ними сто дождей. А они всегда смеялись и говорили, что видят такое – и не такое! – всю свою жизнь.

Они говорили, что выросшие вместе белые и черные порой привязываются друг к другу. Белл вспомнила, как массу вызывали к белым девочкам – они заболевали от огорчения, когда их черных приятелей по играм по какой-то причине продавали. Масса говорил их родителям, что подобные истерики могут привести даже к смерти, и советовал побыстрее разыскать и выкупить обратно черных подружек своих дочерей.

Скрипач сказал, что многие черные дети научились играть на скрипке, клавесине и других инструментах, слушая и наблюдая, как привезенные из-за большой воды учителя учат белых детей. Старый садовник видел на одной плантации, как белый и черный мальчики росли вместе, а потом молодой масса взял черного с собой в колледж Вильгельма и Марии.

– Старому массе это не понравилось, но старая мисси сказала: «Это его ниггер, пусть делает что хочет!» И когда этот черный вернулся, он рассказал всем нам, что многие молодые массы брали с собой ниггеров-камердинеров и разрешали им спать в своей комнате. Ниггеров брали даже в классы, и они многому научились. Ниггер с той плантации мог не только читать и писать, но и знал все, чему учат в колледжах. Потом меня продали. Интересно, что с ним стало?

– Хорошо, если он не умер, – сказал Скрипач. – Белые люди с подозрением относятся к таким ниггерам. Они так и ждут, что черные начнут восстание или бунт. Не стоит слишком много знать – так я сказал этому африканцу, когда он начал возить массу. Держи рот на замке, а ушки на макушке – так узнаешь больше всего.

И Кунта убедился в справедливости этих слов очень скоро. Масса Уоллер предложил подвезти своего друга с одной плантации на другую. Они вели себя так, словно Кунты рядом с ними не было, и говорили совершенно необыкновенные вещи. Они обсуждали, как страшно медленно их рабы отделяют волокна хлопка от семян вручную – а ведь потребность в хлопке постоянно растет. Они говорили, что теперь только самые богатые плантаторы могут позволить себе покупать рабов – слишком уж грабительские цены заламывают работорговцы и агенты кораблей с рабами.

– Но даже если можешь себе это позволить, количество порождает больше проблем, чем решает, – сказал масса. – Чем больше у тебя рабов, тем выше вероятность возникновения бунта.

– Не следовало давать им в руки оружие и позволять сражаться против белых во время войны, – ответил его приятель. – Вот и результат!

Он рассказал, как на большой плантации возле Фредериксберга поймали бывших солдат-рабов, планировавших бунт, – и только благодаря болтливости служанки, которая все рассказала своей хозяйке.

– У них были мушкеты, косы, вилы и даже копья, – продолжил приятель массы. – Они собирались по ночам убивать и жечь, а днем прятаться и продвигаться дальше. Один из их вождей сказал, что они готовы были умереть, когда сделают то, что, как показала война, можно сделать с белыми людьми.

– Они могли погубить много невинных жизней, – мрачно произнес масса.

Масса Уоллер сказал, что со времени прибытия первых кораблей с рабами произошло более двухсот бунтов.

– Я всегда говорил, что главная опасность в том, что рабов становится больше, чем белых.

– Ты прав! – воскликнул его друг. – Никогда не знаешь, кто улыбается, а сам хочет горло тебе перерезать. Даже в собственном доме. Никому из них нельзя доверять. Это у них в крови.

Кунта выпрямился, как доска, делая вид, что ничего не слышит.

– Как врач я не раз видел умирающих белых, – сказал масса. – В детали я не вдавался, но некоторые смерти казались мне подозрительными.

Кунта с трудом сдерживался, не понимая, как они могут говорить такое в его присутствии. И вспоминал все услышанное за те два года, что возил массу в экипаже. Он много раз слышал, как похвалялись кухарки и служанки, что с улыбками и поклонами подавали хозяевам еду, куда плевали или подбрасывали что похуже. Он слышал, как в еду белым подбрасывали толченое стекло, мышьяк и другие яды. Он слышал, как белые младенцы впадали в таинственную кому – и никто не видел, что служанки втыкали им в головки иголки в том месте, где волосики растут гуще всего. Кухарка из большого дома показывала ему хижину старой мамми-кормилицы – ту жестоко выпороли, а потом продали, и все из-за того, что она искалечила молодого массу, который ее ударил.

Кунта стал понимать, что черные женщины по духу настоящие бунтарки, еще похлеще мужчин. Но, может быть, это ему только казалось, потому что женщины воспринимали все на более личном уровне. Они всегда мстили белым, которые их чем-то обидели. Мужчины были более скрытными и меньше поддавались чувству мести. Скрипач рассказывал Кунте о белом надсмотрщике: он изнасиловал черную девушку, и ее отец повесил его на дереве. Но чаще всего бунты рабов были связаны с жестокостью белых.

На плантации Уоллера никогда не было ни бунтов, ни даже каких-то происшествий. Но Кунта слышал, что в их собственном округе Спотсильвания черные прятали мушкеты и другое оружие, чтобы убить своих хозяев или хозяек и сжечь все их дома и плантации. Даже у Уоллера мужчины тайно собирались и обсуждали все хорошее и плохое, что происходило с рабами, а потом решали, стоит ли что-то делать. Но чаще всего дело дальше разговоров не шло.

Кунту на такие собрания никогда не звали – он думал, что его считают калекой, бесполезным для настоящего бунта. Как бы то ни было, его это вполне устраивало. Хотя он желал им удачи во всем, что они задумают, Кунта не верил, что бунт может увенчаться успехом – слишком уж неравными были силы. Возможно, как говорил масса Уоллер, черных скоро станет больше белых, но им никогда не победить. Вилы, кухонные ножи и украденные мушкеты – это ничто перед огромной армией белых с их пушками.

Однако худшими врагами черных, по мнению Кунты, были сами черные. Среди них были молодые бунтари, но подавляющее большинство рабов делали именно то, чего от них ожидали. Обычно им не приходилось даже говорить об этом. Им белые могли доверить жизнь собственных детей. Они отворачивались, когда белые развлекались с их женщинами на сеновалах. Кунта был уверен, что масса мог бы оставить свою плантацию без охраны на целый год и, вернувшись, увидеть, что все они по-прежнему работают. И не потому, что все были довольны своим положением. Черные постоянно на что-то жаловались. Но они не решались даже протестовать – не говоря уже о том, чтобы сопротивляться.

Возможно, он стал одним из них. А может, он просто повзрослел? Или постарел? Кунта не знал. Но он знал, что утратил вкус к борьбе и бегству. Кунте хотелось, чтобы его оставили в покое. Ему хотелось заниматься собственными делами. Все, кто этого не сделал, уже были мертвы.

Глава 59

Кунта привез массу на плантацию, где целая семья слегла от лихорадки. В ожидании он задремал в тени раскидистого дуба, а проснулся от вечернего рога – с полей должны были возвращаться рабы. Кунта все еще протирал глаза, когда появились черные. Он смотрел, как они моются перед ужином. Их было двадцать или тридцать. Кунта присмотрелся получше. Может быть, он еще спит? Среди них было четверо белых – мужчина, женщина и двое мальчиков-подростков.

Когда через несколько минут Кунта выказал свое изумление перед приятельницей-поварихой, та объяснила:

– Эти белые работают по договору. Прибыли сюда два месяца назад. Жили где-то за большой водой. Масса заплатил за их переезд на корабле, и они должны отработать у него семь лет как рабы. А потом будут свободными, как другие белые.

– Они живут как рабы? – спросил Кунта.

– У них есть собственная хижина чуть в стороне от наших, но она такая же, как все остальные. И едят они то же, что и все. И на поле к ним относятся точно так же.

– Что они за люди?

– Они держатся особняком, но люди хорошие. Не такие, как мы, но делают свою работу и никому не доставляют хлопот.

Кунта подумал, что этим белым рабам живется лучше, чем большинству свободных белых, которых он видел во время разъездов с массой. С десяток взрослых и детей ютились буквально на голове друг у друга в крохотных домишках на мизерных участках красной глины или болота. Жилось им так трудно, что черные часто насмехались над ними в своих песнях: «Только не бедным белым, о Господи! Пусть лучше я буду ниггером!» Хотя сам Кунта этого не видел, но ему говорили, что некоторые белые так бедны, что им приходится есть землю. Они были очень худыми, а у многих совсем не было зубов. И пахли они так, словно спали со своими блохастыми собаками – часто так оно и было. Когда масса лечил кого-то из них от цинги или пеллагры, Кунта дожидался его в экипаже и старался дышать ртом. Он видел, как женщины и дети трудятся в поле, а мужчины лежат под деревом с бутылкой вместе с блохастыми собаками. Кунта начал понимать, почему плантаторы и даже рабы испытывают к ним презрение, называя «ленивой, бесполезной, никому не нужной белой швалью».

Впрочем, это еще было мягко сказано. Люди эти были настолько бесстыдными, что готовы были совершать самые немыслимые преступления против человеческого достоинства. Такого не совершил бы даже самый отъявленный святотатец среди мусульман. Приезжая с массой в соседние города, Кунта видел, как толпы таких людей слоняются вокруг суда или салуна – даже утром! Одежда их была грязной, пропотевшей и рваной. Они курили нечестивый табак, прихлебывали «белую молнию» из бутылки, хохотали и кричали друг на друга. Стоя на коленях в темных переулках, они играли в карты и кости на деньги. К полудню они уже теряли человеческий облик: распевали песни, слонялись без дела по улицам, говорили непристойности проходившим мимо женщинам, грязно ругались, а потом начинали драться. Драка могла начаться безо всякого повода. И тут же вокруг собиралась целая толпа, жадная до развлечений. Дерущиеся кусались, старались выдавить друг другу глаза, били по интимным местам, даже резали друг друга – и тогда приходилось вмешиваться массе. Кунте казалось, что даже дикие звери в Африке обладают большим достоинством, чем белая шваль.

Белл всегда рассказывала истории о том, как бедных белых пороли за то, что они избивали своих жен, а то и бросали в тюрьму за изнасилование. Почти так же часто она рассказывала, как кто-то из них зарезал или застрелил другого – за это их могли на полгода отправить на рабские работы. Но по личному опыту Кунта знал, что эти люди еще больше любят избивать черных. Когда его с товарищами в цепях вели с большого каноэ, целая толпа бедных белых – мужчин и женщин – набросилась на них с палками и оскорблениями. Надсмотрщик на плантации массы Джона, не расстающийся с кнутом и с охотой пускающий его в ход, тоже был бедным. Белой швалью были и ловцы беглых рабов, с такой радостью отрубившие ему часть стопы. Он слышал, как «патрульные» ловили беглецов, а потом возвращали их на плантации избитыми и изувеченными до неузнаваемости. Ему еще повезло. Так они пытались доказать свою мужественность. Кунта никогда не мог понять, почему бедные белые так ненавидят черных. Может быть, как говорил Скрипач, во всем виноваты богатые белые, у которых есть все, чего нет у бедных: деньги, власть, собственность – и рабы. Рабов кормят, одевают, у них есть кров над головой, а бедным белым приходится бороться за жизнь. Но Кунта не жалел их. Он испытывал лишь презрение и холодное отвращение. Это началось в тот день, когда топор, который держал один из них, навсегда лишил его того, что было драгоценнее самой жизни: надежды на свободу.

В конце лета 1786 года Кунта вернулся из города с новостями, наполнившими его душу смешанными чувствами. На каждом углу белые размахивали газетами и оживленно обсуждали статью, в которой говорилось, что все больше квакеров не просто побуждают рабов бежать (они поступали так уже несколько лет), но и начинают помогать им, прятать и переправлять в безопасные места на Севере. Бедные белые и массы были в ярости. Они грозили извалять в дегте и перьях или даже повесить любого квакера, которого заподозрят в чем-то подобном. Кунта не верил, что квакеры или кто-то еще может помочь бежать больше чем нескольким людям. Раньше или позже их самих схватят. Но неплохо иметь белых союзников – они просто необходимы. И все, что заставляет хозяев так дрожать, не может быть плохим.

Вечером Кунта рассказал черным обо всем, что видел и слышал. Скрипач сказал, что неделю назад играл на танцах и видел, как «все рты разинули», когда адвокат сообщил плантаторам о завещании богатого квакера Джона Плезанта. Плезант даровал свободу своим двумстам рабам. Белл пришла позже с новостями о том, что масса Уоллер и его гости горячо обсуждали запрет рабства в северном штате Массачусетс. Ходили слухи, что и в соседних штатах скоро сделают то же самое.

– Что означает «запрет»? – спросил Кунта.

Ему ответил старый садовник:

– Это означает, что когда-нибудь все мы, ниггеры, будем свободными!

Глава 60

Даже когда в городе не происходило ничего интересного, что Кунта мог бы рассказать остальным, ему нравилось сидеть вместе со всеми вокруг костра перед хижиной Скрипача. Но потом он заметил, что гораздо меньше говорит со Скрипачом, чем с Белл и старым садовником. Это его удивило, ведь когда-то именно Скрипач привел его сюда. Не то чтобы они охладели друг к другу, но положение изменилось, и это печалило Кунту. Не способствовало их сближению и то, что теперь Скрипачу приходилось заниматься садом и огородом, что раньше делал Кунта. К этому Скрипач привык. А вот к тому, что Кунта вскоре стал главным источником новостей и сплетен из внешнего мира, привыкнуть он так и не смог.

Никто не обвинил бы Скрипача в молчаливости, но его знаменитые монологи становились все короче и короче. И говорить он стал все реже – а еще реже играть на скрипке для черных. Как-то вечером Скрипач был особенно молчалив и мрачен. Кунта решил спросить у Белл, не обидел ли он его каким-то словом или поступком.

– Не льсти себе, – ответила ему Белл. – Скрипач теперь целыми месяцами разъезжает по округу и играет для белых людей. Он слишком занят, чтобы болтать с нами, и меня это вполне устраивает. И он получает полтора доллара за вечер, когда играет на их вечеринках и балах. Даже когда масса забирает свою половину, Скрипачу все равно остается семьдесят пять центов. Так зачем же ему играть для ниггеров просто так? Можешь проверить, вдруг он сыграет за никель.

Белл оторвалась от плиты, чтобы посмотреть, не улыбнулся ли Кунта. Он не улыбался. Впрочем, чтобы он улыбнулся, ей пришлось бы в собственный суп свалиться – не меньше. Белл видела его улыбку лишь раз – когда Кунта узнал, что раб с соседней плантации, с которым он был знаком, благополучно бежал на Север.

– Я слышала, Скрипач собирает все, что зарабатывает, чтобы купить себе свободу у массы, – продолжала Белл.

– Ему немало времени понадобится, – мрачно сказал Кунта. – К тому времени он будет настолько стар, что не сможет выйти из своей хижины.

Белл так захохотала, что чуть не свалилась в собственный суп. Кунта подумал, что если Скрипачу никогда не получить свободы, то не потому, что он плохо старается. Вскоре ему довелось услышать, как Скрипач играет на вечеринке. Он привез массу и вместе с другими кучерами сидел под деревом на темном газоне. И тут оркестр под руководством Скрипача, который в тот вечер был в ударе, заиграл вирджинский рил – так бодро и весело, что даже белые люди не смогли устоять и пустились в пляс.

Со своего места Кунта видел силуэты молодых пар – они сделали круг в большом зале, потом на веранде и снова вернулись в зал. Когда танцы закончились, все собрались у длинного стола. На столе горели свечи, а еды было столько, сколько все рабы плантации не съели бы и за год. А когда белые наелись (толстая дочь хозяина подходила к столу за добавкой целых три раза!), повариха отправила кучерам большой поднос с остатками и кувшин лимонада. Подумав, что масса вот-вот соберется домой, Кунта впился в куриную ногу и прихватил восхитительно вкусную сладость – кто-то из кучеров называл ее «эй-клером». Но массы в белых костюмах еще очень долго стояли вокруг стола, что-то обсуждали, делая жесты руками. Кто-то курил длинную сигару, кто-то держал высокий бокал с вином, красиво поблескивавшим в свете большой хрустальной люстры. Женщины в красивых платьях обмахивались платочками и прятались за своими веерами.

Когда Кунта впервые привез массу на такую вечеринку, его охватили противоречивые чувства: восхищение, обида, зависть, презрение, отвращение. Но сильнее всего было чувство глубокого одиночества и печали, от которого он смог избавиться лишь через неделю. Он поверить не мог, что существует такое невероятное богатство и люди могут так жить. Прошло много времени – и много вечеринок, прежде чем Кунта понял, что это не реальная жизнь, а странный, прекрасный сон белых людей, ложь, которую они говорят себе и друг другу. Они делают вид, что добро может родиться из зла, что можно быть цивилизованными друг с другом, не считая за людей тех, чья кровь, пот и материнское молоко позволяют им жить и наслаждаться жизнью.

Кунта хотел поделиться своими мыслями с Белл или старым садовником, но знал, что не сможет найти нужных слов на языке тубобов. И Белл, и садовник прожили здесь всю жизнь и не были способны увидеть все так, как он, чужой в этом месте и рожденный свободным. Поэтому Кунта, как всегда, оставил подобные мысли при себе – и снова почувствовал, как подступает одиночество. За долгие годы оно стало почти невыносимым.

Примерно месяца через три массу Уоллера – «вместе со всеми, кто что-то собой представляет в штате Вирджиния», по словам Скрипача – пригласили на бал в честь Дня благодарения, который его родители каждый год устраивали в Энфилде. Они опоздали, потому что массе, как всегда, пришлось остановиться по пути, чтобы проведать пациента. Когда они подъезжали к ярко освещенному большому дому по широкой аллее, вечеринка была уже в полном разгаре. Остановившись у парадного входа, Кунта спрыгнул, ожидая, пока швейцар поможет массе выйти из экипажа. И тогда он услышал это. Где-то совсем рядом кто-то ладонями бил по инструменту из тыквы, некоему подобию барабана – «ква-ква». Человек делал это так умело, с такой силой, что Кунта сразу же понял: он африканец.

Пока дверь за массой не закрылась, Кунта стоял на месте, а потом бросил поводья мальчишке с конюшни и так быстро, как только позволяла его искалеченная нога, побежал за дом и через двор. Звуки становились все громче и громче. Он понял, что музыканта обступили черные – они притоптывали и прихлопывали в свете фонарей (Уоллеры разрешили рабам отметить праздник в своем кругу). Не обращая внимания на недовольные восклицания, Кунта пробрался в самый центр и увидел его: худощавый, седой, очень черный человек сидел на корточках на земле и отбивал ритм на своем «ква-ква», а рядом с ним расположились музыкант с мандолиной и двое с погремушками из костей. Черный поднял глаза и увидел Кунту. Взгляды их встретились, и они сразу же рванулись друг к другу. Когда они обнялись, другие черные загалдели, а потом стихли.

– Ас-саляму алейкум!

– Ва-алейкуму ас-салям!

Слова пришли сами собой, словно оба они и не покидали Африку. Кунта чуть отстранился от седого.

– Я никогда не видел тебя здесь прежде, – воскликнул он.

– Меня только что продали и привезли сюда с другой плантации, – ответил седой.

– Мой масса – сын твоего массы, – объяснил Кунта. – Я вожу его экипаж.

Черные вокруг них начали нетерпеливо переступать с ноги на ногу, ожидая продолжения музыки. Им явно не нравилась столь явная демонстрация африканской близости. Кунта и седой африканец знали, что нельзя испытывать терпения черных, а то кто-нибудь скажет об этом белым.

– Я вернусь! – пообещал Кунта.

– Ас-саляму алейкум! – ответил седой, снова усаживаясь на корточки.

Кунта постоял, пока музыка не зазвучала вновь, а потом резко развернулся, пробрался сквозь толпу и, опустив голову, подавленный и смущенный, побрел к экипажу массы Уоллера.

После этого Кунта постоянно думал о седом африканце. Из какого он племени? Он явно не мандинго. Он не похож на другие племена Гамбии, известные Кунте. Да и на большом каноэ таких не было. По седым волосам Кунта понял, что он гораздо старше его – может быть, ему столько же дождей, как сейчас Оморо. Как же они почувствовали, что оба – слуги Аллаха? Тот человек легко управлялся с речью тубобов, но не забыл и ислам. Наверное, он очень давно живет в землях белых людей, больше дождей, чем Кунта. Он сказал, что его недавно продали отцу массы Уоллера – где же он был все дожди до этого?

Кунта перебирал в памяти других африканцев, которых увидел за те три дождя, что был кучером – чаще всего в этот момент рядом был масса, и он не мог им даже кивнуть, не говоря уже о том, чтобы встретиться наедине. Среди них явно была пара мандинго. Чаще всего африканцы встречались ему, когда они по субботам проезжали мимо рынка рабов. Но после того, что случилось как-то утром полгода назад, Кунта решил никогда больше не ездить этой дорогой – конечно, если этого можно было избежать, не вызвав подозрений массы. В тот день он услышал жалобные крики молодой женщины из племени джола, закованной в цепи. Он повернулся, чтобы посмотреть, что случилось, и увидел, как она широко распахнутыми глазами смотрит прямо на него, умоляя о помощи. Охваченный горьким стыдом, Кунта стегнул лошадей, и они понеслись вперед так быстро, что массу отбросило на спинку сиденья. Собственный поступок поверг Кунту в ужас, но масса ничего не сказал.

Однажды Кунта встретился с африканским рабом в городе, когда ожидал массу в экипаже. Но языки их племен оказались совершенно разными, а на языке тубобов тот человек говорить еще не научился. Кунте казалось невероятным, что лишь после двадцати дождей в земле белых ему удалось встретить африканца, с которым он смог поговорить.

В следующие два месяца Кунте казалось, что масса посетил всех пациентов, родственников и друзей в пяти округах – но только не собственных родителей в Энфилде. Он уже подумывал попросить у массы подорожную, чего никогда не делал прежде. Однако ему пришлось бы отвечать на вопросы, куда он собирается пойти и зачем. Он мог бы сказать, что хочет повидаться с Лизой, кухаркой из Энфилда, но тогда масса мог бы подумать, что между ними что-то есть. Он сказал бы об этом родителям, а те непременно передали бы Лизе. Вряд ли это кончилось бы чем-то хорошим: Кунта знал, что Лиза давно положила на него глаз, но чувства эти не были взаимными. Так что подорожную Кунта просить не стал.

Ему так хотелось вернуться в Энфилд, что он начал срываться на Белл – раздражение его нарастало, потому что он не мог поделиться с ней. Ему было известно, что она не терпит всего африканского. Ему хотелось поделиться со Скрипачом и старым садовником, но в конце концов он решил, что хотя они никому и не скажут, но все же не смогут оценить всей важности встречи с человеком с родины после двадцати дождей.

Но как-то в воскресенье после обеда масса неожиданно велел ему закладывать экипаж. Он собрался в Энфилд. Кунта буквально подскочил на месте и стремглав выбежал из дома. Белл с изумлением смотрела ему вслед.

Когда он вошел на кухню в Энфилде, Лиза гремела своими кастрюлями. Он спросил, как она себя чувствует, и быстро добавил, что не голоден. Лиза посмотрела на него с симпатией.

– Давненько тебя не было видно, – мягко сказала она, а потом лицо ее помрачнело. – Слышала о тебе и том африканце, что у нас появился. Масса тоже слышал. Кто-то из ниггеров рассказал ему, но он ничего не ответил, так что беспокоиться не о чем. – Лиза подошла и сжала руку Кунты: – Подожди минутку.

Кунта готов был взорваться от нетерпения, но Лиза быстро сделала два толстых сэндвича с говядиной, завернула и отдала ему, коснувшись его руки. А потом вывела его через дверь кухни.

– Ты никогда не говорил мне, и я тебе тоже не говорила: моя мамми была из Африки. Вот почему ты мне так нравишься.

Видя, что Кунте не терпится уйти, Лиза повернулась и показала:

– Его хижина – вон та, со сломанным дымоходом. Сегодня ниггеры массы отдыхают. Они не вернутся до темноты. Иди, но не забудь вернуться к экипажу, когда твой масса соберется домой.

Кунта быстро захромал вдоль хижин рабов. Он постучал в дверь ветхой, маленькой хижины.

– Кто там? – произнес голос, которого он не мог забыть.

– Ас-саляму алейкум! – отозвался Кунта.

Он услышал быстрые шаги, и дверь широко распахнулась.

Глава 61

Оба они были африканцами, и ни один не показал, как важен для него этот момент. Седой предложил Кунте единственный стул, но, заметив, что его гостю комфортнее на корточках прямо на полу, как когда-то в родной деревне, удовлетворенно что-то проворчал, зажег свечу на шатком столе и устроился рядом.

– Я из Ганы, из народа аканов. Белые люди зовут меня Помпей, но мое настоящее имя Ботенг Бедиако. Я здесь уже давно. Был на шести плантациях белых людей. Надеюсь, эта последняя. А ты?

Стараясь подражать сдержанности хозяина, Кунта рассказал о Гамбии, о Джуффуре, о том, что он – мандинго, о своей семье, о том, как его поймали, о попытках бегства, о ноге, об огороде и об экипаже массы.

Седой слушал очень внимательно. Когда Кунта замолчал, он немного подумал, а потом сказал:

– Мы все страдаем. Мудрого человека страдания учат. – Он еще немного помолчал и внимательно посмотрел на Кунту: – Сколько тебе?

– Тридцать семь дождей, – ответил Кунта.

– Не похоже, – покачал головой седой. – Мне шестьдесят шесть.

– Не похоже, – произнес Кунта.

– Я был здесь, когда ты еще не родился. Хотел бы я тогда знать то, что знаю сейчас. Но ты все еще молод, поэтому я скажу это тебе. Старые женщины в твоей стране рассказывали тебе истории? – Кунта кивнул. – Я тоже расскажу тебе одну. Она с моей родины.

– Я помню, как вождь нашего народа аканов сидел на своем большом троне, сделанном из слоновьих бивней, и кто-то из мужчин всегда держал зонт над его головой. А рядом стоял другой человек, через которого вождь говорил. И сам он говорил через этого человека, и обращаться к нему можно было только через этого человека. А еще у ног вождя сидел мальчик. Этот мальчик был душой вождя. Он доносил его приказы до народа. Он всегда бегал с большим мечом, и все, кто видел его, знали, кто он такой. Я был этим мальчиком, я носил приказы вождя его народу. Так белые люди меня и поймали.

Кунта хотел что-то сказать, но седой остановил его:

– Это не конец истории. Я хотел сказать, что на зонтике вождя была нарисована рука с яйцом. Это говорило о том, с какой осторожностью вождь должен пользоваться своей властью. А тот мужчина, через которого говорил вождь, всегда держал в руке посох. На посохе была вырезана черепаха. Черепаха говорила о том, что главное в жизни – терпение. – Седой немного помолчал. – А на панцире черепахи была вырезана пчела. Пчела показывала: ничто не может повредить крепкий панцирь черепахи.

Седой еще немного помолчал, а потом добавил:

– Вот что я хотел сказать тебе. Этому я научился в земле белых людей. Чтобы жить здесь, нужно терпение – и крепкий панцирь.

Кунта был уверен, что в Африке этот человек был бы кинтанго или алькалой, а то и вождем. Но он не знал, как это высказать, поэтому просто сидел молча.

– Похоже, у тебя это есть, – с улыбкой произнес седой.

Кунта попытался извиниться, но снова не нашел слов. Седой улыбнулся, помолчал и снова заговорил:

– Вас, мандинго, в моей стране считают великими странниками и торговцами…

Он не договорил, ожидая, что Кунта что-нибудь ответит.

Кунта собрался с духом и заговорил:

– Это так. Мои дядья – странники. Я слушал их истории, и мне казалось, что они побывали везде. Мы с отцом однажды пошли в новую деревню – они построили ее далеко от Джуффуре. Я собирался пойти в Мекку, и Тимбукту, и Мали, как они, но меня украли прежде.

– Я кое-что знаю про Африку, – сказал седой. – Меня учили мудрые люди вождя. Я не забыл, что они говорили. Оказавшись здесь, я пытался собрать вместе все, что слышал. Я знаю, что почти всех нас украли в Западной Африке – в твоей Гамбии и дальше по побережью до моей Гвинеи. Ты слышал, что белые называют его Золотым берегом?

Кунта этого не знал.

– Они назвали его так из-за золота. Этот берег тянется до Вольты. Там белые хватают людей фанти и ашанти. Когда их привезли сюда, ашанти не смирились. Они устраивали бунты. И все же белые люди платили за них большие деньги, потому что они умны и сильны телом и духом.

А дальше идет Рабское побережье, где белые хватают йоруба и дагоманов, – продолжал седой. – А в Нигерии они хватают ибо.

Кунта вспомнил, что ибо – очень мирное племя.

– Я слышал, как тридцать ибо взялись за руки, с пением вошли в реку и утонули все вместе, – сказал седой. – Это было в Луизиане.

Кунта начал беспокоиться, что масса уже собирается уезжать. Нельзя заставлять его ждать. Наступила пауза. Кунта судорожно искал повод, чтобы уйти.

– Здесь нет никого, кто мог бы говорить с такими, как мы. «Ква-ква» говорит за меня. Наверное, я говорил с тобой, не зная, что ты здесь.

Глубоко тронутый Кунта посмотрел седому прямо в глаза. Потом они оба поднялись. В свете свечи Кунта заметил на столе два сэндвича, что Лиза приготовила для них. Он указал на них и улыбнулся.

– Поесть мы можем в любое время. Я знаю, что тебе нужно идти, – сказал седой. – В моей стране, разговаривая, мы вырезаем что-то из дерева, чтобы отдать.

– В Гамбии обычно вырезают что-то из большого семени манго, – ответил Кунта. – Как бы мне хотелось иметь семя манго, чтобы посадить его здесь и вырастить в память о доме.

Седой посмотрел прямо на Кунту, потом улыбнулся и произнес:

– Ты молод. У тебя много семян. Тебе нужна жена, чтобы посадить их.

Кунта смутился и не знал, что ответить. Седой протянул левую руку, и они простились на африканский манер, давая понять, что скоро встретятся снова.

– Ас-саляму алейкум!

– Ва-алейкуму ас-салям!

Кунта быстро захромал в сгущающихся сумерках мимо маленьких хижин к большому дому. Он боялся, что масса уже вышел и ждет его. Но прошло еще полчаса, прежде чем масса Уоллер появился. Кунта вел экипаж домой, не чувствуя в своих руках поводьев и не слыша топота копыт. Ему казалось, что он поговорил со своим дорогим отцом Оморо. Не было вечера в его жизни, который бы значил для него больше.

Глава 62

– Встретил вчера Тоби, – рассказывал Скрипач. – Крикнул ему: «Загляни ко мне, ниггер!» Видели бы вы, как он посмотрел на меня, и даже не ответил! Что с ним случилось?

Садовник не представлял, поэтому оба они спросили у Белл.

– Сама не знаю. Если бы заболел или был чем-то расстроен, он бы сказал. Я решила просто оставить его в покое, уж очень странно он себя ведет! – заявила Белл.

Даже масса Уоллер заметил, что его всегда сдержанный и надежный кучер не похож на себя. Он надеялся, что это не последствия лихорадки, которой они переболели оба. Как-то раз масса Уоллер спросил у Кунты, как он себя чувствует.

– Хорошо, – тут же ответил Кунта.

Хозяин быстро выкинул тревоги из головы – в конце концов, кучер всегда возил его туда, куда ему было надо.

Разговор с седым африканцем потряс Кунту до глубины души. Ему стало ясно, насколько он изменился. День за днем, год за годом он сопротивлялся все меньше, все больше смирялся и в конце концов, сам не сознавая того, почти забыл, кто он есть. Да, он многое узнал, научился ладить со Скрипачом, садовником, Белл и другими черными. Но он знал, что никогда не сможет стать одним из них – как и они не смогут стать такими, как он. После разговора с седым садовник, Скрипач и Белл стали его раздражать. Кунта был рад, что они не пристают к нему. Лежа ночью в своей хижине, он терзался чувством вины и стыда за то, что с ним произошло – и чему он позволил случиться. Он все еще был африканцем, когда просыпался в своей хижине и вскакивал, с ужасом обнаруживая, что он не в Джуффуре. В последний раз с ним такое случалось много лет назад. Он все еще был африканцем, когда воспоминания о Гамбии и ее народе оставались единственным, что поддерживало его. Но могло пройти много месяцев без единой мысли о Джуффуре. Он все еще был африканцем в те первые годы, когда каждая несправедливость заставляла его падать на колени и молить Аллаха о ниспослании ему силы и понимания. А когда он в последний раз по-настоящему молился Аллаху?

Кунта понял, что отчасти это произошло из-за того, что он научился говорить на языке тубобов. Во время разговоров он почти перестал вспоминать слова мандинго – лишь отдельные, которые почему-то все еще жили в его памяти. Кунте пришлось признать, что теперь он даже думал на языке тубобов. И мандинго постепенно исчезал, уступая место тем черным, среди которых он жил. Гордиться ему осталось лишь одним: за двадцать дождей он ни разу не прикоснулся к мясу свиньи.

Кунта судорожно копался в себе: в нем должно было остаться что-то исконное, хоть что-то, сохранившееся от прежних времен. И он нашел! Он сохранил свое достоинство. Пройдя через все испытания, он сохранил свое достоинство, как когда-то в Джуффуре свой амулет-сафи, защищавший его от злых духов. Кунта поклялся себе, что с этого дня достоинство станет щитом между ним и всеми остальными, кто называл себя ниггерами. Как они невежественны! Они ничего не знают о своих предках – а ведь ему рассказывали о них с детства. Кунта вспомнил имена Кинте из древнего рода в старом Мали и в нескольких поколениях в Мавритании, а потом в Гамбии. Он вспомнил имена братьев и собственное. Он думал о том, что все члены его кафо знают своих предков на много поколений назад.

Кунта подумал о своих друзьях детства. Поначалу он удивился, но потом погрузился в глубокую печаль – он не мог вспомнить их имена. Их лица вставали перед ним – он вспоминал, как они выбегали за ворота Джуффуре, словно крикливые дрозды, чтобы проводить каждого странника, проходившего мимо деревни. Он вспоминал, как они палками кидались в мартышек, а те тут же отвечали им тем же, вспоминал, какие состязания они устраивали: кто быстрее съест шесть манго. Но как бы Кунта ни старался, он не мог вспомнить их имен, ни одного. Он видел, как его кафо собирается и сурово смотрит на него.

Кунта изо всех сил напрягал память – и в своей хижине, и в экипаже массы. И наконец имена стали возвращаться, одно за другим. Ситафа Силла – они с Кунтой были лучшими друзьями! И Калилу Контех – он по приказу кинтанго гонялся за птицей и поймал ее. Сефо Кела – он просил совет старейшин позволить ему дружбу-терийя с вдовой.

В памяти стали всплывать и лица старейшин, а вместе с ними и имена, которые казались давно забытыми. Кинтанго звали Силла Ба Дибба! Алимамо – Каджали Демба! Кунта вспомнил церемонию завершения третьего кафо, когда он читал Коран так хорошо, что Оморо и Бинта подарили арафангу жирную козу. Арафанга звали Брима Сезей! Эти мысли наполнили Кунту радостью – пока он не вспомнил, что старейшины наверняка уже умерли, а его товарищи по кафо, которых он помнил мальчишками, стали умудренными мужчинами в Джуффуре и он никогда их не увидит. Впервые за много лет Кунта рыдал всю ночь.

Через несколько дней в городе другой кучер сказал Кунте, что свободные черные на Севере создали Союз негров и выступают за массовое возвращение в Африку всех черных – и свободных, и рабов. Кунта пришел в возбуждение, хотя был уверен, что такого никогда не случится. Массы не только торговались за черных, но и стали платить за них больше, чем раньше. Хотя он знал, что Скрипач предпочел бы остаться рабом в Вирджинии, чем стать свободным в Африке, Кунте хотелось поговорить с ним об этом. Ведь Скрипач всегда знал все обо всем, что было связано со свободой.

Но почти два месяца Кунта не разговаривал со Скрипачом, Белл и садовником. Нет, он не стал любить их меньше, но в нем росло чувство отчуждения. Взошла следующая луна, и Кунта печально опустил в свою флягу очередной камешек. Он чувствовал себя невыразимо одиноким, словно отрезанным от мира.

Как-то, увидев Скрипача, Кунта неуверенно кивнул ему, но тот прошел мимо, словно не заметив его. Кунта пришел в ярость, но потом смутился. В тот же день он увидел старого садовника, но тот мгновенно повернулся и пошел в другом направлении. Кунте стало больно и горько. Его терзало чувство вины. В ту ночь он еще дольше расхаживал по своей хижине взад и вперед. На следующее утро, собравшись с духом, Кунта вышел на улицу и заковылял к последней хижине в ряду. Он постучал.

Дверь открылась.

– Что тебе нужно? – холодно спросил Скрипач.

Справившись со смущением, Кунта ответил:

– Просто проходил мимо.

Скрипач сплюнул ему под ноги:

– Послушай, ниггер, вот что я тебе скажу. Мы с Белл и стариком говорили о тебе. И решили, что не собираемся терпеть твое безразличие! – Он посмотрел прямо на Кунту: – Ты стал другим! Но ты не болен. И с тобой ничего не случилось.

Кунта стоял, глядя на свои ботинки. Через мгновение взгляд Скрипача смягчился, и он отступил в сторону.

– Раз уж ты здесь, входи. Но я обещаю тебе: еще хоть раз отвернешься от нас, мы не станем разговаривать с тобой, пока ты не станешь таким, как Мафусаил!

Проглотив свою ярость и чувство унижения, Кунта вошел и сел. Повисла бесконечная мучительная пауза. Скрипач явно не собирался говорить первым. Потом Кунта заставил себя заговорить о возвращении в Африку. Скрипач холодно заметил, что давно об этом знает, но скорее в аду пойдет снег, чем такое случится.

Увидев расстроенное лицо Кунты, Скрипач немного смягчился:

– Скажу тебе то, чего, уверен, ты не слышал. На Севере, в Нью-Йорке, создали общество по освобождению рабов. И открыли школу для свободных ниггеров, которые хотят научиться читать, писать и всякому другому.

Кунта испытал чувство огромного облегчения – Скрипач снова заговорил с ним. Он был так счастлив, что почти не слышал, что тот ему сказал. Через несколько минут Скрипач замолчал и с подозрением посмотрел на Кунту.

– Я сказал что-то смешное? – спросил он наконец.

– Что? – переспросил Кунта, погруженный в свои мысли.

– Я задал тебе вопрос – почти пять минут назад.

– Прости, я задумался…

– Что ж, значит, ты не умеешь слушать. Я покажу тебе, как это делается.

Скрипач сел и скрестил руки на груди.

– Ты не собираешься рассказывать дальше? – спросил Кунта.

– Я уже забыл, что говорил. А ты забыл, о чем думал?

– Это неважно. Я думал о всяких мелочах.

– Лучше рассказать о них, а не думать, чтобы твоя голова не разболелась – или моя.

– Я не могу говорить об этом.

– Ага! – оскорбленно воскликнул Скрипач. – Если так…

– Ты тут ни при чем. Это слишком личное.

Глаза Скрипача блеснули:

– Все дело в женщине, верно?

– Вовсе нет! – ответил Кунта, чувствуя, как кровь приливает к лицу от смущения. Он немного помолчал, потом поднялся и сказал: – Что ж, я опаздываю на работу. Увидимся позже. Спасибо, что поговорил со мной.

– Не стоит. Просто дай мне знать, когда ты захочешь поговорить.

Как он узнал? Кунта мучился этим вопросом всю дорогу до конюшни. И как о таком можно говорить? Ведь ему было неловко даже думать об этом. Но в последнее время Кунта не мог думать ни о чем другом. Пора было последовать совету седого – и посеять свои семена.

Глава 63

Задолго до встречи с седым африканцем Кунта часто с болью думал о том, что в Джуффуре у него уже было бы трое или четверо сыновей – и жена, которая их родила бы. Обычно эти мысли приходили раз в луну, когда Кунте снился сон, от которого он просыпался весь в поту, со стыдом ощущая горячую влагу, пролившуюся из его все еще твердого фото. После этого он не мог заснуть, но думал не столько о жене, сколько о том, что среди рабов мужчины и женщины, которые относились друг к другу с симпатией, просто начинали жить вместе в той хижине, которая казалась им лучше.

Кунта не хотел думать о женитьбе – по многим причинам. Во-первых, супругам нужно было «переспать» перед свидетелями из рабов – а это казалось Кунте немыслимым святотатством. Он слышал, что некоторым особо доверенным домашним слугам разрешали произносить обеты перед бедным проповедником в присутствии массы и мистрис, но это была языческая церемония. Если и думать о женитьбе, то у мандинго мужчина около тридцати дождей обычно брал в жены девушку четырнадцати-шестнадцати дождей. Но за всю свою жизнь в земле белых людей Кунта не видел ни одной черной девушки такого возраста – даже двадцати – двадцати пяти дождей, – которая не показалась бы ему безумно глупой. Особенно раздражали они его по воскресеньям, когда красились и пудрились так, что начинали напоминать танцоров смерти из Джуффуре, которые покрывали свои лица золой.

Из двадцати знакомых Кунте женщин большую часть составляли зрелые поварихи из больших домов, куда он возил массу Уоллера. Но только с Лизой из Энфилда он встречался с радостью. У нее не было партнера, и она явно давала Кунте понять, что была бы готова познакомиться с ним поближе. Кунта и сам порой подумывал о ней по ночам. Но при этом сгорел бы со стыда, если бы она хоть отдаленно догадалась о том, что не раз являлась ему в тех самых странных снах.

Предположим – просто предположим, – он возьмет Лизу в жены, думал Кунта. И это значило бы, что они, как многие знакомые ему пары, будут жить порознь, каждый у своего хозяина. Обычно по субботам мужчинам выдавались подорожные, чтобы они могли навестить своих жен, но в воскресенье им нужно было вернуться до наступления темноты, чтобы отдохнуть после дальнего пути и в понедельник рано утром приступить к работе. Кунте не нужна была жена, живущая в другом месте. И он обещал себе решить эту проблему.

И все же Кунта никак не мог перестать об этом думать. Вспоминая, насколько разговорчива и суетлива Лиза, и зная свою любовь к одиночеству и тишине, он думал, что встречи по выходным могли бы стать для них хорошим вариантом. И если бы он женился на Лизе, им вряд ли бы пришлось жить так, как многим черным парам – в постоянном страхе перед тем, что кого-то из них или обоих продадут. Масса вроде бы им доволен, да и его родители, которым принадлежала Лиза, тоже относились к ней хорошо. Семейные связи помогли бы избежать трений, которые порой возникали между разными хозяевами и приводили даже к полному запрету такого брака.

С другой стороны… Кунта снова и снова возвращался к этой мысли. Но сколько бы убедительных поводов для женитьбы на Лизе он ни придумывал, что-то его удерживало. А как-то вечером, когда Кунта лежал и пытался заснуть, его словно молнией ударило! Ведь есть другая женщина! Белл!

Он подумал, что сошел с ума. Она раза в три старше, чем следовало бы – ей, наверное, уже больше сорока дождей. Глупо даже думать об этом.

Белл.

Кунта старался выкинуть ее из головы. Он подумал о ней только потому, что знал ее уже очень давно. Другой причины быть не могло. Она даже никогда ему не снилась. Он мрачно вспоминал, как она раздражала и оскорбляла его много раз. Он вспоминал, как часто она захлопывала дверь перед его носом, когда он приносил на кухню корзину с овощами. Еще больнее было вспоминать о ее возмущении, когда он сказал, что она похожа на мандинго. Как мог он такое сказать?! Ведь она – язычница. Кроме того, она вечно с ним спорила и любила командовать. И говорила слишком много.

Но Кунта не мог не вспомнить, как Белл пять-шесть раз в день навещала его, когда он лежал и хотел умереть, как она лечила и кормила его – даже убирала за ним. Он вспомнил, как ее горячая припарка из измельченных листьев избавила его от жара. Белл сильная и здоровая. А какая вкусная еда в ее черных кастрюлях!

Чем привлекательнее ему казалась Белл, тем грубее он разговаривал с ней, приходя на кухню, и тем быстрее старался уйти. А она стала относиться к нему еще холоднее, чем раньше.

Как-то раз Кунта разговаривал с садовником и Скрипачом. Разговор постепенно перешел на Белл. Кунте показалось, что он достаточно безразлично спросил:

– А где Белл была, прежде чем оказаться здесь?

Но сердце его сразу же упало. Скрипач и садовник замерли и уставились на него, словно что-то почувствовав.

Через минуту ответил садовник:

– Помню, Белл появилась здесь за два года до тебя. Но она никогда не говорила о себе. Так что я знаю не больше, чем ты…

Скрипач сообщил, что Белл никогда не рассказывала ему о своем прошлом. Кунта никак не мог понять, что именно в их лицах так его раздражает. Нет, смог: самодовольство.

Скрипач почесал правое ухо.

– Забавно, что ты заговорил о Белл. Мы с ним, – кивнул он на садовника, – давно уже о вас подумываем.

Скрипач внимательно посмотрел на Кунту.

– Мы видим, вы можете дать кое-что друг другу, – добавил садовник.

Озадаченный Кунта открыл рот, но так и не смог ничего сказать.

Все еще почесывая ухо, Скрипач лукаво посмотрел на него:

– Да уж, у нее такой зад, что мало кто из мужчин с ним справится.

Кунта сердито залопотал, но садовник оборвал его:

– Послушай, сколько лет ты не касался женщины?

Взгляд Кунты метал молнии.

– Двадцать лет по меньшей мере! – воскликнул Скрипач.

– Господи Боже! – ужаснулся садовник. – Тебе нужна женщина, пока у тебя все не отсохло!

– Если уже не отсохло! – захохотал Скрипач.

Кунта не мог ответить, и сдерживаться уже тоже не мог. Он вскочил и выбежал из хижины.

– Не бойся! – крикнул ему вслед Скрипач. – С ней ничего не отсохнет!

Глава 64

Несколько дней, когда Кунта не возил куда-то массу, он тщательно полировал экипаж. Кунта работал возле амбара у всех на виду, чтобы никто не сказал, что он снова замкнулся в себе. Но в то же время работы было так много, что у него не оставалось времени на разговоры со Скрипачом и садовником – он все еще злился на них за сказанное о нем и Белл.

Кроме того, такая работа давала ему возможность разобраться в своих чувствах к Белл. Когда Кунта начинал думать о чем-то, что ему в ней не нравилось, тряпка его яростно полировала кожу. Когда же он вспоминал что-то привлекательное, движения его становились более медленными и чувственными. Порой он даже останавливался, вспомнив что-то особенно хорошее. Сколько бы недостатков у Белл ни было, Кунта вынужден был признать, что она всегда старалась делать ему только хорошее. Он был уверен, что именно Белл посоветовала массе сделать его кучером. Он не сомневался, что Белл имеет больше влияния на массу, чем кто бы то ни было на плантации – и даже больше, чем все они вместе. Она умела делать это тонко и незаметно. Кунта вспоминал множество мелочей. Он вспомнил, как еще в бытность его садовником Белл заметила, что он часто трет глаза. Глаза действительно зудели, и это сводило его с ума. Не говоря ни слова, она пришла в сад с какими-то широкими листьями, на которых еще блестела роса. Она приложила листья к его глазам, и вскоре зуд прошел.

Но все это не заставило Кунту забыть о недостатках Белл. Он сразу же напоминал себе о них, и его тряпка начинала двигаться с удвоенной скоростью. Больше всего его раздражала ее отвратительная привычка курить трубку с табаком. Еще более сомнительной была ее манера танцевать на праздниках черных. Кунта не считал, что женщины не должны танцевать или должны делать это более сдержанно. Его беспокоило другое. Белл так входила в раж, что начинала весьма странно трясти задом – наверное, поэтому Скрипач и садовник так и сказали про нее. Зад Белл, конечно, его не касался, но ему хотелось, чтобы она проявляла больше уважения к себе самой – и была более сдержанной в отношениях с ним и другими мужчинами. Ее речь казалась Кунте даже хуже, чем речь старой Ньо Бото. Он не возражал против ее замечаний. Но ей следовало держать их при себе или делиться ими с другими женщинами, как это делали в Джуффуре.

Закончив полировать экипаж, Кунта принялся за чистку кожаной упряжи. За этой работой он почему-то вспомнил стариков из Джуффуре, которые вырезали разные вещи из дерева. Они наверняка превратили бы колоду, на которой он сидел, во что-то красивое. Он вспомнил, как тщательно они выбирали, а потом изучали кусок дерева, прежде чем коснуться его своими инструментами.

Кунта поднялся и опрокинул колоду набок, распугав обитавших под ней жуков. Тщательно изучив оба конца колоды, он покатал ее туда и сюда, обстукивая в разных местах железной палкой. Везде он слышал одинаковый ровный звук. Он понял, что это отличный кусок дерева, который здесь используется только для того, чтобы на нем сидеть. Наверное, кто-то принес его давным-давно, а потом про него забыли. Осмотревшись вокруг и убедившись, что его никто не видит, Кунта быстро откатил колоду в свою хижину, установил ее в углу, закрыл дверь и начал работать.

Вечером Кунта привез массу домой из города – ему казалось, что эта поездка длится целую вечность. Он даже ужинать за общим столом не стал – так ему хотелось осмотреть колоду повнимательнее. Еду он забрал с собой в хижину. Не обращая внимания на то, что он ест, Кунта сел на пол перед колодой и стал внимательно рассматривать ее в мерцающем свете свечи. Мысленно он видел ступку и пестик, сделанные Оморо для Бинты, и с тех пор мать толкла кукурузу только в этой ступке.

Кунта твердил себе, что занимается этим только для того, чтобы убить свободное время, когда масса Уоллер никуда не ездит. Он начал обтесывать колоду острым тесаком, придавая ей округлую форму ступки для помола кукурузы. На третий день молотком и резцом он выдолбил ступку изнутри – тоже очень грубо. А после этого принялся орудовать ножом. Через неделю Кунта с удивлением заметил, какими гибкими стали его пальцы. Он вспомнил, что не видел, чтобы старики из его деревни вырезали какие-то вещи дольше двадцати лун.

Закончив обработку внутренней и внешней поверхностей ступки, Кунта нашел прочную ветку, абсолютно ровную, толщиной с его руку. Из нее он быстро сделал пестик. Потом приступил к обработке верхней части ручки. Сначала он скреб ее напильником, потом ножом, а под конец куском стекла.

Законченная ступка и пестик простояли в углу хижины Кунты еще две недели. Он смотрел на них и понимал, что они сделали бы честь кухне его матери. Но теперь, вырезав ступку, он не знал, что делать дальше – по крайней мере, пытался убедить себя в этом. Но как-то утром, даже не задумавшись, Кунта подхватил ступку и пошел в большой дом, чтобы узнать, понадобится ли массе экипаж. Белл из-за ширмы резко ответила, что масса утром никуда не собирается. Кунта дождался, когда она отвернется, поставил ступку с пестиком на ступеньки и поспешил скрыться как можно быстрее. Белл услышала необычный звук и обернулась. Сначала она увидела, как Кунта торопливо ковыляет от дома, и лишь потом заметила на ступеньках ступку с пестиком.

От дверей она смотрела вслед Кунте, пока он не скрылся из виду, а потом уставилась на подарок. Она была поражена. Белл взяла ступку и пестик, принесла их на кухню, изумленно рассмотрела резьбу, а потом заплакала.

Она провела на плантации Уоллеров двадцать два года – и впервые мужчина сделал что-то для нее собственными руками. Белл терзалась чувством вины за свое обращение с Кунтой. Она вспомнила, как странно вели себя в последнее время Скрипач и садовник, слушая ее жалобы на него. Наверное, они все знали. Но она не была уверена, зная, насколько молчаливым и сдержанным может быть этот африканец.

Белл запуталась в собственных чувствах. Она не знала, как ей вести себя, когда после обеда Кунта придет узнать, не собирается ли масса куда-то поехать. Она была рада, что у нее есть время, чтобы собраться с мыслями. А Кунта сидел в своей хижине и чувствовал себя очень странно: он терзался от унижения за свой глупый поступок и в то же время был просто на седьмом небе от счастья. Что заставило его сделать это? Что она по-думает? Кунта трепетал из-за необходимости вернуться на кухню после обеда.

Но час настал, и Кунта заковылял к дому, словно на казнь. Увидев, что ступки с пестиком на ступеньках нет, он обрадовался и испугался одновременно. Приоткрыв дверь, Кунта увидел, что Белл поставила их на пол у порога, словно не поняв, зачем он оставил их здесь. Когда он постучал, Белл повернулась, как будто не заметив его появления. Она старалась казаться абсолютно спокойной, когда открывала дверь и впускала его. Плохой знак, подумал Кунта – Белл не открывала ему дверь уже несколько месяцев. Но ему хотелось войти, хотя он никак не мог решиться сделать первый шаг. Застыв на месте, Кунта спокойно спросил про массу, а Белл, скрыв свою обиду и смятение, так же спокойно ответила, что масса не собирается никуда ехать после обеда. Кунта повернулся, чтобы уйти, и тут Белл добавила:

– Он целый день пишет письма.

Все, что можно было сказать, вылетело у нее из головы, и она смогла лишь невнятно пробормотать:

– Что это? – указывая на ступку с пестиком.

Кунте сквозь землю захотелось провалиться. Но он собрался с силами и почти сердито ответил:

– Чтобы ты толкла кукурузу.

Белл не могла отвести от него глаз. Смешанные чувства были написаны на ее лице. Решив, что повисшая пауза – хороший повод, чтобы уйти, Кунта повернулся и зашагал прочь, не говоря ни слова. Белл почувствовала себя полной дурой.

Следующие две недели они лишь здоровались и совсем не разговаривали. Потом Белл дала Кунте кусок кукурузного хлеба. Невнятно поблагодарив, он вернулся в свою хижину и съел хлеб, еще горячий и пропитанный маслом. Он был глубоко тронут. Почти наверняка она испекла его из кукурузы, которую толкла в подаренной ступке. Но еще до этого Кунта решил, что с Белл нужно поговорить. Встретившись с ней после обеда, он заставил себя сказать фразу, которую долго репетировал и заучивал наизусть.

– Мне хочется перемолвиться с тобой словечком после ужина.

Белл мгновенно парировала:

– Мне все равно! – и тут же пожалела.

К ужину Кунта окончательно себя истерзал. Почему она так сказала? Действительно ли ей все равно? Или она просто делает вид? А если ей все равно, то почему она испекла ему хлеб? Он бы с радостью разделил его с ней. Но ни он, ни Белл не помнили, где договорились встретиться. В конце концов Кунта решил, что Белл ждет его у своей хижины. Но в глубине души он надеялся, что масса Уоллер получит какой-нибудь срочный вызов. Когда оказалось, что ехать никуда не надо и откладывать разговор больше невозможно, он сделал глубокий вдох, открыл дверь хижины и как ни в чем не бывало зашагал к амбару. Из амбара он вышел, крутя в руках набор упряжи – чтобы каждый, кто встретит его, сразу же понял, что он тут делает. Кунта пошел к хижине Белл. Убедившись, что рядом никого нет, он очень тихо постучал.

Дверь открылась почти в тот же момент, когда его пальцы коснулись дерева. Белл сразу же вышла. Посмотрев на упряжь, потом на Кунту, она ничего не сказала. Он тоже промолчал. Белл молча пошла к изгороди, он следовал в шаге за ней. Взошел полумесяц. В его бледном свете они шли, не говоря ни слова. Лиана обвилась вокруг его левой ноги, и Кунта споткнулся, коснувшись плеча Белл. Он сразу же отпрянул. Судорожно подыскивая, что можно сказать, Кунта ловил себя на мысли, что лучше бы ему идти с садовником или Скрипачом – с кем угодно, только не с Белл.

Первой нарушила молчание она:

– Белые люди говорят, что генерал Вашингтон будет президентом.

Кунта хотел спросить, что это значит, но не стал, рассчитывая, что она будет говорить и дальше.

– А еще один масса по имени Джон Адамс станет вице-президентом, – продолжила Белл.

Кунта почувствовал, что должен хоть что-то сказать, чтобы поддержать разговор.

– Вчера я возил массу к его брату, повидать девочку.

Сказав это, он сразу же почувствовал себя очень глупо – ведь Белл это было прекрасно известно.

– Господи, как он любит этого ребенка! – сказала Белл, тоже чувствуя себя глупо, потому что всегда говорила одно и то же про маленькую мисси Анну. Снова повисла пауза, но Белл решительно продолжила: – Не знаю, много ли тебе известно о брате массы. Он чиновник в округе Спотсильвания, но у него никогда не было такого ума, как у нашего массы. – Она еще немного помолчала и добавила: – Я внимательно слушаю все, что говорят. Я знаю гораздо больше, чем вы все думаете.

Белл искоса посмотрела на Кунту.

– Мне никогда не нравился этот масса Джон. Думаю, и тебе тоже. Но ты должен знать одну вещь – я никогда тебе этого не говорила. Это не он отрубил тебе ступню. Он страшно разозлился на эту белую шваль, которая так с тобой поступила. Он нанял их, чтобы они выследили тебя со своими собаками, но они заявили, что ты пытался убить одного из них камнем. – Белл помолчала. – Я, как вчера, помню, как шериф Брок привез тебя к нашему массе. – В лунном свете Белл смотрела на Кунту. – Масса сказал, что ты того и гляди помрешь. Он так взбесился, когда масса Джон сказал, что такой ты ему не нужен. Он поклялся, что выкупит тебя у него. И сделал это. Я видела, за что он тебя купил. У него был большой участок, который он отдал брату вместо денег. Это большая ферма с прудом, где поворачивает дорога. Ты постоянно там ездишь.

Кунта сразу же вспомнил эту ферму. Пруд буквально встал у него перед глазами.

– Но все это неважно, потому что все Уоллеры очень близки, – продолжала Белл. – Их семья – одна из старейших в Вирджинии. Даже в Англии их семья была очень уважаемой, пока они не пересекли большую воду, чтобы поселиться здесь. Все они сэры, все принадлежат к англиканской церкви. Один из них писал стихи – масса Эдмунд Уоллер. Первым приехал его младший брат. Я слышала, что ему было всего восемнадцать. Масса говорил, что король Карл Второй даровал ему большой участок земли там, где сейчас находится округ Кент.

Белл говорила, и они шли гораздо медленнее. Кунте было очень приятно слушать ровную речь Белл, хотя почти все, о чем она говорила, он уже знал от семейных кухарок Уоллеров. Впрочем, он никогда ей об этом не сказал бы.

– Этот Джон Уоллер женился на мисс Мэри Кей. И они построили большой дом в Энфилде, куда ты возишь массу к его родителям. И у них родились три мальчика. Джон-второй, младший, был очень умным. Он знал законы и стал шерифом, потом заседал в Палате представителей. Он помогал основать Фредериксберг и создать округ Спотсильвания. Он и его миссис Дороти построили Ньюпорт. И у них было шестеро детей. Так Уоллеры жили и растили детей, их дети выросли, и у них тоже появились дети. Наш масса и другие Уоллеры, живущие поблизости, – это еще не все. Лишь малая часть. Они очень уважаемые люди – шерифы, проповедники, чиновники, представители, доктора, как масса. Многие Уоллеры участвовали в войне за независимость, пожалуй, что все.

Кунта был так захвачен тем, что говорила Белл, что, когда она остановилась, он очень удивился.

– Нам лучше вернуться, – сказала она. – Если бродить среди этих кустов, утром не проснешься.

Они повернули назад. Белл замолчала. Кунта тоже ничего не говорил. Она поняла, что он не собирается говорить ей то, что у него на уме, и стала болтать обо всем подряд, пока они не дошли до ее хижины. Там она повернулась лицом к нему и замолчала. Он стоял и долго смотрел на нее. Наконец он с трудом выдавил:

– Что ж, уже поздно, ты правильно сказала. Увидимся завтра.

Он пошел прочь, крутя в руках упряжь. Только тут Белл поняла, что он так и не сказал ей, о чем хотел поговорить. Ну и ладно, подумала она, боясь предположить, что это было. Когда-нибудь он все ей скажет.

Белл правильно поступила, решив не спешить. Теперь Кунта стал много времени проводить на ее кухне, а она рассказывала ему про свою работу. Как всегда, говорила она, а он молчал и слушал. Но ей нравилось, что он ее слушает.

– Я узнала, – однажды сказала она ему, – что масса написал в завещании, что если он умрет, так и не женившись, то все его рабы отойдут маленькой мисси Анне. Но если он женится, то нас, рабов, получит его жена, когда он умрет.

Впрочем, все это не слишком беспокоило Белл.

– Здесь немало тех, кто хотел бы заполучить массу, но он больше никогда не вступит в брак. – Она помолчала и добавила: – Так же, как и я.

Кунта чуть вилку не выронил. Он был уверен, что точно расслышал слова Белл. И ему захотелось узнать, была ли Белл замужем, потому что просто невозможно, чтобы такая замечательная женщина была девственницей. Кунта вышел из кухни и отправился к себе. Он знал, что ему нужно все тщательно обдумать.

Две недели прошли в молчании, прежде чем Белл как бы невзначай пригласила Кунту поужинать вместе с ней в ее хижине. Он был так изумлен, что не сразу нашелся, что сказать. Кунта никогда прежде не был наедине с женщиной в ее хижине – только с матерью или бабушкой. Это было неправильно. Но когда он решился что-то сказать, она просто назначила ему время, и на этом разговор закончился.

Кунта тщательно вымылся с головы до ног в железой бадье с жесткой мочалкой и коричневым мылом. Потом вымылся еще раз. А потом еще раз. Затем он вытерся. Начав одеваться, вдруг заметил, что напевает песню родной деревни: «Мандумбе, как красива твоя длинная шея…» Шея Белл не была особо длинной, да и красавицей ее не назовешь, но Кунта чувствовал, что рядом с ней ему хорошо. И он знал, что она чувствует то же самое.

Хижина Белл была самой большой на плантации, и располагалась она ближе всего к хозяйскому дому. Перед хижиной была разбита клумба. Кунта часто бывал на кухне, поэтому безупречный порядок и чистота его не удивили. Белл открыла дверь, и он вошел в уютную, удобную комнату. Он увидел бревенчатую стену, кирпичный дымоход, выходящий на крышу от большого очага, рядом с которым висели блестящие кухонные принадлежности. Кунта заметил, что в хижине Белл не одна, а две комнаты с двумя окнами. Окна имели ставни, которые можно было закрывать, когда шел дождь или становилось холодно. В комнате за шторкой она спала, и Кунта быстро отвел глаза от дверного проема. В центре комнаты, где они находились, стоял продолговатый стол. Белл уже разложила ножи, вилки и ложки. В кувшине стояли цветы из ее сада. В низких глиняных подсвечниках горели две свечи. В концах стола стояли плетеные стулья с высокими спинками.

Белл предложила ему сесть в кресло-качалку возле очага. Кунта сел очень осторожно – он никогда не сидел на таких стульях, но пытался вести себя совершенно естественно, словно приход в хижину Белл был самым обычным делом.

– Я была так занята, что даже не развела огонь, – сказала она.

Кунта сразу же поднялся, радуясь, что можно что-то сделать собственными руками. Чиркнув кремнем по железу, он поджег комок хлопка, который Белл заранее положила на сосновую щепу под дубовыми поленьями. Огонь разгорелся очень быстро.

– Не знаю, как я решилась позвать тебя сюда, – сказала Белл, гремя кастрюлями. – У меня такой беспорядок, и еще ничего не готово.

– Не стоит торопиться из-за меня, – выдавил Кунта.

Но цыпленок с клецками был уже почти готов – Белл отлично знала, что любит Кунта. Накладывая еду, Белл пыталась его разговорить. Но Кунта молчал и только ел. Белл трижды подкладывала ему еду и твердила, что в кастрюле еще что-то осталось.

– Я наелся до отвала, – искренне сказал Кунта.

Несколько минут они обменивались односложными фразами, а потом он поднялся и сказал, что ему пора. Остановившись в дверях, Кунта посмотрел на Белл. Белл смотрела на него. Оба молчали, но потом Белл отвела глаза, а Кунта захромал к своей хижине.

Проснулся Кунта в прекрасном настроении. Он никогда не испытывал такого с момента, как покинул Африку. Но он никому не сказал, почему вдруг стал таким веселым и общительным. Впрочем, говорить и не нужно было. Слухи распространились быстро – все говорили, что на кухне у Белл Кунта улыбается и даже смеется. Сначала Белл приглашала его на ужин раз в неделю, потом два раза. Хотя Кунта думал, что ему стоило бы отказаться, он не мог заставить себя сказать «нет». Белл всегда готовила то, о чем он рассказывал ей. Она выбирала овощи, растущие в Гамбии, – коровий горох, окру, тушеный арахис, ямс, который запекала с маслом.

Чаще всего говорила Белл, но обоих это устраивало. Больше всего она говорила про массу Уоллера, и Кунта не переставал удивляться, как много Белл знает о человеке, рядом с которым он проводит гораздо больше времени, чем она.

– Массе известно много разных вещей, – говорила Белл. – Он доверяет банкам, но хранит деньги и дома. Никто не знает где, только я. Он заботится о своих ниггерах. Он делает для них все, но если кто-то провинится, сразу же продаст его, как продал Лютера.

– Массе важно еще одно, – продолжала Белл. – Он не взял бы светлого ниггера на его место. Ты заметил, что, кроме Скрипача, здесь все ниггеры черные. Масса всем говорит, что думает об этом. Я слышала, как он говорил самым важным людям в нашем округе, тем, у кого много светлых ниггеров, что белые мужчины слишком часто заводят детей от рабынь. А из-за этого белым приходится покупать и продавать собственную кровь, и это нужно прекратить.

Хотя Кунта никогда этого не показывал и аккуратно поддакивал, когда Белл говорила, порой он слушал ее вполуха, занятый собственными мыслями. Однажды, когда она приготовила ему кукурузную лепешку из муки, смолотой в подаренной ступке, Кунта мысленно представил, как она толчет кускус на завтрак в африканской деревне. А Белл стояла у плиты и рассказывала, что рабы жарили эти лепешки на плоских мотыгах, когда работали в поле.

Белл часто давала Кунте что-нибудь вкусное для Скрипача и садовника. Он виделся с ними не так часто, как раньше, но они все понимали. Редкие встречи становились еще более приятными, и Кунта очень ждал этих разговоров. Хотя он никогда не говорил с ними про Белл (а они никогда не спрашивали), по их лицам было понятно, что им все известно – словно он и Белл встречались на большом газоне на глазах у всех. Кунта страшно смущался, но сделать ничего не мог – да и не хотел.

Кунту все больше беспокоили серьезные вопросы, которые ему хотелось обсудить с Белл, но он так и не решался об этом заговорить. Его волновало, что в большой комнате Белл на стене висит портрет светловолосого Иисуса в рамке. Судя по всему, это был какой-то родственник их языческого бога, которого они называли «О Господь». Но все же Кунта решился спросить, и Белл сразу же ответила:

– Все попадают или в рай, или в ад. И куда ты попадешь, это твое дело!

Больше она об этом не говорила. Ответ Белл озадачил Кунту, но в конце концов он решил, что она имеет право на собственную веру, пусть даже и неправильную, а он – на свою. Он рожден с Аллахом, и он умрет с Аллахом – хотя, когда начал встречаться с Белл, у него не хватало времени на регулярные молитвы. Он решил исправиться и надеялся, что Аллах простит его.

Но теперь Кунта многое стал воспринимать спокойнее – и язычников-христиан, которые в конце концов хорошо отнеслись к иноверцу, даже такому непростому, как он. Белл всегда была очень добра к нему, и Кунте хотелось сделать для нее что-то особенное – хотя бы ступку и пестик. Однажды, когда он ехал к массе Джону, чтобы привезти мисси Анну на выходные к массе Уоллеру, Кунта остановился у зарослей камыша, которые давно приметил, и сорвал самые лучшие, какие только смог найти. Дома он расщепил камыши на тонкие волокна, выбрал самые мягкие и светлые кукурузные стебли и несколько дней плел красивый коврик с узором мандинго в центре. Получилось даже лучше, чем он ожидал. Он подарил коврик Белл, когда она в очередной раз позвала его на ужин. Она смотрела на Кунту сияющими глазами.

– На такой коврик никто никогда не наступит! – воскликнула она и убежала в спальню. Через несколько минут она вернулась, держа руки за спиной. – Я хотела подарить тебе это на Рождество, но еще успею сделать что-нибудь другое.

Белл протянула ему пару красивых шерстяных носков – в одном из них лежала мягкая шерстяная подушечка. Ни Кунта, ни Белл не знали, что сказать.

Он чувствовал аромат приготовленной еды – можно было садиться за стол. Но они продолжали смотреть друг на друга, и их охватывало странное чувство. Белл неожиданно взяла его за руку, быстро задула свечи, они вместе прошли за шторку в соседнюю комнату и легли на постель лицом к лицу. Кунте показалось, что он лист, уносимый сильным ветром. Глядя прямо ему в глаза, Белл потянулась к нему, они обнялись. Впервые за тридцать девять дождей своей жизни Кунта держал в объятиях женщину.

Глава 65

– Масса не поверил мне, когда я ему рассказала, – сказала Белл. – Но потом сказал, что мы должны подумать как следует, потому что свадьба священна в глазах Иисуса.

Кунте же масса Уоллер несколько недель ничего не говорил. А потом как-то вечером Белл прибежала в хижину Кунты и заявила:

– Я сказала ему, что мы все еще хотим пожениться, и он ответил, что раз мы так решили, он согласен.

Новости распространились быстро. Кунта был смущен, когда все стали подходить к нему с поздравлениями. Белл рассказала все даже мисси Анне, когда та приехала навестить своего дядю. И девочка стала носиться повсюду с криком:

– Белл выходит замуж! Белл выходит замуж!

Но в то же время в глубине души Кунта чувствовал, что он не должен злиться на эти объявления, потому что для мандинго свадьба была самым важным событием после рождения.

Белл как-то уговорила массу никуда не ездить в экипаже – и с Кунтой – в воскресенье перед Рождеством. Это был выходной день, и все могли присутствовать на свадьбе.

– Я знаю, ты не хочешь свадьбы в большом доме, – сказала она, – хотя мы могли бы так сделать, если бы я попросила массу. Я знаю, что ему тоже этого не хочется, так что в этом вопросе у нас полное согласие.

Белл решила устроить все на большом дворе перед овальной клумбой.

Все рабы собрались в лучшей воскресной одежде. Рядом с ними стоял масса Уоллер с маленькой мисси Анной и ее родителями. Но главным гостем Кунты – человеком, благодаря которому все это и случилось – был его друг, седой африканец, прибывший из Энфилда специально по этому поводу. Когда Кунта вместе с Белл оказался в центре двора, он повернулся к мастеру игры на «ква-ква», и они обменялись понимающими взглядами, прежде чем вперед вышла подруга Белл, тетушка Сьюки, главная прачка на плантации. Она предложила всем присутствующим подойти поближе и сказала:

– А теперь я прошу всех помолиться за этот союз, заключенный перед Богом. Помолимся за то, чтобы этим двоим суждено было остаться вместе. – Она чуть замялась и добавила: – И чтобы не случилось ничего, что могло бы разлучить их. И давайте помолимся, чтобы у них были крепкие, здоровые малыши.

Тетушка Сьюки очень торжественно поставила перед Кунтой и Белл большую метлу и сделала знак, чтобы они соединили руки. Кунте казалось, что он задыхается. Перед его глазами мелькали бесчисленные свадьбы, которые он видел в Джуффуре. Он видел танцоров, слышал пение и молитвы, а барабаны разносили весть о счастливом событии по окрестным деревням. Кунта надеялся, что Аллах простит его за то, что он сейчас делает, за слова, которые говорят другому, языческому богу. Аллах поймет, что Кунта все равно верит в Него, и только в Него. А потом словно издалека он услышал, как тетушка Сьюки спрашивает:

– Ну а теперь вы двое скажите, вы действительно хотите пожениться?

– Да, – тихо произнесла Белл.

Тетушка Сьюки перевела взгляд на Кунту. Он почувствовал, как она сверлит его глазами. Белл крепко сжала его руку, и Кунта заставил себя произнести:

– Да.

И тогда тетушка Сьюки сказала:

– На глазах Иисуса вы вступили в священную землю брака.

Кунта и Белл подпрыгнули над метлой – накануне Белл заставила его долго тренироваться. Кунта чувствовал себя глупо, но она сказала, что, если нога кого-то из супругов коснется метлы, это будет очень дурным предзнаменованием для брака. И этот человек умрет первым. Они благополучно приземлились за метлой, все начали хлопать и поздравлять их, а когда все успокоились, тетушка Сьюки сказала:

– Что Бог соединил, то человеку не разъединить. Храните верность друг другу. – Посмотрев прямо на Кунту, она добавила: – И будьте добрыми христианами.

Потом тетушка Сьюки повернулась к массе Уоллеру:

– Масса, вы хотите что-нибудь сказать по этому случаю?

Судя по виду массы, он бы предпочел промолчать, но все же выступил вперед и сказал:

– Он получил хорошую жену, Белл. А она получила хорошего мужа. Вся моя семья и я сам желаем им счастья и удачи на всю оставшуюся жизнь.

Раздались громкие крики радости, поздравления и счастливый визг маленькой мисси Анны – девочка прыгала от радости, пока мать не увела ее. Все Уоллеры ушли в большой дом, а черные остались праздновать свадьбу одни.

Тетушка Сьюки и подружки Белл помогли ей приготовить угощение и расставили все на длинном столе. Масса прислал в качестве подарка бренди и вино, и все пили, кроме Кунты и его африканского друга. Скрипач начал играть еще до начала праздника, и Кунта удивлялся, как ему удастся выпить. Но, заметив, как он покачивается, понял, что Скрипач своего не упустил. Он уже привык к пьянству Скрипача, но, увидев, что Белл наполняет свой бокал, начал злиться. Он был поражен, услышав, как она говорит сестре Мэнди:

– Я положила на него глаз еще десять лет назад!

И почти сразу же она, покачиваясь, поднялась, обняла его и поцеловала прямо в рот на глазах у всех, под грубые шутки, подначивания и громовой хохот. К тому времени, когда гости начали расходиться, Кунта был напряжен, как тетива лука. В конце концов они остались на дворе одни. Белл шаткой походкой подошла к нему и тихо сказала:

– Ну вот, ты купил корову – теперь и молочко получишь!

Ее слова привели его в ужас.

Но эти чувства быстро прошли. Он очень скоро понял, что такое большая, сильная, здоровая женщина. Его руки шарили в темноте, пока он окончательно не удостоверился, что мощный зад Белл был только ее и она не пользовалась толстыми подушечками, которые, как он слышал, многие женщины подкладывают под одежду. Хотя он не видел ее обнаженной – Белл всегда задувала свечи заранее, – она показала ему свои груди. Груди были большими – ей точно хватит молока, чтобы выкормить мальчика, и это очень хорошо. Но грубые шрамы от кнута на спине Белл ужаснули Кунту.

– Эти шрамы останутся со мной до могилы, как и у моей мамми, – сказала Белл. – Но моя спина – это пустяки по сравнению с твоей.

Кунта удивился, потому что сам никогда не видел своей спины. Он уже забыл об избиениях и порках – ведь прошло целых двадцать лет.

Кунте очень нравилось спать на высокой постели Белл, на мягком матрасе, набитом хлопком, а не соломой и кукурузными стеблями, рядом с теплой женщиной. И лоскутные ее одеяла были мягкими и теплыми. Он никогда еще не спал в такой роскоши – между двумя простынями. Еще приятнее были красивые рубашки, которые Белл шила для него, а потом стирала, крахмалила и гладила – каждый день. Белл даже ухитрилась как-то смягчить кожу на его жестких высоких ботинках: смазывала их салом. А еще она вязала ему носки, в которых так хорошо было его искалеченной ноге.

Кунта несколько лет целыми днями возил массу, а потом возвращался в хижину, съедал холодный ужин и засыпал в одиночестве. Теперь Белл кормила его так же, как и массу – если, конечно, не готовила для хозяина свинину. Когда он возвращался домой, над очагом уже кипел котелок с ужином. Ему нравилось есть с белых красивых тарелок с ножом, вилкой и ложкой, которые она принесла из большого дома. Белл даже побелила свою хижину снаружи и изнутри – Кунте постоянно приходилось напоминать себе, что теперь это их хижина. А больше всего Кунту поражало, что ему нравится в ней почти все. Он жестоко ругал себя, что не разобрался в своих чувствах раньше и столько времени потратил даром. Он поверить не мог, насколько изменилась его жизнь, насколько лучше она стала – а ведь прошло всего несколько месяцев! И эта хорошая жизнь началась всего в нескольких ярдах от его прежнего дома.

Глава 66

Хотя после «прыжка через метлу» они стали очень близки, Кунта чувствовал, что Белл не до конца ему доверяет. Порой на кухне или в хижине она начинала что-то говорить, но тут же резко меняла тему. Кунта страшно злился, и только гордость не позволяла ему выказать свои чувства. Не раз он узнавал от Скрипача и садовника то, что явно было подслушано под дверями массы. Не то чтобы он хотел это узнать. Кунте было больно, что она не сказала ему, что у нее есть секреты от собственного мужа. А еще больше его обижало то, что сам он всегда делился с Белл и друзьями абсолютно всем – новостями, которых они без него могли бы не узнать вовсе или узнать гораздо позже. Теперь Кунта неделями никому не рассказывал о том, что узнал в городе, и даже Белл. Когда она что-то говорила об этом, он отвечал, что надеялся, что все как-то устроится – тем более, что новости обычно были нерадостными. Впрочем, вернувшись из города в очередной раз, он решил, что Белл усвоила урок, и поделился с ней новостями. Масса рассказывал одному из своих друзей о белом докторе из Нового Орлеана Бенджамине Раше. Тот написал в газете, что его давний помощник, черный раб по имени Джеймс Дерэм, так много узнал о медицине, что он решил его освободить.

– И теперь он сам станет доктором и прославится еще больше, чем тот, кто его обучил? – спросила Белл.

– Откуда нам знать? Масса сказал, что прочел об этом. Вы вряд ли узнали бы об этом от кого-то другого, – раздраженно ответил Кунта.

– Ну ладно, займусь делами, – ответила Белл, быстро меняя тему.

В тот день Кунта делился с ней новостями в последний раз. Всю неделю он ни слова не сказал об этом – да и ни о чем другом. В конце концов Белл поняла намек. В воскресенье вечером после вкусного ужина при свечах в хижине она положила руку ему на плечо и шепнула:

– Мне нужно сказать тебе что-то важное.

Белл ушла в спальню и вернулась с газетой – Кунта знал, что пачка газет лежит под их кроватью. Он всегда считал, что Белл просто нравится переворачивать страницы – многим черным это нравилось, и даже бедным белым, которые слонялись по городу, раскрыв газету, хотя и Кунта, и все остальные отлично знали, что они не в состоянии прочесть ни слова. Но по таинственному виду Белл он с изумлением понял, что именно она хочет ему сказать.

– Я умею читать, – тихо сказала Белл. – Если масса узнает, он сразу же продаст меня.

Кунта молчал. Он давно понял, что Белл скажет гораздо больше, если ее не расспрашивать.

– Некоторые слова я знала еще с детства, – продолжила Белл. – Меня научили дети моего массы. Им нравилось изображать учителей, а масса и миссис не обращали на нас никакого внимания. Белые люди считают, что ниггеры слишком глупы, чтобы чему-то научиться.

Кунта вспомнил старого черного, которого постоянно видел в суде Спотсильвании. Он работал там уборщиком – годами мыл полы. И никто из белых даже не догадывался, что он копировал подписи с выброшенных бумаг, и научился делать это так хорошо, что стал писать и подписывать подорожные – а потом продавать их черным.

Водя кончиком указательного пальца по газете, Белл сказала:

– Здесь пишут о собрании Палаты представителей. – Она всмотрелась в газету и добавила: – Они приняли новый закон о налогах.

Кунта был поражен. Белл ткнула пальцем в другое место:

– А здесь пишут, что Англия отправила своих ниггеров обратно в Африку. – Белл посмотрела на Кунту: – Хочешь, чтобы я рассказала тебе, что они пишут об этом?

Кунта кивнул. Белл несколько минут смотрела на свой палец, безмолвно шевеля губами, а потом сказала:

– Они пишут, что около сотни ниггеров отправили в какую-то Сьерра-Леоне. Англия купила эту землю на деньги короля, и ниггерам выделили там участки земли и даже дали немного денег.

Хотя чтение давалось Белл нелегко, она развернула газету и стала один за другим показывать Кунте одинаковые маленькие значки, изображавшие человека с дорожным мешком на палке за плечами. Водя пальцем по тексту под одним таким значком, Белл сказала:

– Это объявления о беглых ниггерах. Когда ты сбежал в последний раз, так написали и о тебе. Здесь говорится, какого они цвета, какие отметины есть у них на лице, руках, ногах и спине после порки или клеймения. И здесь говорится, во что они были одеты, когда сбежали, и все такое. А потом здесь говорится, кому они принадлежали и какую награду получат те, кто их поймает и приведет обратно. Порой сулят до пяти сотен. А один ниггер сбегал так часто, что масса посулил десять долларов за живого и пятнадцать за его голову.

В конце концов Белл отложила газету, охнув от усталости.

– Теперь ты знаешь, откуда я узнала об этом ниггере-докторе. Оттуда же, откуда и масса.

Кунта спросил, не боится ли она, что ее увидят за чтением газет массы.

– Я очень осторожна, – ответила Белл. – Но однажды масса напугал меня до смерти. Он незаметно подошел ко мне, когда я вытирала пыль в гостиной. А я в тот раз уставилась в одну из его книг. Господи Боже, я думала, что умру на месте. Масса просто стоял и смотрел на меня. Но он ничего не сказал. А на следующий день на его книжном шкафу появился замок.

Белл спрятала газету под кровать, вернулась в комнату и сидела молча. Но Кунта слишком хорошо ее знал – он чувствовал, что у нее что-то на уме. Они уже собирались ложиться, когда она уселась за стол, словно приняв какое-то решение. Она с гордостью вытащила из кармана фартука карандаш и сложенный листок бумаги. Развернув листок, она начала очень осторожно писать буквы.

– Знаешь, что это? – спросила она и, прежде чем Кунта успел отрицательно покачать головой, сказала сама: – Это мое имя. Б-Е-Л-Л.

Кунта смотрел на написанные буквы, вспоминая, как сам годами шарахался от любых тубобских надписей, считая, что в них есть какая-то магия, которая может причинить ему вред. Он и сейчас посматривал на листок с опаской. А Белл писала новые буквы.

– Это твое имя. К-У-Н-Т-А.

Она с гордостью протянула ему листок. Кунта не устоял перед искушением и всмотрелся в странные значки. Через минуту Белл поднялась, скомкала листок и бросила его на горячие угли в очаг.

– Никогда нельзя этого показывать!

Прошло несколько недель, прежде чем Кунта наконец решил как-то справиться с раздражением, которое пожирало его с того дня, как Белл с гордостью показала ему, что умеет читать и писать. Как и белые массы, черные, рожденные на плантациях, считали само собой разумеющимся, что африканцы только что спустились с деревьев и не имеют никакого представления об образовании.

Как-то вечером после ужина Кунта опустился на колени перед очагом, выгреб на земляной пол золу и аккуратно разровнял и утрамбовал ее. Белл смотрела на него с любопытством. Он вытащил из кармана тонкую заостренную палочку и стал писать на золе свое имя арабскими буквами.

Белл даже закончить ему не дала.

– Что это? – возбужденно спросила она.

Кунта объяснил. А потом он тщательно смел золу обратно в очаг, сел в кресло-качалку и стал ждать, когда она будет спрашивать, как он научился писать. Долго ждать не пришлось. Он весь вечер говорил, а Белл слушала, что было очень необычно. Кунта рассказал ей, что всех детей в их деревне учили писать. Перья делали из сухих полых стеблей травы, а чернила – из измельченной сажи, смешанной с водой. Он рассказал ей про арафанга, про его утренние и вечерние уроки. Ему было приятно вспоминать, еще приятнее было видеть, как Белл слушает, чуть приоткрыв рот. Кунта рассказал, что в Джуффуре все должны были уметь читать Коран, прежде чем стать мужчинами. Он даже прочел ей наизусть несколько стихов из Корана. Он видел, что ей интересно. Кунта поразился тому, что впервые за долгие годы их знакомства Белл проявила какой-то интерес к Африке.

Белл хлопнула рукой по столу.

– А как у вас, африканцев, называется стол? – спросила она.

Хотя Кунта не говорил на мандинго с того времени, как его увезли из Африки, слово «месо» мгновенно сорвалось с его губ – он даже осознать этого не успел. И слово это наполнило его чувством гордости.

– А это? – Белл указала на свой стул.

– Сиранго, – ответил Кунта.

Он был так рад, что поднялся и стал ходить по хижине, указывая на разные предметы.

Постучав по закопченному котелку над очагом, он сказал «калеро», указав на свечу – «кандио».

Изумленная Белл поднялась со стула и стала ходить вслед за ним. Кунта поднял мешок со своими ботинками и сказал «бото», коснулся фляги из сухой тыквы – «миранго», подошел к сплетенной старым садовником корзине – «синсинго». Он привел Белл в спальню.

– Ларанго, – сказал он, указывая на постель, а потом: – Кунгларанг, – указав на подушку.

– Господь милосердный! – воскликнула Белл.

Судя по всему, она стала относиться к его родине с гораздо большим уважением, чем он ожидал.

– А теперь пора преклонить голову на кунгларанг, – сказал Кунта, садясь на край кровати и начиная раздеваться.

Белл нахмурилась, потом рассмеялась и обняла его. Он давно не чувствовал себя так хорошо.

Глава 67

Хотя Кунте по-прежнему нравилось бывать у Скрипача и садовника и беседовать с ними, теперь это случалось не так часто, как раньше, когда он был одиноким. И это было неудивительно – теперь он почти все свободное время проводил с Белл. Но даже когда они встречались, все было иначе: их отношение к нему изменилось. Нет, не то чтобы они перестали считать его другом, но смотрели теперь на него по-другому. Хотя они сами буквально толкнули Кунту в объятия Белл, но когда он женился, стали вести себя с ним иначе. Их разговоры с женатым другом стали не такими свободными, как раньше, и Кунта даже тосковал по прежней грубости Скрипача. Но теперь в них чувствовалось особое доверие. С течением времени разговоры их стали более глубокими и серьезными.

– Трусы! – воскликнул как-то раз Скрипач. – Белые люди хотят пересчитать всех и устраивают перепись! Они боятся, что ниггеров окажется больше, чем их самих!

Кунта рассказал о том, что Белл прочла в газете. По данным переписи, в Вирджинии белых оказалось всего на несколько тысяч больше, чем черных.

– Белые люди больше боятся свободных ниггеров, чем нас! – сказал старый садовник.

– Я слышал, что в Вирджинии около шестидесяти тысяч свободных ниггеров, – добавил Скрипач. – Но никто не говорит, сколько ниггеров-рабов. И этот штат не главный. В тех штатах, где земля самая плодородная, а урожаи на рынки перевозят на кораблях…

– Да, да, там на каждого белого приходится два ниггера! – перебил его садовник. – В дельте Миссисипи, в Луизиане, где растет сахарный тростник, во всем черном поясе Алабамы, Южной Каролины и Джорджии, где растят рис и индиго – там везде такие огромные плантации! И там работают столько ниггеров, что их и не сосчитать.

– Там такие большие плантации, что их делят на малые, и ими управляют надсмотрщики, – сказал Скрипач. – А массы, которым принадлежат эти большие плантации, всегда адвокаты, политики и бизнесмены. Они живут в городах и не появляются на плантациях – разве что иногда привозят в красивых экипажах своих друзей на День благодарения или на Рождество, или на летний пикник.

– А знаете что, – воскликнул старый садовник, – эти богатые белые люди из городов громче всех выступают против рабства!

Скрипач его прервал:

– Ну и что? Это ничего не значит! Всегда были богатые белые, которые выступали за запрет рабства. Рабство объявлено вне закона в Вирджинии десять лет назад. Но есть закон или нет, а мы все равно рабы, и прибывают все новые корабли, битком набитые ниггерами.

– А куда их девают? – спросил Кунта. – Я разговаривал с кучерами, и они рассказывали, что их массы ездят так далеко, где можно за несколько дней не увидеть ни одного черного лица.

– Есть целые округа, где нет ни одной большой плантации, – ответил садовник. – И ниггеров там нет. Там только маленькие бесплодные фермы, которые продают по пятьдесят центов за акр. Белые там так бедны, что едят землю. А еще хуже тем, у кого земля ничуть не лучше, но есть куча рабов.

– Я слышал об одном месте, где полно ниггеров, – сказал Скрипач, поворачиваясь к Кунте. – Вест-Индия. Знаешь, где это? За большой водой, почти там, откуда привезли тебя.

Кунта отрицательно покачал головой.

– Я слышал, – продолжал Скрипач, – что там одному массе принадлежит целая тысяча ниггеров и они выращивают и собирают тростник, а потом делают из него сахар и перегоняют на ром. Мне говорили, что многие корабли, как тот, на котором привезли тебя, выгружают африканских ниггеров в этой Вест-Индии, чтобы подкормить их после долгой перевозки. На кораблях они болеют и голодают чуть ли не до смерти. Их откармливают, а потом привозят сюда. За ниггеров, пригодных к работе, можно получить больше денег. Вот что я слышал.

Кунта не переставал удивляться тому, как много Скрипач и садовник знают о том, чего никогда не видели. Он почти забывал, что никто из них никогда не покидал пределов Вирджинии и Северной Каролины. Сам он путешествовал гораздо больше, чем они. Его привезли из Африки, а с экипажем массы он исколесил весь штат. И все же они знали гораздо больше него, хотя благодаря этим долгим разговорам он тоже узнал многое, чего не знал раньше.

Кунта не огорчался, узнавая, насколько он невежественен. Садовник и Скрипач помогали ему получать новые знания. Но Кунту печалило то, что даже ему было известно гораздо больше, чем обычному рабу. Он видел, что большинство черных не знают, где живут, и не представляют, кто они такие.

– Уверена, что половина ниггеров в Вирджинии никогда нигде не бывали, – сказала Белл, когда он заговорил с ней об этом. – Они имеют представление лишь о плантациях, на которых живут. И никогда не слышали о других местах – может быть, только о Ричмонде, Фредериксберге или о Севере. И никто не знает, где это. Белые люди не говорят ниггерам, где их взяли, чтобы они не взбунтовались и не сбежали.

Подобные слова, услышанные от жены, а не от Скрипача или садовника, Кунту глубоко изумили. Но тут же Белл изумила его еще больше:

– А ты бы сбежал, если бы подвернулась возможность?

Кунта так удивился, что ответил не сразу.

– Знаешь, я давно об этом не думал.

– А я часто думаю о таком, о чем никто и не догадывается, – сказала Белл. – Я думаю, каково это – быть свободной, как те ниггеры, что живут на Севере. Каким бы хорошим ни был масса, мне кажется, если бы мы с тобой были моложе, я бы сбежала отсюда прямо сейчас.

Видя изумление Кунты, она добавила:

– Но теперь я слишком стара и запугана.

Похоже, Белл умела читать мысли. Ее слова поразили Кунту в самое сердце. Он тоже был слишком стар, чтобы бежать, и слишком запуган. Он сразу же вспомнил всю боль и ужас тех ужасных дней и ночей: растертые ноги, горящие от недостатка воздуха легкие, кровоточащие руки от острых шипов, лай гончих, их оскаленные зубы, выстрелы, боль от кнута, опускающийся топор… Даже не сознавая того, он погрузился в тяжелые мысли. Белл поняла, что невольно испортила ему настроение. Она поняла, что не стоит дальше говорить на эту тему – и даже извиняться. Она просто поднялась и пошла в постель.

Осознав, что Белл ушла, Кунта расстроился. Нужно было рассказать ей о своих чувствах. Ему было больно из-за того, что он с таким презрением относился к ней и другим черным.

Хотя они никогда этого не показывали даже самым близким, Кунта понял, что все черные чувствовали одно и то же. Все ненавидели угнетение, какому подвергались всю жизнь. Ему хотелось сказать Белл, как он сожалеет, как остро чувствует ее боль, как благодарен за ее любовь и как она дорога ему. Он чувствовал, что их близость с каждым днем становится все крепче. Он поднялся, прошел в спальню, разделся, лег в постель, обнял Белл – и они занялись любовью с таким пылом, какого давно не испытывали.

Глава 68

Несколько недель Кунте казалось, что Белл ведет себя очень необычно. Она стала неразговорчивой, хотя и не злилась. Порой она бросала на него странные взгляды, а когда он смотрел на нее, тяжело вздыхала. Она стала загадочно улыбаться, качаясь на кресле. Порой даже что-то напевала. А потом как-то раз, когда они задули свечи и легли в постель, она сжала руку Кунты и осторожно положила ее себе на живот. Что-то внутри нее двигалось под его рукой. Кунта чуть с ума не сошел от радости.

После этого он даже не замечал, куда едет. Масса мог бы перехватить у него поводья и править с заднего сиденья, и он этого не заметил бы. Он представлял, как Белл в каноэ плывет по болонгу на рисовые поля, а за спиной ее дремлет его сын. Кунта думал о множестве важных для первенца вещей – точно так же, как перед его рождением думали Бинта и Оморо. Он, как и они, и многие другие в Джуффуре, клялся себе, что научит своего сына быть настоящим мужчиной, какие бы испытания и опасности ни поджидали его в земле тубобов. Потому что отец должен быть огромным деревом для своего сына. Девочки просто едят пищу, пока не вырастут – а потом они выйдут замуж и покинут семью. Девочками занимались матери. А сын будет хранителем семейного имени и славы. Когда родители состарятся и ослабеют, именно правильно воспитанный сын будет заботиться о них.

Беременность Белл увела Кунту еще дальше в Африку, чем разговоры с седым африканцем в Энфилде. Как-то вечером он совершенно забыл о присутствии Белл, занявшись подсчетом камешков в своей фляге. С изумлением он обнаружил, что не видел родной земли двадцать два с половиной дождя. Но чаще всего по вечерам Белл без умолку что-то рассказывала, а он слушал ее, не понимая, и смотрел куда-то в пустоту.

– Он весь в своей Африке, – жаловалась Белл тетушке Сьюки.

Все чаще Белл поднималась и тихо выходила, бормоча что-то себе под нос, а Кунта этого даже не замечал. И она ложилась спать одна.

Вот таким вечером, примерно через час после того, как Белл ушла спать, Кунта вдруг услышал стоны из спальни. Неужели уже пришло время? Вбежав в комнату, он увидел, что Белл спит и со стонами мечется во сне. Он наклонился, чтобы коснуться ее щеки, она проснулась и резко села на кровати. Белл была вся в поту, дыхание ее прерывалось.

– О Господи, я до смерти перепугалась за этого младенца в моем животе! – сказала она, обняв Кунту.

Кунта не понял, пока она не рассказала про свой сон. Ей снилось, что белые люди устроили игру на вечеринке и призом в ней должен был стать следующий черный ребенок, который родится на плантации массы. Белл была так напугана, что Кунте пришлось утешать ее и твердить, что масса Уоллер никогда не сделал бы ничего подобного. Ему удалось ее успокоить. Они вместе легли в постель, и она наконец заснула.

Но Кунта заснуть не мог. Он лежал и думал, что слышал о подобном: еще неродившихся черных младенцев дарили друг другу, ставили на кон в карточной игре и петушиных боях. Скрипач рассказывал ему такую историю: умирающий масса, хозяин беременной пятнадцатилетней девушки Мэри, завещал первых пять ее младенцев по одному каждой из пяти своих дочерей. Он слышал, как черных детей отдавали в заклад и кредиторы заявляли свои права на них, когда они еще были в животе матерей. Должники продавали младенцев, чтобы получить наличность. Кунта знал, что на аукционе рабов в Спотсильвании за здорового черного младенца шести месяцев от роду (то есть когда становилось ясно, что он выживет) просили около двухсот долларов.

Он не мог избавиться от этих мыслей, когда через три месяца Белл со смехом сказала ему, что любопытная мисси Анна решила узнать, почему это у кухарки так вырос живот.

– Я сказала мисси Анне, что поставила большой пирог в печь!

Кунте очень трудно было скрыть от Белл свое раздражение из-за того, что она с такой любовью и вниманием относилась к этой избалованной куколке. Ему она казалась самой обычной, ничем не выделяющейся из общей массы белых хозяев, которых он видел во множестве больших домов. Теперь, когда у Белл появится собственный – и его! – ребенок, ему неизбежно придется думать о том, что первенец Кунты и Белл Кинте будет «играть» с тубобскими детьми, которые вырастут и станут его хозяевами – а порой даже отцами его собственных детей. На многих плантациях Кунта видел детей рабов, которые по цвету почти не отличались от хозяев – да и похожи были на них как две капли воды. И это было неудивительно – ведь именно хозяева были их отцами. Кунта не мог позволить, чтобы такое случилось с Белл. Он поклялся, что скорее убьет массу, чем станет одним из тех мужчин, которые спокойно растят светлых детей своих жен и даже не жалуются на это, потому что за любое слово их могут жестоко выпороть, а то и убить.

Кунта вспоминал, что светлых рабынь на аукционах продавали за большие деньги. Он видел это и много раз слышал, для чего их покупали. Он вспоминал истории о светлых мальчиках – о том, как они таинственно исчезали и больше их никто не видел. И все потому, что хозяева боялись, что они могут вырасти почти белыми людьми, сбежать туда, где их никто не знает, и передать свою черную кровь белым женщинам. Каждый раз, когда Кунта думал о смешении крови, он благодарил Аллаха за то, что они с Белл точно знают, что их мальчик будет черным – и в этом проявится милость и воля Его.

Схватки начались ранним вечером в сентябре 1790 года. Но Белл не позволила Кунте сразу побежать за массой, который сказал, что сам будет принимать роды. При каждой схватке Белл откидывалась на постель и скрипела зубами, чтобы не кричать. Она сжимала руку Кунты сильнее любого мужчины.

Во время короткого перерыва между схватками Белл повернула к Кунте покрытое потом лицо.

– Я должна тебе что-то сказать прямо сейчас. У меня уже было двое детей, очень давно, прежде чем я попала сюда. Мне тогда было шестнадцать лет.

Кунта изумленно смотрел на измученную Белл. Нет, он все равно женился бы на ней, но она не сказала этого раньше, и он чувствовал себя преданным. Набравшись сил между схватками, Белл рассказала ему о двух своих дочерях, с которыми ее разлучили, продав на другую плантацию.

– Они были совсем еще крошками. – Белл заплакала. – Одна только начала ходить, а второй исполнился годик.

Она хотела сказать что-то еще, но вспышка боли заставила ее замолчать и вцепиться в руку Кунты. Когда боль ослабела, она подняла на него глаза, полные слез, и, поняв его настроение, сказала:

– Не думай, их отцом не был ни масса, ни надсмотрщик. Это был обычный ниггер моего возраста, он работал в поле. Вот так…

Схватки начались снова, быстрее, чем раньше. Белл впилась ногтями в ладонь Кунты, разинув рот в беззвучном крике. Кунта побежал за сестрой Мэнди. Он колотил в дверь и хрипло звал ее, а потом со всех ног бросился к большому дому. Масса Уоллер по его стуку и крикам все понял.

– Сейчас буду! – коротко сказал он.

Слушая, как приглушенные стоны переходят в крики, разрывающие тишину ночи, Кунта забыл о том, что сказала ему Белл. Ему хотелось быть рядом с ней в эту минуту, но он был рад, что сестра Мэнди, которая пришла помогать доктору, прогнала его. Он сидел на корточках у дверей, пытаясь представить, что происходит внутри. В Африке он почти ничего не знал о деторождении, потому что это считалось женским делом. Но слышал, что женщины рожали ребенка, стоя на коленях на расстеленной на полу ткани, а потом садились в бадью с водой, чтобы смыть кровь. Неужели и в этой хижине все происходит так? Кунта подумал, что далеко отсюда, в Джуффуре, Бинта и Оморо стали бабушкой и дедом. Ему было грустно думать, что они никогда не увидят своего внука, а он – их. Они даже не узнают, что у него родился сын.

Услышав первые резкие крики младенца, Кунта подскочил на месте. Через несколько минут из хижины вышел озабоченный масса.

– Ей пришлось нелегко, – сказал он. – Ей же сорок три года. Но через пару дней с ней будет все хорошо. – Он указал на дверь хижины: – Дай Мэнди время немного убраться, а потом входи и посмотри на свою девочку.

Девочку?! Кунта никак не мог свыкнуться с этой мыслью, но тут в дверях появилась сестра Мэнди и с улыбкой поманила его к себе. Пройдя через комнату, он откинул шторку на двери спальни – и увидел их. Он осторожно подошел к Белл, половица скрипнула под его ногой. Белл открыла глаза и слабо улыбнулась. Он взял ее за руку. Кунта не мог оторвать глаз от крохотного младенца рядом с ней. Ребенок был почти таким же черным, как и он, и личико у него было абсолютно как у мандинго. Хотя это была девочка – такова была воля Аллаха, – но это был его ребенок. И Кунта испытал прилив гордости и радости от осознания того, что кровь Кинте будет течь в веках, как могучая река, из поколения в поколение.

Стоя у постели Белл, Кунта думал, какое имя дать своему ребенку. Хотя он прекрасно знал, что не может просить у массы восемь дней выходных для выбора имени, как это принято в Африке, ему было понятно, что этот вопрос требует долгих и серьезных размышлений. Ведь имя ребенка оказывает влияние на то, каким человеком он станет. Но тут ему стало ясно, что, какое бы имя он ни дал своей дочери, ее всегда будут называть по фамилии массы, и эта мысль привела его в такую ярость, что Кунта поклялся перед Аллахом, что его дочь вырастет, зная свое настоящее имя.

Не говоря ни слова, он резко повернулся и вышел. Рассвет еще только начинался. Кунта отошел подальше и стал расхаживать вдоль изгороди, где впервые начал ухаживать за Белл. Ему нужно было подумать. Он помнил, что Белл рассказала ему о величайшем страдании своей жизни – ее продали и оторвали от двух маленьких девочек. И теперь Кунта искал имя на языке мандинго, чтобы оно отражало самое сильное желание Белл – никогда больше не пережить такой утраты. Ему нужно было имя, которое смогло бы защитить его дочь. И вдруг он вспомнил! Он снова и снова мысленно повторял это слово. Очень трудно было удержаться, чтобы не произнести его вслух, даже для самого себя. Он знал, что делать этого нельзя. Но это именно то, что нужно! Обрадованный такой удачей, Кунта поспешил от изгороди к хижине.

Но когда он сказал Белл, как хочет назвать ребенка, она стала возражать гораздо энергичнее, чем можно было ожидать от женщины в таком состоянии.

– Что за спешка с именем? Как ты хочешь ее назвать? Мы с тобой еще даже не говорили об имени!

Кунта знал, какой упрямой может быть Белл, если она что-то вбила себе в голову. Поэтому постарался сдержать гнев и подобрать нужные слова, чтобы объяснить, что есть традиции, которые нужно уважать, есть порядок действий в именовании ребенка. А главная традиция – это то, что имя выбирает только отец, и он может никому не говорить его, пока не откроет самому ребенку. Только так будет правильно. Он твердил, что имя нужно дать быстрее, потому что масса может принять решение за них.

– Теперь я понимаю! – сказала Белл. – Вы, африканцы, только и делаете, что устраиваете всем неприятности. Этот ребенок не получит языческого имени!

Кунта в ярости выскочил из хижины и сразу же наткнулся на тетушку Сьюки и сестру Мэнди, которые направлялись к ним с кипой полотенец и кастрюлями с горячей водой.

– Поздравляем, брат Тоби. Мы идем помочь Белл.

Но Кунта лишь что-то буркнул под нос и убежал. Рабочий по имени Като шел звонить в утренний колокол. Черные стали выбираться из хижин, с ведрами потянулись за водой к колодцу, чтобы умыться перед завтраком. Кунта быстро свернул на дорожку, ведущую к амбару, чтобы оказаться как можно дальше от этих черных язычников, которых тубобы научили сжиматься от страха при любом упоминании Африки – а ведь она была их родиной.

В пустом амбаре Кунта накормил, напоил и обтер лошадей. Почувствовав, что масса должен уже завтракать, он самым длинным путем пошел к кухне большого дома и спросил у заменявшей Белл тетушки Сьюки, понадобится ли сегодня экипаж. Тетушка Сьюки явно не хотела с ним разговаривать. Она лишь покачала головой и вышла из комнаты, даже не предложив ему еды. Кунта захромал обратно к амбару, гадая, что же Белл сказала тетушке Сьюки и сестре Мэнди и о чем они будут сплетничать с черными женщинами. Впрочем, он твердил себе, что ему это неважно.

Ему нужно было чем-то заняться. Он не мог больше оставаться в амбаре. Кунта вышел на улицу, держа в руках упряжь, и принялся убивать время, как обычно, смазывая ее маслом и полируя. Без этого можно было обойтись – он делал это всего две недели назад. Кунте хотелось вернуться в хижину, чтобы увидеть ребенка – и даже Белл, – но стоило ему подумать об этом, как гнев вскипал в его душе. Надо же, жена Кинте хочет, чтобы ее ребенок носил тубобское имя! Ведь это первый шаг к самоотречению и презрению!

Около полудня Кунта увидел, как тетушка Сьюки несет Белл горшок с какой-то едой – наверное, это суп. Только тут он понял, как проголодался. Через несколько минут зашел за амбар, где под соломой был сложен только что собранный сладкий картофель, выбрал четыре клубня помельче и, преисполненный жалости к самому себе, съел их сырыми, чтобы утолить голод.

Солнце уже село, когда Кунта решился вернуться домой. Он открыл дверь и вошел. Из спальни не доносилось ни звука. Наверное, Белл спит, решил он, наклоняясь, чтобы зажечь на столе свечу.

– Это ты?

Раздражения в голосе Белл он не почувствовал. Что-то проворчав себе под нос, поставил свечу на стол, отдернул занавеску и вошел в спальню. В тусклом свете свечи увидел, что Белл настроена так же решительно, как и он.

– Послушай, Кунта, – сказала она, решив не тратить даром времени. – Нашего массу я знаю лучше, чем ты. Если ты разозлишь его этими африканскими штучками, он продаст нас троих на следующем аукционе, не задумавшись!

Кунта изо всех сил пытался сдержаться. Он искал слова, которые заставили бы Белл понять его абсолютную решимость. Каков бы ни был риск, его ребенок не будет носить имя тубобов. И имя свое его дочь получит должным образом.

Белл совершенно не нравился настрой Кунты. Еще больше ее страшило то, что он может сделать, если она откажется. В конце концов Белл с явной неохотой сдалась.

– Какое там вуду ты затеял? – с сомнением спросила она.

Когда он рассказал, что просто хочет ненадолго вынести ребенка на улицу, Белл велела дождаться, пока девочка не проснется и она ее не покормит, чтобы малышка не была голодной и не плакала. Кунта сразу же согласился. Белл сказала, что ребенок не проснется еще два часа, а к этому времени все рабы уже уснут, и никто не увидит, какое мумбо-юмбо Кунта собирается устроить. Хоть Белл этого и не показывала, но была очень зла на Кунту за то, что он не дал ей самой выбрать имя для дочери, которую она родила в таких муках. А еще она боялась, что Кунта выберет чисто африканское, запретное имя. Впрочем, она была уверена, что потом сможет устроить все по-своему, нужно только дождаться.

Около полуночи Кунта вышел из хижины, держа на руках свою маленькую дочь, закутанную в одеяльце. Он шел и шел, пока не оказался достаточно далеко. Рабские хижины не должны были омрачить то, что сейчас произойдет.

И вот там, под луной и звездами, Кунта поднял свою дочь вверх, развернул ее так, чтобы правое ушко касалось его губ. И тогда медленно и четко он трижды прошептал в ее ушко на языке мандинго:

– Твое имя – Киззи. Твое имя – Киззи. Твое имя – Киззи.

Все было сделано так, как делали все предки Кинте, как получил имя он сам. Точно так же маленькую девочку назвали бы, если бы она родилась в землях своих предков. Его дочь первой узнала, кто она такая.

Кунта чувствовал, как Африка пульсирует в его венах – и передается от него ребенку, плоти от плоти его и Белл. Он пошел дальше. Потом снова остановился, приподнял уголок одеяла, закрывавший маленькое личико девочки. Он повернул ребенка так, чтобы ему было видно небо, и произнес вслух на мандинго:

– Узри, вот то, что больше тебя, единственное в мире.

Когда Кунта с ребенком вернулся в хижину, Белл сразу же вы-хватила дочку из его рук. Лицо ее было омрачено страхом и обидой. Она развернула одеяльце и осмотрела девочку с головы до ног, не зная, что ищет, и надеясь, что ничего не найдет. Довольная, что Кунта не сделал ничего невероятного – по крайней мере, заметного, – она уложила ребенка в постель, вернулась в большую комнату, села напротив Кунты, сложила руки на коленях и спросила:

– Ну а теперь скажи мне.

– Что сказать?

– Имя, Африканец! Как ты ее назвал?

– Киззи.

– Киззи! Никто в мире не слышал такого имени!

Кунта объяснил, что на мандинго имя Киззи означает «сиди здесь» или «останься тут», а значит, этого ребенка никогда не продадут – и Белл не придется расстаться с ним, как она рассталась со своими дочками.

Белл была непреклонна.

– У нас будут неприятности! – твердила она.

Но почувствовав, как в Кунте закипает гнев, она поняла, что лучше будет уступить. Белл вспомнила, что мать рассказывала ей про бабушку, которую звали Кибби, – почти так же. В конце концов, именно это можно будет сказать массе, если он что-то заподозрит.

На следующее утро Белл изо всех сил старалась выглядеть спокойной, когда масса зашел ее проведать, – даже заставила себя рассмеяться, называя хозяину имя ребенка. Он заметил, что имя странное, но ничего не имел против. Когда он вышел из хижины, Белл вздохнула с облегчением. Вернувшись в большой дом, масса Уоллер раскрыл тяжелую черную Библию, которая лежала в запертом ящике в гостиной, нашел страницу, посвященную записям о плантации, окунул перо в чернильницу и четким почерком записал: «Киззи Уоллер, родилась 12 сентября 1790 года». Теперь можно было отправляться к пациентам – Кунта уже ждал его в экипаже.

Глава 69

– Она прямо маленькая негритянская куколка! – визжала мисси Анна, радостно прыгая и хлопая в ладоши от удовольствия. Она впервые увидела Киззи через три дня на кухне Белл. – Можно она будет моей?

Белл широко улыбнулась:

– Ну она принадлежит мне и ее отцу, солнышко. Но скоро она подрастет, и ты сможешь играть с ней столько, сколько захочешь.

Так и получилось, когда бы Кунта ни зашел на кухню узнать, понадобится ли хозяину экипаж, или просто навестить Белл, маленькая светловолосая племянница массы (Анне исполнилось четыре года) постоянно ворковала над корзинкой с Киззи.

– Какая ты хорошенькая! Нам будет так весело, когда ты подрастешь. Ты меня слышишь? Ну же, поспеши! Расти немедленно!

Кунта никогда ничего не говорил, но ему не нравилось, что девочка-тубоб считает, будто Киззи появилась на свет только для того, чтобы стать ее игрушкой, какой-то особенной куклой. Белл не думала о его мужском достоинстве и чувствах отца – она не спрашивала, как он относится к тому, что его дочь играет с дочерью человека, который купил его. И это очень огорчало Кунту.

Порой ему казалось, что его чувства для Белл менее важны, чем чувства массы. Он со счету сбился, сколько вечеров Белл твердила ему, как это замечательно, что маленькая мисси Анна приезжает и помогает массе Уоллеру забыть об умершей дочери и ее матери.

– Господи, мне даже подумать об этом страшно, – как-то раз сказала она Кунте. – Маленькая милая миссис Присцилла была не больше птички. Бродила здесь, что-то напевала, улыбалась мне, веселилась – ждала появления ребенка. А утром раздались крики – и она умерла, а потом и ее маленькая девочка! С тех пор наш масса почти не улыбался – пока не появилась маленькая мисси Анна.

Кунта не сочувствовал одиночеству массы, но ему казалось, что хозяину стоило бы жениться – тогда он не проводил бы столько времени с племянницей, и мисси Анна реже появлялась бы на плантации – и реже играла с Киззи.

– А теперь я вижу, как масса привязался к этой малышке. Он держит ее на коленях, обнимает, разговаривает с ней, поет ей песенки, а потом сидит с ней вместо того, чтобы уложить в постель. Мне кажется, он глаз с нее не сводит, когда она приезжает сюда. Я знаю, в душе он считает себя ее отцом.

Белл твердила, что из-за этого масса будет лучше относиться и к ним тоже. Мисси Анна так полюбила маленькую девочку, что теперь приезжает в дом массы еще чаще, чем раньше. Впрочем, массе Джону и его больной жене нет дела до того, что их дочь так сблизилась с дядей.

– Потому что через нее они могут заполучить денежки массы.

Сколь бы важное положение ни занимал брат массы, Белл знала, что он постоянно занимает деньги у их хозяина. Кунта тоже многое знал и верил жене. Впрочем, ему не было дела до того, кто из тубобов богаче – для него они все были одинаковыми.

После появления Киззи Кунта часто стал думать, что согласен с женой – массе стоило бы жениться снова. Он думал об этом, когда возил массу к пациентам и друзьям. Но мотивы Кунты были совсем иными, чем у Белл.

– Мне так жалко его, – говорила Белл. – Живет совсем один в этом большом доме. Думаю, он потому так много и разъезжает в экипаже по дорогам, чтобы не сидеть здесь совсем одному. Господи, даже маленькая мисси Анна это понимает! В последний ее приезд я подавала им обед, и вдруг она спросила: «Дядя Уильям, а почему у тебя нет жены, как у всех?» И представляешь, он не знал, что ей ответить.

Хотя Кунта никогда не говорил Белл об этом, потому что знал, как любит она совать нос в дела тубобов, но ему были известны женщины, которые из кожи вон лезли, чтобы заполучить к себе массу. Толстая черная кухарка одной из самых хронических пациенток доктора Уоллера мрачно говорила Кунте:

– Эта чертова баба вообще не больна – просто хочет заграбастать твоего массу. Тогда она быстро вылечилась бы. Она уже свела одного мужчину в могилу своими глупостями и выкрутасами, а теперь притворяется больной, чтобы твой масса ездил к ней. Видел бы он, как она носится по дому и кричит на нас, ниггеров, словно мы мулы. Как только он уезжает, она вскакивает на ноги – и никогда не принимает лекарства, что он ей дает!

Еще одна женщина всегда провожала массу до крыльца, держась за его руку, словно вот-вот упадет. Она смотрела ему прямо в глаза и слабо обмахивалась веером. Но с обеими женщинами масса всегда держался очень официально и проводил у них времени меньше, чем у других пациентов.

Месяцы шли, мисси Анна стала приезжать к массе Уоллеру два раза в неделю и каждый раз часами играла с Киззи. Кунта ничего не мог сделать, старался хотя бы их не видеть. Но они, казалось, были повсюду. Куда бы Кунта ни посмотрел, везде видел, как племянница массы ласкает, целует или гладит его маленькую девочку. В нем поднималась волна отвращения. Он сразу же вспоминал африканскую поговорку, пришедшую еще от предков: «Кошка всегда съедает мышь, когда наиграется».

Единственное, что успокаивало Кунту, – это дни и ночи между приездами девочки. К лету Киззи начала ползать. Белл и Кунта часами сидели в своей хижине, любуясь, как малышка ползет по полу, приподняв свою маленькую попку. Но потом снова появлялась мисси Анна и вытесняла их. Она бегала вокруг малышки кругами, приговаривая:

– Ну же, Киззи, ползи!

А Киззи изо всех сил ползла за ней, курлыкая от удовольствия – ведь с ней играли и на нее обращали внимание. Белл сияла от радости, но знала, что даже если Кунта сейчас в отъезде с массой, ему достаточно будет узнать по возвращении, что мисси Анна была здесь, и лицо его омрачится, он сожмет губы и весь вечер будет молчаливым и хмурым, а это страшно ее раздражало. Впрочем, она понимала, что может случиться, если масса каким-то образом узнает об истинных чувствах Кунты, и это ее страшно пугало.

Белл изо всех сил пыталась убедить Кунту, что в этих отношениях нет ничего плохого – ему нужно просто заставить себя смириться с ними. Она часто говорила ему, что белые девушки бывают очень преданы своим черным подружкам.

– Еще до того как ты стал водить экипаж массы, он ездил к одной белой женщине, – сказала она. – Она умерла родами, как наша миссис. Но ее девочка выжила. Ее выкормила ниггерская женщина, у которой тоже была маленькая дочка. И девочки росли как сестры, а потом масса женился. Новая миссис была против такой дружбы и уговорила массу продать черную девочку и ее мамми тоже.

Белл рассказала, что, когда черных продали, у белой девочки начались мучительные истерики. Послали за массой Уоллером, и он сказал, что слабость и горе убьют малышку. Нужно немедленно вернуть черную девочку.

– Тот масса готов был убить свою новую жену собственными руками. Он сел на лошадь и помчался их искать. Уж не знаю, сколько ему пришлось потратить времени на выслеживание торговца, который увез девчонку и ее мамми. А потом он выкупил их у нового массы, которому торговец их продал. Он привез эту черную девчонку и вызвал адвоката, чтобы тот записал ее собственностью своей дочки.

Белл сказала, что белая девушка уже выросла, стала женщиной, но здоровье ее так и не восстановилось.

– Черная до сих пор рядом и заботится о ней. И обе так никогда и не вышли замуж!

Кунта подумал: если бы Белл рассказала эту историю, чтобы показать, что черным не нужно дружить с белыми, ей вряд ли бы удалось найти лучший пример.

Глава 70

После рождения Киззи Кунта и Скрипач постоянно приносили на плантацию новости об острове за большой водой. Остров назывался Гаити. На тридцать шесть тысяч белых, преимущественно французов, приходилось полмиллиона черных. Черных привезли туда на кораблях из Африки. Они работали на больших плантациях, где выращивали сахарный тростник, кофе, индиго и какао. Как-то вечером Белл сказала, что масса Уоллер говорил своим гостям, что богатые белые на Гаити живут как короли и презирают бедных, которые не могут позволить себе иметь рабов.

– Ну надо же! – саркастически ухмыльнулся Скрипач. – Кто бы мог подумать?

– Вот именно! – со смехом подхватила Белл.

А еще масса рассказывал своим потрясенным гостям, что на Гаити белые мужчины так часто соблазняли и насиловали рабынь, что теперь там насчитывается почти двадцать восемь тысяч мулатов и светлых. Их обычно называют «цветными». Почти всех их белые хозяева и отцы освободили. А один из гостей сказал, что эти цветные берут себе в супруги еще более светлых, чтобы у них были совершенно белые дети. А те, что все же напоминают мулатов, подкупают чиновников, чтобы в документах их предками числились индейцы или испанцы – кто угодно, только не африканцы. Это было удивительно, невероятно и весьма неприятно. Масса Уоллер сказал, что по дарственным и завещаниям многих белых эти цветные теперь получили не меньше одной пятой земель Гаити – и рабов, которые на них работают. Они отдыхают во Франции и учат там своих детей, как раньше делали только самые богатые белые. И они презирают бедных белых! Садовник и Скрипач с удовольствием слушали, как были шокированы гости массы.

– Вы будете хохотать до слез, – перебил Белл Скрипач, – узнав, о чем говорили богатые массы, когда я играл им котильоны на прошлой неделе.

Массы обсуждали, как бедные белые на Гаити ненавидят мулатов и светлых. Они даже подписали петицию, и Франция в конце концов приняла законы, которые запрещают цветным выходить по вечерам, сидеть рядом с белыми в церквях и даже носить ту же одежду. Но белых и цветных роднило одно – их общая ненависть к полумиллиону черных рабов на Гаити. Бывая в городе, Кунта сам слышал, как белые со смехом рассказывали, что рабам на Гаити живется гораздо хуже, чем здесь. Черных там избивают до смерти, а порой закапывают заживо. А беременных черных женщин гоняют на работу, пока у них не случится выкидыш. Кунта не хотел запугивать друзей и не стал рассказывать им об еще более бесчеловечных жестокостях. Он слышал, что одного черного прибили гвоздями к стене и заставили съесть собственные отрезанные уши, женщина-тубоб отрезала всем своим рабам языки, а другая завязала черному младенцу рот, и тот умер от голода.

Подобные ужасные истории Кунта слышал последние девять или десять месяцев. Поэтому он не удивился, когда летом 1791 года стало известно о том, что черные рабы на Гаити подняли кровавое восстание. Тысячи черных забивали насмерть и обезглавливали белых мужчин, вспарывали детям животы, насиловали женщин и сжигали все плантации. Север Гаити покрылся дымящимися развалинами. Белые сопротивлялись отчаянно – они пытали, убивали и даже сдирали кожу со всех черных, которые попадали им в руки. Но их было слишком мало, а черный бунт все ширился. К концу августа несколько тысяч выживших белых прятались в убежищах или пытались покинуть остров.

Кунта никогда еще не видел тубобов Спотсильвании такими разъяренными и напуганными.

– Похоже, они перепугались больше, чем из-за последнего бунта в Вирджинии, – сказал Скрипач. – Это случилось через два или три года после твоего появления, но ты тогда еще ни с кем не разговаривал, так что даже не знал об этом. Это началось в Новом Уэльсе, в округе Ганновер в Рождество. Надсмотрщик сильно избил молодого ниггера, а тот набросился на него с топором. Тут подоспели остальные ниггеры, и надсмотрщику едва удалось унести ноги. Он бросился за помощью, а обезумевшие ниггеры схватили еще двух белых, связали их и стали избивать. Но тут примчалась куча белых с ружьями. Ниггеры укрылись в амбаре. Белые пытались выманить их оттуда, но ниггеры сделали себе дубинки из бочарных клепок и набросились на хозяев. Двух ниггеров застрелили, многие черные и белые пострадали. Вызвали патрули полиции, приняли новые законы, и на этом все кончилось, но волнения длятся до сих пор. Гаити снова всполошило белых людей, ведь им отлично известно, что прямо под их носом живет целая куча ниггеров и достаточно искры, чтобы бунт вспыхнул прямо сейчас. А уж если такое начнется, то пойдет повсюду – и тогда в Вирджинии будет то же, что на Гаити.

Мысль эта Скрипачу явно нравилась.

Кунта скоро убедился, что белые боятся за себя. Куда бы он ни ехал, на городских площадях, в торговых лавках, тавернах, церквях – белые повсюду собирались небольшими возбужденными группами. Они краснели и хмурились, когда рядом оказывался он или другой черный. Даже масса, который редко разговаривал с Кунтой – только сообщал, куда его отвезти, – стал произносить эти немногие слова гораздо отрывистее и холоднее. Целую неделю полиция округа Спотсильвания патрулировала дороги и допрашивала всех черных, требуя с них подорожные. А если они вели себя подозрительно или просто казались патрульным сомнительными, их избивали и бросали в тюрьму. На собрании местных плантаторов было решено отменить приближающийся праздник урожая для рабов. Рабам запретили собираться – только на своих плантациях. За любыми танцами, праздниками и молитвами должен был наблюдать надсмотрщик или кто-то из белых.

– Когда масса сказал мне это, я ответила ему, что тетушка Сьюки и сестра Мэнди на коленях молятся Иисусу каждое воскресенье и в другие дни, – рассказывала Белл рабам. – И он ничего не сказал, чтобы наблюдать за нами, так что мы будем продолжать молиться!

Оставаясь в хижине только с Кунтой и Киззи, Белл несколько дней выискивала в газетах, выброшенных массой, последние известия. Она целый час читала большую статью, а потом сообщила всем, что был принят какой-то Билль о правах. Она долго примеривалась, а потом прочла непонятное слово «ра-ти-фи-ци-ро-ван». Но больше всего новостей было о последних событиях на Гаити – впрочем, большую их часть все уже знали. Новости передавали из уст в уста. Бунт рабов на Гаити распространился так широко и быстро из-за суровых ограничений и жестоких наказаний в отношении черных. Сложив газеты и отложив их в сторону, Белл сказала:

– Мне кажется, они ничего не могут сделать против нас – разве что заковать всех в цепи.

Но в следующие месяцы поток новостей с Гаити постепенно иссяк, а вместе с этим ослабела и напряженность. Все ограничения на Юге постепенно были сняты. Начался сезон уборки, и белые поздравляли друг друга с большим урожаем хлопка – и рекордными ценами, назначенными за него. Скрипач играл на таком количестве балов в больших домах, что днем, возвращаясь домой, падал без сил и отсыпался.

– Похоже, массы получили столько денег за хлопок, что решили танцевать до упаду! – говорил он Кунте.

Но белых поджидало очередное огорчение. Во время поездки в город вместе с массой Кунта услышал раздраженные разговоры о растущем количестве «обществ противников рабства», организованных «предателями белой расы» не только на Севере, но и на Юге. Кунта сообщил Белл об услышанном, а она сказала, что читала то же самое в газетах массы. Наверное, общества эти стали появляться в ответ на черный бунт на Гаити.

– Говорю тебе, что есть хорошие белые! – твердила она Кунте. – Точно есть! Я слышала, что многие выступали против первых кораблей с африканскими ниггерами!

Кунта хотел спросить у Белл, откуда тогда взялись ее собственные деды, но она бы сразу обиделась, поэтому промолчал.

– Про это должны писать в газете, – продолжала она. – Массы злятся и ругаются и всё твердят про врагов страны. Но важно то, что все больше белых людей становятся противниками рабства. И чем больше об этом говорят, тем больше массы в глубине души сомневаются, правы они или нет. – Белл посмотрела на Кунту. – Особенно если они называют себя христианами.

Помолчав, она снова посмотрела на него с лукавым огоньком в глазах.

– Как ты думаешь, о чем мы разговариваем с тетушкой Сьюки и сестрой Мэнди по воскресеньям, когда собираемся петь и молиться? О белых людях. Они называют себя квакерами. Они были против рабства еще до войны за независимость – я имею в виду здесь, в Вирджинии. И многие из них были массами и владели ниггерами. Но потом проповедники стали говорить, что черные тоже люди и у них есть такое же право быть свободными, и некоторые массы-квакеры стали освобождать своих ниггеров и даже помогать им перебираться на Север. А теперь квакеров, которые еще держат ниггеров, остальные осуждают. Я слышала, если они не отпускают своих ниггеров, церковь заставляет их это сделать. И они их отпускают!

– Лучше всех из них методисты, – продолжала Белл. – Помню, я читала про них десять или одиннадцать лет назад. Методисты созвали большое собрание в Балтиморе и решили, что рабство противно закону Господа, и если человек называет себя христианином, он не должен иметь рабов. Поэтому методисты и квакеры требуют законов о свободе ниггеров. Белые баптисты и пресвитериане – масса и все Уоллеры – пока не знают, что делать. Их больше всего волнует собственная свобода. Они хотят молиться, как им нравится. Они не обижают своих ниггеров и считают, что их совесть чиста.

Как бы Белл ни убеждала его, что среди белых есть противники рабства, о которых пишут в газетах массы, Кунта никогда еще не слышал от тубобов ничего подобного. Слышал он только обратное. Весной и летом 1792 года масса часто ездил в экипаже вместе с самыми влиятельными и богатыми плантаторами, политиками, адвокатами и торговцами штата. Если ничего экстренного не случалось, они постоянно говорили о проблемах, которые создают им черные.

Если хочешь правильно управлять рабами, нужно сразу понять, что их африканское прошлое, когда они жили в джунглях с животными, делает их глупыми и ленивыми от природы. Им свойственны нечестивые привычки. Долг христиан – миссия, порученная им самим Господом, – внушать этим существам некое представление о дисциплине, морали и уважении к труду – конечно, собственным примером, но также законами и необходимыми наказаниями. Разумеется, не следует забывать о поощрении и наградах тем, кто этого заслуживает.

Любая мягкость со стороны белых неизбежно ведет к нечестности, уловкам и хитрости, свойственным низшим видам. Блеянье обществ противников рабства и им подобных может исходить только от тех (в особенности на Севере), у кого никогда не было черных и кто никогда не пробовал управлять плантацией. Такие люди просто не понимают, что тяготы владения рабами способны исчерпать терпение любого. Они даже не представляют, сколько души и сердца требуется для такой работы.

Кунта слушал одни и те же заклинания снова и снова. Они стали для него настолько привычны, что он просто не обращал на них внимания. Но порой Кунта не мог понять, почему его соотечественники просто не поубивали всех тубобов, ступивших на землю Африки. И он так и не нашел ответа, который мог бы принять.

Глава 71

В жаркий августовский полдень тетушка Сьюки бегом прибежала к Скрипачу, работавшему на помидорных грядках, и, задыхаясь, сказала, что страшно волнуется за старого садовника. Когда он не пришел на завтрак, она не обратила на это внимания. Но он не появился и во время обеда. Она забеспокоилась и по-шла к его хижине. Она стучала и звала его, но никакого ответа не получила. Тетушка Сьюки совсем разволновалась и решила, что лучше найти Скрипача, чтобы узнать, не с ним ли старик. Но садовника на огороде не было.

– Я знал, что случилось что-то плохое, еще до того, как пришел туда, – вечером сказал Скрипач Кунте.

А Кунта ответил, что, когда вез массу домой после обеда, в груди ощущал какое-то странное чувство.

– Он просто лежал в постели, так мирно и покойно, – рассказывал Скрипач, – с улыбкой на лице. Казалось, спит. Но тетушка Сьюки сказала, что он уже проснулся на небесах.

Скрипач пошел сообщить печальную новость тем, кто работал в полях. Старший над ними, Като, вернулся вместе с ним, чтобы помочь обмыть тело и положить его на холод. Потом они вывесили пропотевшую соломенную шляпу садовника на дверь – традиционный траурный знак. Вечером работники собрались перед хижиной, чтобы отдать садовнику последнюю дань уважения. А потом Като и еще один работник отправились рыть могилу.

Кунта страшно горевал – не только из-за смерти садовника. Он корил себя за то, что после рождения Киззи навещал старика не так часто, как следовало. Казалось, ему просто не хватает времени – а теперь стало слишком поздно. Белл он застал в слезах, как и ожидал, но его удивило то, почему она плачет.

– Для меня он всегда был отцом. Своего я никогда не видела, – рыдала она. – Как могла я ему об этом не сказать?! Без него здесь больше никогда не будет, как прежде!

Они с Кунтой съели ужин в молчании, а потом закутали Киззи потеплее – осенние вечера стали прохладными – и отправились вместе с другими «сидеть с мертвым» до поздней ночи.

Кунта сидел чуть в стороне от других. Киззи никак не могла успокоиться. Первый час все молились и тихо пели. Потом начались приглушенные разговоры. Сестра Мэнди спросила, не помнит ли кто, говорил ли старик о своих родственниках.

– Однажды он сказал, что никогда не видел своей мамми, – припомнил Скрипач. – Больше никогда не говорил о семье.

Скрипач был самым близким другом садовника, поэтому все решили, что сообщать о смерти старика некому.

Прочитали еще одну молитву, спели еще одну песню. Потом тетушка Сьюки сказала:

– Похоже, он всегда принадлежал Уоллерам. Я слышала, как он говорил, что катал массу на плечах, когда тот был мальчиком. Наверное, поэтому масса забрал его с собой, когда у него появился собственный большой дом.

– Масса тоже грустит, – сказала Белл. – Он велел мне передать, что завтра можете полдня не работать.

– Что ж, по крайней мере, его похоронили достойно, – сказала работница Ада. Ее маленький сын Ной ерзал рядом с ней. – Многие массы не позволяют бросать работу, чтобы сидеть с мертвым ниггером. Их закапывают, когда тело еще не остыло.

– Да, Уоллеры – достойные белые люди, и нам не нужно об этом беспокоиться, – ответила Белл.

Черные стали вспоминать, как богатые плантаторы устраивали пышные похороны своим старым кухаркам или мамми, которые выкормили и воспитали два или три поколения детей в семье.

– Иногда их даже хоронили на кладбищах белых людей и накрывали могилы большими плоскими камнями.

Да уж, достойная награда за жизнь в неволе, с горечью по-думал Кунта. Он вспомнил, как садовник говорил, что пришел в большой дом массы сильным молодым конюхом – и был таким, пока однажды лошадь не лягнула его. Он сохранил эту работу, но постепенно слабел, и тогда масса Уоллер сказал, чтобы он доживал свои годы, делая то, что ему по силам. Когда Кунта стал его помощником, он занимался огородом, а потом ослабел даже для этой работы. Большую часть времени он плел из кукурузных стеблей шляпы, а из соломы – сиденья для стульев и веера. Но артрит сковал его пальцы. Кунта вспомнил другого старика, которого видел в богатом большом доме. Хотя тот давно мог уйти на покой, он каждое утро требовал, чтобы молодые черные выносили его в сад, и там, лежа на боку, скрюченными пальцами выдергивал сорняки из цветников его такой же старой и немощной миссис, которой он верно и преданно служил всю жизнь. Кунта знал, что этим старикам повезло. Многие начинают избивать стариков, когда те больше не могут справляться со своей работой. А потом их продают за двадцать – тридцать долларов белой швали, мечтающей стать плантатором, и там они работают на износ и быстро умирают.

Кунта очнулся, когда все поднялись, произнесли последнюю молитву и потянулись домой, чтобы поспать несколько часов до рассвета.

Сразу после завтрака Скрипач одел старика в поношенный темный костюм, который тому много лет назад подарил отец массы Уоллера. Всю другую его одежду сожгли, потому что тот, кто наденет одежду умершего, тоже скоро умрет. Так сказала Кунте Белл. Потом Като привязал тело к широкой доске, обтесанной с обеих сторон топором.

Чуть позже из большого дома пришел масса Уоллер с большой черной Библией. Процессия странным прерывистым шагом потянулась за повозкой, куда положили тело. Черные тихо пели песню, которой Кунта никогда прежде не слышал. Они пели всю дорогу до кладбища рабов. Кунта знал, что все они сторонятся этого места из страха перед «призраками» или «привидениями» – наверное, это что-то вроде африканских злых духов. Его народ тоже сторонился мест погребения, но из уважения к мертвым, которые не любят, чтобы их тревожили, а не из страха.

Масса Уоллер остановился с одной стороны от могилы, рабы с другой. Старая тетушка Сьюки начала молиться. Потом молодая рабыня Перл запела печальную песню: «Спеши домой, моя усталая душа… Сегодня я услышал зов небес… Спеши быстрей, моя усталая душа… мой грех прощен, и душа моя свободна…» Потом, склонив голову, заговорил масса Уоллер:

– Джозеф, ты был хорошим и верным слугой. Да благословит Господь твою душу и дарует тебе покой вечный. Аминь.

Кунта с удивлением узнал, что старого садовника звали Джозефом. Он подумал, а каким было его настоящее имя, имя его африканских предков, и к какому племени он приналежал. Наверное, даже сам садовник этого не знал. Джозеф умер так, как жил, не узнав, кем был на самом деле. Со слезами на глазах Кунта смотрел, как Като и его помощник опустили тело старика в землю, на которой он так долго работал. Когда земля стала сыпаться на его лицо и грудь, Кунта уже не мог сдержать слез. Женщины начали рыдать, а мужчины – кашлять и сморкаться.

Когда они молча возвращались с кладбища, Кунта думал, как сейчас убивались бы родственники и друзья умершего в Джуффуре, как они рыдали бы, катались в пыли в своих хижинах, а остальные жители деревни танцевали бы на улице, потому что африканские народы верят, что не бывает скорби без счастья, смерти без жизни. Это рассказывал ему отец, когда умерла его любимая бабушка Яйса. Он помнил, как Оморо тогда сказал ему: «Перестань плакать, Кунта». Оморо объяснил, что бабушка просто перешла в другой народ, который есть в любой деревне. Таких народов три: те, кто ушел к Аллаху, те, кто еще живет, и те, кому суждено родиться. Кунте захотелось сказать об этом Белл, но он знал, что она его не поймет. Сердце у него упало. Но потом он решил, что когда-нибудь объяснит это Киззи и расскажет ей о родине, которой она никогда не увидит.

Глава 72

Смерть садовника так сильно повлияла на Кунту, что Белл в конце концов решила поговорить с ним, когда Киззи легла спать.

– Послушай, Кунта, я знаю, как ты относился к садовнику, но не пора ли забыть об этом и продолжать жить?

Кунта непонимающе посмотрел на нее.

– Пора бы уже успокоиться. Ты не забыл, что в следующее воскресенье второй день рождения Киззи? Нельзя встречать его в таком состоянии.

– Все будет хорошо, – сказал Кунта, надеясь, что Белл не заметит, что он напрочь об этом забыл.

У него осталось пять дней на то, чтобы сделать Киззи подарок. К четвергу он вырезал из сосны красивую куклу мандинго, натер ее льняным маслом и сажей, а потом полировал, пока она не заблестела, как фигурки из черного дерева с его родины. Белл уже давно сшила дочке платье, а еще собиралась испечь шоколадный торт и украсить его двумя крохотными розовыми свечками. Тетушка Сьюки и сестра Мэнди должны были прийти к ним в воскресенье вечером. И тут приехал кучер массы Джона, Русби.

Белл пришлось прикусить язык, когда радостный масса вызвал ее, чтобы сообщить, что мисси Анна уговорила родителей позволить ей провести все выходные с дядюшкой. Она приедет завтра вечером.

– Приготовь гостевую комнату, – сказал масса. – И почему бы тебе не испечь к воскресенью торт или что-то такое? Племянница сказала мне, что у твоей дочки день рождения и ей хочется устроить праздник в своей комнате – только для них двоих. Анна спрашивала, можно ли им вместе переночевать в доме, я разрешил, так что устрой для дочки лежанку на полу в изножье кровати.

Когда Белл рассказала все Кунте, добавив, что торт, который она собиралась испечь, придется подать в большом доме, а не в их хижине, а Киззи будет так занята общением с мисси Анной, что устроить собственный праздник не удастся, он так разозлился, что не стал разговаривать с женой и даже смотреть на нее. Он выскочил из дома, пошел в амбар, где в стогу соломы спрятал свою куклу, и выбросил ее.

Кунта поклялся Аллаху, что с его Киззи никогда такого не случится – но что он мог сделать? Ему было так плохо, что он почти начал понимать, почему черные считают, что сопротивляться тубобу так же бессмысленно, как цветку пробиваться сквозь снег. Но потом, глядя на куклу, он вспомнил о черной женщине, которая разбила младенцу голову о каменную стену рынка рабов с криком: «Вы не сделаете с ней того, что сделали со мной!» Он схватил куклу за голову, чтобы швырнуть ее об стену, но потом опустил. Нет, он никогда такого не сделает. А что, если бежать? Даже Белл однажды говорила об этом. Решится ли она? А если решится, то удастся ли им это – в их возрасте, с его искалеченной ногой, с ребенком, который только начал ходить? Кунта давно уже не думал об этом, но теперь он знал весь округ так же хорошо, как саму плантацию. Может быть…

Опустив куклу, он поднялся и зашагал к хижине. Белл заговорила, как только он вошел, не дав ему и слова сказать:

– Кунта, я чувствую то же, что и ты! Но послушай меня! Лучше так, чем если она будет расти, как дети работников – вот взять хотя бы маленького Ноя. Он всего на два года старше Киззи, и его уже берут с собой пропалывать грядки. Неважно, что ты думаешь. Тебе придется с этим согласиться.

Кунта, как всегда, ничего не сказал, но за четверть века, проведенную на плантации, он многое видел и слышал. И он знал, что жизнь работника в поле равносильна жизни сельскохозяйственного животного. Он скорее умрет, чем приговорит дочь к такой судьбе.

Через несколько недель Кунта вернулся домой после поездки. Белл ждала его у дверей с чашкой холодного молока – он любил выпить молока после долгой дороги. Он сел в кресло-качалку и стал ждать ужина. Белл подошла к нему сзади и начала массировать спину в том самом месте, которое больше всего болело после дня, проведенного с поводьями в руках. Когда она поставила перед ним тарелку его любимого африканского жаркого, Кунта понял, что жена пытается его к чему-то подготовить. Он хорошо ее знал и даже не стал спрашивать. Во время ужина Белл тараторила больше, чем обычно, и исключительно о всяких мелочах. Он уже начал сомневаться, что она доберется до сути дела, но через час после ужина, когда они собирались ложиться спать, Белл замолчала, сделала глубокий вдох и положила руку ему на плечо. Кунта сразу понял, что это значит.

– Кунта, не знаю, как тебе сказать, так что скажу напрямую. Масса пообещал мисси Анне, что отпустит Киззи на целый день к массе Джону. Он сказал, чтобы ты отвез ее туда завтра.

Это было уже слишком. Кунта пришел в безумную ярость. Он сидел и спокойно смотрел, как его Киззи превращают в дрессированную комнатную собачку. Но теперь ее еще и из дома забирают, и он сам должен отвезти собачку к новому хозяину. Кунта закрыл глаза, пытаясь сдержать ярость, потом поднялся с кресла, отмахнулся от Белл и выскочил за дверь. Белл всю ночь пролежала без сна, а он всю ночь без сна просидел в конюшне. Оба плакали.

Следующим утром они приехали к дому массы Джона. Мисси Анна выбежала им навстречу – Кунта еле-еле успел высадить Киззи из экипажа. Она даже не попрощалась, с горечью подумал он, слыша за спиной заливистый детский смех. Он развернул лошадей и покатил к большой дороге.

После обеда Кунта уже несколько часов ждал массу возле большого дома примерно в двадцати милях от плантации массы Джона. Из дома вышел раб и сказал, что масса Уоллер на всю ночь остается у больной мисси, а Кунта пусть приезжает за ним на следующий день. Кунта мрачно подчинился. Он приехал к массе Джону и узнал, что мисси Анна упрашивает свою больную мать позволить Киззи остаться на ночь. К счастью, мать категорически отказала, сказав, что от их возни у нее разболелась голова. И вот Кунта уже ехал домой, а Киззи ерзала рядом с ним на узком кучерском сиденье.

Пока они ехали домой, Кунта неожиданно понял, что впервые остался наедине с дочерью с того самого вечера, когда назвал ей ее имя. Его охватило странное, нарастающее возбуждение, но в то же время он чувствовал себя немного глупо. Сумерки сгущались. Кунта много думал о своей ответственности перед первенцем, но сейчас не знал, что делать. Он поднял Киззи и усадил себе на колени. Неловко обнял ее, почувствовал ее ручки, ножки, головку. Девочка заерзала и с любопытством посмотрела на него. Он снова поднял ее, проверяя, сколько она весит. А потом очень осторожно вложил поводья в ее теплые маленькие ладошки. Киззи радостно засмеялась, и ее счастливый смех был для него самым восхитительным звуком в жизни.

– Ты – славная маленькая девочка, – сказал он ей. Киззи посмотрела на него. – Ты очень похожа на моего младшего брата Мади.

Киззи продолжала смотреть на него.

– Па! – сказал он, указывая на себя.

Киззи смотрела на его палец. Постучав себя по груди, Кунта повторил:

– Па!

Но девочка уже переключилась на лошадей. Она дернула за поводья и громко крикнула:

– Нооо!

Киззи явно подражала тому, что слышала от него. Она гордо улыбнулась ему, но лицо Кунты было настолько расстроенным, что ее улыбка быстро увяла. Всю остальную дорогу они ехали в молчании.

Через несколько недель они снова возвращались домой после второго визита к мисси Анне. Киззи наклонилась к Кунте, уперла свой маленький пухлый пальчик в его грудь и лукаво проговорила:

– Па!

Кунта был в восторге.

– Ее то му Киззи лех! – сказал он, беря пальчик дочери и указывая на нее. – Твое имя – Киззи! – Он помолчал и повторил: – Киззи!

Узнав свое имя, девочка заулыбалась. Кунта указал на себя:

– Кунта Кинте.

Но этого для Киззи было слишком много. Она указала на него:

– Па!

На этот раз заулыбались оба.

Летом Кунта страшно радовался тому, как быстро Киззи учит новые слова – и как ей нравится кататься вместе с отцом. Он начал думать, что надежда еще есть. А потом Киззи как-то раз повторила пару слов на мандинго, когда осталась вдвоем с Белл. Белл отправила девочку ужинать к тетушке Сьюки, а сама стала ждать Кунту.

– Ты совсем ума лишился?! – закричала она. – Уж давно мог бы запомнить: все это принесет нам серьезные неприятности! Вбей в свою дубовую башку: она не африканка!

Кунта никогда еще не был так близок к тому, чтобы ударить Белл. Мало того, что она нанесла ему смертельное оскорбление, повысив голос на мужа. Хуже того – она отреклась от его крови и его семени. Неужели человек не может произнести слова на родном языке, не опасаясь наказания со стороны тубобов? Но что-то остановило Кунту. Он сдержался и не дал волю гневу. Белл могла бы запретить ему брать Киззи с собой. Но потом он подумал, что она не сможет этого сделать, не объяснив массе причину, а назвать причину она не осмелится. И все же он уже горько сожалел, что решил жениться на женщине, рожденной в землях тубобов.

На следующий день Кунта ждал массу, который приехал к пациентке на соседнюю плантацию, и другой кучер рассказал ему о Туссене. Этот бывший раб создал большую армию черных повстанцев на Гаити и успешно сражался не только с французами, но и с испанцами и англичанами. Кучер сказал, что военному делу Туссен научился по книгам о знаменитых военачальниках прошлого – об Александре Великом и Юлии Цезаре, а книги эти дал ему его бывший масса, которому удалось бежать с Гаити в Новые Соединенные Штаты. За несколько месяцев Туссен стал для Кунты настоящим героем, уступавшим лишь легендарному воину мандинго, Сундиате. Кунта не мог дождаться, когда доберется до дома и расскажет эту удивительную историю остальным.

Рассказать он забыл. Белл встретила его на конюшне. Она сказала, что Киззи вернулась домой с лихорадкой и вся покрытая сыпью. Масса сказал, что это «свинка». Кунта очень встревожился, но Белл объяснила, что это обычная детская болезнь. А узнав, что мисси Анне велели держаться подальше от Киззи, пока та не поправится – не меньше двух недель, – Кунта даже обрадовался. Но Киззи проболела всего несколько дней, когда кучер массы Джона, Русби, привез ей нарядную тубобскую куклу от мисси Анны. Киззи в нее просто влюбилась. Она сидела в постели, обнимала куклу, укачивала ее и радостно восклицала, прикрыв глаза от восторга:

– Она такая красивая!

Кунта выскочил из хижины и бросился в амбар. Кукла все еще лежала там, где он ее бросил несколько месяцев назад. Кунта вытер ее рукавом, принес в хижину и сунул в руки Киззи. Девочка засмеялась от радости, увидев куклу. Игрушка понравилась даже Белл. Но Кунта уже через несколько минут понял, что тубобская кукла нравится ребенку больше. Впервые в жизни он по-настоящему разозлился на дочь.

Не порадовало его и то, как радостно встретились девочки после нескольких недель разлуки. Они действительно скучали. Хотя порой Кунте приказывали отвезти Киззи в дом массы Джона, но все знали, что мисси Анна больше любит приезжать к дяде, потому что мать ее вечно жаловалась на шум. Она твердила, что у нее начинает болеть голова, а то и пыталась упасть в обморок – в качестве последнего довода. Об этом Кунте рассказала повариха Омега. Но противостоять энергичной дочери ей не удавалось.

Русби рассказал Белл, что его миссис однажды кричала на девочек: «Вы ведете себя как ниггеры!», а мисси Анна тут же ответила: «Ниггеры гораздо веселее нас, потому что им не о чем беспокоиться!» А вот массе Уоллеру детские шалости доставляли удовольствие. Кунте редко удавалось подъехать к дому по парадной аллее, не услышав хохота и крика девочек, которые носились по дому, двору, саду и даже – несмотря на все запреты Белл – птичнику, свинарнику и амбару. Они забегали даже в незапертые хижины рабов.

Как-то днем, когда Кунта куда-то повез массу, Киззи привела мисси Анну в свою хижину и показала ей флягу с камешками Кунты. Она нашла ее, пока сидела дома со свинкой. Но в тот момент, когда Киззи уже собиралась высыпать камешки, в хижину вошла Белл.

– Не трогай папины камешки! По ним он узнает, сколько ему лет!

На следующий день Русби привез массе письмо от брата. Через пять минут масса Уоллер вызвал Белл в гостиную. Резкий тон его напугал Белл еще в кухне.

– Мисси Анна рассказала родителям, что она видела в вашей хижине. Что это за африканское вуду? Почему твой муж каждое полнолуние кладет во флягу камень? – сурово спросил он.

Белл растерялась:

– Камень? Камень, масса?

– Ты отлично знаешь, о чем я говорю!

Белл выдавила из себя нервный смешок:

– О, понимаю, о чем вы говорите. Это пустяки, масса, это не вуду. Старый африканский ниггер просто не умеет считать – и все, масса. Каждое новолуние он кладет камешек во флягу, чтобы знать, сколько ему лет!

Все еще хмурый масса Уоллер жестом отпустил Белл на кухню. Через десять минут она прибежала в хижину, стащила Киззи с колен Кунты и отшлепала ее по попе с криком:

– Никогда больше не приводи сюда эту девчонку! Я шею тебе сверну, слышишь!

Отправив плачущую Киззи в постель, Белл не сразу успокоилась.

– Я знаю, что в твоей фляге с камешками нет ничего плохого, – сказала она. – Но я тебе говорила, все африканское приносит неприятности! А масса никогда ничего не забывает!

Кунту охватила такая ярость, что он даже ужинать не стал. Он возил массу почти каждый день более двадцати дождей. Он был поражен и взбешен тем, что у хозяина могли возникнуть какие-то подозрения только из-за того, что он считает свой возраст, кидая камешки во флягу.

Прошло две недели, прежде чем напряженность ослабла и мисси Анна снова стала встречаться с подружкой. Они вели себя так, словно ничего не случилось. Кунта уже почти сожалел о своей несдержанности. Когда созрели ягоды, девочки стали бегать вдоль увитых лианами изгородей, выискивая полянки с дикой клубникой. Домой они возвращались с полными ведерками ягод. Их руки и губы были малиновыми от сладкого сока. А иногда они находили другие сокровища – ракушку улитки, гнездо крапивника или проржавевший старинный наконечник стрелы. Все это они демонстрировали Белл, а потом прятали где-то в тайне от всех и отправлялись лепить куличики. Днем они заявлялись на кухню, все измазанные грязью, и Белл отправляла их на улицу мыться у колодца. А потом веселая парочка сидела на кухне и уплетала то, что Белл приготовила для них. После обеда девочки укладывались спать. Если мисси Анна оставалась ночевать, то после ужина с массой она сидела с ним до самой ночи, а потом он отправлял ее к Белл сообщить, что настало время вечерней сказки. Белл приводила столь же уставшую Киззи и рассказывала девочкам сказки о приключениях братца Кролика и братца Лиса – бедолага Лис вечно ухитрялся перехитрить самого себя.

Эта укрепляющаяся дружба между девочками расстраивала Кунту еще больше, чем раньше. Да, отчасти он был рад, что у Киззи такое беззаботное и веселое детство. Он даже соглашался с Белл, что быть домашней любимицей тубобов лучше, чем провести всю жизнь в поле. Но он был уверен, что и тогда, и сейчас Белл с неловкостью смотрит, как девочки бегают и играют вместе. Он точно знал, что хотя бы порой Белл чувствует и боится того же, что и он. Вечерами он смотрел, как она качает Киззи на коленях и напевает какую-то свою песню про Иисуса, и чувствовал, что она боится за свою девочку. Белл всматривалась в сонное личико Киззи, словно хотела предупредить ее, чтобы та не привязывалась к тубобам, сколь бы милыми и славными они ни были. Киззи была слишком мала, чтобы это понять, но Белл слишком хорошо знала, какую боль и несчастья несет доверие к тубобам. Разве не они продали ее, разлучив с двумя дочками? Трудно было даже предположить, что ждет Киззи – что ждет его и Белл. Но Кунта точно знал: Аллах жестоко отомстит любому тубобу, который решит причинить боль их Киззи.

Глава 73

Каждый месяц Кунта дважды по воскресеньям возил массу в церковь Уоллеров, примерно за пять миль от плантации. Скрипач говорил ему, что такие церкви есть не только у Уоллеров, но и у других важных белых семей. Кунта с удивлением увидел, что на службу приходят и менее состоятельные белые семьи и даже белая шваль – они являлись босиком, а ботинки, связанные шнурками, несли на плече. Ни масса, ни другие важные белые, как их называла Белл, никогда не останавливались, чтобы подвезти этих людей, и Кунта был этому рад.

Все собравшиеся слушали длинную монотонную проповедь, так же нудно пели и молились. Когда все заканчивалось, люди по одному выходили на улицу и пожимали руку проповеднику. Кунта с изумлением видел, что и белая шваль, и важные белые улыбались и приподнимали свои шляпы в знак приветствия. Они вели себя так, словно принадлежность к белой расе их объединяла. Но когда они устраивались на пикник под деревьями, то всегда располагались по разные стороны церковного двора – соответственно своему происхождению.

Пока Кунта ждал и вместе с другими кучерами наблюдал за этим торжественным ритуалом, Русби довольно громко, чтобы все услышали, сказал:

– Похоже, еда белым людям нравится не больше, чем их молитвы.

Кунта подумал, что за все годы, что он знает Белл, он всегда отговаривался какими-то важными делами, чтобы не идти с ней на ее Иисусовы собрания в деревне рабов. Но из амбара до него всегда доносились завывания и крики черных. И он подумал, что если и есть в тубобах что-то заслуживающее восхищения, так это их манера молиться – тихая и спокойная.

Примерно через неделю Белл напомнила Кунте о большом молитвенном собрании, которое она намеревалась посетить в конце июля. Это было очень важное ежегодное летнее событие в жизни черных. Кунта знал о нем, но каждый раз находил предлог, чтобы не участвовать. Теперь же он удивился тому, что Белл все же решилась обратиться к нему. Он мало знал о том, что происходит на таких собраниях – они были связаны с языческой религией Белл, и ему не хотелось в них участвовать. Но Белл настаивала.

– Я знаю, что тебе всегда некогда, – саркастически заметила она, – поэтому решила сказать заранее, чтобы ты мог все спланировать.

Умного ответа Кунте придумать не удалось. Ссориться с женой тоже не хотелось, поэтому он просто сказал, что подумает, хотя и не собирался туда идти.

За день до собрания, когда он отъезжал от парадного входа большого дома после очередной поездки в город, масса сказал:

– Тоби, завтра экипаж мне не понадобится. Но я позволил Белл и другим женщинам пойти на молитвенное собрание. Разрешаю тебе отвезти их всех в повозке.

Кипя от гнева, Кунта привязал лошадей за амбаром и, даже не распрягая их, направился прямо в хижину. Он был уверен, что все это устроила Белл. Жена, увидев выражение его лица, сразу же сказала:

– Я не могла придумать другого способа, чтобы заманить тебя на крестины Киззи.

– Куда?

– На крестины. Это означает, что она входит в церковь.

– В какую церковь? В эту вашу религию Господа?

– Не начинай. Я тут ни при чем. Мисси Анна уговорила своих родителей брать Киззи в их церковь по воскресеньям. Они сидят позади, а родители молятся впереди. Но Киззи не может входить в церковь белых людей, если ее не окрестят.

– Значит, она не будет ходить в церковь!

– Ты что, до сих пор не понял, Африканец?! Это честь – ходить в их церковь. Откажись – и мы с тобой оба отправимся собирать хлопок.

На следующее утро Кунта повез женщин на собрание. Он сидел, выпрямившись, не обращая никакого внимания даже на свою веселую дочурку. Киззи сидела на коленях матери, между другими женщинами и их корзинами для пикников. Какое-то время они просто болтали, потом начали петь: «Мы поднимаемся по лестнице Иакова… Мы поднимаемся по лестнице Иакова… мы поднимаемся по лестнице Иакова… солдаты Креста…» Все это было так отвратительно для Кунты, что он даже стал нахлестывать мулов. Повозка поехала быстрее, подскакивая на ухабах, а женщины повалились друг на друга. Но он не мог делать это достаточно часто, чтобы они замолчали. Он слышал тоненький голосок Киззи – девочка с удовольствием подпевала женщинам. Тубобам не придется красть его ребенка, с горечью думал Кунта, ведь жена сама готова отдать его им.

С других плантаций съезжались такие же полные повозки. Все радостно здоровались, махали друг другу, а Кунта с каждой минутой мрачнел. Когда они добрались до места собрания – цветущего, покатого луга, – он довел себя до того, что практически не видел десятка повозок, которые уже приехали, и тех, что еще только подъезжали со всех сторон. Каждая повозка останавливалась, ее пассажиры с шумом и криками вылезали на землю. Белл и другие женщины целовались и обнимались с вновь прибывшими. Кунта постепенно понял, что никогда еще не видел такого большого собрания черных в землях тубобов. После этого он стал наблюдать за происходящим более внимательно.

Женщины распаковывали свои корзинки с едой в рощице, а мужчины стали собираться у небольшого холма в центре луга. Кунта вкопал в землю столб, привязал к нему мулов и уселся за повозкой – но так, чтобы видеть все происходящее. Через какое-то время все мужчины уселись на землю возле холма очень близко друг к другу – все, кроме четырех самых старших; они остались стоять. Потом, словно по какому-то заранее условленному сигналу, самый старший – очень черный и худой, с седой бородой – неожиданно откинул голову назад и громко возопил, обращаясь туда, где находились женщины:

– Говорю я, дети ИИСУСА!

Не в силах поверить своим глазам и ушам, Кунта наблюдал, как все женщины резко повернулись и хором выкрикнули:

– Да, Господь!

После этого они, толкаясь, поспешили усесться позади собравшихся мужчин. Кунта поразился: почти так же жители Джуффуре рассаживались на совете старейшин, который собирался каждую луну.

Старик снова закричал:

– Говорю я, все ли вы дети ИИСУСА?

– Да, Господь!

Трое стариков выступили вперед и по очереди прокричали:

– Придет время, и мы все будем лишь рабами ГОСПОДА!

– Да, Господь!

– Готовьтесь, Иисус, ГОТОВЬТЕСЬ!

– Да, Господь!

– Знаете, что Бог Отец сказал мне только что? Он говорит: «НИКТО для него не чужой!»

Собравшиеся закричали, повторяя то, что только что сказал самый старый из четырех. Кунта с удивлением почувствовал, что происходящее начинает его захватывать. Потом люди успокоились, и он смог расслышать то, что говорил седобородый:

– Чада Божии, есть земля ОБЕТОВАННАЯ! Туда идут все, кто верит в НЕГО! Уверуйте, и будете ЖИТЬ там вечно!

Старик вскоре взмок. Он размахивал руками, тело его содрогалось, голос дрожал от переполнявших его чувств.

– Библия учит нас, что агнец и лев возлягут ВМЕСТЕ! – Старик откинул голову назад и воздел руки к небу: – И не будет БОЛЬШЕ ни масс, ни рабов! Все будут ЧАДАМИ ГОСПОДНИМИ!

Неожиданно какая-то женщина вскочила и стала кричать:

– О Иисус! О Иисус! О Иисус! О Иисус!

Это стало сигналом для остальных. Через минуту два десятка женщин уже кричали и дергались. Кунта вспомнил, как Скрипач однажды говорил ему, что на некоторых плантациях, где хозяева запрещают рабам молиться, черные закапывают в ближайшем лесу большой железный котел и те, кто хочет помолиться, идут в лес, опускают голову в котел и кричат. Котел приглушает звуки, и ни масса, ни надсмотрщик их не слышат.

Пока Кунта думал об этом, Белл оказалась среди извивающихся и кричащих женщин. Это стало для него настоящим потрясением. Одна из женщин выкрикнула: «Я – чадо БОЖИЕ!» – и рухнула на землю как подкошенная. Она так и осталась лежать, содрогаясь всем телом. Другие женщины присоединились к ней и стали извиваться и стонать на траве. Женщина, которая только что содрогалась всем телом, неожиданно выпрямилась, замерла на месте и продолжала кричать: «О Господь! О Иисус!»

Кунта точно знал, что ни одна из них не собиралась этого делать. Все происходило само по себе. Люди просто чувствовали это. Точно так же его народ плясал ради духов в Джуффуре – каждый делал то, чего требовала его душа. Когда крики и визг стали стихать, Кунта понял, что так же заканчивались танцы в Джуффуре – полным изнеможением. Он видел, что эти люди тоже испытывали глубокое облегчение и примирение с самими собой.

Люди один за другим поднимались с земли и перекрикивались:

– Сегодня спина моя совсем разболелась, и я говорил с Господом. Он сказал мне: «Выпрямись!» И теперь спина не болит!

– Я не знал Господа моего Иисуса, пока Он не спас мою душу, и теперь я всю свою любовь посвящаю Ему!

В конце концов один из стариков стал читать молитву. Затем все хором прокричали «Аминь» и громко, с большим воодушевлением запели: «У меня есть ботинки, у тебя есть ботинки, у всех чад Божиих есть ботинки! Когда мы пойдем на небеса, мы наденем ботинки и пойдем к Господу на небеса! Небеса! Нет небес на земле! Небеса! Небеса! Я пойду к Господу на небеса!»

С песней люди поднимались с земли и очень медленно ступали за седовласым проповедником, который спустился с холма и пошел по лугу. Когда песня закончилась, все оказались на берегу пруда. Проповедник повернулся лицом к собравшимся, трое старейшин встали рядом с ним. Он воздел руки к небу:

– А теперь, братья и сестры, пришло время для грешников, кто не очистился, смыть свои грехи в реке ИОРДАН!

– О да! – закричала женщина на берегу.

– Настало время загасить адский огонь в святых водах ЗЕМЛИ обетованной!

– О да! – закричал еще кто-то.

– Все, кто готов погрузиться во имя души своей и воспрять с Господом, стойте. Сядьте те, кто крещен или еще не готов идти к Иисусу.

Кунта с удивлением увидел, что все, кроме двенадцати или пятнадцати человек, сели. Люди подошли к воде, проповедник и четверо старейшин вошли прямо в пруд. Когда вода достигла их бедер, они остановились и повернулись.

Обращаясь к девочке-подростку, которая стояла первой, проповедник спросил:

– Ты готова, дитя?

Девочка кивнула.

– Тогда иди вперед! – воскликнул проповедник.

Двое старейшин взяли девочку за руки и повели в пруд, где присоединились к остальным. Проповедник положил правую руку ей на лоб, другой старейшина схватил ее сзади за плечи, а еще двое мужчин держали ее за руки. Проповедник произнес:

– О Господь, омой и очисти это дитя!

Он толкнул девочку в грудь, старейшина, стоявший сзади, надавил ей на плечи, и девочка с головой ушла под воду.

По поверхности пошли пузыри, девочка билась в воде, а старейшины возвели глаза к небу и крепко ее держали. Девочка забилась еще сильнее, мужчины уже с трудом удерживали ее под водой.

– ПОЧТИ! – прокричал проповедник, простирая руку над бьющейся девочкой. – ПОРА!

Мужчины вытащили задыхающуюся девочку из воды. Она отплевывалась, хватала ртом воздух и продолжала биться. Мужчины почти вынесли ее из пруда и передали в руки матери, ожидавшей ее на берегу.

Настала очередь следующего – юноши лет двадцати. Он смотрел на проповедника, не скрывая ужаса, не в силах сдвинуться с места. Его пришлось почти тащить. Кунта разинув рот смотрел, как людей по очереди заводят в пруд и подвергают этому невероятному ритуалу. За юношей шел мужчина средних лет, потом девочка лет двенадцати, потом пожилая женщина, которая с трудом двигалась… Почему они это делают? Что за жестокий Господь требует таких страданий для тех, кто готов поверить в него? Как наполовину утопленный человек может избавиться от зла? Разум Кунты кипел от вопросов – и ни на один он не находил ответа. И вот последний из цепочки, отплевываясь, вышел из воды.

Наверное, все кончилось, подумал Кунта. Но проповедник, утерев лицо влажным рукавом, заговорил снова.

– Есть ли среди вас те, кто хочет посвятить своих детей ИИСУСУ в этот святой день?

Четыре женщины поднялись – и первой среди них оказалась Белл. За руку она держала Киззи.

Кунта выскочил из-за повозки. Они не могут! Но потом он увидел, как Белл идет к берегу пруда, и пошел туда – сначала медленно и неуверенно, потом все быстрее и быстрее. Проповедник обратился к Белл. Она наклонилась, подняла Киззи на руки и быстро пошла в воду. Впервые за двадцать пять лет с того дня, как ему чуть не отрубили ногу, Кунта бросился бежать. Но когда он добежал до пруда, нога его подвела. Белл стояла в воде рядом с проповедником. Кунта хватал ртом воздух, пытаясь позвать жену. И тут проповедник заговорил:

– Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь, чтобы приветствовать нового агнца в стаде! Как имя ребенка, сестра?

– Киззи, достопочтенный.

– О Господь… – начал проповедник, кладя левую руку под затылок Киззи и закрывая глаза.

– Нет! – хрипло выкрикнул Кунта.

Голова Белл дернулась, она гневно посмотрела на Кунту. Проповедник переводил взгляд с него на нее и обратно. Киззи захныкала.

– Тшшш, малышка, – прошептала Белл.

Кунта почувствовал устремленные на него враждебные взгляды. Все замерли.

Тишину нарушила Белл:

– Все хорошо, достопочтенный. Это мой муж-африканец. Он не понимает. Я объясню ему позже. Продолжайте.

Кунта не мог даже говорить. Проповедник пожал плечами, повернулся к Киззи, закрыл глаза и начал снова:

– О Господь, этой святой водой благослови это дитя… Как ее зовут, сестра?

– Киззи.

– Благослови это дитя Киззи и приведи ее благополучно в Землю обетованную! – Проповедник окунул правую руку в воду, капнул несколько капель на лицо Киззи и возгласил: – АМИНЬ!

Белл повернулась и пошла к берегу, держа Киззи на руках. Она вышла из воды и, вся мокрая, стояла перед мужем. Кунте стало страшно стыдно. Он чувствовал себя очень глупо. Кунта стоял, опустив глаза, потом поднял их на Белл – ее глаза были влажными. От слез? Белл передала Киззи ему.

– Все хорошо. Она просто мокрая, – сказал Кунта, поглаживая щечки Киззи шершавой рукой.

– Все кончилось, а ты, наверное, голодный. Я знаю. Пошли поедим. Я принесла жареного цыпленка и фаршированные яйца со сладким заварным кремом – ты их очень любишь.

– Неплохо, – проворчал Кунта.

Белл взяла его за руку, и они медленно пошли через луг туда, где на траве в тени большого грецкого ореха стояла их корзинка для пикника.

Глава 74

Как-то вечером Белл выговаривала Киззи:

– Тебе уже семь лет! Многие дети в твоем возрасте уже работают каждый день – хоть на Ноя посмотри! И тебе пора помогать мне в большом доме!

Уже зная, как к этому относится отец, Киззи неуверенно посмотрела на Кунту.

– Ты слышала, что сказала твоя мамми, – без особой убежденности произнес он.

Белл уже обсуждала это с ним, и он вынужден был согласиться, что Киззи стоит заняться какой-то работой на глазах у массы Уоллера, а не быть всего лишь игрушкой мисси Анны. Ему и самому нравилось, что Киззи будет полезна, потому что в Джуффуре матери учили девочек этого возраста разным навыкам, чтобы потом их отцы могли потребовать у потенциальных мужей приличную цену за хороших невест. Но он знал, что Белл не ждет от него поддержки в том, что приблизит Киззи к тубобам – и еще больше отдалит от него и его наследия, которое он все еще на-деялся передать дочери. Через несколько дней Белл сказала, что Киззи уже учится полировать серебро, скоблить полы, натирать воском мебель и даже застилать постель массы. Кунта с трудом разделил ее гордость подобными достижениями. Но увидев, что его дочь выливает белый эмалированный ночной горшок, которым пользовался масса, а потом моет его, он просто вскипел от ярости. Сбылись худшие его страхи.

Не нравились ему и советы, которые Белл давала Киззи, готовя ее к роли горничной.

– А теперь послушай-ка меня хорошенько! Не каждому ниггеру выпадает шанс работать для важных белых людей, как наш масса. Это ставит тебя выше остальных детей. Теперь ты должна научиться понимать, чего хочет масса, чтобы ему не нужно было даже говорить. Ты будешь подниматься рано утром вместе со мной, потому что масса так делает. А потом я буду учить тебя, как служить ему – всегда будешь поступать так, как я. Сначала я покажу тебе, как выбивать пыль из его пальто и брюк, когда будешь вывешивать их на улице. Нужно быть осторожной, чтобы не повредить и не поцарапать пуговицы…

И такие наставления Белл давала Киззи часами. Кунте казалось, что она постоянно твердит о своих обязанностях, вдаваясь в самые немыслимые детали.

– Когда будешь чистить его ботинки, – сказала Белл Киззи как-то вечером, – нужно будет смешать в банке пиво с сажей и добавить немного сладкого карамельного масла. Оставишь банку на ночь, потом хорошенько ее потрясешь – и можно чистить черные ботинки, чтобы они блестели как стекло.

Кунта не мог этого выносить и скрывался в хижине Скрипача. Но прежде чем уйти, успевал услышать еще один бесценный совет по домоводству:

– Возьмешь чайную ложку черного перца и коричневого сахара. Добавишь немного коровьих сливок и поставишь в блюдце в комнате – и тогда там ни одной мухи не останется! А намокшие обои лучше всего чистить, натирая их крошками сухого бисквита!

Киззи внимательно слушала мать и не обращала внимания на недовольство отца. Через несколько недель Белл сказала, что масса похвалил каминную решетку, которую начистила Киззи.

Но когда на плантацию приезжала мисси Анна, массе не приходилось говорить Киззи, что та освобождена от работы. Девочки, как всегда, носились, хохотали, качались на качелях, играли в прятки и другие, придуманные ими самими игры. Они «играли по-негритянски» – разрезали спелый арбуз и выедали его прямо из корки. Девочки все перемазались и даже платья испортили. Белл отшлепала Киззи. Досталось даже мисси Анне:

– Вы же, мисси, воспитанная девочка! Вам десять лет! Вы в школу скоро пойдете! Вы должны вести себя как настоящая мисси!

Хотя Кунта больше не говорил о своем недовольстве, но, когда приезжала мисси Анна, Белл было очень трудно общаться с мужем. Он злился целый день и после того, как девочка уезжала. Но когда Кунте приказывали отвезти Киззи в дом массы Джона, ему было трудно сдержать свою радость: ведь он снова сможет остаться наедине со своей девочкой в экипаже. К этому времени Киззи начала понимать, что все сказанное в экипаже касается только их двоих, поэтому Кунта постепенно начал рассказывать ей о своей родине, не боясь, что об этом узнает Белл.

На пыльных дорогах Спотсильвании Кунта рассказывал Киззи, как на мандинго называются разные вещи, мимо которых они проезжали. Указывая на дерево, он говорил «йиро», на дорогу – «сило». Когда они проезжали мимо пасущейся коровы, Кунта говорил «нинсемусо», а на мостике – «сало». Однажды они попали под дождик, и Кунта крикнул «санйо», указывая на струйки дождя, а когда снова вышло солнце, он указал на него и сказал «тило». Киззи внимательно следила за его губами, когда он произносил каждое слово, а потом пыталась повторить – она повторяла слова снова и снова, пока у нее не получалось правильно. Скоро она уже сама стала указывать на разные вещи и спрашивать, как они называются на мандинго. Однажды они только выехали из тени большого дома, когда Киззи ткнула отца в бок, постучала пальцем над ухом и прошептала:

– А как ты называешь мою голову?

– Кунго, – прошептал в ответ Кунта.

Киззи накрутила волосы на палец, и Кунта сказал «кунтиньо». Она ущипнула себя за нос, он сказал «нунго». Она дернула себя за ухо, он сказал «туло». Хихикая, Киззи задрала ногу и пошевелила большим пальцем.

– Синкумба! – воскликнул Кунта.

Ухватив дочку за игривый указательный палец и зажав его, он сказал:

– Булокондинг!

Коснувшись ее рта, он сказал «да». А потом Киззи схватила отца за указательный палец и направила на него.

– Па! – воскликнула она.

В ту минуту сердце Кунты буквально разрывалось от любви.

Указав на небольшую болотистую речушку, через которую они переехали чуть позже, Кунта сказал:

– Это болонго.

Он рассказал, что на родине жил рядом с речкой Камби Болонго. Когда они вечером снова проезжали мимо этой речки, Киззи ткнула в ту сторону пальцем и закричала:

– Камби Болонго!

Конечно, она не поняла, когда отец попытался объяснить ей, что эта река Маттапони, а не Гамбия. Но ему было очень приятно, что дочка запомнила название, а все остальное было неважно. Кунта рассказал, что Камби Болонго гораздо больше, быстрее и мощнее этой мелкой речушки. Он хотел рассказать, как почитает его народ великую реку – дарительницу жизни, символ плодородия, но не сумел подобрать нужные слова. Поэтому он рассказал о рыбе, которая водится в Камби Болонго: о мощном, крупном куджало, который иногда запрыгивает прямо в лодки. А еще он рассказал о живом ковре из птиц. Птицы плавают по реке, пока какой-нибудь мальчишка не решит искупаться и не плюхнется прямо в воду с берега. И тогда птицы поднимаются и заполняют все небо. И с неба сыплются перья, словно хлопья снега. Кунта рассказал о том, что слышал от бабушки Яйсы: как Аллах наслал на Гамбию полчища саранчи, такие огромные, что за ними не было видно солнца. И саранча пожрала всю зелень, пока ветер не сменился и не унес насекомых в океан, где они упали в воду и стали пищей для рыб.

– А у меня есть бабушка? – спросила Киззи.

– Даже две – моя мамми и мамми твоей мамми.

– А почему они не живут с нами?

– Они не знают, где мы, – ответил Кунта. – Ты знаешь, где мы?

– Мы в экипаже, – ответила Киззи.

– Я спрашиваю, где мы живем.

– У массы Уоллера.

– А где это?

– Здесь! – ответила Киззи, указывая на дорогу. Тема ей наскучила, и она попросила: – Расскажи мне еще о жуках, живущих там, откуда ты приехал.

– Там живут большие красные муравьи. Они умеют пересекать реки на листьях и ведут настоящие войны, шагая, как солдаты. А еще они строят большие дома, выше любого мужчины.

– Страшно! Ты наступал на них?

– Не нужно этого делать. Каждое существо имеет такое же право жить, как и ты. Даже трава живая, и у нее есть душа, как и у людей.

– Тогда я больше не буду ходить по траве. Я останусь в экипаже.

Кунта улыбнулся:

– Там, где я жил, не было экипажей. Мы везде ходили пешком. Однажды я четыре дня шел со своим паппи от Джуффуре до новой деревни моих дядьев.

– А что такое Джуф-фу-ре?

– Я уж со счета сбился, сколько раз говорил тебе, что я – из Джуффуре.

– Я думала, ты из Африки. Эта Гамбия, про которую ты говорил, она же в Африке?

– Гамбия – это страна в Африке. Джуффуре – деревня в Гамбии.

– А где это, паппи?

– За большой водой.

– А большая вода очень большая?

– Такая большая, что пересечь ее можно только за четыре луны.

– Четыре – что?

– Четыре луны. Ты говоришь «четыре месяца».

– А почему ты не говоришь «четыре месяца»?

– Потому что на моем языке это называется «луны».

– А как ты называешь «год»?

– Дождь.

Киззи задумалась и замолчала.

– А как ты пересек большую воду?

– На большой лодке.

– Больше, чем та лодка, с которой мужчины ловят рыбу?

– Больше. На ней помещалась сотня мужчин.

– А как же она не потонула?

– Хотел бы я, чтобы она потонула.

– Почему?

– Потому что все мы там заболели и думали, что вот-вот умрем.

– А почему вы заболели?

– Потому что лежали там в грязи практически друг на друге.

– А почему вы не ходили?

– Тубобы заковали нас.

– А кто такие тубобы?

– Белые люди.

– А почему они вас заковали? Вы в чем-то провинились?

– Я пошел в лес рядом с моей деревней Джуффуре, чтобы найти дерево и сделать барабан, а они схватили меня и увезли.

– А сколько лет тебе было?

– Семнадцать.

– А они спросили у твоих мамми и паппи, можно ли тебе уехать?

Кунта даже глаза вытаращил:

– Посмотрел бы я на них, если бы они спросили. Моя семья до сих пор не знает, где я.

– А у тебя были братья и сестры?

– У меня было три брата. Может быть, уже больше. Они уже все выросли, и у них, наверное, есть дети, как ты.

– А мы когда-нибудь к ним поедем?

– Мы никуда не можем поехать.

– Мы же сейчас едем.

– Да, едем к массе Джону. Если мы не приедем, они пошлют за нами собак после заката.

– Потому что они за нас волнуются?

– Потому что мы им принадлежим, как эти лошади.

– Как я принадлежу тебе и мамми?

– Ты наша дочка. Это другое.

– Мисси Анна хочет, чтобы я была ее.

– Ты не игрушка, чтобы она с тобой играла.

– Я тоже с ней играю. Мисси Анна сказала, что она – мой лучший друг.

– Ты не можешь быть ей другом. Только рабом.

– Почему, паппи?

– Потому что друзья не владеют друг другом.

– А разве вы с мамми не принадлежите друг другу? Разве вы все не друзья?

– Это не то же самое. Мы принадлежим друг другу, потому что хотим этого, потому что любим друг друга.

– Я тоже люблю мисси Анну и хочу принадлежать ей.

– Не получится.

– Почему?

– Это не принесет тебе счастья.

– Тебе тоже. Я знаю, что ты несчастлив.

– Ну хватит об этом! – оборвал дочку Кунта.

– Паппи, – воскликнула она, – я никогда не расстанусь с тобой и мамми!

– Малышка, мы тоже тебя никуда не отпустим!

Глава 75

Как-то вечером кучер родителей массы Уоллера привез приглашение из Энфилда на ужин в честь важного бизнесмена из Ричмонда, который остановился у них по пути во Фредериксберг. Когда Кунта привез массу, уже стемнело. Возле большого дома стояло с десяток других экипажей.

Хотя за восемь лет, прошедших со времени их с Белл свадьбы, он здесь часто бывал, но лишь в последние месяцы толстая черная повариха Хатти, которая всегда была так сурова, наконец-то решила с ним заговорить – после того как Кунта как-то раз привез мисси Анну вместе с Киззи в Энфилд. Поэтому он пошел на кухню поздороваться и что-нибудь перекусить. Хатти вместе с помощницей и четырьмя подавальщицами занималась последними приготовлениями к ужину. Кунта по-думал, что никогда еще не видел в таком количестве кастрюль и сковородок с едой.

– Как там твоя маленькая булочка? – спросила Хатти, пробуя что-то из кастрюли и принюхиваясь.

– Все хорошо, – ответил Кунта. – Белл учит ее готовить. Как-то вечером она удивила меня яблочным пирогом – сама приготовила.

– Ох уж эти малышки! Скоро я буду есть ее стряпню, а не она мою. В последний раз она опустошила у меня полбанки имбирного печенья.

Бросив последний взгляд на три соблазнительных хлеба, которые пеклись в печи, Хатти повернулась к старшей подавальщице в накрахмаленном фартуке и сказала:

– У нас все готово. Иди скажи миссис.

Женщина скрылась за дверью, а Хатти обратилась к трем остальным:

– Если вы хоть каплю супа прольете на мои лучшие скатерти, когда будете ставить супницы, я задам вам трепку. Приступай к работе, Перл. – Эти слова относились уже к помощнице, девочке-подростку. – Выдай им зелень турнепса, сладкую кукурузу, тыкву и окру в фарфоровых салатницах, а я выложу седло барашка на разделочную доску.

Через несколько минут первая подавальщица вернулась. Она что-то прошептала Хатти на ухо и тут же убежала. Хатти повернулась к Кунте:

– Помнишь, несколько месяцев назад один торговый корабль рыскал где-то по большой воде? Из Франции?

Кунта кивнул:

– Скрипач говорил, что президент Адамс так взбесился, что послал весь флот Новых Соединенных Штатов, чтобы поймать их.

– Ну так они их поймали. Лувина только что слышала. Этот человек из Ричмонда говорил, что они потопили восемьдесят кораблей, принадлежавших Франции. Белые так радуются, что вот-вот начнут плясать и петь о том, как задали этой Франции жару.

Пока она говорила, Кунта приступил к дымящейся тарелке, которую кухарка поставила перед ним. Он любовался ростбифом, запеченной ветчиной, индейкой, курицей и уткой – Хатти ловко раскладывала все по тарелкам, чтобы подать к столу. Он едва успел проглотить кусок запеченного с маслом сладкого картофеля, как на кухню вернулись все четыре подавальщицы, нагруженные пустыми тарелками, мисками и ложками.

– С супом покончено! – объявила Хатти.

Через минуту подавальщицы вышли из кухни с подносами, нагруженными тарелками. Хатти утерла лоб и сказала:

– У нас есть около сорока минут до десерта. Что думаешь о том, что я сказала раньше?

– Мне как-то нет дела до восьмидесяти кораблей, – ответил Кунта, – пока белые дерутся между собой, а не с нами. Похоже, они жить не могут, чтобы с кем-то не подраться.

– Мне тоже нет дела, с кем они дерутся, – сказала Хатти. – В прошлом году мулат поднял бунт против этого Туссена, и он мог бы победить, если бы президент не послал наши корабли на помощь Туссену.

– Масса Уоллер считает, что у Туссена ума не хватит, чтобы стать джентльменом, не говоря уж о том, чтобы страной управлять, – ответил Кунта. – Он говорит, что все эти рабы на Гаити, ставшие свободными, еще пожалеют, что избавились от масс. Вот на что надеются белые люди. Но я точно знаю, что им гораздо лучше работать на плантациях на самих себя.

Одна из подавальщиц, вернувшаяся на кухню и прислушивавшаяся к разговору, сказала:

– Вот об этом они сейчас и говорят – о свободных ниггерах. О том, что их слишком много здесь, в Вирджинии – тринадцать тысяч. Судья не против освобождения ниггеров, которые что-то сделали, как те, что участвовали в войне за независимость вместе со своими массами, или рассказали белым о планах ниггерского бунта, или поделились каким-то лекарством, которое лечит все, – и даже белые люди это признают. Судья говорит, что массы имеют право по завещанию освобождать преданных ниггеров. Но и он, и все остальные не согласны с квакерами, что ниггеров нужно освобождать просто так. – Направляясь к двери, подавальщица добавила: – Судья говорит, что они попомнят его слова, потому что скоро появятся новые законы об этом.

– Что ты думаешь об этом массе Александре Гамильтоне с Севера? Он говорит, что всех свободных ниггеров нужно отправить в Африку, потому что белые люди и черные слишком уж отличаются и не могут жить рядом.

– Он прав, вот что я думаю, – ответил Кунта. – Но белые только говорят об этом, а сами привозят новых рабов из Африки!

– И ты отлично знаешь почему! – сказала Хатти. – Их везут в Джорджию и в Каролину – собирать хлопок. Цены на хлопок все время растут. И многие здешние массы продают своих ниггеров на Юг и получают в два, а то и в три раза больше, чем заплатили сами.

– Скрипач говорит, что белую шваль нанимают в надсмотрщики – управлять ниггерами, словно мулами, при расчистке полей под хлопок.

– Да, – кивнула Хатти. – Поэтому-то в газетах полно объявлений о беглых рабах.

Когда подавальщицы стали приносить на кухню грязные тарелки и блюда, Хатти с гордостью улыбнулась:

– Смотри-ка, они съели все, что я наготовила! А теперь масса разольет шампанское, пока стол готовят для десерта. Я знаю, ты любишь эти пирожные со сливами. – Она положила одно на блюдце и подвинула ему. – Вообще-то они лежали рядом с «пьяными персиками», но я отложила тебе отдельно, чтобы не попало спиртное.

Наслаждаясь восхитительным пирожным, Кунта вдруг вспомнил объявление о беглой рабыне, которое Белл недавно прочитала ему в газете: «Высокая мулатка с очень большими грудями, на правой глубокий шрам. Лгунья и воровка. Может предъявить фальшивую подорожную, потому что прошлый хозяин позволил ей учиться писать. Может называть себя свободной негритянкой».

Хатти уселась рядом с ним, достала «пьяный персик» из банки и отправила в рот. Оглядев свою кухню и заметив две большие бадьи с грязными стаканами, тарелками, блюдами и столовыми приборами, которые предстояло перемыть и убрать, она тяжело вздохнула и устало сказала:

– Знаю одно: вряд ли мне удастся добраться до постели этой ночью. Господи, как же со всем этим справиться!

Глава 76

Долгие годы Кунта каждое утро поднимался до рассвета, когда все остальные еще спали. Он вставал очень рано, и многие считали, что «этот африканец» видит в темноте как кошка. Что бы о нем ни думали, ему нравилось в одиночестве уходить к амбару и встречать первые лучи солнца между двумя большими стогами сена. Там он мог прочитать ежедневную молитву Аллаху – суба. Потом он насыпал сена в кормушки лошадям. Он знал, что за это время Белл и Киззи уже успеют умыться, одеться и отправиться на работу в большой дом. А главный над полевыми рабочими, Като, тоже поднимется и выйдет на улицу с сыном Ады, Ноем, чтобы ударить в утренний колокол.

Почти каждое утро Ной здоровался с ним с таким торжественным видом и достоинством, что Кунта сразу же вспоминал народ джолофов. В Африке говорили, что если джолоф поздоровался с тобой утром, то он израсходовал последнее доброе слово на день. Но хотя они почти не общались, Ной Кунте нравился. Он видел в нем себя в том же возрасте. Ной был очень серьезным, ответственно относился к работе и своему делу, мало говорил, но все подмечал. Кунта часто замечал, что Ной ведет себя точно так же, как он – стоит и спокойно наблюдает, как Киззи и мисси Анна носятся по плантации. Однажды, глядя из дверей амбара, как девочки с хихиканьем и криками скачут по заднему двору, Кунта заметил, что возле хижины Като стоит Ной – и тоже смотрит. Их взгляды встретились, они посмотрели друг на друга – и оба отвернулись. Кунте стало интересно, о чем подумал Ной, и он был уверен, что и мальчик чувствует то же самое. Откуда-то Кунта знал, что они оба думают об одном и том же. Ною исполнилось десять, он был на два года старше Киззи. Но разница в возрасте была не так велика, чтобы ею можно было объяснить, почему они не подружились и никогда не играли вместе, хотя были единственными детьми рабов на плантации. Кунта заметил – проходя мимо, они оба делают вид, что не замечают друг друга. Он не мог понять, почему это так. Неужели они уже начали понимать, что домашние рабы и работники в поле никогда не общаются друг с другом?

Как бы там ни было, Ной проводил дни с рабами в поле, а Киззи мыла, протирала, полировала медь и каждый день убиралась в спальне массы, а Белл потом приходила проверить с палкой из дерева гикори. По субботам, когда обычно приезжала мисси Анна, Киззи каким-то чудом успевала справиться со всеми обязанностями вдвое быстрее, и весь оставшийся день девочки играли, расставаясь только в полдень, если масса приезжал обедать домой. Тогда масса и мисси Анна обедали в столовой, Киззи стояла за ними, осторожно помахивая пышной веткой, чтобы отогнать мух, а Белл суетилась, подавая еду и присматривая за девочками. Она всегда заранее предупреждала обеих:

– Только попробуйте захихикать при массе! Я вам обеим задам трепку!

Кунта уже устал делить свою дочку с массой Уоллером, Белл и мисси Анной. Он старался не думать о том, что ее заставляют делать в большом доме. Когда приезжала мисси Анна, он большую часть времени проводил в амбаре. Он всей душой ждал воскресенья. После церковной службы мисси Анна всегда отправлялась домой с родителями. А масса Уоллер или отдыхал, или проводил время со своими друзьями в гостиной. Белл вместе с тетушкой Сьюки и сестрой Мэнди отправлялась на еженедельное собрание Иисуса. И Кунта мог провести пару драгоценных часов наедине с дочерью.

Когда погода была хорошей, они отправлялись гулять – обычно вдоль увитой лианами изгороди, где он девять лет назад придумал для своей девочки имя «Киззи». Когда их никто не видел, Кунта брал маленькую, нежную ручку дочери в свою шершавую ладонь, и они шли к маленькому ручейку, усаживались там под развесистым деревом и съедали то, что Киззи приносила из кухни, – обычно холодные масляные бисквиты с черничным вареньем, которое Кунта просто обожал. Им было так хорошо вместе, что поначалу они даже не разговаривали. Разговоры начинались уже после еды.

Больше всего говорил Кунта, а Киззи перебивала его вопросами, которые всегда начинались с «почему». Но однажды Кунта и рта раскрыть не успел, как Киззи выпалила:

– Хочешь знать, чему меня вчера научила мисси Анна?

Кунте не хотелось ничего знать об этом хихикающем белом существе, но, не желая обижать свою Киззи, он ответил:

– Я слушаю.

– Питер, Питер, тыкв любитель, – с выражением прочитала Киззи, – взял жену себе и спрятал в тыквы рыжей кожуру, чтобы не прятаться в нору.

– Что это? – удивился Кунта.

– Тебе нравится? – спросила Киззи.

Кунта подумал, что от безумной мисси Анны ничего стоящего ждать не следует.

– Ты прочитала это очень хорошо, – осторожно сказал он.

– Тебе ни за что не прочитать это так же хорошо! – подмигнула отцу Киззи.

– Я и пытаться не буду!

– Ну же, паппи, прочитай это для меня! Ну разочек!

– Отстань от меня с этими глупостями!

Отвечая, Кунта постарался выглядеть более сердитым, чем чувствовал себя на самом деле. Но Киззи продолжала приставать, и в конце концов, чувствуя себя страшно глупо от того, что дочь обвела его вокруг пальца, он неловко попытался повторить дурацкие строчки – только чтобы она от него отстала.

Прежде чем Киззи заставила его повторить стишок снова, Кунте пришло в голову, что он может прочитать ей что-то другое – может быть, несколько стихов из Корана, чтобы она узнала, как это прекрасно. Но потом понял, что эти строки будут иметь для нее смысла не больше, чем стишок про Питера для него. И тогда он решил рассказать ей историю. Киззи уже слышала про крокодила и мальчика, поэтому теперь Кунта выбрал сказку про ленивую черепаху, которая уговорила глупого леопарда подвезти ее, сказав, что она слишком слаба, чтобы идти.

– Откуда ты берешь все эти истории? – спросила Киззи, когда он закончил.

– Я слышал их, когда был в твоем возрасте, от мудрой старой Ньо Бото. – Вспомнив старуху, Кунта расхохотался. – Она была лысой, как коленка! И зубов не было, ни одного! Но у нее был такой острый язык, что все ее боялись! А нас, детей, она любила, как собственных.

– У нее не было своих детей?

– Было двое, когда она была еще совсем молодой, еще до того, как она пришла в Джуффуре. Но их у нее забрали, когда на ее деревню напало другое племя. Она больше никогда их не видела.

Кунта замолчал, пораженный мыслью, которая никогда прежде не приходила ему в голову: то же самое когда-то случилось с Белл. Ему хотелось рассказать Киззи о ее сводных сестрах, но он знал, что это ее расстроит – и Белл тоже. Белл никогда больше не говорила о своих дочерях – только в ту ночь, когда родилась Киззи. Но разве его самого – и всех, кто был скован вместе с ним на корабле работорговцев – не оторвали от матери? Разве не оторвали от матерей бесчисленное множество других, кто попал сюда до него и после?

– Они везли нас сюда голыми! – сам того не желая, проворчал Кунта.

Киззи удивленно посмотрела на него, но он уже не мог остановиться.

– Они забрали даже наши имена. Родившиеся здесь, как ты, понятия не имеют, кто они такие! Но ты такая же Кинте, как и я! Никогда не забывай об этом! Наши предки были торговцами, путешественниками, святыми людьми – сотни дождей назад они жили в Древнем Мали! Ты понимаешь, о чем я говорю, малышка?

– Да, паппи, – послушно ответила девочка, но он знал, что она не понимает.

И тут ему пришла в голову идея. Он взял палку, разровнял землю между ними и нацарапал несколько арабских букв.

– Это мое имя – Кун-та Кин-те, – сказал он, медленно обводя буквы пальцем.

Киззи это заинтересовало:

– Паппи, а теперь мое имя!

Он написал. Девочка засмеялась:

– Это значит Киззи?

Он кивнул.

– А можешь научить меня писать так, как ты? – спросила Киззи.

– Нельзя, – сурово ответил Кунта.

– Почему? – огорчилась Киззи.

– В Африке читать и писать учат только мальчиков. Девочкам это незачем – ни там, ни здесь.

– А почему тогда мамми умеет читать и писать?

– Никогда об этом не говори! – резко ответил Кунта. – Ты меня поняла? Это никого не касается! Белые люди не хотят, чтобы кто-то из нас умел читать или писать!

– Почему?

– Потому что чем меньше мы знаем, тем меньше с нами хлопот.

– Я не собираюсь причинять хлопоты, – надулась Киззи.

– Если мы не поторопимся и не вернемся домой, твоя мамми причинит хлопоты нам обоим.

Кунта поднялся и зашагал к дому, но потом остановился, почувствовав, что Киззи за ним не идет. Она все еще сидела на берегу ручья, рассматривая найденный камешек.

– Пошли, – позвал ее Кунта. – Нам пора возвращаться.

Дочь посмотрела на него. Он вернулся и протянул ей руку.

– Вот что я тебе скажу, – произнес Кунта. – Возьми этот камешек и спрячь его в каком-то тайном месте. Если ты никому про него не расскажешь, то в следующую луну я позволю тебе бросить его в мою флягу.

– О, паппи! – просияла Киззи.

Глава 77

Пришло время бросать очередной камешек – и не только Кунте, но и Киззи. Почти через год, летом 1800 года, масса сказал Белл, что на неделю уезжает во Фредериксберг по делам, а в его отсутствие «за всем будет присматривать» его брат. Когда об этом узнал Кунта, он расстроился больше, чем все остальные рабы. Ему не хотелось, чтобы Белл и Киззи оказались в руках его бывшего хозяина. Еще больше ему не хотелось расставаться с ними так надолго. Конечно, Кунта не сказал ни слова, но утром, когда он вышел из хижины, чтобы запрячь лошадей, Белл его поразила. Она словно прочитала его мысли.

– Масса Джон не похож на брата, – сказала она, – но я умею обращаться с такими людьми. И это всего на неделю. Так что не волнуйся за нас. Все будет хорошо.

– Я не волнуюсь, – ответил Кунта, надеясь, что она не почувствует его ложь.

Кунта опустился на колени, чтобы поцеловать Киззи.

– Не забудь про камешек для новой луны, – шепнул он ей на ухо.

Киззи заговорщически подмигнула, а Белл сделала вид, что не слышит, хотя отлично знала, чем они занимались вот уже почти девять месяцев.

Следующие два дня прошли спокойно, хотя Белл слегка раздражало почти все, что говорил или делал масса Джон. Больше всего ей не нравилось, что он засиживается в кабинете брата допоздна с лучшим виски и большими, черными, душистыми сигарами. Виски он пил прямо из бутылки, а сигарный пепел стряхивал на ковер. Впрочем, в работу Белл масса Джон не вмешивался и занимался своими делами.

Но на третий день, когда Белл подметала крыльцо, к дому подскакала загнанная лошадь. Белый мужчина крикнул, что ему нужно видеть массу.

Через десять минут мужчина ускакал так же стремительно, как и появился. Масса Джон рявкнул, чтобы Белл зашла в кабинет. Он был глубоко потрясен, и Белл подумала, что случилось что-то ужасное. Она окончательно уверилась в этом, когда масса Джон грубо приказал собрать всех рабов на заднем дворе. Все пришли, умирая от страха. Открылась дверь, и появился масса Джон. На поясе его блестел револьвер. Холодно посмотрев на них, он сказал:

– Мне только что сообщили, что ричмондские ниггеры собираются похитить губернатора, убить всех белых жителей и сжечь город.

Рабы изумленно переглянулись, а масса Джон продолжил:

– Слава Богу – и нескольким умным ниггерам, которые, узнав об этом, вовремя предупредили своих масс, – заговор удалось раскрыть. Большинство ниггеров, которые это задумали, уже схвачены. Вооруженные патрули на дорогах ищут остальных. Я должен быть уверен, что никто из них не решит заночевать здесь. Если кто-то из вас задумывает бунт, знайте, что я буду патрулировать день и ночь. Никому не разрешено даже шага ступить с плантации! Никаких собраний! После наступления темноты никому не выходить из хижин!

Помолчав, он похлопал по револьверу и добавил:

– Я не такой терпеливый и мягкий с ниггерами, как мой брат! И если кто-то из вас хотя бы подумает о том, чтобы нарушить правила, ему не спастись от пули между глаз! А теперь пошли вон!

Масса Джон сдержал слово. Два дня он выводил Белл из себя, требуя, чтобы Киззи каждый раз пробовала его пищу. Целый день он носился по полям верхом, а по ночам сидел на крыльце с ружьем на коленях. Он так пристально следил за всем, что рабы не осмеливались даже обсуждать бунт, не то чтобы планировать собственный. Получив и прочитав очередной выпуск газеты, масса Джон сжег его в камине, а когда днем приехал сосед, он велел Белл уйти из дома, и они уединились в кабинете за закрытыми ставнями. Никто ничего не знал о заговоре, тем более о его последствиях. Белл и все остальные страшно тревожились – не о Кунте, потому что он был в безопасности при хозяине, а о Скрипаче. Скрипач уехал за день до этого, чтобы играть на большом светском балу в Ричмонде. Рабам оставалось только предполагать, что могут сделать в Ричмонде обезумевшие от паники белые с чужими черными.

Кунта и масса вернулись на три дня раньше – их поездка сократилась из-за бунта. Скрипача все еще не было. После отъезда массы Джона установленные им ограничения были сняты, хотя и не полностью. Масса был очень холоден со всеми. Только когда Кунта и Белл остались в хижине вдвоем, он рассказал о том, что слышал во Фредериксберге. Черных бунтовщиков уже схватили и пытали, чтобы они выдали всех участников заговора. Кто-то признался, что бунт задумал свободный кузнец по имени Габриэль Проссер. Он набрал около двухсот черных – камердинеров, садовников, уборщиков, подавальщиков, кузнецов, изготовителей канатов, шахтеров, матросов, даже проповедников – и обучал их больше года. Проссера все еще разыскивали. Полиция прочесывала окрестности в поисках подозреваемых. Патрульные из белой швали бесчинствовали на дорогах. Ходили слухи о том, что некоторые массы стали избивать рабов, порой до смерти, безо всякого повода.

– Похоже, приходится надеяться только на то, что мы – это все, что у них есть, – сказала Белл. – Если они убьют нас, у них вообще не останется рабов.

– Скрипач вернулся? – спросил Кунта.

Ему было стыдно: он так увлекся рассказом, что до сих пор даже не поинтересовался судьбой друга.

Белл покачала головой:

– Мы все страшно беспокоимся. Но наш Скрипач – ушлый ниггер. С ним все будет хорошо.

Кунта все же волновался:

– Он же еще не вернулся.

Когда Скрипач не вернулся на следующий день, масса написал письмо шерифу и велел отвезти его в город. Кунта так и сделал. Он видел, как шериф читает письмо и молча качает головой. Возвращаясь домой, Кунта ехал очень медленно, мрачно вглядываясь в дорогу и гадая, увидит ли он когда-нибудь Скрипача. Ему было стыдно, что он никогда не говорил Скрипачу, какой тот хороший друг – несмотря на пьянство, сквернословие и другие недостатки. И тут Кунта услышал плохое подражание говору белой швали:

– Эй, ниггер!

Кунта подумал, что ослышался.

– Куда, черт тебя побери, ты едешь? – снова раздался голос.

Кунта натянул поводья и огляделся по сторонам, но никого не увидел.

– А если у тебя нет подорожной, ничего хорошего тебя не ждет, парень!

И с этими словами из канавы вылез оборванный, весь в синяках и царапинах, перепачканный грязью, но улыбающийся от уха до уха Скрипач.

Кунта заорал от радости, спрыгнул с сиденья, и через мгновение они со Скрипачом уже обнимались, плясали и громко хохотали.

– Ты – худший африканец из всех, кого я знаю, – кричал Скрипач. – Я знаю, ты никогда не показываешь, как рад кого-то видеть.

– Сам не знаю, почему я такой, – смущенно бормотал Кунта.

– Хорошо же ты встречаешь друга, который на четвереньках прополз всю дорогу от Ричмонда, только чтобы увидеть твою безобразную рожу.

Слова эти встревожили Кунту:

– Все было так плохо, Скрипач?

– Плохо – это не то слово. Думал, что буду играть дуэты с ангелами, прежде чем доберусь сюда!

Кунта подхватил перепачканный футляр со скрипкой, они оба забрались на сиденье и покатили домой. Скрипач говорил без умолку.

– В Ричмонде страшно перепугались. Полиция хватала ниггеров и всех без подорожной швыряла в тюрьму. И им еще везло. Гораздо хуже было тем, кто попадал в руки белой швали. Их избивали так, что они вообще теряли представление обо всем на свете.

Я играл на балу, но когда стало известно о бунте, все кончилось. Мисси визжали и носились по всему залу, массы наставили ружья на нас, ниггеров из оркестра. В этой суматохе я выскользнул на кухню и прятался в мусоре, пока все не разошлись. А потом вылез в окно и стал выбираться из города закоулками, где потемнее. Я почти выбрался, но вдруг услышал за спиной крики и топот ног. Люди бежали прямо ко мне. Я как-то сразу догадался, что это не черные, но дожидаться не стал. Срезал угол, пригнулся, но слышал, что меня догоняют. Уже начал молиться и тут увидел щель и закатился в нее.

Там было тесновато. Спина у меня страшно зудела. И тут белая шваль пронеслась мимо с криками и горящими факелами. Они орали: «Хватайте этого ниггера!» Тут я почувствовал что-то мягкое, чья-то рука зажала мне рот, и какой-то ниггер сказал: «В следующий раз стучись!» Оказалось, что это сторож склада. Он видел, как толпа буквально растерзала его приятеля, и не собирался вылезать из своего убежища до следующей весны – если все затянется.

Ну потом я пожелал ему удачи, вылез и понесся к лесу. Это было пять дней назад. Я бы добрался раньше, но на дорогах столько патрульных, что пришлось пробираться лесом. Ел ягоды, спал в ямах с кроликами. Все было хорошо, а вчера в нескольких милях отсюда меня увидела белая шваль.

Их хлебом не корми, дай только исполосовать какого-нибудь ниггера. Они бы меня повесили – у них и веревка с собой была! Дело было плохо, но они все же стали гадать, чей я ниггер и куда иду. Я пытался объяснить, но они меня не слушали – пока не сказал им, что я скрипач. Ух, как же они взвыли: «Тогда сыграй!»

Я чуть не обделался от страха, Африканец! Ты никогда не слышал такого концерта, какой я устроил прямо посреди дороги. Играл «Индейку в соломе», знаешь, белая шваль это любит… Я так разошелся, что они начали подпевать, хлопать и притоптывать. Я не останавливался, пока они не устали и не сказали, что я могу идти – и поскорее! Я ждать не стал и побежал. Завидев лошадь, экипаж или повозку, спрятался в канаву – а тут ты появился! И вот он я!

Так за разговорами они катили по узкой дороге к большому дому. И вот впереди уже раздались крики, а потом показались и рабы, которые бежали к повозке.

– Можно подумать, нашли без вести пропавшего!..

Хотя Скрипач ухмылялся, Кунта чувствовал, как тронут этот человек. С улыбкой он сказал:

– Похоже, тебе придется рассказывать все сначала.

– Ты знал и не остановил меня? – возмутился Скрипач.

– Ну если тебе будет лень, здесь есть я!

Глава 78

В последующие месяцы заговорщиков хватали, судили и казнили одного за другим. В конце концов схватили и Габриэля Проссера. Постепенно новости о ричмондском бунте сошли на нет, и масса с друзьями вновь стали обсуждать политические проблемы. О том же говорили и рабы. Кунта, Белл и Скрипач изо всех сил старались собрать воедино те клочки информации, какие им удавалось добыть. Разговоры шли о выборах следующего президента. Масса Аарон Бёрр состязался с другим знаменитым массой, Томасом Джефферсоном. Джефферсон победил – и неудивительно, ведь его поддерживал влиятельный масса Александр Гамильтон. Но масса Бёрр, заклятый враг массы Гамильтона, стал вице-президентом.

Про массу Бёрра никто ничего не слышал, а вот от кучера, родившегося в Вирджинии неподалеку от плантации Джефферсона Монтичелло, Кунта узнал, что лучшего массы и желать нельзя.

– Этот кучер сказал мне, что масса Джефферсон никогда не позволял своим надсмотрщикам никого бить, – рассказывал Кунта рабам. – Черных хорошо кормили, женщинам разрешалось прясть и шить красивую одежду. А еще их обучали разным ремеслам.

Кунта слышал, что, когда масса Джефферсон вернулся домой после долгой поездки, рабы встречали его за две мили от плантации. Они выпрягли лошадей и радостно провезли экипаж до самого большого дома, а там внесли массу в дом на своих плечах.

Скрипач презрительно хмыкнул:

– Да всем известно, что эти ниггеры – собственные дети массы Джефферсона от его светлой рабыни по имени Салли Хемингс.

Он хотел сказать еще что-то, но Белл его перебила, чтобы поделиться интересной новостью.

– Как говорит их кухарка, масса Джефферсон больше всего любит кролика, замаринованного на ночь в масле с тимьяном, розмарином и чесноком, а на следующий день тушенного в вине, пока мясо не начнет отставать от костей.

– Да ну! – саркастически воскликнул Скрипач.

– Вот посмотрим, как ты запоешь, когда приползешь ко мне за добавкой пирога с ревенем! – сердито отрезала Белл.

– Да не очень-то и хотелось! – парировал тот.

Не желая быть крайним, как это часто случалось в прошлом, когда он пытался примирить поссорившихся жену и Скрипача, Кунта сделал вид, что ничего не слышал, и просто продолжал рассказывать с того места, где его перебили.

– Я слышал, масса Джефферсон говорит, что рабство плохо не только для нас, но и для белых. Он согласен с массой Гамильтоном: черные и белые слишком разные, чтобы мирно жить друг с другом. Говорят, масса Джефферсон хочет, чтобы мы были свободными, но не слонялись по всей стране, отбирая работу у бедных белых. Он лучше бы отправил нас назад в Африку, постепенно, не поднимая шума.

– Лучше бы масса Джефферсон поговорил с работорговцами, – фыркнул Скрипач. – Похоже, у них совершенно другое представление о том, куда должны плыть корабли.

– А когда масса ездит на другие плантации, я слышу, что многих рабов продают, – сказал Кунта. – Целыми семьями отправляют на Юг. Вчера мы встретили по дороге одного работорговца. Он помахал, улыбнулся и поднял шляпу, но масса сделал вид, что не заметил его.

– Вот ведь! Эти работорговцы вьются в городах, словно мухи, – сказал Скрипач. – В последний раз во Фредериксберге один из них чуть меня не схватил – я вовремя показал свою подорожную. Я видел, как старого седобородого ниггера продавали за шестьсот долларов! А молодые идут еще дороже! Но ведь этот старый ниггер уже ни на что не способен. Его привязали к аукционному столбу, и он закричал: «Вы, белые люди, превратили землю Господа в АД для моего народа! Но есть СТРАШНЫЙ СУД! Грядет Судия! И вы все окажетесь в АДУ! Не МОЛИТЕ о пощаде, когда придет ЧАС РАСПЛАТЫ! Вам не помогут ни ваши ЛЕКАРСТВА… ни БЕГСТВО… ни все ваши РУЖЬЯ… ни МОЛИТВЫ… НИЧЕГО!» Но они заткнули ему рот. Этот старый ниггер говорил как проповедник – как настоящий проповедник.

Кунта заметил, как встревожилась Белл.

– Этот старик… Он был очень черным, худым, с длинной седой бородой и с большим шрамом на шее?

– Да, – удивленно ответил Скрипач. – Он в точности такой. Ты знаешь его?

Белл посмотрела на Кунту глазами, полными слез.

– Это проповедник, который крестил Киззи, – печально сказала она.

Тем же вечером Кунта сидел у Скрипача, и тут в открытую дверь постучал Като.

– Что стоишь на улице? – крикнул Скрипач. – Входи!

Като вошел. Кунта и Скрипач были ему рады. Они как раз говорили о том, что хорошо бы подружиться со спокойным, крепким Като, как когда-то со старым садовником.

Като был явно встревожен.

– Я хотел лишь сказать, что лучше бы черным не слышать этих страшных историй о том, как людей продают на Юг. – Он чуть помолчал, а потом добавил: – Честно говоря, я пришел к вам, потому что черные так боятся Юга, что работать не могут. – Он еще немного помолчал. – А больше всего меня тревожит Ной. Если меня продадут, ну что ж, так тому и быть. А Ной – он ничего не боится.

Они посидели и поговорили, и Кунта почувствовал, что Като был приятен их теплый прием. В конце концов договорились не рассказывать самые страшные новости, чтобы без нужды не беспокоить работников на плантации.

Но примерно через неделю Белл отложила в сторону вязание и сказала:

– Похоже, кто-то здесь прикусил язык – или так, или белые перестали продавать ниггеров. А я точно знаю, что такого быть не может!

Смущенный Кунта был поражен. Белл – и, похоже, все остальные на плантации – интуитивно почувствовали, что они со Скрипачом что-то утаивают. И Кунта снова начал рассказывать о продаже рабов – конечно, опуская самые неприятные детали. Но рассказывал он и об успешном бегстве. О том, как хитроумные и быстроногие рабы умело сбегали от своих хозяев и обводили вокруг пальца бестолковых патрульных. Как-то вечером он рассказал о светлом камердинере и черном конюхе, которые украли экипаж, лошадь, одежду и шляпу. Светлый притворился богатым массой. Когда они проезжали мимо белых патрулей, он принимался изо всех сил ругать своего черного кучера. Так они добрались до Севера и стали свободными. А в другой раз Кунта рассказал о не менее предприимчивом рабе, который всегда гнал своего мула галопом на патрульных, а потом прямо на ходу показывал им большой красивый документ, который, по его словам, объяснял его срочную поездку. Этот раб совершенно правильно предположил, что неграмотная белая шваль скорее отпустит его, чем признается, что не умеет читать. Кунта теперь часто смешил рабов – рассказывал, как черные беглецы научились имитировать хроническое заикание. Белые патрульные теряли терпение, часами пытаясь узнать у черных, куда они направляются, и отпускали их. Он рассказывал, как беглецы с кажущейся неохотой признавались, что их богатые массы презирают бедных белых и терпеть не могут, когда те мешают их слугам исполнять поручения. Однажды Кунта насмешил всех до слез рассказом о домашнем слуге, который благополучно добрался до Севера, совсем чуть-чуть опередив преследовавшего его хозяина. Масса обратился к полисмену. «Это мой ниггер!» – орал он, указывая на своего раба, а черный делал вид, что ничего не понимает, и твердил: «Я в первый раз вижу этого белого человека!» Симпатии толпы были на стороне черного, и полисмен приказал белому успокоиться и идти прочь, пока его не арестовали за нарушение порядка.

Кунта годами старался держаться подальше от аукционов рабов – с того самого дня, когда молодая африканка так жалобно молила о помощи. Но через несколько месяцев после разговора с Като и Скрипачом он привез массу на городскую площадь как раз в тот момент, когда начинался аукцион.

– Смотрите, смотрите, джентльмены Спотсильвании! Я предлагаю вам лучших ниггеров, каких вы только видели в своей жизни!

Аукционер зазывал покупателей, а его крепкий молодой помощник вывел на помост старую рабыню.

– Отличная повариха! – начал торг аукционер.

Но тут черная стала кричать, обращаясь к белому мужчине в толпе:

– Масса Филипп! Филипп! Неужели вы забыли, что я работала на вашего отца, когда вы и ваши братья были еще малышами! Да, теперь я старая и мало что могу! Но, пожалуйста, ради Бога, купите меня! Я все для вас сделаю, масса Филипп! Пожалуйста, не дайте им забить меня до смерти где-нибудь на Юге!

– Останови экипаж, Тоби! – приказал масса.

Кунта похолодел. Он остановил лошадей. Почему масса Уоллер вдруг заинтересовался аукционом, ведь он никогда не ходил в такие места? Он хочет кого-то купить? Или приценивается? Или он остановился из-за криков этой женщины? К кому бы она ни обращалась, ответа она не дождалась. Толпа все еще хохотала, когда торговец купил ее за семьсот долларов.

– Спаси меня, Господь! Иисус, Боже, помоги мне! – кричала она, когда черный помощник торговца гнал ее к загону с рабами. – Убери от меня свои черные руки, ниггер!

Толпа хохотала, а Кунта закусил губу, скрывая слезы.

– Призовой жеребец, джентльмены!

На помост вывели молодого чернокожего. Глаза его метали молнии. Выпуклая грудь и все мускулистое тело были исполосованы красными шрамами от недавней порки.

– Этого нужно лишь приручить! Он быстро поправится! Он может пахать, словно мул! Соберет вам в любой день четыреста фунтов хлопка! Посмотрите-ка на него! Настоящий жеребец – если ваши кобылы еще не приносят каждый год, значит, будут приносить! Настоящее сокровище!

Закованного юношу купили за полторы тысячи долларов.

У Кунты помутилось в глазах, когда на помост вывели рыдающую мулатку с ребенком.

– Двое по цене одного! Один бесплатно! Отличное предложение! – кричал аукционер. – Сегодня младенцев продают за сотню долларов, как только они начинают дышать!

Женщину купили за тысячу долларов.

Когда появилась следующая, Кунта чуть не лишился чувств. Юная чернокожая девушка вышла на помост в цепях. Цвет ее кожи, черты лица – все напоминало Киззи, только чуть старше! И чтобы у Кунты не осталось никаких сомнений, аукционист принялся нагонять цену:

– Отличная, вымуштрованная горничная – или первоклассная племенная кобыла, если нужно! – Аукционист пошло подмигнул.

Предлагая покупателям присмотреться, он распустил шнурок на горловине мешковатого платья девушки, и оно упало к ее ногам. Девушка залилась слезами. С криком она попыталась прикрыться руками. А толпа улюлюкала и хохотала. Несколько мужчин пробились вперед, чтобы пощупать молодое тело.

– Достаточно! Поехали отсюда! – скомандовал масса буквально за мгновение до того, как Кунта чуть не сделал этого сам.

Они ехали домой, и Кунта почти не видел дороги. В голове у него мутилось. А что, если бы эта девушка была его Киззи? А эта кухарка – его Белл? Вдруг их продали бы, и он никогда бы их не увидел? Или продали бы его? Это было слишком ужасно, чтобы думать об этом – но он не мог думать ни о чем другом.

Прежде чем экипаж подъехал к большому дому, Кунта интуитивно почувствовал, что что-то не так. Был теплый летний вечер, но он не увидел ни одного раба на улице. Никто не прогуливался и не сидел возле хижин. Высадив массу, Кунта быстро распряг лошадей и поставил их в стойла, а потом направился прямо на кухню. Он знал, что Белл должна готовить массе ужин. Она не услышала, как Кунта вошел, пока он не спросил от двери:

– С тобой все хорошо?

– О, Кунта! – Белл повернулась, глаза ее расширились от страха, и она выпалила: – Здесь был работорговец! – А потом уже тише добавила: – Я услышала свисток Като с поля и подбежала к окну. Я сразу увидела этого хлыща – стоило ему соскочить с лошади, как я сразу почуяла, кто это такой! Господь милосердный! Я открыла дверь, когда он уже стоял на крыльце. Он хотел увидеть моего массу или миссис. Я сказала, что миссис на кладбище, а масса – доктор, и он ездит к больным и не говорит, в какое время ночи вернется. Он осмотрел меня всю с головы до ног, велел передать массе карточку и пообещал еще вернуться. Я побоялась не отдавать карточку массе – и просто положила ему на стол.

– Белл! – раздалось из гостиной.

Белл чуть ложку не уронила.

– Подожди, – прошептала она, – я скоро вернусь.

Кунта ждал. Он затаил дыхание, ожидая худшего. Но Белл вернулась и вздохнула с облегчением.

– Масса велел подать ужин пораньше! Карточка со стола, где я ее положила, исчезла, но он ничего об этом не сказал! Я тоже промолчала!

После ужина Белл пересказала все, что произошло после предупредительного свистка Като, работникам в поле. Тетушка Сьюки заплакала:

– Господи, ты думаешь, масса собирается кого-то продать?

Повисло тяжелое молчание. Кунта не знал, что сказать. Но он точно знал, что ни за что не расскажет им про аукцион.

– Что ж, – вздохнул Скрипач, – у массы не слишком-то много лишних ниггеров. А еще у него много денег, так что ему нет нужды продавать ниггеров, чтобы расплатиться с долгами, как другим белым.

Кунта надеялся, что утешительные слова Скрипача окажутся для других более убедительными, чем для него. Белл немного воспряла духом.

– Я знаю массу – или, по крайней мере, думаю, что знаю. Мы давно уже живем здесь, и он еще никого не продал – только кучера Лютера, но ведь Лютер пытался помочь той девице сбежать. – Белл помолчала и добавила: – Нет! Масса не продаст никого из нас без веской причины, ведь правда?

Но ей никто не ответил.

Глава 79

Кунта внимательно прислушивался к разговору массы с одним из его кузенов – они ехали домой на ужин.

– В городе постоянно устраивают аукционы, – сказал масса. – Я был поражен: работников продают вдвое, а то и втрое дороже, чем всего несколько лет назад. Судя по объявлениям в газете, кузнецы, плотники, каменщики, кожевенники, матросы, музыканты – все, кто владеет какими-то навыками, – стоят до двух с половиной тысяч долларов.

– Это все из-за хлопкового бума! – воскликнул кузен массы. – Мне говорили, что в стране уже больше миллиона рабов, но корабли постоянно привозят новых на плантации Юга, чтобы обеспечить потребности фабрик Севера.

– Меня беспокоит другое: множество плантаторов в жажде наживы могут лишить нашу Вирджинию качественных рабов и даже лучшего племенного скота. Это немыслимая глупость!

– Глупость? А разве в Вирджинии рабов не больше, чем это необходимо? Их слишком дорого содержать, а дохода они почти не приносят.

– Может быть, сейчас это и так. Но кто знает, что нам понадобится через пять или десять лет? Кто десять лет назад мог предсказать такой хлопковый бум? И я никогда не считал, что содержать рабов слишком дорого. Если на плантации все хорошо организовано, они сами сажают, выращивают и собирают то, что едят. И они плодовиты – каждый младенец тоже стоит денег. Большинство из них способны многому научиться, а это повышает их цену. Я уверен, что рабы и земля – именно в таком порядке – это сегодня лучшая инвестиция. Я никогда не продам никого из своих рабов – они являются опорой нашей системы.

– Система начинает меняться, хотя это мало кто замечает. Посмотри на этих деревенских парней. Они ведут себя так, словно уже стали плантаторами, хотя купили всего лишь парочку замученных рабов, и теперь готовы окончательно их уморить, чтобы собрать свой жалкий урожай хлопка и табака. Они являют собой жалкое зрелище, но размножаются еще быстрее ниггеров. Скоро начнут покушаться на нашу землю – и на наш труд.

– Нам не о чем беспокоиться, – подобная мысль развеселила массу, – по крайней мере, пока бедные белые соревнуются со свободными черными за покупку истощенных рабов.

Кузен расхохотался.

– Да, это удивительно! Я слышал, что половина свободных ниггеров в городах работают день и ночь, чтобы накопить денег и выкупить своих родных, а потом освободить их.

– Вот почему у нас столько свободных черных на Юге.

– Думаю, в Вирджинии их слишком много, – сказал кузен. – Они не только лишают нас рабочей силы, выкупая своих родных и порождая еще больше свободных черных. Они – зачинщики всех бунтов. Не следует забывать этого кузнеца из Ричмонда.

– Верно! – согласился масса Уоллер. – Но все же при наличии хороших, строгих законов, способных удержать их в рамках, и должном наказании смутьянов большинство из них может служить полезной цели. Мне говорили, что в городах уже сейчас некоторыми ремеслами занимаются исключительно черные.

– Я много езжу и вижу, как это распространилось. Они работают на складах и в доках, торгуют, занимаются похоронным делом, ухаживают за садами. Конечно же, из них получаются лучшие кухарки и музыканты! И я слышал, что в Линчберге нет ни одного белого цирюльника! Мне пришлось бы отращивать бороду – никогда не позволил бы черному орудовать возле моего горла бритвой!

Оба рассмеялись. Но потом масса заговорил серьезно:

– Думаю, что города порождают для нас более серьезную социальную проблему, чем свободные черные. Я имею в виду этих скользких, хитрых работорговцев. Я слышал, что чаще всего это бывшие владельцы таверн, спекулянты, плохие учителя, адвокаты, проповедники и все такое. Ко мне уже подходили трое таких типов, предлагая неслыханную цену за моих рабов. А один даже набрался наглости оставить карточку в моем доме! Насколько я знаю, это настоящие стервятники, не имеющие никакого представления о чести.

Они подъехали к дому массы Уоллера. Кунта, сделав вид, что не слышал ни одного слова, спрыгнул и помог белым выбраться из экипажа. Масса Уоллер с кузеном пошли в дом ополоснуться после пыльной дороги, потом устроились в гостиной и велели принести им напитки. К этому времени Белл и все остальные на плантации уже узнали от Кунты главную новость – масса не собирается никого продавать! После ужина Кунте пришлось еще раз пересказать собравшимся рабам весь разговор.

После паузы заговорила сестра Мэнди:

– Масса и его кузен говорили о свободных ниггерах, которые собирают деньги, чтобы выкупить своих родных. А я хочу знать, как они сами стали свободными!

– Ну городским рабам их массы позволяют учиться разным ремеслам, – ответил Скрипач. – Потом они сдают их внаем и позволяют оставлять себе часть денег – как мне. За десять-пятнадцать лет, если повезет, такой ниггер может выкупить себя у массы.

– Так ты поэтому так много играешь? – спросил Като.

– Ну не потому же, что мне нравится смотреть, как пляшут белые!

– Но ты еще не накопил достаточно, чтобы выкупить себя?

– Если бы накопил, ты бы сейчас не задавал мне глупых вопросов.

Все засмеялись.

– Но ты хоть приблизился к цели? – настаивал Като.

– Отстань, слышишь! – разозлился Скрипач. – Сейчас я ближе, чем был на прошлой неделе, но не так близок, как буду на следующей.

– А когда выкупишь себя, что будешь делать?

– Что ж ты пристал-то так, брат! Отправлюсь на Север! Я слышал, там свободные ниггеры живут лучше многих белых, и мне это нравится. Представь, как я поселюсь рядом с каким-нибудь заносчивым мулатом и буду разговаривать так, как он, и одеваться в шелка, и играть на арфе, и обсуждать книги по выращиванию цветов… Ну и все такое…

Когда смех стих, тетушка Сьюки спросила:

– А что вы думаете про мулатов? Массы всегда говорят, что мулаты и светлые умнее нас, потому что в них течет кровь белых.

– Ну у белых, которые связываются с черными, тоже кровь белых! – как бы невзначай заметила Белл.

– Эй, ты говоришь о надсмотрщике моей мамми! – шутливо оскорбился Скрипач.

Като чуть со стула не свалился от смеха, и его жене Беле пришлось дать ему подзатыльник, чтобы успокоить.

– Посерьезнее! – прикрикнул на черных Скрипач. – Тетушка Сьюки задала вопрос, на который я собираюсь ответить! Если посмотрите на таких, как я, то сразу поймете, что светлые ниггеры всегда умные! Взять хотя бы этого коричневого Бенджамина Бэннекера. Белые называют его гением! Он изучил даже звезды и луну! Но и черные, как вы, тоже умны!

– Я слышала, как масса говорил о Джеймсе Дерэме, – сказала Белл. – Он стал доктором в Новом Орлеане. Белый доктор научил его всему, а потом сказал, что ниггер знает больше, чем он. А ведь он черный, как сапог!

– Я тебе больше скажу, – ответил Скрипач. – В Принс-холле собирается ниггерский масонский орден! Я видел изображения проповедников, которые создают церкви для ниггеров – большинство из них такие черные, что если они зажмурятся, то их вообще не разглядишь! А Филлис Уитли пишет стихи, и белые говорят, что они очень хороши. А Густавус Васса пишет книги! – Скрипач покосился на Кунту: – Оба они – ниггеры из Африки, в них нет ни капли крови белых, а мне они вовсе не кажутся глупыми! – Рассмеявшись, он добавил: – Конечно, всегда есть глупые черные ниггеры, взять хотя бы Като… – После чего вскочил и пустился от того наутек.

– Вот я тебя поймаю, пожалеешь! – кричал Като.

Когда все отсмеялись, заговорил Кунта.

– Смейтесь сколько вам угодно. Все ниггеры для белых одинаковы. Достаточно капли черной крови – и ты уже ниггер, даже если кожа твоя белее, чем у них. Я много такого видел.

Примерно через месяц Скрипач вернулся из очередной поездки и сообщил, что повсюду, где он был, белые страшно радовались. И это повергло черных в тоску. Император Франции Наполеон послал за большую воду армию. После кровопролитной войны французы отвоевали Гаити у черных. Освободитель черных, генерал Туссен, совершил большую ошибку. Французский генерал пригласил его на ужин, Туссен согласился, и во время обеда его схватили, заковали в цепи, доставили на корабль и привезли во Францию, где Наполеон обвинил его в предательстве.

Кунта был главным поклонником чернокожего генерала Туссена, и эти новости повлияли на него сильнее, чем на всех остальных. Когда все разошлись, он остался в хижине Скрипача, не в силах справиться с собой.

– Я знаю, что ты расстроился из-за этого Туссена, – сказал Скрипач. – Не хочу, чтобы ты думал, что мне все равно, но у меня есть новости, которые тут же поднимут тебе настроение!

Кунта мрачно посмотрел на Скрипача. Он не понимал, как можно веселиться в такой момент. Какие новости могут сравниться с известием об унижении величайшего черного вождя всех времен?

– Я сделал это! – возбужденно вокликнул Скрипач. – Я ничего не говорил, когда Като спрашивал, сколько мне удалось собрать. Тогда мне оставалось еще несколько долларов. И после этой поездки они у меня есть! Я играл для белых более девятисот раз и не знал, сколько еще придется играть. Поэтому никому не говорил, даже тебе. И вот я сделал это! Африканец, у меня есть семьсот долларов – масса давно мне сказал, что отпустит меня за такие деньги!

Кунта был так потрясен, что утратил дар речи.

– Посмотри-ка! – сказал Скрипач, вскрывая свой матрас и вываливая содержимое на пол. Сотни долларовых бумажек высыпались к их ногам. – Посмотри-ка!

Скрипач вытащил большой мешок из-под кровати и высыпал оттуда сотни самых разных монет. Они раскатились поверх ковра из долларов.

– Ну, Африканец, что-нибудь скажешь или так и будешь стоять с разинутым ртом?

– Не знаю, что сказать…

– Может, поздравишь?

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– И все же это правда! Я все пересчитал тысячу раз. Даже останется чуть-чуть, чтобы купить чемодан!

Кунта поверить не мог. Скрипач действительно станет свободным! Это не просто мечта. Кунте хотелось и смеяться и плакать – и за себя, и за своего друга.

Скрипач опустился на колени и стал собирать деньги.

– Послушай, ты никому не должен об этом говорить до завтрашнего утра, хорошо? Я пойду к массе и скажу, что он стал на семьсот долларов богаче. А ты порадуешься, когда он отпустит меня?

– Порадуюсь за тебя, – ответил Кунта, – но не за себя.

– Если хочешь, я и тебя выкуплю – только дождись! За свою свободу мне пришлось работать тридцать три года!

Когда Кунта вернулся к себе, он уже начал скучать по Скрипачу. Белл решила, что он горюет из-за Туссена, и ему не пришлось ни скрывать, ни объяснять свои чувства.

На следующее утро Кунта накормил лошадей и зашел к Скрипачу. Его хижина была пуста, и он отправился к Белл спросить, заходил ли Скрипач к массе.

– Он ушел час назад. Вел себя, словно увидел привидение. Что это с ним случилось, что он с утра пошел к массе?

– А что он сказал, когда уходил? – спросил Кунта.

– Ничего не сказал. Говорю же, прошел мимо, словно меня там и не было.

Не говоря ни слова, Кунта вышел и направился к хижине Скрипача.

– Куда это ты пошел? – поинтересовалась Белл и, не дождавшись ответа, крикнула: – Ну и правильно! Не говори мне ничего! Я всего лишь твоя жена!

Кунта даже не обернулся.

Он обошел все хижины, спросил всех вокруг, даже заглянул в уборную и амбар. Скрипача нигде не было. Кунта пошел вдоль изгороди. Он ушел довольно далеко и тогда услышал это – медленные, печальные звуки, как когда-то на молитвенном собрании черных… Но на этот раз звучала скрипка. Скрипач всегда играл весело и живо. Сейчас же Кунте казалось, что скрипка рыдает, и плач ее взлетал над изгородью.

Ускорив шаг, Кунта увидел раскидистый дуб у ручья на самом краю плантации массы Уоллера. Подойдя ближе, он разглядел за деревом ботинки Скрипача. Музыка прекратилась. Кунта остановился, неожиданно почувствовав себя незваным гостем. Он стоял тихо, ожидая, что Скрипач снова заиграет, но тишину нарушало только жужжание пчел и журчание ручья. Наконец Кунта решился. Он обошел дерево и увидел Скрипача. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что случилось. Свет покинул лицо его друга. Знакомый блеск глаз угас.

– Тебе не нужно набить матрас? – хрипло спросил Скрипач.

Кунта не ответил. По щекам Скрипача потекли слезы. Он яростно вытирал их, словно они жгли его.

– Я сказал ему, что собрал деньги, чтобы выкупить свою свободу – каждый пенни. Он посмотрел на меня и, переведя взгляд в потолок, поздравил, что мне удалось столько скопить. А потом сказал, что семьсот долларов – это лишь задаток, потому что с начала хлопкового бума цены на рабов взлетели. Он не может расстаться ни с кем меньше чем за полторы тысячи – а уж такой хороший скрипач, как я, стоит все две с половиной. Он сказал, что ему жаль, но я должен понять – бизнес есть бизнес. Ему нужно получить прибыль со своих вложений. – Скрипач уже не скрывал слез. – Он сказал, что, став свободным, я стану никем. Он желает мне только добра и поможет заработать остальную сумму, если я пожелаю… Он велел мне хорошо работать… а когда я уходил, велел передать Белл, чтобы она принесла ему кофе.

Кунта стоял молча.

– Сукин сын! – неожиданно закричал Скрипач и, размахнувшись, швырнул свою скрипку в ручей.

Кунта бросился, чтобы достать ее, но, еще не дотянувшись, понял, что она сломана.

Глава 80

Через несколько месяцев Кунта вернулся домой после поездки с массой. Белл была не раздражена, а скорее обеспокоена. И они оба так устали, что не смогли даже как следует поужинать, хотя Белл приготовила очень вкусную еду. Округ был охвачен странной лихорадкой. Каждый день масса выезжал рано утром и возвращался очень поздно. Как доктор он пытался предотвратить распространение эпидемии.

Кунта так вымотался, что просто рухнул на свое кресло-качалку и уставился на огонь в очаге. Он даже не заметил, как Белл подошла, пощупала его лоб и сняла с него ботинки. Прошло полчаса, прежде чем Кунта заметил, что Киззи не сидит у него на коленях, показывая новую игрушку или рассказывая о чем-то своем.

– А где ребенок? – спросил он.

– Я уложила ее час назад, – ответила Белл.

– Она не заболела? – напрягся Кунта.

– Нет, просто заигралась. Мисси Анна приезжала сегодня.

Кунта так устал, что даже не почувствовал привычного раздражения. Впрочем, Белл быстро сменила тему:

– Русби, пока ждал ее, рассказал мне про Скрипача. Он играл на балу – масса Джон устроил прием во Фредериксберге. Русби говорит, что с трудом узнал его. Он больше не играет так, как прежде. Я слышала, что Скрипач сильно изменился, когда узнал, что не сможет стать свободным.

– Похоже, ему больше ни до чего нет дела, – сказал Кунта.

– Похоже, что так. Он ушел в себя, даже не здоровается ни с кем – только с Киззи, когда она приносит ему ужин и сидит с ним, пока он ест. Теперь он терпит только ее. Он даже с тобой перестал разговаривать.

– Это все лихорадка виновата, – вяло откликнулся Кунта. – У меня не осталось ни времени, ни сил разговаривать с кем-нибудь.

– Да, я заметила. И если ты не собираешься полночи просидеть здесь, то иди-ка прямо в постель.

– Оставь меня в покое, женщина. Со мной все хорошо.

– Нет, не хорошо! – решительно сказала Белл, взяла мужа за руку и повела в спальню.

Кунта даже не сопротивлялся. Он сел на край постели, а она помогла ему раздеться. Потом он с тяжелым вздохом улегся.

– Повернись, я помассирую тебе спину.

Кунта подчинился, и Белл принялась разминать ему спину своими жесткими пальцами. Кунта застонал.

– Что случилось? Я же нажала совсем легонько.

– Ничего…

– Что-то болит? – спросила Белл, нажимая на поясницу.

– Ой!

– Не нравится мне это, – проворчала Белл, переходя на легкие поглаживания.

– Я просто устал. Мне нужно хорошенько выспаться.

– Посмотрим.

Белл задула свечу и легла рядом с ним.

Но, подавая массе завтрак на следующее утро, Белл сказала ему, что Кунта не может подняться с постели.

– Наверное, лихорадка, – ответил масса, пытаясь скрыть раздражение. – Ты знаешь, что делать. Но эпидемия продолжается, и мне нужен кучер.

– Да, масса. – Белл на минуту задумалась. – А вы не против молодого работника Ноя? Он так быстро вырос, что уже вполне сойдет за мужчину. Он хорошо управляется с мулами – и с лошадьми тоже управится.

– Сколько ему лет?

– Ной на два года старше нашей Киззи, значит… – она посчитала на пальцах, – значит, ему тринадцать или четырнадцать, полагаю.

– Слишком молод, – отмахнулся масса. – Скажи Скрипачу, чтобы запрягал лошадей. В последнее время в огороде особой работы нет, да и балов тоже никто не устраивает. Пусть запрягает и подает экипаж.

Идя к хижине Скрипача, Белл думала, что он либо встретит ее слова с безразличием, либо встревожится. Произошло и то и другое. Известие о том, что ему придется возить массу, Скрипач встретил с полным равнодушием. Но узнав, что Кунта заболел, он так встревожился, что ей пришлось останавливать его – он был готов броситься к другу немедленно.

С этого дня Скрипач изменился. Нет, он не стал счастливее, чем в последние месяцы. Он стал заботливым, внимательным и неутомимым. Днем и ночью он возил массу по всему округу, а потом приходил к Белл помогать ухаживать за Кунтой и другими рабами, кого скосила лихорадка.

Вскоре заболели многие – и на плантации, и повсюду. Масса сделал из Белл свою помощницу. Он лечил белых, а Ной на повозке, запряженной мулами, возил Белл заботиться о черных.

– У массы свои лекарства, а у меня свои, – доверительно сказала она Скрипачу.

Выдав лекарства массы, Белл давала своим пациентам секретный настой сушеных трав, заваренных на коре хурмы. Белл точно знала, что этот состав справляется с лихорадкой быстрее и лучше, чем лекарства белых людей. Но главным лекарством она считала – и всегда говорила об этом сестре Мэнди и тетушке Сьюки – свои молитвы у постели больных.

– Что Он дал человеку, Он может и забрать, если захочет, – говорила она.

И все же некоторые ее пациенты умирали – впрочем, как и пациенты массы Уоллера.

Состояние Кунты стремительно ухудшалось, несмотря на все усилия Белл и массы. Белл молилась все более страстно. Она позабыла про странную молчаливость и упрямство мужа. Целыми ночами она сидела у его постели, а он метался, стонал, обливался потом под несколькими лоскутными одеялами, а потом бормотал что-то в бреду. Белл держала его горячую, сухую руку и безумно боялась, что не успеет сказать ему то, что по-настоящему поняла только после стольких лет: он – самый лучший, самый сильный и добрый мужчина, и она никогда не встречала подобных ему, и она любит его всем сердцем.

Кунта уже три дня был без сознания, когда приехала мисси Анна. Она пришла навестить Киззи в ее хижину и увидела рядом с Белл сестру Мэнди и тетушку Сьюки. Женщины плакали и молились. Мисси Анна разрыдалась и бросилась в большой дом. Массе Уоллеру она сказала, что хочет почитать Библию паппи Киззи, но не знает, какую главу выбрать. Она просила совета. Масса был растроган такой чуткостью обожаемой племянницы. Он усадил ее на диван, отпер книжный шкаф и достал большую Библию. Немного подумав, раскрыл книгу и указал Анне то место, с которого нужно начать.

Рабы быстро узнали, что мисси Анна будет что-то читать, и все собрались возле хижины Белл и Кунты. Девочка начала:

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. – Мисси Анна умолкла, перевернула страницу и продолжила: – Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня. – Она сделала еще одну паузу, набрала воздуха и неуверенно посмотрела на тех, кто ее окружал.

Глубоко растроганная сестра Мэнди не удержалась:

– Господь, услышь это дитя! Как она выросла и как хорошо научилась читать!

Все одобрительно зашумели. Мать Ноя, Ада, удивлялась:

– Надо же, еще вчера она бегала здесь в подгузниках! Сколько же ей лет?

– Скоро исполнится четырнадцать! – Белл была так горда, словно мисси Анна была ее собственной дочерью. – Пожалуйста, почитай нам еще, солнышко!

Покраснев от комплиментов, мисси Анна прочла последние строки двадцать второго псалма.

Через несколько дней лечения и молитв Кунта стал чувствовать себя лучше. Белл поняла, что муж поправляется, когда он посмотрел на нее и снял с шеи сушеную кроличью лапку и мешочек с асфетидой, который должен был отпугивать неудачи и болезни. И Киззи поняла это, когда шепнула отцу на ухо, что в прошлое новолуние бросила в его флягу красивый камешек, и Кунта широко улыбнулся. А Кунта понял, что со Скрипачом все будет в порядке, когда утром проснулся под звуки скрипки у своей постели.

– Наверное, я сплю, – сказал Кунта, открывая глаза.

– Нет, уже не спишь, – ответил Скрипач. – У меня уже сил не осталось возить твоего массу по всему округу. Он мне дырки в спине прожег своим взглядом. Тебе, ниггер, пора подниматься и приниматься за дело.

Глава 81

На следующий день Кунта уже сидел в постели. И тут в хижину влетела Киззи – вместе с мисси Анной. Девочки смеялись и болтали. У Анны были школьные каникулы, и она приехала к дяде. Кунта услышал, как девочки сдвигают стулья, чтобы усесться возле стола в соседней комнате.

– Киззи, ты выучила уроки? – сурово спросила мисси Анна, изображая учительницу.

– Да, мэм! – пискнула Киззи.

– Что ж, хорошо… тогда… что это?

Наступило молчание. Кунта прислушался. Киззи бормотала, что не может вспомнить.

– Это «Д», – сказала мисси Анна. – А что это такое?

Киззи воскликнула сразу же:

– Это кружок – «О»!

Девочки весело рассмеялись.

– Хорошо! Ты не забыла! А это что такое?

– Э… а… умм… – А потом Киззи воскликнула: – Это «Г»!

– Верно!

Настало очередное молчание, потом мисси Анна сказала:

– Ну, видишь? Д-О-Г. Что это?

По молчанию Киззи Кунта догадался, что она не знала – впрочем, как и он сам.

– ДОГ! Собака! – воскликнула мисси Анна. – Слышишь? Не забывай – Д-О-Г! Ты должна как следует выучить буквы, и тогда мы начнем складывать их в слова.

Девочки убежали, а Кунта задумался. Он не мог не гордиться успехами Киззи в учении. С другой стороны, его злило, что ее головку заполняют всякими тубобскими знаниями. Может быть, поэтому она в последнее время не проявляла интереса к их разговорам об Африке. Наверное, уже слишком поздно, но не стоит ли все же научить ее читать по-арабски? Но потом Кунта решил, что это так же глупо, как поощрять ее уроки с мисси Анной. А вдруг масса Уоллер узнает, что Киззи умеет читать – на каком бы то ни было языке? Это наверняка положит конец «учебе» – а может быть, и их отношениям. Впрочем, Кунта не был уверен, что масса на этом остановится. В общем, «уроки» Киззи продолжались еще две или три недели, пока мисси Анна не вернулась к своим ежедневным занятиям. К этому времени Кунта уже окончательно поправился и заменил Скрипача в экипаже массы.

Но даже когда мисси Анна уехала, Киззи каждый вечер сидела за столом. Почти касаясь карандашом щеки, она старательно переписывала слова из книжки, которую ей подарила мисси Анна, или с клочков разорванных газет. Белл шила или вязала, Кунта покачивался в своем кресле, а Киззи писала. Кунта сидел спиной к ней и иногда слышал, как Киззи обращается к Белл – хотя отлично знает, что мать умеет и читать, и немного писать.

– Вот это «А», мамми, – объясняла Киззи. – А это «О». Это всего лишь маленький кружок.

Потом девочка переходила к словам, как делала это мисси Анна.

– Это «собака», а это «кот»… а это вот «Киззи»… а это твое имя, Б-Е-Л-Л. Тебе нравится? Ну, напиши сама.

Белл притворялась, что письмо ей не дается, и с трудом царапала слова, сознательно делая ошибки, чтобы Киззи могла ее поправить.

– Мамми, пиши так, как я тебе показываю, и у тебя получится так же хорошо, как у меня, – говорила Киззи, страшно гордая тем, что и сама может чему-то научить мать.

Спустя несколько недель вечером, когда Киззи заснула за столом после утомительного урока правописания, Белл разбудила ее и отправила в постель. А потом легла рядом с Кунтой и тихо сказала:

– Это уже не игра. Этот ребенок уже знает больше, чем я. Остается только надеяться, что все будет хорошо. Господь милостив!

Киззи и мисси Анна продолжали навещать друг друга, чаще всего по выходным, но не каждую неделю. Через какое-то время Кунта начал ощущать (или надеяться), что их отношения не то чтобы охладели, но постепенно перестали быть настолько близкими. Мисси Анна начала превращаться в девушку на четыре года раньше Киззи.

Наконец приблизилась важная веха – долгожданное шестнадцатилетие. Но за три дня до запланированного события мрачная и разгоряченная мисси Анна верхом на лошади галопом принеслась к массе Уоллеру и со злыми слезами на глазах рассказала, что ее болезненная мать, отговорившись своими головными болями, отказалась устраивать праздник. Анна умоляла дядюшку позволить ей устроить праздник в его доме. Масса Уоллер ни в чем не мог ей отказать. Он, конечно же, согласился, и Русби покатил по всему округу, извещая юных гостей о перемене адреса. Белл и Киззи помогали мисси Анне готовиться к празднику. Они успели точно в срок. Киззи помогла мисси Анне надеть вечернее платье, и та спустилась к своим гостям.

Но потом, – рассказывала Белл Кунте, – как только прибыл первый экипаж, мисси Анна стала вести себя так, словно совсем незнакома со снующей с подносами закусок Киззи.

– Бедная девочка прибежала на кухню и чуть все глаза не выплакала.

Киззи плакала всю ночь, а Белл пыталась ее утешить:

– Она только что превратилась в молодую мисси, дорогая. И теперь думает совсем о другом. Нет, она тебя не забыла… И обидеть не хотела… Такое всегда случается с теми, кто растет рядом с белыми детьми. Все вырастают – и идут своей дорогой.

Кунта чувствовал то же, что и в тот день, когда впервые увидел, как мисси Анна играет с его маленькой Киззи. Прошло двенадцать дождей, и он много раз просил Аллаха положить конец близости тубобской девочки и его дочки. И вот наконец молитвы его были услышаны, но ему было безумно больно видеть страдания своей маленькой Киззи. Однако Кунта понимал, что это необходимо. Этот урок будет полезен девочке – она должна его усвоить и запомнить. По напряженному лицу Белл, когда та разговаривала с Киззи, он чувствовал, что мать сумеет залечить хотя бы самые болезненные раны. Киззи следовало избавиться от привязанности к хитрой «молодой мисси», всегда готовой на предательство.

Мисси Анна продолжала навещать массу Уоллера, хотя не так часто, как раньше. Русби рассказал Белл, что теперь ее больше всего занимают молодые массы. Бывая у дяди, Анна всегда встречалась с Киззи и обычно привозила старые платья, чтобы Белл переделала их для дочери. Киззи была крупнее, хотя и намного моложе мисси Анны. Но теперь, словно по какому-то неписаному соглашению, они проводили вместе всего полчаса, прогуливаясь и беседуя на заднем дворе, а потом мисси Анна уезжала.

Киззи всегда стояла и смотрела ей вслед, а потом очень быстро уходила в свою хижину и погружалась в учебу. Она часто читала и писала до самого ужина. Кунте не нравилось, что дочка преуспевает в науках, но он признавал, что ей нужно чем-то заняться – особенно теперь, когда она потеряла давнюю подругу. Киззи и сама становилась подростком, а это порождало для всей семьи новые тревоги.

Сразу после Рождества 1803 года подул сильный ветер и пошел снег. Снег сыпался огромными, пушистыми хлопьями. Он укутал землю так, что многие дороги стали совсем непроезжими – пробраться можно было только на самых больших повозках. Когда масса отправлялся на вызов к самым тяжелым больным, ему приходилось ехать верхом, а Кунта оставался на плантации, помогая Като, Ною и Скрипачу расчищать дорожки и рубить дрова для очагов и каминов.

Они оказались отрезанными от мира. Даже газета массы Уоллера перестала приходить почти месяц назад, со времени первого сильного снегопада. Рабы обсуждали те жалкие клочки новостей, какие до них доходили. Белые массы страшно радовались тому, как президент Джефферсон «управляет кабинетом», хотя раньше его взгляды на рабство их беспокоили. Став президентом, Джефферсон сократил численность армии и флота, уменьшил государственный долг, даже отменил налог на личную собственность. Скрипач считал, что этот закон особенно пришелся по душе богатым белым массам.

Но Кунта сказал, что во время последней поездки в город до большой метели белые только и говорили, что о «Луизинской покупке» Джефферсона – когда президент приобрел у французов огромную территорию всего по три цента за акр.

– Во всем этом мне больше всего нравится то, – добавил он, – что массе Наполеону пришлось продать землю так дешево. Ему теперь нелегко приходится, и Франции нужны деньги. Я слышал, что пятьдесят тысяч французов погибли или умерли – это им за то, что они сделали с Туссеном на Гаити!

Эта мысль все еще грела рабов, когда ближе к вечеру на плантацию прискакал черный. Массу вызвали к очень тяжелому пациенту, а рабы получили новые печальные известия. Генерал Туссен умер от холода и голода в сырой темнице на высокой французской горе, куда его посадил Наполеон.

Даже через три дня Кунта все еще не оправился от этого удара. Днем он пришел в хижину за миской горячего супа. Отряхнув ноги от снега, вошел в комнату, снял перчатки и вдруг заметил, что Киззи лежит перед очагом и вид у нее очень напуганный.

– Она себя плохо чувствует, – сказала Белл, заваривая травяной чай.

Когда чай заварился, она велела Киззи подняться и выпить. Кунта почувствовал, что от него что-то скрывают. Но стоило ему еще несколько минут посидеть в натопленной, плотно закрытой комнате, как он сразу же понял – у Киззи начались первые крови.

Вот уже почти тринадцать дождей он смотрел, как растет и взрослеет его Киззи. В последнее время он понимал, что она вот-вот станет женщиной, и все же оказался совершенно к этому не готов. Впрочем, день прошел, Киззи немного пришла в себя и вернулась к работе в большом доме. И только тогда Кунта впервые заметил, как округлилось и расцвело девичье тело дочери. Со смущенным почтением он заметил ее груди, похожие на манго, ее пышные ягодицы. Она даже ходить стала не как девчонка. Теперь, выходя из-за разделяющей комнаты шторки, он всегда отводил глаза. А если Киззи вдруг оказывалась не совсем одетой, смущались уже оба.

В Африке – теперь уже Африка казалась Кунте ушедшей в далекое прошлое – Белл сейчас советовала бы Киззи, как ухаживать за своей кожей (масло дерева ши придало бы ей красивый блеск), как красиво чернить губы, ладони и ступни молотой сажей. Киззи в своем возрасте уже начала бы привлекать внимание мужчин, которые видели бы в ней хорошо воспитанную, красивую и девственную молодую жену. Кунте была ненавистна сама мысль о том, что фото какого-то мужчины войдет в бедра Киззи. Но потом он успокоил себя тем, что произойти это может только после достойной свадьбы. На родине он уже оценивал бы личные качества и происхождение мужчин, которые проявили бы брачный интерес к Киззи. Уж он бы постарался найти для нее лучшего мужа и точно определил, какую цену запросить за ее руку.

Но отправившись чистить снег вместе со Скрипачом, юным Ноем и Като, Кунта принялся ругать себя за то, что подумал об африканских обычаях и традициях. Здесь их никто не знает и не собирается соблюдать. Его высмеяли бы даже черные, если бы он заговорил об этом. И все же он не мог не думать о подходящем женихе для Киззи. Жениху должно быть от тридцати до тридцати пяти дождей. И Кунта тут же спохватился, что снова думает об африканских традициях! Ему пришлось заставить себя вспомнить брачные обычаи земли тубобов. Здесь девушки выходили замуж – «прыгали через щетку» – за своих ровесников.

Кунта тут же подумал о Ное. Этот парень всегда ему нравился. Он был на два года старше Киззи. В пятнадцать лет он уже был зрелым, серьезным и ответственным – а еще сильным и крупным. Чем дольше Кунта думал об этом, тем более подходящим казался ему такой жених. Единственным недостатком было то, что Ной никогда не проявлял к Киззи ни малейшего личного интереса. Да и сама Киззи вела себя так, словно Ноя не существовало. Кунта удивлялся, почему им двоим не стать хотя бы друзьями? Ной был интересным и привлекательным молодым человеком. Он должен был бы обратить на себя внимание Киззи – пусть даже она и не влюбилась в него. Кунта задумался, а нельзя ли как-то повлиять на них обоих, чтобы пути их пересеклись? Но потом почувствовал, что лучше всего не вмешиваться в жизнь молодых людей, а заниматься своими делами. Белл всегда говорила, что все устроится само собой. И Кунте оставалось только надеяться на то, что Аллах поможет природе взять свое и молодые люди, живущие бок о бок, все же заметят друг друга.

Глава 82

– Чтобы никогда больше я не слышала, что ты крутишь хвостом перед этим Ноем! Слышишь, Киззи? Узнаю – задам тебе трепку!

Услышав такие слова, Кунта замер в нескольких шагах от двери хижины. А Белл продолжала:

– Тебе еще и шестнадцати не исполнилось! Что подумает твой паппи, если узнает, что ты себя так ведешь?

Кунта повернулся и по тропинке пошел в амбар, чтобы обдумать услышанное. «Крутит хвостом» перед Ноем! Сама Белл этого не видела, но кто-то ей сказал. Наверняка тетушка Сьюки или сестра Мэнди: от этих старых сплетниц ничего не ускользнет. Кунта не удивился бы, если бы кто-то из них заметил что-то совершенно невинное и раздул в нечто невероятное. Но что? Из того, что он услышал, было ясно: Белл наверняка не скажет ему, пока это не повторится и не возникнет необходимости это прекратить. Кунта и подумать не мог, чтобы расспросить обо всем Белл – слишком уж это походило на женские сплетни.

Но что, если все было не столь невинно? Вдруг Киззи выставила себя перед Ноем напоказ? А если это и произошло, то в чем его роль? Что он сделал, чтобы подтолкнуть дочь к такому? Ной был достойным юношей, с хорошим характером. Но в тихом омуте черти водятся – и Кунта хорошо это знал.

Кунта не понимал собственных чувств, не знал, что думать. В конце концов, как сказала Белл, их дочери всего только пятнадцать лет, и по обычаям земли тубобов она еще слишком молода для замужества. Он понял, что рассуждает как-то не по-африкански, но ему не хотелось думать, что Киззи будет ходить с большим животом – а ведь в Африке он видел многих девочек в ее возрасте и даже моложе уже тяжелыми.

Но если она выйдет замуж за Ноя, думал он, их ребенок точно будет черным, а не бледным сассо борро, как дети матерей, изнасилованных похотливыми массами или надсмотрщиками. Кунта возблагодарил Аллаха, что ни Киззи, ни другим женщинам-рабыням не пришлось пережить такого ужаса – по крайней мере, за то время, что он был здесь. Он часто слышал, как масса Уоллер говорил своим друзьям, что абсолютно не приемлет смешения крови черных и белых.

После этого Кунта при любой возможности тайно посматривал на зад Киззи – не виляет ли она им. Поймать ее за этим ему ни разу не удалось, но пару раз оба они смущались, когда он ненароком видел, как она кружится по хижине, встряхивает головой и что-то напевает себе под нос.

Кунта пристально следил и за Ноем. Он заметил, что Ной и Киззи стали здороваться и улыбаться друг другу, чего раньше никогда не делали. Чем чаще он это замечал, тем яснее ему становилось, что они просто искусно скрывают свои симпатии. Через какое-то время Кунта решил, что не будет вреда, если Ной и Киззи будут вместе прогуливаться, ездить на молитвенные собрания или на танцы, которые устраивались каждое утро. Ной в качестве партнера Киззи устраивал Кунту больше какого-нибудь абсолютно незнакомого мужчины. Возможно, через дождь-другой Ной станет хорошим партнером для Киззи.

Почувствовав, что Ной наблюдает за ним, Кунта понял, что юноша пытается набраться смелости и спросить, можно ли ему жениться на Киззи. Как-то воскресным апрельским днем, когда после церковной службы масса Уоллер пригласил домой друзей, Кунта сидел возле амбара и чистил экипаж гостей. Что-то заставило его поднять глаза, и он увидел, как высокий, стройный Ной целеустремленно шагает к нему от хижин рабов.

Подойдя к Кунте, Ной быстро заговорил, словно заранее отрепетировал свою речь.

– Вы – единственный, кому я могу доверять. Мне нужно кому-то сказать. Я больше не могу так жить. Я хочу сбежать.

Кунта был так изумлен, что поначалу даже не нашелся, что ответить. Он просто стоял и смотрел на Ноя. Но потом опомнился.

– Ты никогда не сбежишь с Киззи!

Это был не вопрос, а утверждение.

– Я не собирался причинять ей неприятности.

Кунте стало неловко. Помолчав, он спокойно сказал:

– Знаешь, время от времени каждому хочется сбежать.

Ной пристально посмотрел на него:

– Белл рассказывала Киззи, что вы много раз сбегали.

Кунта кивнул. Он старался ничем не выдать своих чувств. Но сразу же вспомнил себя в том же возрасте. Его только привезли в землю тубобов, и он был буквально одержим жаждой бегства. Тогда он каждый день высматривал и выжидал любой возможности сбежать, и ожидание это становилось невыносимой мукой. Неожиданно он подумал, что раз Киззи не знала о планах Ноя, то как же тяжело ей будет, когда любимый неожиданно исчезнет. Она будет просто раздавлена – и это после болезненного разрыва с тубобской девочкой! Он не сможет ей помочь. И тогда Кунта решил серьезно поговорить с Ноем, тщательно подбирая слова.

– Я не собираюсь советовать тебе, бежать или не бежать, – медленно произнес он. – Но если ты не готов умереть, когда тебя схватят, ты не готов к бегству.

– Я не собираюсь попадаться им в лапы, – ответил Ной. – Я слышал, что главное – идти на Полярную звезду. Есть белые квакеры и свободные ниггеры, они помогают черным прятаться днем. А как доберешься до Огайо, ты уже свободен.

Как мало Ной знает, подумал Кунта. Как бегство может казаться ему таким простым делом? Но потом он вспомнил, что Ной был очень молод – как он когда-то. Как большинство рабов, Ной редко выходил за пределы плантации. Вот почему беглецов, особенно работников в поле, так быстро ловили. Они оказывались в лесах и болотах, полных гадюк и гремучих змей, голодали, они все были покрыты ссадинами от шипов, ноги у них подворачивались на лесных кочках. Кунта сразу же вспомнил свое бегство, собак, ружья, хлысты – и топор.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, мальчишка! – рявкнул он, почти сразу же пожалев о своих словах. – Послушай меня: бежать – нелегко! Ты знаешь про гончих, которые выслеживают рабов?

Ной сунул правую руку в карман и вытащил нож. Он раскрыл его, и лезвие заблестело на солнце.

– Думаю, мертвые собаки не кусают.

Кунта вспомнил, что говорил Като: этот мальчишка ничего не боится.

– Ничто меня не остановит, – сказал Ной, складывая нож и засовывая его в карман.

– Что ж, если решил бежать, беги, – вздохнул Кунта.

– Но я не знаю когда. Знаю только, что мне нужно бежать.

– Киззи ничего не должна об этом знать, – предостерег его Кунта.

Ной не обиделся. Он пристально посмотрел Кунте прямо в глаза:

– Не должна. – Он помолчал, потом добавил. – Но когда я доберусь до Севера, я буду работать, чтобы выкупить ее. – Он еще немного помолчал. – Не говорите ей ничего, хорошо?

Теперь уже замолчал Кунта. Потом он сказал:

– Это ваше дело.

– Я скажу ей, когда придет срок.

Кунта сжал руку юноши:

– Надеюсь, тебе это удастся!

– Понимаю! – ответил Ной, повернулся и пошел к хижинам рабов.

Вечером Кунта сидел у очага и смотрел, как языки пламени лижут полено дерева гикори. По отсутствующему выражению на его лице Белл и Киззи поняли, что разговаривать с ним бесполезно. Белл молча вязала, Киззи, как всегда, тренировалась в письме. На закате Кунта решил, что нужно попросить Аллаха даровать Ною удачу. Он снова подумал, что бегство Ноя станет тяжелым ударом для Киззи – а ведь ее только что больно ранила мисси Анна. Он поднял глаза и посмотрел на свою драгоценную Киззи. Губы девушки беззвучно шевелились, палец скользил по странице. Жизнь всех черных в земле тубобов полна страданий, но Кунта надеялся, что чаша сия минует его дочь.

Глава 83

Это произошло через неделю после шестнадцатилетия Киззи, рано утром в первый понедельник октября. Работники, как обычно, собирались выходить в поле, и тут кто-то спросил:

– А где Ной?

Кунта разговаривал с Като, но, услышав вопрос, сразу же понял, что случилось. Он видел, как все недоуменно переглядываются. Киззи тоже делала вид, что ей ничего не известно. Но когда Кунта посмотрел на нее, она отвела глаза.

– Я думала, он ушел пораньше вместе с тобой, – сказала мать Ноя, Ада.

– Да нет, – откликнулся Като. – Я решил дать ему немного поспать.

Като заколотил кулаком в закрытую дверь хижины, где раньше жил старый садовник, а с восемнадцати лет поселился Ной. Дернув дверь, Като ворвался в хижину и раздраженно крикнул:

– Ной!

Через мгновение Като появился с встревоженным видом.

– Его там нет, – тихо сказал он.

Като велел быстро обыскать все хижины, уборную, склады, амбар и поля. Рабы разбежались в разные стороны. Кунта вы-звался обыскать амбар.

– НОЙ! НОЙ! – громко кричал он, чтобы его слышали.

Но знал, что звать бесполезно. Животные в стойлах перестали жевать сено и удивленно воззрились на него. Выглянув за дверь и убедившись, что никого рядом нет, Кунта поспешил внутрь, быстро забрался на сеновал, встал на колени и произнес молитву Аллаху, прося его даровать удачу юноше.

Като уже отправил работников в поле, сказав, что они со Скрипачом присоединятся к ним позже. С тех пор как доходы от игры на танцах упали, Скрипач разумно вызвался помогать работникам в поле.

– Похоже, он сбежал, – пробормотал Скрипач, когда они с Кунтой шли по заднему двору.

Кунта что-то буркнул, а Белл сказала:

– Он никогда нигде не был. Ему там и ночи не продержаться.

А потом Като произнес то, о чем думали они все.

– Мне нужно сказать массе. Господь милосердный!

Белл посоветовала не говорить массе Уоллеру, пока он не позавтракает.

– Если мальчишка где-то прячется, дожидаясь темноты, пусть патрульные начнут искать его позже.

Белл подала массе его любимый завтрак – консервированные персики в густых сливках, жареную копченую ветчину, омлет, картофель, горячее яблочное повидло и сливочные бисквиты. Дождавшись, когда он попросит вторую чашку кофе, Белл сказала:

– Масса… – она сглотнула, – масса, Като просил меня сказать вам, что, похоже, мальчишки Ноя сегодня утром не было!

Масса, нахмурившись, отставил чашку.

– И где же он? Ты хочешь сказать, что он напился или слоняется где-то и ты думаешь, что он вернется сегодня? Или он решил сбежать?

– Мы все думаем, – дрожащим голосом проговорила Белл, – что его здесь нет, масса. И мы уже все обыскали.

Масса Уоллер посмотрел на свою чашку.

– Дам ему время до вечера. Нет, до завтрашнего утра. А потом буду действовать.

– Масса, Ной хороший парень. Он родился и вырос здесь! Всю жизнь хорошо работал! Никогда не причинял вам – и никому – никаких неприятностей…

Масса спокойно посмотрел на Белл:

– Если он попытался бежать, он об этом пожалеет.

– Да, масса.

Белл выскочила на двор и пересказала остальным слова массы. Но Като и Скрипач только двинулись к полям, как масса Уоллер снова вызвал Белл и велел заложить экипаж.

Целый день он ездил по вызовам. Кунта весь извелся. Думал только о Ное, а еще о шипах, кочках и собаках. Он буквально физически ощущал надежду и страдание Киззи.

Вечером все собрались в подавленном настроении. Говорили шепотом.

– Этот парень сбежал отсюда, – сказала тетушка Сьюки. – Точно! Я прочла это в его глазах.

– Конечно! Он не такой, чтобы просто валяться где-то пьяным! – подхватила сестра Мэнди.

Мать Ноя, Ада, охрипла от непрерывных слез.

– Мой мальчик никогда не говорил мне, что собирается сбежать! Господи, значит, теперь масса его продаст?

Никто не решился ответить.

Когда они вернулись в свою хижину, Киззи разрыдалась, едва переступив порог. Кунта не знал, что сказать. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Не говоря ни слова, Белл подошла к столу, обняла рыдающую дочь и прижала ее голову к своему животу.

Настал вторник. Ноя по-прежнему не было. Масса Уоллер приказал Кунте отвезти его в город. Там он направился прямо в тюрьму. Примерно через полчаса он вышел с шерифом, приказал Кунте привязать лошадь шерифа к экипажу, и они поехали домой.

– Мы высадим шерифа на Крик-роуд, – сообщил масса.

– В последнее время столько ниггеров сбегает, – сказал шериф, когда экипаж тронулся с места. – Они решают испытать свою судьбу в лесах, лишь бы не быть проданными на Юг…

– Я не продавал своих рабов, – проговорил масса Уоллер, – если они не нарушали моих правил. И им это отлично известно.

– Мало кто из ниггеров ценит хороших хозяев, доктор, – вздохнул шериф. – Вам-то это хорошо известно. Вы говорите, этому парню около восемнадцати? Думаю, он, как и большинство работников его возраста, решил испытать судьбу и добраться до Севера. – Кунта напрягся. – Если бы он был домашним ниггером, то был бы хитрее. Они пытаются выдавать себя за свободных ниггеров, говорят патрульным, что выполняют поручения хозяина, но потеряли подорожную. Они стараются добраться до Ричмонда или другого большого города, где легче затеряться среди ниггеров – и даже найти работу.

Шериф помолчал, потом добавил:

– Я понял, что его мамми живет на вашей плантации. А есть у этого парня другие родственники, до которых он мог бы добраться?

– Насколько мне известно, нет.

– А нет ли у него какой-нибудь девицы? Эти молодые жеребцы голову теряют. Он мог бросить мула в поле и рвануть к ней.

– Я не в курсе, – ответил масса. – Но у меня есть девушка, дочь моей кухарки. Она довольно молода, лет пятнадцать-шестнадцать, если я правильно помню. Не знаю, может, они и положили глаз друг на друга.

Кунта затаил дыхание.

– Я слышал, что у них младенцы появлялись уже в двенадцать! – хмыкнул шериф. – Эти молодые ниггерские девицы даже белых мужчин совращают, что уж говорить о ниггерах!

Кунта был вне себя от ярости. Масса Уоллер тем временем холодно ответил:

– Я свел к минимуму общение с рабами. И их личные дела меня не касаются!

– Да, да, конечно, – поспешно подхватил шериф.

Но потом тон массы смягчился:

– Впрочем, мальчишка действительно мог сбежать на свидание к девице с другой плантации. Я не знаю, а остальные не скажут, даже если знают. Могло случиться что угодно – может быть, драка. Может, он валяется где-то полумертвый. Может быть, его даже украли эти из белой швали. Вы же знаете, в последнее время они так тут и шныряют, а некоторые нечистоплотные торговцы им помогают. Словом, я не знаю. Но мне сказали, что этот парень пропал впервые.

Шериф осторожно заметил:

– Вы говорили, что он родился на вашей плантации и никогда не выезжал?

– Думаю, он не представляет, как добраться даже до Ричмонда, не говоря уже о Севере.

– Ниггеры много знают, – задумчиво произнес шериф. – Мы ловили некоторых, и оказывалось, что у них в голове точная карта, куда бежать и где прятаться. В этом виноваты белые, которые симпатизируют ниггерам, квакеры и методисты. Но раз он нигде не был, не пытался бежать раньше и с ним никогда не было проблем, то, скорее всего, он проведет пару ночей в лесу, а потом вернется, напуганный до смерти и голодный. Голодный желудок – хороший советчик ниггера. И вам не придется тратиться на объявление в газете или нанимать ловцов с собаками. Мне кажется, он не похож на отъявленных смутьянов и беглецов, которые и сейчас скрываются на болотах и в лесах, убивая скот и кабанов с той же легкостью, что и кроликов.

– Надеюсь, вы правы, – сказал масса Уоллер. – Но, как бы то ни было, он нарушил мои правила – для начала ушел без разрешения. И я немедленно продам его на Юг.

Кунта с такой силой сжал поводья, что ногти впились ему в ладони.

– Вы получите двенадцать-пятнадцать сотен долларов, – сказал шериф. – Вы оставили мне его описание, я передам его патрульным. Если мы его поймаем или что-то узнаем, я сразу же вам сообщу.

В субботу после завтрака Кунта обхаживал лошадей у амбара, и тут ему показалось, что он слышит предупредительный свисток Като. Он склонил голову набок – и теперь уже точно услышал тревожный звук. Кунта привязал лошадь к ближайшему столбу и захромал от амбара к хижине. От нее был виден перекресток главной дороги и подъездной аллеи к большому дому. Он знал, что Белл и Киззи в большом доме тоже слышали свисток Като.

И тогда Кунта увидел повозку. С нарастающей тревогой он смотрел на дорогу. Повозкой правил шериф. Аллах милосердный, неужели Ноя поймали? Кунта видел, как шериф спускается с повозки. Инстинкт подсказывал ему, что нужно подбежать и заняться лошадью – обтереть и напоить ее, но он не мог тронуться с места. Из окна хижины смотрел, как шериф быстро поднимается в большой дом, перескакивая через две ступеньки.

Прошло несколько минут, и Кунта увидел, как из задней двери, спотыкаясь, выходит Белл. Она побежала к хижине. Кунту охватило тревожное предчувствие. Она еще не вошла в дом, как он уже понял, что-то случилось. По лицу Белл текли слезы.

– Шериф и масса допрашивают Киззи! – с трудом проговорила она.

Кунта онемел. Он смотрел на жену и не мог поверить собственным ушам. Потом схватил ее за плечи и тряхнул:

– Чего они хотят?

Белл зарыдала, потом взяла себя в руки и рассказала, что шериф только успел войти в дом, как масса тут же вызвал Киззи – она убиралась в его комнате наверху.

– Услышав из кухни, как он зовет ее, я бросилась в гостиную, откуда всегда все подслушивала. Но я ничего не услышала – только что масса страшно зол. – Белл задохнулась и сглотнула. – Потом масса позвонил в мой колокольчик, и я побежала назад, чтобы он решил, что я пришла из кухни. Но масса уже ждал в дверях, а рука лежала на ручке. Он никогда в жизни так не смотрел на меня! Он был холоден как лед! Велел мне убираться из дома и ждать, пока меня не позовут!

Белл кинулась к маленькому окошку и вперилась взглядом в большой дом, не в силах поверить в то, что это произошло на самом деле.

– Господи Боже, чего шериф хочет от моей девочки? – твердила она.

Кунта беспомощно пытался придумать, что ему делать. Бежать в поле, чтобы предупредить тех, кто там работает? Но чутье подсказывало: все, что могло случиться с ним, уже произошло.

Белл ушла в спальню и принялась громко молиться. Кунта с трудом сдерживался, чтобы не накричать на нее. Сейчас происходило то, о чем он пытался предупредить ее почти сорок дождей назад. Нельзя было проявлять такую доверчивость! Нельзя было верить в то, что масса – или любой другой тубоб – хороший!

– Я вернусь туда! – неожиданно крикнула Белл.

Она вышла из-за шторки и выбежала из хижины.

Кунта смотрел, как она скрывается в кухне. Что она собирается делать? Он бросился за ней, но остановился у задней двери. Кухня была пуста. Внутренняя дверь громко хлопнула. Кунта вошел, осторожно прикрыв за собой дверь, и на цыпочках прошел по кухне. Он стоял, положив одну руку на дверь, другую сжав в кулак, и прислушивался к легчайшим звукам. Но слышал лишь свое прерывистое дыхание.

Потом он услышал.

– Масса? – осторожно позвала Белл.

Ответа не было.

– Масса? – Белл позвала громче и решительнее.

Кунта услышал, как открывается дверь гостиной.

– Где моя Киззи, масса?

– Она в карцере, – холодно ответил масса Уоллер. – Нам не нужен еще один беглец.

– Я не понимаю вас, масса. – Белл говорила так тихо, что Кунта почти не слышал ее. – Моя дочка не собирается сбегать, я знаю.

Масса что-то сказал, потом остановился.

– Возможно, ты действительно не знаешь, что она сделала, – произнес он. – Ноя поймали, но прежде он ранил ножом двух патрульных, которые усомнились в его фальшивой подорожной. Его допросили с пристрастием, и он признался, что подорожную подписал не я, а твоя дочь. Она призналась в этом шерифу.

Наступило долгое молчание. Потом Кунта услышал душераздирающий крик и топот ног. Он не успел отойти в сторону, и Белл буквально снесла его дверью с силой взрослого мужчины. Она выбежала из дома. В коридоре было пусто. Дверь гостиной захлопнулась. Кунта бросился за ней. Он поймал ее возле хижины.

– Масса продаст Киззи, я точно знаю! – крикнула Белл, и Кунта почувствовал, как внутри него что-то взорвалось.

– Я выручу ее! – прохрипел он и захромал к большому дому.

Белл следовала за ним. Вне себя от ярости, Кунта распахнул внутреннюю дверь и вошел в абсолютно запретный для него коридор.

Масса и шериф с изумлением смотрели, как распахнулась дверь гостиной, и в комнату ворвался Кунта. Глаза его пылали жаждой убийства. Белл рыдала за его спиной.

– Где наша дочь? Мы пришли за ней!

Кунта заметил, что правая рука шерифа скользнула к пистолету в кобуре.

– Убирайтесь! – рявкнул масса.

– Слышали, ниггеры? – Шериф выхватил пистолет.

Кунта уже был готов к выстрелу, но тут сзади раздался дрожащий голос Белл:

– Да, сэр.

И она потянула его за руку. Они вышли в коридор, и дверь гостиной захлопнулась за ними, а потом в скважине повернулся ключ.

Кунта и Белл стояли в коридоре, не зная, что делать. И тут они услышали напряженный, приглушенный разговор между массой и шерифом… Потом раздался звук шагов, тоненький плач… потом крик Киззи… А потом где-то хлопнула дверь.

– Киззи! Киззи, детка! Господи Боже, не дай им продать мою Киззи!

Белл кинулась к выходу, Кунта за ней. Белл кричала как безумная. С поля возвращались работники. Като прибежал в тот момент, когда Белл с дикими криками билась на земле, а Кунта с трудом удерживал ее. По ступенькам главного входа спускался масса Уоллер, за ним шериф, а за ним Киззи – на цепи. Девушка рыдала и рвалась назад.

– Мамми! Мааааммми! – кричала Киззи.

Белл и Кунта вскочили и побежали вдоль дома, как два льва на охоте. Шериф поднял пистолет и направил его прямо на Белл. Она замерла, не отрывая глаз от Киззи. Хрипло она спросила:

– Ты сделала то, что они говорят?

Белл и Кунта смотрели на Киззи, и в ее покрасневших от слез глазах прочитали ответ. Ее взгляд перебегал с родителей на шерифа и массу и обратно. Киззи ничего не сказала.

– Господь Бог милосердный! – вскрикнула Белл. – Масса, ради всего святого, простите ее! Она не знала, что творит! Она не хотела! Мисси Анна научила ее писать!

– Закон есть закон, – холодно ответил масса Уоллер. – Она нарушила мои правила. Она совершила преступление, помогла убийце. Мне сказали, что один из белых может умереть.

– Это же не она его зарезала, масса! Масса, она же работала на вас, как только подросла и смогла выносить ваш ночной горшок! А я готовила для вас и все делала больше сорока лет, а он… – Белл указала на Кунту и запнулась: – Он возил вас всюду столько лет. Масса, неужели мы не заслужили прощения?

Масса Уоллер не смотрел на нее:

– Вы будете работать и дальше. Ее продадут – и на этом все кончено.

– Только нищие и низкие белые разлучают семьи! – кричала Белл. – Вы же не такой!

Масса Уоллер раздраженно сделал знак шерифу, и тот потянул Киззи к повозке.

Белл преградила им путь.

– Тогда продайте меня и ее паппи вместе с ней! Не разлучайте нас!

– Убирайся! – рявкнул шериф, грубо отталкивая ее.

Кунта прыгнул, словно леопард, и принялся молотить шерифа кулаками.

– Спаси меня, па! – кричала Киззи.

Кунта схватил ее за пояс и резко дернул цепь. Когда пуля шерифа просвистела над его ухом, Кунте показалось, что голова его лопнула. Он рухнул на колени. Белл кинулась к шерифу, но он толкнул ее, и она упала. Шериф затолкал Киззи в свою повозку и запер замок на ее цепи. Забравшись на сиденье, он стегнул лошадь, и повозка понеслась вперед. Кунта поднялся. Голова у него кружилась, но он упорно ковылял за повозкой, которая неслась все быстрее и быстрее.

– Мисси Анна!.. Мисси Анннннна! – изо всех сил крикнула Киззи. – Мисси Анннннна!

Она продолжала кричать, и крики ее звучали, пока повозка неслась к главной дороге.

Когда Кунта окончательно задохнулся, повозка была уже в полумиле от него. Он остановился и смотрел ей вслед, пока пыль не осела, а дорога не опустела.

Масса повернулся и быстро ушел в дом, не поднимая головы. Белл бессильно рыдала на ступеньках крыльца. Кунта словно во сне вернулся к дому. Африканские воспоминания вспыхивали в его памяти. Перед домом он согнулся и стал осматриваться вокруг. Увидев самые четкие отпечатки босых ног Киззи, он собрал эту пыль в ладони и пошел к хижине. Древние предки говорили, что драгоценную пыль нужно хранить в надежном месте – тогда Киззи вернется туда, где оставила свой след. Кунта вбежал в хижину, взглядом обшарил комнату – и увидел флягу с камешками. Он метнулся туда, но бессильно опустил руки, неожиданно осознав: его Киззи ушла; она не вернется. Он никогда больше не увидит свою Киззи.

Лицо его исказилось. Он швырнул пыль вверх. Слезы жгли ему глаза. Кунта поднял тяжелую флягу над головой, рот его раскрылся в беззвучном крике, и он швырнул ее на пол со всей силой. Фляга разлетелась на куски. И 662 камешка – каждый месяц его 55 дождей – полетели во все стороны.

Глава 84

Обессиленная и несчастная Киззи лежала в темноте на каких-то мешках. Когда повозка добралась до места вскоре после заката, ее втолкнули в какую-то хижину. Она гадала, сколько сейчас времени. Казалось, ночь будет длиться вечно. Киззи начала извиваться и дергаться, пытаясь заставить себя подумать о чем-нибудь – о чем угодно! – что не пугало бы ее. Наконец, в сотый раз она попыталась сосредоточиться на том, как добраться до Севера. Она часто слышала, что черные могут обрести свободу – если доберутся туда. Но если она ошибется, то окажется на дальнем Юге, где массы и надсмотрщики еще хуже, чем масса Уоллер. Что такое Север? Киззи не знала. Все равно сбегу, глотая слезы, клялась она себе.

Но тут холодок пробежал у нее по спине. Она услышала, как со скрипом открывается дверь хижины. Выпрямившись и отшатнувшись назад в темноте, она увидела фигуру человека. Рукой он прикрывал свет свечи. Киззи узнала лицо белого мужчины, который ее купил. В другой руке он держал кнут с короткой рукояткой. Киззи почувствовала, что он готов пустить его в ход. Но еще больше ее напугало похотливое выражение его лица.

– Да уж, тебя лучше не портить, – пробормотал он.

От запаха спиртного Киззи замутило. Она сразу поняла, чего он хочет – того же, что паппи делал с мамми, когда они думали, что она заснула, и из-за шторки раздавались странные звуки. Он хотел того же, чего и Ной, когда они гуляли вдоль изгороди. Она уже почти уступила ему – но он напугал ее, когда хрипло вскрикнул: «Я хочу, чтобы у тебя был мой ребенок!» И теперь Киззи по-думала, что этот белый, наверное, сошел с ума, если считает, что она позволит ему это.

– Я не собираюсь с тобой играть!

Язык белого заплетался. Киззи примерилась, как бы оттолкнуть его и убежать в ночь – но он, похоже, прочитал ее мысли и слегка подвинулся, полностью загородив дверь. Не отрывая от нее глаз, он наклонился и опустил свечу так, что воск стал капать на сиденье единственного сломанного стула в хижине. Потом небольшое пламя выровнялось. Киззи осторожно отступила назад. За спиной она почувствовала стену хижины.

– Ты что, еще не поняла, что я твой новый масса? – Мужчина смотрел на нее с кривой ухмылкой. – Ты симпатичная девка. Может быть, я даже тебя освобожу, если ты мне понравишься…

Он бросился на Киззи, схватил ее, она с криком вырвалась, и тогда он, изрыгая проклятия, вытянул ее хлыстом по спине.

– Я шкуру с тебя спущу!

Киззи сопротивлялась, как настоящая дикарка. Она кусалась и царапалась, но ему все же удалось повалить ее на пол. Киззи дернулась вверх, но получила еще один удар. Мужчина стоял над ней на коленях. Одной рукой хлестал ее по щекам, не обращая внимания на мольбы и крики, другой заталкивал ей в рот скомканный грязный мешок, пока она не умолкла. Киззи отчаянно сопротивлялась, извивалась и выгибалась, чтобы сбросить его с себя. Тогда он стал колотить ее голову об пол, снова, и снова, и снова. А потом начал хлестать ее – все более возбужденно. Киззи почувствовала, что ее платье задирается. Белый разорвал на ней белье. Мешковина во рту душила ее. Она чувствовала, как его руки лезут между ее бедер, ощупывают и щиплют самые интимные ее места, грубо раздвигают ноги в стороны. Еще раз хлестнув Киззи, мужчина отстегнул свои подтяжки и завозился с брюками. А потом пришла обжигающая боль – он вошел в нее. Киззи казалось, она сейчас умрет. Он тыкался в нее снова и снова, пока она не потеряла сознание.

На рассвете Киззи открыла глаза. Она чуть не сгорела со стыда, увидев над собой черную женщину, которая осторожно обмывала ее интимные места тряпочкой, смоченной в теплой мыльной воде. По запаху Киззи почувствовала, что все совсем плохо. Она закрыла глаза от стыда, но почувствовала, что женщина обмыла ее и там. Когда она решилась открыть глаза, то увидела, что лицо женщины совершенно бесстрастно – точно так же она могла стирать одежду или заниматься другой домашней работой. Казалось, что подобное занятие для нее вполне привычно. Положив чистое полотенце между бедер Киззи, женщина посмотрела на нее.

– Думаю, разговаривать тебе сейчас не захочется, – сказала она, собрала грязные тряпки, взяла ведро с водой и собралась уходить.

Держа ведро на сгибе локтя, она снова наклонилась и прикрыла Киззи мешковиной.

– Лежи, я скоро принесу тебе еду.

С этими словами она закрыла за собой дверь хижины.

Киззи лежала, и ей казалось, что она парит в воздухе. Она пыталась забыть, что с ней произошло что-то немыслимое и невозможное. Но резкая боль в разорванном лоне напоминала, что это был не сон. Она чувствовала себя грязной, ей казалось, что эту грязь ничем не смоешь. Киззи попыталась повернуться, но боль была невыносимой. Она замерла, натянула мешковину до самой шеи, чтобы укрыться от мира, но боль нарастала.

Киззи вспоминала последние четыре дня. Перед глазами ее стояли напуганные лица родителей, она слышала их беспомощные крики, когда ее увозили. Она вспоминала, как пыталась бежать от белого работорговца, которому передал ее шериф Спотсильвании. Ей почти удалось ускользнуть, когда она упросила отвести ее в туалет. А потом они оказались в каком-то небольшом городке, где после долгой торговли с криками и оскорблениями ее все же продали новому массе, который только и дожидался ночи, чтобы ее обесчестить. Мамми! Паппи! Если бы они только слышали! Но они даже не знали, где она. И кто знает, что случилось с ними. Киззи было известно, что масса Уоллер не станет продавать своих рабов, «если они не нарушают его правил». Но, пытаясь помешать массе продать ее, они могли нарушить десятки этих правил.

А Ной? Что случилось с Ноем? Неужели его забили до смерти? Киззи снова вспомнила, как это было. Ной страшно разозлился. Он твердил, что она должна доказать ему свою любовь, должна выписать подорожную, чтобы он мог показать документ, если его остановят патрульные или другие белые. Она помнила его мрачное упорство, когда он твердил, что обязательно доберется до Севера – быстро найдет работу и соберет денег.

– А тогда я вернусь сюда и увезу тебя на Север, – твердил он, – и мы будем жить вместе до конца наших дней.

Киззи заплакала. Она знала, что никогда больше его не увидит. И родителей тоже… Если только…

В ее душе зародилась новая надежда! Мисси Анна клялась, что, когда она выйдет замуж за красивого, богатого, молодого массу, Киззи станет ее личной горничной, а потом будет заботиться о ее многочисленных детях. Может быть, узнав, что Киззи продали, она устроит скандал и упросит массу Уоллера вернуть ее? Мисси Анна может уговорить его на что угодно! Может быть, масса уже отправил людей разыскивать этого торговца? Может быть, он узнает, куда ее продали, и выкупит?

Но надежда исчезла так же быстро, как и зародилась. Киззи поняла, что шериф точно знал, кому из работорговцев отдал ее. И ее бы давно уже нашли – если бы искали. Она почувствовала себя страшно одинокой, брошенной и забытой всеми. Когда слез уже не осталось, Киззи молила Бога убить ее, если она все это заслужила – своей любовью к Ною. Почувствовав липкую влагу между ногами, Киззи поняла, что кровотечение не остановилось. Но боль вскоре притупилась, перестав быть такой острой.

Когда дверь хижины снова открылась, Киззи вскочила и прижалась спиной к стене. Только тогда она поняла, что перед ней женщина. Женщина принесла небольшой горшок, над которым поднимался пар, миску и ложку. Киззи сползла на земляной пол. Женщина опустила горшок на стол, положила немного еды в миску и поставила миску на пол перед Киззи. Киззи, казалось, не замечает ни женщины, ни еды. Женщина присела рядом с ней и заговорила так, словно они были знакомы много лет.

– Я – кухарка в большом доме. Меня зовут Малица. А как тебя зовут?

Киззи молчала, но потом, решив, что это слишком глупо, ответила:

– Я – Киззи, мисс Малица.

– Похоже, ты воспитанная девушка, – одобрительно кивнула кухарка. Посмотрев на нетронутую еду, она сказала: – Полагаю, ты знаешь, если еда остынет, ничего хорошего не будет.

Мисс Малица говорила почти как сестра Мэнди или тетушка Сьюки.

Робко взяв ложку, Киззи попробовала жаркое, потом стала медленно есть.

– Сколько тебе лет? – спросила мисс Малица.

– Мне шестнадцать, мэм.

– Массе место в аду за то, что он делает! – задохнувшись от возмущения, воскликнула кухарка. Посмотрев на Киззи, она пояснила: – Понимаешь, наш масса из тех, кто любит ниггерских женщин, особенно таких молоденьких, как ты. Он и ко мне подкатывал – я-то всего на девять лет старше тебя. Но потом отстал, когда привез сюда мисси и сделал меня поварихой. И теперь я работаю в доме с ней – благодарение Господу! – Мисс Малица скривилась. – Похоже, тебе придется видеться с ним постоянно.

Видя, как Киззи зажала рот рукой, кухарка сказала:

– Детка, ты должна понять: ты – ниггерская женщина. Таким белым мужчинам, как масса, тебе придется уступать. Он все равно добьется своего – так или иначе. И поверь мне, этот масса способен на многое, если вывести его из себя. Я никогда не видела, чтобы кто-то так бесновался, как он. Все может быть хорошо, а потом что-то случается, что выводит его из себя. – Мисс Малица щелкнула пальцами. – Он начинает беситься и ведет себя как безумный!

Мысли Киззи путались. Как только стемнеет, ей нужно бежать, прежде чем он придет снова. Но мисс Малица, казалось, прочла ее мысли:

– Даже не думай сбежать отсюда, детка! Он загонит тебя своими чертовыми собаками, и тогда будет еще хуже. Лучше успокойся. Дней четыре-пять он сюда не придет. Он со своим старым тренером уехал на петушиные бои на другой конец штата. – Мисс Малица помолчала. – Масса с ума сходит от своих бойцовых петухов.

Она продолжала говорить без умолку – о том, как масса, который был обычной белой швалью, сделал ставку на боях и выиграл отличного бойцового петуха, а потом стал одним из лучших заводчиков бойцовых птиц.

– А он спит со своей миссис? – перебила ее Киззи.

– Конечно! – ответила мисс Малица. – Он вообще любит женщин. Но ты вряд ли ее увидишь. Она его до смерти боится и ведет себя тихо, все больше у себя сидит. Она намного его моложе. Ей было всего четырнадцать – она тоже из белой швали. Он женился на ней и привез сюда. Но она поняла, что петухи для него гораздо важнее ее…

Мисс Малица продолжала рассказывать о массе, его жене и петухах, а Киззи снова стала думать о бегстве.

– Эй, детка! Ты меня слушаешь?

– Да, мэм, – быстро ответила Киззи, и хмурое лицо мисс Малицы разгладилось.

– Что ж, я узнаю тебя получше, если расскажешь, откуда ты. – Внимательно посмотрев на Киззи, мисс Малица повторила: – Так откуда ты все-таки?

Киззи ответила, что из округа Спотсильвания, что в Вирджинии.

– Никогда о таком не слышала! Ну а это округ Касвелл в Северной Каролине.

Киззи понятия не имела, где оказалась, хотя дома часто слышала о Северной Каролине, и ей казалось, что это где-то рядом с Вирджинией.

– А ты хоть знаешь имя массы?

Киззи непонимающе смотрела на кухарку.

– Его зовут масса Том Ли. – Она немного подумала и сказала: – Значит, ты теперь Киззи Ли.

– Меня зовут Киззи Уоллер! – возмущенно воскликнула Киззи.

Но потом вспомнила: все, что с ней произошло, было делом рук массы Уоллера, фамилию которого она носила, и заплакала.

– Ну же, не плачь, детка! – утешала ее мисс Малица. – Ты же знаешь, что ниггеры носят фамилию массы. Ниггерские имена никого не интересуют, и никто их не спрашивает…

– Моего паппи на самом деле зовут Кунта Кинте, – сказала Киззи. – Он африканец.

– Да ну! – изумилась мисс Малица. – Я слышала, что мой прадед тоже был из африканцев. Моей мамми говорила ее мамми, что он был чернее дегтя, а на обеих щеках у него были шрамы. Но мамми никогда не называла его имени. – Мисс Малица помолчала. – А свою мамми ты знаешь?

– Конечно, знаю. Мою мамми зовут Белл. Она кухарка в большом доме, как и вы. А мой паппи кучер у массы – был кучером…

– Значит, у тебя были и мамми, и паппи? – Мисс Малица ушам своим не верила. – Немногие из нас знают обоих родителей – кого-нибудь непременно продавали!

Почувствовав, что мисс Малица собирается уходить, Киззи вдруг испугалась. Ей не хотелось оставаться одной, и она попыталась хоть как-то продолжить разговор.

– Вы говорите в точности как моя мамми, – робко произнесла она.

Мисс Малица удивилась, но чувствовалось, что ей очень приятно.

– Думаю, она добрая христианка, как и я.

Киззи, помешкав, спросила о том, что было у нее на уме:

– А для какой работы масса купил меня, мисс Малица?

Чувствовалось, что вопрос удивил мисс Малицу.

– Что ты будешь делать?! Масса не говорил тебе, сколько здесь ниггеров?

Киззи покачала головой.

– Детка, с тобой ровно пять! И это еще вместе с Минго – старый ниггер всю жизнь провел среди петухов. Я готовлю, стираю, веду дом. Сестра Сара и дядюшка Помпей работают в поле – и ты наверняка будешь работать вместе с ними.

Выражение лица Киззи удивило мисс Малицу.

– А чем ты занималась там, где была прежде?

– Убиралась в большом доме и помогала мамми на кухне, – дрожащим голосом ответила Киззи.

– Я так и подумала, когда увидела твоя мягкие ручки! Что ж, готовься к мозолям от кукурузы, как только масса вернется! – Мисс Малица почувствовала, что стоит смягчить удар. – Бедняжка! Послушай меня, ты привыкла к дому богатого массы. Но здесь живет белая шваль. Он еле-еле наскреб на клочок земли, построил дом, где ничего нет, кроме красивого фасада. Он изо всех сил старается казаться богаче, чем есть на самом деле. И здесь многие так живут. У них фермы в сотню акров и четыре ниггера. Но у нашего даже на это денег нет. У него всего восемьдесят акров, и занимается он ими только для того, чтобы казаться массой. Его волнует только сотня бойцовских петухов – старый ниггер Минго помогает тренировать их и выставлять на боях. Наш масса тратит деньги только на петухов. Он постоянно говорит миссис, что петухи сделают их богатыми. Он напивается и твердит, что когда-нибудь построит ей дом – большой, в целых два этажа и с шестью колоннами на фасаде. Этот дом будет красивее тех, где живут настоящие богатые массы. И они будут завидовать ему – ведь он начал с белой швали! Да, да, масса говорит, что откладывает деньги на этот красивый дом. Как же! Насколько я знаю, он слишком скуп, чтобы завести даже конюха, не говоря уже о кучере, который будет возить его в разные места, куда ездят все массы. Он сам водит и экипаж, и повозку, сам седлает свою лошадь. И сам всюду ездит. Детка, я не работаю в поле только потому, что миссис даже воду согреть не может, а он любит поесть. Кроме того, ему нравится, что у него есть домашняя служанка из ниггеров и ее можно показывать гостям. Когда он напивается где-то, любит звать гостей на ужин – особенно если что-то выиграл на петушиных боях. Но в конце концов он понял, что дядюшка Помпей и сестра Сара не могут посадить и убрать столько урожая, сколько он хочет. Поэтому тебя и купил. – Мисс Малица помолчала и спросила: – Ты знаешь, сколько стоишь?

– Нет, – покачала головой Киззи.

– Ну, я думаю, шесть или семь сотен долларов, судя по тому, сколько сейчас стоят ниггеры. Ты сильная и молодая, и детей можешь рожать. Родишь ему бесплатных младенцев.

Киззи дара речи лишилась. Мисс Малица двинулась к двери, остановилась, повернулась и сказала:

– Вообще-то я не удивлюсь, если масса сведет тебя с кем-то из тех крепких ниггеров, которых богатые массы держат специально для этого. Но мне кажется, что он обрюхатит тебя сам.

Глава 85

Разговор был короткий.

– Масса, у меня будет ребенок.

– И чего ты от меня ждешь? Лучше не пытайся изображать больную и отлынивать от работы!

Но когда живот Киззи начал расти, масса стал реже бывать в ее хижине. Киззи целыми днями трудилась на поле под палящими лучами солнца. У нее случались обмороки, по утрам ее тошнило. Работа в поле давалась ей нелегко. Огромные мозоли на ладонях горели огнем, прорывались, сочились жидкостью и снова набухали от постоянного трения о грубую ручку тяжелой мотыги. Киззи изо всех сил старалась не отставать от опытного, крепкого, невысокого черного дядюшки Помпея и светло-коричневой сестры Сары. Она чувствовала, что они оба еще не решили, как к ней относиться. Работая в поле, Киззи старалась вспомнить все, что мамми говорила о появлении детей. Она бы все отдала, лишь бы Белл сейчас была рядом с ней. Мамми была бы шокирована тем, что у Киззи будет ребенок – она постоянно твердила, какой позор падет на ее голову, если она подпустит «этого Ноя» к себе слишком близко. Но Киззи знала: мамми поняла бы, что это не ее вина, и рассказала бы ей все, что нужно знать.

Киззи почти слышала голос Белл, когда та печально рассказывала ей о том, что стало причиной трагической смерти жены и ребенка массы Уоллера: «Бедная малышка была слишком мелкой, чтобы родить – да еще такого крупного ребенка!» А она – достаточно ли она велика? Киззи постоянно об этом думала. Скажет ли ей кто-нибудь? Киззи вспомнила, как они с мисси Анной, вытаращив глаза, смотрели на корову, рожающую теленка, а потом шептались, что, наверное, матери тоже вытолкнули их из интимного места, а вовсе не аисты принесли их родителям.

Старшие женщины, мисс Малица и сестра Сара, казалось, не замечали ее растущего живота и грудей. Киззи решила, что будет пустой тратой времени делиться с ними своими страхами. С тем же успехом можно было советоваться с массой Ли. Ему вообще не было до этого никакого дела – он объезжал поле на своей лошади, выкрикивая угрозы тем, кто, по его мнению, работал недостаточно быстро.

Ребенок родился зимой 1806 года. Повитухой была сестра Сара. Боль не стихала целую вечность. Киззи стонала, кричала, ей казалось, что ее вот-вот разорвет. А потом она лежала, покрытая потом, и с изумлением смотрела на кричащего младенца на руках улыбающейся сестры Сары. Это был мальчик – но очень светлый. Заметив тревогу Киззи, сестра Сара успокоила ее:

– Новорожденные темнеют в течение месяца, дорогая!

Но со временем тревога Киззи все усиливалась – она осматривала младенца по несколько раз на день. Когда прошел месяц, она поняла, что в лучшем случае ее сын будет цвета пекана.

Киззи помнила, как мамми с гордостью говорила: «На плантации массы живут только черные ниггеры». И она старалась не думать о сассо борро – так ее абсолютно черный отец, презрительно кривя губы, называл мулатов со светлой кожей. Как она радовалась тому, что родители не видят – и не разделяют – ее стыда. Но Киззи знала, что никогда не сможет гордо держать голову, даже если они и не увидят ее ребенка. Каждый будет сравнивать цвет ее кожи и цвет кожи ребенка – и сразу же поймет, что произошло – и с кем. Она думала о Ное, и стыд охватывал ее с новой силой. «Это наш последний шанс перед моим побегом, детка, – твердил он. – Ну почему ты не можешь?!» Ей хотелось бы уступить ему тогда, хотелось, чтобы это был ребенок Ноя – тогда он хотя бы был черным.

– Детка, что это ты такая несчастная? У тебя такой чудесный малыш! – как-то утром сказала мисс Малица, заметив мрачное выражение лица Киззи и то, как неловко она держит младенца, почти на боку, чтобы не смотреть на него.

Потом ей все стало ясно, и она разворчалась:

– Детка, не думай ни о чем! Сегодня никому нет дела друг до друга! На это никто и внимания не обращает. Сегодня мулатов столько же, сколько и черных ниггеров, как мы. Такова жизнь – и все… – Мисс Малица пристально посмотрела на Киззи: – И можешь быть уверена, масса никогда не поинтересуется ребенком… никогда. Масса счастлив, что у него появился ниггер – и за него не нужно платить, а со временем он будет работать в поле рядом с тобой. Так что ты должна радоваться, что этот большой, красивый ребенок – твой, детка! И больше ни о чем не думай!

Слова кухарки помогли Киззи немного воспрять духом – хотя бы чуть-чуть.

– А что будет, если этого ребенка увидит наша или другая миссис?

– Она поймет, что наш масса плохой! Если бы каждая белая женщина, знающая, что у ее мужа есть дети от ниггеров, давала мне пенни, я была бы уже богачкой. Миссис может ревновать только из-за того, что сама не способна иметь детей.

На следующую ночь масса Ли пришел в хижину – примерно через месяц после рождения ребенка. Он наклонился над постелью и поднес свечу к личику спящего младенца.

– Хмммм… Неплохо, неплохо… И крупный какой… – Указательным пальцем он коснулся крохотного сжатого кулачка, повернулся к Киззи и сказал: – Ну хорошо… Эти выходные последние. В понедельник возвращайся в поле.

– Но, масса, я же должна кормить его! – растерянно пробормотала Киззи.

Масса буквально взорвался от гнева:

– Заткнись и делай, как тебе говорят! Привыкла нежиться у вирджинских аристократов! Возьмешь младенца с собой в поле, или я отберу его, а тебя продам так быстро, что ты и опомниться не успеешь!

У напуганной Киззи потекли слезы от одной только мысли, что ее могут продать, оторвав от ребенка.

– Да, масса! – рыдала она.

Видя такую покорность, масса быстро успокоился, но Киззи почувствовала, что он собирается воспользоваться ею прямо сейчас, когда рядом спит ребенок.

– Масса, масса, слишком рано, – со слезами молила она. – У меня еще не зажило, масса!

Но он не обратил на ее слова внимания. Она сопротивлялась ровно столько времени, сколько нужно, чтобы погасить свечу, а потом покорно терпела все, боясь только того, что ребенок проснется. Но он не проснулся. Масса сделал свое дело и поднялся, собираясь уходить. В темноте он пристегнул подтяжки и сказал:

– Надо его как-то назвать…

Киззи лежала, затаив дыхание. Масса подумал и сказал:

– Назовем его Джорджем – это был самый работящий ниггер, какого я видел. – Помолчав еще, масса продолжал, словно обращаясь к самому себе: – Джордж. Да. Завтра я запишу его в свою Библию. Да, отличное имя – Джордж!

С этими словами он ушел.

Киззи вытерлась, а потом долго лежала, не зная, что злит ее больше. Она хотела называть сына Кунта или Кинте, но не знала, как отнесется масса к столь незнакомому звучанию. Но потом она решила не рисковать и не возражать против выбранного им имени. Она с ужасом думала, как разозлился бы ее африканский паппи, узнав об этом. Киззи знала, какое значение он придавал именам. Она вспомнила, как он рассказывал ей, что на его родине выбор имени для сыновей – это самое важное событие, «потому что сыновья становятся мужчинами в семьях!».

Киззи лежала и думала, что никогда не понимала, почему ее паппи всегда с такой злобой говорил о мире белых людей – он называл их тубобами. Она вспоминала слова Белл: «Тебе так повезло, детка, что мне даже страшно! Ты не знаешь, каково это – быть ниггером. Надеюсь, Господь будет добр к тебе и ты никогда этого не узнаешь!» Но она узнала – и поняла, что нет таких несчастий, какие белые люди не могли бы причинить ниггерам. Однако Кунта считал, что самое худшее, что делают с черными, – не позволяют им знать, кто они такие, не дают быть настоящими людьми.

«Твой паппи напрочь позабыл про мои чувства, – говорила ей мамми, – потому что был самым гордым черным, какого я только видела!» Прежде чем заснуть, Киззи решила, что кто бы ни был отцом ее ребенка, какого бы цвета ни была его кожа и какое бы имя ни выбрал для него масса, она всегда будет считать его внуком африканца.

Глава 86

Дядюшка Помпей никогда особо не разговаривал с Киззи – только здоровался по утрам. И когда она впервые после родов вернулась в поле вместе с младенцем, ее ждал настоящий сюрприз. Дядюшка Помпей неловко подошел к ней, коснулся рукой своей пропотевшей соломенной шляпы и указал на деревья, росшие на краю поля.

– Думаю, тебе лучше положить ребенка там, – сказал он.

Не совсем понимая, что он имеет в виду, Киззи направилась к деревьям. Глаза ее наполнились слезами, когда она разглядела маленькую колыбельку, над которой был устроен навес из свежей травы, веток и зеленых листьев. Она была очень растрогана. Киззи осторожно опустила свой драгоценный сверток и уложила ребенка на мягкую подушечку из листьев. Мальчик заплакал, но она заворковала над ним, и он быстро успокоился. Он что-то курлыкал и рассматривал свои пальчики. Киззи оставила его и отправилась работать на табачное поле.

– Большое спасибо вам, дядюшка Помпей, – с чувством сказала она.

Ниггер что-то проворчал и принялся работать еще быстрее, чтобы скрыть смущение. Киззи периодически бегала проверить ребенка и каждые три часа, когда он начинал плакать, садилась рядом и кормила его грудью, полной молока.

– Твой малыш – радость для нас всех, – сказала ей сестра Сара через несколько дней. – Здесь вообще не на кого посмотреть.

С этими словами она кинула лукавый взгляд на дядюшку Помпея, но тот посмотрел на нее, как на назойливую муху. Теперь, когда каждый рабочий день заканчивался на закате, сестра Сара просила Киззи позволить ей понести ребенка. А Киззи подхватывала две мотыги, и они устало плелись к деревне рабов – четырем крохотным хижинам вокруг большого каштана. Киззи в спешке разводила огонь в своем маленьком очаге, чтобы приготовить что-то из тех продуктов, что выдавал им каждую субботу масса Ли. Быстро поев, она ложилась на свой набитый стеблями кукурузы матрас и играла с Джорджем, но не кормила его, пока малыш не ощущал настоящего голода и не начинал требовать грудь. Тогда она кормила его досыта, укладывала на плечо, массировала спинку, чтобы он отрыгнул, и снова играла с ним. Оба просыпались как можно позднее – Киззи хотела, чтобы ребенок спал подольше до следующего ночного кормления. Масса по-прежнему приходил к ней два-три раза в неделю, чтобы удовлетворить свою похоть. От него всегда сильно пахло спиртным, но она решила, что ради благополучия ребенка сопротивляться не следует. Исполненная отвращения, она лежала, раздвинув ноги, а он делал, что хотел. Когда все кончалось и масса поднимался, она продолжала лежать с закрытыми глазами. Масса всегда оставлял ей десять центов или даже четверть доллара. Монета звякала, и он уходил. Киззи часто представляла, как миссис лежит в большом доме, совсем рядом, и как в ее постель ложится масса с явственно ощутимым запахом другой женщины. Что об этом думает миссис и что она чувствует?

До рассвета Киззи кормила Джорджа два раза и засыпала. Будил ее дядюшка Помпей – стучал в дверь хижины. Киззи быстро завтракала и еще раз кормила ребенка, а потом приходила сестра Сара, и они все вместе отправлялись в поле. Кукуруза, табак и хлопок росли на разных полях. Дядюшка Помпей построил небольшие шалашики для Джорджа на краю каждого из них.

Когда масса и миссис заканчивали воскресный обед, они всегда отправлялись на прогулку в экипаже. Стоило им уехать, как черные собирались на посиделки вокруг каштана. Теперь к ним присоединились и Киззи с сыном. Мисс Малица и сестра Сара сразу же начинали ссориться за право подержать неугомонного Джорджа на коленях. Дядюшка Помпей сидел и невозмутимо попыхивал своей трубкой. Ему нравилось разговаривать с Киззи, потому что девушка всегда слушала его очень внимательно, редко перебивала и вообще относилась к нему с бо́льшим уважением, чем старшие женщины.

– Здесь был обычный лес, и продавали его по пятьдесят центов за акр, – рассказывал Помпей. – Тогда-то масса и купил первые тридцать акров и первого ниггера по имени Джордж – в точности как твой парень. Он уморил этого ниггера до смерти.

Заметив, что Киззи подавилась, дядюшка Помпей остановился.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, нет, ничего!

Киззи быстро пришла в себя, и дядюшка Помпей продолжил:

– Когда я здесь появился, тот ниггер жил у массы уже целый год. Он рубил деревья, корчевал пни, расчищал кустарник, чтобы вспахать поле и собрать первый урожай. Однажды мы с этим ниггером пилили дрова на доски для большого дома. – Дядюшка Помпей указал на хозяйский дом. – Господи, я и сейчас слышу тот странный звук. Я посмотрел на него, а глаза у этого ниггера, Джорджа, закатились, он схватился за грудь и упал замертво – да, да, именно так…

Киззи быстро сменила тему:

– С моего первого дня здесь все только и говорят, что о бойцовских петухах. Я никогда о таком раньше не слышала…

– А я слышала, как масса говорил, что петушиных боев в Вирджинии хватает, – вмешалась мисс Малица. – А ведь это прямо там, где ты жила.

– Никто из нас об этом ничего не знает, – сказал дядюшка Помпей. – Но это какая-то особая порода петухов, которых вывели, чтобы они убивали друг друга. А мужчины смотрят и делают большие ставки.

– Единственный, кто может тебе про это рассказать, – вмешалась сестра Сара, – так это старый ниггер Минго. Он там и живет, с этими петухами.

Заметив изумление Киззи, мисс Малица воскликнула:

– Разве я не говорила тебе этого с самого первого дня? А ты до сих пор их не видела! – Кухарка засмеялась. – И можешь никогда их не увидеть!

– Я здесь уже четырнадцать лет, – сказала сестра Сара, – и за это время видела Минго раз восемь-десять! Он больше времени проводит с петухами, чем с людьми! Вот ведь! Наверное, мамми высидела его!

Все засмеялись. Сестра Сара наклонилась к мисс Малице, протянув руки.

– Ну же, дай мне подержать этого малыша.

Мисс Малица неохотно отдала Джорджа.

– Ну как бы то ни было, – сказала она, – а эти петухи позволяют массе и миссис раскатывать здесь, словно они большие шишки. – Кухарка помахала рукой. – Масса всегда машет, когда их экипаж проезжает мимо экипажей богатых масс! А миссис так машет платочком, что чуть из экипажа не вываливается!

Все снова засмеялись. Мисс Малица немного передохнула и снова потянулась за малышом.

– Подожди-ка! – возмутилась сестра Сара. – Я держала его всего минуту!

Киззи было приятно смотреть, как они ссорятся из-за ее ребенка. Ей было приятно, что дядюшка Помпей спокойно наблюдает за малышом, а когда Джордж смотрит на него, лицо ниггера озаряется улыбкой. Помпей начинал корчить рожи или жестикулировать пальцами, чтобы привлечь внимание мальчика. Несколько месяцев назад Джордж начал ползать, а сейчас захныкал – наверное, проголодался. Киззи уже собиралась поднять его на руки, но мисс Малица сказала:

– Подожди-ка, детка. Мальчик-то уже большой. Ему пора есть что-то другое.

Мисс Малица поспешила к своей хижине и вернулась через несколько минут. Все смотрели, как она разминает в чашке кукурузный хлеб с травяным отваром. Потом кухарка посадила Джорджа на колени и дала ему немножко хлеба на кончике ложки. Увидев, с какой жадностью мальчик съел предложенную еду и потянулся за добавкой, все просияли.

Киззи по-прежнему работала в поле, а Джордж уже начал ползать. Ей приходилось обвязывать его веревкой за пояс, чтобы он не уполз далеко. Но скоро она обнаружила, что даже в таком состоянии он ухитряется есть глину и пойманных насекомых. Все согласились, что это непорядок и что-то нужно сделать.

– Раз уж он стал таким непоседой, – сказала мисс Малица, – придется тебе оставлять его со мной. Я буду присматривать за ним, пока ты в поле.

С этим согласилась даже сестра Сара. Как бы Киззи ни страшилась расставаться с малышом, ей пришлось согласиться. Каждое утро она приносила Джорджа на кухню большого дома и забирала вечером. Она почти пожалела о своем решении, когда Джордж произнес первое слово – словом этим оказалось «Милиза». Впрочем, совсем скоро он отчетливо произнес «мамми», чем растрогал Киззи до слез. А потом он сказал «дядь Помп», и старик так просиял, словно солнце проглотил. Ну а потом настала очередь и «сес Сиры».

В год Джордж уже ходил без помощи. В пятнадцать месяцев бегал повсюду, радуясь своей недолгой свободе. Теперь он редко позволял кому-то держать себя на коленях – только когда ему хотелось спать или он неважно себя чувствовал, но было это очень редко. Мальчик рос крепким и здоровым – не последнюю роль в этом играла еда: мисс Малица кормила его самым лучшим, что только было на ее кухне. По воскресеньям, когда Киззи и трое черных беседовали под каштаном, все внимательно следили за мальчиком, который бегал и играл в свое удовольствие. Джорджу нравилось все – грызть палочки, ловить жуков, носиться за стрекозой, кошкой или цыплятами. Он так пугал кур, что те в ужасе разбегались и искали себе другое место. Как-то в воскресенье три женщины разразились смехом при виде того, как обычно мрачный дядюшка Помпей неловко бегает по двору, пытаясь поймать легкий ветерок и запустить воздушного змея, сделанного специально для Джорджа.

– Скажу тебе, детка, – воскликнула сестра Сара, поворачиваясь к Киззи, – ты видишь чудо! Пока здесь не появился этот ребенок, Помпей просто сидел в своей хижине, и мы почти не видели его до утра.

– Правда! – подхватила мисс Малица. – Я и подумать не могла, что Помпей такой веселый!

– Мне было приятно, когда он сделал шалашики для Джорджа, чтобы я могла спокойно работать, – сказала Киззи.

– Ей было приятно! От этого ребенка приятно на душе у нас всех! – ответила сестра Сара.

Дядюшка Помпей стал настоящим любимчиком Джорджа. Когда мальчику исполнилось два года, ниггер начал рассказывать ему сказки. Когда воскресное солнце садилось и становилось прохладно, Помпей разводил небольшой дымный костер из зеленого дерева, чтобы отпугнуть москитов, и женщины устраивались вокруг. Потом Джордж усаживался поудобнее, чтобы лучше видеть выразительное лицо и руки дядюшки Помпея, а тот рассказывал ему про «братца Кролика» и «братца Медведя». Он оказался настоящим кладезем сказок, и сестра Сара однажды даже воскликнула:

– Никогда не думала, что ты знаешь столько историй!

Дядюшка Помпей загадочно посмотрел на нее и ответил:

– Ты еще очень многого обо мне не знаешь.

Сестра Сара тряхнула головой, изображая полное отвращение:

– Вот еще! Была охота узнавать!

Дядюшка Помпей невозмутимо попыхивал своей трубкой, но прищуренные глаза его смеялись.

– Мисс Малица, я хотела у вас кое-что спросить, – как-то раз сказала Киззи. – Сестра Сара и дядюшка Помпей вечно пререкаются и ругаются, но порой у меня складывается впечатление, что они ухаживают друг за другом.

– Детка, я не знаю. Знаю только одно – никто из них никогда не признается. Но мне кажется, они просто развлекаются, чтобы убить время, и все. Годы идут, и ты понимаешь, что тебе уже никто не нужен. Привыкаешь к своей жизни, потому что все равно ничего не можешь сделать. – Мисс Малица пристально посмотрела на Киззи, а потом продолжила: – Мы пожили, и это все. Но у тебя еще все впереди, детка, а ты одна. Это совсем другое! Хотела бы я, чтобы масса купил кого-нибудь, чтобы вы смогли жить вместе!

– Да, мисс Малица, не буду притворяться, что я об этом не думала, – ответила Киззи. – Я думала. – Она помолчала, а потом сказала то, что знали они обе: – Но масса не собирается этого делать.

Киззи было приятно, что кухарка не сказала и даже не намекнула на то, что продолжалось между ней и массой. В ее присутствии об этом никто не говорил.

– Мы уже сроднились, – продолжала она, – и я скажу: там, откуда я пришла, был мужчина, и я до сих пор часто о нем думаю. Мы собирались пожениться, но все пошло прахом. Именно из-за этого я тут и оказалась.

Почувствовав искреннюю симпатию кухарки, Киззи постаралась выглядеть более беззаботной, чем чувствовала себя на самом деле. Она рассказала ей свою историю.

– Я твержу себе, что Ной все еще ищет меня и когда-нибудь мы обязательно встретимся. – Лицо Киззи стало таким, словно она молилась. – Если этому суждено случиться, мисс Малица, честно вам скажу, мы не произнесем ни слова. Мы просто возьмемся за руки, я прощусь с вами, заберу Джорджа, и мы уйдем. Я не буду даже спрашивать куда. Я никогда не забуду его последние слова: «Мы всю оставшуюся жизнь будем вместе, крошка!» – Голос Киззи дрогнул.

Они с мисс Малицей обе залились слезами. Потом Киззи вернулась в свою хижину.

Через несколько недель в воскресенье утром Джордж был в большом доме, «помогал» мисс Малице готовить обед. И тут сестра Сара впервые пригласила Киззи зайти к ней в хижину. Киззи с изумлением увидела, что стены сплошь увешаны связками сушеных корней и трав. Пучки свисали с колышков и гвоздей, вбитых в бревна. Киззи почувствовала, что сестра Сара не лукавила, когда говорила, что знает лекарства почти от всех болезней. Указав на единственный стул, Сара предложила:

– Садись, детка. – Киззи села, и Сара продолжила: – Скажу тебе то, чего никто не знает. Моя мамми принадлежала к луизианским каджунам. Она научила меня предсказывать судьбу. – Сара посмотрела на удивленную Киззи: – Хочешь, я тебе погадаю?

И тут Киззи вспомнила, что дядюшка Помпей и мисс Малица говорили, что сестра Сара – настоящая предсказательница. И она согласилась:

– Мне бы хотелось, сестра Сара.

Устроившись на полу, сестра Сара достала из-под кровати большую коробку. Из нее она вынула коробку поменьше, а из нее высыпала таинственного вида сушеные предметы. Сара медленно повернулась к Киззи. Разложив все симметрично, она вытащила из-за пазухи тонкую палочку и начала энергично все перемешивать. Потом наклонилась вперед так, что лоб ее коснулся предметов на полу. Она напряглась, стараясь выпрямиться, и вдруг заговорила неестественно высоким голосом:

– Мне больно говорить тебе то, о чем поведали духи. Ты никогда не увидишь свою мамми и своего паппи, по крайней мере, в этом мире…

Киззи заплакала. Не обращая на нее внимания, сестра Сара снова разложила свои предметы и принялась их перемешивать – дольше, чем в первый раз. Киззи успокоилась, слезы ее высохли. Затуманенным взглядом она смотрела, как подрагивает палочка в руках сестры Сары. И тут сестра Сара заговорила – на сей раз еле слышно:

– Посмотрите-ка, этой детке повезло… единственный мужчина, которого она когда-то любила… у него трудная дорога… и он тоже любит ее… но духи сказали ему, что лучше узнать правду… и оставить пустые надежды…

Киззи с криком вскочила, не в силах сдержать возбуждения.

– Шшшшш! Шшшшшш! Шшшшш! – остановила ее сестра Сара. – Не тревожь духов, дочь! ШШШШШШ! ШШШШШШ! ШШШШШШ!

Но Киззи с криком выбежала во двор, бросилась в свою хижину и захлопнула дверь. Дядюшка Помпей вышел на порог своей хижины, в окнах большого дома появились лица массы и миссис Ли, мисс Малицы и Джорджа. Киззи бросилась на свой матрас и зарыдала.

Тут появился Джордж:

– Мамми! Мамми! Что случилось?

Залитое слезами лицо Киззи исказилось, и она истерически закричала:

– ЗАТКНИСЬ!

Глава 87

Когда Джорджу пошел третий год, он стал проявлять желание «помогать» взрослым рабам.

– Господи, он пытался принести мне воды, хотя даже ведро поднять не мог! – со смехом говорила мисс Малица. – А палки таскает по одной, пока не наполнит весь мой ящик для хвороста. А потом начинает выгребать золу из очага!

Киззи страшно гордилась сыном, и ей было трудно не повторить эти похвалы Джорджу, который вечно донимал ее вопросами.

– А почему я не такой черный, как ты, мамми? – спросил он как-то, когда они остались в хижине вдвоем.

Киззи неловко сглотнула и ответила:

– Люди рождаются со своим цветом кожи – вот и все.

Но не прошло и пары дней, как он снова заговорил на эту тему:

– А кто мой паппи, мамми? Почему я никогда его не видел? Где он?

Киззи сурово прикрикнула:

– Немедленно закрой свой рот!

А ночью, когда он лежал рядом с ней, она не могла заснуть, вспоминая его несчастное, смутившееся личико. На следующее утро она отвела его к мисс Малице и по дороге неловко извинилась:

– Я очень устала, а ты задаешь мне так много вопросов.

Однако Киззи отлично понимала, что ей придется сказать своему любопытному сыну что-то такое, что он сможет понять – и принять.

– Он высокий, черный как ночь и почти никогда не улыбается, – сказала она наконец. – Он одной крови с тобой, как и я, только ты будешь называть его дедушкой!

Джордж сразу же заинтересовался и захотел узнать больше. Киззи рассказала, что его дедушку привезли сюда на корабле из Африки, «в город Наплис – как называла его Белл». Брат массы Уоллера привез его на плантацию в Спотсильвании, но он пытался бежать. Не зная, как смягчить следующую часть истории, Киззи решила рассказать все покороче:

– И когда он убежал, его поймали и отрубили ему половину ступни.

Бедный Джордж даже сморщился от ужаса.

– Как они могли так поступить, мамми?

– Он чуть не убил тех, кто его поймал.

– А зачем они ловили ниггеров?

– Потому что ниггеры убегают.

– А от кого они убегают?

– От своих белых масс.

– И что белые массы делают с ними?

Этого Киззи уже не вынесла:

– Закрой свой рот! Иди от меня – ты заговорил меня до смерти!

Но Джордж не умел долго молчать. Да и не все еще он узнал о своем африканском дедушке.

– А где эта Африка, мамми?

– А в Африке есть маленькие мальчики?

– А как звали моего дедушку?

Джордж превзошел все ожидания матери. В его воображении возник собственный образ дедушки. Киззи в меру сил пыталась рассказать сыну все, что помнила сама.

– Как бы я хотела, чтобы ты услышал африканские песни, которые он пел мне, когда мы ехали в экипаже нашего массы. Я тогда была маленькой девочкой, почти такой же, как ты сейчас.

Рассказывая об этом, Киззи улыбалась. Она вспоминала, как нравилось ей сидеть на высоком узком сиденье экипажа рядом с паппи, пока они катили по жарким и пыльным дорогам Спотсильвании. Она вспоминала, как они с Кунтой прогуливались вдоль изгороди и шли к ручью, где она потом встречалась с Ноем.

– Твой дедушка учил меня разным африканским словам. Скрипку он называл «ко», реку – «Камби Болонго». Он знал много забавных слов…

Киззи подумала, как рад был бы ее паппи, если бы узнал, что его внук тоже знает африканские слова.

– Ко! – резко произнесла она. – Можешь повторить?

– Ко, – сказал Джордж.

– Хорошо, ты умный мальчик. А теперь – Камби Болонго!

У Джорджа идеально все вышло с первого раза. Поняв, что мать не собирается продолжать, он потребовал:

– Расскажи еще, мамми!

Киззи почувствовала, что любит этого ребенка больше всех на свете. Она пообещала, что расскажет еще, только позже, а сейчас пора спать. И, невзирая на протесты, уложила его в постель.

Глава 88

Когда Джорджу исполнилось шесть лет – то есть пришло время работы в поле, – мисс Малица была вне себя от горя из-за потери своего «помощника» на кухне. А Киззи и сестра Сара радовались, что он наконец-то вернется к ним. В первый день мальчик был в восторге от нового приключения. Женщины с любовью смотрели, как он бегает по полю и выбирает камни, о которые мог сломаться плуг дядюшки Помпея. Джордж вызвался притащить каждому по ведру холодной воды, чтобы напиться, и несколько раз бегал к роднику в конце поля. Он даже «помогал» им с посадкой кукурузы и хлопка, разбрасывая семена по вспаханным бороздам. Взрослые с улыбкой наблюдали за его неуклюжими попытками орудовать мотыгой, ручка которой была выше него. Но Джордж не обижался, а лишь широко улыбался. Он еще сильнее насмешил их, когда заявил дядюшке Помпею, что может пахать, а потом обнаружил, что не достает даже до ручек плуга. Впрочем, это его не обескуражило: он вцепился в боковину и скомандовал мулу:

– Ноооо!

Когда стемнело и они наконец добрались до своей хижины, Киззи сразу же стала готовить ужин – Джордж наверняка должен был сильно проголодаться. Но как-то вечером он предложил изменить этот порядок.

– Мамми, ты так тяжело работала весь день. Ложись отдохни, а готовить будешь потом.

Джордж даже пытался командовать ею, когда она слишком уставала, чтобы отругиваться. Порой Киззи казалось, что сын пытается заполнить в ее жизни место мужчины: он чувствовал, что им обоим недостает мужской руки. Джордж стал таким независимым и самостоятельным для своего возраста, что, когда простужался или ранился, сестра Сара лечила его своими травами, как и всех остальных, а Киззи окружала своей нежностью и любовью. Порой, когда они ложились спать, Джордж видел, как Киззи улыбается каким-то своим мыслям, и они вместе погружались в фантазии.

– Я иду по большой дороге, – шептал он ей. – Я смотрю наверх и вижу большого старого медведя… он выше лошади… И я кричу: «Мистер Медведь! Эй, мистер Медведь! Будьте готовы, что я выверну вас наизнанку, если вы захотите обидеть мою мамми!»

А иногда Джордж так долго приставал к уставшей Киззи, что она соглашалась петь вместе с ним песни, которые он слышал от мисс Малицы, когда помогал ей на кухне большого дома. Их голоса стройно звучали в маленькой хижине: «О, Мэри, не плачь, не стони! О, Мэри, не плачь, не стони! Армия старого фараона погибла в пучине! О, Мэри, не плачь!»

Порой, когда Джордж не находил в хижине ничего интересного, он просто вытягивался перед очагом. Отломив палочку размером с палец и заострив ее на одном конце, он обжигал ее в пламени и превращал в нечто вроде карандаша. А потом этой палочкой рисовал на белой сосновой доске очертания фигур людей и животных. Каждый раз, когда он это делал, Киззи затаивала дыхание, боясь, что Джордж попросит ее научить его писать или читать. Но эта идея никогда не приходила ему в голову. А Киззи никогда не говорила ему о чтении и письме – эти знания разрушили ее жизнь. За все время, проведенное на плантации Ли, Киззи ни разу не бралась за карандаш или ручку, за книгу или газету. Она никому не говорила, что умеет читать и писать. Киззи часто думала, а умеет ли она еще это делать и хочет ли. Потом мысленно проговаривала слова, которые помнила. Стоило ей сосредоточиться, и она представляла их написанными – но не знала, каким стал теперь ее почерк. Иногда ей хотелось попробовать, но она держала данное себе слово – никогда больше ничего не писать.

Киззи не так скучала по письму или чтению, как по новостям из большого мира за пределами плантации. Она вспоминала, как паппи рассказывал о том, что видел и слышал во время поездок с массой Уоллером. Но на этой маленькой уединенной плантации новости были большой редкостью. Масса сам управлял экипажем и часто ездил верхом. Рабы узнавали о событиях, только когда к массе и миссис Ли приезжали гости – а это случалось раз в несколько месяцев. Во время одного такого обеда в воскресенье 1812 года мисс Малица прибежала из большого дома с новостями.

– Они там едят, поэтому мне нужно бежать обратно. Но они говорят о новой войне! Похоже, Англия отправила сюда корабли, чтобы сражаться с нами!

– Мне нет до этого дела! – ответила сестра Сара. – Это война белых людей!

– А где все это происходит? – спросил дядюшка Помпей.

Мисс Малица призналась, что не слышала.

– Ну, – протянул он, – если где-то на Севере, а не здесь, то и мне нет до этого дела.

Тем вечером в хижине чуткий маленький Джордж спросил у Киззи:

– Мамми, а что такое война?

Киззи задумалась, потом ответила:

– Ну, мне кажется, это когда много мужчин дерутся друг с другом.

– Из-за чего?

– Да из-за чего угодно.

– А из-за чего дерутся белые люди, эти – из Англии?

– Господи, когда же у тебя вопросы закончатся!

Через полчаса Киззи уже тихо улыбалась в темноте, когда Джордж чуть слышно, словно про себя, стал напевать песню мисс Малицы: «Уплыло мое длинное белое платье! Вниз по реке! Вниз по реке! И не будет больше войны!»

Долгое время никаких новостей не было. А потом во время очередного званого обеда мисс Малица сообщила:

– Они говорят, что англичане построили город на Севере и назвали его Детройт.

А еще через несколько месяцев рассказала, что масса, миссис и гости с большим интересом обсуждали «какой-то корабль Соединенных Штатов – они называли его «Железнобокий старина». Он потопил множество английских кораблей из своих сорока четырех пушек!»

– Уу-ии! – воскликнул дядюшка Помпей. – Да из них и ковчег можно потопить!

Как-то в воскресенье в 1814 году мисс Малица позвала Джорджа «помочь» ей на кухне, и он бегом прибежал к рабам, чтобы сообщить им новость:

– Мисс Малица говорит, что эти англичане поубивали пять тысяч солдат Соединенных Штатов и сожгли до основания Капитолий и Белый дом.

– Господи, где же это? – спросила Киззи.

– В Вашингтоне, – ответил дядюшка Помпей. – Это страшно далеко отсюда.

– Пусть они и дальше убивают друг друга, лишь бы нас не трогали! – воскликнула сестра Сара.

В том же году новости принесла сама мисс Малица:

– Я буду не я, если они все не распевают от радости, что английские корабли разбомбили какой-то большой форт возле Балтимора.

И мисс Малица спела то, что только что услышала. В тот же день на улице раздался какой-то странный шум. Взрослые повыскакивали из своих хижин и с изумлением смотрели, как Джордж, воткнув себе в волосы длинное перо индейки, носится по двору и тычет палкой в сушеную тыкву, громко распевая собственный вариант песни мисс Малицы: «Эгей, ты видишь первые лучи рассвета… искры красного света… Звездно-полосатый флаг развевается… О, земля свободных, родина смелых».

В следующем году мальчик не раз развлекал рабов своим недюжинным талантом подражателя. Чаще всего его просили изобразить массу Ли. Джордж убеждался, что массы поблизости нет, прищуривался, корчил гримасу и злобно цедил:

– Слушайте, ниггеры, вы должны убрать этот хлопок до заката, иначе не получите никакой еды!

Взрослые покатывались со смеху.

– Ну вы когда-нибудь видели что-то подобное?

– Удивительно!

– Ему нужно быть осторожнее!

Джорджу достаточно было лишь раз кого-то увидеть, и он мог изобразить этого человека в самом комическом виде – и гостя из большого дома, и белого проповедника, которого масса однажды привез прочесть проповедь рабам под каштаном. Когда Джордж впервые увидел таинственного старого Минго, обучавшего бойцовских петухов массы, он мгновенно повторил странную походку старика. Поймав на дворе двух цыплят и крепко держа их за лапы, он стал сближать и разводить их, словно в драке, одно-временно пересказывая их диалог.

– Ах ты, здоровенный, старый, безобразный, чертов мошенник! Я глаза тебе выцарапаю!

На это второй цыпленок задиристо отвечал:

– Молчи, жалкая перьевая метелка!

В следующую субботу, когда масса Ли раздавал рабам еду на неделю, Киззи, сестра Сара, мисс Малица и дядюшка Помпей стояли у дверей хижин, ожидая своей доли. Джордж гонял по двору крысу и чуть было не сбил с ног самого массу. Затормозить ему удалось лишь в самую последнюю минуту. Мальчишка позабавил массу, но потом хозяин нахмурился:

– А что ты сделал, чтобы заработать свою еду, парень?

Взрослые чуть не упали, когда девятилетний Джордж уверенно расправил плечи, посмотрел массе прямо в глаза и заявил:

– Я работал на ваших полях, а еще проповедовал, масса!

Пораженный масса Ли произнес:

– Ну-ка, послушаем твою проповедь!

Пять пар глаз устремились на мальчика. Джордж сделал шаг назад и объявил:

– Это тот белый проповедник, которого вы привозили сюда, масса… – Он неожиданно воздел руки к небу и заголосил: – Если увидите, как дядюшка Помпей крадет кабана массы, скажите массе! Если увидите, как мисс Малица крадет муку миссис, скажите миссис! Потому что если все вы будете хорошими ниггерами и будете хорошо работать на ваших добрых массу и миссис, то, когда вы все умрете, сможете попасть на небесную кухню!

Масса Ли покатился со смеху еще до того, как Джордж закончил. А мальчик, блестя крепкими белыми зубами, затянул одну из любимых песен мисс Малицы: «Это я, это я, это я, о Господь, я стою на молитве! Не моя мамми, не мой паппи, это я, о Господь, стою на молитве! Не проповедник, не дьякон, это я, о Господь, стою на молитве!»

Взрослые никогда не видели, чтобы масса Ли так хохотал. Представление ему явно понравилось. Он хлопнул Джорджа по плечу и сказал:

– Парень, можешь проповедовать здесь в любое время, когда захочешь!

Масса оставил черным корзину с продуктами, чтобы они разделили их между собой, и направился к большому дому. Плечи его все еще вздрагивали от смеха. Он то и дело поглядывал на Джорджа, который довольно усмехался.

Летом масса Ли вернулся из поездки с двумя пышными павлиньими веерами. Он отправил мисс Малицу в поле за Джорджем. Когда мальчик пришел, масса Ли показал ему, как помахивать этими веерами над гостями, которых он пригласил на обед в следующее воскресенье.

– Совсем свихнулся, – ругалась мисс Малица, – хочет казаться богатым белым массой!

Она отправилась к Киззи сказать, что мальчик должен прийти в большой дом безукоризненно отмытым, в чистой, накрахмаленной и отглаженной одежде. Джорджа его новая роль привела в восторг. Он был горд тем, что все – и даже масса и миссис – обратили на него внимание, и дождаться не мог воскресенья.

Гости еще были в большом доме, когда мисс Малица выскользнула с кухни и прибежала к рабам с новостями.

– Скажу вам, этот мальчишка далеко пойдет!

Она рассказала, как Джордж махал веерами, выворачивая руки и изгибаясь всем телом.

– Масса и миссис были в восторге! А после десерта масса разлил вино и вдруг, словно эта идея случайно пришла ему в голову, сказал: «Эй, парень, мы хотим послушать проповедь!» Голову даю на отсечение, что этот мальчишка тренировался! Он попросил у массы книгу вместо Библии, и масса дал ему, Господи Боже! Этот мальчишка вскочил на самый красивый стул миссис! Он всех гостей зажег своей проповедью! А потом, хотя его никто не просил, стал петь! Я тут же побежала, чтобы вам все рассказать!

Кухарка поспешила в большой дом, а Киззи, сестра Сара и дядюшка Помпей только головой качали и улыбались от гордости.

Джордж имел такой успех, что теперь массу и миссис Ли постоянно расспрашивали о мальчике, когда они встречались со своими знакомыми во время воскресных прогулок в экипаже. Обычно очень сдержанная и замкнутая миссис Ли даже начала проявлять симпатию к Джорджу.

– Господи Боже, ей никогда ни один ниггер не нравился! – изумленно восклицала мисс Малица.

Миссис Ли стала подыскивать Джорджу работу в большом доме или поблизости. Когда ему исполнилось одиннадцать, Киззи поняла, что большую часть времени ее сын проводит не с ней.

Поскольку Джордж обмахивал гостей веерами в гостиной, он слышал все разговоры белых людей. И стал приносить новостей больше, чем мисс Малица, которой приходилось бегать между гостиной и кухней. Как только гости разъезжались, Джордж с гордостью пересказывал все ожидавшим его рабам. Они с удивлением узнали, что «около трех тысяч свободных ниггеров из разных городов устроили большую встречу в Филадельфии». По словам одного гостя, черные составили прошение президенту Мэдисону о том, что и рабы, и свободные ниггеры помогали строить эту страну, сражались во всех войнах и Соединенные Штаты не могут отказать им в их справедливой доле.

– Масса говорит, – добавил Джордж, – что любому дураку понятно: свободных ниггеров следует высылать из страны!

На другом обеде «белые люди так разъярились, что лица их побагровели». Они обсуждали крупные бунты рабов в Вест-Индии.

– Господи, слышали бы вы, что они говорили! От моряков с кораблей стало известно, что в Вест-Индии ниггеры-рабы сжигают урожай и дома. И даже убивают и вешают белых, которые были их массами!

С других обедов Джордж принес известие о том, что запряженный шестеркой лошадей дилижанс поставил новый рекорд скорости – десять миль в час, – проделав путь между Бостоном и Нью-Йорком с несколькими остановками. А «новый колесный пароход массы Роберта Фултона пересек какой-то «Лантический океан» за двенадцать дней!» Один гость рассказывал о сенсации в мире развлечений.

– Насколько я понял, они называют себя «менестрелями» – белые люди чернят себе лицо жженой коркой и поют и танцуют, как ниггеры.

В другое воскресенье разговор зашел об индейцах.

– Один из гостей сказал, что чероки владеют восемьюдесятью миллионами акров земли, которая нужна белым. Он говорит, что кабинет давно бы уже прогнал этих индейцев, если бы не вмешательство важных белых людей, особенно каких-то массы Дэви Крокетта и массы Дэниела Уэбстера.

В 1818 году Джордж рассказал, что «какое-то Американское колониальное общество пытается отправлять свободных ниггеров в Либерию, где-то в Африке. Белые люди смеялись: этим свободным ниггерам сказали, что в Либерии бекон растет на деревьях и ломтики свисают с веток, как листья, а еще есть паточные деревья – достаточно разрезать кору, и можно пить».

– Масса считает, что всех свободных ниггеров нужно побыстрее посадить на эти корабли!

– Глупости! – фыркнула сестра Сара. – Я не собираюсь ни в какую Африку, где ниггеры лазят по деревьям, как обезьяны…

– С чего ты это взяла? – возмутилась Киззи. – Моего паппи привезли из Африки, и он никогда не лазил по деревьям.

Сестра Сара никак не ожидала такого отпора.

– Ну это же всем известно с детства!

– Из-за чего не становится правдой, – поддержал Киззи дядюшка Помпей, глядя на Сару искоса. – И никакой корабль тебя никуда не повезет – ты же не свободный ниггер.

– Я бы не поехала, даже если бы была! – рявкнула сестра Сара, задрала голову и ушла, раздраженная тем, как спелись дядюшка Помпей и Киззи. Она даже доброй ночи никому не пожелала.

Киззи же еще больше возмутилась таким пренебрежительным отношением к своему мудрому и достойному отцу и его любимой африканской родине.

Неожиданно оказалось, что Джорджа тоже обидело такое отношение к африканскому дедушке, чему Киззи была очень рада. Хотя Джордж ничего не говорил, но долго сдерживаться ему не удалось. Киззи почувствовала, что такое неуважение его очень расстроило.

– Мамми, ведь сестра Сара говорила неправду? Это же не так?

– Не так! – тут же согласилась Киззи.

Джордж помолчал, а потом робко попросил:

– Мамми, может быть, ты расскажешь мне еще что-нибудь про дедушку?

Киззи стало стыдно. Зимой бесконечные вопросы Джорджа так ее раздражали, что она запретила ему спрашивать про деда. Теперь же она тихо ответила:

– Я много раз пыталась вспомнить хоть что-то, чего еще не рассказывала тебе про дедушку, но, похоже, больше ничего нет. – Она помолчала. – Я знаю, ты ничего не забываешь, но я могу рассказать тебе снова, если захочешь.

Джордж снова затих.

– Мамми, однажды ты рассказывала, как дедушка говорил тебе африканские слова – и это было для него важнее всего…

– Да, это было много раз, – задумчиво кивнула Киззи.

Еще немного помолчав, Джордж сказал:

– Мамми, я придумал. Я тоже расскажу своим детям о дедушке – так же, как ты рассказывала мне.

Киззи улыбнулась. Ее двенадцатилетний сын уже задумывался о собственных детях!

Масса и миссис относились к Джорджу со все большей симпатией. И теперь он пользовался относительной свободой и мог ходить повсюду, даже не спрашивая разрешения. По воскресеньям, когда хозяева уезжали кататься в экипаже, Джордж слонялся где-то часами, предоставляя рабам общаться между собой. Он изучил все уголки плантации Ли. Как-то в воскресенье он вернулся на закате и сказал, что весь день провел со стариком, который ухаживает за бойцовскими петухами массы.

– Я помог ему поймать старого петуха, сбежавшего из загона, а потом мы разговорились. Старик вовсе не показался мне странным. И я никогда не видел таких петухов! Они даже в своих загонах пытаются вызвать друг друга на бой! Старик позволил мне нарвать травы и покормить их. Он сказал, что растить этих цыплят еще труднее, чем детей!

Киззи высоко подняла брови. Больше всего ее удивило то, что петухи произвели на Джорджа такое впечатление.

– Старик показал мне, как массировать им спины и шеи, чтобы они лучше дрались!

– Держись-ка от них подальше, парень! – предостерегла сына Киззи. – Ты же знаешь, никому, кроме этого старика, не позволено заниматься петухами массы!

– Дядя Минго сказал, что попросит массу, чтобы он разрешил мне приходить и помогать ему кормить цыплят!

На следующий день по дороге на поле Киззи рассказала сестре Саре о последнем приключении Джорджа. Сара долго молчала, потом сказала:

– Знаю, ты против предсказания судьбы, но про твоего Джорджа я все же скажу. Ему никогда не жить жизнью обычного ниггера. Он всегда будет идти непроторенной дорогой – всегда, пока будет дышать.

Глава 89

– Это очень воспитанный юноша, масса, и к тому же умелый, – рассказывал дядя Минго про мальчика из рабов, имя которого забыл спросить.

Масса Ли сразу же согласился. Минго был страшно доволен – он уже несколько лет задумывался о помощнике. Но такое решение хозяина его не удивило. Минго знал, что стар и слаб здоровьем. За последние пять-шесть месяцев у него не раз начинался сильный кашель. Знал он и то, что масса пытался купить перспективного молодого раба у других заводчиков бойцовских петухов, но те, конечно же, не спешили ему помогать.

– Если кто-то из мальчишек проявит склонность к подобному занятию, – сказал ему один из заводчиков, – я ни за что его не продам. За пять-десять лет старый Минго так его натаскает, что ваши петухи побьют моих!

Но Минго знал и еще одну причину. Масса Ли так быстро согласился дать ему помощника, потому что в округе Касвелл вот-вот должен был открыться ежегодный сезон петушиных боев. Если мальчишка будет кормить молодых птиц, у Минго появится больше времени для тренировки и ухода за двухлетками, которым предстояло впервые выйти на открытый ринг.

В первый день работы Минго показал Джорджу, как кормить петухов в разных загонах. В каждом загоне сидели молодые птицы примерно одного возраста и размера. Увидев, что мальчик справляется с поручением вполне приемлемо, старик позволил ему кормить более зрелых птиц, не годовалых, а уже готовых драться друг с другом. Эти петухи содержались в треугольных загонах, разделенных проволочной изгородью. Постепенно Минго загрузил своего помощника выше головы. Джордж кормил птиц молотой кукурузой, подсыпал им чистые камешки, молотые устричные раковины и уголь, менял воду в их поилках три раза в день.

Джорджу и в голову не приходило, что петухи могут внушить ему такое почтение – особенно те, у которых начинали отрастать шпоры, а перья приобретали более яркий цвет. Птицы ходили с самым бесстрашным и независимым видом, а их блестящие глаза буквально метали искры. Когда появлялась небольшая передышка в работе, Джордж со смехом смотрел, как молодые петухи неожиданно откидывают голову назад и хрипло горланят, словно пытаясь перекричать могучих шести-семилеток, за которыми Минго присматривал лично. Каждый такой зрелый петух был покрыт шрамами, оставшимися после множества боев. Дядя Минго всегда кормил их сам. Джордж постоянно сравнивал себя с петухом-подростком, а дядю Минго – с таким зрелым петухом.

Каждый раз, когда масса Ли приезжал верхом к загонам с бойцовскими петухами, Джордж старался вести себя максимально незаметно. Он быстро почувствовал, что масса заметно охладел к нему. Мисс Малица не раз говорила, что масса даже миссис не позволяет приближаться к своим драгоценным петухам. Но миссис и сама не имела никакого желания вмешиваться в эти дела.

Масса и Минго обходили птичник, осматривали загоны петухов. Минго всегда шел в шаге позади массы – достаточно близко, чтобы слышать, что говорит хозяин, и вовремя отвечать ему. Расстояние нужно было выбирать очень тщательно, потому что возмущенные вторжением старые петухи орали во все горло. Джордж заметил, что со старым Минго масса говорит почти по-дружески, совсем не так резко и холодно, как с дядюшкой Помпеем, сестрой Сарой и его мамми – они для него были всего лишь рабочей силой. Порой, когда они оказывались рядом с тем местом, где работал Джордж, он краем уха слышал их разговоры.

– В этом сезоне я рассчитываю побить тридцать петухов, – как-то раз сказал масса, – чтобы мы могли получить шестьдесят, а то и больше.

– Да, сэр, масса. А когда мы их подготовим, у нас будет не меньше сорока отличных бойцовских птиц.

Каждый день у Джорджа появлялись все новые и новые вопросы, но он чувствовал, что лучше не спрашивать дядю Минго ни о чем. Старику нравилось, что мальчишка не слишком разговорчив – мудрые птичники не спешат делиться своими секретами. Но маленькие, быстрые, прищуренные глаза Минго не упускали никаких мелочей. Старик пристально следил за тем, как Джордж справляется со своей работой. Он намеренно отдавал приказы очень быстро и тут же уходил, чтобы проверить, насколько хорошо парень понимает и запоминает инструкции. Минго очень радовало, что Джорджу практически ничего не нужно было повторять.

Через какое-то время Минго сказал массе Ли, что Джордж хорошо ухаживает за птицами. И тут же добавил:

– По крайней мере, насколько я смог понять за такой короткий срок, масса.

Ответ массы оказался для старого ниггера совершенно неожиданным:

– Думаю, тебе нужно забрать этого мальчишку к себе. Твоя хижина слишком мала. Вам нужно построить что-то побольше, чтобы он постоянно был у тебя под рукой.

Мысль о том, что впервые за двадцать лет его уединение будет нарушено, была неприятна Минго. Все это время рядом с ним не было никого, кроме птиц. Но высказывать свое недовольство старик побоялся.

Когда масса уехал, Минго мрачно сказал Джорджу:

– Масса говорит, что ты должен быть рядом со мной все время. Наверное, он знает что-то такое, чего не знаю я.

– Да, сэр, – ответил Джордж с самым безразличным видом. – Но где же я буду жить?

– Нам придется построить хижину.

Джорджу нравились петухи, нравилось работать с дядей Минго. Но он понимал, что это положит конец приятному времяпрепровождению в большом доме, помахиванию павлиньими веерами и выступлениям перед массой, миссис и их гостями. А ведь он сумел понравиться даже миссис Ли. Да и по разным вкусностям с кухни мисс Малицы он тоже будет скучать. Но тяжелее всего было сообщить это известие мамми.

Киззи парила натруженные ноги в чане с горячей водой, когда пришел необычно мрачный Джордж.

– Мамми, мне нужно тебе что-то сказать.

– Нет, нет, я устала! Целый день работала в поле. Ничего не хочу слышать про твоих петухов!

– Нет, это не про них. – Джордж набрал полную грудь воздуха и выпалил: – Мамми, масса велел нам с дядей Минго построить хижину – и мне переехать туда.

Киззи вскочила, расплескивая воду по земляному полу. Она была готова наброситься на Джорджа.

– Переехать – зачем? Почему ты не можешь жить здесь, как было всегда?

– Я ничего не могу сделать, мамми! Он масса! – Джордж немного отступил, напуганный яростью на лице матери, в голосе послышались истерические нотки. – Я и сам не хочу покидать тебя, мамми!

– Ты еще недостаточно взрослый, чтобы куда-то переезжать! Уверена, это старый ниггер Минго подговорил массу!

– Нет, мамми, это не он! Ему это тоже не нравится! Он не хочет, чтобы кто-то постоянно был рядом с ним! Он говорил мне, что ему лучше одному. – Джордж никак не мог придумать, как успокоить мать. – Похоже, масса неплохо ко мне относится, мамми. С дядей Минго и со мной он обращается не так, как с работниками в поле…

Джордж слишком поздно вспомнил, что его мамми – тоже работница в поле. Он судорожно сглотнул. Ревность и горечь исказила лицо Киззи. Она схватила Джорджа за плечи и принялась трясти как тряпку.

– Массе нет дела до тебя! Он мог бы быть твоим паппи, но его ничего не интересует, кроме этих петухов!

Вырвавшиеся сгоряча слова поразили и Киззи, и Джорджа.

– Это правда! И ты должен знать, что он мог бы относиться к тебе по-другому! А он хочет только одного – чтобы ты помогал этому старому глупому ниггеру заботиться о петухах, которые могут сделать его богатым!

Джордж стоял, словно громом пораженный.

Киззи набросилась на него с кулаками.

– И что ты стоишь? Что ты тут забыл?

Она заметалась по хижине, собирая его нехитрый скарб, сунула тряпки ему в руки и крикнула:

– Убирайся! Убирайся из этой хижины!

Джордж стоял, не в силах пошевелиться. Чувствуя, что слезы сейчас так и хлынут из глаз, Киззи выбежала из хижины и бросилась к мисс Малице.

Тут слезы потекли и у Джорджа. Не зная, что делать, он сложил свою нехитрую одежду в мешок и заковылял по дороге к птичнику. Ночь он провел возле одного из загонов, подложив мешок под голову.

На рассвете Минго, который всегда поднимался очень рано, нашел мальчишку и понял, что случилось. Днем он изо всех сил старался быть помягче с Джорджем, а тот молчал и хмурился.

Два дня они строили маленькую хижину.

– Теперь твоя жизнь – это петухи, – как-то утром резко сказал Минго. – Они должны стать твоей семьей.

И это было главное, что он хотел вдолбить в голову Джорджа.

Но мальчик промолчал. Он думал только о том, что сказала ему мать. Масса был его паппи. Его паппи – его масса. Джордж никак не мог свыкнуться с этой мыслью.

Не дождавшись ответа, Минго заговорил сам:

– Я знаю, эти ниггеры считают меня странным… – Он немного помолчал. – Да, я такой.

Теперь он замолчал надолго.

Джордж понял, что дядя Минго ждет ответа, но не мог вспомнить, что именно сказал старик. И он решил задать вопрос, который мучил его с первого дня, когда он здесь оказался.

– Дядя Минго, а почему эти птицы не такие, как остальные?

– Ты говоришь о домашних курах, которые не годятся ни на что, кроме еды, – мрачно ответил старик. – Наши птицы почти такие же, какими были в джунглях. Масса говорил, что в старину они там и жили. Думаю, если отправить такого петуха в джунгли, он будет вести себя так, словно прожил там всю жизнь.

У Джорджа были и другие вопросы, которые ему хотелось задать, но он и рта открыть не успел, как дядя Минго поднялся и пошел прочь. Он объяснил, что всем петухам, которые начинают кричать в слишком юном возрасте, следует сворачивать шею. Слишком раннее кукареканье – признак трусости в будущем.

– У настоящих птиц бойцовские качества в крови. Только вылупившись из яиц, они уже обладают ими, наследуя от своих дедов и прадедов. Масса говорит, что когда-то давно петухов разводили так же, как сейчас разводят собак. Но у этих птиц бойцовские качества сильнее, чем у собак, быков, медведей, енотов и даже людей! Масса говорит, что даже цари и президенты разводят таких птиц. Это лучшие из всех состязаний.

Дядя Минго заметил, что Джордж смотрит на сеть мелких ярких шрамов на его черных кистях, запястьях и предплечьях. Зайдя в свою хижину, он вышел с парой изогнутых стальных шпор, заточенных до игольной остроты.

– Когда начнешь работать с птицами, твои руки станут такими же, как мои, если не будешь осторожен, – объяснил старик.

Джордж пришел в восторг. Старик считал возможным, что когда-нибудь и он будет надевать шпоры бойцовским петухам массы.

Но прошли недели, прежде чем дядя Минго заговорил снова. Много лет он не разговаривал ни с кем, кроме массы и своих петухов – и не собирался менять привычек. Но чем больше он привыкал к присутствию своего помощника, тем чаще начинал заговаривать с ним – почти всегда неожиданно. И всегда старался дать понять Джорджу, что только чистопородные, идеально выращенные и обученные птицы могут победить в боях и принести деньги массе Ли.

– Масса никого не боится на ринге, – как-то вечером сказал дядя Минго. – Ему даже нравится выступать против по-настоящему богатых белых, которые могут позволить себе держать тысячу птиц и выбирать сотни лучших для боев. Видишь, у нас птиц немного. Но масса все равно выигрывает у богатых. Им это не нравится, потому что он вышел из белой швали. Но у него чутье. Массе везет, и он может стать таким же богатым, как они… – Дядя Минго прищурился и посмотрел на Джорджа: – Ты слышишь меня, мальчишка? Люди даже не понимают, сколько денег можно выиграть на петушиных боях. Я знаю одно: если бы кто-то предложил мне поле табака или хлопка в сто акров или хорошего бойцовского петуха, я взял бы птицу. Масса тоже это знает. Поэтому-то он и не покупает много земли и ниггеров.

Когда Джорджу исполнилось четырнадцать, он стал по выходным навещать свою семью, к которой относил и мисс Малицу, и сестру Сару, и дядюшку Помпея, а не только мамми. Хотя прошло много времени, ему все равно приходилось убеждать Киззи, что он не злится на нее за случайно вылетевшие слова об отце. И все же он часто думал о своем паппи, хотя никогда никому об этом не говорил – и уж конечно, самому массе. Все рабы открыто изумлялись его новому положению, но пытались делать вид, что это совершенно обычное дело.

– Я меняла тебе грязные подгузники, а ты теперь важничаешь! – с наигранной злостью воскликнула сестра Сара, когда Джордж пришел навестить ее в воскресенье. – Да я сейчас тебя отшлепаю!

– Нет, сестра Сара, – усмехнулся Джордж, – я не важничаю!

Всех снедало любопытство, что за таинственные вещи происходят в запретном месте, где живут бойцовские птицы. Джордж рассказывал только самые обычные вещи. Как петухи убили крысу, гонялись за кошкой, а однажды набросились на лису. Даже курицы бойцовской породы были столь же опасными, как петухи, и иногда кукарекали! Джордж говорил, что масса строго следит, чтобы никто не приближался к его птицам – даже за яйцо птицы-чемпиона можно было получить большие деньги, а уж за саму птицу и подавно. Воры обычно продавали птиц в другие штаты, чтобы не быть пойманными, а то и выставляли как собственных. Когда Джордж сказал, что очень богатый заводчик, масса Джуитт, заплатил за птицу три тысячи долларов, мисс Малица ахнула:

– Господи Боже, за эти деньги он мог бы купить трех или даже четырех ниггеров!

Побеседовав с рабами, Джордж начинал ощущать, что здесь ему делать нечего. И очень скоро уже спешил к своим петухам по пыльной дороге. Подходя к загонам, он останавливался, чтобы нарвать свежей зеленой травы, а потом с удовольствием смотрел, как молодые петухи с жадностью набрасываются на нее. Им было уже около года, они покрылись блестящими яркими перьями, в глазах горел огонь. Теперь они периодически начинали кричать и пытались набрасываться друг на друга.

– Чем быстрее, тем лучше, – недавно сказал дядя Минго. – Их можно будет выпускать в общий загон для спаривания!

Джордж знал, что происходит, когда петухи достигают зрелости: их переводят в специальные загоны и начинают тренировать для предстоящих боев.

Побывав у молодых петухов, Джордж обычно отправлялся по дороге дальше, к сосновой роще, где выгуливали кур. Он присматривал за взрослыми курами, которые гуляли здесь совершенно свободно. Он знал, что в роще много травы, семян, кузнечиков и других насекомых, есть хорошие камешки, а еще свежая, сладкая вода из нескольких естественных родников.

Одним холодным ноябрьским утром масса Ли приехал в птичник в повозке, запряженной мулами. Дядя Минго и Джордж уже ждали его с плетеными закрытыми корзинами, где сидели недовольные молодые петухи и отчаянно орали. Погрузив их в повозку, Джордж помог дяде Минго поймать его любимого старого, покрытого шрамами ловчего петуха.

– Он похож на тебя, Минго, – со смехом сказал масса Ли. – Все его бои и курочки уже позади. Теперь ему остается только есть да орать!

Дядя Минго усмехнулся и ответил:

– Да я теперь не ору, масса.

Джордж относился к дяде Минго с глубоким почтением, а перед массой испытывал страх. Он был рад, что оба в таком хорошем настроении. Потом они все погрузились в повозку. Дядя Минго сел рядом с массой, держа на руках своего старого петуха, а Джордж устроился позади, среди корзин.

Масса Ли остановил повозку в сосновой роще. Они с дядей Минго склонили головы, внимательно прислушиваясь. Потом Минго тихо сказал:

– Слышу, они возвращаются!

Надув щеки, он сильно подул на голову старого ловчего петуха, и тот заорал во все горло.

Среди деревьев сразу же раздались громкие крики. Ловчий петух прокричал снова, еще громче. Джордж весь покрылся мурашками, увидев великолепную птицу, появившуюся на опушке рощи. Яркие перья покрывали мощное тело. Блестящий хвост изгибался дугой. Вокруг суетились девять курочек. Они семенили вслед за петухом, то и дело останавливаясь, чтобы что-то склевать с земли. А петух со свободного выгула забил крыльями, закинул голову и издал громкий, торжествующий вопль, вызывая соперника на бой.

– Покажи ему ловчего петуха, Минго! – тихо приказал масса Ли.

Дядя Минго подбросил птицу высоко вверх, и петух на выгуле почти сразу же взвился в воздух и бросился на нее. Масса Ли мгновенно схватил его в полете, умело уклонившись от длинных шпор. Пойманного петуха засунули в корзинку и закрыли крышкой.

– Чего ты ждешь, мальчишка? Выпускай молодого! – рявкнул дядя Минго, словно Джордж когда-то делал это.

Джордж быстро открыл ближайшую корзину, и освобожденный петух выскочил из повозки на землю. Он сразу же забил крыльями, громко закричал и принялся обхаживать одну из курочек. А потом стал загонять всех остальных кур в сосновую рощу.

Так они заменили двадцать восемь зрелых двухлетних петухов молодыми. Повозка вернулась к птичникам лишь к закату. Когда на следующий день то же самое проделали с тридцатью двумя другими птицами, Джорджу показалось, что он всю жизнь ловил петухов на выгуле и менял их на молодых. Теперь ему приходилось кормить и поить шестьдесят петухов. Ему казалось, что они либо едят, либо орут и яростно бросаются на стенки загонов, устроенных таким образом, чтобы птицы не видели друг друга – иначе они могли пораниться, наскакивая на соперников. Джордж с изумлением и почтением смотрел на этих величественных, диких, воинственных и красивых птиц. Они воплощали в себе все, о чем говорил ему дядя Минго. В них чувствовалась древняя отвага. Инстинкты заставляли их сражаться с другими петухами в любое время – и до смерти.

Масса считал, что для сезона нужно готовить птиц вдвое больше, чем требуется.

– Некоторые птицы никогда не работают так, как другие, – объяснял дядя Минго Джорджу, – но мы должны иметь запас.

Масса Ли стал приезжать теперь раньше, чем прежде. Вместе с Минго они по несколько часов в день изучали шестьдесят пойманных петухов. Слыша обрывки их разговоров, Джордж понял, что они отбирают птиц с ранами на голове или теле, тех, чьи клювы, шеи, крылья и ноги нельзя было считать идеальными. Но главным грехом была недостаточная агрессивность.

Как-то утром масса приехал с большой коробкой. Джордж смотрел, как дядя Минго отмеряет пшеничную и овсяную муку и смешивает со сливочным маслом. Потом старик влил в пасту бутылку пива, добавил белки двенадцати яиц, немного заячьей капусты, земляного плюща (будры) и чуть-чуть лакрицы. Из этой пасты он сделал тонкие круглые лепешки и запек их в маленькой земляной печи.

– Этот хлеб придаст им силу, – сказал дядя Минго.

Джорджу было велено разломать лепешки на маленькие кусочки и давать каждой птице по три пригоршни такого корма каждый день, а в поилки добавлять немного песка.

– Я хочу, чтобы в них не осталось ничего, кроме мышц и костей, Минго! На этих петухах не должно быть ни унции жира! – твердил масса.

– Мы начнем их гонять, масса, – отвечал старый ниггер.

Со следующего дня Джорджу приходилось бегать туда и сюда, держа под мышкой одного из старых ловчих петухов дяди Минго, а за ним носились озверевшие бойцовские петухи. Как велел Минго, Джордж иногда подпускал преследователей достаточно близко, чтобы они чувствовали, что вот-вот дотянутся клювом или шпорами до яростно трепыхающегося старого петуха.

Поймав сопротивляющегося двухлетку, дядя Минго быстро засовывал ему в клюв шарик несоленого масла с молотыми травами размером с грецкий орех, а потом сажал утомленную птицу в глубокую корзину, выстланную мягкой соломой, сыпал солому на петуха и закрывал крышку.

– Петуху нужно как следует пропотеть, – объяснял он.

Потренировав последнего петуха, Джордж начинал вытаскивать пропотевших птиц из корзин. Прежде чем вернуть петухов в загоны, дядя Минго лизал их головы и глаза, поясняя Джорджу:

– Они должны к этому привыкнуть. Если во время боя они получат серьезные раны, мне придется высасывать кровяные сгустки из клювов, чтобы им было легче дышать.

К концу недели руки Джорджа покрылись таким количеством царапин от петушиных шпор, что дядя Минго недовольно ворчал:

– Тебе никогда не стать настоящим мастером, если не научишься беречься!

Утром в Рождество Джордж побывал у матери, но в целом праздник прошел для него почти незамеченным. Приближалось открытие сезона петушиных боев. Бойцовские инстинкты птиц дошли до такого уровня, что они орали и бросались практически на все и громко хлопали крыльями. Джордж вспомнил, как часто мамми, мисс Малица, сестра Сара и дядюшка Помпей жаловались на громкие петушиные крики. Они и не представляли, какая бурная жизнь протекает совсем рядом с ними.

Через два дня после Нового года Джордж стал ловить петухов и по очереди подносить их массе Ли и дяде Минго. Те осторожно подстригали им перья на голове, укорачивали перья на шее, крыльях и корпусе, а потом превращали хвосты в короткие, изогнутые веера. Джордж глазам своим не верил: такая «стрижка» подчеркивала стройное тело птицы, длинную, вытянутую шею и крупную голову с мощным клювом и блестящими глазами. Некоторым птицам подрезали и нижнюю часть клюва.

– Чтобы легче было хватать песок на ринге, – объяснял дядя Минго.

В последнюю очередь петухам чистили и полировали шпоры.

В день открытия сезона Минго и Джордж поднялись еще до рассвета. С первыми лучами солнца они уже усадили двенадцать отобранных птиц в квадратные дорожные корзины, сплетенные из прутьев дерева гикори. Дядя Минго выдал каждой птице по кусочку масла, смешанного с коричневым сахаром. Потом появился масса Ли с корзиной красных яблок. Джордж и Минго погрузили двенадцать корзин с петухами в повозку, Минго сел рядом с массой, и повозка поехала.

Старик оглянулся и рявкнул:

– Ты садишься или нет?

Джордж пустился вприпрыжку, догнал повозку, ухватился за борт и запрыгнул. Никто не говорил, что он тоже едет! Когда дыхание выровнялось, Джордж устроился поудобнее. Поскрипывание повозки смешивалось с криками петухов, щелканьем клювов и трепыханием крыльев. Он испытывал глубокую благодарность и уважение к дяде Минго и массе Ли. И тут Джордж снова – с изумлением и растерянностью – вспомнил слова мамми о том, что масса – его отец или его отец – масса.

Когда они отъехали достаточно далеко, Джордж увидел, как с проселочных дорог на главную выезжают другие повозки, кареты, экипажи и всадники. Белая шваль шла пешком – за спиной эти люди тащили большие мешки. Джордж сразу понял, что в этих мешках в соломе сидят бойцовские петухи. Он подумал, что и масса Ли, наверное, когда-то так же шел на петушиные бои со своим первым петухом – говорили, что он выиграл его в лотерею. Джордж заметил, что в большинстве повозок и экипажей сидели белые люди и рабы и в каждой стояли корзинки с петухами. Он вспомнил слова дяди Минго: «Все, кто занимается петушиными боями, не думают о времени и расстоянии, когда на кону большой куш». Джордж подумал, что белые, которых они видели в пыли на дороге, когда-нибудь тоже смогут купить себе ферму и большой дом, как их масса.

Примерно через два часа Джордж услышал вдалеке крики множества петухов. Невероятный хор становился все громче и громче. Повозка приближалась к густому сосновому лесу. Он почувствовал запах жарящегося мяса. И вот повозка уже оказалась среди множества других, искавших место для остановки. Повсюду к столбам были привязаны лошади и мулы. Животные всхрапывали, фыркали, переступали с ноги на ногу, хлестали хвостами. Людей было еще больше, и все разговаривали.

– Том Ли!

Масса только что спрыгнул с повозки и теперь разминал затекшие колени. Джордж понял, что окликнули его из кучки белой швали. Мужчины стояли неподалеку, передавая друг другу бутылку. Джорджу стало приятно, что его массу сразу же узнали. Масса Ли помахал им и присоединился к толпе. Сотни белых разбились на группы и беседовали друг с другом. Здесь были все – от маленьких мальчиков, державшихся рядом с отцами, до стариков, покрытых морщинами. Оглядевшись вокруг, Джордж заметил, что почти все рабы оставались в повозках и экипажах. Они бдительно следили за своими корзинами с птицами. Петухи орали во все горло, словно стараясь перекричать друг друга. Под некоторыми повозками Джордж увидел тюфяки – он понял, что хозяева птиц приехали издалека и им придется заночевать здесь. Он чувствовал сильный запах кукурузного бренди.

– Хватит глазеть по сторонам, парень! Пора доставать этих птиц! – недовольно сказал дядя Минго, только что нашедший удобное место для повозки.

Справившись с невероятным возбуждением, Джордж начал открывать дорожные корзины и передавать разозленных птиц в скрюченные черные руки дяди Минго. Старый ниггер принялся массировать ноги и крылья каждого петуха. Взяв последнего, дядя Минго сказал:

– Нарежь полдюжины яблок, да помельче. Это лучшая пища для птиц перед боем.

Старик заметил, что мальчишка все еще глазеет на толпу. Он вспомнил, как сам приехал на первый бой – тогда ему тоже с трудом удавалось думать о чем-то другом.

– Шагай! – рявкнул старый ниггер. – Можешь немного пройтись, если хочешь, но к началу ты должен быть здесь. Понял?

Когда дядя Минго расслышал его «да, сэр», Джордж уже соскочил с повозки и убежал. Он скользил между возбужденными мужчинами с бутылками в руках, бродил туда и сюда. Сосновые иголки мягко пружинили под его босыми ногами. Он видел десятки корзин, где орали петухи самых разных расцветок – от белоснежно-белых до угольно-черных.

Увидев ринг, Джордж замер. Перед ним был большой вырытый круг, примерно два фута глубиной. Стенки были обиты мягкой тканью. На песчаном дне маленьким кружком был отмечен центр. На равном расстоянии от стенок были проведены две прямые линии. Ринг! Оглядевшись, Джордж увидел, как возбужденные мужчины располагаются на склонах вокруг ринга. Бутылки со спиртным переходили из рук в руки. А потом он буквально подскочил на месте, когда рядом раздался крик распорядителя:

– Джентльмены, начинаем петушиные бои!

Джордж, как заяц, припустил к своей повозке и успел буквально за мгновение до появления массы Ли. Масса и дядя Минго обошли повозку, тихо о чем-то разговаривая, и стали осматривать птиц. Джордж вскарабкался на переднее сиденье. Отсюда ему был виден ринг за головами зрителей. Там стояли и разговаривали четверо мужчин. К ним подошли двое других – они держали под мышками петухов. Неожиданно зрители загалдели:

– Десять на рыжего!

– Принято!

– Двадцать на серого!

– Пять!

– Еще пять!

– Принято!

Крики становились все громче. Джордж видел, как птиц взвешивают. Потом хозяева прикрепили им к лапкам острейшие стальные шпоры. Джордж вспомнил, как дядя Минго говорил ему, что птицы редко дерутся, если у них разница в весе больше, чем две унции.

– Тащите петухов! – крикнул кто-то возле ринга.

Хозяева спрыгнули в яму и присели на корточки, удерживая птиц на небольшом расстоянии друг от друга.

– Готовьсь!

Хозяева разошлись на свои места, опустили птиц на землю так, чтобы они смотрели друг на друга.

– Отпускайте петухов!

С головокружительной скоростью петухи набросились друг на друга с такой силой, что их даже отбросило назад. Но они мгновенно оправились и взвились в воздух, орудуя лапками со стальными шпорами. Птицы упали на дно ямы и тут же взлетели вновь. Перья полетели во все стороны.

– Рыжий ранен! – взвыл кто-то.

Джордж, затаив дыхание, смотрел, как хозяева хватают своих птиц, быстро осматривают их, а потом возвращаются на свои места. Раненый рыжий петух неожиданно взмыл выше своего противника и опустил лапку со стальной шпорой прямо ему на голову. Серый петух рухнул на дно ямы, крылья захлопали в предсмертной агонии. Вокруг ямы раздались возбужденные крики и хриплые проклятия. Джордж услышал, как распорядитель громко объявляет:

– Победитель – петух мистера Грейсона! Минута и десять секунд второго раунда!

Джорджу стало трудно дышать. Следующий бой закончился еще быстрее. Один из хозяев раздраженно выбросил из ямы окровавленную тушку петуха, словно ненужную тряпку.

– Мертвые птицы – это лишь куча перьев, – произнес за его спиной дядя Минго.

Закончились шестой и седьмой бои. И тут распорядитель выкрикнул:

– Мистер Ли!

Масса быстро зашагал от повозки, зажав под мышкой петуха. Джордж помнил, как кормил эту птицу, тренировал ее, держал на руках. Голова у него закружилась от гордости. Масса и его противник уже были возле ринга. Их птиц взвесили и пристегнули им к лапкам стальные шпоры. Крики толпы усилились.

Распорядитель скомандовал начало боя, и птицы взмыли в воздух, потом рухнули на дно ямы. Они яростно клевали друг друга, делали ложные выпады, приникали к земле. Длинные шеи их вертелись, выискивая слабые места у противника. Птицы снова взмыли вверх и стали бить друг друга крыльями – а потом рухнули. Птица массы Ли явно была ранена! Но буквально в следующую секунду петух взмыл в воздух и нанес противнику смертельный удар.

Масса Ли поймал своего петуха, орущего от радости победы, и поспешил к повозке. Джордж услышал:

– Победитель – петух мистера Ли!

Дядя Минго принял окровавленную птицу, пальцы его скользнули по ее телу, выискивая глубокую рану под крылом. Прижавшись к ней губами, дядя Минго с силой высосал кровяной сгусток. Неожиданно он сунул птицу прямо к ногам Джорджа и рявкнул:

– Писай на него! Немедленно!

Пораженный Джордж лишился дара речи.

– Писай! Иначе начнется инфекция!

Смущенный Джордж подчинился. Сильная струя окатила раненую птицу и руки дяди Минго. Потом старый ниггер уложил птицу в глубокую корзину на мягкую солому.

– Надеюсь, мы спасли петуха, масса! Какого выставите на следующий бой?

Масса Ли указал на корзину:

– Давай этого, мальчишка!

Джордж чуть не упал, исполняя приказ. Масса Ли подхватил петуха и поспешил к орущей вокруг ринга толпе. На ринге объявляли следующего победителя. За безумными криками сотен петухов и мужчин, делавших ставки, Джордж расслышал слабый писк раненой птицы. Ему было и грустно, и страшно – и в то же время он испытывал невероятный восторг и возбуждение. Тем холодным утром родился новый мастер бойцовских петухов.

Глава 90

– Смотри-ка, как выступает! Прямо как его петухи! – воскликнула Киззи, обращаясь к мисс Малице, сестре Саре и дядюшке Помпею.

Джордж шагал по дороге, чтобы провести воскресное утро в кругу семьи.

– Вот ведь! – фыркнула сестра Сара, кинув взгляд на Киззи. – Успокойся, женщина! Мы гордимся им так же, как и ты!

Пока Джордж еще не подошел совсем близко и не мог их слышать, мисс Малица сказала, что вечером слышала, как масса Ли похвалялся перед другим заводчиком новым парнем, который после четырех лет обучения достиг невероятных успехов.

– Масса сказал, что наш Джордж буквально рожден для этого и со временем превзойдет любого белого или черного тренера бойцовских петухов в округе Касвелл! Минго говорил массе, что этот парень живет и дышит петухами! Как-то раз поздно вечером старый ниггер обходил птиц и увидел, как Джордж, примостившись на пне, что-то бормочет. Минго клянется, что Джордж разговаривал с курами, сидевшими на яйцах! Он клянется, что парень рассказывал им о боях, в которых победят их птенцы!

– Господь всемогущий! – ахнула Киззи, не отрывая взгляда от приближающегося сына.

Он подошел, обнял и расцеловал женщин, пожал руку дядюшке Помпею, и все расселись на стульях, принесенных из хижин. Сначала они рассказывали Джорджу новости белых людей, услышанные мисс Малицей за неделю. Новости были все более и более странными. Из-за большой воды на Север на кораблях приплывают белые люди, говорящие на разных языках. Все больше белых соперничают со свободными черными за работу. Все чаще говорят о том, что свободных черных нужно отправить в Африку. Все подшучивали над Джорджем: он жил в полной изоляции, со странным стариком, в окружении кур и петухов и понятия не имел, что происходит в мире – «разве что ему нашепчут что-то его куры». Джордж добродушно смеялся вместе со всеми.

Еженедельные визиты позволяли Джорджу не только повидаться с мамми и остальными рабами, но и отдохнуть от готовки дяди Минго. Его еда больше годилась для кур, чем для людей. Мисс Малица и Киззи отлично это знали и всегда готовили два-три блюда специально для Джорджа, выбирая то, что он любит больше всего.

Когда разговоры начинали стихать (обычно около полудня), все понимали, что Джорджу не терпится уйти. Он обещал им регулярно молиться. Все обнимались, целовались, пожимали руки, а потом Джордж подхватывал корзинку с едой и шагал по дороге к птичнику.

Летом Джордж проводил вторую половину воскресенья на зеленом пастбище. Минго видел, как он гоняется за кузнечиками – излюбленным лакомством бойцовских петухов. Но потом наступала зима, и двухлетних петухов со свободного выгула переводили в загоны для тренировок. Джордж всегда пытался спасти петухов, которых Минго и масса считали слишком дикими и непригодными для дальнейших тренировок. Минго с теплотой и удивлением смотрел, как Джордж хватает орущего, бьющегося и клюющегося петуха и начинает ворковать над ним, осторожно поглаживая его по голове и шее, массируя ему тело, ноги и крылья – и совершенно дикая птица успокаивается и расслабляется.

Минго радовался его удачам, но надеялся, что Джордж не забыл его слова – выпускать ненадежную птицу на ринг нельзя. Разведение и тренировка бойцовских петухов – это вложения на всю жизнь. Поддавшись эмоциям хоть раз, можно потерять все. Нельзя рисковать и выпускать птицу на ринг, пока не убедишься в том, что все ее недостатки полностью устранены. А если недостатки эти устранить не удается, нужно научиться быстро сворачивать петуху шею. И Джордж научился. Теперь он полностью разделял точку зрения массы и дяди Минго: достойными птицами могут считаться только те, которые скорее погибнут на ринге, чем прекратят драться.

Джорджу нравилось, когда птицы массы убивали своих противников быстро и без лишней крови, иногда за тридцать-сорок секунд. Но ничто для него – хотя он никогда не признался бы в этом ни Минго, ни массе Ли – не могло сравниться с возбуждением, которое он испытывал, видя, как птица, выращенная им, дерется насмерть со столь же искусным чемпионом. Джорджу нравилось смотреть, как окровавленные птицы наскакивают друг на друга с раскрытыми клювами и высунутыми языками, как они бьют крыльями по полу ямы, как дрожат их тела и ноги, а потом обе падают без сил. А потом, когда распорядитель начинает считать и приближается к десяти, птица массы находит в себе последние силы, взлетает и наносит смертельный удар.

Джордж прекрасно понимал привязанность Минго к пяти-шести покрытым шрамами старым петухам, которые давно стали для него домашними любимцами. Особенно дорог ему был тот, что победил в бою с наивысшими ставками.

– Жуткий был бой! – говорил дядя Минго, кивая на одноглазого ветерана. – Никогда такого не видел! Он тогда был в самом расцвете – за три-четыре года до того, как ты тут появился. Другой масса организовал бои в Новый год. Его поддерживал очень богатый белый из округа Сарри, в Вирджинии. Они объявили, что не меньше двухсот петухов будут сражаться за десять тысяч долларов – таким был главный приз. А ставки тогда были не меньше ста долларов. Мы с массой выставили двадцать птиц. Скажу тебе, они были готовы по-настоящему! Мы несколько дней ехали в повозке, чтобы добраться туда. Мы кормили, поили и массировали птиц прямо в корзинах. Добрались туда уже почти в самом конце. В нескольких боях наши петухи победили, но и погибли многие – слишком многие, чтобы бороться за главный приз. Масса страшно злился. А потом он узнал, что против нас выставляют самого боевого петуха в Вирджинии. Слышал бы ты, какой вой поднялся, когда на эту птицу делали ставки!

Но масса не сдался! Он отхлебнул из своей бутылки, лицо у него покраснело – и он принял вызов! Из всех птиц, что у нас остались, он выбрал этого старого черта – вон того, на которого ты смотришь. Масса зажал птицу под мышкой и зашагал к рингу, ругаясь во все горло! Он сказал, что начинал с нуля и не боится снова остаться ни с чем, но все равно будет драться! Вот это был бой, парень! Этот старый черт задал жару противнику. Но и ему досталось. Распорядитель объявил, что они бились четырнадцать минут! Оба лишились сил, но наш все же прыгнул и убил того петуха!

Некоторое время дядя Минго с любовью разглядывал старого петуха.

– На нем было столько ран! Он буквально истекал кровью. Он умер бы, но я глаз не сомкнул, пока его не спас. – Повернувшись к Джорджу, он продолжил: – И вот это я хочу крепко вбить в твою голову, парень: ты должен сделать все, что только возможно, чтобы спасти раненых птиц. Даже если им везет и они быстро убивают своих противников, а потом стоят и кричат, словно готовы драться снова, они все равно могут тебя одурачить! Как только принесешь их в повозку, осматривай со всех сторон! Проверяй все собственными пальцами и глазами! У них могут быть небольшие порезы или царапины от шпор. А инфекции дай только волю! Нашел порез – писай на него. Если заметил кровотечение, накладывай компресс из паутины или мягкого пуха с кроличьего живота. Если этого не сделать, через пару дней твоя птица начнет съеживаться, словно старая тряпка, а потом ты найдешь ее мертвой. Бойцовские петухи – все равно что скаковые лошади. Они крепкие, но в то же время очень нежные создания.

Джорджу казалось, что дядя Минго научил его уже тысяче вещей, но в голове старого ниггера таились еще тысячи хитростей. Как ни пытался Джордж, он не мог понять, как Минго – и масса – чувствует, какая птица на ринге окажется самой умной, отважной и гордой. Нужно было оценить не только физические качества – Джордж и сам уже поднаторел в этом деле. Он видел идеальную короткую и широкую спину, полную, выпуклую грудь и маленький живот. Он замечал хорошие крылья с жесткими, широкими и блестящими перьями, переходящими в крепкий хвост. Он знал, что короткие, толстые, мускулистые ноги должны быть широко расставлены, а крепкие шпоры располагаться в нужном месте, над мощными лапами с далеко отставленным длинным задним пальцем, плотно прилегающим к земле.

Дядя Минго часто выговаривал Джорджу за то, что он слишком привязывается к некоторым птицам. Парень то и дело брал на колени кого-нибудь из своих подопечных. Петух ревниво поглядывал на одного из ветеранов дяди Минго, издавал громкие крики и пытался вырваться, чтобы наброситься на старика. Джордж еле успевал остановить его, чтобы петухи не поубивали друг друга. Дядя Минго неустанно твердил Джорджу, что нужно держать чувства под контролем, когда твоя птица погибает на ринге. Крупный и сильный Джордж не раз заливался слезами на боях.

– Никому не удастся побеждать в каждом бою, – повторял Минго. – Я тебе столько раз это говорил!

Минго решил сказать Джорджу, что давно заметил, как он исчезает на закате и возвращается очень поздно, почти на рассвете. Старый ниггер был уверен, что все дело в девушке. Однажды Джордж упомянул, что, когда они с массой Ли были на мельнице на соседней плантации, он познакомился с симпатичной и очень светлой служанкой из большого дома по имени Черити.

– Я живу здесь много лет, и уши с глазами у меня как у кошки. Я с первой ночи, когда ты ушел, знал об этом, – сказал дядя Минго своему изумленному ученику. – Я не из тех, кто вмешивается в чужие дела, но хочу тебя предостеречь. Нужно быть осторожным, чтобы белые патрульные тебя не поймали. Если они сами не изобьют тебя до полусмерти, то приведут сюда, а масса не постесняется исполосовать тебя кнутом до костей!

Дядя Минго помолчал, глядя на широкое зеленое пастбище, и продолжил:

– Ты заметил, что я не сказал «перестань уходить»?

– Да, сэр, – покорно ответил Джордж.

Они снова замолчали. Минго уселся на свой любимый пень, немного наклонился вперед и скрестил ноги, положив руки на колени.

– Парень! Помню, как я сам впервые понял, что такое девушки… – В глазах старика блеснул огонь, а лицо немного смягчилось. – Здесь была высокая, стройная девушка. Она появилась в округе, когда ее хозяин купил землю рядом с плантацией массы Ли. – Дядя Минго помолчал и улыбнулся. – Знаешь, как называли ее ниггеры постарше? Черной змеей!

Дядя Минго продолжал рассказывать. Чем больше он вспоминал, тем шире становилась его улыбка. Но Джордж был слишком раздосадован тем, что его поймали, чтобы смутиться от откровений дяди Минго. Ему было ясно, что он сильно недооценивал старика – во всех отношениях.

Глава 91

Как-то в воскресенье Джордж, как обычно, шагал к хижинам рабов. Он сразу почувствовал что-то неладное, когда ни мамми, ни другие черные не вышли встретить его. За четыре года, что он провел с дядей Минго, такого ни разу не случалось. Он ускорил шаг, подошел к хижине мамми и уже собирался постучать, когда дверь распахнулась и Киззи буквально втащила его внутрь. Лицо ее было искажено от страха.

– Миссис видела тебя?

– Кажется, нет, мамми! Что случилось!

– Господь милосердный! Масса узнал об одном свободном ниггере из Чарлстона, что в Южной Каролине, Денмарк Визи его зовут. Этот ниггер с сотней черных собирались прямо сегодня убить несчитанное множество белых, если бы их не поймали. Масса прямо взбесился. Он прибежал сюда, размахивая ружьем, и грозил убить любого, кого увидит на улице. Он вернулся с какого-то большого собрания весь не в себе!

Киззи осторожно подобралась к единственному окошку, выходившему на большой дом, и выглянула.

– Ее нет там, откуда она обычно подсматривает! Может быть, она увидела, как ты идешь, и решила спрятаться!

Киззи, похоже, сама поняла всю абсурдность мысли о том, что миссис Ли может прятаться от Джорджа, и решила отправить сына обратно.

– Беги к своим петухам, парень. Не знаю, что масса сделает, если застанет тебя здесь!

– Я останусь, чтобы поговорить с массой, мамми!

Джордж подумал, что в таких необычных обстоятельствах можно будет косвенно намекнуть массе, чей он сын, и это хоть как-то умерит его гнев.

– Ты с ума сошел?! Убирайся отсюда! – Киззи принялась толкать Джорджа к двери хижины. – Шагай! Убирайся! Если он в таком состоянии застанет тебя здесь, то убьет нас обоих. Проберись кустами за туалетом, а дальше миссис тебя не увидит!

Киззи была на грани истерики. Судя по всему, масса действительно был вне себя – иначе с чего бы она так перепугалась.

– Ну хорошо, мамми, – сказал он. – Но кустами я пробираться не буду. Я ничего никому не сделал. Я вернусь на птичник по дороге, как пришел сюда.

– Хорошо, хорошо, только иди побыстрее!

Вернувшись на птичник, Джордж едва успел рассказать дяде Минго обо всем, что услышал, как раздался топот копыт. Через мгновение масса Ли уже был рядом. Он смотрел на них сверху вниз, держа поводья в одной руке и ружье в другой. Всю свою ярость он обрушил на Джорджа:

– Моя жена видела тебя, значит, вы оба знаете, что случилось!

– Да, сэр, – пробормотал Джордж, глядя на ружье.

Впрочем, масса Ли быстро успокоился. Он опустил ружье, хотя с лошади не сошел. С трудом сдерживая гнев, он сказал:

– Многие достойные белые могли бы погибнуть сегодня. И это доказывает, что никому из вас, ниггеров, доверять нельзя! – Он повел ружьем. – Никогда не знаешь, что у вас в голове, когда вы остаетесь одни! Но если я хоть что-нибудь заподозрю, то разнесу вам головы, как кроликам!

Мрачно посмотрев на дядю Минго и Джорджа, масса Ли пришпорил лошадь и пустил ее галопом по дороге.

Прошло несколько минут, прежде чем дядя Минго двинулся с места. Он с горечью сплюнул и отбросил в сторону прутья гикори, из которых плел корзину для переноски петухов.

– Проработай на белого хоть тысячу лет, все равно останешься ниггером! – воскликнул он.

Джордж не знал, что ответить. Минго хотел что-то добавить, но потом махнул рукой и пошагал к хижине. У дверей он повернулся и посмотрел на Джорджа:

– Слушай меня, парень! Ты думаешь, что какой-то особенный для нашего массы, но для обезумевших и напуганных белых никакой разницы нет! Не будь дураком и никуда не уходи, пока все не утихнет, слышишь! Я сказал – никуда!

– Да, сэр!

Джордж подобрал корзину, которую плел Минго, и уселся на ближайший пенек. Пальцы его принялись за плетение, а сам он пытался разобраться в своих мыслях. Дядя Минго снова каким-то чудом угадал, что творилось у него в голове.

Джордж злился на себя. Он думал, что масса Ли поведет себя с ним как-то иначе, не так, как обычный хозяин. Ему уже давно следовало понять, как глупо и бесполезно даже думать о массе как о паппи. Но ему страшно хотелось, чтобы нашелся человек, с которым он мог бы поговорить об этом. Дядя Минго для этой роли не годился – ведь тогда пришлось бы признаться ему, что он знает: масса – его паппи. По той же причине он не мог поговорить с мисс Малицей, сестрой Сарой или дядюшкой Помпеем. Джордж не был уверен, знают ли они про массу и его мамми, но если знал кто-то из них, значит, знали все, потому что все на плантации многократно обсуждалось, пусть даже за спиной друг друга. И они с Киззи не были исключением.

Джордж не мог поговорить об этом даже с собственной мамми – слишком хорошо он помнил, как она раскаивалась и просила прощение за то, что все ему рассказала.

Как Киззи относится к этой мучительной истории сейчас, он не понимал, но видел, что они с массой ведут себя так, словно ничего и не было. Джорджу было стыдно даже думать о том, что у его мамми и массы все могло быть так, как у него самого с Черити – а в последнее время и с Белой, – теми ночами, когда он сбегал с плантации.

Но потом, порывшись в памяти, Джордж вспомнил одну ночь, когда ему было три или четыре года. Тогда он проснулся, потому что кровать двигалась, а потом лежал очень тихо, с ужасом всматриваясь в темноту и прислушиваясь к шороху стеблей кукурузы и чужому сопению. Мужчина лежал рядом с ним, прямо на мамми, и странно дергался. Джордж боялся пошевелиться, пока мужчина не поднялся. Потом раздался звон монеты на столике, звук шагов, стук двери. Джордж долго боролся с подступившими слезами. Он крепко зажмурился, чтобы прогнать увиденное и услышанное из головы. Но воспоминание это возвращалось, как приступ тошноты – особенно когда он видел на полке в хижине матери стеклянную банку, на целый дюйм заполненную монетами. Шло время, монеты прибавлялись, пока он не смог больше сдерживаться и не посмотрел прямо на банку. Когда ему было около десяти лет, банка исчезла. Мамми никогда не догадывалась, что он знал об этом. Джордж поклялся, что она никогда и не узнает.

Хотя Джордж был слишком гордым, чтобы говорить об этом, однажды ему захотелось рассказать Черити о своем белом отце. Ему казалось, что она сможет понять. Если Бела была черной как уголь, Черити была еще светлее, чем Джордж. У нее была кожа цвета загара, и черные ниггеры называли ее светлой. Но Черити ничуть не переживала из-за этого. Она со смехом призналась Джорджу, что ее паппи был белый надсмотрщик на большой плантации риса и индиго в Южной Каролине, где работали более сотни рабов. Там она родилась и жила до восемнадцати лет. А потом ее продали с аукциона, и масса Тиги купил ее для работы в доме. Единственное, что огорчало Черити, так это то, что в Южной Каролине остались ее мамми и младший брат, который был почти белым. Черити говорила, что черные дети безжалостно дразнили брата, пока мамми не научила его кричать своим мучителям: «Господь дал мне такой цвет кожи, и это не ваше дело, черные ниггеры!» С того времени брата Черити оставили в покое.

Но проблема заключалась в цвете кожи самого Джорджа – и в его отношении к этому. Впрочем, в тот момент он забыл о ней, подавленный осознанием того, что неудачный бунт в далеком Чарлстоне снова отодвинул осуществление замысла, который он уже давно обдумывал. Прошло почти два года, как он решил поговорить с дядей Минго. Теперь смысла в этом не было, потому что все зависело от того, одобрит ли идею масса Ли или нет. Но сейчас с массой Ли невозможно было говорить практически ни о чем. Хотя примерно через неделю масса перестал повсюду ездить с ружьем, на птичнике стал появляться редко. Резко отдав приказания дяде Минго, он уезжал прочь такой же мрачный, как и раньше.

Джордж не до конца понял всей тяжести того, что чуть было не случилось в Чарлстоне. Через две недели, несмотря на предупреждения дяди Минго, он не смог устоять перед искушением навестить одну из своих подружек. На этот раз он решил отправиться к Черити, вспомнив, какой тигрицей она была в постели. Дождавшись, пока дядя Минго захрапит, он выскользнул из хижины и почти час шел по полям к укромной пекановой роще. Там он свистнул условным свистом, но Черити не появилась. Он свистнул еще четыре раза, но так и не увидел знакомого сигнала «приходи» – свеча в окне ее хижины не моргнула. Джордж забеспокоился. Он уже собирался покинуть свое убежище и заглянуть к ней, как впереди в деревьях заметил какое-то движение. Это была Черити. Джордж хотел было обнять ее, но она позволила лишь поцеловать себя в щеку и оттолкнула его прочь.

– Что случилось, детка? – спросил он.

Мускусный запах ее тела сводил его с ума – и он даже не расслышал тревоги в ее голосе.

– Ты полный идиот! Зачем ты пришел? Ты что, не знаешь, что белые патрульные застрелили кучу ниггеров?

– Ну так пойдем в твою хижину! – Джордж обвил рукой ее талию, но Черити снова вырвалась.

– Ты ведешь себя так, словно и не слышал о бунте!

– Я знаю, что-то случилось – и все…

– Ну так я тебе расскажу!

И Черити пересказала ему все, что подслушала в большом доме. Свободный черный плотник и проповедник из Чарлстона, Денмарк Визи, несколько лет планировал бунт, а потом поделился своим замыслом с четырьмя друзьями. Они помогли ему собрать сотни свободных ниггеров и рабов. Четыре вооруженные группы дожидались сигнала, чтобы захватить арсеналы и другие важные здания, а остальные должны были поджечь все, что смогут, и убить всех встретившихся белых. К бунтовщикам примкнули даже черные кучера, которые должны были носиться на повозках по всему городу, чтобы белые люди не смогли выбраться.

– Но в воскресенье утром какой-то перепуганный ниггер рассказал своему массе, что должно произойти в полночь. Белые собрались, переловили всех ниггеров и принялись избивать и пытать их, чтобы узнать, кто был зачинщиком. Они повесили более тридцати человек, чтобы вселить страх Божий в ниггеров. Белые лютуют даже здесь, но это не сравнить с Южной Каролиной. Они выгнали всех свободных ниггеров из Чарлстона и сожгли их дома. И ниггерских проповедников тоже прогнали, а церкви их заперли. Белые говорят, что те вместо проповедей учили ниггеров читать и писать…

Джордж снова стал подталкивать Черити к хижине.

– Ты что, меня не слышал? – возмутилась девушка. – Беги домой, пока тебя не подстрелил какой-нибудь патрульный!

Джордж заявил, что у нее в хижине никакие патрульные его не найдут, а он избавится от той страсти, которая заставила его рисковать собственной жизнью!

– Сказано тебе – НЕТ!

Разочарованный Джордж оттолкнул девушку:

– Ну и ладно, раз ты такая!

Он со злостью зашагал домой той же дорогой, ругая себя за то, что не пошел к Беле, – а теперь уже было слишком поздно.

Утром Джордж сказал Минго:

– Ночью ходил навестить мамми. Мисс Малица рассказала мне, что ей удалось услышать про тот бунт…

Джордж не был уверен, что Минго ему поверит, но все же пересказал старику все, что узнал от Черити. Минго слушал очень внимательно. Закончив, Джордж спросил:

– Почему же здешних ниггеров застрелили из-за того, что было в Южной Каролине, дядя Минго?

Старик подумал и ответил:

– Все белые страшно боятся, что черные когда-нибудь сговорятся и взбунтуются. – Он с отвращением фыркнул: – Но ниггерам никогда не договориться, чтобы хоть что-то сделать вместе. – Он еще немного помолчал. – Вся эта стрельба случается постоянно. Белые убивают, чтобы запугать ниггеров. А потом еще примут новые законы – как только им надоест платить кучу денег бестолковым патрульным.

– И как долго это будет? – спросил Джордж, но тут же понял, что задал дурацкий вопрос.

Дядя Минго так на него посмотрел, что Джордж окончательно убедился в собственной глупости.

– Вряд ли я смогу тебе ответить!

Джордж сидел молча, решив не рассказывать дяде Минго про свою идею, пока масса Ли окончательно не успокоится.

Прошло несколько месяцев, прежде чем масса Ли стал вести себя почти так же, как раньше – чаще всего он был мрачен, но ружьем больше не грозил. И как-то раз Джордж решил, что настал подходящий момент.

– Дядя Минго, я долго размышлял, – сказал он, – и у меня появилась идея, как помочь птицам массы побеждать чаще, чем сейчас.

Минго посмотрел на него так, словно семнадцатилетнего юношу поразил приступ нежданного безумия. Но Джордж, ничего не замечая, продолжал:

– Я пять лет ездил на большие петушиные бои вместе с вами. Два сезона назад я кое-что подметил и стал наблюдать более пристально. У каждого массы-заводчика птицы дерутся в своем стиле…

Переступая с ноги на ногу, Джордж не смотрел на старика, начавшего тренировать бойцовских петухов, когда сам он еще и не родился.

– Мы стараемся, чтобы птицы массы были по-настоящему крепкими, и они побеждают во многих боях, потому что сильнее других птиц. Но я посчитал – чаще всего мы теряем птиц, когда другие петухи взлетают над нашими и атакуют их сверху, прямо в голову. Дядя Минго, мне кажется, что, если бы у петухов массы были более сильные крылья – а этого можно добиться, – они могли бы взлетать выше других птиц и убивать еще больше, чем сейчас.

Минго не поднимал глубоко посаженных глаз. Он смотрел куда-то в землю и заговорил не сразу.

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Думаю, тебе нужно поговорить с массой.

– Но почему бы вам самому не сказать ему?

– Нет. Это ты придумал. Масса выслушает тебя точно так же, как меня.

Джордж вздохнул с облегчением – по крайней мере, дядя Минго не высмеял его идею. Но заснуть в ту ночь ему так и не удалось. Разговор с массой Ли пугал его.

В понедельник утром, когда появился масса, Джордж собрался с духом, сделал глубокий вдох и почти спокойно повторил все то, что говорил дяде Минго – и даже добавил кое-что про разные стили боя чужих птиц.

– Если посмотрите, масса, то заметите, что птицы массы Грэма дерутся быстро и энергично. А птицы массы Макгрегора очень осторожные и внимательные. Петухи капитана Пибоди соединяют шпоры, а птицы массы Говарда широко расставляют ноги. Птицы богатого массы Джуитта дерутся низко в воздухе, они больно клюются на земле, стоит лишь им подобраться поближе.

Джордж не смотрел массе в лицо, поэтому не заметил, как внимательно он его слушает.

– Я хочу сказать, масса, если вы согласны, мы с дядей Минго могли бы больше тренировать птиц, чтобы укрепить их крылья. Тогда они смогут взлетать выше других петухов и атаковать их сверху – а от таких ударов никто не сумеет уклониться.

Масса Ли смотрел на Джорджа так, словно никогда прежде его не видел.

Перед следующим сезоном боев масса Ли проводил в птичнике времени больше, чем когда бы то ни было. Он наблюдал за тем, как дядя Минго и Джордж подбрасывают петухов все выше и выше в воздух, а порой даже присоединялся к ним. Петухам приходилось изо всех сил бить крыльями, чтобы удержать в воздухе свой немалый вес, и крылья их крепли с каждым днем.

Как Джордж и предсказывал, в сезоне 1823 года петухи Ли побеждали гораздо чаще, чем раньше, причем во всех важных состязаниях. К концу сезона их стальные шпоры насмерть поразили тридцать девять из пятидесяти двух противников.

Через неделю после боев масса Ли приехал к птичнику в приподнятом настроении. Он решил проверить, как себя чувствуют полдюжины лучших птиц, получивших ранения во время сезона.

– Не думаю, что этот выживет, – сказал дядя Минго, указывая на такого слабого и потрепанного петуха, что масса Ли не мог с ним не согласиться. – А вот птицы из тех двух клеток поправляются хорошо. Уверен, они еще покажут себя в следующем сезоне. – Потом Минго ткнул пальцем на три последние клетки: – А эти никогда не смогут участвовать в серьезных боях, но их можно использовать для тренировок, если захотите. Да и в разведение их можно пустить.

Масса Ли со всем согласился и уже собрался уезжать, но вдруг повернулся и спокойно сказал Джорджу:

– Когда шляешься по ночам, остерегайся дурного ниггера, положившего глаз на ту же девку…

Джордж так опешил, что не сразу сообразил, кто его выдал. Он решил, что это дядя Минго, но потом заметил на лице старика такое же озадаченное выражение. А масса продолжал:

– Миссис Тиги говорила миссис Ли в женском клубе, что никак не могла понять, что происходит с ее светлой служанкой. А потом ей рассказали, что девка разрывается между тобой и еще каким-то дурным ниггером постарше… – Масса Ли хмыкнул: – Похоже, вы двое положили глаз на одну и ту же девку!

Черити! Другой ниггер! Джордж со злобой вспоминал, как она не пускала его в свою хижину той ночью. Он заставил себя улыбнуться и даже нервно хохотнуть. Дядя Минго тоже засмеялся. Но Джордж испугался. Масса знает, что он сбегает по ночам. Что же теперь он с ним сделает?

Дав возможность Джорджу справиться с гневом, масса Ли сказал:

– Пока ты выполняешь свою работу, можешь развлекаться и гоняться за собственным хвостом. Но ты не должен допустить, чтобы какой-то ниггер порезал тебя на куски! И не должен попасться на дороге – патрульные взяли моду стрелять по чужим ниггерам!

Невероятно! Он говорил с ним как мужчина с мужчиной!

– Нет, сэр! Никогда… – Джордж был так смущен, что не мог подобрать слов. – Спасибо, масса…

Масса Ли вскочил на лошадь и поскакал к дому. По его вздрагивающим плечам Минго и Джордж поняли, что он хохочет.

Дядя Минго весь день злился на Джорджа. Когда вечером Джордж наконец-то оказался в хижине в одиночестве, он дал волю своему гневу. Проклинал Черити и клялся себе, что больше никогда к ней не пойдет. Она не заслуживает его внимания! Лучше переключиться на более верную, хотя и не такую страстную Белу! Он вспомнил про высокую девушку цвета корицы. На нее он случайно наткнулся в лесу, когда спешил домой после свидания с Черити. Тогда он не попытался ее соблазнить, потому что был страшно пьян и боялся, что не успеет вернуться домой до рассвета. Но он запомнил ее имя – Офелия. Офелия принадлежала очень богатому массе Джуитту, владевшему тысячей бойцовских петухов. У семейства Джуиттов имелись большие плантации в Джорджии и Южной Каролине, а не только поместье в округе Касвелл. Идти туда было долго, но Джордж решил, что при первой возможности нужно будет свести более близкое знакомство с этой аппетитной девицей – масса Джуитт, наверное, даже не догадывается, что у него есть нечто подобное.

Глава 92

Одним воскресным утром Джордж, как всегда, отправился навестить мамми и остальных рабов. Масса Ли пришел инспектировать своих драгоценных петухов чуть позже. Момент был идеальный. Немного побеседовав о разведении бойцовских петухов, дядя Минго обратился к массе Ли с предложением, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

– Масса, вы знаете, что каждый сезон мы выбраковываем пятнадцать-двадцать первоклассных птиц, гораздо лучше, чем держат многие. Мне кажется, мы могли бы неплохо заработать, если бы вы позволили нашему парню выставлять их на провинциальных боях.

Дядя Минго отлично знал, что имя Тома Ли в округе Касвелл давно стало синонимом успеха – парень из белой швали разбогател и стал крупным заводчиком бойцовских птиц. А ведь начинал он с единственной птицы на провинциальном ринге. Масса много раз рассказывал дяде Минго, с какой теплотой он вспоминает эти ранние голодные дни. Тогда восторг от победы был куда сильнее, чем радость от любых достижений на крупных состязаниях сезона. Единственное различие, по словам массы Ли, заключалось в том, что в крупных состязаниях участвовали люди выше классом и более качественные птицы. Да и деньги здесь крутились более серьезные: один бой мог принести заводчику целое состояние – или полностью его разорить. Провинциальные бои проводились для тех, кто мог выставить одного-трех петухов второго или третьего класса. В них участвовали бедные белые, свободные черные и даже рабы, ставившие на кон карманные деньги – от двадцати пяти центов до доллара. Однажды на таких боях поставили целых двадцать пять долларов – свихнувшийся от азарта человек бросил на кон все, что у него было.

– Думаешь, он сможет работать с птицей на ринге? – спросил масса Ли.

Хозяин не отказал сразу, и дядя Минго вздохнул с облегчением.

– Вы же знаете, как внимательно он наблюдает за боями. Уверен, он не пропустил ни одного вашего движения на ринге за пять-шесть лет. А вспомните, как ловко он обращается с петухами. Ему нужно лишь чуть-чуть подучиться. Даже если он проиграет, это все равно будут выбракованные петухи – они вам совершенно не нужны.

– Гммм… – проворчал масса, задумчиво потирая подбородок. – Что ж, по-моему, неплохо… Почему бы и не попробовать? Займись этими петухами и помоги ему с боями этим летом. Если к следующему сезону у него будут хорошие результаты, я позволю ему сделать несколько ставок.

– Обязательно будут, сэр!

Дядя Минго был в восторге. Они с Джорджем уже несколько месяцев тайно готовили к боям выбракованных птиц, аккуратно прикрыв их шпоры мягкими кожаными мешочками, – это придумал дядя Минго. Старый ниггер был человеком осторожным и не рассказал бы об этом массе, не убедившись прежде, что его способный ученик обладает необходимыми для участия в боях навыками. В глубине души он был уверен, что, приобретя опыт в провинциальных боях, Джордж станет таким же специалистом, как и сам масса Ли. Дядя Минго прекрасно понимал, что даже выбракованные птицы у такого заводчика, как масса, гораздо лучше тех, что выставляют на провинциальных боях. Такие бои каждый сезон проводились в самых разных местах в округе. И дядя Минго чувствовал, что такой опыт будет очень полезен для Джорджа.

– Ну, парень, так и будешь стоять с разинутым ртом? – сказал дядя Минго Джорджу, услышавшему потрясающую новость.

– Не знаю, что и сказать…

– Не думал, что доживу до такого дня, когда тебе нечего будет сказать…

– Я… я просто не знаю, как вас благодарить…

– Побеждай – и тебе не придется. А теперь давай работать.

Тем летом они с дядей Минго каждый день не меньше часа проводили на импровизированном ринге. Яма их была меньше в диаметре и не такой глубокой, как настоящий ринг, но для тренировок прекрасно подходила. Через несколько недель понаблюдать за такой тренировкой приехал масса. Ловкость и отработанные навыки Джорджа произвели на него впечатление, и он дал ему несколько советов из собственного опыта.

– Тебе нужно, чтобы твоя птица прыгнула. Вот, смотри… – Он взял петуха у Минго. – О’кей, распорядитель уже скомандовал: «Готовьсь!» Ты стоишь здесь, держишь свою птицу, но не смотришь на нее! Смотри на губы распорядителя! Тебе нужно уловить ту долю секунды, когда он скомандует: «Бой!» Его губы сжимаются, – масса Ли сжал губы, – и вот в этот момент нужно выпускать птицу – тогда она будет первой!

По вечерам, когда тренировки заканчивались и выбранные птицы возвращались в свои загоны, дядя Минго сидел и рассказывал Джорджу, какую славу и деньги можно заработать на провинциальных боях.

– Вспомни, как орет эта нищета, когда масса выигрывает! Я видел, как ниггеры точно так же орали на больших провинциальных боях. И там за один бой можно выиграть десять долларов, двенадцать и даже больше!

– У меня никогда и доллара-то не было, дядя Минго! Я даже не знаю, как доллар выглядит!

– У меня тоже денег особо не водилось. Впрочем, они мне и не нужны. Но масса сказал, что позволит тебе делать ставки и, если ты победишь, сможешь оставить себе часть…

– Думаете, он так и поступит?

– Наверняка. Ему очень понравилась твоя мысль о сильных крыльях – ты ему немало денег помог заработать. А если он так поступит, тебе хватит ума, чтобы откладывать заработанное?

– Конечно!

– Я слышал про ниггеров, которые столько заработали на провинциальных боях, что выкупили себя у массы.

– Я выкуплю и себя и свою мамми!

Дядя Минго сразу же поднялся со своего пня. Укол ревности оказался не просто неожиданным, но еще и настолько глубоким, что он не сразу нашелся, что сказать. Не оглядываясь, он рявкнул:

– Что ж, нет ничего невозможного!

Дяде Минго хотелось побыстрее избавиться от неприятного ощущения – его забота и чувство близости оказались не столь взаимными, как он думал. Он зашагал к своей хижине, оставив Джорджа в полном недоумении.

В начале сезона 1824 года дядя Минго услышал от старого тренера, с которым был знаком много лет, что провинциальные бои пройдут в следующую субботу за большим амбаром на местной плантации.

– Уверен, что он вполне готов, масса, – сказал старик мистеру Ли.

В субботу утром масса Ли, как обещал, приехал на птичник и выдал дяде Минго двадцать долларов мелкими купюрами и монетами.

– Вы знаете мой подход, – сказал он обоим. – Не выставляйте птицу, если боитесь поставить на нее! Если боитесь поставить, то ничего не выиграете! Я готов потерять то, что вы потеряете, но я ставлю деньги, и драться будут мои птицы. Поэтому я хочу получить половину вашего выигрыша. Это понятно? А если у меня возникнет хотя бы мысль, что вы крутите мои деньги, я с вас обоих ваши черные шкуры спущу!

Но и Джордж и дядя Минго почувствовали, что масса в хорошем настроении и лишь притворяется суровым, поэтому хором ответили:

– Да, сэр масса!

За углом большого серого амбара собрались около двадцати участников. Стараясь скрыть возбуждение, Джордж наблюдал за тем, как черные смеются и болтают, расхаживая вокруг широкого мелкого ринга. Примерно половину из них он знал по большим боям, где они были вместе со своими массами. Он махал знакомым, улыбался, отвечал на приветствия, раскланивался с теми, чья яркая одежда и высокомерная манера поведения давали повод думать, что это свободные черные. Примерно столько же здесь было и белой швали. Джордж с удивлением понял, что многих он знает. Услышав, как кто-то из них говорит другому: «Это ниггеры Тома Ли», Джордж преисполнился гордости. И черные, и белые участники начали развязывать свои набитые соломой мешки и вытаскивать недовольных, орущих птиц. Дядя Минго обошел ринг и что-то сказал крепкому краснолицему распорядителю. Тот кивнул и покосился на Джорджа.

Джордж усердно массировал своего петуха, когда Минго вернулся и принялся за вторую привезенную птицу. Джордж ощущал неловкость – никогда прежде он не находился так близко от белой швали. Эти люди вечно доставляли черным неприятности. Но он вспомнил, как дядя Минго говорил ему, что провинциальные бои – это единственное, в чем бедные белые и черные участвуют вместе. Единственное правило: петухи белых дрались с птицами белых, а черных – с птицами черных. Но любой мог делать ставки на любую птицу.

Как следует помассировав свою птицу, Джордж посадил ее обратно в мешок. Он упивался царящей вокруг суетой. Он увидел, как к амбару спешат новые участники с мешками. Распорядитель начал махать руками.

– Начинаем! Начинаем! Начинаем петушиные бои! Джим Картер! Бен Спенс! Идите сюда и приступайте!

Вперед выступили двое крепких белых мужчин в потрепанной одежде. Их птиц взвесили, к лапкам прикрепили стальные шпоры. Вокруг раздались крики – в основном ставили по двадцать пять – пятьдесят центов. Обе птицы показались Джорджу довольно посредственными – особенно в сравнении с двумя петухами из птичника массы, сидевшими в их собственных мешках.

При крике «Бой» птицы взлетели вверх, потом рухнули вниз. Они хлопали крыльями и наскакивали друг на друга. По мнению Джорджа, дрались они довольно вяло, без той драматичности, которая всегда ощущалась на больших боях. Наконец одному петуху удалось серьезно ранить другого в шею, но прошло еще несколько минут, прежде чем он смог прикончить соперника. Джордж знал, что первоклассная птица сделала бы это за секунды. Он смотрел, как проигравший уходит, держа погибшую птицу за ноги и проклиная свое невезение. Во втором и третьем боях ни победители, ни проигравшие не проявили боевого задора и умения, к которым он привык. Четвертый бой окончательно его успокоил, и он стал ожидать своей очереди без особого волнения. И все же, когда этот момент наступил, сердце у него отчаянно заколотилось.

– Отлично, отлично! А теперь ниггер мистера Роумза с пятнистым серым и ниггер мистера Ли с рыжим! Вперед, ребята!

Джордж узнал своего плотного черного противника. За последние несколько лет они не раз болтали на крупных боях. Теперь же, чувствуя на себе пристальный взгляд дяди Минго, Джордж подошел к весам, а потом опустился на колени, расстегнул кармашек на груди и вытащил стальные шпоры в мешочке. Пристегнув их к ногам петуха, он вспомнил совет дяди Минго: «Не слишком слабо, чтобы они не соскользнули, но и не слишком сильно, чтобы не начались судороги». Надеясь, что он все сделал правильно, Джордж занял свое место. Вокруг раздавались крики:

– Пятьдесят центов на рыжего!

– Принято!

– Доллар на серого!

– Принято!

– Четыре доллара на рыжего!

Самую большую ставку сделал дядя Минго, но его голос быстро пропал за общим шумом и криками. Джордж чувствовал, как нарастает возбуждение толпы – и его собственное.

– Готовьсь!

Джордж опустился на колени, плотно прижимая своего петуха к земле. Он чувствовал, как вибрирует его тело от готовности броситься в бой.

– Бой!

Он забыл, что нужно смотреть на губы распорядителя! Когда он выпустил своего петуха, его противник уже взмыл в воздух. Отшатнувшись, Джордж в ужасе смотрел, как его птица получает сильный удар и теряет равновесие. Потом противник нанес ему удар шпорой в правый бок – с такой стремительностью и силой, что петух Джорджа упал, но быстро пришел в себя и перешел в атаку. Перья на боку потемнели от крови. Обе птицы взмыли вверх. Петух Джорджа оказался выше, но шпоры потянули его вниз. Пошатываясь, птицы снова сошлись и снова взмыли вверх – на этот раз еще выше. Шпоры их двигались так быстро, что невозможно было разглядеть. Сердце Джорджа замерло на бесконечные минуты. Птицы клевались, наскакивали друг на друга, взмывали в воздух. Джордж знал, что его петух слабеет от потери крови, хотя и продолжает сопротивляться серому. Но потом блеснула шпора, и все было кончено. Птица Джорджа билась на земле в агонии. Джордж не слышал криков и проклятий зрителей. Он подобрал умирающую птицу и пошел прочь. Слезы текли у него по щекам. Он пробился через толпу изумленных зрителей, но тут дядя Минго грубо схватил его за локоть и потащил туда, где их никто не услышал бы.

– Ты вел себя как идиот! – рявкнул старый ниггер. – Иди займись второй птицей для следующего боя!

– Я не справился, дядя Минго! Птица массы погибла!

Но его слова не произвели на старого ниггера никакого впечатления.

– Во время боев птицы всегда погибают! Ты что, никогда не видел, как проигрывает масса? А теперь соберись с духом и возвращайся!

Но ни угрозы, ни уговоры на парня не действовали. В конце концов дядя Минго сдался:

– Отлично! Я не собираюсь говорить массе, что мы испугались и не попытались вернуть его деньги!

Дядя Минго сердито отвернулся от Джорджа и отправился назад, к рингу. Униженный Джордж был удивлен и рад тому, что другие участники боев не обращают на него никакого внимания. Всех интересовал только следующий бой. После двух схваток распорядитель снова выкрикнул:

– Ниггер Тома Ли!

Со стыдом Джордж услышал, как дядя Минго ставит десять долларов – и ставку его принимают, прежде чем выпустить на ринг второго петуха массы. И этот петух убил своего противника меньше чем за две минуты.

На обратном пути дядя Минго пытался утешить Джорджа, но безуспешно.

– Мы заработали два доллара, так почему же ты ведешь себя, словно кто-то умер?

– Проигрывать стыдно! Я уверен, что масса не захочет, чтобы я и дальше терял его птиц…

Джордж стал считать себя неудачником после первой же попытки, еще не приступив к настоящим боям, и это так расстроило дядю Минго, что он решил поговорить с массой Ли. Джордж три дня бродил с таким видом, словно хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его.

– Не могли бы вы поговорить с этим парнем, масса? Он поедом себя ест за то, что проиграл один бой!

И когда масса в следующий раз приехал на птичник, он подозвал к себе Джорджа.

– Что я слышу? Ты не умеешь проигрывать?

– Масса, мне так стыдно, что ваша птица погибла!

– У меня есть еще двадцать! И я хочу, чтобы ты дрался!

– Да, сэр.

Даже поддержка массы не вселила в Джорджа оптимизма.

Но когда на следующих боях обе птицы Джорджа одержали победу, он начал прихорашиваться и кукарекать не хуже собственных петухов. Гордо получив свой выигрыш, дядя Минго отозвал его в сторону и прошипел:

– Не задавайся! А то снова проиграешь!

– Дядя Минго, дайте мне подержать эти деньги! – попросил Джордж, протягивая сложенные ладони.

Он смотрел на кучу смятых долларовых бумажек и груду монет, а дядя Минго со смехом сказал:

– Ты заработал деньги для массы! И это хорошо для вас обоих!

По дороге домой Джордж изо всех сил пытался уговорить дядю Минго зайти к рабам, чтобы познакомиться с его мамми, мисс Малицей, сестрой Сарой и дядюшкой Помпеем.

– У массы всего шестеро ниггеров, дядя Минго! Мы должны знать друг друга! Они хотят познакомиться с вами. Приходя к ним, я рассказываю только про вас, но им кажется, что вы их не любите и вам нет до них дела!

– Тебе давно пора понять, что я не могу не любить тех, кого даже не знаю! – ответил Минго. – Так что пусть все будет так, как раньше: ни им нет дела до меня, ни мне до них!

Когда они дошли до плантации, Минго выбрал дорогу, которая позволяла ему добраться до птичника в обход хижин остальных рабов.

Киззи глаза вытаращила, когда увидела в руке Джорджа кучу бумажек и монет.

– Господи, парень, где ты это взял? – воскликнула она и сразу же позвала сестру Сару.

– Сколько здесь? – спросила Сара.

– Не знаю, мэм, но гораздо больше, чем было.

Сестра Сара потащила Джорджа за собой, чтобы он показал свой выигрыш дядюшке Помпею.

– Да, похоже, эти петухи – выгодное дело, – покачал головой старик. – Но подожди-ка, парень, это же деньги массы!

– Он даст мне половину! – с гордостью объяснил Джордж. – И я как раз собираюсь отдать ему его долю прямо сейчас.

Джордж отправился на кухню, показал мисс Малице деньги, а потом попросил позвать массу.

Масса Ли взял девять долларов и рассмеялся:

– Похоже, Минго отдал тебе моих лучших птиц, а мне оставил выбраковку!

Джордж был вне себя от радости.

На следующих боях Джордж победил с теми же двумя птицами, что и раньше. Масса Ли так заинтересовался чередой его побед, что даже нарушил собственное правило и отправился на провинциальные бои.

Неожиданное появление массы изумило всех собравшихся. И белые, и черные участники принялись переглядываться и перешептываться. Заметив, что даже дядя Минго и Джордж стали нервничать, масса Ли пожалел, что приехал. Но, поняв, что инициатива должна исходить от него, заулыбался и помахал рукой одному из белых:

– Привет, Джим!

Заметив другого, он поздоровался и с ним:

– И ты тут, Пит!

Оба заулыбались, польщенные тем, что такой человек помнит их имена.

– Привет, Дейв! – продолжал масса Ли. – Вижу, жена выбила тебе последние зубы? Или это от дурного виски?

Раздался громовой хохот. Бои были почти забыты. Все столпились вокруг человека, который начинал с того же, что и они, и сумел стать настоящей легендой для всех.

Сияя от гордости, Джордж подхватил под мышку своего петуха и, к изумлению дяди Минго и массы Ли, неожиданно начал прохаживаться вдоль края ринга.

– Отлично! Отлично! – громко кричал он. – У кого остались денежки, принимаю ставки! Не бойтесь, если мне нечем будет заплатить, мой масса заплатит! Он богатенький! – Увидев, что масса улыбается, Джордж закричал еще громче: – Это его отбракованная птица! И этот петух все равно всех побьет! Ну же, делайте ставки!

Через час после двух побед в двух боях Джордж выиграл двадцать два доллара, а масса Ли – почти сорок на навязанных ему ставках. Ему не хотелось брать деньги у людей, которые были так же бедны, как он когда-то. Но он знал, что они целый год будут похваляться, что проиграли в десять раз больше, чем на самом деле, поставив против Тома Ли.

Преисполненный гордости от своих успехов, Джордж страшно переживал, что не смог участвовать в четырех следующих провинциальных боях, потому что дядя Минго слег с очередным приступом кашля. Джордж видел, что болезнь настигает старого ниггера неожиданно, а избавиться от нее очень трудно. Он понимал, что нельзя оставлять старого учителя одного с птицами, да ему и не хотелось идти в одиночку. Но даже когда Минго стало лучше, он сказал, что не сможет пройти всю дорогу до места следующих боев – но потребовал, чтобы Джордж в них участвовал.

– Ты же не ребенок! Сразу побежал бы, если бы там какие-нибудь девки ошивались!

И Джордж пошел один, неся в каждой руке по объемному мешку с петухами. Стоило ему приблизиться, как кто-то из зрителей, соскучившихся по его ярким выступлениям, закричал:

– Смотрите-ка, Цыпленок Джордж идет!

Все расхохотались, и Джордж вместе с ними.

Чем больше он думал об этом по пути домой (с новым выигрышем в кармане), тем больше ему нравилось новое имя. В нем было что-то особенное.

– Спорим, никто из вас не догадается, как меня прозвали на провинциальных боях! – сказал он, как только его окружили рабы.

– Ну как?

– Цыпленок Джордж!

– Господь всемогущий! – ахнула сестра Сара.

Киззи смотрела на сына с любовью и гордостью:

– Что ж, по-моему, очень точно – я бы тоже тебя так назвала.

Прозвище позабавило даже массу Ли, когда дядя Минго рассказал ему об этом. Но старый ниггер, криво усмехнувшись, добавил:

– Удивительно, что его не прозвали Плаксой Джорджем – он же до сих пор плачет, когда его птиц убивают. Хоть теперь он и побеждает, но по сути-то остался прежним! Достаточно прикончить его петуха, как он начинает квохтать и плакать над птицей, словно это его собственный ребенок. Вы когда-нибудь видели что-то подобное, масса?

Масса Ли рассмеялся:

– Да я и сам был готов заплакать, когда ставил больше, чем следовало, а моя птица получала смертельный удар! Впрочем, нет, полагаю, так, как ты сказал, ведет себя только он. Похоже, он очень привязывается к петухам.

Вскоре после этого разговора состоялись крупнейшие состязания года. Масса возвращался в повозку, держа под мышкой своего петуха, который только что победил в финальном состязании. И тут его кто-то окликнул:

– Эй, мистер Ли!

Обернувшись, он с удивлением увидел, что прямо к нему с улыбкой направляется богатый аристократ Джордж Джуитт.

– А, мистер Джуитт! – Масса Ли постарался ответить максимально спокойно, словно беседовать с такими людьми было для него привычным делом.

Пожав ему руку, мистер Джуитт сказал:

– Мистер Ли, буду говорить откровенно, как один джентльмен-заводчик с другим. Недавно я потерял своего тренера. Патрульные остановили его ночью без подорожной. К несчастью, он попытался бежать, и его подстрелили. Вряд ли он выкарабкается.

– Это печально – конечно, для вас, а не для ниггера.

Масса Ли злился на себя за свою неловкость и гадал, что будет дальше. Аристократ хотел получить Минго.

– Да, конечно, – кивнул Джуитт. – Поэтому мне нужен хотя бы временный тренер, который хоть что-то знает про птиц… – Он помолчал. – На боях я заметил, что у вас их двое. Конечно, на зрелого и опытного я не претендую, но, может быть, вы могли бы уступить мне другого, молодого… Мои ниггеры говорили, что он положил глаз на одну из моих девушек…

Масса Ли удивился, но в то же время страшно разозлился на Цыпленка Джорджа за его предательство.

– Да, понимаю, – процедил он сквозь зубы.

Масса Джуитт снова улыбнулся:

– Хочу доказать, что не собираюсь торговаться. – Он помолчал. – Трех тысяч будет достаточно?

Масса Ли даже остановился, не поверив собственным ушам.

– Простите, мистер Джуитт, – совершенно спокойно ответил он, хотя в его душе все пело – ведь он отказал настоящему богатому аристократу.

– Ну хорошо. – По голосу чувствовалось, что Джуитт напрягся. – Последнее предложение: четыре!

– Я не продаю своих тренеров, мистер Джуитт.

Лицо богатого заводчика помрачнело, взгляд стал холодным.

– Я понимаю. Конечно! Хорошего дня, сэр!

– Вам тоже, сэр!

И заводчики разошлись в разные стороны.

Масса вернулся в повозку чуть ли не бегом. Ярость застила ему глаза. Увидев его лицо, дядя Минго и Цыпленок Джордж сразу же поняли, что что-то случилось. Масса замахнулся кулаком на Джорджа, голос его дрожал от ярости.

– Я тебе мозги вышибу! Какого черта ты делал у Джуитта – рассказывал, как мы тренируем наших птиц?

Цыпленок Джордж побледнел.

– Я ничего не говорил массе Джуитту, масса, – пробормотал он. – Я вообще с ним никогда не разговаривал, масса!

Искреннее удивление и страх несколько смягчили массу Ли.

– Ты хочешь сказать, что таскался туда только ради Джуиттовой девки?

Даже если это действительно было так, Ли понимал, что Джуитт не упустит случая воспользоваться слабостью молодого тренера – и это может кончиться очень плохо.

– Масса, Богом клянусь…

Совсем рядом оказалась другая повозка. Мужчины окликали массу и махали ему. Помахав в ответ, масса Ли растянул губы в улыбке и уселся в самый темный угол повозки, рявкнув на перепуганного дядю Минго:

– Поехали, черт тебя побери!

Дорога до плантации показалась им бесконечной. Тяжелую атмосферу можно было резать ножом. Та же напряженность царила в птичнике до конца дня. Дядя Минго и Цыпленок Джордж почти не разговаривали. Ночью Джордж не мог заснуть. Его кидало в пот при мысли о неизбежном наказании.

Но наказания не последовало. Через несколько дней масса, словно ничего не случилось, сказал дяде Минго:

– На следующей неделе я повезу птиц на границу с Вирджинией. Знаю, что ты кашляешь. Такая дорога не пойдет тебе на пользу, так что я возьму только парня.

– Да, сэр, масса.

Дядя Минго давно знал, что этот день наступит – для этого-то масса и тренировал мальчишку. Старика нужно было заменить. Но он не ожидал, что это произойдет так скоро.

Глава 93

– О чем задумался, парень?

Они уже больше часа ехали в одной повозке. Февральское утро выдалось теплым, по небу ползли пушистые облака, впереди тянулась пыльная дорога, на спинах мулов размеренно перекатывались мышцы. Неожиданный вопрос массы Ли застал Джорджа врасплох.

– Ни о чем, – ответил он. – Я ни о чем не думал, масса.

– Похоже, никогда мне вас, ниггеров, не понять. – В голосе массы Ли явственно слышалось недовольство. – Пытаешься поговорить с вами по-человечески, а вы ведете себя как идиоты. Меня до смерти злит, когда такой ниггер, как ты, прикидывается полным болваном. Тебе не приходило в голову, что белые люди уважали бы тебя больше, если бы ты хоть иногда вел себя разумно?

Цыпленок Джордж напрягся, чтобы не попасть впросак.

– Кто-то больше, а кто-то и нет, масса, – осторожно ответил он. – Все зависит…

– Не ходи вокруг да около! Не люблю! От чего зависит?

Все еще сомневаясь, правильно ли он понимает массу, Цыпленок Джордж выдал еще одну неопределенную фразу:

– Зависит от того, с кем из белых людей ты разговариваешь, масса, и какое впечатление хочешь произвести.

Масса Ли с отвращением сплюнул на землю:

– Кормишь ниггера, одеваешь, даешь ему крышу над головой и вообще все, что ему нужно в этом мире, а ниггер этот ни за что не даст тебе прямого ответа!

Цыпленок Джордж рискнул предположить, что масса решил поговорить с ним, чтобы хоть как-то скрасить нудную и кажущуюся бесконечной дорогу.

Чтобы не раздражать массу Ли, Джордж решил проверить обстановку и сказал:

– Вы хотите, чтобы я был с вами откровенным, масса? Мне кажется, что большинство ниггеров достаточно умны, чтобы казаться глупее, чем на самом деле. И делают они это потому, что боятся белых людей.

– Боятся?! – возмутился масса Ли. – Да ниггеры скользкие как угри, вот что! Наверное, это напуганные ниггеры задумывают бунты, чтобы поубивать нас, как только мы повернемся к ним спиной! Они отравляют пищу белых! И даже младенцев убивают! Если можно как-то навредить белым, ниггеры непременно это сделают! А когда белые пытаются защититься, ниггеры делают вид, что они боятся!

Джордж решил, что не стоит раздражать массу – он слишком хорошо знал его взрывной характер.

– Не думаю, чтобы на вашей плантации кто-то делал что-нибудь подобное, масса, – спокойно произнес он.

– Просто вы, ниггеры, знаете, что я поубиваю вас, если вы только попытаетесь!

В корзине за их спинами громко закричал петух, и тут же откликнулись остальные.

Джордж промолчал. Они проезжали мимо большой плантации. Джордж увидел рабов, которые убирали сухие стебли кукурузы, готовя поле к вспашке для новых посадок.

Масса Ли не унимался:

– Мне противно думать, что ниггеры могут сделать с человеком, который всю жизнь трудился, чтобы чего-то добиться.

Какое-то время они ехали в молчании, но Джордж чувствовал, как нарастает гнев массы. В конце концов масса Ли взорвался:

– Парень, ты скажешь мне что-нибудь или нет?! Ты всю жизнь прожил на моей плантации и был сыт. Ты и понятия не имеешь, каково это – расти забитым и полуголодным с десятью братьями и сестрами, матерью и отцом в двух душных, сырых комнатах!

Подобное признание поразило Джорджа. Масса говорил с таким жаром, что было ясно – болезненные воспоминания не изгладились из его памяти.

– Я, парень, даже не помню свою мать без очередного младенца в животе. А отец жевал свой табак и пьянствовал, а потом ругался, что никто из нас не работает на его десяти каменистых акрах, за которые я и пятидесяти центов не дал бы, в полную силу. Зато он называл себя фермером! – Посмотрев на Джорджа, мистер Ли сердито спросил: – Хочешь знать, что изменило мою жизнь?

– Да, сэр.

– К нам приехал известный проповедник-целитель. Он поставил большой шатер, и все сбежались к нему. В первый вечер туда стеклись все, кто мог ходить – и даже те, кого пришлось нести. Потом люди говорили, что никогда еще не слышали столь зажигательной проповеди. В округе Касвелл никогда еще не случалось столь чудесных исцелений. Никогда не забуду, как сотни белых людей прыгали, визжали, кричали и свидетельствовали. Люди падали друг другу в объятия, стонали, извивались, подпрыгивали. Это было даже хуже, чем на молитвенных собраниях у ниггеров. Но среди всего этого бедлама меня поразило одно. – Масса Ли посмотрел на Джорджа: – Ты знаешь что-нибудь о Библии?

– Нет… Нет, сэр…

– Надеюсь, ты не думаешь, что я тоже ничего не знаю?! Я знаю! Это было из Псалтири. Потом я отметил это место в собственной Библии. Там говорится: «Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба».

Проповедник уехал, а его слова звучали в моей голове. Я вертел их и так и этак, стараясь понять, какой смысл они имеют для меня. Все в моей семье просили хлеба. У нас не было ничего – и нам ничего не светило. В конце концов я решил, что должен стать праведником. Я подумал, что если буду трудиться изо всех сил и жить праведно, то мне никогда не придется просить хлеба в старости. – Масса покосился на Джорджа.

– Да, сэр, – выдавил Цыпленок Джордж, не зная, что еще можно было бы сказать.

– И тогда я ушел из дома, – продолжал масса Ли. – Мне было одиннадцать лет. Я шел по дороге и спрашивал всех, нет ли какой работы. Я брался за все, даже за ниггерскую работу. Был оборванцем. Ел объедки. Берег каждый цент. И так продолжалось годами, пока наконец я не купил свои первые двадцать пять акров леса – и первого ниггера, Джорджа. В его честь я тебя и назвал.

Масса явно ожидал какой-то реакции.

– Дядюшка Помпей рассказывал мне о нем, – осторожно сказал Джордж.

– Да. Помпей появился позже – мой второй ниггер. Парень, ты слышишь, что я тебе говорю? Мы работали с этим Джорджем плечом к плечу, на износ – корчевали пни, вырубали кустарник, убирали камни, чтобы сделать первые посадки. Все было тщетно. Но потом Господь помог мне купить лотерейный билет за двадцать пять центов, и я выиграл своего первого бойцовского петуха. Парень, это лучшая птица из всех, что у меня были! Даже когда петух получал тяжелую рану, я встряхивал его, и он продолжал побеждать. Он победил больше петухов, чем любой другой!

Масса помолчал и заговорил снова:

– Сам не знаю, почему рассказываю тебе это. Но порой человеку просто нужно с кем-то поговорить.

Он снова замолчал.

– С женой толком не поговоришь. Похоже, как только женщине достается муж, который будет о ней заботиться, она тут же начинает болеть, отдыхать, жаловаться на что-то, требовать, чтобы ниггеры работали на нее. А еще она начинает пудриться так, что превращается в настоящее привидение.

Джордж ушам своим не верил. Но масса уже не мог остановиться:

– Или взять других, например мою семью. Я часто думал, почему никто из десяти моих братьев и сестер не боролся так же, как я. Они до сих пор прозябают и голодают точно так же, как в тот день, когда я ушел, – только теперь у них всех собственные семьи.

Джордж решил, что тут не стоит даже «да, сэр» говорить, пока масса рассказывает о своей семье. Он видел некоторых его родственников – они подходили поговорить с массой на петушиных боях и в городе. Братья массы Ли были настоящей белой швалью – таких презирали не только богатые плантаторы, но даже их собственные рабы. Джордж видел, что масса стесняется встречаться с ними. Он слышал, как они постоянно жалуются на трудные времена и просят денег. Он видел ненависть на их лицах, когда масса давал им пятьдесят центов или доллар – и прекрасно знал, что деньги эти сразу же будут истрачены на спиртное. Джордж вспомнил, как часто мисс Малица говорила, что, когда масса приглашает на обед кого-то из своей семьи, они съедают и выпивают втрое больше любых других гостей, а когда он не слышит, они поносят его как последнюю собаку.

– Любой из них мог сделать то же, что и я! – в сердцах воскликнул масса Ли. – Но они даже попытки не сделали, так что черт с ними!

Масса замолчал, но ненадолго.

– Как бы то ни было, у меня теперь все хорошо – большой дом, сотня бойцовских птиц, восемьдесят пять акров земли, и на половине я собираю урожай. У меня есть лошадь, мулы, коровы и кабаны. И у меня есть несколько ленивых ниггеров.

– Да, сэр, – кивнул Цыпленок Джордж, решив, что теперь можно высказать и слегка иную точку зрения. – Но мы, ниггеры, много работаем на вас, масса. И моя мамми, и мисс Малица, и сестра Сара, и дядюшка Помпей, и дядя Минго – разве все они не работают на вас не покладая рук? – И прежде чем масса ему ответил, он вспомнил то, о чем в прошлое воскресенье говорила сестра Сара. – Вообще-то, кроме моей мамми, всем вашим ниггерам не меньше пятидесяти лет…

Джордж замолчал, не желая продолжать – ведь сестра Сара тогда сказала, что масса просто слишком беден, чтобы покупать молодых рабов, и рассчитывает на то, что его собственные будут работать, пока не упадут замертво.

– Ты, похоже, не слышал, о чем я тебе говорил, парень! Ни один ниггер не работал так, как я! И не рассказывай мне, как много и тяжело трудятся ниггеры!

– Да, сэр.

– Да, сэр – что?

– Просто – да, сэр. Вы очень много работаете, масса!

– Черт тебя побери! Думаешь, легко отвечать за все и всех, кто живет на моей плантации? Думаешь, легко содержать столько птиц?

– Нет, сэр. Я знаю, что это очень тяжело для вас, масса.

Джордж подумал про дядю Минго, который ухаживал за птицами каждый день больше тридцати лет – да и он тоже делал это вот уже семь лет. И тут, чтобы подчеркнуть, как долго служит массе дядя Минго, он как бы невзначай спросил:

– Масса, а вы не знаете, сколько лет дяде Минго?

Масса Ли задумался, потирая подбородок.

– Черт, а я и не знаю… Давай посчитаем. Как-то раз я считал, что он лет на пятнадцать старше меня… Значит, сейчас ему немного за шестьдесят. И он стареет с каждым днем. Каждый год он болеет все больше и больше. Как он тебе? Ты же постоянно находишься рядом с ним…

Джордж сразу же вспомнил о последнем приступе дяди Минго. Он кашлял сильнее, чем когда бы то ни было. На памяти Джорджа он еще никогда так не кашлял. Но он сразу же вспомнил, что мисс Малица и сестра Сара часто говорили, что масса считает любую болезнь проявлением лени, и сказал:

– Обычно он чувствует себя неплохо, но вы должны знать, что порой у него случаются сильные приступы кашля – такие сильные, что я боюсь за него. Ведь он стал для меня как отец.

Джордж прикусил язык, но было слишком поздно. Он сразу же почувствовал враждебность массы. Повозка въехала в ухаб, петухи в корзинах заорали, потом успокоились. И тут масса Ли взорвался:

– Что же такого Минго сделал для тебя? Разве это он забрал тебя с полей и отправил туда, где ты можешь жить в отдельной хижине?

– Нет, сэр. Это вы сделали, масса.

Они ехали молча, потом масса заговорил снова:

– Я особо не задумывался о том, что ты сказал, но раз уж об этом зашла речь, я тебе отвечу. У меня действительно куча старых ниггеров. И некоторые из них, черт бы их побрал, скоро могут стать обузой! Ниггеры стоят дорого, и все же мне придется купить одного-двух работников в поле! – Он посмотрел на Джорджа, словно оценивая его. – Ты хоть понял, о чем я говорю? О чем мне приходится думать постоянно?

– Да, сэр, масса.

– «Да, сэр, масса»! Вы, ниггеры, только одно и знаете!

– Но вам же не понравится, если ниггеры не будут соглашаться с вами, сэр.

– Неужели тебе нечего сказать, кроме «да, сэр, масса»?

– Нет, сэр, то есть я хочу сказать, хорошо, что у вас есть деньги, чтобы купить ниггеров, масса. Этот сезон выдался очень удачным. – Джордж надеялся перевести разговор на более безопасную тему. – Масса, а есть такие заводчики, у которых вовсе нет ферм? То есть те, кто ничего не сажает, а занимается только птицами?

Масса задумался:

– Гмммм… Насколько я знаю, нет, разве что городская шваль… Но ни у кого из них не было достаточно птиц, чтобы считаться настоящим заводчиком. По крайней мере, я никогда о таком не слышал. – Он еще немного подумал. – Вообще-то, чем больше птиц, тем больше ферма – как у мистера Джуитта, где ты с девкой путался.

Джордж выругался про себя за то, что, сам того не желая, ступил на опасную почву, и решил сразу же закрыть тему.

– Я с тех пор там ни разу не был, масса.

Масса Ли помолчал, потом спросил:

– Нашел девку в другом месте?

Джордж уклончиво ответил:

– Теперь я держусь ближе, масса.

В общем, откровенно врать не пришлось.

Масса Ли фыркнул:

– Здоровенный, крепкий двадцатилетний жеребец? Парень, можешь даже не рассказывать мне, что не шляешься по ночам, выискивая хорошую девку! Да ты же прирожденный жеребец! – Масса похотливо подмигнул ему. – Мой приятель говорит, что черные девки – настоящие шлюхи. Скажи-ка, правда?

Джордж вспомнил, что делал масса с его мамми. Закипая от гнева, он ответил очень спокойно, почти холодно:

– Может быть, масса… Я мало кого знаю…

– Ладно, не хочешь говорить, что сбегаешь по ночам, не говори. Но я знаю все – и куда ты ходишь, и как часто. Я не хочу, чтобы патрульные подстрелили тебя, как ниггера мистера Джуитта, поэтому скажу, что собираюсь сделать. Когда мы вернемся, я выпишу тебе подорожную, чтобы ты мог хоть каждую ночь по девкам шляться! Никогда не думал, что сделаю такое для ниггера. – Масса Ли почти смутился, но тут же нахмурился: – Но скажу тебе и еще одно. Стоит тебе облажаться – не вернуться к рассвету, отлынивать от работы, снова пойти на плантацию Джуитта или еще как-то провиниться, – я разорву подорожную в клочья. И тебя вместе с ней! Понятно?

Джордж ушам своим не верил.

– Масса, спасибо! Спасибо, масса! Я все понял!

Масса Ли нетерпеливо отмахнулся от его благодарности:

– Ладно, ладно… Видишь, я не такой плохой, как думаете вы, ниггеры. Можешь сказать им, что я могу и хорошо относиться к ниггеру, если захочу. – И тут же на его лицо вернулась похотливая улыбка: – Ну так что там с горячими черными девками? Скольких ты можешь оседлать за ночь?

Джордж неловко заерзал:

– Сэр, я же сказал, что мало кого знаю…

Но масса Ли его уже не слушал.

– Я слышал, что многие белые мужчины берут себе ниггерских женщин для удовольствий. Ты же слышал, что такое бывает, правда, парень?

– Я слышал об этом, масса, – ответил Джордж, стараясь не думать, что говорит со своим отцом.

Впрочем, познания его не ограничивались тем, что происходило на плантации. Джордж знал, что в Берлингтоне, Гринсборо и Дареме были «специальные дома», о которых говорили шепотом. Такие дома держали свободные черные женщины. И он слышал, что белые мужчины платят от пятидесяти центов до доллара, чтобы иметь женщин по своему выбору – от угольно-черных до почти белых.

– Вот черт! – выругался масса. – Я говорю о тех, которые сами лезут к мужикам в повозки. Да, они черные, но они настоящие женщины, черт побери! Особенно те, которые дают мужчине понять, что и сами хотят этого так же, как он. Я слышал, что они могут быть горячими как костер. И они не твердят, что болеют, и не жалуются на все подряд! – Масса с подозрением посмотрел на Джорджа. – Приятель говорил мне, что вы, молодые ниггеры, просто ненасытны в этом смысле. Что скажешь?

– Нет, сэр, масса… ну я не знаю… насколько мне известно, нет…

– Опять ты затянул свою песню!

– Нет, масса. – Джордж изо всех сил пытался сохранить серьезность. – Я хочу сказать вам то, чего никогда никому не сказал бы, масса! Вы знаете массу Макгрегора, того, что выставляет своих желтых петухов на бои?

– Конечно. Мы с ним часто перебрасываемся словцом. А он тут при чем?

– Вы дали мне слово, что выпишете подорожную, так что врать мне незачем. Ну так вот, недавно я ускользнул, как вы выражаетесь, к девке с плантации массы Макгрегора… – Лицо Джорджа было честным до отвращения. – И я понял, что мне действительно нужно поговорить с кем-то, с кем можно поговорить, масса. Потому что я больше так не могу! Ее зовут Матильда, она работает на поле и иногда помогает в большом доме. Масса, она первая девушка, которая не позволяет себя трогать – что бы я ни говорил и ни делал. Нет, и все! Она говорит, что я ей нравлюсь, но она мне не уступит. Я твержу, что это глупо, а она не слушает. Я говорю, что могу найти себе любую женщину, а она отвечает: ну и ищи, а меня оставь в покое.

Масса Ли слушал Цыпленка Джорджа – и ушам своим не верил.

– И еще одно, – продолжал Джордж. – Каждый раз, когда я прихожу, она говорит мне что-то из Библии! Ее научил читать Библию масса-проповедник, но только его религия заставила его продать своих ниггеров. А она страшно религиозная, честное слово, масса! Она как-то узнала о том, что свободные ниггеры устроили вечеринку в лесу поблизости. Они там ели, пили спиртное и плясали. Так эта девушка – ей всего семнадцать – ускользнула от массы Макгрегора, отправилась туда и задала им жару! Они говорили, она набросилась на них с криками, что Господь послал ее спасти грешников, потому что дьявол уже поджидает их с адским огнем. И эти свободные ниггеры припустили оттуда во все лопатки – и даже их скрипач сбежал следом!

Масса Ли громко расхохотался.

– Вот ведь огонь-девка! Никогда такого не слышал!

– Масса, – запинаясь, проговорил Джордж, – пока я не встретил ее, я и правда гонялся за каждым хвостом, как вы и сказали. Но теперь мне не хочется никаких хвостов! Мужчина должен прыгать через щетку с хорошей женщиной. – Джордж говорил и сам себе поражался. – Ну то есть если она возьмет меня… – Голос Джорджа дрогнул. – И если вы не будете возражать…

Они катили дальше, повозка поскрипывала, петухи в корзинах перекрикивались. Потом масса Ли спросил:

– А мистер Макгрегор знает, что ты ухаживаешь за его девкой?

– Она работает в поле, поэтому вообще никогда с ним не разговаривала. Но ниггеры из большого дома знают, и, думаю, они ему говорили.

Немного помолчав, масса Ли спросил:

– А сколько ниггеров у мистера Макгрегора?

– У него довольно большая плантация, масса, если судить по хижинам рабов. Думаю, человек двадцать или больше, масса.

Вопрос хозяина Джорджа озадачил.

– Надо подумать, – сказал масса после еще одной паузы. – Ты никогда не причинял мне хлопот – с самого своего рождения. Ты всегда мне помогал, и я хочу что-нибудь сделать для тебя. Я говорил тебе, что мне нужны молодые ниггеры для работы в поле. Если эта девка так глупа, что захочет прыгать через щетку с таким любителем крутить хвосты, как ты (а я думаю, ты никогда не бросишь этого дела!), то я съезжу поговорить с мистером Макгрегором. Раз у него столько ниггеров, как ты говоришь, он не будет скучать по этой девке – если мы предложим достойную цену. И тогда ты сможешь привезти эту… Как, говоришь, ее зовут?

– Тильда… Матильда, масса. – Джордж даже задохнулся, не в силах поверить собственным ушам.

– Тогда ты сможешь привезти ее на мою плантацию, построить себе хижину…

Джордж раскрыл рот, но не смог издать ни звука. В конце концов он пробормотал:

– Такое делают только самые богатые массы!

Масса Ли отмахнулся:

– Но ты должен понимать, что твой главный дом – рядом с Минго!

– Конечно, сэр!

Нахмурившись, масса Ли ткнул пальцем в грудь Джорджа:

– А когда ты остепенишься, я заберу подорожную! Пусть эта, как ее, Матильда держит твою черную задницу дома, где ей самое место!

Цыпленок Джордж слова вымолвить не мог.

Глава 94

Цыпленок Джордж женился в августе 1827 года. Когда взошло солнце, жених судорожно приделывал железные петли к дверным наличникам из мореного дуба в своей все еще недостроенной двухкомнатной хижине. Когда дело было сделано, он поспешил к амбару и притащил оттуда новую дверь. Дядюшка Помпей вырезал эту дверь и выкрасил черным соком грецкого ореха. Джордж быстро установил ее на место. Потом, встревоженно глянув на поднимающееся солнце, проглотил сэндвич с колбасой, который мамми буквально всучила ему вчера вечером. Мамми страшно злилась из-за того, что он вечно находил какие-то отговорки, чтобы не заниматься строительством. Он долго тянул с этим делом и работал так медленно, что обозлившаяся Киззи категорически запретила всем не только помогать ему, но даже просто поддерживать хотя бы словом.

Потом Цыпленок Джордж наполнил большой бочонок водяным раствором извести, энергично перемешал, окунул в раствор большую кисть и начал быстро белить стены хижины снаружи. Закончил он около десяти часов – и сам был почти таким же белым, как вся хижина. Времени еще много, сказал он себе. Нужно лишь вымыться и переодеться, а потом ехать на повозке на плантацию Макгрегоров, где должна была начаться свадьба. Дорога займет около двух часов.

Джордж притащил три ведра воды из колодца и вылил в новую блестящую бадью в большой комнате. Оттирая побелку и грязь, он громко напевал, потом быстро отряхнулся, завернулся в холщовое полотенце и побежал в спальню. Натянув длинные хлопковые трусы, он надел синюю рубашку с накрахмаленной манишкой, красные носки, желтые штаны и желтый сюртук с поясом. Завершили наряд новые ярко-оранжевые ботинки. Все это он купил на деньги от провинциальных боев в последние несколько месяцев, когда они с массой Ли разъезжали по разным городам Северной Каролины. Жесткие ботинки скрипели, когда он подошел к столу в спальне и уселся на подарок дяди Минго – резной стул с плетеным сиденьем. Увидев свое отражение в длинном зеркале – подарок-сюрприз для Матильды, – Цыпленок Джордж широко улыбнулся. Глядя в зеркало, он тщательно намотал на шею зеленый шерстяной шарф, который связала ему Матильда. Своим видом он остался совершенно доволен. Оставался последний штрих. Джордж вытащил из-под кровати круглую картонную коробку, снял крышку и с почтительным трепетом достал черный котелок, подаренный ему массой Ли. Джордж медленно крутил его непослушными пальцами, почти чувственно наслаждаясь его формой, а потом вернулся к зеркалу и надел котелок, слегка сдвинув его набок.

– Выходи немедленно! Мы уже час сидим в этой повозке! – раздался с улицы крик мамми Киззи, и Джордж сразу понял, что гнев ее со вчерашнего дня не ослабел.

– Иду, мамми! – крикнул он.

В последний раз глянув на себя в зеркало, он сунул во внутренний карман маленькую плоскую бутылку «белой молнии» и выскочил из своей новой хижины, словно ожидая аплодисментов. Джордж хотел всем улыбнуться и приподнять шляпу, но мамми, мисс Малица, сестра Сара и дядюшка Помпей смотрели на него так грозно, что он не решился. Все они сидели в повозке в своих лучших воскресных нарядах. Не глядя на них и что-то насвистывая себе под нос, он залез на место кучера – осторожно, чтобы не помять брюки. Джордж хлестнул двух мулов, и они покатили – но на час позже, чем следовало.

В дороге Цыпленок Джордж несколько раз прикладывался к своей бутылочке. Повозка прибыла на плантацию Макгрегора чуть позже двух часов дня. Киззи, сестра Сара и мисс Малица спустились и принялись извиняться перед встревоженной и расстроенной Матильдой, которая уже ждала их в белом платье. Дядюшка Помпей выгрузил привезенные корзинки с едой. Цыпленок Джордж поцеловал невесту в щеку и отправился представляться гостям, хлопая их по спинам и обдавая запахом спиртного. Кроме тех, кого он уже знал, здесь были члены ее молитвенного собрания – рабы с двух соседних плантаций, которых ей позволили пригласить. Матильда хотела, чтобы они ее поддержали, и они согласились. Хотя большинство гостей много слышали о Цыпленке Джордже – и не только от Матильды, – увидели они его впервые. И вид его поразил всех. Кто-то перешептывался, кто-то просто рот разинул от изумления. Прокладывая себе путь через толпу, Джордж широко улыбался Киззи, сестре Саре и мисс Малице, которые мрачнели с каждым новым замечанием гостей, явно сомневающихся в достоинствах «улова» Матильды. Дядюшка Помпей предпочел просто слиться с толпой, словно вообще не был знаком с женихом.

Наконец из большого дома вышел приглашенный белый проповедник, за которым шли оба хозяина с женами. Они остановились на заднем дворе, проповедник воздел свою Библию, словно щит, неожиданно притихшая толпа черных расположилась в почтительном отдалении. Как задумала миссис Макгрегор, свадьба должна была представлять нечто вроде белой христианской церемонии с последующими прыжками через щетку. Матильда крепко взяла быстро трезвеющего жениха за желтый рукав и подвела к проповеднику. Тот откашлялся и прочел несколько торжественных текстов из Библии. Потом спросил:

– Матильда и Джордж, клянетесь ли вы беречь друг друга в радости и горести до конца дней своих?

– Да, – тихо ответила Матильда.

– Да, сэр! – слишком громко выпалил Цыпленок Джордж.

Проповедник даже немного отступил перед таким напором. Помолчав, он торжественно произнес:

– Объявляю вас мужем и женой!

Среди черных кто-то заплакал.

– А теперь можешь поцеловать невесту!

Обхватив Матильду, Цыпленок Джордж сжал ее в объятиях и смачно поцеловал. По удивленным восклицаниям и цоканью языков он понял, что произвел не лучшее впечатление. Когда они, взявшись за руки, прыгали через щетку, он судорожно соображал, что бы такого сказать, что соответствовало бы моменту, порадовало бы его семью и завоевало сердца этих читателей Библии. И он придумал!

– Господь – пастырь мой! – объявил он. – Он дал мне все, чего я хотел!

Увидев просветлевшие лица гостей, Джордж решил, что дело сделано, и тут же вытащил из кармана бутылку и осушил ее до дна. Остальной праздник прошел словно в тумане. Черные ели, плясали, веселились. Обратно повозку вел дядюшка Помпей. До дома они добрались уже на закате. Мрачные и расстроенные мамми Киззи, мисс Малица и сестра Сара кидали возмущенные взгляды на храпящего жениха, уронившего голову на колени заплаканной невесты. Зеленый шарф его сбился, а лицо прикрывал черный котелок.

Когда повозка остановилась перед новой хижиной, Цыпленок Джордж громко всхрапнул и проснулся. Почувствовав, что нужно просить у всех прощения, он попытался было, но двери трех хижин захлопнулись у него перед носом. Но не таков был Джордж, чтобы забыть о последнем важном жесте. Подхватив невесту на руки, он ногой открыл дверь и каким-то образом ухитрился внести ее внутрь, не покалечив – и тут же споткнулся о бадью с водой, которая все еще стояла посреди комнаты. Это было последнее унижение – но все было забыто и прощено, когда Матильда увидела свой особый свадебный подарок: блестящие полированные часы, завода которых хватало на восемь дней. Часы были ростом с саму невесту. Цыпленок Джордж купил их на последние сбережения и привез на повозке из самого Гринсборо.

Он сидел, уставившись в пол, оранжевые ботинки на глазах намокали. Матильда подошла и подала ему руку, чтобы помочь подняться.

– Теперь мы муж и жена, Джордж. Пошли в постель.

Глава 95

Утром Джордж ушел к своим петухам. Примерно через час после завтрака мисс Малица услышала, как кто-то ее зовет. Выглянув из кухни, она с изумлением увидела молодую жену. Кухарка поздоровалась и пригласила ее зайти.

– Нет, спасибо, – отказалась Матильда. – Я просто хотела спросить, где поле, на котором сегодня работают, и где мне взять мотыгу?

Через несколько минут Матильда присоединилась к Киззи, сестре Саре и дядюшке Помпею на поле. Вечером все собрались вокруг нее, чтобы развлечь, пока ее муж не вернется домой. Матильда сразу поинтересовалась, устраивают ли они молитвенные собрания, и, узнав, что ничего подобного здесь не бывает, предложила проводить их по воскресеньям.

– Честно тебе скажу, я как-то не расположена к молитвам, – ответила Киззи.

– Я тоже, – призналась сестра Сара.

– А я считаю, что никакие молитвы не изменят белых людей, – добавил дядюшка Помпей.

– В Библии говорится, что Иосифа продали в рабство египтянам, но Господь был с ним, и Господь благословил дом египтян ради спасения Иосифа, – серьезно сказала Матильда.

Черные переглянулись – жена Джорджа быстро завоевывала уважение.

– Джордж говорил нам, что твой первый масса был проповедником, – сказала сестра Сара. – Ты и сама говоришь, как проповедник!

– Я – слуга Господа, как и все мы, – ответила Матильда.

Молитвенные собрания начались со следующего воскресенья – через два дня после того, как Цыпленок Джордж и масса Ли уехали в повозке с двенадцатью петухами.

– Масса говорит, что наконец-то нашел подходящих птиц для боев, где делают очень большие ставки, – объяснил Матильде Джордж.

На сей раз бои должны были проходить где-то возле города Голдсборо.

Как-то утром, когда черные работали в поле, сестра Сара, желая выразить сочувствие Матильде и осторожно подбирая слова, какие могла бы сказать сорокасемилетняя женщина юной, восемнадцатилетней, посетовала:

– Господи Боже, дорогая, похоже, тебе приходится делить мужа с петухами.

Матильда спокойно посмотрела на нее:

– Мне всегда говорили, что семейная жизнь такая, какой ее делают муж и жена. Уверена, что Джордж знает, какой должна быть наша.

Но, высказав единожды свое отношение к семейной жизни, в дальнейшем Матильда всегда с удовольствием говорила о своем колоритном муже – то со смехом, то совершенно серьезно.

– Он всегда был непоседой, как только начал ползать, – однажды сказала ей Киззи, зайдя в новую семейную хижину.

– Да, мэм, – ответила Матильда. – Я почувствовала это, когда он начал за мной ухаживать. Он ни о чем говорить не мог – только о петушиных боях и о своих поездках с массой. – Она немного помолчала, а потом, как всегда откровенно, добавила: – Но узнав, что ни один мужчина не прикоснется ко мне, пока мы не прыгнем через щетку, он чуть с ума не сошел! Однажды мне даже показалось, что я больше его не увижу. Не знаю, что с ним случилось, но как-то ночью он прибежал и заявил: «Послушай, давай поженимся!»

– Я так рада, что ему хватило на это ума! – улыбнулась Киззи. – Но теперь-то вы женаты, детка, и я могу откровенно сказать тебе, что у меня на уме. Я хочу внуков!

– В этом нет ничего плохого, мисс Киззи. Я тоже хочу детей, как у других женщин.

Через два месяца Матильда объявила, что ждет ребенка. Киззи была вне себя от радости. Думая, что ее сын скоро станет отцом, она постоянно вспоминала собственного паппи – чаще, чем в последние годы. Как-то вечером, когда Цыпленок Джордж снова был в отъезде, Киззи спросила:

– А он когда-нибудь говорил тебе о своем дедушке?

– Нет, – удивленно покачала головой Матильда.

– Не говорил?!

Видя разочарование свекрови, Матильда быстро добавила:

– У него, наверное, пока что времени не было, мамми Киззи.

Но Киззи решила, что лучше сделать все самой, потому что она помнила гораздо больше, чем ее сын. И она стала рассказывать Матильде о своей жизни у массы Уоллера, о том, как ее продали массе Ли. А больше всего она рассказывала о своем африканском паппи и о том, чему он ее учил.

– Тильда, я говорю тебе все это, чтобы ты поняла, как я мечтаю об этом ребенке в твоем животе. А больше всего я хочу, чтобы ты рассказала ему о его прадеде.

– Я понимаю, мамми Киззи, – кивнула Матильда.

Киззи рассказывала ей о своей жизни весь вечер, и этот разговор очень сблизил двух женщин.

Ребенок Цыпленка Джорджа и Матильды родился весной 1828 года. Повитухой была сестра Сара, а взволнованная Киззи ей помогала. Радость от появления внука поумерила ее злость на сына, который в очередной раз на целую неделю укатил куда-то с массой Ли. На следующий день к вечеру, когда молодая мать почувствовала себя лучше, все рабы собрались у ее хижины, чтобы отметить рождение второго ребенка на плантации Ли.

– Ну вот, теперь вы – бабушка Киззи! – сказала Матильда, устраиваясь в постели среди подушек и слабо улыбаясь гостям.

– Господи, да! Как здорово это звучит! – воскликнула Киззи, расплываясь в широкой улыбке.

– Ну я-то понимаю, что Киззи теперь стала старой! – лукаво подмигивая, сказал дядюшка Помпей.

– Вот еще! – фыркнула сестра Сара. – Здесь вообще нет старых женщин – и нам всем это прекрасно известно!

В конце концов мисс Малица скомандовала:

– Ну все, пора уходить! Им нужно отдохнуть!

И все ушли, кроме Киззи.

Матильда немного помолчала, а потом сказала:

– Мэм, я все время думала о том, что вы рассказали мне про вашего паппи. А я никогда своего не видела. Может быть, Джордж не будет против, если я дам ребенку имя моего паппи. Мамми говорила, что его звали Верджилом.

Когда Цыпленок Джордж вернулся, он всем сердцем одобрил выбор жены. Радость от рождения сына переполняла его. Сдвинув черный котелок на затылок, он осторожно взял младенца своими большими ладонями и стал подкидывать его в воздух, приговаривая:

– Мамми, помнишь, что я тебе говорил: мои дети узнают все, что ты рассказывала мне?

Лицо его сияло. Он даже устроил небольшую церемонию – уселся перед очагом с маленьким Верджилом на коленях и серьезно заговорил с ним:

– Послушай-ка, малыш! Я расскажу тебе про твоего прадеда. Он был африканцем и звали его Кунта Кинте. Гитару он называл «ко», а реку – «Камби Болонго». И все вокруг он называл по-африкански. Он пошел в лес, чтобы срубить дерево и сделать барабан для младшего брата, но на него набросились четверо мужчин и скрутили его. Большой корабль вез его по большой воде и привез в город Наплис. Он четыре раза пытался сбежать, потом попытался убить тех, кто его поймал, и они отрубили ему половину ступни! – Подняв младенца, Джордж повернулся к Киззи: – А потом он прыгал через щетку с кухаркой из большого дома по имени мисс Белл, и у них родилась хорошенькая маленькая девочка. Вот она, это твоя бабушка! Смотри, как она тебе улыбается!

Матильда сияла от счастья так же, как и Киззи. Глаза Киззи увлажнились от любви и гордости.

Поскольку муж ее постоянно был в разъездах, Матильда стала все больше времени проводить с бабушкой Киззи. Вскоре они объединили свои продукты и стали ужинать вместе. Матильда всегда произносила благодарственную молитву, а Киззи сидела, сложив руки и склонив голову. Потом Матильда кормила малыша, и он переходил в руки бабушки. Киззи с гордостью прижимала к груди маленького Верджила, укачивала его и что-то тихо ему напевала. Тикали большие часы, Матильда читала свою потрепанную Библию. Хотя это и не нарушало правил массы, Киззи все же не одобряла чтения. Но ведь это была Библия, поэтому она полагала, что особого вреда не будет. Обычно, когда ребенок засыпал, Киззи тоже начинала клевать носом и частенько бормотала что-то во сне. Подходя к свекрови, чтобы забрать у нее Верджила, Матильда порой слышала отдельные слова. Киззи всегда твердила одно и то же: «Мамми… Паппи… Не дайте им забрать меня!.. Семья моя… Никогда не увижу их в этом мире…» Глубоко тронутая Матильда шептала: «Теперь мы ваша семья, бабушка Киззи». Уложив Верджила в постель, она осторожно будила свекровь, которую полюбила всей душой, как собственную мать, и провожала ее в хижину. Вернувшись домой, Матильда часто утирала слезы.

По воскресеньям на молитвенные собрания Матильды поначалу приходили только три женщины, но потом сестра Сара сумела устыдить дядюшку Помпея, и он тоже присоединился к ним. Никто и не думал звать Цыпленка Джорджа: даже если он и приходил навестить семью, к обеду уже возвращался к своим петухам. Пятеро черных торжественно сидели на принесенных из хижин стульях под раскидистым каштаном. Матильда читала главу из Библии по своему выбору. Потом обводила собравшихся серьезными карими глазами и спрашивала, хочет ли кто-то прочесть молитву. Обычно никто не соглашался, и тогда она говорила:

– Что ж, тогда преклоним колени?

Все опускались на колени, и Матильда читала очень простую и трогательную молитву. А потом они пели духовные песни. Даже дядюшка Помпей со своим надтреснутым, хрипловатым баритоном присоединялся к пению: «Джошуа сражался в битве при Джерико! Джерико! Джерико!.. И стены рухнули!»[23] Потом все начинали обсуждать вопросы веры.

– Сегодня день Господа, – спокойно объясняла Матильда. – У всех нас есть душа, которая спасется на небесах. Мы всегда должны помнить, кто нас создал, помнить о Господе. А искупил наши грехи Иисус Христос. Иисус Христос учит нас быть смиренными и праведными, чтобы мы могли возродиться духом.

– Я люблю Господа Иисуса, как и все, – скромно свидетельствовала Киззи. – Но вы все понимаете, я мало что знаю о нем, хотя мамми крестила меня, когда я была совсем маленькой, – на большом молитвенном собрании.

– Мне так кажется, что нам было бы лучше, если бы мы узнали Господа еще детьми, – сказала сестра Сара, указывая на Верджила, сидевшего на коленях бабушки. – Потому что трудно приходить к религии в нашем возрасте.

Мисс Малица обратилась к дядюшке Помпею:

– Вот если бы ты узнал о религии раньше, ты мог бы стать проповедником. Ты даже похож на проповедника.

– Проповедник! – фыркнул дядюшка Помпей. – Как я могу быть проповедником, если даже читать не умею!

– Господь вложил бы нужные слова в твой рот, если бы призвал тебя на этот путь, – объяснила Матильда.

– Вот твоему мужу он когда-то и вложил! – засмеялась мисс Малица. – Когда-то он очень живо нам проповедовал. Он рассказывал тебе?

Все засмеялись, а Киззи сказала:

– Он мог бы стать проповедником! Он страшно любит красоваться и выступать!

– Он стал был странствующим проповедником – такие всегда собирают огромные толпы! – подхватила сестра Сара.

Все стали вспоминать проповедников, которых видели сами или о которых слышали. Потом дядюшка Помпей рассказал про свою очень религиозную мать – детские годы он провел рядом с ней, на плантации.

– Она была большой и толстой и могла перекричать любую женщину!

– Прямо как наша старая кухарка, сестра Бесси, – вздохнула мисс Малица. – Она работала на плантации, где я росла, и тоже любила покричать. У нее не было мужа. А потом она пришла на большое молитвенное собрание. Она так кричала, что впала в транс. А когда вышла, призналась, что разговаривала с Господом. Он сказал, что ее миссия на земле – спасти старого брата Тиммонса от адского пламени. Тиммонсу нужно прыгнуть через щетку с доброй христианкой, то есть с ней! Она так его запугала, что он на все согласился!

Немногие из тех, кто встречался с Цыпленком Джорджем в его поездках, могли бы предположить, что он прыгал через щетку – или прыгнет когда-нибудь. Но женщины с плантации были поражены тем, как важна для него оказалась семья и как хорошо относился он к жене и ребенку. С петушиных боев он всегда возвращался в своем котелке и шарфе, связанном Матильдой. И ему было не важно, идет ли дождь или сияет солнце, зима на дворе или лето. Он всегда привозил подарки. Когда он отдавал Матильде несколько долларов, у него почти ничего не оставалось – ведь подарки Джордж делал не только Матильде и своей мамми, но и мисс Малице, сестре Саре и дядюшке Помпею. И, конечно же, маленькому Верджилу. Возвращаясь, Джордж не меньше часа рассказывал обо всем, что увидел или услышал во время своих путешествий. И все рабы собирались вокруг него. Киззи всегда вспоминала, как рассказывал новости на плантации Уоллера ее африканский паппи. А теперь то же самое делал ее сын.

Вернувшись из долгой поездки в Чарлстон, Цыпленок Джордж рассказал много интересного.

– Я видел огромные парусные корабли с мачтами, словно столбы! И ниггеры, как муравьи, нагружали их тюками табака и всего прочего, чтобы отправить это по воде в Англию и другие места. Куда бы мы с массой ни поехали, всюду ниггеры роют каналы, строят дороги из гравия и укладывают железные рельсы! Ниггеры создают эту страну, проливая свой пот!

В другой раз он рассказывал про индейцев:

– Белые люди угрожают индейцам, что отправят ниггеров в их резервации. Многие мускоги и семинолы женятся на ниггерах. Есть даже индейские вожди из ниггеров! Но я слышал, что чокто, чикасо и чероки ненавидят ниггеров еще сильнее, чем белые люди.

Черным хотелось узнать больше, но они стеснялись задавать слишком много вопросов. Под благовидными предлогами Киззи, мисс Малица, сестра Сара и дядюшка Помпей расходились по своим хижинам, чтобы Джордж и Матильда могли побыть наедине.

Как-то вечером, когда они уже улеглись в постель, Матильда сказала:

– Ты знаешь, я редко жалуюсь, но порой мне кажется, что у меня вовсе нет мужа.

– Понимаю, про что ты, детка, – легко согласился Джордж. – Я тоже об этом думаю. Я разъезжаю вместе с массой, а иногда нам с дядей Минго приходится целыми ночами выхаживать больных петухов. Но я всегда думаю о тебе и нашем ребенке.

Матильда прикусила язык, решив не озвучивать своих сомнений и даже подозрений. Поэтому она просто спросила:

– Как ты думаешь, нам когда-нибудь будет лучше, Джордж?

– Когда масса по-настоящему разбогатеет! Тогда он будет оставаться дома. Но, детка, нам же и так хорошо! Посмотри, сколько мы накопим, если я и дальше буду выигрывать, как сейчас.

– Деньги тебя не заменят, – тихо сказала Матильда, но тут же смягчилась. – И мы отложили бы еще больше, если бы ты перестал покупать подарки всем вокруг! Мы ценим это, ты знаешь! Но, Джордж, куда мне надеть это шелковое платье? Оно подошло бы настоящей мисси.

– Детка, надень его прямо сейчас, а потом сними для меня!

– Ты – ужасный человек!

Джордж был самым замечательным человеком – Матильда и мечтать не могла о подобном муже. Он не был похож ни на кого из ее знакомых. И он был настоящим добытчиком. Но она не могла доверять ему полностью и часто думала, действительно ли он любит ее и сына так же сильно, как поездки с массой и петушиные бои. Что говорилось в Писании о птицах? Она с трудом припомнила – вроде бы в Евангелии от Матфея было так: «Птица собирает птенцов своих под крылья…» Нужно еще раз все перечитать, подумала Матильда.

Но когда муж был дома, она забывала о сомнениях и разочарованиях и старалась быть самой лучшей женой на свете. Если она знала, когда он вернется, то готовила самый лучший ужин. Если он возвращался неожиданно, она тут же принималась готовить – хоть днем, хоть ночью. Со временем она перестала просить его прочесть благодарственную молитву и стала делать это сама, а потом, держа Верджила на коленях, с удовольствием смотрела, как он ест. Уложив мальчика спать, она рассматривала лицо Джорджа, выдавливала прыщи или нагревала воду и мыла ему волосы и спину. Когда он жаловался на боль в ногах, она массировала ему ступни с теплой пастой из запеченного лука и домашнего мыла. А когда они задували свечи и ложились на свежие простыни, Цыпленок Джордж искупал все свое отсутствие. Когда Верджил начал ходить, Матильда уже ждала второго ребенка. И она удивлялась, что этого не произошло раньше.

Когда второй ребенок был на подходе, бабушка Киззи решила, что пора отозвать сына в сторону и высказать ему то, о чем она уже давно думала. Джордж вернулся из поездки в воскресенье. Киззи присматривала за Верджилом, пока Матильда помогала мисс Малице готовить обед для гостей, которые вот-вот должны были появиться.

– Садись! – скомандовала Киззи, не желая тратить время даром. Джордж удивленно подчинился. – Мне нет дела до того, что ты уже взрослый! Я привела тебя в этот мир, так что ты должен меня слушать! Господь дал тебе хорошую женщину, но ты не относишься к ней достойно! Меня тебе не одурачить, слышишь? Я и сейчас могу поколотить тебя палкой! Ты должен больше времени проводить с женой и сыном – ведь она вот-вот родит тебе еще одного!

– Мамми, чего ты от меня хочешь? – раздраженно откликнулся Джордж. – Когда масса говорит мне: «Поехали!», я должен сказать, что не могу?

Глаза Киззи метали молнии.

– Я не об этом говорю, и тебе это прекрасно известно! Ты врешь бедной девочке, что проводишь ночи с больными петухами, а сам? Думаешь, я не знаю, что ты пьешь, играешь и по девкам шляешься?! Я тебя не для этого растила! И не думай, что это известно только мне! Тильда не дура, она просто не показывает тебе, что все знает! – С этими словами бабушка Киззи выскочила за дверь.

В 1830 году масса Ли решил участвовать в важном состязании в Чарлстоне, и никто не упрекал Цыпленка Джорджа за то, что он отсутствовал, когда родился ребенок. Вернувшись, он пришел в полный восторг: его второй ребенок тоже оказался мальчиком. Матильда уже назвала малыша Эшфордом, в честь своего брата. Джордж просто сиял от такой удачи.

– Масса выиграл больше тысячи долларов, и я получил пятьдесят за провинциальные бои! Слышали бы вы, как белые люди и ниггеры орали: «Ставлю на Цыпленка Джорджа!»

Джордж рассказал, что в Чарлстоне масса Ли узнал, что и президент Эндрю Джексон тоже страшно любит петушиные бои.

– Никто не любит петушиные бои так, как он! Он созвал всех конгрессменов и сенаторов и показал им, как дерутся птицы из Теннесси – прямо в своем Белом доме! Масса говорит, что этот Джексон играет и пьет с любым человеком. Говорят, что он ездит в красивой президентской карете, запряженной каурыми лошадьми. Он сидит в своем бархатном костюме с бутылкой в руке! Масса говорит, что все белые на Юге оставили бы его президентом, пока ему не надоест!

Матильде такой рассказ как-то не понравился.

Но в Чарлстоне Цыпленок Джордж увидел нечто такое, что потрясло и его, и Матильду, и всех обитателей плантации массы Ли.

– Я видел, как ниггеров вели куда-то в цепях – они растянулись на целую милю!

– Господи Боже! Откуда же эти ниггеры? – ахнула мисс Малица.

– Их продали с Севера и из Южной Каролины. Но больше всего – из Вирджинии! – ответил Джордж. – Ниггеры в Чарлстоне говорили, что каждый месяц тысячи черных отправляются на большие хлопковые плантации – поля расчищают в лесах Алабамы, Миссисипи, Арканзаса и Техаса. Говорят, что времена работорговцев на лошадях прошли, теперь рабами торгуют большие компании – у них кабинеты прямо в отелях! Даже колесные пароходы сейчас перевозят только закованных в цепи вирджинских ниггеров – прямо в Новый Орлеан! А еще говорят…

– Замолчи! – Киззи вскочила со стула. – ЗАМОЛЧИ!

Она в слезах убежала к своей хижине.

– Что это с ней? – спросил у Матильды Джордж, когда и все остальные разошлись.

– А ты не понимаешь? – рявкнула жена. – Ее мамми и паппи в Вирджинии – по крайней мере, были в Вирджинии. А ты напугал ее до полусмерти!

Цыпленок Джордж расстроился. Матильда поняла, что он просто не подумал, но не собиралась ему этого спускать. Она давно убедилась, что Джордж – человек неплохой, но напрочь лишенный чуткости во многих вещах.

– Ты, как и я, прекрасно знаешь, что мамми Киззи продали! И меня тоже! Кого хоть раз продавали, тот никогда об этом не забудет! И никогда не станет прежним! – Она посмотрела ему прямо в глаза: – Тебя никогда не продавали. И ты не понимаешь, что ни одному массе нельзя доверять – и твоему тоже!

– И чего же ты от меня хочешь? – раздраженно спросил Джордж.

– Ты спросил, что расстроило мамми Киззи, и я тебе ответила. И больше я не хочу об этом говорить!

Матильда вовремя умолкла. Ей не хотелось ругаться с мужем. Немного помолчав, она улыбнулась.

– Джордж, я знаю, что утешит мамми Киззи! Позови ее к нам – пусть она послушает, как ты рассказываешь нашему ребенку про его африканского прадеда, как когда-то Верджилу.

Джордж так и поступил.

Глава 96

На закате Цыпленок Джордж вернулся домой. Он стоял в дверях, слегка покачиваясь, и улыбался Матильде. Жена поджидала его за столом. Котелок Джорджа был лихо сбит набок.

– Лиса перепугала наших птиц, – невнятно пробормотал он. – Мы с дядей Минго всю ночь их ловили…

Матильда подняла руку, остановила его и холодно произнесла:

– Полагаю, это лиса напоила тебя спиртным и обрызгала всего розовой водой – думаешь, я не чувствую?

Джордж даже рот разинул от неожиданности.

– А теперь, Джордж, послушай меня! Я – твоя жена и мамми твоих детей. Я сижу здесь, когда ты уезжаешь, и сижу здесь, когда ты возвращаешься. Это не мы поступаем неправильно, а ты сам. Сказано в Библии: «Что посеешь, то и пожнешь» – посеешь одно, пожнешь вдвое! А в седьмой главе Евангелия от Матфея говорится: «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить!»

Джордж попытался притвориться, что слишком зол, чтобы отвечать, но на самом деле он просто не мог придумать, что сказать. Он повернулся, вышел и зашагал по дороге к птичнику.

Но на следующий день он вернулся, держа котелок в руке. И всю осень и зиму каждую ночь за редким исключением он проводил со своей семьей. Да и исключением были только те дни, когда он уезжал с массой на петушиные бои. Следующие роды Матильды случились в январе 1831 года. И хотя это был разгар сезона, Джордж уговорил массу позволить ему остаться дома и взять вместо себя больного дядю Минго.

Он тревожно расхаживал возле хижины, щурясь и хмурясь, когда до него доносились приглушенные стоны и крики Матильды. Заслышав другие голоса, он на цыпочках подобрался ближе.

– Тужься сильнее. Сильнее, детка!.. – говорила мамми Киззи. – Дыши… Глубже!.. Вот, правильно!.. Тужься!.. Тужься!..

– Ну-ка, давай посильнее… ТОЛКАЙ!.. ТОЛКАЙ! – скомандовала сестра Сара.

А потом Джордж услышал:

– Ну вот и он… Слава Господу…

Раздались резкие шлепки, потом пронзительный крик младенца. Цыпленок Джордж отступил назад, пораженный услышанным. И тут появилась бабушка Киззи с широкой улыбкой на лице.

– Ну, похоже, у тебя одни мальчики получаются!

Джордж запрыгал и заплясал с такими дикими воплями, что из дверей кухни большого дома выскочила мисс Малица. Джордж бросился к ней, обнял и закружил с криками:

– А этого назовем в мою честь!

На следующий вечер Джордж в третий раз собрал всех, чтобы они услышали, как он рассказывает новому члену своей семьи об африканском прадеде по имени Кунта Кинте.

В конце августа землевладельцы округа Касвелл собрались в окружном суде. Когда все дела были рассмотрены, плантаторы стали разъезжаться по домам. Масса Ли приехал в повозке – Цыпленок Джордж сидел позади и карманным ножом подгонял по руке удобный насест, который масса только что купил у торговца. И вдруг повозка резко остановилась.

Джордж с изумлением смотрел, как масса Ли выскакивает с повозки и вместе с другими белыми спешит к человеку, только что подъехавшему к ним на взмыленной лошади. Он что-то громко кричал. Цыпленок Джордж и другие черные расслышали лишь обрывки его слов:

– Не знаю, сколько семей погибло… женщины, дети… спали в своих постелях, когда ниггеры подкрались… топорами, дубинками, ножами… ниггерский проповедник по имени Нат Тернер…

Черных охватили мрачные предчувствия. Белые ругались и жестикулировали, лица мужчин налились кровью. Джордж вспомнил о страшных месяцах после бунта в Чарлстоне – но тогда никто не пострадал. Что же произошло теперь? Масса вернулся в повозку, кипя от ярости. Ни разу не оглянувшись, он погнал лошадей галопом, так что Цыпленку Джорджу пришлось вцепиться в борта повозки обеими руками.

Подъехав к большому дому, масса Ли выскочил из повозки, оставив в ней недоумевающего Джорджа. Через мгновение из кухни выбежала мисс Малица и понеслась к хижинам, схватившись руками за голову. А потом появился масса с ружьем.

– Пошел вон! – рявкнул он на Джорджа.

Выгнав всех из хижин, масса Ли ледяным тоном сообщил им то, что Джордж уже слышал. Зная, что лишь он может немного умерить гнев массы, Джордж робко произнес:

– Пожалуйста, масса…

Ствол ружья нацелился прямо на него.

– Живо! Вытаскивайте все из своих хижин! Все, я сказал! Живо!

Целый час ниггеры вытаскивали свой нехитрый скарб на улицу и перетряхивали его на глазах у массы. Масса Ли осыпал всех угрозами, твердил, что, если кто-то прячет какое-то оружие или что-то подозрительное, ему не поздоровится. Он осмотрел всю одежду, открыл все ящики и коробки, разрезал и распотрошил все набитые кукурузными стеблями матрасы. Но ярость его не стихала.

Он пнул ящик, в котором сестра Сара хранила свои лечебные травы. Все полетело в пыль, а масса заорал:

– Вышвырни прочь это чертово вуду!

Многие вещи черных он выбросил, другие испортил и разбил. Женщины плакали, старый дядюшка Помпей замер от страха, дети со слезами вцепились в юбки Матильды. Цыпленок Джордж и сам взбесился от ярости при виде слез Матильды, когда масса прикладом разбил переднюю стенку ее драгоценных часов.

– Если я найду хоть заостренный гвоздь, этот ниггер умрет!

Оставив хижины рабов в полной разрухе, масса велел Джорджу везти его в повозке к птичнику. Всю дорогу он держал его на мушке.

У птичника он наставил ружье на перепуганного дядю Минго. Старику тоже пришлось вытряхнуть все из своей хижины.

– Мы же ничего не сделали, масса, – забормотал он.

– Те, кто доверял ниггерам, теперь мертвы! – заорал масса Ли.

Он забрал топор, тесак, тонкий серп, металлическую рамку и оба карманных ножа. Все это он погрузил в повозку. Цыпленок Джордж и дядя Минго стояли молча.

– На случай, если вы, ниггеры, попытаетесь напасть, знайте: я сплю в обнимку с ружьем!

Масса хлестнул лошадь, пустил ее в галоп и скрылся в облаке пыли.

Глава 97

– Слышал, у тебя четверо мальчишек. Рождаются один за другим!

Масса соскочил с лошади возле тренировочной площадки на птичнике. Прошел целый год, прежде чем страх и ярость на Юге пошли на спад. Масса Ли тоже успокоился не сразу. Пару месяцев после бунта он даже не брал Цыпленка Джорджа с собой на бои, а холодность между ними сохранилась до конца года. Однако потом их отношения стали еще более близкими, чем раньше, хотя причин этого не понимал ни один, ни другой. Никто об этом не говорил, но оба надеялись, что больше черных бунтов не будет.

– Да, сэр! Большой, толстый мальчик родился на рассвете, масса! – ответил Цыпленок Джордж.

Он смешивал дюжину белков с пинтой пива, овсяной мукой, молотой пшеницей и разными травами, чтобы испечь новую партию особого петушиного хлеба. «Тайный» рецепт он узнал только этим утром. Старый Минго совсем ослабел, и масса Ли велел ему отдыхать в хижине, пока его непредсказуемые и все более сильные приступы кашля не пройдут. А пока что за двадцатью первоклассными бойцовскими петухами присматривал Цыпленок Джордж. Он же и отобрал их из семидесяти шести молодых птиц, недавно переведенных в загоны со свободного выгула. Отбраковывал Джордж петухов безжалостно.

Оставалось девять недель до того дня, как им с массой Ли предстояло отправиться в Новый Орлеан. Годы побед в местных боях и состязаниях штата навели массу на мысль о том, чтобы выставить дюжину своих лучших птиц на знаменитое новогоднее состязание в этом городе. Если бы птицам Ли удалось победить в половине боев, он не только сделал бы целое состояние, но еще и мгновенно получил бы признание среди лучших заводчиков Юга. Перспективы были столь манящими, что Цыпленок Джордж ни о чем другом и думать не мог.

Масса Ли остановил лошадь и привязал ее за уздечку к изгороди. Подойдя к Джорджу, масса пнул небольшую, поросшую травой кочку и сказал:

– Странно, у тебя четверо сыновей, и ни одного ты не назвал в мою честь.

Цыпленок Джордж удивился, потом обрадовался – и сразу же смутился.

– Вы правы, масса! – воскликнул он с жаром. – Именно так мы и назовем этого парнишку – Том! Да, сэр, Том!

Масса был польщен. Потом он перевел взгляд на маленькую хижину под деревом, и лицо его стало серьезным.

– Как там старик?

– Честно говоря, масса, он полночи ужасно кашлял. А потом за мной прислали дядюшку Помпея, чтобы я был рядом, когда Тильда родит. Но когда утром я принес ему еды, он поднялся и сказал, что чувствует себя хорошо. Старик страшно разозлился, когда я сказал ему, чтобы он лежал, пока вы не велите ему подняться.

– Пусть старый черт еще пару дней полежит. Может быть, вызвать доктора? Такой сильный кашель и так долго – это нехорошо!

– Да, сэр. Но дядя Минго не верит в докторов, масса.

– Мне дела нет, во что он верит! Впрочем, посмотрим, как он будет чувствовать себя на неделе…

Целый час масса Ли осматривал петушков и молодых петухов в загонах, а потом перешел к великолепным птицам, которых тренировал и готовил к состязанию Цыпленок Джордж. Увиденное ему понравилось. Потом они поговорили о предстоящей поездке. До Нового Орлеана в тяжелой новой повозке, специально заказанной в Гринсборо, ехать было почти шесть недель. В повозке была лежанка и двенадцать специальных мест для птиц, а еще особая мягкая скамейка для ежедневных тренировок петухов во время поездки. Еще там было множество полок, крючков и емкостей для необходимого снаряжения и припасов на долгий путь. Повозку должны были сделать через десять дней. Когда масса Ли уехал, Джордж погрузился в обычные заботы. Он тренировал петухов до изнеможения. Масса положился на его мнение в отбраковке, и он безжалостно отсекал всех, в ком видел хоть малейшие недостатки. Выстоять в состязании уровня Нового Орлеана могли только абсолютно идеальные петухи. Работая с птицами, Джордж думал о тамошней музыке – о больших духовых оркестрах, которые в этом городе маршировали прямо по улицам. Черный моряк, с которым он познакомился в Чарлстоне, сказал, что каждое воскресенье тысячи людей собираются на площади Конго, чтобы посмотреть, как сотни рабов исполняют танцы своих племен. И моряк клялся, что набережную в Новом Орлеане нельзя сравнить ни с одной другой! А женщины! Их там огромное множество – самых экзотических, любого вида и цвета, креолки, окторонки, квартеронки… Джордж дождаться не мог, когда окажется в этом удивительном месте.

Ближе к вечеру, переделав все дела, намеченные на день, Джордж наконец постучал в дверь, а потом переступил порог тесной и темной хижины дяди Минго.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Джордж. – Вам что-то нужно?

Старик был страшно бледен и слаб – но, как всегда, страшно раздражителен. Собственная немощь и вынужденное бездействие сводили его с ума.

– Убирайся отсюда! Иди спроси массу, как я себя чувствую! Он знает лучше меня!

Поскольку дядя Минго явно хотел остаться в одиночестве, Цыпленок Джордж вышел, подумав, что старик похож на своих жилистых, клочкастых старых ловчих петухов – закаленных ветеранов множества боев. Возраст брал свое, и их инстинкты постепенно угасали.

Закончив с последними упражнениями для крыльев и вернув петухов в загоны, Цыпленок Джордж решил, что можно хотя бы ненадолго заглянуть домой. Солнце к этому времени уже село. Придя в хижину, он с радостью увидел там Киззи. Джордж рассказал матери и жене об утреннем разговоре с массой и его желании, чтобы сына назвали Томом. Но женщины не обрадовались, и это поразило Джорджа.

Первой заговорила Матильда, спокойно и размеренно:

– Что ж, в этом мире немало Томов.

Мамми скривилась так, словно мыла наелась.

– Мы с Тильдой думаем одинаково – и не разделяем твоих чувств к твоему драгоценному массе. В имени Том нет ничего плохого. Вот только я бы хотела, чтобы этого бедного ребенка назвали в честь другого Тома. – Киззи немного помолчала, потом быстро добавила: – Это только мое мнение, и это не мой ребенок и не мое дело!

– Это дело Господа! – резко ответила Матильда, беря в руки свою Библию. – Когда ребенок родился, я читала Писание, чтобы узнать, что там сказано об именах.

Она принялась быстро листать страницы в поисках отмеченного стиха, а потом прочитала вслух:

– Память праведника пребудет благословенна, а имя нечестивых омерзеет.

– Господь милосердный! – воскликнула бабушка Киззи.

Цыпленок Джордж возмущенно вскочил:

– Прекрасно! И кто из вас скажет массе, что мы решили не называть ребенка в его честь?

Он стоял и смотрел на них. Он был сыт по горло нравоучениями – в конце концов он находился у себя дома! И ему осточертели бесконечные библейские поучения Матильды! Джордж судорожно вспоминал то, что слышал когда-то, – и вспомнил:

– Можете назвать его в честь Тома Крестителя!

Он прокричал это так громко, что трое сыновей высунулись из спальни, а младенец, которому был всего день от роду, громко заплакал.

Джордж выбежал из хижины.

А в этот самый момент за столом в гостиной большого дома масса Ли окунул перо в чернильницу и аккуратно вывел на внутренней стороне обложки своей Библии пятую строку под уже записанными четырьмя именами – Цыпленка Джорджа и трех его сыновей: «20 сентября 1833… у Матильды родился мальчик… назвали Том Ли».

Стремительно шагая по дороге, Джордж кипел от возмущения: чего еще не хватает Матильде! Она была самой лучшей и преданной женщиной на свете. Но хорошая жена – это не всегда та, которая благочестиво укоряет мужа каждый раз, когда он позволяет себе что-то человеческое. Мужчина имеет право развлечься в обществе женщин, думающих лишь о плотских утехах, повеселиться, хлебнуть спиртного. По прежним своим поездкам с массой Джордж знал, что мистер Ли думает так же. После боев в каком-нибудь приличном городе они всегда оставались там на лишний денек. Мулов ставили в стойло, петухов в клетках поручали местному заводчику, как следует ему заплатив. А потом дороги Джорджа и массы Ли расходились. На следующее утро они встречались в стойле, забирали своих петухов и ехали домой, мучаясь от похмелья и ни слова не говоря о своих похождениях.

Прошло пять дней, прежде чем раздражение Джорджа утихло настолько, что он собрался домой, готовый простить своих женщин. Добравшись до хижины, он распахнул дверь.

– Господи! Это ты, Джордж? – охнула Матильда. – Дети будут рады снова увидеть своего паппи! Особенно этот – когда ты был у нас в последний раз, у него еще и глазки-то не открылись!

Мгновенно разозлившись, Джордж собирался уже выскочить из хижины, но тут взгляд его упал на трех старших сыновей – пяти, трех и двух лет. Мальчики неуклюже выбрались из спальни и с испугом смотрели на него. Ему захотелось схватить и обнять всех сразу. Скоро они расстанутся на целых три месяца, когда он отправится в Новый Орлеан. Надо будет привезти им хорошие подарки.

Джордж неохотно сел за стол. Матильда подала ему еды и прочла молитву. Поднявшись, она сказала:

– Верджил, беги позови бабушку!

Цыпленок Джордж чуть не подавился. Что эти женщины задумали на этот раз?

Киззи постучала и вошла. Она обняла Матильду, расцеловала и приласкала всех трех мальчишек, а потом посмотрела на сына.

– Как дела? Давно тебя не видела!

– Как у тебя дела, мамми? – Хоть Джордж и злился, но все же постарался быть приветливым.

Мамми Киззи уселась на стул, взяла у Матильды младенца и заговорила совершенно спокойно:

– Джордж, твои дети хотят у тебя что-то попросить… – Она повернулась к детям: – Правда, Верджил?

Старший сын Джорджа отступил назад. Чего они от него хотят?

В конце концов Верджил собрался с духом и выпалил:

– Паппи! А ты расскажешь нам про нашего прадеда?

Матильда смотрела прямо на него.

– Ты хороший человек, Джордж, – мягко сказала Киззи. – И никогда никому не позволяй говорить о тебе по-другому! И никогда не думай, что мы тебя не любим. Может быть, ты порой отделяешь себя от нас. Но мы – твоя кровь, как и прадед этих малышей.

– Как говорится в Писании… – начала Матильда, но, заметив раздраженный взгляд Джорджа, быстро добавила: – В Библии не все так сурово. В Писании много говорится о любви.

Охваченный незнакомыми чувствами, Цыпленок Джордж подвинул стул поближе к очагу. Мальчишки в предвкушении уселись вокруг него. Глаза их радостно блестели. Киззи подала ему младенца. Собравшись с мыслями, Джордж откашлялся и стал рассказывать четверым своим сыновьям бабушкину историю про их прадеда.

– Паппи, я тоже знаю эту историю! – перебил его Верджил.

Сурово посмотрев на младших братьев, он выступил вперед и все рассказал сам – не забыл даже африканские слова.

– Он трижды слышал эту историю от тебя, да и бабушка не упустит случая, чтобы не рассказать об этом! – засмеялась Матильда.

Как давно он не слышал смеха жены! Эта мысль поразила Джорджа.

Стараясь остаться в центре внимания, Верджил принялся прыгать по комнате.

– Бабушка говорит, что Африканец помогает нам помнить, кто мы такие!

– Да! – подхватила улыбающаяся бабушка Киззи.

Впервые за долгое время Цыпленок Джордж почувствовал, что хижина снова стала его домом.

Глава 98

Через четыре недели новая повозка была готова, и ее можно было забирать в Гринсборо. Цыпленок Джордж думал, как правильно поступил масса, решив ее заказать. Теперь они приедут в Новый Орлеан не на скрипящей старой развалюхе, а в лучшей повозке, какую только можно купить за деньги. Достойный экипаж для известного заводчика и его тренера! По той же причине Джордж одолжил у массы полтора доллара, чтобы купить себе новый котелок, прежде чем они покинут Гринсборо. А новый зеленый шарф Матильда вот-вот должна была довязать. Он проверил, упаковала ли Матильда его зеленый и желтый костюмы, широкие красные подтяжки и множество рубашек, трусов, носков и носовых платков. Джордж точно знал, что после боев в таком городе нужно будет выглядеть соответственно.

Когда они подъехали к мастерской возчика, Джордж остался снаружи и почти сразу же услышал громкий спор за закрытой дверью. Он знал, что масса довольно долго ждал свой заказ, поэтому прислушиваться не стал. Джордж сидел и перебирал в памяти, что нужно сделать дома до отъезда. Труднее всего будет отбраковать еще семь птиц из девятнадцати великолепных петухов, которых он довел почти до совершенства. В повозке поместятся только двенадцать. Отбирать придется не только ему, но и массе и дяде Минго. Дядя Минго, собравшийся с силами и взявшийся за работу, был таким же ядовитым и придирчивым, как раньше.

В мастерской мастер Ли перешел на крик: непростительная задержка в работе стоила ему денег, поэтому цену следует снизить. Мастер орал в ответ, что работал изо всех сил и цену следует увеличить, потому что подорожал материал, да и свободные ниггеры потребовали повышения зарплаты. Джордж начал прислушиваться и решил, что масса не так уж и зол, а просто пытается выторговать хотя бы несколько долларов.

Через какое-то время споры в мастерской стихли, торг, по-видимому, подошел к концу. Масса Ли и мастер вышли, все еще раскрасневшиеся, но беседовали они уже вполне по-дружески. Мастер крикнул кому-то, и через несколько минут показались четверо черных. Они согнулись чуть ли не до земли, вытягивая из сарая тяжелую новую повозку, сделанную по проекту самого массы. Джордж даже глаза вытаращил – он никогда не видел такой красоты! Он почти физически ощущал силу дубовой рамы. В центре роскошной длинной лежанки виднелись крышки двенадцати съемных корзин для петухов. Железные оси и втулки были идеально сбалансированы и смазаны. Хотя повозка была очень тяжелой, не раздавалось ни скрипа, ни стука. Джордж никогда не видел своего хозяина таким довольным.

– Это лучшая наша работа! – воскликнул мастер. – Она слишком хороша, чтобы на ней ездить!

– Но ей придется проделать длинный путь! – ответил масса Ли.

Мастер покачал головой:

– Новый Орлеан! Это полтора месяца пути! А кто поедет с вами?

Масса Ли указал на Цыпленка Джорджа в старой повозке:

– Мой ниггер и двенадцать петухов!

Дождавшись команды массы, Джордж спрыгнул на землю и пошел отвязывать пару мулов, которых они взяли в аренду. Потом он повел их к новой повозке. Один из черных помог ему впрячь мулов и отошел в сторону. Черные не смотрели на Джорджа, а он на них. В конце концов, это были свободные черные, а масса Ли часто говорил, что не выносит их. Масса Ли несколько раз обошел вокруг повозки. Глаза его сияли, на губах играла широкая улыбка. Он пожал руку мастеру, поблагодарил его и с гордостью уселся на сиденье. Мастер пожелал ему удачи и остался стоять, любуясь собственной работой. Масса Ли тронулся, следом за ним на старой повозке покатил Джордж.

Дорога домой была долгой. Новый котелок лежал на сиденье рядом с ним вместе с парой элегантных серых фетровых гамаш, за которые он отдал целый доллар. Джордж всю дорогу думал о делах, которые нужно закончить, прежде чем отправляться в Новый Орлеан. Потом стал думать, что нужно сделать, чтобы все было хорошо, пока его не будет дома. Он знал, что жене придется нелегко, но был уверен, что Матильда и Киззи со всем справятся. Хотя дядя Минго в последнее время чувствовал себя неважно и стал довольно забывчивым, Джордж знал, что старик сможет позаботиться о петухах до его возвращения. Но Джордж понимал, что рано или поздно ему понадобится новый помощник, кроме старого Минго.

Нужно найти способ уговорить жену и мать. Обе женщины словно не понимали, что перед юным Верджилом открывалась прекрасная и редкая возможность. Ему исполнялось шесть лет, и его вот-вот могли отправить в поле. Джорджу пришла в голову мысль: пока его не будет, Верджил мог бы помогать дяде Минго с петухами – а после его возвращения просто остался бы работать с ними. Но Джордж боялся предлагать это Матильде.

– Пусть масса купит кого-нибудь для этой работы! – возмущалась Матильда, и ей вторила Киззи:

– Эти петухи и без того украли у нашей семьи достаточно!

Не желая ссориться с ними, Джордж не пытался форсировать события, но вовсе не собирался ждать, когда масса купит чужака, который вторгнется в их с дядей Минго мир.

Даже если масса согласится с его предложением и не будет покупать чужака, Джордж не был уверен, что дядя Минго примет помощь Верджила. Старик все больше ревновал массу – его обижало, что отношения хозяина с Джорджем стали ближе, чем с ним самим. Лишь недавно, обидевшись, что масса не берет его с собой в Новый Орлеан, Минго рявкнул на Джорджа:

– Вы с массой считаете, что мне можно доверить лишь кормежку петухов, пока вас не будет?

Джорджу хотелось, чтобы дядя Минго понял, что он не имел никакого отношения к решению хозяина. В то же время не мог взять в голову, почему старик никак не смирится с тем, что семьдесят лет – не тот возраст, чтобы полтора месяца куда-то ехать. Он почти наверняка заболеет в дороге, и у него самого и у массы возникнул дополнительные проблемы. Джорджу хотелось, чтобы дядя Минго не обижался и перестал винить его во всем.

Наконец обе повозки свернули с большой дороги и покатили к дому. Они проехали уже полпути к большому дому, когда Джордж увидел на ступенях миссис Ли. Через мгновение из кухни выскочила мисс Малица, а потом из хижин вышли Матильда с детьми, мамми Киззи, сестра Сара и дядюшка Помпей. Джорджа это удивило. Что они все делают дома в четверг? Ведь все должны быть в поле! Неужели им так хотелось увидеть новую повозку, что они рискнули вызвать гнев хозяина? Но потом по их лицам он понял, что новая повозка никого не волнует.

Миссис Ли подошла к новой повозке. Джордж остановил своих мулов и наклонился вперед, чтобы услышать, что она скажет массе. Он увидел, как масса дернулся, а миссис вернулась в дом. В недоумении Джордж смотрел, как масса Ли неловко спускается с новой повозки и медленно, тяжело идет к нему. Джордж видел его побледневшее лицо – и вдруг все понял! Слова массы прозвучали как хлопок:

– Минго умер.

Скорчившись на своем сиденье, Джордж рыдал, как никогда в жизни. Он почти не чувствовал, как масса и дядюшка Помпей стаскивают его на землю. Потом Помпей с Матильдой, подхватив его под руки, повели к хижине. Все вокруг снова заплакали, почувствовав его горе. Матильда помогла ему войти. За ней пришла Киззи с малышом.

Когда Джордж успокоился, они рассказали ему, что случилось.

– Вы уехали в понедельник утром, – сказала Матильда. – Той ночью все плохо спали – ухали совы и лаяли собаки. А во вторник утром мы услышали крик…

– Это была Малица! – воскликнула Киззи. – Господи, как же она выла! Мы все побежали к ней. Она пыталась отогнать кабанов. А на дороге лежал он. Бедный старик лежал прямо в пыли, как груда тряпья!

– Он был еще жив, – сказала Матильда, – но у него двигалась только одна сторона рта. Я опустилась на колени, чтобы разобрать, что он шепчет. «Похоже, у меня удар, – пробормотал он. – Помогите мне с петухами… Я не могу…»

– Господь милосердный! – снова вмешалась Киззи. – Мы не знали, что делать, но тут дядюшка Помпей попытался старика поднять. У него не получилось, но мы все ему помогли. Мы перенесли дядю Минго в хижину и положили на постель Помпея.

– Джордж, он так вонял! – сказала Матильда. – От него так ужасно пахло! Мы вытерли ему лицо, а он все шептал: «Петухи… нужно вернуться…»

– Мисс Малица побежала и все рассказала миссис, – перебила ее Киззи. – Миссис Ли принялась заламывать руки и рыдать! Но не из-за брата Минго! Нет! Она кричала, что кто-то должен отправиться к петухам, чтобы не злить массу! Матильда позвала Верджила…

– Я не хотела, – вздохнула Матильда. – Ты знаешь, как я к этому отношусь. Достаточно того, что птицами занимаешься ты. Кроме того, я слышала, что ты говорил про бродячих собак и лис, и даже диких кошек – все пытаются сожрать ваших птиц! Но у этого ребенка золотое сердце! Он испугался, но сказал: «Мамми, я пойду, только я не знаю, что делать!» Дядя Помпей дал ему мешок кукурузы и сказал: «Бросай по горсти зерна каждой птице, а я приду, как только смогу…»

Никто не мог сообщить Джорджу и массе, а сестра Сара сказала, что болезнь дяди Минго слишком серьезна для ее трав. Даже миссис не знала, как вызвать доктора.

– Нам ничего не оставалось – мы могли только ждать вас…

Матильда снова заплакала, и Джордж потянулся обнять ее.

– Она плачет потому, что Минго был уже мертв, когда мы вернулись в хижину Помпея после разговора с миссис, – сказала Киззи. – Господи! Я сразу поняла, как только взглянула на него! – Киззи тоже заплакала. – Бедный старик умер в полном одиночестве!

– Мы сказали миссис Ли, – продолжала Матильда, – а она начала кричать, что не знает, что делать с мертвыми телами. Но она слышала, как масса говорил, что они начинают гнить. Она сказала, что не может ждать, пока вы вернетесь, и велела нам рыть яму.

– О Боже! – воскликнула Киззи. – Взяв лопату, мы с Помпеем отправились к ивовой роще, где земля помягче. Мы рыли яму по очереди, пока она не стала достаточно глубокой. Затем мы вернулись, и Помпей обмыл его.

– Он натер его глицерином, мисс Малица взяла его у миссис, – сказала Матильда. – А еще обрызгал его духами, которые ты привез мне в прошлом году.

– У него не было приличной одежды, – продолжала Киззи. – Его собственная страшно воняла. А одежда Помпея была ему мала, поэтому мы просто завернули его в две простыни.

Дядюшка Помпей срезал две прямые толстые ветки, женщины нашли старые доски и сделали носилки.

– Мы сообщили миссис, что понесем его к яме, – сказала Матильда. – Она пришла туда с Библией и прочитала отрывки из Псалтири. А потом я помолилась. Мы просили Господа упокоить душу мистера Минго. Затем опустили тело в могилу и закопали. Мы сделали все, что могли! И незачем на нас злиться! – зарыдала Матильда, неправильно истолковав молчание мужа.

Джордж схватил и крепко обнял ее.

– Никто на вас не злится, – рявкнул он.

Он злился на себя и на хозяина – почему их не было здесь этим утром?! Может быть, они могли бы что-то сделать и спасти старика.

Чуть позже Джордж вышел из хижины, думая о том, какую заботу и даже любовь проявили к дяде Минго те, которые вечно твердили, что терпеть его не могут. Увидев дядюшку Помпея, Джордж подошел, пожал ему руку и немного поговорил с ним. Помпей был почти так же стар, как дядя Минго. Он сказал, что только что вернулся с птичника, оставив там Верджила присматривать за птицами.

– Он хороший парень, со всем справится! – сказал дядюшка Помпей. – Когда пойдешь туда, увидишь, как брат Минго полз сюда ночью – дождя давно не было, след сохранился.

Джордж не хотел этого видеть. Расставшись с дядюшкой Помпеем, он медленно побрел к ивовой роще. Не сразу нашел в себе силы посмотреть на свежий холмик. Словно в полусне подобрал несколько камней и положил их вокруг могилы. Джордж чувствовал себя предателем.

Чтобы не видеть след, оставленный Минго на дороге, он прошел к птичнику через кукурузное поле.

– Ты хорошо поработал, сынок, – сказал он, потрепав Верджила по затылку. – А теперь возвращайся к мамми.

Мальчик был счастлив услышать первую похвалу от отца. Когда он ушел, Джордж сел и уставился перед собой. Он вспоминал последние пятнадцать лет, в ушах его звучал голос учителя, друга, почти что отца. Он почти слышал хриплые приказы дяди Минго, слышал, как смягчался его голос, когда он говорил о птицах. Джордж вспомнил, как обиделся старик из-за того, что его решили не брать в Новый Орлеан: «Вы с массой считаете, что мне можно доверить лишь кормежку петухов, пока вас не будет?» Джорджа терзало раскаяние.

Где жил дядя Минго, прежде чем масса Ли купил его? Были ли у него родные? Он никогда не говорил об этом. Была ли у него жена? И дети? Джордж был для него самым близким человеком, но он почти ничего не знал о старике, который научил его всему.

Цыпленок Джордж думал о своем старом товарище. Господь, где сейчас его любимый, самый близкий человек, с которым он исходил все эти тропинки и дорожки?

Джордж оставался на птичнике весь следующий день и ночь. Утром в субботу появился масса Ли, бледный и мрачный. Он сразу же перешел к делу:

– Я все обдумал. Для начала просто сожги хижину Минго. Лучше сразу избавиться от всего.

Через несколько минут они стояли и смотрели, как огонь пожирает маленькую хижину, которая больше сорока лет была домом дяди Минго. Джордж чувствовал, масса хочет сказать еще что-то, но оказался совершенно не готов к тому, что услышал.

– Я думал о Новом Орлеане, – сказал масса. – Слишком многое стоит на кону, а тут все неладно. – Он говорил медленно, словно с самим собой. – Мы не можем уехать, оставив петухов без присмотра. Чтобы найти кого-то, уйдет слишком много времени, да еще и учить придется. Ехать один я не могу – слишком далеко, да еще и за двенадцатью птицами присматривать. Нет смысла ехать на бои, если не рассчитываешь победить. Глупо ехать…

Джордж сглотнул. Столько месяцев планирования… столько расходов… а надежды массы войти в элиту заводчиков Юга… великолепные птицы, способные побить любого, у кого есть крылья. Сглотнув еще раз, он пробормотал:

– Да, сэр.

Глава 99

Работать с петухами без помощника было так странно и одиноко, что Джордж не переставал поражаться, как дядя Минго справлялся с этим более двадцати пяти лет один, пока на птичнике не появился он. «Петухов становилось все больше, – рассказывал ему старик, – и масса не раз обещал купить мне помощника. Но так никогда и не купил. Да и я привык к петухам. Петухи – компания получше людей». Хотя Джордж чувствовал, что любит птиц так же, как его старый учитель, заменить ему людей они не могли. Но помощник нужен ему для работы, а не для общества, твердил он себе.

И чем дольше он думал, тем больше склонялся к тому, чтобы взять Верджила. Дело останется семейным. Он сможет обучить сына так же, как обучил его дядя Минго. Но, хотя споры с Матильдой и Киззи его не особо беспокоили, Джордж все же попытался припомнить кого-то из знакомых тренеров, кого бы масса мог перекупить у хозяев. Впрочем, он отлично знал, что ни один заводчик ни за какие деньги не продаст своего тренера – особенно собственному конкуренту, массе Ли. Джордж стал перебирать черных участников провинциальных боев. Но добрая половина из них показывала выбракованных птиц своих хозяев, а другие были весьма посредственными работниками и нечистыми на руку – у всех возникали сомнения, когда они появлялись с хорошими петухами. Были и свободные черные – мастера своего дела, их можно было нанимать на день, неделю, месяц и даже на год, но он отлично знал, что масса Ли никогда не позволит ступить на его плантацию даже лучшему свободному черному тренеру во всей Северной Каролине. У Джорджа просто не было выбора. И как-то вечером он собрался с духом и сообщил новость домашним.

– Пока ты не начала твердить, почему даже думать об этом не хочешь, женщина, послушай меня, – сказал он. – Когда масса в следующий раз решит взять меня с собой, он обязательно скажет: «Пусть твой старший присмотрит за птицами!» И когда это произойдет, Верджилу придется остаться с петухами, пока масса не отдаст другой приказ – а этого может никогда не случиться. И ни ты, ни я даже слова сказать не посмеем! – Он жестом остановил Матильду, уже открывшую рот. – Подожди! Помолчи, пока я все не скажу! Я пытаюсь объяснить тебе, что мальчику нужно пойти со мной прямо сейчас. Если я приведу его, он пробудет со мной достаточно долго, чтобы научиться кормить птиц и готовить их к боям. Тогда остальное время – то есть большую часть года – он будет работать с вами в поле.

Понимая, что убедить Матильду не удалось, Джордж пожал плечами и сказал, словно уступая:

– Ну ладно, я ухожу, а вы будете иметь дело с массой!

– Ты так говоришь, словно Верджил уже взрослый, – возмутилась Матильда. – Неужели ты не понимаешь, что мальчишке всего шесть лет? Половина от твоих двенадцати, когда тебя туда заманили! – Она замолчала. – Но я знаю, что он будет работать уже с шести. И я ничего не могу сделать – только то, что ты говоришь. Хотя меня просто бесит, что эти петухи украли тебя у меня!

– Послушать тебя и мамми, так можно подумать, что петухи подхватили меня и унесли за океан!

– Так и есть! Тебя почти никогда нет рядом – словно ты за океаном!

– За океаном?! А кто сидит здесь и разговаривает с тобой? Кто был здесь каждый день в этом месяце?

– В этом – может быть, но где ты будешь в следующем?

– Если речь идет о сезоне, я буду там, где прикажет масса. А прямо сейчас я поем и пойду на птичник. Мне вовсе не нужно, чтобы хищники сожрали моих петухов – иначе я останусь без работы!

– Ага! Значит, ты понимаешь, что он и тебя может продать?!

– Он даже миссис свою продаст, если она его петухов погубит!

– Послушай, стоит нам встретиться, и мы начинаем спорить из-за Верджила. Давай хоть сейчас не затевать этот спор!

– Я ничего не затевал, ты первая!

– Хорошо, Джордж, я все поняла, – сказала Матильда, ставя дымящиеся миски на стол. – Ужинай и возвращайся к птицам. Я пришлю к тебе Верджила утром. А если ты хочешь забрать его прямо сейчас, я схожу и приведу его от бабушки.

– Нет, пусть приходит завтра.

Но через неделю Цыпленку Джорджу стало ясно, что его старший сын совершенно не разделяет его увлеченности бойцовскими петухами. Шесть ему лет или нет, но поведение сына изумляло Джорджа. Покончив с полученным поручением, Верджил либо куда-то уходил и играл в одиночестве, либо просто сидел и ничего не делал.

Отец резко рявкал:

– Убирайся отсюда! Что это тебе, игрушки? Здесь не свиней держат, здесь бойцовские петухи!

Верджил подскакивал как ужаленный, получал новое задание, выполнял его, а потом снова усаживался на прежнее место или принимался за игры. Джордж следил за ним боковым зрением – и каждый раз видел одно и то же. Кипя от негодования, он вспоминал, что в детстве все свое свободное время проводил здесь, любуясь петушками и матерыми петухами, рвал траву и ловил кузнечиков, чтобы накормить их. И все это ему казалось невероятно увлекательным.

Метод обучения, придуманный дядей Минго, был довольно бесстрастным и деловым – приказ, бдительная тишина, потом новый приказ. Поэтому Джордж решил попробовать обучать Верджила по-другому, надеясь все же его увлечь. Он стал разговаривать с ним.

– А вот интересно, чем ты занимаешься, когда не работаешь?

– Ничем, паппи.

– То есть вы с младшими братьями все время проводите рядом с мамми и бабушкой?

– Да, сэр.

– А они вас вкусно кормят?

– Да, сэр.

– А какая еда нравится тебе больше всего?

– Все, что готовит мамми, сэр.

Похоже, мальчик был лишен даже малейшего воображения.

Джордж попробовал зайти с другой стороны:

– Расскажи-ка мне историю про твоего прадеда – мне очень понравилось, как ты это делал.

Верджил покорно все пересказал – чувствовалось, что он делает это только потому, что приказал отец. Сердце Джорджа упало. Но мальчик, постояв немного молча, вдруг спросил:

– Паппи, а ты видел моего прадеда?

– Нет, не видел, – с надеждой ответил Джордж. – Я, как и ты, слышал о нем от твоей бабушки.

– Она ездила с ним в экипаже!

– Да, ездила! Он был ее паппи. И ты тоже когда-нибудь будешь рассказывать своим детям, как вместе с паппи ухаживал за бойцовскими петухами.

Эти слова Верджила озадачили, и он замолчал.

После еще нескольких столь же тщетных попыток Джордж отчаялся и опустил руки. Вся надежда оставалась на Эшфорда, Джорджа и Тома. Он никому не рассказал, как разочаровал его первенец, и решил использовать его для простейших заданий, о которых и говорил Матильде. Обучать его по-настоящему было бесполезно – из него никогда не получился бы хороший помощник.

Когда Цыпленок Джордж почувствовал, что Верджил вполне справляется со своей работой, он стал поручать ему трижды в день кормить и поить петушков и взрослых петухов в их загонах, а потом отправлял назад, к Матильде, где он начал работать в поле. И это мальчика вполне устраивало. Джордж ни разу не признавался Матильде, Киззи и другим черным, что испытывает глубокое отвращение к работе в поле. Мысль о том, что под палящими лучами солнца придется бесцельно махать мотыгой, собирать бесчисленных червей с табака, набивать мешки хлопком и выдергивать стебли кукурузы, была для него невыносима. Он постоянно вспоминал слова старого дяди Минго: «Предложи мне хорошее кукурузное или хлопковое поле или отличного бойцовского петуха, я сразу же выберу петуха!» Кровь в нем закипала при первом же известии об очередных петушиных боях. Где бы они ни проходили, в лесу, на открытом пастбище или за чьим-нибудь амбаром, атмосфера сразу же накалялась, как только заводчики начинали стекаться к назначенному месту со своими птицами. Петухи громко кричали, преисполненные решимости победить или погибнуть.

Летом боев не было. Петухи сбрасывали старые перья, а Джордж занимался рутинной работой. Постепенно он привык к тому, что рядом нет никого, с кем можно было бы поговорить – только петухи и старый ветеран, который давно стал домашним любимцем дяди Минго.

– Ты должен был сказать нам, как серьезно он болен, одноглазый ты черт! – заявил он старой птице.

Петух склонил голову набок, словно поняв, что Джордж обращался к нему, а потом продолжил клевать зерно и царапать землю.

– Слышишь?! Я с тобой разговариваю! – не отставал Джордж. – Ты должен был знать, что ему совсем плохо! – Он не отрывал взгляда от прогуливающейся птицы. – Похоже, ты знаешь, что он умер. Интересно, скучаешь ты по старику так же, как я?

Но старый петух продолжал клевать зерно и не проявлял никаких признаков тоски. В конце концов Цыпленок Джордж швырнул в него камешек и прогнал с глаз долой.

Джордж думал, что в следующем году старый петух наверняка присоединится к дяде Минго там, куда уходят старые заводчики и их птицы после смерти. Он гадал, что случилось с самым первым петухом массы – тем самым, которого он выиграл по лотерейному билету в двадцать пять центов более сорока лет назад. Погиб ли он в бою? Или умер достойной смертью в преклонном возрасте? Почему он никогда не спрашивал о нем у дяди Минго? Может быть, у массы спросить? Более сорока лет назад! Масса говорил, что выиграл птицу, когда ему было всего семнадцать. Значит, сейчас ему пятьдесят шесть или пятьдесят семь – он на тридцать лет старше Джорджа. Подумав о массе и о том, что люди принадлежат ему так же, как петухи, Джордж задумался, а каково это – не принадлежать никому. Каково это – быть свободным? Наверное, это плохо, иначе масса Ли, как и большинство белых, не говорил бы о свободных черных с такой яростью. Но потом вспомнил, что сказала ему свободная черная, у которой он покупал «белую молнию» в Гринсборо: «Каждый из нас, свободных, показывает вам, ниггерам с плантаций, что вовсе не обязательно быть рабами. Но твой масса не хочет, чтобы ты об этом думал». В долгие одинокие часы на птичнике Цыпленок Джордж думал об этом все чаще. Он решил как-нибудь поговорить со свободными черными: когда они с массой ездили в город, он часто их видел, но всегда проходил мимо.

Цыпленок Джордж прохаживался вдоль проволочной изгороди, кормил и поил своих птиц и с удовольствием смотрел, как крепкие петухи сердито наскакивают на него, словно репетируя будущую свирепость на ринге. И он заметил, что все чаще думает о том, что является собственностью другого человека.

Как-то днем, когда он отправился проверять птиц на свободном выгуле, ему захотелось подразнить молодых петухов, и Джорджж сымитировал боевой крик – это удавалось ему почти идеально. Когда он делал это раньше, то почти всегда разъяренный петух, считавший себя полноправным хозяином этих мест, выскакивал и принимался разыскивать наглого соперника. Сегодняшний день не стал исключением. Но роскошный петух, который выскочил из кустов, заслышав крик Джордж, полминуты стоял, хлопая крыльями, и лишь потом его громкий крик разнесся в осеннем воздухе. Яркое солнце сверкало на его блестящих крыльях. Весь он был прекрасен и свиреп – от блестящих глаз до крепких желтых лап со смертоносными шпорами. Каждая унция, каждый дюйм этой птицы воплощали в себе отвагу, силу духа и свободу. Зрелище было настолько впечатляющим, что Цыпленок Джордж поклялся себе, что никогда не станет ловить и тренировать эту птицу. Пусть остается здесь, среди сосен, со своими курами – нетронутый и свободный!

Глава 100

Новый сезон быстро приближался, но масса Ли даже не заикался про Новый Орлеан. Впрочем, Цыпленок Джордж этого и не ждал. Он уже понял, что этой поездке не суждено осуществиться. Но они с массой произвели фурор на крупных боях, прикатив туда на блестящей, совершенно новой повозке с двенадцатью петухами. Удача была к ним благосклонна. Масса Ли побеждал в каждых четырех из пяти боев, а Джордж почти так же успешно выступил с отбракованными петухами на местных боях в округе Касвелл. Сезон был напряженным, но в то же время и прибыльным. И Джорджу удалось оказаться дома, когда родился его пятый сын. Матильда сказала, что хочет назвать его Джеймсом.

– Джеймс[24] – это мой любимый апостол, – пояснила она.

Цыпленок Джордж согласился, хотя про себя и скорчил гримасу.

Куда бы они с массой Ли ни отправились, везде Джордж слышал от черных мрачные истории, связанные с белыми людьми. В последний раз свободный черный рассказал ему об Оцеоле, вожде семинолов из штата Флорида. Когда белые люди схватили чернокожую жену Оцеолы, беглую рабыню, он собрал целую армию из двух тысяч семинолов и беглых рабов. Им удалось заманить американцев в засаду. Погибли более тысячи солдат, и тогда против Оцеолы двинули гораздо более мощные силы. Люди Оцеолы рассеялись по всей Флориде и подстерегали врагов повсюду – болота были для них родным домом.

В самом конце сезона 1836 года Джордж услышал о месте под названием «Аламо». Там мексиканцы вырезали целый гарнизон техасцев, среди которых был и Дэви Крокетт, знаменитый друг и защитник индейцев. В том же году он узнал о больших потерях белых в войне с мексиканцами под командованием генерала Санта-Анна. Говорили, что генерал тоже был заводчиком бойцовских петухов, и весьма успешным. Узнав об этом, Джордж удивился, почему о нем никогда не слышал.

Весной следующего года Джордж вернулся из поездки и сообщил черным поразительные новости:

– Ниггер, который убирается в окружном суде, сказал мне, что новый президент Ван Бюрен приказал армии прогнать всех индейцев западнее реки Миссисипи!

– Похоже, для индейцев Миссисипи станет рекой Иордан! – возвестила Матильда.

– Индейцы расплачиваются за то, что когда-то впустили белых людей на свои земли, – вздохнул дядюшка Помпей. – Целая куча народу, и даже я, пока не вырос, и не догадывались, что в этой стране раньше не было никого, кроме индейцев. Они ловили рыбу и охотились, и воевали друг с другом, но это было их дело. А потом приплыл маленький старый корабль с белыми людьми. Они улыбались, махали руками, кричали: «Эй, краснолицые! Можно мы немного поохотимся и отдохнем у вас? Будем друзьями!» Ха! Уверен, сегодня индейцам очень хотелось бы, чтобы их предки изрешетили этот корабль стрелами, словно дикобраза!

Когда масса побывал на следующем собрании землевладельцев округа Касвелл, Цыпленок Джордж привез из города новые известия про индейцев:

– Говорят, генерал Уинфилд Скотт предупредил их, что белые люди, будучи христианами, не хотят проливать кровь индейцев, поэтому им лучше собрать свое барахло и двигать отсюда! Я слышал, что, если солдатам просто покажется, что индеец собирается сражаться, они могут пристрелить его на месте! И армия погнала целую тысячу индейцев в какую-то Оклахому. Говорят, многие умерли от болезней, а кого-то попросту убили…

– Какое злодеяние! Злодеяние! – воскликнула Матильда.

Но были и хорошие новости – только на этот раз они поджидали самого Джорджа, когда он вернулся домой из очередной поездки в 1837 году. У него родился шестой сын. Матильда назвала его Льюисом, но Джордж – после Джеймса – решил больше не спрашивать, откуда она взяла это имя. Бабушка Киззи встречала рождение очередных внуков с гораздо меньшим энтузиазмом, чем раньше.

– Похоже, у тебя рождаются одни сыновья! – сказала она сыну.

– Мамми Киззи, я тут лежу, вся измученная, а вы недовольны! – крикнула Матильда с постели.

– Да довольная я! Я люблю своих внуков, вы все это знаете. Но могли бы родить мне хотя бы одну внучку!

Цыпленок Джордж расхохотался:

– Мы постараемся, мамми, для тебя!

– Пошел отсюда! – возмутилась Матильда.

Однако прошло всего несколько месяцев, и при взгляде на Матильду стало ясно, что Джордж – человек слова.

– Вот ведь! – ухмылялась сестра Сара. – Сразу видно, когда этот тип был дома! Похоже, он не уступает своим петухам!

Мисс Малица была с ней совершенно согласна.

Когда начались роды, Джордж снова бродил у хижины. И когда стоны жены смолкли, он услышал радостные крики матери:

– Благодарю тебя, Иисус! Благодарю тебя, Иисус!

Можно было и не спрашивать – наконец-то у них родилась девочка.

Малышку еще не обтерли, как Матильда сказала свекрови, что они с Джорджем давно решили назвать свою первую дочку в ее честь – Киззи!

– Моя жизнь не пошла прахом! – целый день рыдала бабушка.

Счастью ее не было предела. А на следующий день Цыпленок Джордж пришел с птичника и снова рассказал шести мальчишкам и крохотной Киззи про их африканского прадеда Кунту Кинте.

Через пару месяцев, когда все дети заснули, Джордж спросил у жены:

– Тильда, а сколько денег мы скопили?

Она удивленно посмотрела на него:

– Чуть больше сотни долларов.

– И все?!

– И все! Удивительно, что нам вообще удалось что-то скопить! Разве я не говорила тебе все эти годы, что ты тратишь все, даже не думая о сбережениях!

– Ну хорошо, хорошо! – виновато пробормотал он.

Но Матильда не успокаивалась.

– Не считая того, что ты выиграл и потратил, мне слова не сказав, потому что это твое дело, знаешь, сколько ты отдал мне для сбережений со дня нашей свадьбы, а потом забрал назад?

– Ну сколько?

Матильда сделала паузу для большего эффекта.

– Почти три тысячи долларов!

– Сколько?! – присвистнул Джордж. – Правда?

Видя выражение его лица, Матильда почувствовала, что никогда еще за двенадцать лет их совместной жизни он не был столь серьезен.

– Я об этом никогда не думал, – наконец сказал он. – Я думал о чем угодно…

Джордж замолчал. Матильда решила, что ему стало стыдно.

– Вот что я думаю, – продолжал он. – Если мы будем откладывать деньги в следующие годы, то, может быть, нам удастся выкупить себя.

От изумления Матильда утратила дар речи.

– Возьми карандаш и все запиши! И нечего смотреть на меня, словно ты ничего не понимаешь!

Изумленная Матильда взяла карандаш и листок бумаги и села за стол.

– Сначала нам нужно понять, сколько масса захочет получить за всех нас, – сказал Джордж. – За меня, тебя и наших детей. Начнем с тебя. Когда я был в городе, то слышал, что мужчин-работников продают примерно за тысячу долларов. Женщины стоят дешевле, так что положим восемьсот… – Джордж наклонился, чтобы проследить за движениями карандаша Матильды. – Теперь предположим, что масса позволит нам выкупить и детей, всех восьмерых, по три сотни за каждого…

– Но у нас их семеро! – удивилась Матильда.

– С тем, что у тебя в животе, будет восемь!

Матильда заулыбалась и посмотрела на цифры:

– Получается двадцать четыре сотни…

– Только за детей? – В тоне Джорджа недоверие смешивалось со злостью.

Матильда снова все пересчитала.

– Трижды восемь – двадцать четыре. Плюс восемь сотен за меня. Получается тридцать две сотни – три тысячи и две сотни.

– Ого!

– Но это еще не все! Больше всего понадобится тебе! – Матильда посмотрела на мужа. – Сколько он захочет за тебя?

Джордж был очень серьезен, но все же не удержался от вопроса:

– А как ты думаешь, сколько я стою?

– Если бы я знала, я бы сама постаралась выкупить тебя у массы. – Они оба рассмеялись. – Джордж, я даже не понимаю, почему мы с тобой об этом разговариваем. Ты же прекрасно знаешь, что масса никогда тебя не продаст!

Джордж ответил не сразу.

– Тильда, я никогда этого не говорил – знаю, тебе не нравится даже само имя нашего массы. Но, клянусь, он двадцать пять раз говорил мне, что, когда у него будет достаточно денег, чтобы построить большой дом с шестью колоннами на фасаде, они с миссис будут жить только на доходы с земли и урожая. И он бросит эти петушиные бои. Он все время говорит, что слишком стар для таких волнений.

– Хотелось бы верить в это, Джордж. Но ни он, ни ты никогда не бросите своих проклятых петухов!

– Я передаю его слова! Могла бы слушать и повнимательнее! Посмотри-ка, дядюшка Помпей говорит, что массе уже около шестидесяти трех лет. Еще пять-шесть лет – и он станет стариком. А старику слишком тяжело содержать петухов и участвовать в боях! Я бы не стал говорить об этом, если бы не считал, что он может позволить нам выкупить себя, особенно если мы заплатим ему столько, что он сможет построить большой дом, о котором мечтает.

– Ну не знаю… – с сомнением протянула Матильда. – Хорошо, давай поговорим об этом. Сколько он захочет за тебя?

На лице Джорджа одновременно отразились и гордость и боль. Он подумал и сказал:

– Кучер богатого массы Джуитта клялся мне, что однажды его масса кому-то говорил, что предлагал массе Ли за меня четыре тысячи долларов…

– Скооооолько?! – Матильда была потрясена.

– Вот видишь, ты даже не догадывалась, с каким ценным ниггером спишь! – Но Джордж снова стал серьезным. – Я не очень-то верю этому ниггеру. Думаю, он просто смеялся надо мной, чтобы посмотреть, такой ли я дурак, чтобы в это поверить. Но я знаю, сколько сейчас платят за ниггеров, которые что-то умеют, – за плотников и кузнецов. Их продают за две-три тысячи долларов. Это я точно знаю. – Он помолчал, глядя на карандаш Матильды. – Пиши три тысячи… Сколько получилось?

Матильда подсчитала и сказала, что всю их семью можно выкупить за шестьдесят две сотни долларов.

– А мамми Киззи?

– Конечно, и мамми! – Джордж задумался. – Мамми уже довольно старая, значит, она стоит меньше.

– В этом году ей исполнится пятьдесят, – сказала Матильда.

– Прибавь шесть сотен долларов. – Он внимательно смотрел на карандаш. – А теперь сколько?

Матильда напряглась, сосчитала и сказала:

– Теперь шестьдесят восемь сотен долларов.

– Ого! Теперь я понимаю, что ниггеры для белых людей – это настоящие деньги, – сказал Джордж. – Думаю, на боях мне удастся собрать эту сумму. Но придется долго ждать и все откладывать. – Он заметил на лице Матильды недовольство. – Знаю, знаю, о чем ты думаешь… Мисс Малица, сестра Сара и дядюшка Помпей…

Матильда обрадовалась, что он понял.

– Они давно стали моей семьей, да и твоей тоже…

– Господи, Джордж! – воскликнула Матильда. – Никогда еще не видела, чтобы кто-то пытался выкупить всех, но я не смогу уйти отсюда и бросить их!

– У нас много времени, Тильда. Давай думать об этом мосте, когда к нему подойдем.

– Да, ты прав. – Матильда посмотрела на написанные цифры. – Джордж, я поверить не могу, что мы говорим об этом…

Она почувствовала, что сама начинает в это верить. Они вдвоем впервые вели серьезный семейный разговор. Матильде страшно захотелось выйти из-за стола и обнять мужа крепко-крепко. Но чувства переполняли ее, и она не могла двинуться – даже говорить. Потом она все же спросила:

– Джордж, а почему ты об этом подумал?

Он ответил не сразу.

– Я о многом думаю – больше, чем рассказываю тебе…

– Что ж, – тихо сказала Матильда, – это хорошо.

– Мы ничего не получаем! – воскликнул Джордж. – Все, что мы делаем, принадлежит массе!

Матильде захотелось запрыгать от радости, но она сдержалась.

– Когда мы с массой ездим в город, я разговариваю со свободными ниггерами. Они говорят, что свободным черным хорошо живется на Севере. У них собственные дома и работа. Я точно знаю, что смогу найти работу! На Севере устраивают петушиные бои! Я слышал, что знаменитые ниггеры-заводчики живут в Нью-Йорке – дядя Билли Роджер, дядя Пит, у которого куча петухов и собственная площадка для боев. И еще один, Ниггер Джексон – говорят, что побить его птиц невозможно! – И тут Джордж еще больше поразил Матильду. – А еще я хочу, чтобы ты научила наших детей читать и писать, как ты умеешь.

– Господь всемогущий! Они научатся лучше меня! – воскликнула Матильда, глаза ее сияли.

– А еще я хочу, чтобы они научились ремеслу. – Джордж усмехнулся и сделал паузу для большего эффекта. – Тебе хочется жить в собственном доме с мебелью и всякими разными штучками? Хочется приглашать других свободных черных женщин на чай и разговаривать с ними о цветочках и всем таком?

Матильда разрыдалась, потом рассмеялась.

– Господи, ты точно сошел с ума!

Никогда еще она не чувствовала такой любви к мужу.

– Точно знаю, Господь дал мне сегодня все, что я хотела! – Она накрыла руку мужа своей. – Ты правда думаешь, что мы сможем это сделать, Джордж?

– А о чем я тебе здесь толковал, женщина?

– Помнишь тот вечер, когда мы решили пожениться? Помнишь, что я тебе сказала? – По лицу Джорджа Матильда поняла, что он не помнит. – Это были слова из первой главы книги Руфи: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом». Ты не помнишь?

– Да, помню.

– Никогда еще я не чувствовала этого так полно, как сегодня.

Глава 101

Держа котелок в одной руке, другой Цыпленок Джордж подал массе Ли небольшой кувшин для воды, плотно оплетенный витками проволоки.

– Мой парень, Том, тот самый, которого мы назвали в вашу честь, масса, сделал это для своей бабушки. Но я хотел показать вам.

Масса Ли с сомнением взял кувшин за резную роговую ручку и внимательно его рассмотрел.

– У-гу… – пробормотал он.

Джордж понял, что нужно стараться лучше.

– Да, сэр, он сделал это из старой, ржавой колючей проволоки, масса. Обжег на угольном огне и стал сгибать и сплавлять, пока не получилась нужная форма, а потом отшлифовал. Этот Том вообще парень рукастый, масса… – Он снова умолк, ожидая какой-то реакции, но масса промолчал.

Поняв, что придется раскрыть свои намерения, не заручившись тактическим преимуществом в виде похвалы мастерства Тома, Джордж перешел к делу:

– Сэр, этот парень так гордится тем, что носит ваше имя, масса… А мы все думаем, что он стал бы для вас хорошим кузнецом, если бы смог попробовать…

На лице массы Ли сразу же появилось недовольное выражение, но Джордж не намерен был отступать. Он пообещал Матильде и Киззи помочь Тому – и сдержит свое обещание. Он понял, что у него в запасе остался последний, но самый убедительный для хозяина довод – материальная выгода.

– Масса, вы каждый год тратите кучу денег на кузнеца, а ведь их можно было бы сэкономить! Разве мы не говорили вам, что Том уже экономит ваши деньги – затачивает мотыги, косы и другой инструмент? А еще чинит то, что поломалось. Я решил с вами поговорить, когда вы послали меня за этим ниггером, Исайей, чтобы он починил ободья на колесах повозки. Исайя сказал мне, что масса Аскью много лет обещает взять ему помощника – у него полно работы, и он зарабатывает много денег для массы. Он сказал, что был бы рад сделать кузнеца из любого хорошего парнишки, и я сразу подумал про Тома. Если бы он научился, масса, то смог бы сам делать все, что нам нужно, а еще и зарабатывал бы для вас деньги, как тот ниггер Исайя зарабатывает для массы Аскью.

Джордж чувствовал, что вступил на опасную почву, но масса все еще не принял решения.

– Похоже, твой парень больше времени тратит на эти игрушки, чем работает, – сказал он, сунув кувшин в руки Джорджа.

– С того дня, как Том начал работать на ваших полях, масса, он ни разу не отлынивал! А это делает по воскресеньям, в выходные дни! Он с раннего детства все чинил и мастерил, это у него в крови! Каждое воскресенье уходит в старый покосившийся сарай за амбаром – он сам его починил – и начинает там что-то обжигать и колотить. Мы даже боимся, что шум потревожит вас и миссис.

– Хорошо, я подумаю, – ответил масса Ли, резко повернулся и пошел прочь.

Цыпленок Джордж так и остался стоять с кувшином в руках, растерянный и расстроенный. Похоже, его предложение восторга не вызвало.

Когда вошел масса, мисс Малица сидела на кухне и чистила репу. Вскакивать, как раньше, она не стала, лишь повернула голову. Впрочем, масса не возражал – кухарка уже столько лет работала на него и достигла такого возраста, что мелкие вольности стали простительны.

Масса Ли сразу перешел к делу:

– Что ты думаешь об этом парне, Томе?

– Томе? Вы говорите про Тома Тильды, масса?

– А что, у нас есть другие Томы? Ты отлично знаешь, о ком я говорю!

Мисс Малица сразу же поняла, почему он спрашивает. Несколько минут назад бабушка Киззи говорила ей, что Цыпленок Джордж сомневается, что масса Ли согласится с его предложением, так что мисс Малица была готова к разговору. Впрочем, ее мнение о юном Томе и без того было самым высоким – и не только потому, что он сделал ей новые удобные крючки для кастрюль и сковородок. Но все же она решила ответить не сразу, чтобы масса не почувствовал ее заинтересованности.

– Понимаете, масса, – сказала она наконец, – из толпы вы его не выделите, он не мастер говорить. Но честно скажу, он куда умнее всех детей, да и получше многих старших! – Мисс Малица умолкла, чтобы масса прочувствовал смысл ее слов. – И я так думаю, что он вырастет настоящим мужчиной, куда лучше собственного паппи!

– Что ты несешь? Почему это лучше?

– Потому что, масса, он надежный, работящий, не допускает никаких глупостей и всего такого… Он из тех мужчин, которые становятся хорошими мужьями.

– Ну, надеюсь, он пока об этом не думает, – засмеялся масса Ли. – Я только что позволил это старшему – как там его зовут?

– Верджил, масса.

– Точно. Он каждые выходные бегает к девке на плантацию Карри, хотя должен работать!

– Нет, сэр, Том не такой. Он еще слишком молод и даже не думает об этом. Мне кажется, он и взрослым спешить с этим не будет – по крайней мере, пока не найдет подходящую девушку.

– Ты слишком стара, чтобы знать, о чем думают молодые жеребцы, – отмахнулся масса Ли. – Не удивлюсь, если он бросит мой плуг и мула прямо в поле и помчится за первой же юбкой!

– Вот если бы вы говорили про Эшфорда, масса, я бы согласилась. Он гоняется за юбками в точности как его паппи. Но Том не такой – и все!

– Ну ладно, я понял. То есть ты хочешь сказать, что парнишка пригоден к какому-то делу.

– Мы все так думаем о нем, масса. – Мисс Малица умело скрыла довольную улыбку. – Не знаю, почему вы спрашиваете про Тома, но он куда лучше своих старших братьев.

Через пять дней масса Ли поговорил с Цыпленком Джорджем.

– Я договорился, чтобы твой Том отправился на плантацию Аскью, – торжественно объявил он. – Он три года будет учиться у этого ниггера-кузнеца Исайи.

Джордж был так рад, что с трудом удержался, чтобы не подхватить массу и не закружить его. Но просто широко улыбнулся и принялся благодарить хозяина.

– Лучше бы тебе не ошибиться в парне, Джордж. Я рекомендовал его массе Аскью по твоим словам. Если он окажется не так хорош, как ты говоришь, я верну его сюда так быстро, что у тебя голова закружится. А если он что-то выкинет или как-то обманет мое доверие, спущу с него шкуру – и с тебя тоже. Понятно?

– Он не провинится, масса! Я вам обещаю! Этот парень спит и видит, как бы стать кузнецом.

– Этого-то я и боюсь. Собирай его, и утром он отправится.

– Да, сэр. И спасибо вам, сэр. Вы никогда об этом не пожалеете.

Как только масса ушел, Цыпленок Джордж бросился к хижинам рабов. Он так гордился своими достижениями, что даже не заметил лукавых улыбок, которыми обменялись Матильда и Киззи – именно они и заставили Джорджа поговорить с массой. Джордж бросился в свою хижину.

– Том! Том! Да где ты, Том!

– Здееесь, паппи! – Голос сына прозвучал со стороны ам-бара.

– Парень, беги сюда!

Через мгновение Том разинул рот от изумления и вытаращил глаза. Невероятные новости стали для него полной неожиданностью – никто не хотел, чтобы мальчишка страдал, если ничего не выйдет. Но как бы рад он ни был, всеобщие поздравления так смутили его, что Том сбежал при первой же возможности. Он хотел в одиночестве осознать, что его мечты начинают осуществляться. Он и не заметил, что младшие сестренки, Киззи и Мэри, пока он сидел в хижине, успели выбраться на улицу и сообщить удивительные новости братьям.

Долговязый Верджил как раз закончил работу в амбаре и собирался на другую плантацию, к своей жене. Он проворчал что-то невнятное и прошел мимо Тома. Том улыбнулся: старший брат был не в себе с того дня, как прыгнул через щетку.

А вот когда появился плотный, крепкий восемнадцатилетний Эшфорд с младшими Джеймсом и Льюисом, Том напрягся. Почти всю жизнь Том и Эшфорд враждовали. И теперь мрачный настрой брата Тома не удивил.

– Ты всегда был их любимчиком! Подмазывал всех, кто мог тебе пригодиться! А теперь будешь смеяться над нами, потому что мы все еще работаем в поле! – Эшфорд сделал быстрый выпад, словно собираясь ударить Тома. Джеймс и Льюис хором ахнули. – Я это из тебя выбью, вот увидишь!

И Эшфорд пошел прочь. Том молча смотрел ему вслед. Он чувствовал, что когда-нибудь они с Эшфордом непременно схлестнутся.

Слова Джорджа-младшего тоже были пропитаны горечью:

– Хотел бы и я отсюда убраться! Паппи загонит меня здесь до смерти! Он считает, что раз уж я ношу его имя, то должен с ума сходить по его петухам! А я ненавижу этих вонючих птиц!

Десятилетняя Киззи и восьмилетняя Мэри, сообщив новости всем на плантации, весь день хвостиком ходили за Томом. По взглядам девочек сразу было ясно, что Том – их самый любимый старший брат.

На следующее утро, проводив Тома на повозке на другую плантацию, Верджил, Киззи, сестра Сара и Матильда приступили к обычной работе в поле. И тут бабушка Киззи сказала:

– Случалось ли, чтобы мы все плакали при мысли, что никогда больше не увидим этого ребенка?

– Тоже мне, ребенок! – воскликнула сестра Сара. – Он давно не ребенок! Этот Том – настоящий мужчина на этой плантации!

Глава 102

Получив специальную подорожную от массы Ли, Верджил подвесил на повозку фонарь и покатил на плантацию Аскью, чтобы привезти Тома домой прямо к ужину в честь Дня благодарения. Том отсутствовал уже девять месяцев. Холодным ноябрьским вечером повозка возвращалась к дому массы Ли. Верджил подгонял мула, чтобы побыстрее добраться. При виде знакомых хижин Том с трудом сдержал слезы. Все, по кому он так скучал в разлуке, выбежали встретить его. Они махали ему, кричали, утирали слезы. Через мгновение он спрыгнул с повозки, подхватив сумку с подарками, сделанными для каждого собственными руками. Женщины тут же бросились обнимать и целовать его.

– Господь его благослови!

– Он такой красивый!

– Он совсем другим стал! Посмотрите-ка, какие плечи! И какие крепкие руки!

– Бабушка, дайте мне поцеловать Тома!

– Ну пустите же меня! Я тоже хочу обнять его!

За женщинами Том поймал взгляды младших братьев. Джеймс и Льюис взирали на него с непередаваемым почтением. Том знал, что Джордж-младший в птичнике вместе с отцом. По дороге Верджил сказал, что Эшфорд получил разрешение массы побывать у девушки с другой плантации.

А потом он увидел одряхлевшего дядюшку Помпея, сидящего возле своей хижины в старом плетеном кресле и укутанного теплым одеялом. Вырвавшись от женщин, Том поспешил к старику, чтобы пожать его отекшую, дрожащую руку. Он наклонился поближе и расслышал надтреснутый, тихий голос:

– Хотел убедиться, что ты действительно вернулся повидать нас, сынок…

– Да, дядюшка Помпей! Я так рад, что вернулся!

– Хорошо, хорошо, – прошелестел старик. – Еще повидаемся…

Тому было трудно сдержать чувства. В его шестнадцать никто еще не относился к нему как к мужчине. И никогда еще он не ощущал такой сильной любви и уважения от членов своей большой семьи. Младшие сестры никак не хотели отлипать от него, но тут они услышали вдали знакомый громовой голос.

– Господь всемогущий, вот и мистер Петух! – воскликнула Матильда, и женщины бросились накрывать праздничный стол в честь Дня благодарения.

Цыпленок Джордж добрался до хижин, увидел Тома, и лицо его просияло.

– О, наш лентяй вернулся домой! – Он сильно хлопнул Тома по плечу. – Еще не зарабатываешь?

– Нет, сэр, пока еще нет, паппи!

– Что ж ты за кузнец такой, если денег не зарабатываешь? – наигранно возмутился Джордж.

Том вспомнил, что отец всегда так бурно выражал свои чувства, что его чуть с ног не сбивало.

– Мне еще далеко до настоящего кузнеца, паппи, но я учусь изо всех сил, – сказал он.

– Передай этому ниггеру Исайе, что я велел поторапливаться! Пусть учит тебя побыстрее!

– Да, сэр, – привычно ответил Том и тут же подумал, что ему никогда не научиться и половине того, чему его так терпеливо учит мистер Исайя. – А Джордж-младший придет на ужин?

– Может, придет, а может, и нет, – ответил Цыпленок Джордж. – Он слишком ленивый. Утром я поручил ему работу и сказал, что видеть его не хочу, пока он не закончит! – Джордж направился к дядюшке Помпею. – Рад видеть вас на воздухе, дядюшка Помпей. Как чувствуете себя?

– Неважно, сынок, совсем неважно… От старика больше никакой пользы…

– Не говорите глупостей! – возмутился Цыпленок Джордж и со смехом повернулся к Тому: – Твой старый дядюшка Помпей из тех ниггеров, что живут по сотне лет! С тех пор как ты уехал, он болел уже два или три раза. Женщины уже готовились хоронить его, а посмотри-ка, какой он молодец!

Все трое рассмеялись, и тут раздался громкий крик бабушки Киззи:

– Тащите Помпея сюда, к столу!

Хотя день был холодным, женщины устроили длинный стол под раскидистым каштаном, чтобы ужин в честь Дня благодарения был общим.

Джеймс и Льюис подхватили кресло дядюшки Помпея. За ними семенила сестра Сара.

– Не уроните его! Он еще не настолько стар, чтобы не на-драть вам задницы! – крикнул Цыпленок Джордж.

Когда все расселись, Матильда, несмотря на то что во главе стола сидел Цыпленок Джордж, обратилась к Тому:

– Сынок, благослови нашу трапезу.

Изумленный Том подумал, что нужно было подготовиться заранее и продумать молитву, которая выразила бы его чувства по отношению к такой теплой и крепкой семье. Но все уже склонили головы, и он смог лишь пробормотать:

– Господь Бог наш, благослови эту пищу во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

– Аминь!.. Аминь!.. – отозвались остальные.

А потом Матильда, бабушка Киззи и сестра Сара стали сновать вокруг стола, расставляя дымящиеся миски и тарелки и предлагая всем накладывать себе еду самим. В конце концов суматоха улеглась, и женщины тоже уселись за стол. На несколько минут воцарилась тишина. Все ели так, словно голодали целую неделю. Раздавалось только одобрительное ворчание и причмокивание. А потом все стали засыпать Тома вопросами, хотя бабушка Киззи и Матильда то и дело подливали ему свежих сливок, подкладывали мяса, овощей и кукурузного хлеба.

– Ну как, тебя там хорошо кормят? Кто для тебя готовит? – спрашивала Матильда.

Том быстро прожевал и ответил:

– Жена мистера Исайи, мисс Эмма.

– А какого она цвета? – спросила Киззи. – Как она выглядит?

– Она черная и довольно толстая.

– Какое отношение это имеет к ее готовке?! – рявкнул Цыпленок Джордж. – А готовит она хорошо, сынок?

– Очень хорошо, паппи, да, сэр, – энергично закивал Том.

– Но все равно не так, как твоя мамми! – заступилась за подругу сестра Сара.

Том согласно кивнул:

– Нет, конечно, нет!

При этом он подумал, как оскорбилась бы мисс Эмма, услышав такие слова. Впрочем, точно так же оскорбились бы и все здешние женщины, если бы он сказал, что Эмма готовит лучше.

– А этот кузнец, он добрый христианин?

– Да, и он, и особенно мисс Эмма. Она постоянно читает Библию.

Том уже приканчивал третью тарелку, когда мамми и бабушка принялись подкладывать ему еще, несмотря на энергичные отказы. Том с набитым ртом пробормотал:

– Оставьте что-нибудь Джорджу-младшему! Он же скоро вернется!

– Ты прекрасно знаешь, что ему хватит! – ответила Матильда. – Ну еще кусочек жареного кролика… и немного зелени… и тушеной зимней тыквы. А Малица сейчас принесет сладкий заварной крем, что остался от обеда в большом доме! Ты же знаешь, как это вкусно!

Том уже принялся за заварной крем, когда дядюшка Помпей откашлялся, чтобы тоже вступить в разговор. Все притихли.

– Сынок, а ты подковываешь мулов и лошадей?

– Пока что мне доверяют только снимать старые подковы, – ответил Том, подумав, что только вчера он намучился со строптивым мулом. – Пока что я ни разу не подковывал мулов.

– Похоже, он еще не натерпелся от брыкливых мулов! – громко расхохотался Цыпленок Джордж. – Подковать лошадь легко, когда знаешь, что делаешь! Слышал про одного ниггера-кузнеца, который поставил подковы задом наперед, и бедной лошади ничего не оставалось, как пятиться задом! – Отсмеявшись собственной шутке, Цыпленок Джордж спросил: – А сколько вам платят за подкованных лошадей и мулов?

– Похоже, масса Аскью получает четырнадцать центов за подкову.

– Не шибко-то много в сравнении с бойцовскими петухами! – воскликнул Джордж.

– Зато от кузнецов толку больше, чем от этих петухов! – рявкнула бабушка Киззи таким решительным тоном, что Тому захотелось обнять и расцеловать ее. Тон бабушки мгновенно смягчился, когда она заговорила с ним: – Сынок, а этот ниггер учит тебя кузнечному делу?

Том был рад, что она спросила. Ему страшно хотелось всем рассказать, чем он занимается.

– Знаешь, бабушка, я каждое утро поднимаюсь и развожу огонь в кузнице к приходу мистера Исайи. Потом раскладываю инструменты, которые ему понадобятся для работы. Потому что, когда куешь раскаленное железо, нельзя допустить, чтобы оно остыло. Нужные молотки всегда должны быть под рукой.

– Господи, да этот парень уже готовый кузнец! – воскликнула сестра Сара.

– Нет, до этого мне еще далеко, – ответил Том. – Меня называют подручным. Когда мистер Исайя делает что-то тяжелое, например ось для повозки или плуг, я бью молотом туда, где он колотит молотком. А иногда он позволяет мне закончить что-то простое, а сам берется за другое.

– А когда он позволит тебе подковывать лошадей? – спросил Джордж, словно пытаясь смутить своего сына-кузнеца.

Том улыбнулся:

– Когда-нибудь позволит, паппи. Уверен, он скоро поймет, что я могу сделать это и без его помощи. Ты сам сказал, что меня уже достаточно лягали. Есть такие зловредные твари, что не только лягаются, а еще и укусить могут, если не остеречься.

– А белые люди в кузницу приходят, сынок? – спросила сестра Сара.

– Да, мэм, и очень много. Дня не проходит, чтобы с десяток белых не толпилось вокруг кузницы, ожидая, пока мистер Исайся закончит их заказы.

– Ну а какие новости ты от них слышал? Может быть, мы чего-то не знаем у себя в глуши?

Том на минуту задумался, пытаясь припомнить, что мистер Исайя и мисс Эмма считали самым важным в разговорах белых людей.

– Вот есть такая штука, которую они называют телеграфом. Ее придумал масса Морзе из Вашингтона. С ее помощью он разговаривал с тем, кто был в Балтиморе. Говорят, он сказал: «Дивны дела твои, Господи!» Но я так и не понял, что же это такое.

Все повернулись к Матильде – главному специалисту по Библии.

– Сама не знаю, – неуверенно пробормотала она. – Я в Библии про такое никогда не читала…

– И не могла читать, мамми, – перебил ее Том, – потому что это вовсе не из Библии. Это что-то такое, что позволяет разговаривать по воздуху на больших расстояниях.

Потом Том спросил, слышали ли они, что несколько месяцев назад президент Полк умер от диареи в Нэшвилле, штат Теннесси, и теперь вместо него президент Закари Тейлор.

– Это все знают! – воскликнул Цыпленок Джордж.

– Если ты так много знаешь, почему никогда мне не рассказывал?! – возмутилась сестра Сара.

– Белые люди, а особенно их дети, бегают и распевают песни, почти как наши. Только их песни пишет масса Стивен Фостер.

Том напел то немногое, что смог вспомнить – «Старый черный Джо» и «Мой старый дом в Кентукки».

– Похоже, они поют в точности, как ниггеры! – удивилась бабушка Киззи.

– Мистер Исайя говорит, что этот масса Фостер вырос рядом с ниггерами и слушал, как они поют в церквях, на пароходах и в доках, – пояснил Том.

– Тогда все понятно! – сказала Матильда. – А не слышал ли ты такого, чего никто из нас не знает?

– Слышал, конечно.

Том рассказал, что свободные ниггеры, которые давали заказы мистеру Исайе, много говорили о знаменитых черных с Севера. Эти люди борются против рабства, путешествуют, читают лекции, доводя и белых, и черных до слез историями своей жизни. Все они были рабами, но потом сумели сбежать и обрели свободу.

– Одного зовут Фредерик Дуглас, – сказал Том. – Говорят, он был рабом в Мэриленде, научился читать и писать, а потом накопил столько денег, что смог выкупить себя у массы. – Матильда быстро переглянулась с Цыпленком Джорджем. – Говорят, люди собираются сотнями, чтобы его послушать. А еще он написал книгу и даже стал издавать газету. – Посмотрев на Матильду, бабушку Киззи и сестру Сару, Том добавил: – И знаменитые женщины тоже есть, мамми.

Он рассказал им о бывшей рабыне Соджорнер Трут – ростом она была выше шести футов и тоже выступала перед толпами белых и черных, хотя не умела ни читать, ни писать.

Бабушка Киззи подскочила на месте и принялась энергично жестикулировать:

– Похоже, мне нужно добраться до Севера, а уж выступить-то я смогу. – Она сделала вид, что обращается к большой аудитории: – Эй вы, белые люди, послушайте-ка Киззи! Мы больше не намерены терпеть это безобразие! Мы, ниггеры, устали от рабства!

– Мамми, парень сказал, что эта женщина шести футов росту! Ты слишком маленькая! – со смехом воскликнул Цыпленок Джордж, но все посмотрели на него неодобрительно.

Обиженная бабушка Киззи уселась на место, а Том рассказал о другой знаменитой беглой рабыне.

– Ее зовут Гарриет Табмен. Она много раз возвращалась на Юг и выводила черных целыми семьями на Север. Они называли это «подземной железной дорогой». Она делала это столько раз, что, говорят, белые назначили за нее награду в сорок тысяч долларов – за живую или мертвую!

– Господь милосердный! Никогда бы не подумала, что белые могут столько дать за какого-то ниггера! – изумилась сестра Сара.

Том рассказал, что в далеком штате Калифорния двое белых строили лесопилку и вдруг обнаружили в земле кучу золота. Тысячи людей в повозках, на мулах, даже пешком устремились туда, где золото можно грести лопатой. А на Севере ведутся споры из-за рабства, и спорят двое белых, Стивен Дуглас и Авраам Линкольн.

– И кто из них за ниггеров? – спросила бабушка Киззи.

– Похоже, что масса Линкольн – по крайней мере, я так слышал.

– Тогда мы будем молиться, чтобы Господь даровал ему силы!

Цыкнув зубом, Цыпленок Джордж похлопал себя по животу, поднялся и повернулся к Тому:

– Послушай, сынок, почему бы нам не размять ноги и не прогуляться после такого сытного ужина?

– Да, сэр, паппи. – Том мгновенно вскочил, с трудом скрыв свое изумление и постаравшись вести себя как обычно.

Не менее изумленные женщины загадочно и значительно переглянулись, а Цыпленок Джордж и Том зашагали по дороге.

– Господи, а вы заметили, что парень вырос почти с отца? – воскликнула сестра Сара.

Джеймс и Льюис смотрели на отца и старшего брата почти с завистью, но они знали свое место и не стали напрашиваться. Зато девчонки, Киззи-младшая и Мэри, не устояли перед соблазном, побежали вслед и затеяли игры в нескольких шагах позади отца и брата.

Не глядя на них, Цыпленок Джордж сурово приказал:

– Возвращайтесь немедленно! И помогите мамми вымыть посуду!

– Ну паппи! – хором взмолились девочки.

– Возвращайтесь, я вам сказал!

Том повернулся к любимым сестренкам и мягко проговорил:

– Вы что, не слышали, что сказал паппи? Мы скоро вернемся.

Когда возмущенные вопли девчонок стихли за их спинами, они долго шагали молча. Потом Цыпленок Джордж проворчал:

– Послушай-ка, ты же понимаешь, что я не хотел тебя обидеть за ужином? Я просто тебя дразнил.

– Понимаю, – кивнул Том, страшно удивленный тем, что отец решил перед ним извиниться. – Я знаю, что это просто шутка.

– Что скажешь, если мы сходим посмотреть на петухов? – предложил отец. – Посмотрим, что там сделал этот бездельник Джордж-младший. Насколько я его знаю, он мог уже зажарить парочку петухов себе на День благодарения.

Том рассмеялся.

– Джордж-младший хороший, паппи. Он просто медлительный. Но он говорил, что не любит птиц так, как ты. – Том помолчал, а потом решил смягчить свои слова: – Наверное, никто во всем мире не любит птиц так, как ты.

Цыпленок Джордж тут же согласился.

– В этой семье уж точно! Я перепробовал всех, кроме тебя. Похоже, все мои мальчишки проведут жизнь, бродя по полю из одного конца в другой и глядя в задницу мула! – Он немного помолчал и добавил: – Кузнецу столько не заработать, как на петушиных боях. Но у тебя хоть работа мужская…

Том не ожидал, что отец с уважением относится к чему-то, кроме своих бойцовских петухов. Он возблагодарил судьбу, что ему удалось ускользнуть в солидное и стабильное кузнечное ремесло. Но откровенно говорить об этом не стал.

– В фермерстве нет ничего плохого, паппи. Если бы никто не работал на земле, нам нечего было бы есть. А к кузнечному делу я отношусь так же, как ты к своим петухам. Мне это нравится, и Господь дал мне способность к этому. Все не могут любить одно и то же.

– По крайней мере, мы с тобой можем зарабатывать деньги на том, что нам нравится, – сказал Цыпленок Джордж.

– Ты – да, – согласился Том, – а я не буду зарабатывать еще года два, пока не закончу учиться и не начну работать на массу. Да и тогда – только если он станет давать мне деньги, как тебе после петушиных боев.

– Конечно, станет! – убежденно ответил Цыпленок Джордж. – Масса не такой плохой, как вечно твердят твоя мамми и бабушка. Порой он бывает слишком резким. Но нужно научиться видеть в нем хорошее, как я. Нужно внушить ему, что ты считаешь его богатым массой, который делает добро своим ниггерам. – Цыпленок Джордж помолчал. – А масса Аскью, ты знаешь, сколько денег он дает этому ниггеру Исайе за его работу?

– Думаю, доллар в неделю, – ответил Том. – Я слышал, как жена мистера Исайи говорила, что столько он дает ей каждую неделю, чтобы она откладывала. И она откладывает, каждый пенни!

– Я больше заработаю на бойцовских петухах за минуту! – воскликнул Джордж и быстро смолк. – Ну когда вернешься и будешь работать кузнецом на массу, предоставь денежные переговоры мне. Я расскажу ему, какая дешевка этот масса Аскью, раз так мало платит своим ниггерам.

– Да, сэр.

Цыпленка Джорджа не оставляло странное чувство, что ему хочется по-настоящему укрепить союз именно с этим из шести своих сыновей. Он даже искал его одобрения. Нет, не то чтобы с остальными пятью что-то было не так. Даже и этот никогда не наденет зеленый шарф и черный котелок с воткнутым в него длинным пером. Просто совершенно ясно, что Том обладает ответственностью, какую нечасто встретишь. А еще в нем есть поразительная стойкость и сила.

Они шли молча, а потом Цыпленок Джордж резко спросил:

– А ты когда-нибудь думал о том, чтобы работать кузнецом на себя, сынок?

– Ты о чем, паппи? Как это я могу работать на себя?

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы откладывать деньги и выкупить себя? И стать свободным!

Видя, что Том слишком поражен, чтобы ответить, Цыпленок Джордж продолжил:

– Несколько лет назад, когда родилась Киззи-младшая, мы с твоей мамми подсчитали, сколько будет стоить выкупить всю нашу семью – по ценам на ниггеров в то время. Получилось шестьдесят восемь сотен долларов.

– Ого! – Том даже головой затряс от такой суммы.

– Послушай меня! – остановил его Джордж. – Да, это много! Но с того времени я не раз участвовал в боях, и твоя мамми откладывала все мои выигрыши. Да, выигрывал я меньше, чем рассчитывал, но все же. Никто не знает – только твоя мамми, я и теперь ты, – что она закопала на заднем дворе больше тысячи долларов!

Помолчав, Цыпленок Джордж посмотрел на Тома:

– Парень, я тут подумал…

– Я тоже, паппи! – Глаза Тома заблестели.

– Послушай меня, парень! – Цыпленок Джордж говорил очень серьезно. – Если я буду выигрывать так же, как в последние несколько сезонов, то к началу твоей работы на массу смогу отложить еще три-четыре сотни долларов.

Том энергично закивал:

– А когда мы с тобой, паппи, будем оба зарабатывать, мамми сможет закапывать пять, может, даже шесть сотен в год!

– Да! – воскликнул Джордж. – И тогда, если только цены на ниггеров не взлетят до небес, мы должны заработать на то, чтобы освободить всю нашу семью, за…

Оба принялись считать, загибая пальцы.

– За пятнадцать лет! – радостно воскликнул Том.

– Где ты научился считать так быстро?! – удивился Джордж. – Что ты думаешь о моем плане, сынок?

– Паппи, я все положу ради этого! Как хорошо, что ты мне рассказал!

– Я знаю, что мы с тобой сможем это сделать! – просиял Джордж. – Мы выкупим всю семью! Мы все поедем на Север, и наши дети и внуки будут свободными, как и должны быть люди! Что скажешь, сынок?

Растроганные Том и Джордж крепко обнялись. И тут они увидели, что к ним спешит крепкий и приземистый Джордж-младший. На бегу он кричал:

– Том! Том!

На лице его сияла широченная улыбка. К ним он подбежал, тяжело дыша, и сразу же схватил Тома за руки, хлопнул его по спине, обнял. Так и стоял, переводя дыхание, широко улыбаясь и обливаясь потом. Пухлые его щеки блестели.

– Рад… видеть… тебя… Том! – наконец смог выговорить он.

– Полегче, парень! – осадил его Цыпленок Джордж. – Тебе сил не хватит с ужином справиться!

– Для… этого… дела… у меня… всегда… силы найдутся, паппи!

– Так почему бы тебе не отправиться к праздничному столу? – предложил Том. – А мы тебя скоро догоним. Нам с паппи нужно кое о чем поговорить.

– Хорошо… встретимся… позже…

Джорджу-младшему не нужно было предлагать дважды. Он повернулся и направился к хижинам.

– Поспеши! – крикнул ему Цыпленок Джордж. – Не знаю, сколько сможет твоя мамми удерживать остальных, чтобы они все не подъели!

Глядя, как припустил Джордж-младший, Том и Джордж затряслись от смеха, но все же постарались не хохотать в голос, пока он не скроется за поворотом.

– Пожалуй, лучше будет положить шестнадцать лет, – выдохнул Цыпленок Джордж.

– Почему? – не понял Том.

– Этот парень столько ест, что наш заработок за целый год уйдет на то, чтобы его прокормить!

Глава 103

На памяти Цыпленка Джорджа не было еще более важного события, как то, что произошло в конце ноября 1855 года. Тогда заводчики Северной Каролины узнали, что масса Джуитт принимал у себя дома столь же богатого и титулованного заводчика из Англии, который привез с собой тридцать чистопородных петухов «староанглийской породы», считавшейся лучшей в мире. Говорили, что англичанин сэр С. Эрик Расселл принял письменное приглашение массы Джуитта выставить своих птиц против лучших петухов Соединенных Штатов. Поскольку сами они были давними друзьями, то решили не выступать друг против друга. Каждый из них выставил по двадцать своих птиц, а остальные заводчики выставляли сорок петухов. Главный приз составлял тридцать тысяч долларов, а минимальная ставка на каждый бой была двести пятьдесят долларов. Еще один богатый заводчик вызвался собрать сорок птиц-претендентов – по пять от семи заводчиков и пять от себя.

Массе Ли не нужно было даже сообщать своему тренеру-ветерану, что он собирается участвовать в столь важном состязании.

Мистер Ли сделал взнос в тысячу восемьсот семьдесят пять долларов и, вернувшись на плантацию, объявил Джорджу:

– У нас есть шесть недель, чтобы подготовить пять птиц.

– Да, сэр, думаю, мы это сможем, – ответил Цыпленок Джордж, изо всех сил – но безуспешно – стараясь не показывать своей радости.

Само по себе участие в таком состязании горячило ему кровь, а кроме того, ему передалось возбуждение массы Ли, с которым они уже сроднились за двадцать пять лет работы с петухами.

– Никакая мелочь тут участвовать не будет! – радостно рассказывал Джордж остальным рабам. – Масса говорит, что это самые дорогие бои в его жизни – он лишь раз слышал о боях с более высокими ставками!

– Да ну! – изумился дядюшка Помпей. – Неужели бывают ставки больше?

– Я слышал, что лет двадцать назад страшно богатый масса Николас Аррингтон из Нэшвилла, штет Теннесси, взял одиннадцать крытых повозок, двадцать два человека и три сотни птиц. Они проехали через много штатов, не боясь ни бандитов, ни индейцев, и добрались до Мексики. Там Аррингтон выставил своих птиц против трехсот петухов президента Мексики, генерала Санта-Анна. А ставки были такими, что и сосчитать нельзя – ведь это были лучшие петухи в мире! Масса говорит, что бои продолжались целую неделю! Ставки были такими огромными, что деньги пришлось складывать в сундук! Даже мелкие ставки могли разорить самых богатых людей. В конце концов этот масса Аррингтон из Теннесси выиграл почти полмиллиона долларов! Своих птиц он называл «Хромыми Тони» в честь своего хромого ниггера-тренера по имени Тони. А тот мексиканский генерал Санта-Анна так хотел заполучить хотя бы одного «Хромого Тони», что за петуха для разведения заплатил золотом по его весу!

– Теперь я понял, что лучше было бы мне заняться бойцовскими птицами, – грустно заметил дядюшка Помпей.

В следующие шесть недель Цыпленок Джордж и масса Ли почти не появлялись на плантации.

– Хорошо, что масса все время проводит со своими петухами, – сказала мисс Малица остальным рабам в конце третьей недели. – Его миссис просто рвет и мечет! Я слышала, как она кричала на него за то, что он взял пять тысяч долларов из банка. Она кричала, что это почти половина того, что они скопили за всю свою жизнь, а он пытается соперничать с настоящими богатыми массами, у которых в тысячу раз больше денег, чем у него. А масса велел миссис заткнуться и заниматься своими чертовыми делами. И ушел к своим петухам.

Двадцатидвухлетний Том четыре года назад вернулся на плантацию и построил кузницу за амбаром, куда потянулось множество клиентов. Матильда и Том слушали мисс Малицу мрачно, но ничего не говорили. Совсем недавно Матильда, пылая гневом, рассказала сыну, что Цыпленок Джордж забрал все их сбережения – две тысячи долларов. Он собирался отдать их массе, чтобы тот поставил деньги на своих птиц. Матильда тоже кричала и плакала, изо всех сил пытаясь урезонить мужа.

– Но он словно с ума сошел! – рассказывала она Тому. – Орал на меня: «Женщина, я знаю каждую птицу, что мы выставляем на бои, с яиц! Три или четыре из них – настоящие чемпионы, способные убить все, что имеет крылья! Нам подвернулась возможность сразу же удвоить то, что у нас есть – и для этого одному петуху нужно всего лишь убить другого! Две минуты избавят нас от восьми, а то и девяти лет ожидания! И мы будем свободными!»

– Мамми, ты же сказала паппи, что, если он проиграет, придется начинать все с самого начала? – воскликнул Том.

– Не просто сказала! Изо всех сил старалась объяснить, что на кону – наша свобода! Но он словно с ума свихнулся! Орал на меня: «Мы не можем проиграть! Отдавай мне мои деньги, женщина!»

И Матильда деньги отдала. Рассказывая об этом Тому, она чуть не заплакала.

На птичнике Цыпленок Джордж и масса Ли заканчивали выбраковку семнадцати лучших птиц со свободного выгула. Осталось десять – десять лучших из всех, что им доводилось видеть. Потом они начали тренировать этих десятерых петухов, подбрасывая их все выше и выше. В конце концов восемь из них стали пролетать дюжину ярдов, прежде чем их лапы касались земли.

– Похоже, мы тренируем диких индеек, масса! – пошутил Цыпленок Джордж.

– Они должны быть ястребами против птиц Джуитта и того англичанина, – ответил масса.

Когда до боев осталась всего неделя, масса куда-то уехал и вернулся к вечеру следующего дня с шестью парами лучших шведских стальных шпор, острых как бритва и тонких как иглы. После последней тренировки за два дня до боев каждая из восьми птиц проявила себя настолько хорошо, что было просто невозможно выбрать пять лучших. Поэтому масса решил взять всех восьмерых и сделать выбор в последнюю минуту.

Он сказал Цыпленку Джорджу, что они выезжают около полуночи, чтобы приехать достаточно рано и успеть отдохнуть после долгого переезда. Отдых перед боями нужен был и им самим, и птицам. Джордж понимал, что массе хочется выехать так же сильно, как и ему.

Долгий ночной переезд прошел спокойно. Джордж правил повозкой, бесцельно глядя на фонарь, покачивающийся между двумя мулами. У него из головы никак не выходил спор с Матильдой из-за денег. Он твердил себе, что лучше жены знает, сколько усилий и терпения потребовалось на то, чтобы собрать эти деньги. Разве не он заработал их, одерживая победу за победой в местных боях? Он ни на минуту не сомневался в том, что Матильда – лучшая из жен, и теперь горько сожалел о том, что накричал на нее, обидел ее – точно так же, как масса свою миссис в большом доме. С другой стороны, бывают моменты, когда главе семьи приходится принимать тяжелые, но важные решения. В ушах его до сих пор звучал крик Матильды: «Джордж, на кону стоит наша свобода!» Как быстро она забыла, что именно он предложил скопить столько, чтобы выкупить всех. И после всех этих мучительных лет сбережений Господь послал такую возможность! Масса сказал, что ему нужны деньги для ставок во время боев. Он хотел не просто показать себя этим заносчивым богатым массам, но еще и выиграть! Цыпленок Джордж с улыбкой вспоминал, как поражен был масса Ли, когда он сказал ему: «У меня есть около двух тысяч долларов сбережений. Вы можете поставить их, масса!» Оправившись от шока, масса Ли схватил Джорджа за руку и крепко ее пожал. Он клялся, что Цыпленок Джордж получит каждый цент, выигранный на его деньги!

– Ты должен их удвоить! – Масса немного помедлил, а потом все же спросил: – А что ты собираешься делать с четырьмя тысячами долларов?

В ту минуту Цыпленок Джордж решил сыграть в самую крупную игру – сказать, почему он так долго и упорно откладывал эти деньги.

– Масса, не поймите меня превратно, я отношусь к вам самым лучшим образом, сэр. Но мы с Тильдой поговорили и решили, что попытаемся выкупить себя и наших детей – и провести остаток жизни свободными!

Видя, что масса Ли рассердился, Джордж тут же повторил:

– Господи, только не поймите нас неправильно, масса…

Но тут произошел самый важный момент в жизни Цыпленка Джорджа.

– Парень, – произнес масса Ли, – я скажу тебе, что думаю об этих боях, куда мы едем. Думаю, это будут мои последние бои. Не пытайся понять. Мне семьдесят восемь лет. Я больше полувека катался туда-сюда каждый сезон, занимался подготовкой этих птиц, участвовал с ними в боях. Я устал от этого! Слышишь? Я устал, парень! Я делал ставки, получал призы и все надеялся выиграть столько, чтобы построить для нас с женой другой дом. Нет, не такой огромный особняк, о котором мечтал когда-то. Просто новый дом на пять-шесть комнат – нам больше и не нужно. И я не думал об этом, пока ты не заговорил. Но мне больше не нужно будет столько ниггеров. Сара и Малица смогут готовить и смотреть за огородом. Мы сможем жить, а деньги в банке позволят никого ни о чем не просить…

Цыпленок Джордж затаил дыхание, а масса Ли продолжал:

– Вот что я тебе скажу, парень! Ты хорошо служил мне и никогда не доставлял никаких хлопот. Мы выиграем этот приз или хотя бы удвоим наши деньги. Ты отдашь мне свой выигрыш – четыре тысячи долларов, – и мы будем в расчете! Ты отлично знаешь, что вы, ниггеры, стоите вдвое дороже! Я никогда тебе не говорил, но этот богатей Джуитт однажды предлагал мне четыре тысячи за тебя одного, а я не согласился! Вы все будете свободными, если захотите!

На глазах Джорджа выступили слезы, и он бросился обнять массу, но мистер Ли быстро отступил, сам смутившись от собственных слов.

– Господи, масса, вы сами не знаете, что сказали! Мы все так хотим быть свободными!

Голос массы Ли прозвучал неожиданно хрипло:

– Не знаю, что вы, ниггеры, будете делать свободными, когда за вами никто не станет присматривать. Жена замучила меня требованиями избавиться от вас всех. Черт, один только кузнец Том стоит двадцать пять сотен – а он мне еще и деньги зарабатывает! – Масса оттолкнул Цыпленка Джорджа. – Шагай, ниггер, пока я не передумал! Черт! Я, наверное, с ума сошел! Но, надеюсь, и твоя жена, и мамми, и остальные ниггеры поймут, что я не такой плохой, каким они всегда меня считали – я-то знаю.

– Нет, сэр! Нет, сэр! Масса, спасибо, масса!

Цыпленок Джордж стоял и смотрел, как масса Ли торопливо шагает по дороге к большому дому.

Теперь Джорджу, как никогда, хотелось, чтобы того горького спора с Матильдой не было. Он решил сохранить свой драгоценный секрет в тайне, чтобы Матильда, мамми Киззи и вся семья узнала о своей свободе совершенно неожиданно. И все же он чуть было не проговорился Тому и сумел удержаться лишь в самую последнюю минуту. Том, конечно, человек серьезный, но слишком уж он близок с мамми и бабушкой. Он поклянется хранить секрет, а потом выдаст его. Кроме того, это известие расстроит остальных. Сестру Сару, мисс Малицу и дядюшку Помпея придется оставить, хотя они давно уже стали членами его семьи.

Поэтому Цыпленок Джордж на несколько недель с головой ушел в подготовку отобранных восьмерых петухов, стремясь довести их до абсолютного совершенства. И теперь эти птицы спокойно сидели в своих корзинах за ним и массой Ли в большой, специально построенной повозке, катившей по темной дороге. Когда они останавливались на отдых, Цыпленок Джордж замечал, что масса Ли на удивление молчалив.

Рано утром они увидели огромный пестрый ковер, который охватывал не только место боев, но и прилегающее пастбище, быстро заполнявшееся другими повозками, каретами, экипажами, телегами и фыркающими мулами и лошадьми.

– Том Ли!

Завидев массу, кучка бедных белых, пришедших поглазеть на такое зрелище, сразу же разразилась криками.

– Иди к нам, Том!

Поправляя свой черный котелок, Цыпленок Джордж заметил, что масса по-дружески им кивнул, но пошел дальше. Он знал, что такая известность одновременно и вселяет в массу гордость и смущает его. Он полвека занимался бойцовскими петухами и давно уже стал местной легендой. Даже в семьдесят восемь лет он обращался с петухами на ринге так же умело, как в молодости.

Цыпленок Джордж никогда еще не слышал таких громких криков и не видел такого количества повозок. Он начал распаковывать вещи. Проходивший мимо тренер-раб сказал ему, что многие приехали из других штатов, даже из далекой Флориды. Пока они разговаривали, Цыпленок Джордж огляделся и увидел, что зона для зрителей сегодня вдвое больше, чем обычно, но уже заполнена людьми, желавшими обеспечить себе место. Среди людей, непрерывной чередой проходивших мимо повозки, он увидел множество чужих лиц, и белых, и черных, но много и знакомых. Многие узнавали его – и белые, и черные, – и это наполняло сердце Цыпленка Джорджа гордостью. Люди замечали его и начинали перешептываться.

Возбуждение толпы нарастало и достигло пика, когда на ринг вышли три судьи и стали отмерять и размечать линии. Чей-то петух вырвался и стал яростно набрасываться на людей – возникла суматоха, пока птицу загоняли в угол и ловили. Толпа восторженно встречала каждого известного заводчика, особенно тех восьмерых, которые должны были выступать против массы Джуитта и Расселла.

– Никогда в жизни не видел англичанина, – сказал один из бедных белых зрителей, стоявших неподалеку от Цыпленка Джорджа.

Другой из белых ответил, что тоже не видел. Джордж слышал, что англичанин страшно богат, что у него имения не только в Англии, но и в Шотландии, Ирландии и на Ямайке. Он слышал, как масса Джуитт похвалялся друзьям, что его гость готов выставлять своих птиц где угодно, когда угодно, против кого угодно и с какими угодно ставками.

Цыпленок Джордж нарезал несколько яблок, чтобы покормить птиц, и тут гомон толпы превратился в рев. Поднявшись на сиденье, он увидел, как приближается открытый экипаж массы Джуитта с невозмутимым черным кучером на облучке. В экипаже сидели двое богатых белых. Они улыбались, махали толпе. Люди так столпились, что экипаж с трудом продвигался. А за экипажем ехали шесть повозок, заполненных высокими клетками с петухами. Первую повозку вел тренер массы Джуитта, а рядом с ним сидел худой, остроносый белый. Цыпленок Джордж слышал, как кто-то рядом крикнул, что богатый англичанин привез его из-за океана специально, чтобы он заботился о его птицах.

Но странно одетый, невысокий, плотный, краснолицый английский джентльмен – вот кто вызывал всеобщий интерес. Он сидел рядом с массой Джуиттом, и оба излучали уверенность, но англичанин явно испытывал презрение к царящей вокруг суматохе и суете.

Цыпленок Джордж побывал на таком количестве боев, что удивить его было трудно. Он вернулся к своей работе – принялся массировать ноги и крылья птицам, зная по опыту, что прекрасно поймет, что происходит, по шуму толпы. Можно было даже не смотреть. Вскоре распорядитель призвал всех к порядку, что было нелегко, учитывая, что многие в толпе уже как следует приложились к бутылке.

Потом раздалось первое объявление:

– Мистер Фред Рудольф из Уильямстауна выставляет рыжего петуха против пятнистого серого петуха сэра С. Эрика Расселла из Англии.

– Готовьсь!

– Бой!

Раздались крики – и мгновенно прекратились. Джордж понял все так же отчетливо, как если бы видел собственными глазами – английская птица убила своего соперника.

Каждый из восьми соперников по очереди выставлял своих пять птиц против петухов массы Джуитта или англичанина. Цыпленок Джордж никогда еще не слышал такого рева – люди делали ставки, а вместе с боями на ринге среди зрителей шли словесные состязания, и распорядители постоянно кричали, призывая всех к порядку. По шуму толпы Цыпленок Джордж понял, что обе птицы серьезно пострадали и распорядители остановили бои, чтобы доктор владельцев осмотрел петухов. Джордж каждый раз понимал, когда погибали птицы богатых заводчиков, но это случалось нечасто. Он ждал, когда подойдет очередь массы Ли, и страшно нервничал. Джордж предположил, что судьи вызывают заводчиков по жребию, вытаскивая бумажки с именами из шляпы.

Ему хотелось посмотреть хотя бы один бой, но на кону стояло слишком многое. Он не мог оторваться от своих петухов даже на мгновение. Он подумал о том, сколько денег масса поставит на тех самых птиц, мышцы которых он так тщательно разминает своими пальцами. Там будут и его деньги, скопленные за много лет. Хотя сражаться будут лишь пять выбранных, он не мог решить, кто именно, поэтому все восемь должны были находиться в идеальном состоянии физической готовности. Цыпленок Джордж редко молился, но сейчас он молился изо всех сил. Он пытался представить лицо Матильды – каким оно будет, когда он вернется и положит в ее подставленный фартук все их деньги, только вдвое больше. И каким оно станет, когда он попросит собрать всю семью и объявит, что теперь они СВОБОДНЫ.

И тут он услышал крик распорядителя:

– Следующие пять птиц выставляются на ринг мистером Томом Ли из округа Касвелл!

Сердце Джорджа подкатило к самому горлу! Он натянул свой котелок, спрыгнул с повозки, зная, что масса сейчас подойдет, чтобы выбрать первую птицу.

– Тоооооом Лииии!

В реве толпы он узнал крики белой бедноты, которая всегда болела за его массу. Потом раздались новые крики – группа мужчин отделилась от толпы и окружила массу Ли. Вместе с ними он подошел к повозке, приложил руку ко рту и громко крикнул прямо в ухо Джорджа:

– Эти парни помогут нам доставить птиц к рингу.

– Да, сэр, масса.

Джордж снова забрался в повозку и стал передавать восемь корзин с петухами белым помощникам массы. Он подумал, что за тридцать семь лет такой работы ему никогда еще не доводилось видеть массу Ли настолько отстраненно спокойным. И это в такой-то момент! Они направились к рингу через толпу. Масса Ли нес роскошного темно-желтого петуха, которого выбрал для первого боя. Цыпленок Джордж шел позади с корзинкой всего необходимого на случай травмы: лекарства, кроличий пух, листья свежего плюща, глицерин, шарик паутины и скипидар. Чем ближе они подходили, тем плотнее становилась толпа. Накачанные спиртным болельщики орали: «Том Ли!», но не реже узнавали и самого Джорджа: «А это его ниггер, Цыпленок Джордж!» Джордж чувствовал устремленные на него взгляды, словно в него тыкали пальцами. И это было приятно. Но он уверенно двигался вперед, глядя перед собой и стараясь казаться таким же невозмутимым, как масса.

А потом Цыпленок Джордж увидел невысокого, плотного, надменного англичанина. Он стоял возле ринга, держа под мышкой роскошную птицу. Взгляд его был устремлен на их маленькую процессию. Коротко кивнув массе Ли, Расселл поставил свою птицу на весы.

– Пять фунтов пятнадцать унций! – выкрикнул распорядитель.

Великолепные серебристо-голубые перья петуха переливались на ярком солнце.

Затем вперед выступил масса со своим темно-желтым петухом, любимцем Цыпленка Джорджа. Птица была мощная, свирепая, с шеей, напоминавшей гремучую змею. В глазах петуха горела жажда убийства. Он дождаться не мог, когда окажется на ринге.

– Шесть фунтов ровно! – выкрикнул распорядитель.

Белые болельщики восторженно взревели, словно лишняя унция уже была гарантией победы.

– Тоооом Лиии! Задай этому британцу жару, Том! Сбей с него спесь!

Болельщики массы Ли уже основательно накачались спиртным, и Джордж видел, как медленно краснеют лица массы и англичанина. Оба делали вид, что не слышат. Они опустились на колени и прикрепили к лапкам птиц стальные шпоры. Но крики становили все громче и грубее:

– Это у него петухи или утки?

– Нет, это плавучие куры!

– Да, да! Он кормит их рыбами!

Англичанин явно злился. Распорядитель принялся расхаживать взад и вперед, яростно размахивая руками и крича:

– Джентльмены! Пожалуйста!

Но презрительный хохот становился все громче, а выкрики еще оскорбительнее.

– Где его красный мундир?

– Он и с лисами дерется?

– Смотри, какой толстый, переваливается, как опоссум!

– Нет, как лягушка-бык!

– Он похож на бладхаунда!

К распорядителю подошел раздраженный масса Джуитт. Он размахивал руками, но слов его за ревом толпы разобрать было невозможно. Зрители принялись скандировать:

– Тооооом Лииии!.. Тооооом Лииии!

К распорядителю присоединились судьи. Они размахивали руками, грозили зрителям кулаками и орали:

– Тихо! Иначе бои прекратятся! Успокойтесь! Ждите боя!

Постепенно разгоряченные болельщики стали успокаиваться. Крики и смех стали стихать. Цыпленок Джордж видел, что масса Ли покраснел от стыда, а англичанин и масса Джуитт смертельно побледнели.

– Мистер Ли! – Англичанин рявкнул так резко и неожиданно, что толпа почти мгновенно смолкла. – Мистер Ли, у нас с вами настолько прекрасные птицы, что я решил предложить вам особую личную ставку!

Цыпленок Джордж знал, что сотни зрителей в этот момент почувствовали в тоне англичанина мстительность и презрение, скрывающееся за маской уважения. Он видел, как шея массы побагровела от гнева.

Через несколько секунд он услышал ответ массы Ли:

– Согласен, сэр. Каким будет ваше предложение?

Англичанин чуть помедлил, словно взвешивая собственные слова:

– Десять тысяч долларов вас устроит?

Толпа ахнула, но англичанин тут же добавил:

– Но, конечно, если вы не верите в успех своей птицы, мистер Ли…

Англичанин стоял, смотрел на массу, тонкие губы его кривились в презрительной усмешке.

В толпе раздались крики, но они быстро стихли, и воцарилась мертвая тишина. Даже те, кто сидели, вскочили на ноги. Сердце Цыпленка Джорджа замерло. В его ушах звучали слова мисс Малицы о том, в какую ярость пришла миссис Ли, когда масса забрал из банка пять тысяч долларов – «почти половину того, что они скопили за всю жизнь». Цыпленок Джордж знал, что масса Ли не посмеет принять ставку. Но как ему ответить, не претерпев величайшего унижения перед лицом тех, кто знал его всю жизнь? Чувствуя боль массы, Джордж не осмеливался даже посмотреть на него. Казалось, прошла вечность, а потом Джордж не поверил своим ушам.

– Сэр, давайте удвоим ставку, – напряженным голосом произнес масса Ли. – Двадцать тысяч!

Толпа снова загалдела, по ней прошло какое-то волнение. Цыпленок Джордж с ужасом понял, что масса Ли поставил на кон все, что у него было – свой дом, свою землю, своих рабов – и все сбережения самого Джорджа. Он видел изумление, проскользнувшее по лицу англичанина, но тот быстро справился с собой и снова стал спокойным и невозмутимым.

– Вы настоящий спортсмен, сэр! – воскликнул он, протягивая руку массе Ли. – Ставка принята! А теперь давайте выпустим наших птиц!

И неожиданно Цыпленок Джордж понял: масса Ли знал, что его великолепный темно-желый петух победит. Масса не просто станет богатым – в мгновение ока. Эта победа навсегда превратит его в живую легенду для белой бедноты! Он докажет, что победить можно даже заносчивого английского аристократа! Нет ничего невозможного! И никто больше не будет задирать нос перед Томом Ли!

Масса Ли и англичанин разошлись по своим сторонам ринга. В ту самую минуту перед глазами Цыпленка Джорджа пронеслась вся жизнь темно-желтого петуха. Он обратил на него внимание, когда тот был еще совсем молодым петушком – очень уж хороши были его рефлексы. Став старше, петух стал проявлять поразительную свирепость – постоянно старался наброситься на соседей, заметив их в щели в изгороди загона. А когда его перевели со свободного выгула на тренировки, он чуть было не убил старого петуха. Джордж успел подхватить его в самую последнюю секунду. Масса выбрал этого петуха, отлично зная, насколько он умен и агрессивен. На долю секунды Джорджу показалось, что он слышит разъяренный голос Матильды: «Ты еще безумнее своего массы! Если он проиграет, то всего лишь станет белой швалью! Ты же ставишь на какого-то петуха свободу всей своей семьи!»

Трое судей разошлись по своим местам. Распорядитель напрягся, словно стоял на яйцах. Атмосфера накалилась. Все понимали, что становятся свидетелями чего-то такого, о чем будут рассказывать всю оставшуюся жизнь. Цыпленок Джордж видел, как его масса и англичанин с трудом сдерживают напрягшихся птиц. Взгляды их были прикованы к губам распорядителя.

– Бой!

Серебристо-голубой и темно-желтый петухи бросились друг на друга. Они наскакивали и отступали, взлетали и опускались. Приземлившись, они мгновенно поднимались в воздух, стараясь разорвать друг друга в клочья. Щелкали клювы, сверкающие шпоры двигались с невероятной скоростью. Петухи атаковали с такой свирепостью, какой Цыпленок Джордж еще никогда не видел на ринге. Неожиданно серебристо-голубой петух получил удар – темно-желтый вонзил шпору в его крыло. Птицы потеряли равновесие. Обе пытались освободить шпору, одновременно яростно клюя друг друга.

– Стоп! – рявкнул распорядитель. – Тридцать секунд!

Он еще не договорил, как англичанин и масса Ли бросились вперед. Шпору вытащили, оба заводчика языками пригладили своим птицам перья на голове и снова поставили их на стартовую линию. На сей раз они держали их за хвосты.

– Готовьсь… Бой!

И снова петухи взмыли в воздух, замелькали шпоры, стремясь нанести смертельный удар. Но никому это не удалось, и птицы рухнули на землю. Петух массы попытался сбить противника с ног, но английский петух ловко увернулся. Толпа ахнула, когда птица массы промахнулась, нанося удар со всей силы. Прежде чем темно-желтый петух успел развернуться, английский уже наскочил на него. Они, сцепившись, покатились по земле, потом поднялись на ноги, яростно щелкая клювами. Птицы сходились и расходились, хлопали крыльями, пытались поразить друг друга шпорами. И вот они снова взмыли в воздух, снова рухнули и набросились друг на друга с удвоенной яростью.

И тут раздался яростный крик! Английский петух пустил кровь. На груди петуха массы быстро расплывалось темнеющее пятно. И все же он с яростью набрасывался на врага, бил его крыльями. Тот распластался на земле, и темно-желтый изготовился к смертельному удару. Но английская птица снова ловко увернулась, припала к земле и освободилась. Цыпленок Джордж никогда не видел такой невероятной скорости. Однако птица массы уже собралась с силами и нанесла английскому петуху удар в спину. Тот развернулся, получил два удара в грудь. Показалась кровь, но он все же смог взмыть в воздух и рухнул, нанеся темно-желтому удар в шею.

Цыпленок Джордж даже дышать перестал, глядя, как окровавленные птицы кружатся на ринге, опустив головы, выискивая слабое место друг у друга. Неожиданно английский петух кинулся в атаку с ослепляющей яростью. Он бил крыльями, шпоры пустили темно-желтому кровь, но тот каким-то чудом взмыл в воздух и рухнул, вонзив шпору прямо в сердце английского петуха. Тот забился, теряя перья, из клюва его текла кровь.

Все произошло так стремительно, что целую секунду царила мертвая тишина. А потом раздался безумный рев. Зрители повскакивали со своих мест, принялись прыгать и орать:

– Том! Том! Он это сделал!

Цыпленок Джордж, вне себя от счастья, смотрел, как все бросились к массе, хлопали его по спине, пожимали ему руку.

– Том Ли! Том Ли! Том ЛИ!

Мы будем свободны, думал Цыпленок Джордж. Это казалось невероятным, немыслимым. Он не представлял, как скажет об этом семье. Он взглянул на англичанина. Тот стоял, выставив челюсть, словно бульдог.

– МИСТЕР ЛИ!

Ничто не могло успокоить толпу так мгновенно, как эти слова.

Англичанин выступил вперед и остановился примерно в трех ярдах от массы.

– Ваша птица сражалась блестяще. Кто-то должен был победить. Эти петухи были самой идеальной парой, какую мне только доводилось видеть. Мне говорили, что вы настоящий спортсмен. И вы, наверное, захотите снова свести наших птиц на ринге.

Масса Ли замер на месте. Лицо его смертельно побледнело.

Несколько секунд в мертвой тишине раздавались только крики петухов. Пораженные зрители пытались оценить то, что происходило на их глазах. На кону стояло восемьдесят тысяч долларов, и победитель заберет все.

Все смотрели на массу Ли. Он был ошеломлен, не знал, что делать. На долю секунды взгляд его упал на Цыпленка Джорджа, который ухаживал за раненой птицей. Джордж и сам поразился собственным словам:

– Ваши птицы способны побить всех, у кого есть перья, масса!

Все белые повернулись к нему.

– Я слышал, что ваш преданный черный – один из лучших тренеров. Но я не стал бы целиком полагаться на его слова. Мои птицы тоже очень хороши.

Слова прозвучали так, словно богатого англичанина не тревожил его проигрыш, словно это не имело для него никакого значения. Он умело поддразнивал массу Ли.

И масса Ли ответил спокойно и официально:

– Хорошо, сэр. Как вы и предложили, я готов поставить эту сумму в следующем бою.

Следующие несколько минут подготовки Цыпленок Джордж даже не заметил. Толпа замерла в изумленном молчании. Такого никогда еще не бывало. Когда масса Ли указал на корзину с петухом, которому Джордж уже давно дал кличку Ястреб, тренер полностью одобрил выбор хозяина. Он точно знал, что эта птица всегда атакует соперника и удерживает его клювом, одновременно нанося удары шпорами. Джордж понял, что хозяин выбрал этого петуха, заметив, как умело уклонялся английский петух – по-видимому, это была особенность подготовки противника.

Держа Ястреба под мышкой, масса Ли направился к рингу. Англичанин с темно-серой птицей уже его ждал. Обе птицы весили шесть фунтов ровно.

Когда прозвучала команда «Бой!», обе птицы не стали взмывать в воздух, а яростно забили крыльями. Цыпленок Джордж услышал, как щелкнул клюв Ястреба, вцепляясь в противника… И тут сверкнула английская шпора… Птица массы рухнула, голова ее поникла, из открытого клюва потекла кровь.

– О Боже! О Боже! О Боже! – твердил Цыпленок Джордж, пробиваясь сквозь толпу к рингу.

Он схватил умирающую птицу, словно младенца, он высасывал кровь из клюва. Но Ястреб, слегка подергиваясь, умирал на его руках. Джордж с трудом поднялся на ноги. Люди расступались перед ним, когда он брел к повозке, держа на руках мертвую птицу.

А потом раздался дикий рев и вой. Все хлопали англичанина по плечам, поздравляли его и массу Джуитта. Все отвернулись от одинокого и поникшего массы Ли. Тот стоял, уронив руки, не отрывая взгляда от пятен крови на ринге.

Наконец сэр С. Эрик Расселл подошел к нему. Масса Ли медленно поднял глаза.

– Что вы сказали? – пробормотал он.

– Я сказал, что сегодня не самый удачный день для вас.

Масса Ли попытался выдавить из себя улыбку.

– Касательно ставки, – продолжал англичанин. – Конечно, никто не носит таких денег при себе. Почему бы вам не расплатиться завтра? Скажем, днем… – Он помолчал и добавил: – После вечернего чая в доме мистера Джуитта.

– Да, сэр, – кивнул масса Ли.

Домой они ехали два часа. Ни масса, ни Цыпленок Джордж не произнесли ни слова. Это была самая долгая поездка в жизни Джорджа. Но и она оказалась недостаточно долгой. В конце концов повозка приблизилась к дому…

На следующий день масса Ли вернулся от массы Джуитта на закате. Цыпленок Джордж готовил еду для петушков в своей хижине, где провел почти все время, чтобы скрыться от слез и упреков Матильды. Выдержать это было невозможно, и он сбежал на птичник.

– Джордж, – обратился к нему масса, – мне нужно сказать тебе нечто неприятное. Честно говоря, не знаю, как и начать… Но ты уже знаешь, что у меня нет денег, хотя все думают, что я страшно богат. У меня всего несколько тысяч, дом, земля и ниггеры.

«Он собирается нас продать», – с ужасом подумал Джордж.

– Проблема в том, – продолжал масса, – что все это не окупает даже половины суммы, которую я должен этому проклятому сукину сыну. Но он предложил мне сделку… – Масса снова умолк. – Он уже был наслышан о тебе, а сегодня сказал, что убедился, как умело ты подготовил к боям обеих птиц…

Масса глубоко вздохнул. Джордж замер.

– Похоже, ему нужен новый тренер – в Англии. Недавно он потерял своего мастера и теперь считает, что привезти тренера-ниггера из Америки будет забавно. – Масса не смотрел в глаза Джорджа, а тот не верил собственным ушам. – Чтобы не затягивать дело, он предложил поступить так. Я отдаю ему все наличные, первую и вторую закладную на дом – и отправляю тебя в Англию, чтобы ты там подготовил другого тренера. Он говорит, что не больше, чем на пару лет. – Масса заставил себя посмотреть Джорджу прямо в глаза. – Ты не представляешь, как я расстроен, Джордж… Но у меня нет выбора. Если я этого не сделаю, он пустит меня по миру. Я разрушил все, ради чего работал.

Джордж не мог подобрать слов. А что он мог сказать? Ведь он всего лишь раб массы.

– Я знаю, как это тяжело для тебя, но я все сделаю… Клянусь, что, пока тебя не будет, я позабочусь о твоей женщине и детях… А когда ты вернешься домой…

Масса Ли замолчал, сунул руку в карман и достал сложенный листок бумаги. Он развернул его и показал Джорджу.

– Знаешь, что это? Сел и написал это вчера вечером. Это документ о твоей свободе, парень! Я положу его в свой сейф и отдам, когда ты вернешься!

Джордж мельком взглянул на таинственные закорючки на белом листе бумаги, но не смог сдержать своей ярости.

– Масса! – тихо сказал он. – Я собирался выкупить всех нас! Теперь я все потерял, а вы отправляете меня за океан, разлучаете с женой и детьми. Как вы можете не освободить их, а не только меня, когда я вернусь?

Глаза массы Ли сузились от злости:

– Не смей указывать, что мне делать, парень! Не моя вина, что ты потерял свои деньги! Я и без того предложил тебе слишком много! С вами, ниггерами, одна морока! Следи за языком! – Лицо его побагровело. – Если бы ты не прожил здесь всю жизнь, я бы немедленно продал твою задницу!

Джордж посмотрел на него и покачал головой:

– Если бы моя жизнь что-то значила для вас, масса, вы никогда не сделали бы этого со мной!

Лицо массы окаменело.

– Собирайся! Ты уезжаешь в Англию в субботу.

Глава 104

С отъездом Цыпленка Джорджа удача отвернулась от массы Ли. Его финансовое положение продолжало ухудшаться. Сначала он приказал Джорджу-младшему ухаживать за петухами так же, как это делал его отец. Но к концу всего третьего дня масса обнаружил, что поилки молодых петушков пусты. Осыпая ругательствами и угрозами неуклюжего и медлительного Джорджа-младшего, мистер Ли прогнал его. Заменил его на птичнике девятнадцатилетний Льюис. Теперь, готовясь к оставшимся боям сезона, массе Ли приходилось большую часть работы выполнять самому – Льюис просто ничего не знал. Он сопровождал массу на местные бои. В такие дни вся семья собиралась вечером послушать новости.

Льюис постоянно говорил, что птицы массы большую часть боев проигрывают. Через какое-то время люди стали открыто говорить, что Том Ли пытается занимать деньги, чтобы делать ставки.

– Мало кто хочет разговаривать с массой. От него отмахиваются и бегут как от чумы.

– Чума и есть, – сказала Матильда. – Все знают, что теперь он беден.

– Белая шваль – он всегда таким и был, – резко произнесла сестра Сара.

Рабы знали, что масса Ли стал сильно пить. Он прикладывался к бутылке почти каждый день, между ссорами с миссис Ли.

– Этот старик никогда еще не был так зол! – как-то вечером говорила мисс Малица собравшимся на дворе ниггерам. – Он бродит по дому, орет и шипит как змея! Бросается на миссис, стоит ей лишь посмотреть на него. А когда он уезжает, она целыми днями плачет и слышать не хочет про его петухов!

За время, прошедшее с отъезда Джорджа, Матильда совершенно обессилела от слез и молитв. Она посмотрела на дочерей-подростков и шестерых сильных, взрослых сыновей – трое из них уже женились, и у них были дети. Потом ее взгляд вернулся к кузнецу Тому – словно она хотела, чтобы он что-то сказал. Но заговорил не Том, а Лили Сью, беременная жена Верджила – она жила на плантации Карри и приехала их навестить. В голосе ее явственно слышался страх:

– Я не знаю вашего массу так же хорошо, как вы, но чувствую, что он собирается сделать что-то ужасное – для всех нас…

Повисла тяжелая тишина. Никто не решался высказать свои предчувствия – по крайней мере, вслух.

На следующее утро после завтрака мисс Малица прибежала из кухни большого дома в кузницу.

– Масса велел седлать его лошадь и привести ее ко входу, Том, – пробормотала она со слезами на глазах. – И поспеши, потому что он только что страшно разругался с бедной старой миссис.

Том, не говоря ни слова, привел оседланную лошадь и привязал ее к столбу. Он уже собирался возвращаться в кузницу, когда в дверях показался масса Ли. Лицо его побагровело от выпивки. С трудом взгромоздившись на лошадь, он пустил ее в галоп.

Из полуоткрытого окна до Тома доносились рыдания миссис Ли. Казалось, сердце ее разрывается. Смутившись, Том поспешил через задний двор в кузницу и принялся затачивать старый плуг. И тут снова появилась мисс Малица.

– Том, – сказала она, – похоже, масса пытается себя прикончить! Он ведет себя как раньше, а ведь ему уже почти восемьдесят.

– Хотите знать правду, мисс Малица? – ответил Том. – Думаю в конце концов ему это удастся!

Масса Ли вернулся ближе к вечеру. Вместе с ним приехал еще один белый. Мисс Малица из кухни и Том из кузницы видели, что они не спешиваются и не идут в большой дом, чтобы освежиться и выпить – хотя все гости всегда поступали именно так. Масса со своим гостем направились к птичнику. Примерно через полчаса Том и мисс Малица увидели, что гость быстро скачет назад, один, держа под мышкой перепуганную курицу. Том вышел из кузницы и успел заметить ярость и злобу на лице всадника.

Тем вечером черные, как всегда, собрались под каштаном, и Льюис рассказал им, что случилось.

– Я услышал, как кто-то скачет, и решил, что масса хочет дать мне новую работу, а у меня и без того дел было достаточно. Поэтому я спрятался за кустами, откуда все видно и слышно.

Они долго торговались, а потом сошлись на сотне долларов за курицу, высиживающую яйца. Гость отсчитал деньги, масса пересчитал их и положил в карман. А потом они разругались, потому что гость сказал, что яйца тоже входят в сделку. А масса начал кричать как безумный! Он побежал, схватил курицу и собственной ногой растоптал все яйца! Они стали драться, а потом гость схватил курицу, вскочил на лошадь и заорал, что свернул бы массе шею, если бы он не был таким глубоким стариком!

Беспокойство черных нарастало с каждым днем. По ночам почти никто не спал. Все боялись того, что сулит им следующий день. Летом и осенью 1855 года после каждой дикой выходки массы, при каждом его отъезде и возвращении, все невольно обращали взгляды на двадцатидвухлетнего кузнеца Тома, словно ища у него поддержки. Но Том ничего не мог сделать. К ноябрю, который выдался довольно холодным, с шестидесяти пяти акров удалось собрать хороший урожай хлопка и табака. Все знали, что это можно продать за приличные деньги. В субботу на закате Матильда дождалась, когда кузницу покинет последний клиент, и поспешила к сыну. По выражению лица матери Том сразу понял, что она что-то задумала.

– Что случилось, мамми? – спросил он, заливая огонь в печи.

– Я вот что подумала, Том. Вы шестеро уже совсем взрослые. Ты не самый старший, но я твоя мамми и точно знаю, что у тебя самая разумная голова. Ты еще и кузнец, а они простые работники в поле. Похоже, тебе придется стать главой семьи, пока твоего отца нет дома… вот уже восемь месяцев… – Матильда запнулась, но потом все же добавила: – Пока он не вернется.

Том был изумлен. Всю жизнь он был самым сдержанным и незаметным в семье. Хотя и он, и его братья родились и выросли на плантации массы Ли, он никогда не был близок с ними – отчасти потому, что несколько лет провел в обучении у кузнеца, а вернулся уже взрослым мужчиной. Он жил в собственной хижине при кузнице, а братья его работали в поле. Но он мало общался с Верджилом, Эшфордом и Джорджем-младшим по другим причинам. Верджилу исполнилось уже двадцать шесть. Он все свободное время проводил на соседней плантации со своей женой Лили Сью и недавно родившимся сыном Урией. Двадцатипятилетнего Эшфорда Том всегда недолюбливал. Они старались избегать друг друга. В последнее время Эшфорд был особенно мрачен. Он хотел жениться, но масса его девушки категорически это запретил, назвав Эшфорда «спесивым ниггером». Двадцатичетырехлетний Джордж-младший стал настоящим толстяком. Он ухаживал за кухаркой с соседней плантации, вдвое его старше, и все подтрунивали над ним, что он ищет не жену, а того, кто сможет его прокормить.

Слова Матильды о том, что она видит в нем главу семьи, удивили Тома еще больше, поскольку она явно хотела, чтобы он стал их посредником в общении с массой Ли. Но Том сознательно старался свести все общение с хозяином к минимуму. С того момента, когда было куплено оборудование для кузницы, масса проникся уважением к сдержанному, работящему Тому, явно знающему свое кузнечное дело. Поток клиентов в кузницу плантации Ли не иссякал. За работу Тома они расплачивались с массой в большом доме, и каждое воскресенье хозяин выдавал Тому два доллара.

Том вообще не любил много разговаривать с кем бы то ни было. Чаще всего он был погружен в собственные мысли. Никто и не догадывался, что уже два года Том обдумывает слова отца о возможностях, открывающихся перед свободными черными на Севере. Он все чаще думал о том, что семье не следует пытаться скопить деньги, чтобы выкупить свою свободу, а нужно тщательно спланировать бегство на Север. Впрочем, от этой идеи пришлось отказаться – бабушке Киззи было уже за шестьдесят, а сестре Саре и мисс Малице, которых он тоже считал своей семьей, перевалило за семьдесят. Он чувствовал, что эти трое быстрее всех согласятся бежать, но сильно сомневался, что кто-то из них переживет столь рискованное и тяжелое испытание.

Недавно Том подумал, что потери массы на последних петушиных боях оказались гораздо больше, чем он всем говорит. Том внимательно следил за массой. Он заметил, что масса Ли с каждым днем и каждой опустошенной бутылкой становится все более вялым, осунувшимся и старым. Но самым тревожным сигналом стало то, что, по словам Льюиса, масса продал не меньше половины своих петухов, которых разводил почти полвека, тщательно подбирая и скрещивая самых лучших.

Настало Рождество. Наступил новый 1856 год. Тяжелая тоска охватила не только черных, но и всю плантацию. Ранней весной к большому доме подъехал другой всадник. Поначалу мисс Малица приняла его за очередного покупателя петухов. Но заметив, что масса встречает его совсем не так, насторожилась. Масса улыбался, говорил о пустяках. Он приказал Джорджу-младшему накормить и напоить лошадь и поставить ее в конюшню на ночь, а затем приветливо проводил гостя в дом.

Еще до того как мисс Малица начала подавать ужин в большом доме, черные собрались под каштаном, исполненные страха.

– Что это за человек?

– Я никогда его прежде не видел!

– Масса в последнее время себя так не вел.

– Что его сюда принесло?

Все с тревогой ждали появления мисс Малицы.

– При мне они ни о чем таком не говорили, – сказала она. – Наверное, все дело в старой миссис. Но все равно, мне не нравится, как выглядит этот тип! Я много таких видела – глазки бегают, а сам притворяется!

Черные пристально следили за окнами большого дома. По движению ламп стало ясно, что миссис Ли покинула мужчин в гостиной и поднялась к себе в спальню. Лампа в гостиной все еще горела, когда последние черные сдались и разошлись по хижинам, страшась утра.

Матильда отозвала кузнеца Тома в сторону еще до завтрака.

– Том, у меня не было времени вечером поговорить с тобой наедине, да и пугать всех до смерти не хотелось. Но Малица слышала, что массе нужно платить по закладным на дом, а она отлично знает, что у них нет ни пенни! Я нутром чую, что этот белый – торговец ниггерами!

– Я тоже, – просто ответил Том и замолчал. – Мамми, может быть, у другого массы нам будет лучше? Конечно, если мы сможем остаться вместе – вот что меня тревожит больше всего.

Из хижин стали выходить другие, и Матильда быстро убежала, чтобы никого не тревожить этим разговором.

Миссис Ли сказала мисс Малице, что у нее болит голова и завтракать она не будет. Масса и его гость плотно поели, а потом стали прогуливаться по двору, оживленно беседуя. Они обошли весь дом, хозяйственный двор и дошли до кузницы, где Том накачивал самодельные меха. Желтые искры летели из печи, где нагревались два плоских листа железа, из которых он собирался сделать дверные петли. Несколько минут мужчины стояли и наблюдали, как Том длинными щипцами хватает красные листы железа и кидает на наковальню. Он умело прижал их к пруту, закрепленному на наковальне, сформировал проем для петель и проделал три отверстия для винтов. Потом взялся за холодный короткий резец и любимый самодельный молоток весом в четыре фунта. Придавая петлям форму, заказанную клиентом, он словно не замечал присутствия наблюдателей.

– Он хороший кузнец, на мой взгляд, – как бы невзначай заметил масса Ли.

Его гость что-то согласно буркнул. Обойдя всю кузницу, он изучил образцы работ, свисавшие с гвоздей и крючков, а потом обратился прямо к Тому:

– Сколько тебе лет, парень?

– Скоро будет двадцать три, сэр.

– А сколько у тебя детей?

– Я еще не женат, сэр.

– Такому большому и крепкому парню не нужна жена, чтобы заделать детей!

Том ничего не ответил, подумав о том, сколько детей белых мужчин живут теперь в хижинах рабов.

– Может быть, ты из религиозных ниггеров?

Том чувствовал, что мужчина пытается разговорить его не без причины – почти наверняка приценивается к нему, чтобы купить. Он ответил, стараясь говорить спокойно:

– Думаю, масса Ли сказал вам, что мы здесь живем семьей: моя мамми, бабушка, братья и сестры. Мы все верим в Господа и знаем Библию, сэр.

Мужчина подозрительно прищурился:

– И кто же из вас читает Библию остальным?

Том не собирался говорить зловещему незнакомцу, что и бабушка его, и мамми умеют читать.

– Мы все росли, слушая Писание, и теперь многое помним наизусть, сэр.

Мужчина явно расслабился и вернулся к прежней теме:

– Как думаешь, справишься с кузницей на большой плантации?

Том чуть было не взорвался, почувствовав, что вопрос о его продаже уже решен. Но ему нужно было убедиться, что и семья его тоже является частью сделки. Гнев его достиг предела, но он все же сдержался:

– Сэр, мы все можем выращивать урожай и делать все, что нужно на плантации…

Масса и его гость, не говоря больше ни слова, направились к полям. И тут из кухни прибежала мисс Малица.

– Что они говорили, Том? Миссис от меня глаза прячет!

Стараясь сдержаться, Том ответил:

– Похоже, мисс Малица, он собирается продать, может быть, всех нас, а может, только меня одного.

Мисс Малица заплакала. Том осторожно погладил ее по плечу:

– Мисс Малица, не нужно плакать! Я уже говорил мамми, что на новом месте может быть лучше, чем здесь…

Но как Том ни старался, старая кухарка плакать не перестала.

Вечером все вернулись с поля мрачными и подавленными. Женщины не переставали плакать. Все пытались рассказать, как масса и его гость наблюдали за ними за работой и чужак задавал всем вопросы. Никто не сомневался, что речь идет о продаже.

Ночью, когда трое белых из большого дома не могли слышать криков ужаса и страдания из хижин рабов, семнадцать черных дали волю своему горю. Уже не только женщины, но и мужчины хватали и обнимали друг друга, понимая, что могут расстаться навсегда. Все неудержимо плакали.

– Господи, защити нас от этого зла! – с пронзительными криками молилась Матильда.

На следующее утро Том позвонил в утренний колокол с тяжелым предчувствием.

Старая мисс Малица проковыляла мимо него к большому дому – пора было готовить завтрак. Но уже через десять минут она вернулась к хижинам. Лицо ее было залито слезами.

– Масса велел никому никуда не ходить. Когда он закончит завтракать, все должны собраться здесь…

Напуганные черные собрались, где было приказано. Даже старого и больного дядюшку Помпея вынесли из хижины…

Масса Ли и его гость вышли из-за дома. По нетвердой походке массы все поняли, что он напился еще сильнее, чем обычно. Белые остановились в четырех ярдах перед собравшимися черными. Масса заговорил – громко, зло и невнятно.

– Вы, ниггеры, всегда суете нос в мои дела, так что для вас не новость, что эта плантация доживает последние дни. Вы стали тяжким грузом, и я больше не могу его нести. Я собираюсь продать этому джентльмену…

Раздались крики горя и ужаса. Второй мужчина сделал резкий жест рукой:

– Молчать! Я уже сыт этим по горло со вчерашнего вечера! – Он внимательно смотрел на черных, пока они не успокоились. – Я не простой работорговец. Я представляю самую крупную и лучшую фирму в этом деле. У нас есть отделения в Ричмонде, Чарлстоне, Мемфисе и Новом Орлеане – и корабли для перевозки ниггеров…

Матильда не смогла сдержаться и выкрикнула:

– Вы продаете нас всех, масса?

– Я велел молчать! Все узнаете в свое время! Скажу вам, что ваш масса – истинный джентльмен, как и замечательная леди из большого дома, что все глаза выплакала из-за ваших черных шкур. Они могли бы получить больше денег, продавая вас по отдельности, намного больше! – Он бросил взгляд на всхлипывающих Киззи-младшую и Мэри: – Вы, девки, уже можете рожать младенцев, и стоили бы по четыреста долларов. – Он перевел взгляд на Матильду: – Хотя ты довольно стара, но мне сказали, ты умеешь готовить. На Юге хорошая кухарка стоит двенадцать-пятнадцать сотен. – Торговец посмотрел на Тома: – Цены выросли, и за такого хорошего кузнеца нетрудно получить двадцать пять сотен, а то и три тысячи, если кто-то захочет сделать на тебе бизнес, как здесь. – Он обвел глазами пятерых братьев Тома, которым было от двадцати до двадцати восьми лет. – Да и вы, полевые жеребцы, могли бы стоить от девяти сотен до тысячи по отдельности. – Торговец помолчал, чтобы произвести наибольший эффект. – Но вам, ниггеры, чертовски повезло! Ваша миссис настояла на том, чтобы вас продали всех вместе, и масса согласился с ней!

– Спасибо, миссис! Спасибо, Иисус! – воскликнула бабушка Киззи.

– Слава Богу! – пронзительно выкрикнула Матильда.

– МОЛЧАТЬ! – сердито рявкнул торговец. – Я изо всех сил пытался их переубедить, но мне не удалось. А у меня есть покупатели – табачная плантация недалеко отсюда! Рядом с железнодорожной компанией Северной Каролины, в округе Аламанс. Им нужна семья ниггеров, которые не будут причинять хлопот, не попытаются бежать и все такое… И которые все умеют… Вас не выставят на аукцион. Мне сказали, что вас не придется заковывать и никаких проблем вы мне не причините! – Он холодно посмотрел на черных: – Итак, с этого момента вы все – мои ниггеры, пока я не доставлю вас на место. Даю вам четыре дня на сборы. В субботу утром мы поедем в округ Аламанс на повозках.

Первым опомнился Верджил:

– А как же моя жена Лили Сью и ребенок на плантации Карри? Вы их тоже покупаете, сэр?

– А наша бабушка? – спросил Том. – А сестра Сара, мисс Малица и дядюшка Помпей? Они тоже поедут с нами?

– Нет! – отрезал торговец. – Я не собираюсь покупать каждую девку, с которой спал какой-то ниггер, только чтобы он не чувствовал себя одиноким! А эти старухи еле ходят, не то чтобы работать! Их никто не купит! Но мистер Ли достаточно добр – он позволил им остаться здесь.

Снова раздались восклицания, рыдания, стоны. И тут бабушка Киззи подскочила прямо к массе Ли и буквально выплюнула ему в лицо:

– Ты выслал собственного сына, а теперь разлучаешь меня с внуками!

Масса Ли быстро отвел глаза, бабушка Киззи осела на землю. Молодые, крепкие руки подхватили и поддержали ее. Старая мисс Малица и сестра Сара кричали буквально в унисон:

– Они – это вся моя семья, масса!

– И моя, масса! Мы пятьдесят лет прожили вместе!

Дряхлый дядюшка Помпей просто сидел, не в силах подняться. Слезы струились по его щекам. Он смотрел куда-то в пустоту, и губы его шевелились в беззвучной молитве.

– МОЛЧАТЬ! – снова рявкнул торговец. – Последнее предупреждение! Вы быстро узнаете, что я умею обращаться с ниггерами.

Том нашел взглядом массу Ли и посмотрел ему прямо в глаза, а потом хрипло произнес:

– Масса, нам жаль, что от вас отвернулась удача. Мы знаем, что вы ни за что не продали бы нас…

Масса Ли посмотрел на него почти с благодарностью, но быстро опустил глаза. Расслышать его слова было трудно.

– Я ничего не имею против всех вас, парень… Вы все были хорошими ниггерами. И почти все вы родились и выросли на моей плантации.

– Масса, – осторожно начал Том, – если в округе Аламанс не примут наших стариков, вы позволите мне купить их у вас? Этот человек сказал, что они много не стоят, а я заплачу вам хорошую цену. Я буду на коленях умолять нового массу дать мне больше работы, может быть, для железной дороги. И мои братья тоже будут работать, сэр… – Том почти умолял, слезы струились по его щекам. – Масса, мы будем отправлять вам каждый заработанный цент, пока не выплатим все за бабушку и этих троих. Они для нас больше, чем просто семья. Мы всегда жили вместе, и мы так хотим остаться вместе, масса…

Масса Ли окаменел. Но потом все же сказал:

– Хорошо! Давайте мне по триста долларов за каждого и забирайте! – И пока все не начали кричать, рявкнул: – Молчать! Они останутся здесь, пока деньги не будут у меня в руках.

Среди стонов и слез Том громко сказал:

– Мы ожидали от вас большего, масса, если вспомнить все…

– Забирай их, торговец! – крикнул мистер Ли, развернулся на каблуках и зашагал к большому дому.

В охваченной горем деревне рабов бабушку Киззи утешали все, даже старая мисс Малица и сестра Сара. Бабушка сидела в кресле-качалке, которую сделал для нее Том. Все обнимали, целовали ее, утирали ей слезы и проливали на нее собственные. Плакали все.

Но бабушка откуда-то нашла силы и смелость хрипло выкрикнуть:

– Не плачьте! Мы все – Сара, Малица, я и Помпей – будем ждать Джорджа! Он скоро вернется – его же отправили на два года. Если у него не будет денег, чтобы выкупить нас, то Том и вы, мальчики, уже накопите достаточно…

Эшфорд залился слезами:

– Да, бабушка, мы обязательно накопим!

Она слабо улыбнулась ему, потом всем остальным.

– Ничего, все образуется… У вас будут дети. Если я не увижу их, не забудьте рассказать им о моих родителях, о мамми Белл и африканском паппи Кунте Кинте! Он будет прапрадедом для ваших детей! Слушайте меня! Расскажите им обо мне, о моем Джордже и о себе тоже! О том, как мы оказались у разных масс. Расскажите детям обо всем – они должны знать, кто мы такие!

– Мы расскажем…

– Мы никогда не забудем, бабушка.

Бабушка Киззи вытерла слезы тем, кто стоял рядом.

– А теперь ТИХО! Все будет хорошо! Тихо, говорю вам! Вы обязательно вытащите меня отсюда!

Прошло четыре дня. Те, кому суждено было уехать, собирали вещи. И вот настало утро субботы. Ночью почти никто не спал. Не в силах сказать ни слова, они пожимали друг другу руки, обнимались и со страхом ждали восхода. Наконец прибыли повозки. Один за другим уезжавшие подходили обнять тех, кто оставался.

– А где дядюшка Помпей? – спросил кто-то.

– Бедный старик сказал мне, что не вынесет этого… – ответила мисс Малица.

– Я побегу поцеловать его! – воскликнула Киззи-младшая и кинулась к хижине.

И тут же они услышали ее крик:

– О НЕТ!

Даже те, кто уже поднялся на повозки, спрыгнули и бросились за ней. Старик сидел в своем кресле. Он был мертв.

Глава 105

На новой плантации семья получила возможность сесть и поговорить лишь в следующее воскресенье, когда мистер и миссис Мюррей отправились в экипаже на церковную службу.

– Не хочу судить слишком скоро, – сказала Матильда, оглядывая детей, – но всю неделю мы с миссис Мюррей много разговаривали на кухне, пока я готовила. Должна сказать, что она и новый масса показались мне добрыми христианами. Думаю, нам всем будет здесь лучше – вот только паппи ваш еще не вернулся, и бабушка, и все остальные пока еще у массы Ли. – Еще раз посмотрев на детей, она спросила: – Ну а вы что видели и слышали? Что вы думаете?

– Похоже, этот мистер Мюррей мало что знает о фермерстве и о том, как быть массой, – заметил Верджил.

Матильда перебила его:

– Это потому, что они городские! Они жили в Берлингтоне, а потом его дядя умер и оставил им эту ферму по завещанию.

– При каждом случае он говорил, что ищет белого надсмотрщика, чтобы присматривал за нами. А я твердил, что ему не нужно тратить лишние деньги – на них он сможет купить пять или шесть работников. Я сказал, что, если он даст нам возможность, мы и сами вырастим ему хороший урожай.

– Я не останусь здесь, если за каждым нашим шагом будет следить надсмотрщик из белой швали! – резко крикнул Эшфорд.

Укоризненно посмотрев на брата, Верджил продолжил:

– Масса Мюррей сказал, что посмотрит, как мы справляемся. – Он помолчал. – Я умолял его купить мою Лили Сью и ребенка у массы Карри и привезти их сюда. Сказал, что Лили Сью будет работать усерднее, чем любой, кого он купит. Масса ответил, что подумает, но, купив нас, им уже пришлось заложить большой дом. Все зависит от того, насколько удачно удастся продать табак в этом году. – Верджил снова помолчал. – Поэтому мы должны стараться изо всех сил! Другие белые твердят им, что ниггеры плохо работают сами по себе. Пусть он увидит, что мы умеем работать, иначе у нас появится белый надсмотрщик. – Посмотрев на недовольного Эшфорда, Верджил добавил: – Будет лучше, если я стану кричать на вас, когда появится масса Мюррей! Но вы должны понимать, почему я это делаю!

– Заткнись! – взорвался Эшфорд. – Ты всегда хотел стать любимчиком у массы!

Том напрягся, но сделал вид, что не обратил внимания на слова Эшфорда. Верджил же поднялся и ткнул в брата натруженным, мозолистым пальцем:

– Парень, скажу тебе откровенно, не стоит нарываться! Потому что ты напросишься на серьезные неприятности! Если бы это было мое дело, то кого-то из нас здесь уже не было бы!

– Тихо! Оба прекратили немедленно! – пригрозила Матильда.

Она сурово посмотрела на обоих сыновей, потом прямо на Эшфорда, а потом перевела взгляд на Тома, ожидая, что он поможет ей разрешить возникшую напряженность.

– Том, я много раз видела, как вы разговаривали с массой Мюрреем, пока ты устраивал кузницу. Что думаешь?

Том ответил медленно и серьезно:

– Я тоже думаю, что здесь нам будет лучше. Но все зависит от того, как мы сами себя поведем. Я тоже не считаю массу Мюррея злым. Согласен с Верджилом: у него нет опыта в сельском хозяйстве, и он боится доверять нам. Более того, он боится, что мы примем его за простака, поэтому-то и старается казаться более суровым, чем является на самом деле. Отсюда и разговоры про надсмотрщика. – Том помолчал. – Похоже, мамми наладила общение с миссис. Нам же нужно показать массе, что ему лучше будет положиться на нас.

Все одобрительно загудели. В голосе Матильды прозвучала радость от более-менее радужных перспектив на будущее.

– Что ж, тогда давайте работать. Нам нужно убедить массу Мюррея купить Лили Сью и маленького Урию. С нашим паппи мы ничего не можем сделать – нужно просто ждать. Когда-нибудь он появится.

Младшая Мэри хихикнула:

– В развевающемся зеленом шарфе и черном котелке!

– Именно. – Матильда улыбнулась дочери и продолжила: – Да, я еще не сказала про бабушку, Сару и Малицу. Миссис Мюррей пообещала мне помочь с этим. Я рассказала ей, как мы страдали из-за того, что нам пришлось покинуть их. Господи! Миссис плакала так же, как я! Она сказала, что не сумеет уговорить массу Мюррея купить трех совсем старых женщин, но твердо пообещала, что упросит мужа позволить Тому брать заказы – и вам, мальчики, тоже. Так что все должны помнить, что мы работаем не просто на другого массу – мы трудимся, чтобы снова объединить нашу семью.

Вот так семья встречала весну 1856 года. Матильда завоевала доверие и симпатию миссис и массы Мюррей. Они почувствовали и оценили ее преданность и искренность, прекрасную готовку и великолепные качества домохозяйки. Масса заметил, как Верджил подстегивает братьев и сестер и управляет ими на табачных полях. Он видел, что Том привел плантацию в идеальное состояние. Масса оценил мастерство молодого кузнеца. Том починил практически всю домашнюю утварь, превратил старый, ржавый металлолом в прекрасные орудия труда, функциональные и декоративные предметы домашнего обихода.

Почти каждое воскресенье, если только Мюрреи не отправлялись куда-то сами, к ним в гости приезжали соседи и старые друзья из Берлингтона, Грэма, Хоу-Ривера, Мебейна и других соседних городков. Показывая гостям большой дом и двор, Мюрреи всегда с гордостью демонстрировали образцы работ Тома. И не-многие гости удерживались, чтобы не попросить у массы позволения заказать что-то у Тома для них. Масса Мюррей всегда соглашался. Постепенно изделия Тома распространились по всему округу Аламанс. О нем пошла хорошая молва, и миссис Мюррей не пришлось просить мужа найти для него дополнительную работу. Вскоре в кузницу потянулись рабы, молодые и старые. Они приезжали на мулах или приходили пешком и приносили сломанные орудия и другие предметы, чтобы Том их починил. Некоторые белые рисовали декоративные предметы, которые хотели бы иметь дома. Иногда клиенты просили, чтобы масса Мюррей выписал Тому подорожную, и тогда кузнец отправлялся на муле на соседние плантации и в другие города, чтобы починить или сделать что-то на месте. К 1857 году Том уже работал от рассвета до заката каждый день, кроме воскресенья. Теперь он делал столько же, сколько и его учитель, мистер Исайя, а то и больше. Клиенты платили массе Мюррею в большом доме или в церкви. За одну подкову для лошади, мула или быка он получал четырнадцать центов, тридцать семь центов за новый обод для повозки, восемнадцать центов за починку сломанных вил и шесть центов за заточку мотыги. Цены за декоративные изделия по личному заказу оговаривались отдельно. Пять долларов масса Мюррей получил за починку красивых кованых ворот, украшенных дубовыми листьями. Каждое воскресенье масса Мюррей отдавал Тому по десять центов с каждого заработанного им доллара. Поблагодарив массу, Том отдавал деньги Матильде, а она прятала их в стеклянную банку и закапывала в таком месте, о котором знали только они вдвоем.

Работа в поле заканчивалась по субботам после обеда. Киззи-младшая и Мэри, которым исполнилось девятнадцать и семнадцать лет, быстро мылись, туго заплетали короткие непокорные косички и до блеска натирали свои мордашки воском. Потом они натягивали свои лучшие, тщательно отглаженные и накрахмаленные платьица и появлялись у кузницы. Одна несла кувшин с водой или лимонадом, а другая флягу из тыквы. Когда брат утолял жажду, они гостеприимно предлагали воду рабам, которых хозяева присылали к Тому за заказами, которые он обещал выполнить к выходным. Том со смущением видел, что особое внимание сестры всегда уделяют самым симпатичным и молодым мужчинам. И его не удивило, когда в один из субботних вечеров он услышал, как Матильда резко выговаривает дочерям:

– Я не слепая! Я вижу, как вы крутите хвостом перед мужчинами!

Киззи-младшая за словом в карман не лезла:

– Мамми, мы же женщины! И мы не видели никаких мужчин у массы Ли!

Матильда что-то заквохтала, чего Том не разобрал, но ему показалось, что мать не так уж и злится, как хочет показать. И он убедился в этом, когда вскоре Матильда сказала ему:

– Похоже, ты позволяешь этим девицам крутить хвостом прямо под твоим носом! Последи хотя бы, чтобы они положили глаз на приличных мужчин! Ты-то их лучше знаешь.

К изумлению всей семьи, первой о своем желании «прыгнуть через щетку» объявила не бойкая Киззи-младшая, а скромница Мэри. Она выбрала конюха с плантации возле городка Мебейн.

– Уговори массу продать меня на плантацию Никодемуса! Я знаю, ты можешь, мамми, – умоляла она Матильду. – Мы хотим жить вместе!

Но Матильда только проворчала что-то невнятное, и Мэри ушла вся в слезах.

– Господи, Том, я просто не знаю, что делать! – жаловалась Матильда сыну. – Я рада за девочку, я вижу, что она счастлива! Но мне ненавистна одна мысль о том, что кого-то из нас снова продадут.

– Ты ошибаешься, мамми! И сама это понимаешь! – ответил Том. – Я тоже не хотел бы жениться на ком-то из другого места. Посмотри, что случилось с Верджилом. Он с ума сходит из-за Лили Сью. Нас продали, а она осталась там.

– Сынок, даже не говори мне о женитьбе на ком-то, кого можешь никогда больше не увидеть! Сколько раз я смотрела на вас и думала, что у меня хотя бы муж рядом… – Матильда запнулась. – А Мэри… Я думаю не о ней, а о нас всех. Ты столько работаешь, что, наверное, не замечаешь, но по воскресеньям твоих братьев здесь и не видно. Остаетесь только вы с Верджилом. А остальные гуляют напропалую…

– Мамми, – перебил ее Том, – мы все взрослые мужчины!

– Это ты взрослый! – парировала Матильда. – Я не об этом говорю! Похоже, наша семья рассыпается, хотя мы так старались держаться вместе!

Они замолчали. Том пытался придумать, чем бы утешить мать. Он чувствовал, что ее раздражительность и непривычная подавленность связаны с тем, что прошло уже много месяцев с того времени, когда их отец должен был вернуться. Ей было трудно смириться с тем, что приходится жить без мужа…

Том никак не ожидал вопроса Матильды:

– А когда ты женишься?

– Не думал об этом. – Том смутился, помолчал и сменил тему: – Я думаю, как выкупить бабушку, сестру Сару и мисс Малицу. Мамми, сколько примерно мы накопили?

– Не примерно! Я скажу тебе точно! С теми двумя долларами и четырьмя центами, что ты дал мне в прошлое воскресенье, получается восемьдесят семь долларов и пятьдесят два цента.

Том покачал головой:

– Мне нужно работать больше…

– Это Верджилу и остальным нужно работать больше!

– Не вини их! Работу в поле найти трудно. Многие нанимают свободных ниггеров, готовых костьми лечь за двадцать пять центов в день. Это я должен делать больше! Бабушка, сестра Сара и мисс Малица – их годы уходят!

– Твоей бабушке сейчас ровно семьдесят, а Саре и Малице уже под восемьдесят.

Неожиданно в голову Матильде пришла странная мысль, лицо ее приобрело отсутствующее выражение.

– Том, знаешь, что я вспомнила? Твоя бабушка говорила, что ее африканский паппи считал свой возраст, бросая маленькие камешки в тыквенную флягу. Помнишь, как она это рассказывала?

– Да, мамми, помню. А сколько ему было лет?

– Никогда не слышала – по крайней мере, не помню. – Потом она с удивлением добавила: – Если бабушке Киззи уже семьдесят, то ее паппи давно в другом мире. И мамми тоже… Бедные души!

– Да, – вздохнул Том. – Иногда я думаю, как они выглядели. Я столько слышал о них…

– Я тоже, сынок. – Матильда выпрямилась в своем кресле. – Но вернемся к твоей бабушке, Саре и Малице. Каждый вечер я на коленях молю Господа не оставить их! Я каждый день молюсь, чтобы твой паппи вернулся с кучей денег в кармане и выкупил их! – Матильда рассмеялась. – И когда-нибудь мы все соберемся вместе и будем свободными как птицы!

– Я бы тоже не прочь это увидеть! – усмехнулся Том.

Они замолчали, погрузившись в свои мысли. Том подумал, что сейчас подходящий момент, чтобы доверить матери то, о чем он никогда и никому не говорил, но о чем постоянно думал.

Он решил воспользоваться вопросом матери.

– Мамми, вот ты спрашивала, не собираюсь ли я жениться…

Матильда так и подскочила, лицо ее просияло.

– Да, сынок!

Том обругал себя за поспешность. Он не знал, как продолжить, но все же решился.

– Ну я тут встретил девушку, и мы немного поболтали…

– Господь всемогущий, Том! Кто она?

– Ты ее не знаешь! Ее зовут Ирена или Рени, она принадлежит массе Эдвину Холту, работает в большом доме.

– Богатому массе Холту, у которого хлопковая фабрика на Аламанс-Крик?!

– Ну да…

– И ты делал для их большого дома красивые решетки на окна?

– Да… – тихо ответил Том.

Он был похож на мальчишку, которого застали за кражей печенья.

– Господи! – Матильда просто сияла. – Наконец-то мои молитвы услышаны! – Она вскочила с кресла и крепко обняла смутившегося сына. – Я так счастлива за тебя, Том! Так счастлива!

– Подожди! Подожди, мамми! – Высвободившись, Том усадил мать назад в кресло. – Я сказал лишь, что мы разговаривали.

– Сынок, ты всегда был самым молчаливым из моих сыновей – с того самого момента, как сделал первый вдох! Если уж ты разговаривал с ней, это многое значит!

– Но ты не должна никому даже словечком обмолвиться, мамми! Ты поняла? – Том сурово посмотрел на мать.

– Я знаю, что масса купит ее для тебя, сынок! Расскажи мне о ней, Том!

Матильде нужно было столько всего успеть… Она уже даже задумалась, какой торт испечь на свадьбу…

– Уже поздно, мне пора идти…

Но Матильда перехватила сына у дверей.

– Я так рада, что ты положил на кого-то глаз! Ты так долго ни на кого не смотрел! А ведь ты – лучший из моих сыновей!

Матильда никогда еще не была такой счастливой. Том сто лет не слышал ее смеха.

– Смотри, я старею! Становлюсь, как бабушка Киззи – хочу еще больше внуков!

Том с трудом протиснулся мимо нее. Уходя, он услышал, как она крикнула:

– Я проживу еще долго! Может, и правнуков дождусь!

Глава 106

Несколькими месяцами раньше мистер и миссис Мюррей вернулись домой из церкви, и масса почти сразу же велел Матильде позвать Тома.

Когда Том пришел, масса с нескрываемой радостью сказал, что мистер Эдвин Холт, хозяин хлопковой фабрики, прислал ему письмо. Миссис Холт недавно видела кованые изделия Тома, и они произвели на нее глубокое впечатление. Она нарисовала эскиз декоративных оконных решеток, и теперь они надеются, что Том выполнит их заказ и установит решетки в их доме Локуст-Гроув.

Получив от массы Мюррея подорожную, Том на следующее утро выехал на муле, чтобы посмотреть эскизы и замерить окна. Масса Мюррей просил не волноваться об оставленной работе и посоветовал лучшую дорогу – по Хоу-Ривер-роуд до Грэма, а оттуда по Грэм-роуд до церкви Белмонт, где нужно свернуть направо и проехать еще две мили. Красивый особняк Холтов не заметить невозможно.

Том благополучно добрался и сообщил о себе черному садовнику. Ему предложили подождать у крыльца главного входа. Вскоре появилась сама миссис Холт. Сказав, что ей очень понравились работы Тома, она показала свои эскизы. Он внимательно рассмотрел их – миссис Холт хотела иметь решетку, увитую виноградными листьями.

– Думаю, я смогу это сделать – по крайней мере, буду стараться изо всех сил, миссис, – сказал Том. – Но работа объемная и кропотливая. На нее уйдет не меньше двух месяцев.

Миссис Холт ответила, что такой срок ее вполне устраивает. Вручив Тому свои эскизы, она оставила его для замеров. Все окна нужно было измерить очень тщательно. Днем Том работал на верхнем этаже. Окна выходили на веранду. Он продолжал измерять, но почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Оглянувшись, Том увидел симпатичную девушку с тряпкой в руках. Она стояла и смотрела на него из соседнего открытого окна. На ней была скромная форма горничной, прямые черные волосы были собраны в большой пучок на затылке, а кожа отливала медью. Она спокойно встретила взгляд Тома и слегка улыбнулась. Только врожденная сдержанность помогла Тому скрыть внутреннюю дрожь. Спохватившись, он быстро снял шляпу и пробормотал:

– Здравствуйте, мисс.

– Здравствуйте, сэр! – ответила она, просияв улыбкой, и тут же скрылась.

По дороге на плантацию Мюрреев Том никак не мог выбросить девушку из головы, и это удивляло и беспокоило его. Лежа в постели той ночью, он вдруг вспомнил, что даже не спросил ее имени. Ему показалось, что ей девятнадцать-двадцать лет. Он долго не мог заснуть, а заснув, почти сразу же проснулся. Том терзал себя мыслями: такая красивая девушка наверняка уже замужем или у нее есть жених.

Сделать сами решетки из тщательно обработанных четырех плоских железных прутьев, закрепленных в прямоугольных рамах по размеру окон, было нетрудно. Том сделал их за шесть дней. А потом принялся вытягивать раскаленные добела железные прутья, доводя их до нужной толщины – не толще стебля плюща или жимолости. После этого стал нагревать их и гнуть, но результат его не удовлетворял. Том начал поутру бродить по лесу, рассматривая настоящие ветки и лианы, изучая их кривизну и сочленения. После этого результаты заметно улучшились.

Работа шла хорошо. Масса Мюррей каждый день объяснял раздраженным клиентам, что Том сейчас берется только за экстренную починку, потому что выполняет крупный заказ для мистера Эдвина Холта. После этого клиенты преисполнились еще большим уважением к мастеру. Масса и миссис Мюррей иногда заглядывали, чтобы посмотреть на работу, потом стали приводить с собой друзей. Порой сразу восемь – десять человек молча стояли в кузнице. Тому было по душе их спокойствие. Он вспоминал, как рабы, приходившие с заказами от своих хозяев, либо мрачно молчали, либо принимались болтать с другими черными. Но как только появлялись белые, все усмешки, перешептывания и разговоры рабов начинали казаться клоунскими. Том и раньше частенько стеснялся своего разговорчивого отца, Цыпленка Джорджа, в его котелке и зеленом шарфе.

Тому повезло – ему искренне нравилась его работа, и он уходил в свое кузнечное дело с головой, не замечая ничего вокруг. Он оставался в кузнице допоздна, пока не становилось так темно, что ничего не было видно. Работа настолько его увлекала, что он целыми днями не вспоминал о симпатичной служанке, которую встретил в доме Холтов. Но потом эти мысли обязательно возвращались.

Труднее всего было сделать листья – Том понял это сразу же, как только миссис Холт показала свои эскизы. И он опять отправился в лес. Он снова и снова нагревал небольшие кусочки металла, расплющивал их тяжелым молотком, а потом специальными ножницами вырезал большие листья в форме сердца. Такой тонкий металл легко было прожечь и испортить, если нагреть слишком сильно. Поэтому Том качал меха очень осторожно. Он клал раскаленные докрасна листочки металла на наковальню и принимался стучать по ним самым своим легким молотком с круглой головкой.

Потом он аккуратно наносил на листья прожилки и прикреплял их к стеблям. Ему нравилось, что все листья разные – в точности как в природе. На седьмой неделе непрерывной работы Том начал прикреплять стебли с листьями на готовые решетки.

– Том, они прямо как живые! – воскликнула Матильда, с восторгом глядя на работу сына.

Киззи-младшая была больше увлечена флиртом с тремя местными молодыми рабами, но все же тоже оценила труды брата. Даже братья Тома и их жены (одинокими оставались только Эшфорд и Том) стали смотреть на него с большим уважением. Масса и миссис Мюррей не скрывали своей радости и гордости – ведь им принадлежал такой искусный кузнец!

Наконец, погрузив решетки в повозку, Том отправился в поместье Холтов. Увидев готовую работу, миссис Холт даже в ладоши захлопала от радости. Она была так довольна, что позвала свою дочь-подростка и взрослых сыновей, которые как раз оказались дома. Решетки всем понравились, и никто этого не скрывал.

Том сразу же приступил к установке. Через два часа на нижнем этаже все было готово. Решетки одинаково понравились и самим Холтам, и их рабам. Том решил, что, услышав о восторгах миссис, все поспешили полюбоваться его работой сами. Но где она? Том всю голову сломал, думая о девушке. Один из сыновей Холта проводил его через роскошный вестибюль к пологой лестнице, ведущей на второй этаж, где решетки предстояло установить на окнах, выходящих на веранду.

Именно здесь Том встретил девушку в прошлый раз. Как бы узнать, кто она такая, где сейчас и каково ее положение, не выдав своей заинтересованности? Том уныло работал – он даже стал торопиться. Нужно все закончить и уехать, твердил он себе.

Том устанавливал решетку на третьем окне, когда за спиной раздались быстрые шаги. Он обернулся. В дверях стояла девушка. Она раскраснелась и даже задохнулась от спешки.

– Здравствуйте, мистер Мюррей!

Только сейчас Том понял, что она не знает про фамилию Ли – ведь теперь он принадлежал массе Мюррею. Он вежливо приподнял соломенную шляпу:

– Здравствуйте, мисс Холт…

– Я была в коптильне – следила за мясом, а потом услышала, что вы здесь. – Ее взгляд скользнул по последней решетке, которую осталось установить. – Оооо, какая красота! Миссис Эмили внизу только что говорила о вашей работе.

Том заметил на голове девушки платок, какие носят работницы в поле.

– Я думал, что вы служанка в доме…

Он никак не мог придумать, что сказать.

– Мне нравится заниматься разными делами, и мне позволяют, – ответила девушка, оглядываясь через плечо. – Я забежала на минутку. Пора возвращаться к работе – да и вам, наверное, тоже…

Нужно было узнать хотя бы ее имя! И Том спросил.

– Ирена, – ответила девушка. – Все зовут меня Рени. А вас как зовут?

– Том, – сказал он и замялся. Действительно, нужно было возвращаться к работе. Но он решил пойти ва-банк. – Мисс Ирена, а вы… вы встречаетесь с кем-нибудь?

Девушка смотрела на него так долго и пристально, что бедный Том окончательно смутился.

– Я всегда говорю откровенно, мистер Мюррей. Когда в прошлый раз вы смутились, я боялась, что вы вообще со мной никогда не заговорите.

Том чуть с веранды не свалился.

С того дня он стал просить у массы Мюррея подорожную на целое воскресенье – и разрешения воспользоваться повозкой. Родным он сказал, что собирает на дорогах металлолом, чтобы пополнить запасы железа в кузнице. И он действительно почти всегда находил что-то полезное, пока два часа ехал к Ирене и от нее.

У Холтов его всегда встречали с радостью и любовью, причем не только Ирена, но и все рабы.

– Ты такой скромник и такой умный! Люди любят таких! – откровенно говорила ему Ирена.

Обычно они уезжали в укромное место, где Том распрягал мула и выпускал его пастись на длинной привязи. А потом они отправлялись гулять. Ирена говорила, а Том слушал.

– Мой паппи индеец. Мамми говорит, что его зовут Хиллиан. Отсюда и странный цвет кожи. – Ирена не стала дожидаться вопросов. – Моя мамми сбежала от злого массы, а в лесу ее нашли индейцы. Они привели ее в свою деревню, там она сошлась с моим паппи, и родилась я. Я была совсем маленькой, когда на деревню напали белые люди. Они многих убили, схватили мою мамми и вернули массе. Мамми избили, и нас продали работорговцу. А потом масса Холт купил нас. Нам повезло, потому что они – хорошие люди. – Ирена прищурилась. – Ну чаще всего… Мамми стала прачкой – она стирала и гладила, но потом заболела и умерла. Это случилось четыре года назад. Я всю жизнь провела здесь. Мне восемнадцать, в Новый год исполнится девятнадцать. – Ирена посмотрела прямо на Тома. – А тебе сколько лет?

– Двадцать четыре, – ответил он.

Том рассказал ей про свою семью. Он сам и его родные мало что знали об этом районе Северной Каролины, куда их продали.

– А я знаю достаточно. Холты – важные люди, к ним почти все ездят в гости, а я прислуживаю – и уши у меня имеются.

Я слышала, что прапрадеды большинства белых в округе Аламанс приехали сюда из Пенсильвании задолго до войны за независимость. Тогда здесь никого не было, только индейцы сиссипоу. Некоторые называют их саксапоу. Но белые убивали их и прогнали за реку Саксапоу – единственное, что от них осталось. – Ирена поморщилась. – Мой масса говорит, что люди бежали за большую воду из-за тяжелых времен. В Пенсильвании оказалось столько народу, что англичане, управлявшие колониями, объявили цену на землю в этой части Северной Каролины по центу за акр, а то и дешевле. Масса вечно говорит про квакеров, шотландских и ирландских пресвитериан, немцев-лютеран. Все они в крытых повозках потянулись в долины Камберленд и Шенандоа. Масса говорит, что они проехали четыре сотни миль. Они купили всю землю, какую смогли, и начали рыть, расчищать и сажать – на небольших фермах они работали сами. Да и сейчас большинство белых в этом округе так и живет. Мало у кого есть ниггеры, да и больших плантаций немного.

В следующее воскресенье Ирена показала Тому хлопковую фабрику массы на Аламанс-Крик. При этом она была так горда, словно и фабрика, и вся семья Холтов принадлежали ей.

Том усердно работал в своей кузнице, с нетерпением ожидая каждого воскресенья. Его повозка катила вдоль длинных проволочных изгородей, окружавших поля кукурузы, пшеницы, табака и хлопка. Иногда встречались яблочные или персиковые сады. Он видел скромные домики фермеров. Проезжая мимо черных, которые обычно шли пешком, Том махал им рукой, и они махали в ответ. Том надеялся, что они понимают: если он предложит их подвезти, то не сможет остаться с Иреной наедине. Иногда он резко останавливался, спрыгивал и закидывал в повозку ржавый железный хлам, который приметил у обочины. Однажды Ирена его удивила. Она тоже спрыгнула и сорвала дикую розу.

– Я обожаю розы с самого детства, – объяснила она.

Встречая по дороге белых людей – в экипажах или верхом, – Том и Ирена замирали, но никто на них не обращал внимания. Том заметил, что в округе Аламанс еще не встречал белой швали – такой белой бедноты было много там, где он жил раньше.

– Я знаю таких типов, про которых ты говоришь, – кивнула Ирена. – Да, здесь таких немного. Чаще всего они просто идут куда-то. Богатые белые предпочитают иметь дело с ниггерами, чем с ними.

Том удивлялся, откуда Ирена знает так много. Ей было известно про каждый магазин, церковь, школу, мастерскую.

– Просто масса рассказывает гостям обо всем, что происходит в округе Аламанс, – ответила она, и тут же указала ему на мельницу, принадлежавшую мистеру Холту. – Он делает из пшеницы муку, а потом готовит виски и продает в Файетвилле.

Том даже начал побаиваться своей подруги – уж больно почтительно говорила она о своем хозяине и его семье. В воскресенье, когда они отправились в соседний городок Грэм, Ирена сказала:

– В год золотой лихорадки в Калифорнии отец моего массы был среди тех, кто купил здесь землю и построил город.

В следующее воскресенье они ехали по Солсбери-роуд. Ирена указала на большой каменный столб:

– Здесь плантация деда массы. Они сражались в битве при Аламансе. Король так плохо относился к людям, что они взбунтовались и повернули свои ружья против английских солдат. Масса говорит, что в этой битве зажегся светоч войны за независимость, которая закончилась через пять лет.

А дома Матильда начинала злиться. Ее терпению приходил конец – она просто не могла хранить важный секрет так долго.

– Да что с тобой творится? Ты не хочешь, чтобы кто-то увидел твою индейскую девицу?

Том злился, бормотал что-то невнятное, и тогда измучившаяся Матильда нанесла запретный удар:

– Может быть, она слишком хороша для нас, потому что принадлежит такой богатой семье?

Том впервые в жизни поднялся и ушел от матери, даже не ответив ей.

Ему хотелось поделиться хоть с кем-то своей неуверенностью. Сомнения терзали его, когда он был с Иреной.

В конце концов он признался себе, что любит ее. В ее лице соединялись черты черных и индейцев. Она была обаятельна, соблазнительна и умна. О такой жене можно было только мечтать. Но Том от природы был осмотрителен и осторожен. Он чувствовал, что, если не избавится от двух сомнений относительно Ирены, их союз никогда не будет счастливым.

Во-первых, в глубине души Том не любил белых и не доверял им – даже собственным хозяевам. Его беспокоило, что Ирена обожает своих массу и миссис, буквально поклоняется им. И Том понимал, что она никогда не сталкивалась с ними в серьезных вопросах.

Вторая проблема – еще менее разрешимая – заключалась в том, что семейство Холтов тоже весьма симпатизировало Ирене. В богатых белых семьях домашние слуги порой оказывались на особом положении. Том знал, что никогда не сможет жениться на девушке, которая будет жить на другой плантации, – ведь тогда каждый раз придется обращаться к хозяевам с унизительной просьбой о супружеском визите.

Том даже пытался найти достойный повод, пусть и мучительный, чтобы отказаться от встреч с Иреной.

– Что случилось, Том? – беспокойно спросила она его в следующее воскресенье.

– Ничего.

Какое-то время они ехали молча. Потом Ирена, как всегда, прямо и откровенно сказала:

– Не хочешь говорить, не говори, но я чувствую, что тебя что-то гнетет.

Крепко сжав поводья, Том подумал, что больше всего в Ирене его восхищает ее честность и открытость. А вот он целыми неделями и месяцами был нечестен с ней – не говорил ей о своих истинных мыслях, боясь, что они будут слишком мучительными для них обоих. И чем дольше он оттягивал этот разговор, тем сильнее становились его переживания.

Том постарался ответить спокойно:

– Помнишь, я рассказывал тебе о жене моего брата Верджила? Нас продали, а она осталась у своего массы?

Однако он не рассказывал Ирене, как по его личной просьбе масса Мюррей поехал в округ Касвелл и купил Лили Сью и ее сына Урию.

Том с трудом заставил себя продолжить:

– Понимаешь, когда я думаю о том, чтобы встречаться с кем-то… Я просто не представляю… что, если нам придется жить на разных плантациях, у разных хозяев?!

– Я тоже!

Ирена ответила так быстро, что Том чуть было поводья из рук не выпустил. Не веря собственным ушам, он повернулся к ней:

– Что ты сказала?

– То же, что и ты!

Он посмотрел на нее:

– Ты же знаешь, что масса и миссис Холт не продадут тебя!

– Продадут, когда я буду готова!

Ирена смотрела на него совершенно спокойно.

Том почувствовал, как его охватывает слабость.

– О чем ты говоришь?

– Не хочу тебя обидеть, но это не твоя забота, а моя.

Том с трудом расслышал собственные слова:

– Тогда почему бы им не продать?..

Ирена молчала. Том был близок к панике.

– Хорошо, – наконец ответила она. – Ты назначил какое-то особое время?

– Это зависит от тебя…

Сердце его колотилось. Он не представлял, сколько запросит мистер Холт за такое сокровище, как она… если только это не безумная мечта…

– Ты должен спросить у своего массы, может ли он купить меня.

– Он тебя купит, – с излишней уверенностью ответил Том. И тут же почувствовал себя идиотом, когда спросил: – Как думаешь, сколько за тебя запросят? Ему нужно иметь представление…

– Они примут любое его разумное предложение.

Том непонимающе уставился на Ирену. Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Том Мюррей, ты – самый нерешительный мужчина, какого я когда-либо видела! Я сказала тебе это при первой же встрече! Я так долго ждала, когда ты хоть что-то скажешь! Ты дождался, пока я сама не навязалась тебе – и все из-за твоего дурацкого упрямства!

Том почти не чувствовал, как она колотит маленькими кулачками по его голове и плечам. Впервые в жизни он обнял женщину, а мул побрел по дороге сам по себе.

Ночью, лежа в постели, Том обдумывал, как сделает для Ирены железную розу. В городе нужно купить маленький слиток лучшего железа. Нужно тщательно изучить розу, рассмотреть, как соединяются цветок и стебель, как раскрываются лепестки, каждый по-своему… Нужно подумать, как нагреть железо до оранжевого цвета и как выковать тончайшие листочки, которые превратятся в розовые лепестки. А потом он окунет их в рассол, смешанный с маслом, чтобы придать этой розе нежный оттенок…

Глава 107

Миссис Эмили Холт сначала услышала странный звук, а потом ее глазам предстало удивительное зрелище: любимая служанка Ирена горько плакала под парадной лестницей. Миссис Холт встревожилась.

– Что случилось, Ирена? – Она склонилась над служанкой и потрясла ее за плечо: – Немедленно поднимайся и расскажи мне! Что случилось?

Ирена с трудом поднялась и, шмыгая носом, рассказала миссис о своей любви к Тому. Она так хочет выйти замуж и избавиться от постоянных преследований со стороны некоторых молодых масс. Возмущенная миссис Холт потребовала, чтобы девушка назвала имена этих злодеев, и Ирена, с трудом сдерживая слезы, подчинилась.

Вечером за ужином потрясенные масса и миссис Холт согласились, что во имя интересов семьи стоит продать девушку массе Мюррею – и побыстрее.

Но поскольку миссис и масса Холт искренне любили Ирену и одобряли сделанный ею выбор, они настояли на том, чтобы Мюрреи разрешили устроить свадьбу и торжественный обед на их плантации. Во дворе их большого дома собрались все члены белых и черных семей Холтов и Мюрреев. Священник провел церемонию, и масса Холт лично вручил невесту жениху.

Но самым большим потрясением для всех собравшихся стал свадебный подарок жениха невесте. Том вытащил из кармана изящную розу на длинном стебле – железную! Он сам сковал этот цветок для Ирены и теперь преподнес его сияющей невесте. Увидев такое чудо, все просто ахнули. На глаза Ирены навернулись слезы. Она крепко прижала цветок к груди и выдохнула:

– Том, это так прекрасно! Я никогда не расстанусь с этой розой – и с тобой!

Довольные белые отправились обедать в большом дом, а для остальных роскошный стол накрыли прямо во дворе. Матильда выпила третий бокал хорошего вина и пробормотала на ухо Ирене:

– Дорогая моя девочка! Ты просто спасла меня! Я так боялась, что мой Том слишком уж скромен и никогда не найдет себе невесту…

Ирена тут же парировала:

– А он и не нашел!

Все, кто это слышал, так и покатились со смеху.

Прошла первая неделя семейной жизни на плантации Мюрреев, и родственники Тома стали подшучивать, что после свадьбы его молот стал петь на наковальне. Никто еще не слышал, чтобы Том столько разговаривал и так часто улыбался. Да и работать после появления Ирены он стал еще усерднее. Ее драгоценная железная роза красовалась в их новой хижине на полке у очага. Том на рассвете уходил в кузницу и принимался за работу. Стук его молота не прекращался до самого заката. Лишь когда становилось совсем темно, он кидал последний раскаленный докрасна предмет в холодную воду, а когда шипение и бурление стихало, уходил домой.

Всех, кому нужно было что-то починить или заточить, Том обычно просил подождать. Рабам нравилось сидеть на специально уложенных для этой цели бревнах, хотя большинство предпочитало просто прогуливаться, обсуждая какие-нибудь интересные для всех вопросы. Белые же клиенты обычно сидели на устроенных для них скамьях. Том установил эти скамьи так, чтобы слышать, о чем говорят белые, но в то же время чтобы они не догадались, что он за работой внимательно следит за их разговорами. Белые курили, болтали, то и дело прикладывались к карманным фляжкам. Кузница Тома превратилась в популярное место встреч местных жителей. И когда вечером он приходил домой, ему всегда было что рассказать Ирене, Матильде и остальным черным за ужином. Порой новости были очень важными и интересными.

Том рассказал, что белые с глубокой горечью говорят о кампании северных аболиционистов против рабства.

– Они считают, что президенту Бьюкенену лучше держаться подальше от этой горстки бестолковых любителей ниггеров, если он хочет получить поддержку на Юге. А больше всего белые ненавидят массу Авраама Линкольна, который призывает освободить нас, рабов…

– Это правда, – подхватила Ирена. – Около года назад я слышала, что если он не уймется, то между Севером и Югом начнется война!

– Слышали бы вы, что мой старый масса говорил об этом! – воскликнула Лили Сью. – Что у этого массы Линкольна такие длинные руки и ноги, такое длинное, безобразное и волосатое лицо, что он всем напоминает настоящую гориллу! Говорят, что он родился и вырос в бедной семье, в бревенчатой хижине, а питались они только медведями и хорьками. И зарабатывал он на жизнь, распиливая бревна на штакетник для изгородей – совсем как ниггер!

– Том, а ты же говорил нам, что теперь масса Линкольн адвокат? – спросила Киззи-младшая, и брат утвердительно кивнул.

– Мне нет дела до того, что говорят эти белые люди! – воскликнула Матильда. – Масса Линкольн делает нам добро, раз они на него так злятся. Чем больше я о нем слышу, тем больше он напоминает мне Моисея – он старается освободить нас, детей Израиля!

– Вот только он делает это слишком медленно, на мой взгляд, – поморщилась Ирена.

Масса Мюррей купил ее и Лили Сью для работы в поле, и поначалу Ирена прилежно трудилась. Но прошло несколько месяцев, и она попросила мужа сделать ей ткацкий станок. Искусный Том выполнил ее просьбу в рекордно короткий срок. Вскоре во всех хижинах стали слышать мерный звук ее станка. Ирена работала по вечерам и частенько засиживалась до ночи, когда все уже засыпали. И вот уже гордый Том появился в рубашке, которую Ирена скроила и сшила из собственноручно сделанной ткани.

– Мне нравится делать то, чему научила меня мамми, – скромно принимала поздравления и восторги Ирена.

А потом она соткала ткань и сшила красивые платья с оборочками для Лили Сью и Киззи-младшей, приведя их в полный восторг. Киззи-младшей должно было исполниться двадцать, но она совершенно не собиралась обзаводиться семьей, предпочитая менять кавалеров. Последним ее увлечением стал Амос, работник отеля железнодорожной компании Северной Каролины, что построили в десяти милях от мастерских.

Потом Ирена сшила рубашки для своих деверей – и все были глубоко тронуты, даже Эшфорд. А после она принялась шить фартуки, халаты и чепцы для Матильды и себя. Миссис Мюррей, а потом и масса Мюррей пришли в восторг, получив в подарок платье и рубашку – Ирена сшила их из хлопка, выращенного на их же плантации.

– Это просто прекрасно! – восклицала миссис Мюррей, демонстрируя свое платье сияющей Матильде. – Никогда не пойму, почему Холты продали ее нам, да еще по такой разумной цене!

Матильда не стала рассказывать хозяйке, чем поделилась с ней невестка, и лишь обронила:

– Думаю, миссис, им нравится Том.

Ирена страстно любила яркие цвета. Она усердно собирала растения и листья для окрашивания тканей. В начале осени 1859 года на плантации Мюрреев появились развешанные для просушки на специальных вешалках красные, зеленые, фиолетовые, синие, коричневые и желтые полотна. Ирена постепенно устранилась от работы в поле, хотя никто не отдавал такого приказа. Впрочем, до этого никому не было дела. Все на плантации – от массы и миссис до любопытного четырехлетнего сына Верджила и Лили Сью, Урии – почувствовали, что с появлением Ирены их жизнь стала гораздо интереснее и ярче.

– Знаете, почему мне так понравился Том? – однажды спросила Ирена у Матильды, уютно устроившейся в кресле перед пылающим очагом. – Мы оба любим делать вещи для людей. – Ирена помолчала, а потом лукаво посмотрела на свекровь: – Зная Тома, полагаю, мне не нужно спрашивать, сказал ли он вам, что мы сделали еще кое-что…

Матильда поняла невестку мгновенно! Со счастливым криком она вскочила с кресла и крепко обняла Ирену. Матильда была вне себя от радости!

– Сначала роди мне маленькую девочку, детка, чтобы я могла обнимать и качать ее словно куколку!

Во время беременности Ирена ухитрялась делать массу всяких дел. Ее руки творили настоящие чудеса, которым потом радовались и в большом доме, и в каждой хижине черных. Она плела коврики из обрезков ткани. Она сделала цветные и ароматизированные свечи на Рождество и Новый год. Из сухих коровьих рогов она вырезала красивые гребни, превращала сухие тыквы во фляги для воды и причудливые птичьи гнезда. Она потребовала, чтобы Матильда поручила ей часть работы по стирке и глажке одежды. Сложенное белье она перекладывала ароматными розовыми лепестками и листьями базилика, и теперь и черные, и белые Мюрреи просто благоухали.

В феврале Ирена вступила в настоящий заговор с Матильдой и привлекла для помощи смущенного Эшфорда. Когда она объяснила свой план, Матильда сразу же предупредила ее:

– Только не проговорись Тому! Ты же знаешь, какой он строгий и правильный!

Ирена была уверена, что в ее плане нет ничего зазорного. При первой же возможности она отозвала в сторону свою золовку Киззи-младшую и торжественно заявила ей:

– Я услышала кое-что такое, что тебе должно понравиться. Эшфорд рассказывал, что на того парня из железнодорожного отеля, Амоса, положила глаз очень симпатичная девица… – Ирена помолчала ровно столько, чтобы убедиться, что Киззи-младшая ревниво прищурилась, а потом продолжила: – Эшфорд говорит, что девица с его же плантации. Амос встречается с ней по рабочим дням, а с тобой по воскресеньям. Говорят, она давно решила прыгнуть с Амосом через щетку…

Киззи-младшая, которая всегда с обожанием смотрела на невестку, заглотила наживку, как голодный сом, что очень порадовало Матильду. Внимательно изучив всех кавалеров ветреной дочери, она решила, что Амос из них самый надежный, а Киззи давно пора перестать крутить хвостом и наконец-то остепениться.

Ирена заметила, что даже ее сдержанный муж удивленно поднял брови, когда в следующее воскресенье Амос, как обычно, приехал на плантацию на арендованном муле. Никто из родных еще не видел Киззи-младшую такой жизнерадостной, остроумной, веселой и доброжелательной. Она буквально засыпала молчаливого Амоса знаками внимания, хотя раньше вела себя так, словно ей с ним скучно. После еще нескольких воскресений Киззи-младшая призналась своей обожаемой невестке, что наконец-то влюбилась, и Ирена немедленно сообщила радостную новость Матильде.

Но когда прошло еще несколько воскресений, а про прыжки через щетку так никто и не заговорил, Матильда забеспокоилась.

– Я волнуюсь, – доверительно сказала она Ирене. – Как-то не похоже, чтобы они собрались жениться. Каждый раз, когда он приезжает, они уходят гулять куда подальше и так прижимаются друг к другу… – Матильда помолчала. – Ирена, я волнуюсь из-за двух вещей. Во-первых, они как-то слишком сблизились и Киззи не заговаривает о семье. А потом, этот парень так привык к железной дороге, он видит, как люди путешествуют. Я боюсь, не задумали бы они бежать на Север. Киззи-младшая на все способна, ты-то уж точно знаешь!

Когда Амос появился в следующее воскресенье, Матильда мгновенно принесла ему кусок торта и большой кувшин лимонада. Предлагая угощение, она громко сокрушалась, что не умеет готовить так хорошо, как Киззи-младшая, но, может быть, Амос не будет против немного перекусить и побеседовать.

– Вообще-то у нас даже минутки не было, чтобы словом перемолвиться!

Киззи-младшая издала громкий невнятный звук, но Том сурово посмотрел на нее. Деваться Амосу было некуда, и он уселся на предложенный стул. Начался семейный разговор за накрытым столом. Амос отделывался односложными и довольно невразумительными ответами. Через какое-то время Киззи-младшая решила, что ее мужчина гораздо интереснее, чем в состоянии оценить ее родственники.

– Амос, а почему бы тебе не рассказать им о высоких столбах с проводами вдоль железной дороги? Белые люди недавно их установили…

Судя по тону Киззи, это была не просьба, а откровенное требование.

Немного помявшись, Амос принялся рассказывать:

– Ну не знаю, смогу ли я все объяснить. В прошлом месяце они натянули провода поверх очень высоких столбов, а столбов натыкали, насколько глаз хватает…

– И что же это за столбы с проводами? – потребовала точного ответа Матильда.

– Мамми, он же рассказывает!

Амос окончательно смутился.

– Это телеграф. Ну вот так они его называют, мэм. Я видел, что провода уходят внутрь вокзала, а там за столом сидит агент и держится за какую-то странную ручку. Иногда он щелкает пальцем. Но чаще всего эта штуковина щелкает сама. Она что-то передает белым людям. Теперь каждое утро целая куча белых съезжается на лошадях и ждет этих щелчков. Они говорят, что по проводам и столбам приходят новости из разных мест.

– Амос, подожди-ка, – осторожно перебил его Том. – Правильно я понял, что приходят новости, но никто не говорит, а только щелкает?

– Да, сэр, мистер Том. Эта штуковина щелкает, как большой сверчок. Мне так кажется, что агент на вокзале как-то составляет из этих щелчков слова, пока штуковина не умолкает. А потом выходит и рассказывает белым людям, что узнал.

– И зачем это белым людям? – удивилась Матильда. – Господь сам все укажет!

Глядя на Амоса, она сияла почти так же, как и Киззи-младшая.

Амос явно расслабился и уже самостоятельно решил рассказать им о другом чуде.

– Мистер Том, а вы никогда не были в железнодорожных мастерских?

Том уже решил, что этот молодой человек, с которым его сестра наконец-то собралась прыгнуть через щетку, ему нравится. Он умел себя вести, был искренним и надежным.

– Нет, сынок, не был, – ответил он. – Мы с женой обычно ездим мимо этих мастерских, но внутри мне бывать не приходилось.

– Ну так вот, сэр, я ношу туда еду на подносах – из отеля в двенадцать разных мастерских. И я знаю, что самая загруженная – это кузнечная. Они там выпрямляют здоровенные поездные оси, которые погнулись, и чинят всякое другое. А еще делают разные детали для поездов. Краны там, словно бревна, до самого потолка. И там работают двенадцать, а то и пятнадцать кузнецов, и у каждого есть ниггер-помощник, который орудует кувалдой, – я такой никогда в жизни не видел. А печи там такие огромные, что туда две или даже три коровы поместятся. И один ниггер-помощник говорил мне, что каждая их наковальня весит восемь сотен фунтов!

– Ого! – присвистнул Том. Слова Амоса явно произвели на него впечатление.

– А сколько весит твоя наковальня, Том? – спросила Ирена.

– Около двухсот фунтов – и не каждый ее поднимет.

– Амос, – воскликнула Киззи-младшая, – ты еще ничего не рассказал про твой новый отель!

– Ну это, конечно, не мой отель! – широко улыбнулся Амос. – Хотел бы я, чтобы так было! Там столько денег! Господи! Вы все, наверное, знаете, что рядом недавно построили отель. Я слышал, многие мужчины просто взбесились от того, что президент железной дороги поговорил с ними, а потом выбрал для управления мисс Нэнси Хиллард. А она наняла меня. Мисс Нэнси вспомнила, как хорошо я работал в ее семье, когда она была еще маленькой. В нашем отеле тридцать комнат и шесть туалетов на заднем дворе. Люди платят доллар в день за комнату, таз для умывания, полотенце, а еще завтрак, обед, ужин и кресло на веранде. Я порой слышу, как мисс Нэнси ругается, что железнодорожные рабочие пачкают ее прекрасные белые простыни сажей и смазкой. Но потом она говорит, что зато они тратят заработанное, то есть приносят компании дополнительный доход!

Киззи-младшая снова дернула Амоса:

– А как вы кормите такую прорву народа?

Амос улыбнулся.

– Да, это для нас дело непростое! Каждый день приходит два пассажирских поезда – один с востока, другой с запада. Идут через Маклинсвилл или Хиллсборо. Кондуктор дает в отель телеграмму, сколько у него пассажиров и персонала. Когда поезд прибывает на наш вокзал, скажу я вам, у мисс Нэнси уже все выставлено на длинных столах, горячее и дымящееся. А мы, помощники, с ног сбиваемся, чтобы всех накормить! Обычно у нас есть перепелка, ветчина, куры, кролики, говядина, разные салаты и все овощи, какие только вы знаете. И целый длинный стол, где стоят одни только десерты и ничего больше! Люди выходят из вагонов, и у них есть двадцать минут на еду, а потом они возвращаются в поезд, он трогается и едет дальше!

– А еще зазывалы, Амос! – воскликнула Киззи-младшая, и все заулыбались, почувствовав ее гордость.

– Да уж, – кивнул Амос. – Мисс Нэнси очень нравится принимать их в отеле! Иногда два-три человека с поезда останавливаются у нас, и тогда я и другой ниггер провожаем их, потому что у них всегда много чемоданов – больших, тяжелых черных чемоданов, перетянутых ремнями. Мы уже знаем, что они привозят образцы того, чем торгуют. Мисс Нэнси говорит, что они – настоящие джентльмены, чистые и аккуратные. Им нравится, когда их хорошо обслуживают. И мне они тоже нравятся. Некоторые даже дают дайм или никель за то, что я несу их чемоданы, чищу обувь или еще что-то делаю! Они умываются и отправляются в город разговаривать с людьми. А после ужина усаживаются на веранде, курят или жуют табак и отдыхают или разговаривают, пока не уходят спать. На следующее утро после завтрака они вызывают кого-то из ниггеров отнести их чемоданы с образцами к кузнецу. Он за доллар в день одалживает им экипаж с лошадью, и они уезжают продавать свой товар всем придорожным магазинам в округе…

Пухленькая Киззи-младшая была просто поражена и восхищена тем, что ее Амос работает в окружении таких чудес.

– Надо же, Амос, а я даже не знала, что у тебя такая интересная жизнь! – воскликнула она.

– Мисс Нэнси говорит, что железные дороги – это самое большое достижение после приручения лошадей, – скромно заметил Амос. – Скоро железных дорог станет еще больше, потому что отдельные линии соединяются. И жизнь уже никогда не будет прежней!

Глава 108

Цыпленок Джордж чуть придержал загнанную, взмыленную лошадь, чтобы резко свернуть с главной дороги на подъездную аллею, но тут же дернул поводья, не веря собственным глазам. Он свернул в нужном месте, но перед ним открылась невероятная картина.

Аллея заросла сорняками. Красивый темно-желтый дом Ли стал серым, покрылся лохмотьями облезшей краски, разбитые окна были заткнуты тряпками. Крыша с одной стороны провалилась. Все поля были заброшены – за повалившимися изгородями кое-где торчали сухие кукурузные стебли.

Потрясенный и изумленный Джордж ослабил поводья, и лошадь пошагала дальше прямо по сорнякам. Вблизи картина оказалась еще более печальной. Крыльцо провалилось, ступени сгнили, хижины рабов покосились и имели совершенно нежилой вид. Джордж сошел с лошади. На дворе он не увидел ни кошки, ни собаки, ни курицы. Держа лошадь в поводу, он пошел вдоль дома на задний двор.

Увиденное там поразило его еще больше. Грузная старая женщина сидела согнувшись на обрубке бревна и перебирала зелень, бросая стебли себе под ноги, а листья в треснувший, проржавевший таз. Джордж подумал, что это мисс Малица, но как же она изменилась! Невероятно! Он окликнул ее – слишком громко в царящей вокруг мертвой тишине.

Мисс Малица бросила зелень, подняла голову, огляделась, увидела его, но он не понял, узнала ли она его.

– Мисс Малица!

Джордж подбежал ближе, но резко остановился, видя, что она все еще его не узнает. Она прищурилась, чтобы разглядеть получше… Потом ахнула, оперлась рукой на бревно и тяжело поднялась.

– Джордж… Это тот парень, Джордж!

– Да, это я, мисс Малица!

Джордж подошел к старой женщине и крепко обнял ее, чуть не плача.

– Господи, парень, где же ты был? Раньше ты всегда был здесь!

Тон и выражение лица мисс Малицы были какими-то странными, словно она не понимала, что прошло пять лет.

– Я был за большой водой, в Англии, мисс Малица. Занимался там бойцовскими петухами… Мисс Малица, где моя жена, мамми и дети?

Лицо кухарки не изменилось. Казалось, все эмоции стали ей чужды и она плохо понимала, что происходит вокруг.

– Здесь больше никого нет, парень! – В ее голосе слышалось удивление, что он этого не знает. – Все ушли. Остались только я и масса…

– Ушли куда, мисс Малица?

Теперь ему стало ясно, что разум старой женщины помутился.

Распухшей рукой она указала на небольшую ивовую рощу прямо за хижинами рабов.

– Твоя мамми… Киззи звали ее… она лежит там…

Слезы подступили к горлу Цыпленка Джорджа и навернулись на глаза. Он поднял руку, чтобы смахнуть их.

– Сара тоже… она там… и старая миссис… на большом дворе. Разве ты не видел ее, когда подъехал?

– Мисс Малица, где Тильда и дети?

Ему не хотелось торопить ее – ей нужно было подумать.

– Тильда?.. Да, Тильда… Она хорошая девушка, хорошая… Много детей… Да… Парень, разве ты не знаешь, что масса продал всех много лет назад…

– Куда, мисс Малица?! Куда он их продал? – Гнев захлестнул Джорджа. – Где масса, мисс Малица?

Кухарка повернулась к дому.

– Там он… там, спит, наверное… Так напивается, что встает поздно, кричит, когда хочет есть… а готовить-то нечего… Парень, а ты не принес ничего съестного?

– Нет, – ответил Цыпленок Джордж уже на бегу.

Он пробежал через запущенную кухню и обшарпанный коридор. Гостиная была завалена мусором, в комнате стоял затхлый запах. Джордж остановился у подножия короткой лестницы и рявкнул:

– Масса Ли!

Не дождавшись ответа, он крикнул громче:

– МАССА ЛИ!

Уже ступив на лестницу, он услышал наверху какой-то шум. Через мгновение из правой двери появилась бесформенная фигура. Человек подслеповато смотрел вниз.

Несмотря на всю свою злость, Цыпленок Джордж был поражен видом массы. Пожелтевший, небритый, в грязных лохмотьях…

– Масса Ли?

– Джордж! – Старик резко дернулся. – Джордж!

Он заковылял по скрипучей лестнице, остановился внизу. Они смотрели друг на друга. Щеки массы Ли провалились, глаза покрылись какой-то пленкой. Издав странный, резкий звук, похожий на смех, он хотел было обнять Джорджа, но тот отступил назад. Поймав костлявые руки массы Ли, он крепко пожал их.

– Джордж, я так рад, что ты вернулся! Где ты был? Ты должен был вернуться давным-давно!

– Да, сэр, да, сэр. Лорд Расселл освободил меня лишь недавно. И я восемь дней добирался сюда с корабля из Ричмонда.

– Пошли, пошли, парень! Пошли на кухню!

Масса Ли вцепился в руку Цыпленка Джорджа и потащил его за собой. На кухне он придвинул к шаткому столу два стула.

– Садись, парень! ЛИЗИ! Где мой графин? ЛИЗИ!

– Иду, масса, – раздался с улицы голос старой женщины.

– Она сильно сдала с того времени, как ты уехал, – сказал масса Ли. – Вчера от завтра не отличает…

– Масса, где моя семья?

– Парень, давай сначала выпьем, а потом поговорим! Сколько лет мы вместе, а никогда вместе не пили! Я так рад, что ты вернулся! Наконец-то есть с кем поговорить!

– Да не хочу я говорить, масса! Где моя семья?..

– ЛИЗИ!

– Да, сэр…

Мисс Малица неуклюже прошла по кухне, нашла и поставила на стол графин и стаканы и вышла, словно не заметив, что Цыпленок Джордж и масса Ли разговаривают.

– Да, парень… Мне жаль твою мамми… Она была слишком старой, не страдала и умерла быстро. Ее похоронили в хорошей могиле… – Масса Ли налил им обоим выпить.

«Он нарочно не говорит про Тильду и детей, – мелькнуло у Джорджа в голове. – Совсем не изменился… такой же хитрый и опасный, как змея… Нельзя выводить его из себя».

– Помните, что вы сказали мне перед отъездом, масса? Вы сказали, что освободите меня, когда я вернусь. Я вернулся!

Масса Ли никак не показал, что слышал. Он наполнил стакан на три четверти и толкнул его через стол.

– Ты вернулся, парень! Давай выпьем за то, что ты вернулся. – Он поднял свой стакан.

– Мне нужно… – Цыпленок Джордж поперхнулся, но спиртное странным образом успокоило и согрело его, и он решил зайти с другой стороны. – Мне так жаль, что вы потеряли миссис, масса… Мисс Малица сказала мне…

Масса Ли допил свой стакан и пробормотал:

– Она просто не проснулась как-то утром. Ненавижу ее! После того боя она не давала мне покоя. Но ненавижу я ее за то, что она ушла. Ненавижу, когда кто-то уходит. – Он рыгнул. – Мы все уйдем…

«Он не так плох, как мисс Малица, но тоже тронулся умом», – подумал Джордж и перешел прямо к делу:

– Моя Тильда и дети, масса… Мисс Малица сказала, что вы их продали…

Масса Ли глянул на него:

– Да, парень, мне пришлось… Пришлось! Неудачи подкосили меня… Пришлось продать почти всю землю, все, черт! Даже петухов!

Цыпленок Джордж готов был взорваться.

– Парень, теперь я так беден, что мы с Малицей едим то, что нам удается поймать! – Он хрипло хохотнул. – Впрочем, ничего нового! Я же родился в бедности! – Масса Ли вновь стал серьезным. – Но теперь ты вернулся, и мы с тобой снова возродим этот дом, слышишь? Я знаю, что мы сможем, парень!

Единственное, что удерживало Джорджа от того, чтобы как следует не врезать массе Ли, – это врожденное понимание того, что с ним будет после нападения на белого человека. Но в тот момент он был как никогда близок к этому.

– Масса, вы отправили меня отсюда и дали слово, что освободите меня! Я вернулся, а вы продали мою семью! Я хочу получить свои бумаги и узнать, где моя жена и дети, масса!

– А я тебе не сказал? Они в округе Аламанс, у табачного плантатора Мюррея, живут рядом с железнодорожными мастерскими… – Масса Ли злобно прищурился. – Не повышай на меня голос, парень!

Аламанс… Мюррей… Железнодорожные мастерские… Зафиксировав в памяти эти слова, Цыпленок Джордж перешел на примирительный тон:

– Простите, масса, я просто расстроен… Я не хотел…

Выражение лица массы смягчилось. Джорджу показалось, что он уже позабыл сказанное минуту назад. Нужно успокоить его и получить бумаги об освобождении, думал Джордж.

– Я раздавлен, парень! – Масса сгорбился и тут же с силой ударил кулаком по столу. – Слышишь меня? Никто не представляет, как я раздавлен! И дело не в деньгах… – Он указал на свою грудь. – Дело в этом!

Он, казалось, ждет ответа.

– Да, сэр.

– Наступили тяжелые времена, парень! Когда я приезжал, эти сукины дети с улюлюканьем выкрикивали мое имя. Я слышал, как они смеются за моей спиной. Сукины дети! – Костлявый кулак с силой ударил по столу. – Клянусь, Том Ли им еще покажет! Ты вернулся. Мы купим новых петухов! И не важно, что мне восемьдесят три… Мы сделаем это, парень!

– Масса…

Масса Ли прищурился:

– Забыл, сколько тебе, парень?

– Пятьдесят четыре, масса.

– Не может быть!

– Может, масса… Скоро будет пятьдесят пять…

– Черт, я же видел тебя в тот день, когда ты родился! Маленький, страшный, сморщенный ниггер цвета соломы. – Масса Ли хохотнул. – Черт, я же сам дал тебе имя!

Масса Ли предложил налить еще. Цыпленок Джордж прикрыл стакан рукой, а масса плеснул себе. Выпив, он огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого больше нет.

– Нет смысла дурачить и тебя тоже! Я всех одурачил! Все думают, что у меня ничего нет… – Он посмотрел на Джорджа с заговорщическим видом. – А у меня есть деньги! И немало!.. Я все спрятал! Только я знаю где! – Он пристально посмотрел на Цыпленка Джорджа. – Парень, когда я умру, знаешь, кто получит все, что у меня есть? И десять акров земли тоже! Земля – это все равно что деньги в банке! Все, что у меня есть, перейдет тебе! Ты теперь самый близкий мне человек, парень!

Он явно боролся с собой, но потом наклонился к самому уху Джорджа.

– Черт, уже можно не скрывать… У нас с тобой одна кровь, парень!

Он явно дошел до ручки, раз говорит об этом, подумал Джордж. Внутри у него все сжалось. Он сидел молча.

– Только останься здесь ненадолго, Джордж. – Лицо пропойцы прибрело просительное выражение. – Я знаю, ты не отвернешься от того, кто помог тебе в этом мире…

«Когда я уезжал, он показал мне бумаги об освобождении – он составил и подписал их, а потом положил в сейф», – подумал Цыпленок Джордж. Он понял, что нужно как следует напоить массу Ли. Глядя на жалкую фигуру за столом, Джордж думал, что единственное, что осталось у этого человека – его белая кожа…

– Масса, я никогда не забуду, что это вы сделали меня человеком… Мало кто из белых людей так добр…

Водянистые глаза заблестели:

– Ты был самым обычным мелким ниггером… Это я…

– Да, сэр, вы и дядя Минго…

– Старый Минго! Черт бы его побрал! Лучший тренер-ниггер в мире… – Масса Ли с трудом сфокусировал взгляд на Джордже… – Но ты хорошо учился… Я стал брать тебя на бои, а Минго оставлял дома…

«…вы с массой думаете, что я теперь только кур кормить способен…» В ушах Джорджа снова прозвучали горькие слова старого Минго. Боль еще не улеглась.

– А помните, масса, мы собирались на петушиные бои в Новый Орлеан?

– Конечно! И так и не поехали… – Масса нахмурился.

– Дядя Минго умер прямо перед нашим отъездом.

– Да! Старый Минго теперь лежит под ивами…

«Рядом с мамми и сестрой Сарой. Там окажется и мисс Малица, когда придет ее время, – впрочем, неизвестно, кто из вас умрет прежде». Джордж подумал: что каждый из них будет делать без другого?

– Парень, а помнишь, как я дал тебе подорожную, чтобы ты мог крутить хвостом, где захочешь?

Цыпленок Джордж с трудом выдавил из себя смешок и стукнул кулаком по столу, а масса продолжил:

– И я чертовски правильно сделал, потому что ты был самым похотливым жеребцом, какого я видел. Да и в поездках мы немало покуролесили, парень! Я знал про тебя, ты знал про меня…

– Да, сэр! Так и было, масса!

– И ты участвовал в местных боях, а я давал тебе деньги на ставки – и тебе чертовски везло!

– Истинная правда, сэр! Истинная правда!

– Парень, мы были командой – вот кем мы были!

Цыпленок Джордж поймал себя на мысли, что эти воспоминания начинают захватывать его. Да и голова слегка кружилась от виски. Ему пришлось напомнить себе о своей цели. Потянувшись через стол, Джордж взял графин и немного плеснул себе в стакан, зажав его в кулаке, чтобы масса не видел, как мало он налил. Потом налил массе Ли почти полный стакан. Подняв свой стакан вверх, он невнятно пробормотал:

– Пью за лучшего массу в мире! Как говорят эти англичане: «Пей до дна!»

Сделав глоток, Джордж внимательно посмотрел, как пьет масса Ли.

– Парень, мне приятно, что ты так думаешь… Еще тост! – провозгласил масса, поднимая стакан. – За лучшего ниггера, что у меня был!

Они осушили стаканы.

Утерев рот костлявой рукой с выступающими венами и откашлявшись после виски, масса Ли буркнул:

– Ты ничего не рассказал мне о том англичанине – как бишь его звали?

– Лорд Расселл, масса. Денег у него больше, чем можно со-считать. У него больше четырех сотен породистых петухов для боев… – Выдержав многозначительную паузу, Джордж добавил: – Но он не такой заводчик, как были вы, масса.

– То есть?

– Во-первых, не такой умный. И не мужчина, как вы! Он просто богатый, а не удачливый. Не такой, как вы, масса!

Цыпленок Джордж вспомнил, как сэр С. Эрик Расселл говорил своим друзьям: «Хозяин Джорджа – известный в местных кругах заводчик».

Голова массы Ли закружилась, он откинулся на спинку стула, стараясь сфокусировать взгляд на Цыпленке Джордже. Где может быть его сейф? Цыпленок Джордж думал, что теперь вся его жизнь зависит от того, сможет ли он достать тот самый листок бумаги, где написано раза в три больше, чем в подорожной, и где стоит подпись.

– Масса, можно мне еще немного вашего виски?

– Мог бы и не спрашивать, парень… Все, что захочешь…

– Я всегда говорил этим англичанам, что у меня лучший масса в мире… И никто не мог уговорить меня остаться там… Эй, масса, ваш стакан опустел…

– Похоже, мне достаточно… Да, ты не из таких, парень… никогда не доставлял хлопот…

– Нет, сэр… Пить с вами, сэр, честь…

Они выпили. Виски пролилось массе на грудь. Цыпленок Джордж под влиянием виски неожиданно выпрямился. Он видел, что голова массы клонится на стол…

– Вы всегда были добры к ниггерам, масса…

Голова хозяина упала и больше не поднималась.

– Я старался, парень… старался…

Конец фразы так и пропал…

Похоже, он хорошенько надрался…

– Да, сэр, вы и миссис…

– Добрая женщина… во всех отношениях…

Масса уже навалился на стол. Бесшумно подвинув стул, Цыпленок Джордж поднялся и замер. Подойдя к дверям, он остановился и позвал, но не слишком громко:

– Масса!.. Масса!

Не получив ответа, он быстро повернулся и за считаные секунды обшарил все ящики в гостиной. Остановился, прислушался, не услышал ничего, кроме собственного дыхания, и решительно поднялся наверх, проклиная каждую скрипящую ступеньку.

Джордж оказался в спальне белого человека – и это поразило его. Он остановился и невольно попятился при виде безумного бедлама. Мгновенно протрезвев, он вошел внутрь. Запахи виски, мочи, пота и нестираной одежды буквально сбивали с ног. Джордж словно одержимый принялся за поиски. Он переворачивал вещи, сдвигал мебель, но тщетно. Может быть, под кроватью? Буквально рухнув на колени, он заглянул под кровать – и увидел сейф.

Схватив его в охапку, Джордж спустился вниз. Увидев, что масса все еще храпит на столе, он повернулся и вышел из дома. Зайдя за угол, Джордж попытался открыть запертый металлический ящик. Вскочить на коня и уехать – открыть можно и позже. Но нужно было убедиться, что вольная именно там.

Джордж заметил на дворе колоду, рядом с которой валялся старый топор. В два прыжка он приблизился к ней, схватил топор, поставил ящик на колоду и изо всех сил ударил. Ящик открылся с первого удара. Посыпались банкноты, монеты, сложенные бумаги. Перебрав бумаги, Джордж нашел нужную – он сразу узнал ее.

– Что ты делаешь, парень?

Джордж подскочил на месте. Но это была всего лишь мисс Малица. Она сидела на своем бревне и безучастно смотрела перед собой.

– Что говорит масса? – спросила она.

– Мне нужно ехать, мисс Малица!

– Да, тебе нужно ехать…

– Передам Тильде и ребятам от вас привет…

– Хорошо, парень… Ты всегда был…

– Да, мэм…

Джордж подошел к старухе и крепко ее обнял.

Нужно пойти к могилам… Но потом решил, что лучше будет помнить мамми Киззи и сестру Сару живыми. Обернувшись, Джордж бросил последний взгляд на умирающий дом, где он родился и вырос. Сердце его сжалось. Он скомкал вольную и бросился бежать. Вскочив на лошадь, пустил ее галопом по заросшей аллее. В двух седельных сумках лежало все его имущество. И больше он не оборачивался…

Глава 109

Ирена собирала листья возле изгороди, тянувшейся вдоль большой дороги. Она хотела засушить их и использовать как ароматизатор. Вдруг она услышала топот несущейся галопом лошади. Увидев на всаднике развевающийся зеленый шарф и черный котелок с петушиным пером за ленточкой, она ахнула. Раскинув руки, побежала к дороге, крича во все горло:

– Цыпленок Джордж! Цыпленок Джордж!

Всадник остановился прямо перед изгородью. Взмыленная лошадь тяжело дышала.

– Ты меня знаешь, девушка? – спросил Джордж с улыбкой.

– Нет, сэр! Мы никогда не встречались. Но Том, мамми Тильда и все остальные столько о вас говорили, что я сразу же вас узнала.

Джордж изумленно уставился на нее:

– Мои Том и Тильда?

– Да, сэр! Ваша жена и мой муж – отец моего ребенка!

Джордж понял не сразу.

– У вас с Томом есть ребенок?

Ирена кивнула и похлопала по своему большому животу:

– Будет в следующем месяце!

– Господи Боже! – воскликнул Джордж. – Господь всемогущий! Как же тебя зовут?

– Ирена, сэр.

Указав ему дорогу, она неуклюже со всех ног припустила к полю, где работали Верджил, Эшфорд, Джордж-младший, Джеймс, Льюис, Киззи-младшая и Лили Сью. Ирена так громко кричала, что Киззи-младшая выскочила ей навстречу. Узнав новости, все бросили работу и помчались к хижинам. Джордж уже доехал и обнимался с Тильдой и Томом. Все старались обнять его одновременно. Когда первые восторги улеглись, Цыпленок Джордж решил сообщить им свои новости.

– Сначала скажу о плохом, – произнес он и рассказал о смерти бабушки Киззи и сестры Сары. – Старая миссис Ли тоже умерла…

Когда стихли ахи и рыдания, он рассказал о состоянии мисс Малицы, а потом о своем разговоре с массой Ли. После он торжественно продемонстрировал свою вольную. За ужином и всю ночь рассказывал родным о пяти годах, проведенных в Англии.

– Честно говоря, мне целый год понадобится, чтобы рассказать все, что я видел и делал там, за большой водой! Господи Боже!

И все же кое о чем они узнали – узнали об огромном богатстве и высоком положении сэра С. Эрика Расселла, о его чистопородных петухах, которые побеждали во всех боях, о том, какого высокого мнения были истинные ценители петушиных боев об опытном черном тренере из Америки, о том, как светские дамы прогуливались, ведя рядом с собой на золотых цепочках маленьких африканских мальчиков, одетых в шелка и бархат.

– Не буду врать, я рад, что все это видел. Но только Господу известно, как страшно я тосковал по вам всем!

– И не смотри на меня! Твои два года растянулись больше чем на четыре! – рявкнула Матильда.

– Старушка, да ты совсем не изменилась! – расхохотался Цыпленок Джордж, поворачиваясь к сыновьям.

– Чтооо?! Кто это тут старушка?! Да у тебя седых волос больше, чем у меня!

Джордж любовно похлопал Матильду по плечу, а она притворилась смертельно оскорбленной.

– Не думай, что я не хотел вернуться! Я отправился к лорду Расселлу сразу же, как только прошли два года. Лорд сказал, что очень доволен мной, но мой молодой белый помощник еще ничему не научился, и он решил послать массе Ли денег, чтобы я остался еще на год. И что мне оставалось делать? Я старался изо всех сил – лорд Расселл обо всем написал массе Ли, чтобы он объяснил вам, что случилось…

– Он нам ни слова не сказал! – воскликнула Матильда.

– И знаешь почему? – вмешался Том. – К этому времени он уже нас продал.

– Точно! Вот почему мы так ничего и не узнали!

– Вот видишь! – Цыпленок Джордж обрадовался, что вину можно переложить на чужие плечи. – Я тут ни при чем!

Сэр Расселл пообещал, что это будет последний год, рассказывал Джордж.

– А потом я занялся его петухами, и они выиграли самый большой приз сезона – по крайней мере, так он мне сказал. И еще сказал, что я хорошо выучил его молодого белого парня и отработал все те деньги, что ему должен мой масса. Он сказал, что я могу вернуться. Я так обрадовался!

– Я вам еще кое-что расскажу, – продолжал Цыпленок Джордж. – Мало кого из ниггеров провожали так, как меня. Целых две кареты английских джентльменов провожали меня в Саутгемптон. Это такой большой город у воды. Вы даже не представляете, сколько там кораблей. Лорд Расселл купил мне билет на корабль, который пересек океан.

– Господи! Вы даже не представляете, где я был! – не унимался Джордж. – Вы никогда такого не видели! Волны вставали на дыбы, словно дикая лошадь – наш корабль кидало и швыряло! Я уже молиться начал! – Джордж сделал вид, что не заметил презрительного фырканья Матильды. – Казалось, океан взбесился и хочет разбить наш корабль на куски. Но потом все утихло, и море было спокойным, пока мы не добрались до Нью-Йорка, а там все сошли…

– Нью-Йорк! – воскликнула Киззи-младшая. – Что ты там делал, паппи?

– Детка, я так быстро не могу! Лорд Расселл дал одному офицеру на корабле деньги и инструкции, чтобы он посадил меня на судно, направляющееся в Ричмонд. Но оно не отплывало пять или шесть дней. Поэтому я отправился в Нью-Йорк – послушать, посмотреть…

– А где же ты жил? – спросила Матильда.

– Снял комнату в доме для цветных – это то же самое, что ниггеры. А ты что думала? У меня были деньги. У меня и сейчас есть деньги, в этих сумках на лошади. Собирался показать вам всем утром. – Джордж лукаво посмотрел на Матильду: – Могу прямо сейчас дать тебе сотню-другую!

Матильда презрительно фыркнула, и Джордж продолжил:

– Лорд Расселл оказался хорошим человеком. Он дал мне много денег и строго-настрого запретил говорить об этом массе Ли – эти деньги только для меня. И я ему не сказал.

А в Нью-Йорке я поговорил со множеством свободных ниггеров. Похоже, по большей части они чуть ли не голодают. Но не все, некоторые живут очень хорошо! Занимаются собственным делом или за работу прилично получают. У некоторых есть дома, а другие платят ренту за что-то такое, что называют квартирой. Дети у них ходят в школу.

Но все ниггеры, с кем я разговаривал, больше всего злятся на белых эмигрантов – они там повсюду…

– Аболиционисты? – ахнула Киззи-младшая.

– Ты будешь рассказывать или я? Нет! Не аболиционисты! Как я понял, аболиционисты – это белые, которые живут здесь столько же, сколько и ниггеры. А эти белые приплывают на кораблях в Нью-Йорк и разъезжаются по всему Северу. Они по большей части ирландцы. Понять, что они говорят, невозможно. А еще есть целая куча таких, которые вообще не говорят по-английски. Но первое слово, которое они выучивают, сойдя с корабля – «нагур». А потом утверждают, что ниггеры отбирают у них работу! Они постоянно затевают драки и бунты – настоящая белая шваль!

– О Господи! – ахнула Ирена. – Надеюсь, сюда они не доберутся!

– Да мне и недели не хватит, чтобы рассказать хотя бы половину того, что я видел и слышал на корабле, доставившем меня в Ричмонд…

– Удивительно, что ты вообще на него сел!

– Женщина, ты когда-нибудь оставишь меня в покое?! Муж вернулся после стольких лет разлуки, а ты ведешь себя так, словно я уехал лишь вчера!

В голосе Цыпленка Джорджа так явственно слышалось раздражение, что Том быстро спросил:

– Ты купил лошадь в Ричмонде?

– Верно! Семьдесят долларов! Кобыла и вправду оказалась проворной. Я решил, что свободному человеку нужна хорошая лошадь. Чуть не загнал ее, пока добирался до массы Ли…

Джордж приехал в начале апреля, и все были очень заняты. Большая часть семьи занималась посадками. Матильда убиралась, готовила и подавала в большом доме, и свободного времени у нее не было. Том работал с рассвета до заката – столько клиентов было в его кузнице. Ирена находилась на восьмом месяце беременности, но все равно находила себе массу занятий.

Тем не менее на следующей неделе Цыпленок Джордж побывал у всех. Когда он появился в поле, всем стало ясно, что подобная работа ему чужда и даже неприятна. Матильда и Ирена с улыбкой переглянулись, когда он появился у них, а потом хором извинились, сказав, что им нужно возвращаться к работе – он должен понять. Несколько раз Джордж пытался заговорить с Томом в кузнице, но атмосфера сразу же накалялась. Рабы начинали нервничать, а белые клиенты, сидевшие в очереди, резко прекращали разговоры, сплевывали и с явным подозрением следили за обладателем зеленого шарфа и черного котелка с петушиным пером.

За это время Том дважды видел массу Мюррея, который направлялся к кузнице, но потом быстро разворачивался и шел в другую сторону. Том понимал почему. Матильда сообщила Мюрреям о приезде Джорджа.

– Они порадовались за нас, но, Том, я боюсь, – рассказывала сыну Матильда. – Теперь они постоянно о чем-то говорят, но умолкают, как только я вхожу.

Что же будет делать «свободный» Цыпленок Джордж на плантации Мюрреев? Этот вопрос мучил всю семью… кроме четырехлетнего сына Верджила и Лили Сью, Урии.

– Ты мой дедушка? – Урия не упустил возможности напрямую поговорить с удивительным человеком, который учинил такую суматоху среди всех взрослых несколько дней назад.

– Что?

Изумленный Цыпленок Джордж просто бродил среди хижин, страдая от ощущения собственной ненужности. Взгляд его остановился на малыше, который смотрел на него большими любопытными глазами.

– Думаю, что да. – Джордж присел на корточки. – Как, говоришь, тебя зовут?

– Урия, сэр. Дедушка, а где ты работаешь?

– Ты о чем? – Джордж с удивлением посмотрел на мальчика. – Кто велел тебе спросить?

– Никто. Это я тебя спрашиваю.

Джордж решил, что мальчик говорит правду.

– Нигде не работаю. Я свободный.

Мальчик озадаченно умолк, а потом поинтересовался:

– Дедушка, а что такое «свободный»?

Цыпленку Джорджу совсем не понравилось, что его допрашивает такой малыш. Он уже собирался уйти, но потом вспомнил, что Матильда говорила о мальчике: «Он какой-то больной, может, даже на голову. Когда будешь с ним, обрати внимание на его взгляд». Цыпленок Джордж внимательно всмотрелся в лицо Урии и понял, что имела в виду Матильда. Мальчик производил впечатление физически слабого, но его большие глаза были прикованы к Цыпленку Джорджу. Казалось, что он следит за каждым его движением и оценивает. Джордж почувствовал себя неловко.

– Сэр, что такое «свободный»? – повторил мальчик.

– Это значит, что человеком никто не владеет.

Джорджу казалось, что он разговаривает с глазами. И он зашагал прочь.

– Мамми говорит, что ты дерешься с петухами. А как ты с ними дерешься?

Джордж уже готов был ответить резкостью. Он развернулся – и снова увидел честное, любопытное лицо маленького мальчика. И тут в его душе что-то повернулось: это же его внук!

Он критически посмотрел на Урию, раздумывая, что бы ему сказать. И наконец решил:

– Твоя мамми или еще кто рассказывали тебе, откуда ты?

– Откуда, сэр?

Джордж понял, что не рассказывали – по крайней мере, так, чтобы мальчик запомнил.

– Ну тогда пошли со мной, парень.

По крайней мере, есть чем заняться. Цыпленок Джордж привел Урию к хижине Матильды.

– А теперь садись на этот стул и не задавай никаких вопросов. Просто сиди и слушай, что я тебе рассказываю.

– Да, сэр.

– Твой паппи родился у меня и твоей бабушки Тильды. – Джордж посмотрел на мальчика: – Ты понимаешь?

– Мой паппи – ваш ребенок.

– Правильно. Ты не так глуп, как кажется. А мою мамми звали Киззи. Она – твоя прабабушка. Бабушка Киззи. Повтори.

– Да, сэр. Бабушка Киззи.

– Правильно. А ее мамми звали Белл.

Джордж снова посмотрел на мальчика.

– Звали Белл…

– Отлично, – улыбнулся Цыпленок Джордж. – А паппи Киззи звали Кунта Кинте.

– Кунта Кинте…

– Хорошо. Он и Белл – твои прапрадеды…

Примерно через час, когда Матильда ворвалась в хижину, не представляя, куда делся Урия, она обнаружила внука рядом с мужем. Мальчик увлеченно повторял странные слова – «Кунта Кинте», «ко» и «Камби Болонго». И Матильда решила, что у нее есть немного времени, чтобы посидеть с ними. Сияя от радости, она слушала, как Цыпленок Джордж рассказывает своему странному внуку историю о том, как его африканский прапрадед пошел из своей деревни в соседнюю рощу, чтобы срубить дерево и сделать барабан, а там его поймали и продали в рабство.

– А потом корабль пересек большую воду и приплыл в город Наплис. Кунту купил масса Джон Уоллер и привез на плантацию в округе Спотсильвания, штат Вирджиния…

В следующий понедельник Цыпленок Джордж и Том отправились на повозке в город Грэм за припасами. Они почти не разговаривали по дороге, каждый был погружен в собственные мысли. Пока они переходили из магазина в магазин, Джордж поражался, с каким достоинством его двадцатисемилетний сын общается с белыми торговцами. Потом они зашли в продуктовую лавку, которую недавно купил бывший шериф округа, Дж. Д. Кейтс.

Казалось, плотный, тяжелый Кейтс не обратил на них никакого внимания. Он занимался исключительно белыми покупателями. Но Том насторожился, заметив подозрительный взгляд хозяина, брошенный на Цыпленка Джорджа в его зеленом шарфе и черном котелке. Джордж в привычной развязной манере осматривал товары. Том интуитивно направился к отцу, собираясь его увести, но тут раздался голос Кейтса:

– Эй, парень, подай мне флягу с водой из той корзины!

Кейтс смотрел прямо на Тома, и в глазах его явственно читалась угроза. Том напрягся, но отказать белому человеку не решился. С каменным лицом он подошел к корзине и принес Кейтсу флягу. Кейтс выпил воду в один глоток. Его маленькие глазки устремились на Цыпленка Джорджа. Джордж стоял, покачивая головой. Кейтс швырнул флягу ему:

– Я хочу пить!

Не делая резких движений, Цыпленок Джордж достал из кармана тщательно сложенную вольную и подал ее Кейтсу. Кейтс развернул бумагу и прочел.

– Что ты делаешь в нашем округе? – холодно спросил он.

– Это мой паппи, – быстро ответил Том. Ему не хотелось, чтобы отец ввязывался в разговор. – Он недавно получил вольную.

– Живет с вами у мистера Мюррея?

– Да, сэр.

Кинув взгляд на белых покупателей, Кейтс воскликнул:

– Мистеру Мюррею следовало бы лучше знать законы штата!

Ни Том, ни Джордж не поняли, что он хотел сказать, и оба промолчали.

Неожиданно Кейтс смягчился:

– Что ж, когда вернетесь домой, скажите мистеру Мюррею, что я заеду поговорить с ним.

Под смех белых людей Том и Цыпленок Джордж быстро ушли.

На следующий день Кейтс галопом подскакал к большому дому Мюрреев. Через несколько минут Том выглянул из кузницы и увидел, что к нему спешит Ирена. Отложив работу, он вышел ей навстречу.

– Мамми Тильда велела передать, что масса и белый человек разговаривают на крыльце. Белый человек говорит, а масса кивает и кивает.

– Все в порядке, детка, – ответил Том. – Не бойся. Возвращайся в дом.

Ирена ушла.

Примерно через полчаса она вернулась и сообщила, что Кейтс уехал «и теперь масса и миссис что-то обсуждают».

Все вроде бы было спокойно. Матильда подала массе и миссис Мюррей ужин. Ели они в напряженном молчании. Когда она принесла десерт и кофе, масса Мюррей напряженным тоном произнес:

– Матильда, скажи мужу, что я хочу видеть его на крыльце немедленно.

– Да, сэр, масса.

Цыпленка Джорджа она нашла в кузнице у Тома. Услышав новости, он попытался пошутить.

– Ручаюсь, он хочет завести бойцовских петухов!

Поправив шарф и сбив котелок набок, он зашагал к большому дому. Масса Мюррей уже ждал его, сидя в кресле-качалке. Цыпленок Джордж остановился во дворе, в футе от крыльца.

– Тильда сказала, вы хотите видеть меня, сэр.

– Да, Джордж. Нам нужно поговорить. Твоя семья сделала нас с миссис Мюррей по-настоящему счастливыми здесь…

– Да, сэр, – кивнул Джордж. – Они тоже отзывались о вас самым лучшим образом.

– Но, боюсь, у нас возникла проблема – с тобой, – голос массы стал тверже. – Я так понимаю, что вчера в городе вы встретились с мистером Дж. Д. Кейтсом, нашим бывшим шерифом…

– Да, сэр, можно сказать, что встретились. Да, сэр.

– И ты, вероятно, видел, что мистер Кейтс сегодня приезжал ко мне? Он сообщил, что по закону Северной Каролины свободные черные не могут оставаться на территории штата дольше шестидесяти дней, иначе они снова становятся рабами.

Цыпленок Джордж ушам своим не верил. Он непонимающе смотрел на массу Мюррея, не находя слов.

– Мне правда жаль, парень… Я знаю, это кажется тебе не-справедливым…

– А вам это кажется справедливым, масса Мюррей?

Масса помолчал.

– Нет, честно говоря, нет. Но закон есть закон. – Он помолчал. – Но если ты хочешь остаться здесь, я гарантирую, что с тобой будут обращаться хорошо. Даю тебе слово.

– Ваше слово, масса Мюррей? – вяло переспросил Джордж.

Ночью Джордж и Матильда лежали под одеялом, держась за руки и глядя в потолок.

– Тильда, – наконец сказал Джордж, – делать нечего, придется остаться. Я устал бегать.

– Нет, Джордж, – медленно покачала головой Матильда. – Ты первый из нас, кто стал свободным. Пусть в нашей семье будет хоть один свободный человек. Ты не можешь снова стать рабом!

Цыпленок Джордж заплакал. И Матильда плакала вместе с ним. Через два дня она не нашла в себе сил пойти к Тому и Ирене на ужин. За столом разговор пошел о ребенке, который должен был родиться через две недели. Цыпленок Джордж говорил непривычно сурово.

– Вы расскажете этому ребенку про нашу семью все, что слышали от меня?

– Паппи, ни один из моих детей не вырастет, не зная этого. – Том напряженно улыбнулся. – Уверен, если я не расскажу, бабушка Киззи устроит мне трепку.

Повисло молчание. Все трое смотрели на огонь в очаге.

Потом Цыпленок Джордж сказал:

– Мы с Тильдой посчитали, что у меня есть еще сорок дней до отъезда – по этому закону. Но я думаю, нет смысла тянуть. Нет смысла откладывать.

Он резко поднялся, обнял Тома и Ирену и хрипло произнес:

– Я вернусь! Берегите друг друга!

И с этими словами Цыпленок Джордж вышел за дверь.

Глава 110

В начале ноября 1860 года Том спешил управиться с последним заказом до наступления темноты. Он все закончил, загасил огонь в печи и пошагал домой, где его уже поджидала Ирена с маленькой дочкой Марией, которой исполнилось шесть месяцев. За ужином они не разговаривали. Ирена не решалась нарушить задумчивое молчание мужа. А потом они отправились в хижину Матильды, где уже собралась вся семья. Матильда и Ирена (она снова была беременна) осенью собирали орехи гикори для тортов и пирогов к Рождеству и Новому году, и теперь их нужно было перечистить.

Том прислушивался к разговорам, хотя и помалкивал. Но когда наступила пауза, он наклонился вперед и произнес:

– Помните, я рассказывал вам про массу Линкольна? Белые у моей кузницы постоянно ругают его последними словами. А сегодня я слышал, что его выбрали президентом! Белые говорят, что теперь он в Белом доме выступит против Юга и против всех, у кого есть рабы.

– Хотела бы я услышать, что про это скажет масса Мюррей, – заметила Матильда. – Он постоянно твердит миссис, что между Севером и Югом начнется война, потому что они слишком разные.

– Я разное слышал, – продолжал Том. – Против рабства выступает гораздо больше людей, чем нам кажется. И не все они живут на Севере. Сегодня я никак не мог собраться с мыслями, даже работать было трудно. Похоже, скоро наступит день, когда рабов больше не будет, хотя в это и трудно поверить.

– Ну вряд ли мы до этого доживем, – мрачно произнес Эшфорд.

– Но, может быть, она доживет, – ответил ему Верджил, указывая на малышку Ирены.

– Не думаю, – покачала головой Ирена, – хоть мне и хотелось бы в это верить. Даже полевые работники стоят не меньше восьми-девяти сотен долларов. А если собрать всех рабов Юга, представляете, какие это деньги?! Кроме того, ведь именно мы и выполняем всю работу. – Она посмотрела на Тома: – Вы и сами знаете, что белые люди со своими деньгами не расстанутся.

– Они будут драться, – кивнул Эшфорд. – И их гораздо больше, чем нас. Ну и как же нам победить?

– Но если говорить о всей стране, – сказал Том, – то противников рабства может оказаться не меньше тех, кто его защищает.

– Вот только те, кто против рабства, где-то в других местах, а не там, где мы, – заметил Верджил, и Эшфорд кивнул, соглашаясь с братом.

– Ну если Эшфорд прав насчет драки, то все может измениться довольно быстро, – сказал Том.

Одним декабрьским вечером масса и миссис Мюррей вернулись со званого обеда в соседнем большом доме. Матильда прибежала к Тому и Ирене.

– Что означает «отделиться»? – спросила она и, не дождавшись ответа, продолжила: – Масса говорит, что Южная Каролина только что это сделала. И это означает, что они вышли из Соединенных Штатов.

– Как это они могут выйти из своей страны? – удивился Том.

– Белые все могут, – пожала плечами Ирена.

Том не рассказывал, но целый день прислушивался к разговорам белых людей. Белые твердили, что «будут стоять по колено в крови», но не уступят Северу в том, что они называли «правами штатов» – и в праве на собственных рабов.

– Не хочу вас пугать, – сказал Том Матильде и Ирене, – но я уверен, что будет война.

– О Господи! Где же она будет?

– Мамми, специальных полей для сражений не бывает – это же не церковь и не площадка для пикника!

– Ну, надеюсь, не рядом с нами! – фыркнула Ирена. – Ни за что не поверю, что белые люди будут убивать друг друга из-за ниггеров.

Но дни шли, и разговоры, услышанные Томом в кузнице, все больше убеждали его в том, что он был прав. Кое-что он семье рассказывал, но о многом умалчивал, чтобы не тревожить родных лишний раз. Том и сам не решил, пугают ли его грядущие события – или вселяют надежду. Но он чувствовал, что неуверенность родных нарастает с каждым днем. Все больше становилось всадников и повозок на большой дороге. Все больше белых людей проезжало мимо плантации туда и сюда. Почти каждый день в большой дом поговорить с массой Мюррем кто-то приезжал. Матильда старалась мыть полы и смахивать пыль как можно ближе к гостиной, чтобы хоть что-то подслушать. За несколько недель вся семья убедилась в одном: по страху и раздражению белых было совершенно ясно, что будет война, и если в ней победят янки, все они станут свободными.

Все больше черных, приходивших в кузницу, рассказывали Тому, что их массы и миссис стали очень подозрительными, начали разговаривать шепотом и умолкали, даже когда в комнате появлялись самые старые и преданные их слуги.

– А с тобой, мамми, они тоже ведут себя так странно? – спросил Том у Матильды.

– Нет, они не шепчутся, не умолкают – ничего такого, – ответила она. – Но как только я вхожу, они сразу же начинают говорить про урожай или званые обеды.

– Думаю, нам нужно притвориться, – сказал Том. – Мы должны сделать вид, что ничего не слышали и не знаем.

Матильда его предложение обдумала и решила поступить по-своему. Как-то вечером, подав Мюрреям десерт в гостиную, она воскликнула, воздев руки к небу:

– Господи, масса и мисси, простите меня, но мы с детьми слышим разные разговоры вокруг и страшно боимся этих янки… Мы все думаем, что вы позаботитесь о нас, если что-то случится…

Матильда с удовлетворением отметила, что на лицах хозяев отразилось облегчение и одобрение.

– Вы правильно делаете, что боитесь! – ответила миссис Мюррей. – Эти янки вовсе не друзья вам!

– Но не бойтесь, – поддержал ее масса. – Ничего страшного не случится.

Когда Матильда рассказала об этом, засмеялся даже Том. Он рассказал домашним еще одну забавную историю, услышанную в кузнице. Один конюх из Мелвилла так справился со щекотливым делом. Когда хозяин спросил его, чью сторону он примет, если начнется война, он ответил: «Вы видели, как две собаки грызутся за кость, масса? Ну так вот мы, ниггеры, и есть эта кость».

Рождество и Новый год в округе Аламанс прошли в мрачной атмосфере. Никто и не думал праздновать. Каждые несколько дней клиенты Тома обсуждали выход из Соединенных Штатов все новых и новых южных штатов – сначала Миссисипи, потом Флориды, Алабамы, Джорджии и Луизианы. Эти штаты отделились в январе 1861 года, а 1 февраля об отделении объявил Техас. Все они объединились в Конфедерацию южных штатов и избрали собственного президента, Джефферсона Дэвиса.

– Этот масса Дэвис и целая куча южных сенаторов, конгрессменов и армейских офицеров, – рассказывал Том домашним, – подали в отставку, чтобы вернуться домой.

– Том, они все ближе подбираются к нам, – воскликнула Матильда. – Сегодня гость массы говорил, что старый судья Руффин выехал из Хоу-Ривера и отправился на мирную конференцию в Вашингтон!

Но через несколько дней по разговорам клиентов Том понял, что судья Руффин вернулся ни с чем – более молодые делегаты от Севера и Юга так и не нашли общего языка. Черный кучер рассказал Тому, что слышал от уборщика в окружном суде о большом собрании белых – их съехалось около четырнадцати тысяч (Том знал, что и масса Мюррей был там). Бывший хозяин Ирены, масса Холт, и другие богатые плантаторы кричали, что войну необходимо предотвратить, а тех, кто присоединился к конфедератам, называли предателями. Уборщик рассказал, что округ Аламанс на собрании об отделении штата будет представлять масса Джайлс Мебейн, и он будет выступать за то, чтобы штат остался в составе союза.

Семье стало трудно следить за всем, что каждый вечер рассказывали Том или Матильда. Как-то в марте стало известно, что президент Линкольн принял присягу, что в Монтгомери, штат Алабама, был торжественно поднят флаг Конфедерации, а президент Конфедерации Джефф Дэвис объявил торговлю африканскими рабами вне закона. Все знали, как он относится к рабству, и подобный шаг вызвал всеобщее недоумение. Спустя несколько дней напряженность достигла предела, когда стало известно, что в Северной Каролине объявили мобилизацию и набрали двадцать тысяч добровольцев.

Рано утром 12 апреля 1861 года масса Мюррей уехал на собрание в город Мебейн. Льюис, Джеймс, Эшфорд, Киззи-младшая и Мэри отправились в поле пересаживать ростки табака. В это время по большой дороге галопом неслись белые всадники. Один из них придержал лошадь, погрозил черным кулаком и что-то прокричал. Верджил послал Киззи-младшую к Тому, Матильде и Ирене. Все поняли, что произошло что-то очень важное. Когда Киззи рассказала о случившемся, обычно спокойный Том вышел из себя.

– Что он вам кричал? – требовал он.

Но Киззи лишь повторяла, что всадник был слишком далеко и они не расслышали.

– Пожалуй, нужно взять мула и поехать все выяснить! – сказал Том.

– Но у тебя нет подорожной! – крикнул Верджил, когда брат выехал на аллею.

– Мы должны все узнать! – крикнул в ответ Том.

К тому времени, когда он подъехал к большой дороге, по ней уже невозможно было проехать. Том понимал, что всадники спешат к железнодорожному вокзалу, куда по проводам, натянутым на высоких столбах, поступают важные новости. По пути всадники перекрикивались, но, похоже, им было известно не больше, чем ему.

Соскочив с повозки и привязав мула, Том подбежал к толпе яростно жестикулировавших белых. Все смотрели на телеграфные провода, словно ожидая увидеть что-то прямо на них. В стороне стояла группа черных. Том услышал их голоса: «Масса Линкольн готов драться за нас!.. Похоже, Господь наконец-то вспомнил про ниггеров!.. Поверить не могу!.. Свобода, Господи, свобода!»

Отозвав одного старика в сторону, Том узнал, что случилось. Армия Южной Каролины напала на федеральную крепость Форт-Самтер в Чарлстоне. По приказу президента Дэвиса были захвачены двадцать девять других федеральных баз. Война началась. Том вернулся домой с новостями, успев опередить массу. Новости продолжали поступать одна за другой. Они узнали, что после двух дней осады Форт-Самтер сдался, пятнадцать человек с обеих сторон погибли, более тысячи рабов отправились закладывать мешками с песком входы в гавань Чарлстона. Сообщив президенту Линкольну, что армия Северной Каролины больше не подчиняется федеральному правительству, губернатор Джон Эллис отправил тысячи солдат в армию Конфедерации. Президент Дэвис обратился ко всем белым мужчинам от восемнадцати до тридцати пяти лет с просьбой вступить в армию на три-пять лет. Он же издал приказ о том, что каждый десятый раб с плантации должен отправиться на неоплачиваемые военные работы. Генерал Роберт Э. Ли покинул армию Соединенных Штатов и принял командование армией Вирджинии. Стало известно, что все правительственные здания в Вашингтоне охраняют вооруженные солдаты и повсюду возводят баррикады из железа и цемента на случай вторжения южной армии.

Все белые в округе Аламанс были готовы сражаться. От черного кучера Том узнал, что его хозяин вызвал самого доверенного своего слугу и сказал ему: «Теперь, парень, я рассчитываю, что ты присмотришь за миссис и детьми, пока я не вернусь, договорились?» Множество белых спешили перековать своих лошадей, чтобы примкнуть к формирующемуся в Мебейне полку, который отправлялся в тренировочный лагерь в Шарлотте. Черный кучер привез массу и миссис, которые провожали своего старшего сына. Он рассказывал Тому, как плакали женщины, как мужчины махали из окон поезда. Повсюду звучали воинственные крики. Многие кричали: «Мы разобьем этих чертовых янки и вернемся домой к завтраку!»

– Молодой масса надел новую серую форму, – рассказывал кучер, – и плакал так же, как старый масса и мисси. Они целовались и обнимались, а потом его оторвали от них и увезли, а они еще долго стояли и плакали… Не буду врать, я и сам заплакал…

Глава 111

Тем вечером лампа в хижине Тома и Ирены горела допоздна. Том сидел у кровати жены, а она судорожно сжимала его руку и громко стонала от боли. Когда стоны перешли в пронзительные крики, Том выскочил и бросился за матерью. Несмотря на поздний час, Матильда не спала – она тоже услышала крики. Том встретил ее на полдороге. Матильда выскочила из хижины и крикнула через плечо Киззи и Мэри:

– Вскипятите воду и быстро несите!

Через несколько минут все взрослые повыскакивали из хижин. Пятеро братьев Тома вместе с ним нервно расхаживали взад и вперед, тревожно прислушиваясь к крикам Ирены. На рассвете раздался громкий крик младенца. Братья Тома столпились вокруг него, хлопали его по плечу, жали руку – даже Эшфорд! А через мгновение на пороге хижины появилась улыбающаяся Матильда:

– Том, у тебя родилась еще одна маленькая девочка!

В лучах поднимающегося солнца сначала Том, а потом и все остальные члены семьи навестили утомленную, но улыбающуюся Ирену, чтобы полюбоваться сморщенным коричневым младенцем. Матильда сообщила новость и в большом доме, куда бегом побежала готовить завтрак. После завтрака масса и миссис Мюррей тоже навестили Ирену и полюбовались девочкой, родившейся на их плантации. Том с радостью согласился с предложением жены назвать вторую дочку Эллен в честь ее матери. Он был так счастлив, что даже и не вспомнил, как сильно хотел мальчика.

На следующий день Матильда пришла к нему в кузницу.

– Том, знаешь, о чем я думаю? – спросила она.

– Ты опоздала, мамми, – с улыбкой ответил Том. – Я уже всем сказал – и собирался сказать тебе, – чтобы все собрались у нас в субботу вечером. Я расскажу этому ребенку семейную историю, как рассказывал Марии, когда она родилась.

Вся семья собралась, как и планировалось, и Том рассказал историю, которую когда-то рассказывала бабушка Киззи, а потом Цыпленок Джордж. Все шутили, что если вдруг кто-то забудет рассказать семейную историю новорожденному, то ему достанется от духа бабушки Киззи.

Но радость от рождения второго ребенка Тома и Ирены вскоре угасла – война набирала обороты с каждым днем. Том целыми днями подковывал лошадей и мулов, чинил разные орудия и приспособления. За работой он внимательно прислушивался к разговорам белых клиентов, ожидавших выполнения заказов. С глубоким разочарованием он слышал, что армия конфедератов одерживает одну победу за другой. После битвы при Булл-Ране белые клиенты Тома радостно кричали, хлопали друг друга по спинам и подбрасывали шляпы в воздух.

– Янки трусливо бежали, побросав на поле боя убитых и раненых!

– Как только янки услышали, что идут наши ребята, они припустили во весь опор!

То же повторилось после поражения янки у Уилсонс-Крик в Миссури, а потом в Бэллс-Блафф в Вирджинии. В сражениях погибли сотни янки, в том числе важный генерал, близкий друг президента Линкольна.

– Белые прыгали от радости и хохотали, узнав, что президент Линкольн рыдал как младенец при известии о смерти друга, – рассказывал Том мрачным родственникам.

К концу 1861 года, когда округ Аламанс уже отправил двенадцать полков на поле сражения, Том почти перестал рассказывать об услышанном, потому что новости повергали всех в тоску – и его самого в том числе.

– Судя по всему, Господь не хочет, чтобы мы стали свободными! – сказала Матильда, глядя на печальные лица детей. – Похоже, мы всю жизнь так и проживем!

Ей никто не ответил, а потом Лили Сью, кормившая болезненного Урию, воскликнула:

– Хватит говорить о свободе! У меня уже никаких надежд не осталось!

Весной 1862 года к дому Мюрреев подскакал всадник в серой форме конфедератов. Приглядевшись, Том узнал бывшего шерифа округа Кейтс, хозяина продуктовой лавки, из-за которого Цыпленку Джорджу пришлось уехать из штата. С растущей тревогой Том смотрел, как Кейтс спрыгивает с лошади и скрывается в большом доме. Вскоре в кузницу прибежала Матильда. Том сразу почувствовал ее тревогу.

– Масса зовет тебя, Том. Он разговаривал с этим гадким массой Кейтсом. Как думаешь, что им нужно?

Том не знал. От клиентов он слышал, что многие плантаторы берут рабов с собой в армию или отправляют на военные работы – особенно плотников, кожевенников и кузнецов. Ему не хотелось волновать мать, и он спокойно ответил:

– Сам не знаю, мамми. Наверное, лучше всего будет пойти и узнать.

С тяжелым сердцем Том направился к большому дому.

– Том, ты знаешь майора Кейтса.

– Да, сэр.

Том не смотрел на Кейтса, а тот буравил его взглядом.

– Майор Кейтс командует новым кавалерийским полком, который стоит у железнодорожных мастерских. Ты нужен им, чтобы подковывать лошадей.

Том сглотнул и словно чужим голосом спросил:

– Масса, это значит, что я иду на войну?

Ответил ему Кейтс:

– Никакие ниггеры вместе со мной воевать не будут! Они сбегут от первого же взрыва! Нам нужно, чтобы ты подковывал лошадей в тренировочном лагере.

– Да, сэр, – с облегченим ответил Том.

– Мы с майором все обсудили, – продолжил масса Мюррей. – Будешь неделю работать в лагерях, неделю здесь – пока война не кончится, а кончится она, думаю, быстро. – Посмотрев на майора Кейтса, он спросил: – Когда ему приступать?

– Завтра утром, если вы не против.

– Конечно, нет, – резко ответил мистер Мюррей. – Это наш долг перед Югом!

Он явно был рад возможности помочь армии южан.

– Надеюсь, ниггер знает свое место, – сказал Кейтс. – Армия – это ему не плантация.

– Уверен, Том знает, как вести себя. Сегодня вечером выпишу ему подорожную, дам мула, и завтра утром он будет у вас.

– Отлично! – Кейтс поглядел на Тома. – Подковы у нас есть, но инструмент возьми. Нам нужна быстрая и хорошая работа. Мы не можем тратить время попусту!

– Да, сэр!

Погрузив на мула наскоро собранные инструменты для ковки лошадей, Том направился к железнодорожным мастерским. Там, где раньше рос небольшой лесок, теперь выстроились длинные ряды палаток. Подъехав ближе, Том услышал отрывистые команды и грохот мушкетных выстрелов. Увидев, что к нему скачут военные, он остановился.

– Ты что, не видишь, что это армия, ниггер? – рявкнул один из солдат. – Куда направляешься?

– Майор Кейтс велел мне приехать подковывать лошадей, – нервно ответил Том.

– Кавалерия вон там, – указал второй солдат. – Поезжай, пока тебя не подстрелили!

Пришпорив мула, Том поднялся на небольшой холм и увидел четыре ряда всадников, занимавшихся маневрами. За офицерами, отдающими приказы, он разглядел майора Кейтса верхом на лошади. Заметив Тома, майор сделал жест рукой. Конный солдат поскакал прямо к нему. Том остановил мула и стал ждать.

– Ты ниггер-кузнец?

– Да, сэр.

Солдат указал на палатки вдали:

– Будешь жить и работать вон там. Как только устроишься, будем присылать тебе лошадей.

Подковывать армейских лошадей приходилось с рассвета до заката. Всю первую неделю лошади шли непрерывным потоком. Том подковывал их до тех пор, пока копыта не начинали расплываться у него перед глазами. Краем уха он слышал, что янки терпят поражение во всех боях, и это его по-настоящему мучило. Домой он вернулся усталым и расстроенным. Теперь ему предстояло неделю работать на обычных клиентов массы Мюррея.

Женщин он нашел в страшном волнении. Всю ночь и утро они искали болезненного сына Лили Сью, Урию. Лишь перед самым приездом Тома Матильда, подметавшая парадное крыльцо, услышала странные звуки. Поискав немного, она обнаружила под большим домом несчастного, голодного, зареванного мальчика.

– Я просто пытался послушать, что масса и мисси говорят об освобождении ниггеров, – сказал Урия, – но оттуда вообще ничего не слышно.

Матильда и Ирена утешали смущенную и расстроенную Лили Сью – ее странный сын снова устроил такую суматоху. Том помог успокоить Лили Сью, а потом рассказал родным про неделю работы в военных лагерях.

– Ничего утешительного я не слышал и не видел, – сказал он.

Ирена пыталась хоть как-то развеселить его, но тщетно.

– Я не была свободной, – сказала она, – и не очень-то хотелось.

– Честно говоря, – вздохнула Матильда, – я боюсь, не стало бы нам хуже, чем прежде.

То же тяжелое предчувствие мучило Тома на второй неделе работы в военных лагерях. На третью ночь, когда он лежал без сна, до него донеслись какие-то странные звуки снаружи. Сжав в руке молоток, Том на цыпочках вышел из палатки, чтобы посмотреть, что происходит. В тусклом лунном свете ничего не было видно. Он уже решил, что это был какой-то мелкий зверь, но тут появилась человеческая фигура. Человек что-то нес в руках. Подойдя ближе, Том с удивлением увидел худого, болезненного вида белого юношу. Они секунду смотрели друг на друга. Потом белый бросился бежать. Но не пробежал и десяти ярдов, как обо что-то споткнулся. Раздался грохот, юноша быстро поднялся и скрылся в темноте. И тут появились солдаты с мушкетами и фонарями. Они направлялись прямо к Тому, а он стоял, сжимая в руках молоток.

– Что ты тут украл, ниггер?

Том сразу почувствовал, что дело его плохо. Если он будет отрицать, значит, назовет белого человека лжецом – а это преступление еще более тяжелое, чем кража. Том судорожно придумывал оправдание.

– Я услышал какой-то шум, пошел посмотреть и увидел белого человека, масса. Он убежал.

Солдаты переглянулись и презрительно расхохотались.

– Ты думаешь, мы глупее тебя, ниггер? – сказал один. – Майор Кейтс велел приглядывать за тобой! И утром ты с ним увидишься!

Не отрывая взгляда от Тома, солдаты начали перешептываться.

– Парень, брось молоток! – скомандовал один.

Том инстинктивно вцепился в рукоятку.

Второй солдат сделал шаг вперед и нацелил мушкет ему в живот.

– Брось его!

Пальцы Тома разжались. Он услышал, как молоток с тяжелым стуком упал на землю. Солдаты велели ему идти вперед, потом остановили на поляне перед большой палаткой, где стоял другой солдат.

– Мы патрулировали и поймали этого ниггера за кражей, – сказал один из солдат и кивнул на палатку. – Мы бы сами с ним разобрались, но майор велел следить за ним и докладывать обо всем ему лично. Мы вернемся, когда он поднимется.

Солдаты сдали Тома часовому, и тот скомандовал:

– Ложись на спину, ниггер. Пошевелишься – убью!

Том лег, как ему приказали. Земля была холодной. Он думал о том, что с ним будет. Настал рассвет, вернулись двое солдат, по шуму в палатке стало ясно, что майор Кейтс поднялся. Один из солдат окликнул его:

– Позвольте войти, майор?

– Что у вас?

– Прошлой ночью мы поймали кузнеца-ниггера за кражей, сэр!

Наступила пауза.

– Где он?

– Пленный здесь, сэр!

– Сейчас выйду!

Через минуту из палатки вышел майор Кейтс. Он смотрел на Тома, как кот на птичку.

– Так, так, спесивый ниггер! Значит, ты у нас воруешь! Ты знаешь, как к этому относятся в армии?

– Масса… – Том рассказал обо всем, что случилось. – Может быть, он был голоден, масса… Зачем бы ему рыться в мусоре?

– Значит, ты говоришь, что белый человек рылся в мусоре? Ты не забыл, что мы встречались раньше? Я знаю тебя, ниггер! Твой свободный ниггер-паппи смылся, но тебе не выкрутиться! Теперь я расправлюсь с тобой по законам военного времени.

Том не поверил своим глазам, когда Кейтс схватил хлыст, висевший на столбе рядом с палаткой. Он уже хотел бежать, но солдаты навели на него мушкеты. Кейтс приближался. Лицо его исказилось, он поднял хлыст и со всей силы опустил его на плечи Тома, и еще раз, и еще…

Задыхаясь от унижения и ярости, Том добрался до места, где подковывал лошадей, собрал свои вещи, сел на мула и гнал его без остановки до самого большого дома, даже не думая, чем это может ему грозить. Масса Мюррей выслушал, что случилось, и покраснел от гнева.

– Масса, что бы ни случилось, я туда не вернусь!

– С тобой все в порядке, Том?

– Я не пострадал – только морально, если вы об этом спрашиваете, сэр.

– Даю тебе слово, Том! Если майор будет протестовать, я до генерала дойду. Мне очень жаль, что такое случилось. Возвращайся в кузницу и работай. – Масса Мюррей помешкал, а потом сказал: – Том, я знаю, что ты не старший в семье, но мы с миссис Мюррей считаем тебя ее главой. Мы хотим, чтобы ты сказал своим, что мы надеемся и дальше жить вместе с вами, когда разберемся с этими чертовыми янки. Это просто дьяволы в человеческом обличье!

– Да, сэр, – кивнул Том.

Он подумал, что массе никогда не понять, что быть собственностью другого человека – не самая большая радость. Шли недели, наступила весна 1863 года. Ирена снова была беременна. Из разговоров, которые вели местные белые возле кузницы, было известно, что округ Аламанс оказался спокойным оком урагана, бушевавшего вокруг. Том слышал о сражении при Шайло, где погибли около сорока тысяч янки и конфедератов. Выжившие с трудом выбрались из завалов трупов. Многим раненым потребовалась ампутация, и во дворе ближайшей больницы в Миссисипи выросла целая гора человеческих рук и ног. Все это было ужасно, и никто не сомневался, что янки терпят поражение в большинстве серьезных сражений. В конце августа Том слышал, как во втором сражении при Булл-Ран янки бежали, потеряв двух генералов. Тысячи солдат отступили в Вашингтон. Говорили, что гражданские бегут в панике, клерки баррикадируют федеральные здания, всю государственную казну и деньги из банков отправляют в Нью-Йорк, а на реке Потомак под парами стоит военный корабль, чтобы эвакуировать президента Линкольна и его персонал. Прошло две недели, и при Харперс-Ферри армия конфедератов под командованием генерала «Стоунволла» Джексона взяла в плен одиннадцать тысяч янки.

– Том, я не хочу больше слышать об этой ужасной войне, – сказала как-то раз Ирена.

Был тихий сентябрьский вечер. Они сидели возле очага, и Том только что рассказал ей о том, как в Энтитеме линия фронта протянулась на три мили и солдаты конфедератов и янки убивали друг друга.

– Мы дома, у меня в животе твой третий ребенок, и нам стоило бы поговорить о чем-то другом, а не только о сражениях и убийствах…

Оба одновременно взглянули на дверь хижины. Обоим послышался звук, такой тихий, что поначалу они решили, что им померещилось. Но звук повторился – тихий стук. Ирена, сидевшая ближе к выходу, поднялась и открыла дверь. На пороге стоял белый человек. Том изумленно поднял брови, услышав от него:

– Прошу прощения… У вас нет чего-нибудь поесть? Я голоден…

Том чуть не свалился со стула, узнав того самого белого юношу, которого видел у мусорных баков в тренировочном лагере. Быстро взяв себя в руки, он выпрямился. Ему казалось, что это какая-то хитрая уловка. Ничего не подозревающая Ирена ска-зала:

– У нас ничего нет – только холодный кукурузный хлеб от ужина…

– Я был бы так признателен… Я ничего не ел уже два дня…

Поняв, что это всего лишь странное совпадение, Том поднялся со стула и подошел к двери:

– Просишь милостыню, верно?

Юноша со страхом посмотрел на Тома, потом глаза его расширились. Он исчез так быстро, что Ирена ничего не поняла. Еще больше озадачил ее рассказ Тома о том, кого она собиралась накормить.

На следующий день Том и Ирена рассказали всем о невероятном происшествии. А Матильда сообщила, что после завтрака «какой-то бедный белый парнишка» неожиданно появился возле дверей кухни и жалобно просил поесть. Она дала ему миску холодного жаркого, оставшегося со вчерашнего дня, он поблагодарил и исчез. Вечером она нашла пустую миску на ступенях кухни. Том объяснил, кто это был, и сказал:

– Ты накормила его, и я думаю, что он слоняется поблизости. Может быть, спит где-то в лесу. Я ему не доверяю. Боюсь, он навлечет на нас беду.

– Не может быть! – воскликнула Матильда. – Скажу тебе вот что: если он снова появится, я попрошу его подождать, сделаю вид, что пошла за едой, а сама приведу массу.

Ловушка сработала на следующее утро. Юноша появился снова. Предупрежденный Матильдой масса Мюррей вышел через парадные двери и обошел дом. Матильда поспешила на кухню и пришла как раз вовремя, чтобы услышать их разговор.

– Что ты здесь делаешь? – спросил масса Мюррей.

Юноша не испугался и даже не смутился.

– Мистер, я просто устал и проголодался. Я долго шел… Сил не осталось… Ваши ниггеры были добры ко мне и дали поесть.

Масса Мюррей помолчал, потом сказал:

– Я понимаю и сочувствую, но времена сейчас тяжелые. Ты должен понять, нам не прокормить лишние рты. Тебе нужно уйти.

Матильда слышала, как юноша взмолился:

– Мистер, пожалуйста, позвольте мне остаться. Я не боюсь никакой работы. Я просто не хочу голодать. Готов делать любую работу.

– Здесь нет работы, – ответил масса Мюррей. – На полях работают мои ниггеры.

– Я родился и вырос в деревне. Я буду работать лучше ваших ниггеров, мистер, только за еду!

– Как тебя зовут? Откуда ты, парень?

– Джордж Джонсон, из Южной Каролины, сэр. Война нас совсем разорила. Я пытался записаться в армию, но они сказали, что я слишком молод. Мне только что исполнилось шестнадцать. Война погубила наш урожай. Вокруг даже кроликов не осталось! Я ушел, думал, что где-нибудь – все равно где – будет получше. Но ваши ниггеры оказались единственными, кто дал мне хоть что-то.

Матильда почувствовала, что история юноши тронула сердце массы Мюррея.

– Ты когда-нибудь был надсмотрщиком?

Матильда ушам своим не верила.

– Никогда не пробовал, – удивленно ответил Джордж Джонсон и тут же добавил: – Но я же говорил, что готов на любую работу.

Матильда приникла ухом к двери, чтобы лучше расслышать.

– Я всегда хотел иметь надсмотрщика, хотя мои ниггеры хорошо работают и в поле, и везде. Дам тебе попробовать – за постель и еду. Посмотрим, что получится…

– Мистер, сэр, как ваше имя?

– Мюррей.

– Что ж, теперь у вас есть надсмотрщик, мистер Мюррей.

Матильда услышала, как масса щелкнул языком.

– За амбаром есть пустая хижина. Можешь там поселиться. Где твои вещи?

– Сэр, это все, что у меня есть, – ответил Джордж Джонсон.

Шокирующие известия распространились со скоростью звука.

– Я не поверила собственным ушам! – воскликнула Матильда, закончив свой рассказ.

– Масса, наверное, с ума сошел! – возмутился кто-то.

– Разве мы плохо работали?

– Это потому, что они оба белые, вот и все!

– Мало нам всего плохого, так еще и эта белая шваль!

Но как бы ни возмущались черные, первая же встреча с пришельцем на следующее утро не позволила им злиться дальше. Он был уже в поле, когда во главе с Верджилом появились они. Тощий, потрепанный Джордж Джонсон направился прямо к ним. Лицо его покраснело, тощий кадык задергался.

– Я понимаю, что вы меня ненавидите, – смущенно сказал он. – Но прошу вас, подождите. Я не такой плохой, как вы думаете. Никогда не имел дела с ниггерами, но мне кажется, что нас просто такими создал Господь – вы черные, а я белый. Я всегда сужу о людях по их поступкам. Вы накормили меня, когда я был голоден, а многие белые прогнали. Теперь мистер Мюррей хочет иметь надсмотрщика. Я знаю, что вы желаете избавиться от меня. Но прошу вас не делать этого: ведь другой может оказаться намного хуже.

Никто не знал, что ответить. Пришлось просто приняться за работу. Целый день черные тайком наблюдали за Джорджем. Он работал так же усердно, как и они, если не усерднее. Чувствовалось, что юноша хочет доказать искренность своих слов.

Третья дочь Тома и Ирены, Винни, родилась в конце первой недели работы Джонсона. Теперь он уже спокойно обедал вместе с членами семьи, стараясь не обращать внимания на недовольство Эшфорда, который держался поодаль.

– Я никогда не был надсмотрщиком, и вы должны мне помочь, – честно признался Джордж Джонсон. – Будет плохо, если мистер Мюррей придет и обнаружит, что я делаю что-то не так, как нужно.

Мысль о том, чтобы обучать собственного надсмотрщика, развеселила даже сдержанного Тома. Вечером, обсудив все между собой, они решили поручить это дело Верджилу, потому что именно он всегда управлял работами в поле.

– Для начала, – сказал Верджил Джорджу Джонсону, – тебе придется кое-что усвоить. Мы постоянно смотрим по сторонам, и масса не может подойти к нам незаметно. Мы сразу дадим тебе сигнал. А тебе тут же нужно будет отойти подальше от нас. Ты же знаешь, белые люди, особенно надсмотрщики, не любят находиться рядом с ниггерами.

– Да, у нас в Южной Каролине ниггеры никогда не приближались к белым, – кивнул Джордж Джонсон.

– Похоже, у вас умные ниггеры! – усмехнулся Верджил. – Дальше… Масса захочет, чтобы надсмотрщик заставлял ниггеров работать еще усерднее. Тебе нужно научиться кричать: «Работайте, ниггеры!» И все такое… Когда рядом будет масса или кто-то из белых, никогда не называй нас по именам, как сейчас. Тебе нужно научиться ворчать, ругаться и злиться. Масса должен понять, что тебе нелегко заставлять нас работать.

Когда масса Мюррей появился на поле, Джордж Джонсон изо всех сил кричал, ругался и даже грозил работникам, в том числе и Верджилу.

– Ну как они работают? – спросил масса Мюррей.

– Неплохо для ниггеров, предоставленных самим себе, – проворчал Джордж Джонсон. – Но через неделю-другую они будут работать еще лучше!

Вечером все покатывались со смеху, показывая, как вел себя Джордж Джонсон и как это понравилось массе Мюррею. Когда смех стих, Джордж Джонсон рассказал им, что всю жизнь был страшно беден – еще до того, как урожай на полях его семьи погиб из-за войны. И он решил уйти, чтобы поискать лучшей жизни.

– Это единственный белый, честно рассказавший нам о себе, – с удивлением заметил Верджил.

– Честно говоря, мне нравится его слушать, – сказала Лили Сью.

Джордж-младший поморщился:

– Он говорит как обычная белая шваль. От других его отличает только одно: он не пытается притворяться, что не такой. Чаще всего они стыдятся самих себя.

– Ну этот-то не стыдится, – засмеялась Мэри. – Достаточно посмотреть, как он ест.

– Похоже, нам всем понравился старина Джордж, – подытожила Матильда.

Все рассмеялись – старина Джордж был слишком молод для подобного прозвища. И Матильда была права. Удивительно, но все они искренне его полюбили.

Глава 112

Север и Юг, казалось, сошлись в смертельной схватке, как два матерых оленя. И ни одна из сторон не могла успешно отбросить другую и продвинуться вперед. Том стал замечать некоторую усталость и раздражение в разговорах клиентов кузницы. И все же он не переставал надеяться на обретение свободы.

Семью озадачил старина Джордж Джонсон. Как-то вечером он таинственно произнес:

– У меня есть одно важное дело. Вернусь, как только смогу.

На следующее утро он уехал.

– Что случилось?

– Он всегда говорил, что на прежнем месте у него ничего не осталось…

– Может быть, что-то случилось с его родителями?

– Но он никогда не говорил о родителях – ничего такого…

– Ну должны же они у него быть…

– А может быть, он решил пойти на войну?

– Не представляю, чтобы старина Джордж мог кого-то подстрелить!

– Похоже, он наконец отъелся, и мы его больше не увидим.

– Замолчи, Эшфорд! Ты ни о ком слова доброго не скажешь!

Прошел почти месяц, и вот в воскресенье старина Джордж вернулся. Его встречали радостными криками и смехом. Он широко усмехался, а рядом с ним стояла скромная девушка, такая же тоненькая и бледная, как и он сам. Но она была на восьмом месяце беременности – можно было подумать, что она проглотила тыкву.

– Это моя жена, мисс Марта, – сказал им старина Джордж Джонсон. – Мы поженились накануне моего отъезда. Я обещал вернуться за ней, когда найду нам место. Я ничего не говорил о жене, потому что не мог найти места даже для себя одного. – Он усмехнулся Марте. – Почему бы тебе не поздороваться, дорогая?

Марта послушно поздоровалась и, сделав над собой усилие, добавила:

– Джордж много о вас рассказывал.

– Надеюсь, только хорошее! – с улыбкой произнесла Матильда.

Старина Джордж заметил, что она посматривает на большой живот Марты.

– Уезжая, я не знал, что она ждет ребенка. Я просто почувствовал, что нужно вернуться. А тут вон оно что!

Хрупкая Марта казалась идеальной парой для старины Джорджа Джонсона, и все ее сразу полюбили.

– Ты хочешь сказать, что ничего не говорил массе Мюррею? – спросила Ирена.

– Нет, не говорил. Просто сказал, что у меня есть одно дело, как и вам. Если он захочет нас прогнать, что ж, мы уйдем…

– Я знаю массу, он никогда так не поступит, – сказала Ирена, и Матильда ее поддержала:

– Конечно, не поступит. Масса не такой человек.

– Скажи ему, что я хотел бы с ним увидеться, – попросил Матильду старина Джордж.

Решив не полагаться на случай, Матильда сначала рассказала все миссис Мюррей, сознательно преувеличив драматичность ситуации.

– Мисси, я знаю, что он надсмотрщик и все такое, но у него такая бедная маленькая жена, и она до смерти боится, что масса заставит их уйти. А им так тяжело, и ей еще скоро рожать…

– Конечно, я не могу влиять на решения мужа, но уверена, что он их не выгонит…

– Да, мэм. Я знала, что вы так не поступите… Мне кажется, что ей всего-то лет тринадцать… ну или четырнадцать… Миссис, она вот-вот родит, а ведь они тут никого не знают, кроме нас…

– Что ж, я уже сказала, что это не мое дело и все зависит от решения мистера Мюррея. Но я почти уверена, что они смогут остаться.

Вернувшись в хижину, Матильда успокоила домашних, что старине Джорджу волноваться не о чем, ведь миссис Мюррей считает, что проблем не будет. Потом она поспешила к Ирене, они о чем-то посовещались и отправились к маленькой хижине за амбаром, где жил старина Джордж.

Ирена постучала. Когда старина Джордж вышел, она сказала:

– Мы беспокоимся о твоей жене. Передай ей, что мы будем готовить и стирать, а ей нужно беречь силы, чтобы родить ребенка.

– Она спит, – ответил он. – Марта будет очень благодарна… Ей столько пришлось вынести, пока мы не добрались сюда…

– Неудивительно… Она не сильнее птички. Не следовало везти ее так далеко, – сурово произнесла Матильда.

– Я уговаривал ее остаться. Обещал вернуться за ней позже. Но она и слушать не захотела.

– Будем надеяться, что все обойдется. Откуда тебе знать, как рождаются дети! Тебе и представить-то сложно! – воскликнула Матилда.

– Представить не могу, что стану отцом!

– А придется! – рассмеялась Ирена, глядя на озадаченное лицо старины Джорджа.

Потом Ирена и Матильда вернулись к себе.

– Бедная девочка кажется совсем больной, – тихо сказала Матильда Ирене. – Кожа да кости! И уже слишком поздно, чтобы хоть немного ее откормить.

– Да, тяжело ей придется, – вздохнула Ирена. – Господи! Никогда бы не подумала, что буду жалеть белых людей!

Не прошло и двух недель, как у Марты начались роды. Все черные слышали ее крики. Матильда и Ирена помогали ей всю ночь. Ребенок родился в полдень следующего дня. Когда Ирена вышла из хижины, старина Джордж все понял по ее лицу.

– Мисс Марта родила, – тихо сказала Ирена. – У вас была девочка, но она родилась мертвой.

Глава 113

Наступил новый 1863 год. Матильда буквально влетела в хижину:

– Видели белого, что только что прискакал? Вы не поверите! Он обсуждает с массой новости, только что полученные по телеграфу железной дороги! Президент Линкольн подписал «Прокламацию об освобождении рабов»! Мы все свободны!

Новости потрясли черных Мюрреев – и миллионы таких же, как они. Черные торжествовали за стенами своих хижин… Но шли недели, радостное ожидание свободы постепенно угасало и наконец сменилось полным отчаянием, когда стало ясно, что внутри растерзанной и разоренной Конфедерации указ президента не вызывает ничего, кроме еще большего презрения и ненависти к Линкольну.

Отчаяние рабов на плантации Мюрреев было настолько глубоким, что даже слова Тома о победах янки в сражениях и о взятии Атланты никого не вдохновляли. Надежды на свободу рухнули. Но в конце 1864 года Том пришел вечером в хижину таким радостным и возбужденным, каким его не видели почти два года. Его белые клиенты обсуждали, как тысячи кровожадных и свирепых янки под командованием сущего чудовища, генерала Шермана, продвинулись на пять миль вперед, неся разорение штату Джорджия. Поскольку надежды черных уже столько раз рушились, даже такие известия никого не вдохновили. Но Том приносил одну новость за другой.

– Похоже, эти янки не оставляют ничего! Они сжигают поля, большие дома, амбары! Убивают мулов и коров – и все, что можно съесть! А то, что не сжигают и не съедают, забирают с собой. Крадут все, до чего могут дотянуться! А ниггеры разбегаются по лесам и дорогам, словно муравьи, и растаскивают все, что осталось на плантациях. Многие следовали за армией янки, пока генерал Шерман лично не попросил их вернуться туда, откуда они пришли!

Затем, вскоре после триумфального марша янки к морю, взволнованный Том объявил:

– Чарлстон взят!

И совсем скоро:

– Генерал Грант взял Ричмонд!

А в апреле 1865 года:

– Генерал Ли сдался! Армия Конфедерации капитулировала! Юг пал!

Радости рабов не было предела. Они выбежали во двор и по подъездной аллее бросились к большой дороге, чтобы присоединиться к сотням черных, которые уже были там. Люди обнимались, прыгали, кричали, пели, молились, проповедовали.

– Свобода, Господи, свобода!..

– Слава Господу всемогущему! Наконец-то мы свободны!

Но через несколько дней радость сменилась глубоким горем и трауром. Пришло известие об убийстве президента Линкольна.

– Злодейство! – воскликнула Матильда.

Вся семья плакала вместе с ней – и миллионы черных, которые почитали убитого президента как своего Моисея.

В мае масса Мюррей собрал своих рабов во дворе перед большим домом. Подобное происходило по всему разоренному Югу. Черным трудно было спокойно смотреть на несчастные, страдающие лица массы и миссис Мюррей и старины Джорджа Джонсона. Надтреснутым голосом масса Мюррей медленно прочитал по бумаге, что Юг потерпел поражение в войне. Чувствовалось, что каждое слово дается ему нелегко, но он все же сказал:

– Полагаю, это означает, что теперь вы все свободны – так же, как и мы. Вы можете уйти, если хотите, или остаться, если хотите. Если вы останетесь, мы постараемся вам что-то платить…

Черные Мюрреи ушам своим не верили. Они стали петь, молиться, танцевать.

– Мы свободны!…

– Наконец-то свободны!..

– Благодарение Иисусу!

Восьмилетний сын Лили Сью, Урия, уже несколько недель лежал в хижине, страдая от лихорадки. Через открытую дверь до него донеслись крики:

– Свободны! Свободны!

Услышав это, Урия выбрался из своей кроватки и выскочил за дверь в развевающейся ночной рубашке. Он бросился к загону для свиней:

– Свиньи, не хрюкайте! Вы свободны!

Потом он побежал к амбару:

– Коровы, перестаньте давать молоко! Вы свободны!

Возле загона для кур он крикнул:

– Куры, не неситесь! Вы свободны! И я – я тоже свободен!

Вечером, когда восторги немного улеглись, Том Мюррей собрал свою большую семью в амбаре, чтобы обсудить, что же делать теперь, когда долгожданная свобода наконец обретена.

– Свобода нас не прокормит, – сказал Том. – Надо решить, как жить дальше. Денег у нас немного. Я могу работать в кузнице, а мамми готовить – все остальные работать в поле. Вот и все, что мы умеем.

Матильда передала слова массы Мюррея: он готов оставить всех на плантации и поделиться долей урожая. Начались ожесточенные споры. Несколько взрослых хотели уйти как можно быстрее. Матильда была против:

– Я хочу, чтобы мы держались вместе. Вы говорите, что нужно уйти. Ну вот, мы уйдем, а наш паппи, Цыпленок Джордж, вернется, и никто не сможет сказать ему, куда мы делись!

Том сделал знак, что хочет говорить, и все умолкли.

– Я считаю, что пока мы не можем уйти – мы еще не готовы. Когда будем готовы, я уйду первым.

В конце концов все решили прислушаться к голосу здравого смысла, и на этом семейный совет закончился.

Взяв Ирену за руку, Том повел ее к полю, залитому лунным светом. Выйдя за изгородь, он широко зашагал вперед, повернул под прямым углом, сделал еще несколько шагов, потом вернулся к изгороди и сказал:

– Ирена, это будет нашим!

И она тихо повторила за ним:

– Нашим!

Целую неделю разные семьи работали на собственных полях. Как-то утром Том вышел из кузницы, чтобы помочь братьям. Он увидел на дороге одинокого всадника и сразу узнал в нем бывшего майора кавалерии Кейтса. Форма майора была порвана, лошадь хромала. Кейтс тоже узнал Тома. Подъехав к изгороди, он остановил лошадь и крикнул:

– Эй, ниггер, дай мне воды!

Посмотрев на стоявшее рядом ведро с водой, Том перевел взгляд на лицо Кейтса и долго не отводил глаз. Потом набрал воды и подал флягу.

– Все изменилось, мистер Кейтс, – спокойно сказал он. – Я дал вам воды только потому, что напоил бы любого, кто страдает от жажды. Ваши крики на меня не действуют. И вы должны это знать.

Кейтс вернул ему флягу:

– Принеси мне еще, ниггер!

Том взял флягу, положил ее рядом с ведром и ушел прочь, не оглядываясь.

Но когда на дороге появился другой всадник – в потрепанном черном котелке и поблекшем зеленом шарфе, – все, кто работал на полях, сразу же бросились к своим хижинам.

– Мамми, он вернулся! Он вернулся!

Когда лошадь подскакала ко двору, сыновья Цыпленка Джорджа уже поджидали его. Его обнимали, целовали, хлопали по плечам и спине. А потом проводили к рыдающей Матильде.

– Что ты плачешь, женщина? – притворился возмущенным Джордж.

Он крепко обнял Матильду и, казалось, никогда ее не отпустит. Но все же справился с собой, разжал руки и подозвал сыновей.

– Я расскажу вам обо всех местах, где мне пришлось побывать, когда мы расстались, – заявил он. – Я расскажу, чем занимался. Но это будет потом, а сейчас я хочу забрать вас туда, где мы сможем быть вместе!

Цыпленок Джордж всегда был склонен к драматическим жестам. И теперь он весьма театрально рассказал, что нашел для всей семьи местечко на западе Теннесси. Белые только и ждут их приезда, чтобы они помогли им построить город.

– Я вам вот что скажу: земля там такая жирная и черная, что, если посадить свиной хвостик, из него вырастет здоровенный кабан… По ночам там не уснешь, потому что арбузы растут так быстро, что лопаются, издавая треск, как поленья в печи! А опоссумы там такие тучные, что просто лежат под хурмой, а нектар капает им прямо в рот!

Закончить Джорджу не дали. Кто-то ушел хвастаться на соседние плантации, а Том решил, что после обеда будет переделывать повозку в крытый фургон, где поместятся все десятеро. Но после заката к ним стали приходить другие черные, недавно получившие свободу, – черные Холты, Фитцпатрики, Пермы, Тейлоры, Райты, Лейксы, Макгрегоры со всех плантаций округа Аламанс.

Два месяца мужчины строили фургоны. Женщины готовили, коптили, запасали припасы для путешествия и отбирали то, что нужно взять с собой. За всем наблюдал старый Цыпленок Джордж – роль героя страшно ему нравилась. Тому Мюррею помогали другие черные, и им удалось быстро построить несколько фургонов. Том объявил, что все, кто хочет, могут поехать, но каждой семье нужен свой фургон. Наконец были готовы двадцать восемь фургонов. И тут всех охватила странная спокойная печаль. Свободные люди осторожно прикасались к знакомым вещам, умывальникам, столбам, изгородям, зная, что видят их в последний раз.

Все это время черные Мюрреи лишь изредка видели Мюрреев белых. Матильда плакала:

– Господи, мне больно даже думать о том, что им придется пережить! Это ужасно!

Вечером Том Мюррей отдыхал в своем фургоне. Неожиданно раздался легкий стук. Том сразу догадался, кто это, еще не откинув полога. Перед ним стоял старина Джордж Джонсон. Он судорожно мял в руках шляпу.

– Том, можно с тобой поговорить, если у тебя есть время…

Том Мюррей вылез из фургона и отошел со стариной Джорджем чуть в сторону. Старина Джордж был так взволнован и смущен, что с трудом произнес:

– Мы с Мартой поговорили… Вы – единственная наша семья… Том, вы позволите нам поехать с вами?

Том ответил не сразу.

– Если бы это была только моя семья, я бы даже не раздумывал. Но нас много. И мне нужно поговорить со всеми. Я сообщу тебе…

Том подошел к каждому фургону и вызвал всех мужчин. Собрав их, он рассказал, что произошло. Наступила тишина.

– Он был лучшим надсмотрщиком, о каком я только слышал, – сказал Том. – Вообще-то он не был никаким надсмотрщиком, а всегда работал с нами плечом к плечу.

Кто-то резко возразил, были такие, кто не хотел иметь ничего общего с белыми. Но потом кто-то тихо сказал:

– Он же не виноват, что родился белым…

Решили проголосовать, и большинством голосов было принято взять Джонсонов с собой.

Пришлось задержаться, чтобы подготовить фургон для старины Джорджа и Марты. Но вот на рассвете длинный караван из двадцати девяти повозок со скрипом и грохотом тронулся с плантации Мюрреев.

Перед караваном на Старом Бобе скакал шестидесятисемилетний Цыпленок Джордж в зеленом шарфе и черном котелке. Рядом с ним сидел его старый одноглазый бойцовский петух. В первом фургоне ехал Том Мюррей с Иреной и детьми. Самой младшей, Синтии, исполнилось всего два года. А за двадцатью семью фургонами с семьями черных и мулатов ехала последняя повозка – старины Джорджа и Марты Джонсонов. Подковы и колеса подняли такую пыль, что скоро ничего не стало видно. Караван двигался к земле обетованной, которую нашел для них Цыпленок Джордж.

Глава 114

– Это она и есть? – спросил Том.

– Земля обетованная? – продолжила Матильда.

– Где свиньи и арбузы растут прямо из земли? – поинтересовался кто-то из детей.

Цыпленок Джордж остановил лошадь.

Впереди виднелась большая поляна в лесу. На пересечении проселочных дорог стояли несколько деревянных домиков. Дороги пересекались под прямым углом. Трое белых мужчин – один сидел на бочонке с гвоздями, другой в кресле-качалке, а третий на стуле, спинка которого упиралась в стену, а передние ножки в высокий столб – переглянулись и уставились на вереницу пыльных фургонов и их пассажиров. Двое белых мальчишек гоняли обруч, но при виде такого зрелища аж глаза вытаращили. Обруч выкатился на середину дороги, пару раз крутанулся и упал. Откуда-то появился черный старик. Он долго смотрел на них, а потом нерешительно улыбнулся. Здоровенная собака, которая сидела возле бочки с водой и ожесточенно чесалась, замерла, не опуская лапы, потом склонила голову набок, посмотрела – и вернулась к своему занятию.

– Я вас предупреждал, что это новое поселение, – быстро сказал Цыпленок Джордж. – Пока что здесь около сотни белых. У нас всего пятнадцать фургонов – остальные решили остаться в других местах. Но вместе с нами население здесь удвоится. Мы приехали туда, где вырастет новый город.

– Ну да, ему ничего не остается, кроме как расти, – хмуро отозвался Джордж-младший.

– Подождите, вы еще здешней земли не видели! – с широкой улыбкой заявил Цыпленок Джордж, потирая ладони.

– Наверняка болото, – пробормотал Эшфорд. Ему хватило ума сказать это тихо, чтобы Цыпленок Джордж не услышал.

Но земля оказалась превосходная – жирная и мягкая, по тридцать акров на каждую семью. Участки были нарезаны на окраине города и тянулись до ферм белых людей, которые уже заняли лучшие земли в округе Лодердейл на берегах реки Хатчи в шести милях к северу. Многие фермы белых были так велики, что на одной поместились бы все участки черных. Но тридцать акров были в тридцать раз больше, чем имел хоть кто-то из них. И все они умели работать на земле.

Семьи остались ночевать в своих тесных фургонах. Наутро мужчины принялись корчевать пни и расчищать кустарник. Вскоре можно было приступать к пахоте и посадкам – больше всего посадили хлопка и кукурузы, оставив место для овощей и цветов. А потом приступили к строительству. Мужчины валили деревья и обтесывали бревна для домов. Цыпленок Джордж носился с фермы на ферму, предлагая свои советы по строительству и напоминая всем, что это он изменил их жизнь. Он и белым поселенцам не давал забыть, что те, кто приехал вместе с ним, помогут городу вырасти и достичь процветания. Кроме того, он всем обещал, что его средний сын Том вот-вот откроет первую кузницу в городе.

И вскоре к участку Тома подъехали трое белых. Том с братьями замешивал глину со свиной щетиной, чтобы обмазать стены наполовину построенной хижины.

– Кто из вас кузнец? – крикнул один из всадников.

Уверенный в том, что первые клиенты появились еще до того, как он приступил к работе, Том с гордостью выступил вперед.

– Мы слышали, ты собираешься открыть кузницу в городе…

– Да, сэр. Ищу лучшее место, чтобы построить ее. Вы не знаете, может быть, рядом с лесопилкой есть свободный участок, на который еще никто не положил глаз?

Белые переглянулись.

– Так вот, парень, – сказал второй, – не будем даром тратить время и перейдем к сути. Ты можешь работать кузнецом, и это хорошо. Но если ты хочешь быть кузнецом в этом городе, тебе придется найти белого хозяина кузницы. Тебе понятно?

Ярость захлестнула Тома. Прошла почти минута, прежде чем он справился с собой и ответил:

– Нет, сэр, не понял. И я, и моя семья теперь свободные люди. Мы хотим зарабатывать себе на жизнь, как все остальные. Мы хотим делать то, что умеем. – Он посмотрел белым прямо в глаза: – Если то, что я делаю собственными руками, не будет принадлежать мне, значит, это место не для нас.

– Если ты так думаешь, парень, – сказал третий белый, – тебе придется уехать из этого штата.

– Что ж, мы привыкли к переездам, – пожал плечами Том. – Не хочу никого обидеть, но я – мужчина. Жаль, что я не знал этого раньше. Моя семья никогда не осталась бы здесь.

– Подумай как следует, парень, – посоветовал второй белый. – Все зависит от тебя.

– Не слишком-то заноситесь со своей свободой, – подхватил первый.

Они развернули лошадей и, не говоря больше ни слова, ускакали.

Когда об этом узнали черные, главы семей поспешили к Тому.

– Сынок, – сказал Цыпленок Джордж, – ты же прекрасно знаешь, каковы белые. Почему бы тебе не жить по их правилам? Когда они увидят, какой хороший ты кузнец, все изменится…

– Мы проделали такой путь, а теперь собираться снова! – воскликнула Матильда. – Не делай этого со своей семьей, сынок!

– Том, пожалуйста! – подхватила Ирена. – Я так устала! Устала!

Но Том был преисполнен решимости.

– Ничего не изменится, если мы сами это не изменим! – сказал он. – Я не останусь там, где мне нельзя будет делать того, на что имеет право свободный человек. Вы можете оставаться, но мы собираем вещи и завтра уезжаем.

– Я тоже поеду! – хмуро произнес Эшфорд.

Вечером Том долго бродил, терзаясь чувством вины за новые тяготы, которым он собирался подвергнуть свою семью. Он снова и снова вспоминал, как тяжело было жить в фургонах несколько недель… И тут ему на ум пришли слова, которые любила повторять Матильда: «Во всем плохом всегда можно найти что-то хорошее».

У него появилась идея, и он обдумывал ее целый час, пока план полностью не сформировался в голове. Тогда он быстро вернулся в фургон, где спала его семья, и мгновенно заснул.

Утром Том попросил Джеймса и Льюиса построить временное жилище для Ирены с детьми, потому что фургон ему понадобится. Вся семья изумленно смотрела на него (а Эшфорд – с недоверием и яростью!), когда он с помощью Верджила выгрузил тяжелую наковальню и установил ее на большой пень. К полудню Том уже построил временный кузнечный горн. На глазах у родственников он снял с фургона холщовый верх, потом разобрал деревянные борта, оставив только дно. На это дно он установил самые тяжелые свои инструменты. И постепенно всем стала понятна удивительная идея, которую Том на их глазах воплотил в реальность.

К концу недели Том уже разъезжал по городу со своей передвижной кузнечной мастерской. Не было мужчины, женщины или ребенка, которые не остановились бы в изумлении при виде наковальни, горна, бадьи с водой и множества кузнечных инструментов. Все это было установлено на тщательно укрепленном днище повозки.

Том вежливо здоровался со всеми мужчинами – белыми и черными – и предлагал выполнить кузнечные работы по разумной цене. Его услуги оказались весьма востребованными на множестве ферм в окрестностях нового поселения. И никому не казалось странным, что черный кузнец работает прямо на повозке. Когда все поняли, что с передвижной кузницей он справляется еще лучше, чем с настоящей, Том уже стал настолько незаменимым для всех жителей города, что против его работы никто не возражал – даже если бы захотел. Но никто и не хотел, потому что Том просто выполнял свою работу и не лез в чужие дела. И это вызывало уважение. Вскоре всем стало ясно, что Мюрреи – достойная христианская семья, которая вовремя оплачивает счета и живет своей жизнью. Старина Джордж Джонсон слышал разговор белых мужчин в магазине, и те говорили, что Мюрреи «знают свое место».

Но старину Джорджа тоже воспринимали как одного из «них». С ним не общались, в магазинах ему приходилось ждать, пока не обслужат всех других белых покупателей. Один торговец заставил его купить шляпу, которую он примерил и положил на полку, потому что она оказалась мала. Старина Джордж рассказывал об этом Мюрреям, натянув шляпу на макушку, и все покатывались со смеху.

– Неудивительно, что шляпа тебе не подошла, – усмехнулся Джордж-младший. – Глупо было мерить ее в этом магазине.

Эшфорд, как всегда, разозлился и принялся грозить, что немедленно пойдет туда и засунет шляпу в горло «этому гаду».

Но сколь бы чуждыми они ни были для белых жителей города – и наоборот, – Том и все остальные отлично знали, что местные торговцы не могут сдержать радости при виде прибыли, какую они им приносят. Хотя Мюрреи сами шили себе одежду, выращивали почти все, что нужно было им в хозяйстве, и рубили собственный лес, за следующие два года они закупили огромное множество гвоздей, ржавого железа и колючей проволоки. И черная община города росла.

Когда в 1874 году все дома, амбары, склады и изгороди были построены, Мюрреи во главе с Матильдой задумались о новом предприятии, которое казалось им крайне важным для семейного благополучия. Они решили возвести настоящую церковь вместо временной постройки, где молились всей семьей. На строительство ушел целый год – и большая часть сбережений. Но когда Том с братьями закончили последнюю скамью, а великолепное белое покрывало, сотканное Иреной и украшенное пурпурным крестом, покрыло кафедру перед витражом за двести пятьдесят долларов, заказанным в «Сирсе», все согласились, что методистская епископальная церковь Новой Надежды стоила потраченных на нее усилий и средств.

В первое воскресенье на службу пришло огромное множество людей – почти все черные на двадцать миль в округе, кто смог дойти или доехать. В церкви все не поместились. Люди заполнили весь газон. И все услышали пламенную проповедь преподобного Сайласа Хеннинга, бывшего раба доктора Д. С. Хеннинга, управляющего Центральной железной дорогой Иллинойса, крупного местного землевладельца. Преподобный говорил с таким жаром, что Джордж-младший шепнул на ухо Верджилу:

– Похоже, ему кажется, что он сам – доктор Хеннинг.

Впрочем, никто этих слов не услышал, и никто не усомнился в силе проповеди.

После заключительных строф «Старого прочного креста», пропетых хором, паства утирала глаза. Матильда сияла так, что Цыпленок Джордж ее почти не узнавал. Все потянулись к проповеднику. Ему пожимали руку, хлопали по спине. Люди подхватывали свои корзинки для пикников, расстилали одеяла на газоне и раскладывали жареных цыплят, сэндвичи с жареной свининой, фаршированные яйца, картофельный салат и салат из капусты, соленья, кукурузный хлеб, лимонад и столько печенья и пирожных, что Джордж-младший, доев последний кусок, не мог дух перевести.

Люди сидели или прогуливались, беседуя друг с другом. Мужчины и мальчики в костюмах и галстуках, пожилые женщины в белом, девушки в ярких платьях с талией, перехваченной лентами… Матильда со слезами на глазах смотрела, как ее внуки бегают и играют на газоне. Она повернулась к мужу, положила ладонь на его скрюченную и покрытую шрамами от петушиных боев руку и тихо сказала:

– Я никогда не забуду этот день, Джордж. Мы прошли большой путь с тех пор, как ты начал ухаживать за мной – и я увидела тебя в этом котелке. Наша семья выросла, у наших детей есть собственные дети. Господь позволил нам всем остаться вместе. Единственное, чего бы мне хотелось – чтобы мамми Киззи была здесь и видела это вместе с нами.

Повлажневшими глазами Цыпленок Джордж посмотрел на жену:

– Она видит, детка. Она точно видит!

Глава 115

В понедельник в полдень дети, прибежав с полей, стали устраиваться в церкви на первые школьные уроки. Сестра Кэрри Уайт была одной из первых чернокожих учительниц, окончивших колледж Лейн в Джексоне, штат Теннесси. Сюда она приехала два года назад и все это время учила детей во временных постройках. Теперь же дети могли учиться в церкви – и это было большим событием. Основатели церкви Новой Надежды – Цыпленок Джордж, Том и его братья – пожертвовали деньги на покупку карандашей, досок и линеек для «чтения, письма и арифметики». Сестра Кэрри учила детей всех возрастов одновременно. Среди ее учеников были и пятилетние, и пятнадцатилетние. Учились у нее и пятеро старших детей Тома – двенадцатилетняя Мария Джейн, Эллен, Винни, Матильда-младшая и шестилетняя Элизабет. Том-младший должен был пойти в школу в следующем году, а за ним и Синтия.

Синтия окончила школу в 1883 году. К этому времени Мария Джейн уже вышла замуж и родила первого ребенка. Элизабет – лучшая ученица в семье – научила отца, Тома Мюррея, писать свое имя, а потом стала бухгалтером в его кузнице. Дела в его передвижной кузнице шли так хорошо, что он построил и настоящую – и никто не возражал! Том стал одним из самых успешных жителей города.

Элизабет проработала с отцом около года – и влюбилась в Джона Тоуленда, новичка в Хеннинге. Он арендовал участок на большой ферме белого семейства на берегах реки Хатчи. Элизабет познакомилась с ним в городе, в магазине. Джон сразу же произвел на нее глубокое впечатление не только красотой и мускулистой фигурой, но еще и достойным поведением и явным интеллектом. Она заметила, что он умеет писать – он подписал чек. Молодые люди стали встречаться раз-два в неделю и гулять в лесу. Элизабет узнала, что он достойный юноша, богобоязненный, с большими планами: Джон хотел скопить денег на собственную ферму. А больше всего ей нравилось то, что он был и сильным и нежным одновременно.

Они встречались уже почти два месяца и даже втайне начали подумывать о женитьбе. Том Мюррей знал об их отношениях с самого начала. В конце концов он приказал дочери перестать таиться и пригласить молодого человека в гости после церковной службы. Элизабет послушалась. Джон Тоуленд изо всех сил старался произвести хорошее впечатление. К Тому Мюррею он отнесся с глубоким уважением, а тот был еще более молчаливым, чем обычно. После нескольких минут разговора он извинился и отправился заниматься делами. Когда Джон Тоуленд ушел, Том Мюррей подозвал к себе Элизабет и сурово сказал:

– Ты так ведешь себя с этим парнем, словно у тебя есть какие-то планы. Вы двое что-то задумали?

– Что ты хочешь сказать, паппи? – прижав руки к пылающим щекам, спросила Элизабет.

– Женитьбу, что же еще? Вы собираетесь пожениться, верно?

Элизабет молчала.

– Все понятно! Похоже, он хороший человек, но я не могу позволить тебе встречаться с ним.

Элизабет ничего не понимала.

– Он слишком светлый. Он мог бы даже сойти за белого – хотя и не совсем. Он ни рыба ни мясо. Понимаешь, о чем я? Он слишком светлый для черного, слишком темный для белого. Он в этом не виноват, но, как бы он ни пытался, ему никогда не стать своим ни для кого. И ты должна подумать, какими будут твои дети! Я не хочу для тебя такой жизни, Лизбет!

– Но, паппи, все любят Джона! Если мы поладили со стариной Джорджем Джонсоном, то почему не сможем поладить с ним?

– Это не одно и то же!

– Но, паппи! – Элизабет была в отчаянии. – Ты говоришь, что люди не примут его! И ты первый так поступаешь!

– Хватит! Ты сказала все, что мне нужно было услышать. Если тебе не хватает ума избавить себя от такой жизни, я сделаю это за тебя. Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась!

– Но, паппи! – разрыдалась Элизабет.

– Я все сказал! С этим нужно покончить!

– Если я не смогу выйти замуж за Джона, то вообще никогда не выйду замуж! – выкрикнула Элизабет.

Том Мюррей повернулся и вышел, громко хлопнув дверью. В соседней комнате он остановился возле кресла-качалки, где сидела Ирена.

– Том, что ты… – начала жена.

– Не собираюсь больше об этом говорить! – отрезал он и выскочил из дома.

Когда об этом узнала Матильда, она так разозлилась, что Ирене пришлось сдерживать ее, чтобы она не задала Тому трепку.

– В жилах паппи этого парня течет белая кровь! – крикнула она и вдруг пошатнулась.

Схватившись за грудь, Матильда тяжело оперлась на стол. Ирена еле успела подхватить ее, чтобы она не упала на пол.

– О Господи! – простонала Матильда. Лицо ее исказилось от боли. – Иисус милосердный! О Господи, нет!

Веки ее затрепетали и закрылись.

– Бабушка! – крикнула Ирена, обхватив Матильду за плечи. – Бабушка!

Она приложила ухо к ее груди и прислушалась. Сердце еще билось. Но через два дня оно остановилось.

Цыпленок Джордж не плакал. Но в его твердости было что-то мучительное. Он словно умер вместе с Матильдой. С того дня никто больше не видел его улыбки, не слышал от него ни единой шутки. Они с Матильдой никогда не были близки по-настоящему, но когда она умерла, душевное тепло Джорджа ушло вместе с ней. Он начал как-то съеживаться, высыхать. Постарел буквально в один день – нет, не стал слабым и забывчивым, но ожесточился и высох. Он больше не хотел оставаться в доме, где жила Матильда, и начал кочевать от одного сына к другому. Жил у кого-нибудь, пока не надоедало ему самому и хозяевам. И тогда старый, седой Цыпленок Джордж перебирался в другой дом. Когда он не ругался, то просто сидел на крыльце в кресле-качалке, которое всегда таскал за собой, и часами всматривался в окружающие поля.

Ему исполнилось восемьдесят три года – и он категорически отказался притронуться к праздничному торту, испеченному специально для него. Зимой 1890 года он сидел перед очагом в доме старшей внучки Марии Джейн. Она велела ему сидеть спокойно и не тревожить больную ногу, а сама отправилась на соседнее поле с обедом для мужа. Хотя она и торопилась домой, но, вернувшись, обнаружила деда на полу – он упал прямо в огонь и с трудом выбрался. На крики Марии Джейн прибежал ее муж. Котелок, шарф и свитер сильно обгорели. Цыпленок Джордж получил страшные ожоги. К вечеру он умер.

На его похороны собрались почти все черные Хеннинга. Многие из них были его детьми, внуками или правнуками. Его похоронили рядом с Матильдой. Стоя у его могилы, Джордж-младший наклонился к Верджилу и прошептал:

– Паппи был такой крутой, что умереть нормально просто не мог.

Верджил повернулся и печально посмотрел на брата.

– Я любил его, – тихо ответил он. – И ты тоже… И все мы…

– Конечно, мы любили его, – кивнул Джордж-младший. – Жить с этим петушиным старым мошенником было невозможно, а посмотри, как все плачут из-за того, что он умер!

Глава 116

– Мама! – задыхаясь, воскликнула Синтия. – Уилл Палмер просит разрешения проводить меня домой из церкви в следующее воскресенье!

– Как-то он не слишком спешит, ты не находишь? – откликнулась Ирена. – Я уже два года вижу, как он смотрит на тебя в церкви каждое воскресенье…

– Кто? – поинтересовался Том.

– Уилл Палмер! Можно он проводит ее домой?

Том Мюррей помолчал, потом сухо сказал:

– Я подумаю об этом.

Синтия вышла с таким видом, словно получила удар в грудь. Ирена пристально посмотрела на мужа:

– Том, похоже, для твоих девочек просто нет достойных мужчин! Все в городе знают, что молодой Уилл управляет лесопилкой за этого старого пьяницу мистера Джеймса. Все видят, как он сам разгружает лес из вагонов, продает и доставляет его, выписывает счета, собирает деньги и кладет их в банк. Даже мелкие плотницкие работы выполняет, если клиенты просят! И несмотря на это, он ни разу дурного слова не сказал про мистера Джеймса.

– То, как он выполняет свою работу, это его дело, – отрезал Том Мюррей. – Я видел его в церкви. Половина девиц откровенно таращилась на него.

– Ну конечно! – воскликнула Ирена. – Он же лучший жених в Хеннинге. Но он ни разу никого домой не провожал.

– А как насчет Лулы Картер, которой он подарил цветы?

Пораженная познаниями Тома, Ирена возразила:

– Это было больше года назад, Том! И если уж ты так много знаешь, тебе должно быть известно, что после этого она повела себя как последняя дура. Ходила за ним словно тень, и он в конце концов вообще перестал с ней разговаривать!

– Сделал раз, сделает снова.

– Не с Синтией! Она-то так не поступит! Она – девушка красивая и хорошо воспитанная. Все уши мне прожужжала, как ей нравится Уилл, но ему она никогда и виду не показывала! Лишь улыбается ему, когда он заговаривает с ней. Сколько бы девушек вокруг него ни увивалось, я-то вижу, на кого он положил глаз!

– Похоже, ты уже все решила! – возмутился Том.

– Ну Том, пожалуйста, пусть он проводит девочку домой! – взмолилась Ирена. – Пусть они пообщаются. Им же нужно познакомиться поближе!

– И мне тоже! – сурово произнес Том.

Он не собирался потакать дочерям, да и жене тоже. Ему не хотелось, чтобы Ирена поняла, что он давно уже оценил потенциал юноши, все взвесил и в душе одобрил кандидатуру Уилла Палмера. Том наблюдал за молодым Уиллом с того самого момента, когда парень приехал в Хеннинг. Серьезный, честолюбивый и способный Уилл Палмер напоминал Тому его самого в молодости.

Никто не ожидал, что ухаживание будет столь стремительным. Через десять месяцев в гостиной нового четырехкомнатного дома Тома и Ирены Уилл сделал Синтии предложение. А Синтия чуть было не выпалила свое «да», прежде чем он договорил. Через три недели в воскресенье они поженились в церкви Новой Надежды. На церемонии присутствовали более двухсот человек – примерно половину из них составляли те, кто когда-то приехал из Северной Каролины в караване фургонов, и их дети. Все эти люди теперь жили на фермах, разбросанных по округу Лодердейл.

Уилл собственными руками построил для себя с женой небольшой дом, где через год, в 1894-м, родился их первый ребенок, сын. К несчастью, через несколько дней младенец умер. К этому времени Уилл Палмер работал без выходных. Хозяин лесопилки окончательно спился, и Уиллу пришлось взять на себя управление всем бизнесом. Как-то в пятницу вечером он засиделся над бухгалтерскими книгами и обнаружил, что компания просрочила платеж в Народный банк. Под проливным дождем Уилл проскакал восемь миль и постучался в дом президента банка.

– Мистер Воган, – сказал он, – мистер Джеймс пропустил платеж, но я знаю, что он не заставил бы вас ждать до понедельника.

Его пригласили в дом немного обсохнуть, но Уилл отказался:

– Благодарю вас, сэр, но Синтия будет волноваться.

Пожелав банкиру спокойной ночи, он под дождем вернулся домой.

Глубоко впечатленный банкир рассказал об этом случае всему городу.

Осенью 1893 года Уиллу сообщили, что его ждут в банке. Удивленный Уилл отправился в банк и через несколько минут обнаружил, что там его ожидают десять ведущих белых бизнесменов Хеннинга. Все они выглядели очень смущенными. Банкир Воган сбивчиво объяснил, что хозяин лесопилки объявлен банкротом и собирается переехать куда-то вместе с семьей.

– Хеннингу нужна лесопилка, – сказал банкир. – Мы несколько недель все обсуждали и не смогли найти кандидатуры лучшей, чем вы, Уилл. Мы согласны оплатить долги компании, если вы станете ее новым хозяином.

Уилл Палмер прошел вдоль стола, пожимая руки белым бизнесменам. Слезы текли у него по щекам. Люди подписывали документы и уходили. Когда ушли все, Уилл задержал руку банкира в своей чуть дольше.

– Мистер Воган, я хотел бы попросить вас об одной услуге. Не могли бы вы выписать мистеру Джеймсу чек на половину моих сбережений, но так, чтобы он не знал, откуда эти деньги?

Через год компания Уилла, работавшая под девизом «Лучшие товары и услуги по минимальным ценам», уже обслуживала клиентов из всех соседних городов. Целые фургоны черных приезжали даже из далекого Мемфиса, что в сорока восьми милях к югу от Хеннинга, чтобы собственными глазами увидеть первую на западе Теннесси компанию, принадлежащую чернокожему. Синтия повесила на окна красивые накрахмаленные шторы, а Уилл нарисовал большую вывеску: «ЛЕСОПИЛЬНАЯ КОМПАНИЯ У. Э. ПАЛМЕРА».

Глава 117

Господь услышал молитвы Синтии и Уилла в 1895 году – у них родилась крикливая, здоровая девочка, которую они назвали Бертой Джордж (Джордж – в честь отца Уилла). Синтия потребовала собрать всю семью и в их присутствии рассказала агукающему младенцу историю африканца Кунты Кинте, точно так же, как Том Мюррей рассказывал ее всем своим детям, когда они были совсем маленькими.

Уилл Палмер уважал преданность Синтии памяти предков, но подобные рассказы уязвляли его гордость. Ему казалось, что это он вошел в семью Синтии, а не наоборот. Наверное, поэтому и начал баловать маленькую Берту еще до того, как она научилась ходить. Каждое утро он гулял с ней, прежде чем уйти на работу. Каждый вечер укладывал ее в колыбельку, сделанную собственными руками.

Когда Берте исполнилось пять, вся семья и большая часть черной общины города были полностью согласны с Синтией и вслед за ней твердили: «Уилл Палмер избалует эту девчонку до крайности!» Он открыл ей кредит во всех магазинах Хеннинга, где продавали сладости, и каждый месяц оплачивал счет, хотя и заставлял девочку вести учет – он считал своим долгом «научить дочь бизнесу». На пятнадцатилетие открыл для Берты счет на ее имя в магазине «Сирс», чтобы она могла выписывать вещи по почте. Все только головой качали от изумления и гордости: «Эта девчонка может выбрать все, что ей понравится, по каталогу, заполнить бланк заказа, и белые люди из «Сирс» в Чикаго отправят это ей – я видел собственными глазами!.. А ее папочка платит за все… Слышали, что я вам говорю? За все, что Берта захочет!»

В том же году Уилл нанял учителя, который каждую неделю приезжал из Мемфиса, чтобы давать Берте уроки игры на рояле. Она оказалась одаренной ученицей и скоро начала аккомпанировать хору в церкви Новой Надежды. Уилл входил в попечительский совет церкви, а Синтия была президентом женского совета.

В июне 1909 года Берта окончила восьмой класс местной школы. Никто не сомневался, что она покинет Хеннинг и поступил в колледж Лейн, поддерживаемый епископальной церковью. Колледж находился в тридцати милях к востоку от Хеннинга, в городе Джексон. Там ей предстояло учиться два года.

– Девочка, ты не понимаешь… Ты даже не представляешь, что это значит… Ты первая из нашей семьи поступишь в колледж…

– Мама, сколько раз я просила вас с папой говорить правильно! Не проглатывайте буквы! Никто не говорит так, как вы! Для этого и придуманы колледжи – чтобы учить людей говорить правильно! Не для того же, чтобы просто туда ходить!

Оставшись вдвоем с мужем, Синтия заплакала:

– Господи, помоги нам с этой девочкой! Уилл, она просто не понимает!

– Может быть, ей лучше и не понимать, – попытался утешить ее муж. – Знаю одно: я костьми лягу, чтобы дать ей все, что в моих силах. Ее жизнь должна быть лучше нашей!

Как все и ожидали, Берта получала только отличные оценки. Она изучала педагогику и собиралась стать учительницей, а еще играла на рояле и пела в местном хоре. Каждый месяц она два раза приезжала домой на выходные. Во время одного из таких приездов она уговорила отца сделать на дверцах своего грузовика новую рекламу надпись: «Хеннинг 121 – ваш деревянный номер». Телефоны в Хеннинге только что появились, но Берта с присущей ей сообразительностью решила сразу же использовать новую возможность.

Позже Берта начала рассказывать о юноше, с которым познакомилась в хоре колледжа. Звали его Саймон Александр Хейли. Он приехал из Саванны, штат Теннесси. Берта откровенно сказала, что он из очень бедной семьи. Чтобы учиться, ему приходится работать сразу в четырех местах. В колледже он изучает сельское хозяйство. Берта продолжала рассказывать о нем и спустя год, в 1913-м. Уилл и Синтия предложили ей пригласить Саймона в Хеннинг, чтобы они могли с ним познакомиться.

Когда прошел слух, что Берта приведет своего жениха из колледжа, церковь Новой Надежды оказалась переполнена людьми. Саймону предстояло нелегкое испытание. Его оценивали не только Уилл и Синтия Палмер, но и вся черная община города. Он оказался вполне уверенным в себе молодым человеком. На службе пел баритоном гимн «В саду», а Берта аккомпанировала ему на рояле. После службы он дружелюбно пообщался со всеми, кто решил познакомиться с ним на церковном дворе. Он смотрел людям прямо в глаза, крепко пожимал руку мужчинам, приподнимал шляпу, разговаривая с дамами.

Берта и ее Саймон Александр Хейли вернулись в колледж Лейн на автобусе тем же вечером. Его обсуждал весь город, и никто не сказал о нем дурного слова – публично. Но в личных разговорах определенные сомнения проскальзывали. Камнем преткновения стала его очень светлая кожа. (Саймон откровенно признался темно-коричневой Берте, что оба его родителя имели смешанное происхождение. Матери их были рабынями, отцом отца был надсмотрщик-ирландец Джим Бо, о котором почти ничего не было известно, а отцом матери – плантатор из округа Марион, штат Алабама, полковник Джеймс Джексон.) Впрочем, все соглашались, что пел он очень хорошо, был воспитанным и не заносился из-за того, что получил образование.

Летом Хейли работал проводником в поездах и экономил каждый пенни, чтобы перевестись на четырехлетнее обучение в колледж A&T в Гринсборо, Северная Каролина. Когда он уехал, они с Бертой стали каждую неделю переписываться. Началась Первая мировая война. Саймон и другие юноши с его курса были призваны в американскую армию, и Берта стала получать письма из Франции. В Европе Саймон попал под газовую атаку. Несколько месяцев лежал в госпитале, а потом вернулся домой на долечивание. В 1919 году он окончательно поправился, приехал в Хеннинг, и они с Бертой объявили о своей помолвке.

Их свадьба состоялась в церкви Новой Надежды летом 1920 года. Это была первая церемония, на которой присутствовали и белые, и черные – и не только потому что Уилл Палмер к этому времени стал одним из самых известных жителей города. Бертой тоже гордился весь город. Прием был устроен на широком покатом газоне перед красивым новым домом Палмеров на десять комнат – у них были даже музыкальный салон и библиотека. Гостям подавали изысканные блюда, подарков было столько, что их хватило бы на целых три свадьбы. Устроили даже настоящий концерт – в Хеннинг в полном составе прибыл хор колледжа Лейн, где молодожены и познакомились. Хористы приехали в специальном автобусе, заказанном Уиллом Палмером в Джексоне.

В тот же день на небольшом вокзале Хеннинга царило столпотворение – Саймон и Берта отправились ночным поездом в Чикаго, а оттуда в Итаку, штат Нью-Йорк. Саймону предстояло продолжить обучение в Корнелльском университете, а Берту приняли в музыкальную консерваторию Итаки.

Почти девять месяцев Берта регулярно писала родителям о своей жизни на новом месте и о том, как они счастливы друг с другом. Но в начале лета 1921 года письма от Берты стали приходить все реже и реже. Синтия и Уилл страшно беспокоились. Им казалось, что случилось что-то плохое, о чем Берта не хочет рассказывать. Уилл дал Синтии пятьсот долларов, чтобы она отправила их дочери на личные расходы, не сообщая об этом Саймону. Но письма от Берты стали приходить еще реже. В конце августа Синтия сообщила Уиллу и своим ближайшим друзьям, что сама поедет в Нью-Йорк, чтобы узнать, что там происходит.

За два дня до намеченного отъезда в полночь во входную дверь постучали. Уилл и Синтия уже спали. Первой с кровати вскочила Синтия, Уилл за ней. Путаясь в ночной рубашке, Синтия бросилась в прихожую. За широкими французскими стеклянными дверями в лунном свете она увидела силуэты Берты и Саймона. Синтия громко закричала и кинулась открывать.

– Прости, мама, что не писали, – спокойно сказала Берта. – Мы хотели сделать вам сюрприз…

И она протянула Синтии небольшой сверток, завернутый в одеяло. Сердце Синтии заколотилось, Уилл заглядывал ей через плечо. Синтия откинула одеяльце и увидела круглое коричневое личико…

Этим младенцем шести недель от роду был я.

Глава 118

Позже папа со смехом рассказывал мне о том ночном сюрпризе, на которые он был большой мастер.

– Я чуть было не потерял тогда сына, – говорил папа. – Дедушка Уилл Палмер немедленно забрал тебя у бабушки, не говоря ни слова, вынес во двор и ушел куда-то за угол. Там он оставался около получаса. Когда вернулся, ни Синтия, ни Берта, ни я не сказали ему ни слова. Наверное, потому что он был Уилллом Палмером, а может быть, потому что все мы знали, как страстно он хотел иметь сына – а ты был сыном Берты и вполне годился на эту роль.

Примерно через неделю папа вернулся в Итаку, а мы с мамой остались в Хеннинге. Родители решили, что так будет легче – ведь папе предстояло писать магистерскую диссертацию. Бабушка и дедушка меня буквально усыновили – особенно дед.

Бабушка рассказывала мне, что он постоянно носил меня на руках. Когда я научился ходить, мы стали вместе гулять по городу – на каждый его шаг приходилось три моих. И при этом я крепко держался своим маленьким кулачком за его левый указательный палец. Он возвышался надо мной, как черное, высокое, сильное дерево. Порой дед останавливался, чтобы поболтать с теми, кого мы встречали. Дед учил меня смотреть людям прямо в глаза и разговаривать четко и вежливо. Порой люди поражались, как хорошо я воспитан и как быстро расту.

– Да, он у нас такой, – польщенно отвечал дед.

В офисе компании дед позволял мне играть с разными деревяшками. В моем распоряжении были всевозможные доски и планки из дуба, кедра, сосны и дерева гикори, разной длины и ширины. Каждое дерево пахло по-своему. Я воображал удивительные путешествия в далекие места и давние времена. Иногда дед позволял мне сидеть в его кабинете на личном вращающемся кресле с высокой спинкой. Я надевал его зеленую бейсболку с длинным козырьком и вертелся во все стороны так, что голова у меня кружилась и после того, как я останавливался. Рядом с дедом мне нравилось все – я был готов идти куда угодно и заниматься чем угодно.

Он умер, когда мне было пять лет. Я рыдал так горько, что доктор Диллард дал мне стакан какой-то мутной жидкости молочного цвета, чтобы я мог уснуть ночью. Но я навсегда запомнил множество людей, черных и белых, выстроившихся в длинную очередь на дороге возле нашего дома. Все они стояли со склоненными головами, женщины были в темных шарфах, мужчины держали шляпы в руках. Несколько дней мне казалось, что рыдает весь мир.

Папа, который уже почти закончил свою диссертацию, приехал из Корнелла, чтобы взять на себя управление лесопилкой, а мама начала преподавать в местной школе. Я очень любил деда и видел, как горюет бабушка. Мы с ней очень сблизились в этот период. Куда бы она ни пошла, я всегда следовал за ней.

Думаю, так она пыталась заполнить пустоту после ухода деда. Каждую весну бабушка стала приглашать своих родственниц из семейства Мюрреев, и частенько они проводили у нас все лето. Эти женщины лет пятидесяти приезжали из городов с незнакомыми мне названиями – из Дайерсберга, штат Теннесси, Инкстера, штат Мичиган, Сент-Луиса и Канзас-Сити. Я познакомился с тетей Плас, тетей Лиз, тетей Тилл, тетей Винни и кузиной Джорджией. Когда посуда после ужина была перемыта, все они усаживались на крыльце в плетеных креслах-качалках, а я вертелся между ними, стараясь держаться поближе к белому креслу, где сидела бабушка. Время близилось к закату, вокруг кустов жимолости летали светлячки. Я навсегда запомнил, что практически каждый вечер (если, конечно, не случалось чего-то экстраординарного) тетушки говорили об одном и том же – о том, что, как я узнал позже, было нашей длинной семейной историей, которая складывалась годами и передавалась из поколения в поколение.

Из-за этих разговоров мама и бабушка поссорились – единственный раз на моей памяти. Порой бабушка заговаривала об этом и в те дни, когда летних гостей в нашем доме не было, а мама почти всегда резко обрывала ее:

– Сколько раз я просила тебя не вспоминать эту историю рабства! Это совершенно недопустимо.

Бабушка отвечала еще более резко:

– Если тебе нет дела до того, кто ты такая и откуда, то мне есть!

Потом они целый день, а то и дольше, не разговаривали друг с другом.

Но я точно понимал: все, о чем говорили бабушка и другие седые дамы, уходит корнями в глубокое прошлое, когда они были еще девочками. Иногда кто-то из них указывал на меня пальцем и говорил:

– Я была не больше тебя, малыш!

Я не мог представить, что старая, морщинистая женщина когда-то была такой же маленькой, как я. Это было выше моего понимания. Но именно это заставило меня осознать, что все, о чем они говорили, происходило очень давно.

Я был слишком мал и многого просто не понимал. Не знал, что такое «старый масса» или «старая миссис». Не знал, что такое «плантация», хотя догадывался, что это нечто вроде фермы. Но, слушая эти истории каждое лето, постепенно начал запоминать имена и то, что было связано с ними. Самым старым из всех, о ком говорили женщины, был мужчина, которого называли «Африканец». Я узнал, что его привезли в эту страну на корабле и высадили в каком-то городе, который они называли «Наплис». Там Африканца купил «масса Джон Уоллер», у которого была плантация в каком-то «округе Спотсильвания, что в Вирджинии». Африканец пытался бежать. Четвертая попытка оказалась самой неудачной: его поймали два профессиональных ловца рабов. Они решили проучить его как следует. Его могли либо кастрировать, либо отрубить ему ногу. К счастью для всех нас, ему решили отрубить половину ступни. «Благодарение Иисусу, – твердили бабушка и тети, – иначе бы нас здесь не было». Я никак не мог понять, почему белые люди совершили такой злой и низкий поступок.

Жизнь Африканца спас брат массы Джона, доктор Уильям Уоллер. Подобная бессмысленная жестокость так возмутила его, что он купил Африканца и оставил у себя. Африканец был калекой и мог выполнять лишь определенную работу. Доктор приставил его к огороду. И этот Африканец прожил на одной плантации очень долго – а ведь в те времена рабов, особенно мужчин, продавали так часто, что многие дети вырастали, не имея представления о том, кем были их родители.

Бабушка и тети говорили, что хозяева давали собственные имена африканцам, которых привозили на кораблях. Нашего предка назвали Тоби. Но он не позволял другим рабам называть себя так и всегда повторял, что его имя – Кинте.

Тоби, или Кинте, работал в огороде, а потом стал кучером массы. На плантации он познакомился с женщиной-рабыней и позже женился на ней. Бабушка называла эту женщину «Белл, кухарка из большого дома». У них родилась маленькая девочка, которую назвали Киззи. Когда ей было около четырех-пяти лет, отец-африканец стал брать ее с собой, указывать на разные предметы и называть их на своем родном языке. Он указывал на гитару и говорил «ко». Указывал на реку, которая протекала рядом с плантацией – это была Маттапони, – и говорил «Камби Болонго». Он называл ей самые разные места и вещи. Когда Киззи стала старше, а ее африканский отец лучше выучил английский, он начал рассказывать ей истории о себе, своем народе и родине – и о том, как его увезли оттуда. Он рассказывал, что пошел в рощу, чтобы срубить дерево и сделать барабан, и там на него напали четверо мужчин. Они скрутили и похитили его, а потом сделали рабом.

Когда Киззи было шестнадцать лет, ее продали новому хозяину, Тому Ли, владельцу небольшой плантации в Северной Каролине. Там она родила мальчика, отцом которого был сам Том Ли. Хозяин назвал мальчика Джорджем.

Когда Джорджу было около пяти лет, мать начала рассказывать ему про деда Африканца. И он запомнил ее истории наизусть. А когда Джорджу было двенадцать лет, он стал учеником старого дяди Минго. Дядя Минго тренировал бойцовских петухов своего хозяина, и Джордж вскоре изучил все хитрости этого дела. Он стал настолько хорош в своем деле, что его прозвали «Цыпленком Джорджем» – и это имя даже написано на его надгробном камне.

Когда Цыпленку Джорджу было около восемнадцати лет, он женился на девушке-рабыне Матильде, и она родила ему восемь детей. После рождения каждого ребенка Цыпленок Джордж собирал всю семью в хижине и рассказывал им про своего африканского прадеда Кинте, который называл гитару «ко», реку в Вирджинии «Камби Болонго», а другие вещи по-своему. И каждый раз он рассказывал, как прадед пошел за деревом, чтобы сделать барабан, а там его схватили и продали в рабство.

Восемь детей Цыпленка Джорджа росли, взрослели, женились, и у них тоже появлялись дети. Четвертый сын, Том, стал кузнецом. Со временем его и всю остальную семью продали массе Мюррею, хозяину табачной плантации в округе Аламанс в Северной Каролине. Там Том встретился с девушкой-рабыней Иреной, наполовину индеанкой, с плантации массы Холта, хозяина хлопковой фабрики. Ирена тоже родила восемь детей. И каждому своему ребенку Том по традиции, заложенной его отцом, Цыпленком Джорджем, рассказывал про своего африканского прапрадеда и всех его потомков.

Младшей дочерью Тома была Синтия. Ей было всего два года, когда ее отец Том и дед Цыпленок Джордж повели караван освобожденных рабов на запад, в Хеннинг, штат Теннесси. И там Синтия познакомилась с Уиллом Палмером, а в двадцать два года стала его женой.

Я целиком и полностью погружался в рассказы обо всех этих неизвестных мне людях, живших давным-давно. Но больше всего меня поражало то, что длинное повествование в конце концов приводило меня к Синтии… Я во все глаза смотрел на бабушку! И на тетю Винни, тетю Матильду и тетю Лиз, ее старших сестер, которые вместе с ней ехали в фургонах на запад.

Я жил с бабушкой в Хеннинге довольно долго. В 1925 году родился мой брат Джордж, а в 1929-м – Джулиус. Папа продал лесопилку и стал профессором сельского хозяйства. Наша семья переезжала туда, где он преподавал. Дольше всего он работал в колледже А & М в Нормале, штат Алабама. В 1931 году я был в школе, когда мне велели поскорее идти домой. Я пришел и услышал, как плачет отец. Мама давно уже болела – с того времени, как мы уехали из Хеннинга. И вот она умерла. Ей было тридцать шесть лет.

Каждое лето мы с Джорджем и Джулиусом проводили в Хеннинге у бабушки. Она заметно сдала. Смерть деда и мамы ее подкосила. Она подолгу сидела в белом кресле-качалке на крыльце, а люди, проходившие мимо, всегда с ней здоровались:

– Как дела, сестра Синти?

– Спасибо, хорошо, – вежливо отвечала она.

Через два года отец снова женился, на своей коллеге Зионе Хэтчер из Коламбуса, штат Огайо. В университете Огайо она защищала диссертацию. Она усердно воспитывала и учила трех быстро растущих мальчишек – и подарила нам младшую сестру, Лоис.

Я окончил колледж и в семнадцать лет был призван в береговую охрану США. И тут началась Вторая мировая война. Наш военный корабль отправился в юго-западную часть Тихого океана. Так начался большой путь, который в конце концов привел меня к написанию этой книги.

В море мы проводили порой по три месяца, и сражаться чаще всего приходилось не с вражескими бомбардировщиками или подводными лодками, а со смертельной скукой. По настоянию отца я еще в школе научился печатать, и самым ценным моим имуществом на корабле была портативная пишущая машинка. Я писал письма всем, о ком только вспоминал. Я перечитал все книги в маленькой корабельной библиотеке – и все книги моих товарищей по оружию. Я с детства любил читать, особенно приключенческие романы. Перечитав все, что было на корабле, в третий раз, я – просто от скуки – решил написать что-то сам. Мысль о том, что можно заправить чистый лист бумаги в машинку и написать на нем что-то такое, что захотят прочитать другие люди, меня увлекала и будоражила – эти чувства не оставили меня и по сей день. Не знаю, как мне хватило запала каждый вечер, семь дней в неделю, усаживаться за машинку и что-то писать? Я отправлял свои опусы в журналы и получал сотни отказов – так продолжалось годами. И только через восемь лет у меня купили первую историю.

После войны редактор за редактором принимали мои рассказы, и тогда в береговой охране появилась для меня новая должность – журналист. Все свое свободное время я отдавал литературе. Меня стали чаще печатать. В 1959 году в возрасте тридцати семи лет я смог выйти в отставку. Я прослужил в армии двадцать лет. После этого решил всего себя посвятить писательскому делу.

Сначала я писал статьи для мужских авантюрно-приключенческих журналов – преимущественно исторические морские драмы, потому что всегда любил море. Потом Reader’s Digest стал заказывать мне биографические очерки о людях интересной и непростой судьбы.

В 1962 году я взял интервью у знаменитого джазового трубача Майлза Дэвиса – это была моя первая публикация в журнале Playboy. После интервью с лидером «Нации ислама» Малькольмом Иксом издатель предложил ему написать о себе книгу. Малькольм Икс предложил мне стать его соавтором, и я с радостью согласился. Целый год прошел в беседах с этим человеком, и в следующем году вышла «Автобиография Малькольма Икса». Как он и предсказывал, ему не удалось дожить до ее выхода – он был убит через две недели после завершения работы над рукописью.

Вскоре журнал послал меня в Лондон. Англия поразила меня богатством своей истории, и я чуть было не позабыл о работе – целыми днями бродил по этому удивительному городу. Зайдя как-то раз в Британский музей, я увидел нечто такое, о чем когда-то слышал. Это был Розеттский камень. Не знаю почему, но он меня просто зачаровал. В музейной библиотеке я взял книгу, чтобы узнать о нем больше.

Я узнал, что камень этот был обнаружен в дельте Нила. На нем были высечены три отдельных текста: один на греческом, второй на неизвестном языке, а третий был записан древними иероглифами, которые никто не мог расшифровать. Но французский ученый Жан Шампольон тщательно сличил слова на неизвестном языке и иероглифы с понятными греческими фразами и предположил, что это один и тот же текст. Так ему удалось разгадать тайну загадочных иероглифов, которыми была записана древнейшая история человечества.

Меня увлекла идея ключа, открывающего дверь в прошлое. Я чувствовал, что она очень важна для меня лично, но пока не понимал почему. Когда я возвращался на самолете в Соединенные Штаты, мне все стало ясно. С помощью языка, сохранившегося на камне, французский ученый расшифровал неизвестную историю, опираясь на нечто такое, что было ему известно. Аналогия была очевидна: в устной истории, которую день за днем рассказывали на крыльце дома в Хеннинге бабушка, тетя Лиз, тетя Плас, кузина Джорджия и другие, были неизвестные мне странные слова и звуки, переданные Африканцем. Я начал думать о них. Африканец говорил, что его имя – Кинте. Гитару он называл «ко», реку в Вирджинии – «Камби Болонго». Звуки были странные, резкие, в словах преобладало «к». Слова могли измениться при передаче из поколения в поколение, но они сохранили фонетическое сходство с определенным языком моего африканского предка, который стал семейной легендой. Самолет из Лондона шел на посадку в Нью-Йорке, а я думал: что же это за африканский язык? И смогу ли я когда-нибудь это узнать?

Глава 119

Прошло более тридцати лет. Из старых дам, которые рассказывали мне семейную историю на крыльце дома в Хеннинге, в живых осталась только кузина Джорджия Андерсон. Бабушка умерла, ее сестры тоже. Кузине Джорджии было уже за восемьдесят. Она жила с сыном и дочерью, Флойдом Андерсоном и Беа Нили, в доме 1200 по Эверетт Авеню в Канзас-Сити, штат Канзас. Я не видел ее несколько лет, хотя раньше бывал у них часто, когда помогал моему политически продвинутому брату Джорджу вести свою кампанию. Джордж служил в авиации, затем окончил колледж Морхауз, а потом юридический факультет университета Арканзаса. А после решил стать сенатором от штата Канзас. В ночь его победы все смеялись над тем, что выиграть ему удалось только благодаря… кузине Джорджии. Ее сын, Флод, руководил избирательной кампанией. Пока он проводил митинги и встречи, наша любимая седовласая, жизнерадостная кузина Джорджия вела свою кампанию на улицах города. Она стучала своей тростью в двери разных домов, совала им фотографию своего внучатого племянника и заявляла:

– В этом парне есть такая цельность, какая вам и не снилась!

Теперь я снова летел в Канзас-Сити, чтобы встретиться с кузиной Джорджией.

Мне никогда не забыть, как она отреагировала, когда я заговорил о семейной истории. Морщинистая и хрупкая, она подскочила в своей постели. Голос ее снова обрел силу, и мне показалось, что я опять на крыльце нашего дома в Хеннинге.

– Да, парень, этот Африканец говорил, что его зовут Кинте! Гитару он называл «ко», реку – «Камби Болонго»… И он пошел в рощу срубить дерево для барабана, а там его схватили!

Кузина Джорджия так погрузилась в старинную семейную историю, что нам с Флойдом и Беа с трудом удалось успокоить ее. Я объяснил, что пытаюсь узнать, откуда привезли нашего Кинте, а это помогло бы нам понять, из какого мы племени.

– Молодец, парень! – воскликнула кузина Джорджия. – Твоя милая бабушка и все они – они все с небес взирают на тебя!

Эта мысль поразила меня в самое сердце…

Бог мой!

Глава 120

Вскоре я отправился в Национальный архив в Вашингтоне и сказал библиотекарю, что меня интересуют сведения по округу Аламанс, Северная Каролина. Мне хотелось увидеть данные переписи, проведенной сразу после гражданской войны. Мне принесли микрофильмы, и я принялся просматривать пленку. Перед моими глазами разворачивался бесконечный парад имен, записанных старомодным почерком переписчиков XIX века. Я просмотрел уже несколько пленок, устал и вдруг с изумлением увидел знакомые имена: Том Мюррей, черный, кузнец… Ирена Мюррей, черная, домохозяйка… А дальше следовали имена старших сестер бабушки, тех самых, которых я много раз видел на крыльце дома в Хеннинге. Элизабет, 6 лет – это же моя тетя Лиз! А бабушка во время переписи вообще еще не родилась!

Не думайте, что я не верил рассказам бабушки и всех остальных. Моей бабушке невозможно было не верить. Но так удивительно было видеть их имена в официальных документах.

Когда я жил в Нью-Йорке, ездил в Вашингтон регулярно. Посещал Национальный архив, Библиотеку Конгресса, библиотеку Дочерей американской революции. Везде черные библиотекари, узнав о цели моих поисков, с большим энтузиазмом помогали мне найти информацию. В 1966 году благодаря множеству изученных источников я смог восстановить по крайней мере основные моменты нашей драгоценной семейной истории в Америке. Я все отдал бы за возможность рассказать об этом бабушке! Но потом вспомнил слова кузины Джорджии и понял, что и она, и все они действительно смотрят на меня с небес.

Теперь нужно было разобраться в тех странных африканских словах, которые, как мне рассказывали, произносил наш африканский предок. Было очевидно, что нужно связаться с настоящими африканцами – причем с самыми разными, поскольку в Африке огромное множество племен, имеющих собственные языки. Так как я жил в Нью-Йорке, мне в голову пришло посещать офис Организации Объединенных Наций. Я ездил в лифтах, высматривал среди спешащих по коридорам людей африканцев. Заметить их было нетрудно. Я останавливал каждого и спрашивал, не знакомы ли ему такие звуки. За пару недель успел поговорить с парой дюжин африканцев. Они останавливались, смотрели на меня, слушали, но слов не узнавали. Я не винил их – едва ли я мог произнести слова на языке моего африканского предка правильно, без акцента уроженца штата Теннесси.

Подавленный неудачей, я обратился к своему давнему знакомому Джорджу Симсу, вместе с которым рос в Хеннинге. Джордж – прирожденный исследователь. Через несколько дней он послал мне список из десятка имен специалистов по африканской лингвистике. Больше всего меня заинтересовал бельгиец, доктор Ян Вансина. Он закончил факультет востоковедения и африканистики Лондонского университета, долго жил в африканских деревнях и написал книгу «Устная традиция». Я позвонил доктору Вансина – он преподавал в Висконсинском университете – и договорился о встрече. В среду утром я вылетел в Мэдисон, штат Висконсин. Мне хотелось узнать, означают ли что-то эти странные фонетические звуки… Я даже не представлял, удастся ли мне продвинуться в моем расследовании.

Тем вечером в гостиной доктора Вансина я произнес все звуки и слова, которые помнил из семейной истории, услышанной в раннем детстве. Кузина Джорджия до сих пор помнила их наизусть. Доктор Вансина внимательно меня выслушал и стал задавать вопросы. Поскольку он изучал устную историю, его больше всего интересовала передача повествования из поколения в поколение. Мы говорили так долго, что он предложил мне заночевать у него в доме. На следующее утро доктор Вансина с очень серьезным видом сказал:

– Мне нужно было переспать с этим. Разветвления фонетических звуков, сохранившихся в вашей семье на протяжении жизни нескольких поколений, могли быть значительными.

Он сказал, что связался по телефону с коллегой-африканистом, доктором Филиппом Кертином. Оба пришли к выводу, что звуки и слова принадлежат языку «мандинго». Я никогда не слышал такого слова. Доктор Вансина пояснил, что на этом языке говорят в одноименном племени. А потом он предложил перевести некоторые слова. Одно могло означать корову или скот, другое – баобаб, общее слово для всей Западной Африки. Слово «ко» могло означать «кору», один из древнейших струнных инструментов племени мандинго, который делали из половины высушенной тыквы, обтянутой козьей шкурой. Кора имела длинный гриф и двадцать одну струну. Рабы мандинго могли называть корой практически любой струнный инструмент африканцев.

Но самое интересное было в словах «Камби Болонго». Мой предок произносил эти слова, указывая своей дочери Киззи на реку Маттапони в Спотсильвании, штат Вирджиния. Доктор Вансина сказал, что слово «болонго», несомненно, означает «текущая вода» или «река». А слово «Камби» указывает на то, что мой пре-док говорил о реке Гамбия.

Я никогда о ней не слышал.

В тот момент я снова почувствовал, что мои предки смотрят на меня с небес… И это было только началом длинного пути.

Мне предложили выступить на семинаре в колледже Утики. Я шел по коридору в сопровождении профессора, который меня пригласил, и сказал ему, что только что прилетел из Вашингтона, где изучал историю своей семьи.

– Гамбия? – переспросил профессор. – Если не ошибаюсь, кто-то недавно говорил, что в Гамильтоне учится очень способный студент из этой страны.

Старинный и знаменитый колледж Гамильтон находился всего в получасе езды от Утики, в Клинтоне. Когда я все объяснил, профессор Чарльз Тодд сказал:

– Вы говорите об Эбу Манга.

Сверившись с расписанием, он сообщил, что я могу найти его в классе экономики сельского хозяйства. Эбу Манга оказался невысоким студентом с внимательными глазами – и черным, как сажа. Он выслушал меня и подтвердил смысл моих слов, хотя явно был удивлен моим интересом. Я спросил, родной ли для него язык мандинго.

– Нет, но я с ним знаком, – ответил студент.

Он оказался из племени волофов, я рассказал ему о своих поисках, и уже через неделю мы вылетели в Гамбию.

Утром мы прилетели в столицу Сенегала, Дакар, и на легком самолете переправились в аэропорт Юндум в Гамбии. Автобус доставил нас в Банжул (тогда город назывался Батерст). Эбу и его отец, Алхаджи Манга (гамбийцы преимущественно мусульмане), собрали мужчин, знакомых с историей страны. Мы встретились с ними в холле отеля «Атлантик». Как и доктору Вансина в Висконсине, я пересказал им семейную историю, которая передавалась из уст в уста на протяжении стольких лет. Рассказывал я в обратном порядке – от бабушки к Тому, Цыпленку Джорджу и Киззи, отец которой говорил рабам, что его имя Кинте, и учил дочку африканским словам. А потом я рассказал, как на него напали возле родной деревни, в роще, куда он пришел срубить дерево для барабана.

Мой рассказ явно удивил этих людей.

– «Камби Болонго» – несомненно, река Гамбия, и это все знают.

Я возразил, что очень многим это не известно! Гораздо больше заинтересовало этих людей то, что мой предок из XVIII века называл себя Кинте.

– Древние деревни нашей страны носят имена семей, населявших их много веков назад, – сказали мне и показали на карте: – Смотрите, вот деревня Кинте-Кунда. А совсем рядом с ней деревня Кинте-Кунда Джаннех-Я.

А потом я услышал то, о чем и мечтать не смел. В старинных деревнях на окраинах страны живут очень старые люди, сказители. Это живой архив устной истории. Старшему сказителю может быть под семьдесят или чуть больше. У него есть ученики – более молодые сказители, которые обучают мальчиков. Такой мальчик будет рассказывать свою историю до сорока-пятидесяти лет, а потом станет старшим сказителем. На праздниках он будет рассказывать истории деревень на несколько веков назад, истории кланов, семей, великих героев. В черной Африке устные истории сохраняются со времен глубокой древности. Есть легендарные сказители, способные рассказывать истории Африки три дня подряд, ни разу не повторившись.

Видя мое удивление, гамбийцы напомнили, что предки каждого из нас жили в те времена, когда письменности не существовало, и единственным способом сохранения информации были человеческие воспоминания. Они сказали, что мы, люди Запада, так привыкли к «костылям печати», что уже не понимаем, на что способна тренированная память.

Поскольку мой предок говорил, что имя его Кинте, а клан Кинте хорошо известен в Гамбии, мои знакомые пообещали разузнать что-нибудь и найти сказителя, который поможет мне в моих поисках.

Вернувшись в США, я стал изучать книги по африканской истории. И это превратилось для меня в наваждение. Речь шла о втором по величине континенте Земли, а я о нем почти ничего не знал. Мне было стыдно, что до того момента мое представление об Африке было связано исключительно с фильмами про Тарзана и отдельными статьями из журнала National Geographic. Целый день я изучал литературу, а по ночам сидел на кровати и рассматривал карту Африки, запоминая расположение стран и названия рек, по которым ходили корабли с рабами.

Через несколько недель я получил заказное письмо из Гамбии, в котором меня приглашали вернуться в Африку, как только будет возможность. Но к тому времени у меня почти не осталось денег – слишком много времени я посвятил своим исследованиям и забросил писательский труд.

Как-то раз на банкете журнала Reader’s Digest миссис Девит Уоллес сказала, что ей очень понравилась моя статья «Незабываемый герой» – о суровом морском волке, который когда-то был моим начальником в береговой охране. Прощаясь со мной, она просила связаться с ней, если мне понадобится помощь. Теперь же я написал ей смущенное письмо, в котором вкратце описал свою историю. Миссис Уоллес попросила своих редакторов встретиться со мной, и меня пригласили на ланч. Я без умолку говорил почти три часа. Вскоре я получил письмо, где говорилось, что журнал будет выплачивать мне ежемесячно триста долларов в течение года, а также возьмет на себя (что было важнее всего!) «разумные дорожные расходы».

Я снова побывал у кузины Джорджии в Канзас-Сити – это было правильно, потому что старушка была уже очень больна. Но мой рассказ вдохновил ее. Еще больше ее заинтересовало то, что я надеялся узнать. Она пожелала мне счастливого пути, и я вылетел в Африку.

Те же люди, с которыми я встречался раньше, сообщили мне, что нашли сказителя, который многое знает о клане Кинте. Зовут этого человека Кебба Канджи Фофана. Я был готов немедленно с ним встретиться.

– Где же он?

На меня посмотрели странно:

– В своей деревне, разумеется.

Выяснилось, что, чтобы встретиться с этим сказителем, мне предстоит организовать настоящее путешествие. Три дня ушло на бесконечные африканские разговоры и уговоры, прежде чем удалось найти катер, чтобы подняться вверх по реке, грузовик и «Лендровер», чтобы доставить по суше все необходимые припасы и снаряжение, и четырнадцать человек, в том числе трех переводчиков и четырех музыкантов (мне сказали, что старые сказители в глубинке никогда не говорят, если фоном не звучит музыка).

На катере «Баддибу» мы двинулись по широкой и быстрой «Камби Болонго». Я чувствовал себя неловко. Мне казалось, что я чужой в этом мире. Как воспринимают меня эти люди? Считают ли меня пришельцом? Наконец впереди показался остров Джеймс. На протяжении двух веков здесь стояла крепость, за которую постоянно сражались Англия и Франция. Это было идеальное место для работорговли. Я спросил, можем ли мы остановиться здесь. Мы остановились, и я отправился бродить среди мрачных развалин, все еще охраняемых призрачной пушкой. В воображении моем вставали картины жестокостей, творившихся здесь. Я чувствовал, что передо мной открывается новая грань истории черной Африки. Я безуспешно пытался найти какое-то символическое напоминание о древних цепях, но видел лишь обломки кирпичей и цементную пыль. Несколько минут до возвращения на «Баддибу» я просто смотрел на реку, название которой мой предок передал своей дочери на другом берегу Атлантического океана, в округе Спотсильвания в штате Вирджиния. Мы вернулись на катер и поплыли дальше. В небольшой деревне Альбреда мы сошли на берег. Дальше предстояло идти пешком – к совсем маленькой деревушке Джуффуре, где, как мне сказали, и жил тот самый сказитель.

В психологии есть такое понятие – «пиковое переживание» – нечто высшее, подобного чему в вашей жизни никогда не было. Таким пиковым переживанием для меня стал первый день в глубинке черной Африки.

Когда мы приблизились к Джуффуре, дети, игравшие за изгородью, сообщили о нашем прибытии взрослым, и люди стали выходить из своих хижин. В деревне жили около семидесяти человек. Как и в большинстве деревень в глубинке Гамбии, жизнь здесь за последние двести лет почти не изменилась. Круглые хижины, обмазанные глиной, с коническими соломенными крышами. Среди тех, кто вышел нам навстречу, был невысокий мужчина в потрепанном белом одеянии и небольшой шапочке над черным лицом с орлиным носом. В нем было нечто такое, что я сразу понял – это именно тот, к кому мы приехали.

Три переводчика отделились от нашей группы, чтобы переговорить с ним, а остальные жители деревни окружили меня широкой подковой. Если бы я раскинул руки, то кончиками пальцев коснулся бы тех, кто стоял ближе всего ко мне. Люди смотрели на меня во все глаза. Они морщили лбы – такими пристальными были их взгляды. Внутри меня зародилось какое-то странное, животное ощущение, и я не сразу понял, что это. Но потом осознание нахлынуло и захлестнуло мощной волной: мне много раз доводилось находиться в окружении людей, но никогда еще все, кто меня окружал, не были черными как смоль!

Я был потрясен и взволнован. Я опустил глаза, как мы всегда делаем в состоянии неуверенности. Взгляд мой упал на собственные коричневые руки. И на меня нахлынула новая волна чувств, на этот раз еще более мощная и стремительная: я почувствовал себя неким гибридом… Ощущал себя нечистым среди чистых, и чувство это было мучительным и постыдным. И тут старик отошел от переводчиков. Жители деревни сразу же покинули меня и столпились вокруг него.

Один из переводчиков подошел ко мне и шепнул на ухо:

– Они так рассматривают вас, потому что никогда еще не видели чернокожего американца.

И эти слова поразили меня сильнее, чем все, что происходило вокруг меня и со мной. Эти люди видели во мне не человека, а символ! Символ двадцати пяти миллионов чернокожих, которые жили за великим океаном.

Люди, столпившиеся вокруг сказителя, о чем-то оживленно заговорили на языке мандинго, то и дело бросая на меня заинтересованные взгляды. Через какое-то время старик повернулся, прошел мимо своих односельчан, мимо трех переводчиков и подошел прямо ко мне. Он пристально смотрел мне в глаза, считая, что я должен понимать его язык мандинго. И он сказал мне, что они испытывают глубокие чувства к тем неизвестным миллионам чернокожих, живущих в разных местах, куда их увезли на кораблях рабовладельцев. Переводчик пришел мне на помощь:

– Предки рассказывали нам, что многие из тех, кто жил здесь когда-то, оказались в изгнании, в месте, называемом Америкой, и во множестве других мест.

Старик сел на землю лицом ко мне. Жители деревни спешно собрались за ним. И он начал рассказывать мне историю рода Кинте, которая передавалась из уст в уста на протяжении веков с незапамятных времен. Он не просто рассказывал – мне казалось, что он читает какой-то древний свиток. А для замерших в почтительном молчании жителей деревни это было настоящее событие. Сказитель говорил, наклонясь вперед. Тело его окаменело, шея напряглась, каждое слово казалось почти физически ощутимым. После пары предложений он немного расслаблялся, откидывался назад и слушал, как переводит его слова переводчик. В голове сказителя хранилась невероятно сложная генеалогия рода Кинте на протяжении множества поколений: кто на ком женился, у кого были какие дети, на ком женились эти дети, кто у них родился. Это было просто невероятно. Я был поражен не только обилием деталей, но почти библейским стилем повествования: «И такой-то взял в жены такую-то и родил… и родил… и родил…» Он называл имена всех супругов и имена их многочисленных отпрысков и их отпрысков… Чтобы указать время, сказитель упоминал важные события: «в год большой воды» – наводнения – «он убил буйвола». А для того чтобы точно определить дату, нужно было выяснить, когда произошло то самое наводнение.

Чтобы мне было проще понять энциклопедическую сагу, которая разворачивалась перед моими глазами, сказитель сказал, что род Кинте возник в стране Древнее Мали. Мужчины рода Кинте традиционно были кузнецами, «теми, кто покорил себе огонь», а женщины делали керамику и занимались ткачеством. Со временем одна ветвь рода перебралась в Мавританию, и из Мавритании один из членов рода, Каираба Кунта Кинте, марабут, то есть святой человек мусульманской веры, отправился в страну Гамбию. Сначала он пришел в деревню Пакали Н’Динг, пожил там какое-то время, потом отправился в деревню Джиффаронг, а оттуда в Джуффуре. В Джуффуре Каираба Кунта Кинте взял себе первую жену, девушку мандинго по имени Сиренг. От нее у него было двое сыновей, Джаннех и Салум. Потом он взял вторую жену по имени Яйса. От Яйсы у него был сын Оморо.

Три сына росли в Джуффуре, пока не стали мужчинами. Потом двое старших, Джаннех и Салум, ушли и основали новую деревню Кинте-Кунда Джаннех-Я. Младший сын, Оморо, оставался в Джуффуре, пока ему не исполнилось тридцать дождей – лет. Потом он женился на девушке мандинго по имени Бинта Кебба. У Бинты Кебба от Оморо Кинте с 1750 по 1760 годы родилось четверо сыновей: Кунта, Ламин, Суваду и Мади.

Старый сказитель говорил уже почти два часа. Раз пятьдесят он упоминал какие-то детали из жизни тех, о ком рассказывал. Назвав имена четырех сыновей Оморо, сказитель добавил еще что-то, и переводчик сказал:

– Когда пришли солдаты короля (еще одна деталь, позволяющая определить время), старший из четырех сыновей, Кунта, пошел из своей деревни срубить дерево… и больше его никогда не видели…

И сказитель продолжил свой рассказ.

Я буквально окаменел. Кровь застыла в моих жилах. Этот человек, который всю жизнь провел в крохотной африканской деревушке, никак не мог знать, что только что он произнес слова, которые я слышал всю свою жизнь. Именно это рассказывала мне бабушка и ее сестры на крыльце нашего дома в Хеннинге, штат Теннесси! Мне рассказывали об африканце, который всегда твердил, что его имя Кинте, который называл гитару «ко», а реку в штате Вирджиния – «Камби Болонго». Мне рассказывали, что его похитили работорговцы, когда он вышел из своей деревни, чтобы срубить дерево и сделать себе барабан.

Я порылся в своем вещевом мешке, нашел потрепанный блокнот, на первых страницах которого была записана бабушкина история, и показал ее переводчику. Прочитав мои записи, изумленный переводчик что-то быстро заговорил, обращаясь к сказителю. Тот пришел в невероятное возбуждение, вскочил, начал что-то говорить жителям деревни, указывая на мой блокнот в руках переводчика. Тут уже загалдели все.

Не помню, чтобы кто-то обращался ко мне по отдельности. Помню лишь, что все семьдесят жителей деревни образовали вокруг меня широкое человеческое кольцо и стали двигаться против часовой стрелки, что-то распевая – то громко, то тихо, то опять громко. Тела их сближались, они высоко задирали колени и громко топали, поднимая облака красноватой пыли…

Из движущегося круга вышла женщина – одна из десятка женщин, к спинам которых были привязаны младенцы. Ее иссиня-черное лицо исказилось, она двигалась ко мне, топая босыми ногами по земле. Отвязав ребенка, она почти швырнула его мне, словно говоря: «Возьми его!» И я взял и прижал ребенка к себе. Потом она забрала своего ребенка. Другая женщина швырнула мне своего младенца… потом следующая… и следующая… пока я не обнял около десятка младенцев. Смысл этого действа открыл мне почти через год профессор Гарварда, доктор Джером Брунер:

– Вы не знали, что принимали участие в одной из древнейших церемоний человечества – «Наложении рук»! Так эти люди говорили вам: «Через эту плоть, которая есть мы, мы становимся тобой, а ты – нами!»

Потом мужчины Джуффуре отвели меня в свою мечеть, построенную из бамбука и соломы, и молились вокруг меня на арабском языке. Я стоял на коленях и думал: «Вот место, откуда растут мои корни, но я не понимаю ни одного слова». Позже мне перевели смысл их молитвы: «Благословен будь, Аллах, ибо тот, кто давно был потерян для нас, возвращен волей Аллаха».

Поскольку приплыли мы по реке, я хотел вернуться по земле. Я сидел в машине за спиной молодого водителя из племени мандинго. Машина двигалась к Банжулу. За нашими спинами поднимались облака пыли и оседали на горячую, каменистую, ухабистую проселочную дорогу. Голова моя кружилась от только что пережитого… Если бы каждый чернокожий американец мог знать то же, что и я! Если бы ему передали хотя бы крупицы знаний о его африканских предках по отцу или матери! Если бы он знал, где жил его предок, когда был схвачен и продан в рабство! Если бы он знал, когда это произошло! Тогда многие чернокожие американцы могли бы разыскать старых, умудренных жизнью сказителей и найти свой род – может быть, в той же самой деревне!

Перед моим мысленным взором, словно на туманном кино-экране, стали разворачиваться истории порабощения миллионов наших предков. Многие тысячи были похищены по отдельности, как мой предок Кунта. Но миллионы просыпались среди ночи, крича от ужаса, в разграбленных и сожженных деревнях. Тех, кто выжил, заковывали в цепи и вели длинной чередой, «караваном», к кораблям рабовладельцев. Порой такие караваны растягивались на целую милю. Я представлял, как бросали умирать тех, кто был слишком слаб, чтобы продолжать мучительный марш к побережью. Представлял, как выживших выводили на пляж, смазывали жиром, брили, унизительно осматривали, часто клеймили раскаленным железом. Представлял, как их гнали на большие корабли, безжалостно осыпая ударами кнутов. Я буквально слышал, как кричали эти люди, видел, как вцеплялись они руками в берег и засовывали пригоршни песка в рот, стараясь забрать с собой хоть частицу родной Африки. Видел, как их хлестали, избивали, сталкивали в зловонные трюмы кораблей работорговцев и приковывали к полкам – зачастую рабов было столько, что они могли лежать только на боку, как ложки в ящике…

Я так погрузился в свои мысли, что не заметил, как мы подъехали к другой деревне, побольше. Всмотревшись, я понял, что информация о произошедшем в Джуффуре дошла до этой деревни быстрее, чем добрались мы. Водитель притормозил. Жители деревни высыпали на дорогу. Они махали руками, что-то кричали. Я поднялся в «Лендровере» и стал махать им, а они расступились, освобождая дорогу для нашей машины.

Мы проехали уже половину деревни, когда я неожиданно понял, что кричали эти люди… Умудренные опытом старики в просторных одеяниях и молодые мужчины, матери и обнаженные, угольно-черные дети – все махали мне, сияя от радости, и громко кричали:

– Меестер Кинте! Меестер Кинте!

Сразу скажу вам: я – мужчина. Слезы зародились где-то в районе щиколоток и стремительно поднялись к моим глазам. Никогда в жизни я так не рыдал, разве что в младенчестве. «Меестер Кинте!» Я чувствовал, что оплакиваю всю историю невероятных жестокостей по отношению к моим соплеменникам, историю величайшего преступления человечества…

Я вылетел домой из Дакара. Прямо тогда я решил написать книгу. Мои предки станут символом всех людей африканского происхождения. Все они подобны Кунте, который родился и вырос в черной африканской деревне. Всех их схватили, заковали в цепи и погрузили на корабль рабовладельцев. Всех их отправили за океан на разные плантации, где началась их борьба за свободу.

В Нью-Йорке я нашел на автоответчике сообщение: наша кузина Джорджия, которой было восемьдесят три года, умерла в больнице Канзас-Сити. Все обдумав, я понял, что она умерла в тот самый час, когда я входил в деревню Джуффуре. Теперь мне кажется, что она ушла, потому что работа ее была исполнена. Она была последней из старых женщин, рассказывавших семейную историю на крыльце бабушкиного дома. Это она направила меня в Африку, а потом спокойно присоединилась к остальным, следившим за мной с небес.

Я осознал, что к созданию этой книги привела целая цепь связанных между собой событий. Все началось с самого раннего детства. Бабушка и все остальные буквально вбивали в меня семейную историю. Потом по простому стечению обстоятельств я путем проб и ошибок начал учиться писательскому мастерству – в самом странном для этого дела месте: на военном корабле береговой охраны США, где служил коком. Я любил море, и первые мои опусы были связаны с драматическими приключениями на море, о которых я узнавал с пожелтевших страниц документов, хранящихся в архивах береговой охраны. Вряд ли можно было лучше подготовиться к морским исследованиям, без которых эта книга была бы невозможна.

Бабушка и другие старые женщины говорили, что корабль привез Африканца в «Наплис». Я понял, что они имели в виду Аннаполис, штат Мэриленд. И я решил разузнать, что за корабль приплыл в Аннаполис с реки Гамбия. Ведь именно на его борту был Африканец, сохранивший родовое имя Кинте, хотя хозяин Джон Уоллер назвал его Тоби.

Мне нужно было определить время, когда корабль мог пристать к берегу. Несколькими месяцами раньше в деревне Джуффуре сказитель упомянул, что Кунту Кинте схватили примерно в то время, когда «пришли солдаты короля».

Я вернулся в Лондон и принялся изучать документы о перемещениях британских военных подразделений в Африке в 60-е годы XVIII века. И на второй неделе обнаружил, что «солдаты короля» – это подразделение, которое в документах называлось «солдатами полковника О’Хейра». Полк был отправлен из Лондона в 1767 году для охраны принадлежавшего тогда британцам форта Джеймс на реке Гамбия. Сказитель был так точен, что мне даже стало стыдно за то, что я решил проверить его слова.

Потом я отправился в лондонский офис компании Lloyds. Мистеру Р. С. Э. Ландерсу я выложил всю свою историю, и он сказал мне:

– Молодой человек, наша компания окажет вам всю помощь, какая только в наших силах.

Это стало для меня настоящим благословением, потому что благодаря этой поддержке передо мной открылись самые разные двери и я смог изучить множество старинных английских морских документов.

В моей жизни не было тяжелее работы, чем в те шесть недель бесконечных и тщетных поисков. Я пытался вычислить единственный корабль работорговцев, который совершил совершенно конкретный путь. Я перебирал документы – коробку за коробкой, папку за папкой. Тысячи рабовладельческих кораблей курсировали тогда между Англией, Африкой и Америкой. И с каждым просмотренным документом ярость моя нарастала. Только сейчас я осознал масштабы работорговли в тот период. Занимавшиеся этим считали свое дело прибыльным – точно так же, как сегодня считается прибыльной покупка, продажа и перевозка скота. Многие документы никогда не выходили на свет после их составления. Никто не интересовался ими, и они просто лежали, ожидая своего времени.

За все это время мне ни разу не попался корабль, который плыл из Гамбии в Аннаполис. Лишь на седьмой неделе примерно в половине третьего я взялся за 1023-й лист записей о кораблях работорговцев. На большом прямоугольном листе было указано время прибытия и убытия из Гамбии тридцати кораблей в 1766–1767 годах. Просматривая этот документ, я наткнулся на корабль № 18 и автоматически проследил даты его перемещений.

5 июля 1767 года – в год, когда «пришли солдаты короля» – корабль «Лорд Лигоньер» капитана Томаса Э. Дэвиса отплыл из устья реки Гамбия в Аннаполис…

Не знаю почему, но внутренняя эмоциональная реакция возникла не сразу. Помню, что пассивно выписал информацию, погрузился в дальнейшие записи, а потом вышел подышать воздухом. За углом была небольшая чайная. Я вошел, заказал чай с «хворостом». И когда сидел за столиком, мне неожиданно пришла в голову мысль, что, возможно, именно этот корабль привез в Америку Кунту Кинте!

До сих пор не расплатился с хозяйкой за чай и печенье! В компании Pan American мне сообщили, что осталось последнее место на рейс до Нью-Йорка. У меня не было времени даже заехать в отель.

– В аэропорт Хитроу! – крикнул я таксисту.

Во время ночного перелета над Атлантикой я не мог заснуть. Я мысленно видел книгу из Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. На светло-коричневой обложке темно-коричневыми буквами было написано: «Судоходство в порте Аннаполиса» и имя автора – Воган У. Браун.

Из Нью-Йорка шаттл Eastern Airlines доставил меня в Вашингтон. На такси я добрался до Библиотеки Конгресса, заказал книгу, буквально выхватил ее из рук молодого библиотекаря и начал листать… И вот оно, подтверждение! «Лорд Лигоньер» прошел таможню Аннаполиса 29 сентября 1767 года!

Я взял машину напрокат и помчался в Аннаполис. В архиве Мэриленда миссис Фиби Джейкобсен выдала мне копии местных газет, напечатанных в первую неделю октября 1767 года. И мне принесли микрофильм с номерами мэрилендской «Газеты». Я пролистал выпуск от 1 октября и увидел рекламное объявление, набранное старинным шрифтом: «ТОЛЬКО ЧТО ПРИВЕЗЕНЫ. На корабле капитана Дэвиса “Лорд Лигоньер”, прибывшем в Аннаполис с реки Гамбия, что в Африке, доставлены ЗДОРОВЫЕ РАБЫ. Рабы будут проданы подписчикам за наличные или векселя в среду, 7 октября. Указанный корабль заберет груз табака в Лондон по цене 6 фунтов стерлингов за тонну». Рекламное объявление было подписано Джоном Ридутом и Дэниелом Сент-Томасом Дженифером.

29 сентября 1967 года я почувствовал, что должен прийти на причал Аннаполиса. И я это сделал. Двести лет прошло с того дня, когда здесь причалил корабль «Лорд Лигоньер». Я смотрел на берег, куда вышел мой далекий предок, и не мог сдержать слез.

В документе за 1766–1767 годы, составленном в форте Джеймс на реке Гамбия, говорилось, что «Лорд Лигоньер» принял на борт 140 рабов. Скольким же из них удалось пережить это плаванье? Я снова отправился в архив Мэриленда. Я искал документ о грузе корабля, доставленном в Аннаполис, и нашел его: 3265 «слоновьих зубов», как называли тогда бивни; 3700 фунтов воска; 800 фунтов сырого хлопка; 32 унции гамбийского золота и 98 «негров». В пути погибли 42 человека – примерно одна треть. Это был средний показатель для кораблей работорговцев.

К этому времени я уже понял, что бабушка, тетя Лиз, тетя Плас и кузина Джорджия и сами были сказительницами. В моем блокноте, куда я записал их истории, значилось, что нашего Африканца купил «масса Джон Уоллер». Он же дал ему имя «Тоби». Во время четвертой попытки побега он ранил камнем одного из двух профессиональных ловцов рабов, и они отрубили ему часть ступни. «Брат массы Джона, доктор Уильям Уоллер» спас жизнь раба. Испытывая отвращение к подобной жестокости, он купил его у своего брата. Я надеялся найти какие-то документы, связанные с этими действиями.

Для этого я отправился в Ричмонд, штат Вирджиния. Там я просматривал микрофильмы с юридическими документами округа Спотсильвания, штат Вирджиния, после сентября 1767 года, когда «Лорд Лигоньер» пристал к американскому берегу. Со временем я обнаружил большой документ, датированный 5 сентября 1768 года. По этому документу Джон Уоллер и его жена Энн передавали Уильяму Уоллеру землю и товары, в том числе 240 акров сельскохозяйственных угодий… И на втором листе я увидел запись: «и одного негра по имени Тоби».

Господь милосердный!

За двенадцать лет, прошедших с того дня, когда мне попался на глаза Розеттский камень, я проделал полмиллиона миль, разыскивая, просеивая, проверяя, перепроверяя и узнавая все больше о людях, чья устная история оказалась не просто точной, но и подтвержденной на обоих берегах Атлантики. В конце концов я справился с собой и погрузился в дальнейшие исследования, которые помогли мне написать эту книгу. Работа над главами о детстве и юности Кунты Кинте заняла много времени и помогла по-настоящему с ним сродниться. Приступая к описанию того, как Кунта и остальные гамбийцы пересекали океан на корабле работорговцев, я решил испытать это на себе. Я вылетел в Африку и организовал возвращение в Соединенные Штаты на первом же грузовом корабле. Этим кораблем оказалась «Африканская звезда» компании Farrell Lines. Когда мы вышли в море, я рассказал, что пытаюсь описать путь в Америку своего дальнего предка. Каждый вечер после ужина я по металлическим лестницам спускался в глубокий и темный трюм. Я раздевался и лежал там десять ночей, пытаясь представить, что видел, слышал, чувствовал, осязал и обонял Кунта. А самое главное – что он думал? Конечно, мое морское путешествие было безумно роскошным в сравнении с теми нечеловеческими мучениями, которые пережили реальный Кунта Кинте, его спутники и те миллионы людей, что лежали в трюмах, закованные в цепи, по восемьдесят-девяносто дней. Они были охвачены ужасом, задыхались от зловония, страдали от ран. А впереди их ждали новые физические и нравственные испытания. И мне удалось описать это путешествие – с точки зрения человеческого груза.

В книге, которую вы держите в руках, описана жизнь семи поколений. За годы работы я выступал перед множеством людей, рассказывая о том, какой должна стать моя книга. И почти всегда меня спрашивали: «Какая часть «Корней» реальна, а какая является вымыслом?» Я изо всех сил старался сохранить всю устную историю моей африканской и американской семьи, причем значительную часть мне удалось подтвердить историческими документами. Эти документы, а также множество фактурных деталей, связанных с образом жизни, культурой и прочим, стали плотью и кровью «Корней». Свои исследования я проводил в многочисленных библиотеках (их было более пятидесяти), архивах и исторических хранилищах на трех континентах.

Поскольку во времена, когда разворачивались события, меня и в помине не было, большинство диалогов и событий – это романизированный сплав того, что мне было известно, и того, что я представлял себе на основании изученных материалов и документов.

Теперь я думаю, что на меня «смотрят с небес» не только бабушка, ее сестры, кузина Джорджия, но и все остальные: Кунта, Белл и Киззи; Цыпленок Джордж и Матильда; Том и Ирена, дедушка Уилл Палмер; мама – а недавно к ним присоединился и мой отец…

Ему было восемьдесят три. Когда мы – Джордж, Джулиус, Лоис и я – обсуждали его похороны, кто-то из нас сказал, что отец прожил полную и богатую жизнь в его понимании богатства. Умер он быстро, без страданий. Зная отца так, мы согласились, что он не хотел бы, чтобы мы плакали. И мы договорились, что не будем.

Меня так захлестнули воспоминания, что, когда распорядитель похорон сказал «усопший», я не сразу понял, что речь идет о моем отце. Рядом с ним никогда не было скучно. Первую службу по нему отслужили в Вашингтоне. В церкви собралось много друзей семьи. Мой брат Джордж сказал преподобному Бойду, что мы хотели бы поделиться своими воспоминаниями об отце с собравшимися друзьями.

После короткой религиозной церемонии заиграла любимая песня отца. Потом Джордж поднялся и встал возле открытого гроба. Он сказал, что в его детстве в нашем доме всегда жил кто-то из детей фермеров. Отец уговаривал родителей позволить детям посещать колледж, а на возражения, что у семьи нет денег, просто отвечал: «Он будет жить с нами». И теперь на Юге живут не менее восемнадцати фермеров, директоров школ и учителей, которые с гордостью называют себя «парнями профессора Хейли».

Одно из первых воспоминаний Джорджа было связано со временем, когда мы жили в Алабаме. Как-то за завтраком отец сказал: «Мальчики, сегодня я хочу познакомить вас с великим человеком». Мы вчетвером несколько часов ехали в Таскиги, штат Алабама, где находилась таинственная лаборатория гениального ученого, доктора Джорджа Вашингтона Карвера. Этот невысокий, темный человек долго рассказывал нам о том, как важно хорошо учиться. Каждому он подарил по небольшому цветку. Джордж сказал, что в конце жизни отец очень злился, что мы не устраиваем ежегодных семейных праздников, как в его молодости. Джордж попросил собравшихся присоединиться к нам, и мы все ощутили свое единство ради отца – и вместе с ним.

Когда Джордж сел, слово взял я. Глядя на отца, я сказал, что, будучи старшим сыном, могу вспомнить более давние события из жизни джентльмена, что лежит здесь. В детстве первое представление о любви я получил, заметив, как отец и мама смотрят друг на друга, когда она играла вступление, а он стоял, готовясь петь для нашей церкви. Еще одно детское воспоминание: я всегда получал пять или даже десять центов от отца, какими бы сложными и тяжелыми ни были жизненные обстоятельства. И для этого достаточно было всего лишь застать его в одиночестве и начать умолять еще раз рассказать про то, как его подразделение сражалось в Мез-Аргоннском лесу. «Мы сражались как львы, сынок!» – всегда восклицал отец. К тому моменту, как я получал свои десять центов, становилось ясно, что, когда дела генерала «Блэка Джека» Першинга стали совсем плохи, ему нужно было послать курьера за сержантом Саймоном А. Хейли (№ 2816106) из Саванны, штат Теннесси. И когда германские шпионы донесли бы это известие до высшего командования, сам кайзер устрашился бы.

Но мне казалось, что после первой встречи родителей в колледже Лейн самым значительным событием для всех нас стал перевод отца в колледж А & Т в Гринсборо, Северная Каролина, и его решение все бросить и вернуться домой. «Потому что, парни, – говорил он нам, – я работал в четырех местах, и у меня просто не оставалось времени на учебу». Но в самый последний момент он узнал, что его приняли на временную работу проводником пуллмановских поездов. Как-то ночью в поезде, следовавшем из Буффало в Питтсбург, его разбудил звонок. Белый мужчина и его жена попросили по стакану теплого молока. Отец принес им молоко и «уже собирался уйти, но мужчина оказался очень разговорчивым. Узнав, что я студент и подрабатываю в свободное время, он очень удивился. Он задал мне множество вопросов и в Питтсбурге оставил щедрые чаевые». Отец экономил каждый цент и в сентябре 1916 года вернулся в колледж. И тут президент колледжа показал ему письмо от того пассажира с поезда. Этим человеком оказался ушедший на пенсию руководитель издательства Curtis, Р. С. М. Бойс. Он запросил стоимость года обучения и выслал чек на всю сумму. «Он прислал 503 доллара 15 центов – это была стоимость обучения, проживания, питания и учебных материалов», – рассказывал отец. Он учился так хорошо, что смог получить стипендию на сельскохозяйственном факультете Корнелльского университета. Эту стипендию создали специально для лучших чернокожих выпускников различных колледжей.

Так наш отец получил диплом Корнелла, а затем стал профессором. И мы, его дети, выросли в очень разнообразной среде. Большое влияние на нас оказывали мамины родственники, но влияние отца было еще сильнее. Нам повезло: отец увидел, как я стал писателем, Джордж – заместителем директора информационного агентства Соединенных Штатов, Джулиус – архитектором министерства военно-морского флота, а Лоис – учителем музыки.

Доставив тело отца в Арканзас, мы провели вторую церемонию для его друзей из университета в Пайн-Блафф, где он когда-то был деканом сельскохозяйственного факультета. Отец отдал делу просвещения более сорока лет жизни. Мы знали, что он хотел бы этого – и провезли его тело через кампус и по дороге «С. А. Хейли Драйв». Дороге присвоили его имя, когда отец вышел на пенсию.

Служба в Пайн-Блафф закончилась, и мы отвезли отца туда, где он всегда хотел лежать – на кладбище ветеранов в Литл-Рок. Мы шли за его гробом на 16-й участок, а потом стояли и смотрели, как его опускают в могилу № 1429. А потом все, кому он был отцом, члены седьмого поколения Кунты Кинте, быстро пошли прочь, отворачиваясь друг от друга – мы же договорились, что не будем плакать.

Так и отец присоединился к тем, кто смотрит на нас с небес. Я чувствую, что они смотрят и направляют нас. Я чувствую, что они, как и я, надеются, что история нашей семьи поможет облегчить страдания многих. Ведь истории, как правило, пишут победители.

Алекс Хейли (1921–1992). Биография

Александр Мюррей Палмер Хейли родился в Итаке, Нью-Йорк, 11 августа 1921 года в семье Саймона и Берты (Палмер) Хейли. Он был старшим из трех сыновей (его братьев звали Джордж и Джулиус Хейли). Он вырос на Юге в афроамериканской семье, в его жилах текла также ирландская кровь и кровь индейцев чероки. Отец Хейли, Саймон, был профессором сельского хозяйства, участником Первой мировой войны. Хейли всегда с гордостью говорил о своем отце и о тех невероятных расовых барьерах, которые ему пришлось преодолевать.

В возрасте пятнадцати лет Алекс окончил школу и поступил в педагогический колледж Элизабет-Сити, где проучился два года. 24 мая 1939 года он поступил на службу в береговую охрану США, где провел двадцать лет. В армию он поступил простым моряком, потом стал старшиной третьего класса – это была одна из немногих должностей, доступных в то время для афроамериканцев. Во время службы на тихоокеанском театре боевых действий Хейли впервые занялся писательством.

После Второй мировой войны Хейли подал прошение о переходе в сферу журналистики. К 1949 году он стал старшиной первого класса в ранге ведущего журналиста. В чине главного старшины уволился из береговой охраны в 1959 году. Алекс Хейли стал первым и единственным человеком, получившим почетную степень Академии береговой охраны, врученную ему президентом Джорджем У. Бушем. Один из кораблей береговой охраны носит его имя. Среди многочисленных наград Алекса Хейли от береговой охраны – медаль «За службу в вооруженных силах США», медаль «За победу во Второй мировой войне» и медаль «За примерную действительную службу в вооруженных силах США».

В 1941 году Хейли женился на Нэнни Бранч. В 1964 году супруги развелись, и в том же году Хейли женился на Джулиет Коллинз. Они развелись в 1972 году. Третьей женой писателя стала Майра Льюис из Лос-Анджелеса.

Уволившись из береговой охраны, Хейли начал писательскую карьеру и со временем стал старшим редактором журнала Reader’s Digest. В 60-е годы он опубликовал множество интервью, привлекших всеобщее внимание, в том числе интервью с лидером американской нацистской партии Джорджем Линкольном Рокуэллом. Хейли взял первое интервью для журнала Playboy. Впоследствии несколько раз интервьюировал настоящую легенду джаза, Майлза Дэвиса. На основании интервью с Малькольмом Иксом он написал свою первую книгу «Автобиография Малькольма Икса, рассказанная Алексу Хейли» (1965). К 1977 году в Соединенных Штатах и других странах было продано более шести миллионов экземпляров этой книги, она была переведена на восемь языков. Книга принесла Хейли настоящую писательскую славу. Журнал Time включил ее в список десяти самых значительных книг XX века в жанре «нон-фикшн».

В 1976 году Хейли опубликовал книгу «Корни: Сага об американской семье», основанную на своей семейной истории. Рассказ начинается с описания жизни Кунты Кинте, похищенного в Гамбии в 1767 году, обращенного в рабство и привезенного в Америку. Работа над книгой заняла десять лет исторических исследований и межконтинентальных путешествий. Хейли побывал в деревне Джуффуре, где вырос Кунта Кинте. От местного сказителя он услышал историю похищения своего далекого предка. Хейли проследил путь корабля «Лорд Лигоньер», на котором Кунту Кинте привезли в Америку.

Книга Алекса Хейли была переведена на тридцать семь языков. В 1977 году ей были присуждены Национальная книжная премия и Пулитцеровская премия. В том же году по книге сняли телевизионный мини-сериал. И книга, и фильм пользовались беспрецедентным успехом. Телевизионный мини-сериал посмотрели 130 миллионов человек. Авторы показали, что афроамериканцы имеют долгую историю, и история эта не утрачена, как ранее считали многие. Популярность книги и сериала пробудила всеобщий интерес к генеалогии в целом.

Однако вокруг книги и самого автора разгорелись ожесточенные споры – такова судьба всех культовых изданий, особенно тех, где затрагиваются расовые вопросы. В 1978 году писатель Гарольд Курландер предъявил Алексу иск, утверждая, что тот использовал в своей книге значительные фрагменты из его романа «Африканец». После суда Хейли выплатил Курландеру 650 тысяч долларов и признал, что ряд фрагментов действительно был позаимствован из его романа. Однако Хейли утверждал, что сделано это было неумышленно, поскольку помощники предоставили ему материал без указания источников. По решению суда Алекс Хейли сохранил право публикации «Корней» в дальнейшем. В 1988 году на него подала в суд Маргарет Уокер. Она утверждала, что книга нарушает копирайт ее романа «Юбилей». Этот иск судом был отвергнут.

У читателей возникали вопросы, является ли книга документальной или чистым вымыслом. Хейли ответил на эти вопросы в самой книге:

«Я изо всех сил старался сохранить всю устную историю моей африканской и американской семьи, причем значительную часть мне удалось подтвердить историческими документами. Эти документы, а также множество фактурных деталей, связанных с образом жизни, культурой и прочим, стали плотью и кровью «Корней». Свои исследования я проводил в многочисленных библиотеках (их было более пятидесяти), архивах и исторических хранилищах на трех континентах.

Поскольку во времена, когда разворачивались события, меня и в помине не было, большинство диалогов и событий – это романизированный сплав того, что было мне известно, и того, что я представлял себе на основании изученных материалов и документов».

В 1977 году Хейли получил медаль Спингарна Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Четыре тысячи деканов и руководителей факультетов колледжей и университетов США в ходе опроса, организованного журналом Scholastic Magazine, назвали Хейли самым выдающимся гражданином Америки среди литераторов. (Среди религиозных деятелей был выбран доктор Мартин Лютер Кинг-младший.) В феврале 1979 года канал АВС показал сериал «Корни: Новое поколение» (сценарий также был написан Хейли). К декабрю 1978 года было продано почти пять миллионов экземпляров его книги, и она была переведена на двадцать три языка.

Впоследствии Хейли написал историю города Хеннинга в Теннесси и биографию Фрэнка Уиллса, охранника отеля «Уотергейт», благодаря которому было раскрыто это громкое дело. Над телевизионным сериалом «Палмерстаун, США» (1980) Хейли работал вместе с продюсером Норманом Лиром. Основой сериала стали воспоминания писателя о детстве, проведенном в Хеннинге.

«Другое Рождество» (1988) – это короткая новелла, рассказывающая о рабе, которому удается сбежать. В результате сын белых хозяев приходит к выводу о порочности института рабства. В конце 80-х годов Хейли начал работать над вторым историческим романом о другой ветви своей семьи и о бабушке Куин, дочери черной рабыни и белого хозяина. «Куин» (1993) – это мощный эпический роман, в центре которого семья Саймона Александра Хейли.

В 1987 году Хейли покинул свой дом в Беверли-Хиллз, Калифорния, и перебрался в родной штат Теннесси. Хейли умер от сердечного приступа 10 февраля 1992 года в Шведском медицинском центре в Сиэтле, Вашингтон. Закончить роман «Куин» он так и не успел. По его просьбе роман был закончен Дэвидом Стивенсом и опубликован под названием «Куин Алекса Хейли». В 1993 году по книге был снят фильм.

Хейли посмертно был удостоен медали «За участие в корейской войне». Правительство Южной Кореи присудило ему эту награду спустя десять лет после его смерти. При жизни Хейли такой награды не существовало. Это награждение показывает, что его жизнь и наследие продолжают влиять на жизнь и работу людей во всем мире.

10 октября 1991 года Алекс Хейли выступил перед сотрудниками журнала Reader’s Digest и рассказал о работе над книгой «Корни» и о своем путешествии на грузовом корабле. Вот небольшая выдержка из записи этого выступления.

Алекс Хейли о работе над книгой «Корни»

Воспроизведено с разрешения Reader’s Digest

Я расскажу вам о том, как бывает, когда плывешь на корабле. Обычно я сажусь на грузовые корабли, лайнеры мне не подходят. Как можно работать, когда 800 человек веселятся и пляшут круглые сутки? Грузовые корабли редко берут пассажиров, а если и берут, то совсем немного, человек двенадцать… Да, не больше двенадцати… По закону, если на борту корабля более двенадцати человек, в сопровождении обязательно должен быть доктор. И люди, которые плывут подобным образом, обычно ведут себя очень тихо.

Но я сел на этот корабль, чтобы работать, и работа моя продолжалась с половины одиннадцатого вечера до рассвета. В это время мир принадлежит тебе. Большинство пассажиров спят. Иногда на всем корабле бодрствуют человека три. На мостике дежурит офицер и штурвальный, а еще парень, который каждый час отбивает склянки. И я. Больше всего мне нравится на корабле то, что все твои материалы, вся работа, совершенно все оказывается в одном помещении – вместе с тобой. Иногда все лежит на полке, и ты спишь, попирая собственную работу ногами. Это приятное ощущение – оказываешься словно в материнской утробе с тем, что пытаешься сделать. Со мной такое порой случается, когда я работаю над книгой. В такие моменты я представляю себе нечто особенное. Когда-нибудь буду вспоминать вас, мои слушатели. Буду вспоминать, как вы выглядели, все вместе. И это очень здорово. Думаю, мне хочется писать так, чтобы мои книги читали – и печатали. Такие вещи часто приходят в голову.

Эту дорогу проходишь сам. Когда заходишь достаточно далеко, начинаешь разговаривать со своими героями. Я много беседовал с Цыпленком Джорджем и Кунтой Кинте. И это было не в шутку, а всерьез. Я сидел дома, в одном белье, занимался своими делами – и разговаривал с ними. Это было совершенно естественно и нормально. Садишься за работу в половине одиннадцатого, и примерно в половине второго хочется сделать небольшой перерыв. Поднимаешься, выходишь на палубу. Кладешь руку на верхний поручень, ставишь ногу на нижний – и смотришь вверх. Это поразительное ощущение! Смотришь вверх, а над тобой проносятся небесные тела – такие, каких ты никогда не видел. Попробуйте посмотреть на планеты в открытом море. Вы сразу поймете, что никогда прежде не видели чистого воздуха – даже здесь, где по сравнению с Нью-Йорком воздух чист и прозрачен. Но нигде нет такого воздуха, как в море. На определенных широтах, у берегов Западной Африки и Южной Америки, ночью в полнолуние возникает удивительная иллюзия. Кажется, что, стоит немного потянуться, и ты коснешься этих звезд и планет. И ты паришь среди всего этого по Божьему промыслу. А потом стоишь и чувствуешь легкую вибрацию под ногами, и понимаешь, что это творение рук человеческих. Огромная дизельная турбина, на тридцать пять футов погруженная под воду, движет этот корабль по поверхности океана как небольшой остров. Ты стоишь на палубе и слышишь легкое шипение. Понимаешь, что оболочка корабля преодолевает сопротивление океана. И вот ты стоишь на корабле, сделанном человеческими руками, смотришь на творение Господа – и приближаешься к божеству настолько, насколько это вообще возможно в человеческой жизни.

Вот почему я так люблю океан. Когда оказываешься в океане, начинаешь мыслить по-другому. Мы все занимаемся своей работой. Мы действуем механически. Мы не думаем. Мы просто делаем то, что уже делали пятьсот раз, и отлично знаем, как делать. Но когда оказываешься в океане, обнаруживаешь, что твой разум начинает подниматься почти как на дрожжах. Чувствуешь, как он ворочается, обдумывая то и это, глядя на что-то под новым углом. Могу серьезно сказать вам, что постараюсь в следующем году так организовать свою работу, чтобы месяц проводить в море, а месяц на суше – и так целый год. И тогда я наверняка выполню все, что задумал. А потом смогу вернуться сюда и заниматься всем, чем положено публичному писателю.

Да, вы подумаете, что это глупо, но мне хотелось бы, чтобы меня клонировали. Мне бы хотелось, чтобы один «я» был прикован к пишущей машинке, компьютеру и всему такому. А другой был бы публичной фигурой – ходил бы всюду и рассказывал о писательском труде. А еще один был бы обычным человеком. Ну вот как-то так… Это правда. Большинство писателей привлекают к себе других творческих людей. Лично я встречаюсь со множеством творческих людей.

Две недели назад я разговаривал со своим добрым приятелем, Куинси Джонсом. Мы встретились в Нью-Йорке на похоронах Майлза Дэвиса. Мы говорили о том, как оказываешься в ловушке так называемого «успеха». Как только тебя настигает успех, становится трудно делать то, с помощью чего ты этого успеха добился. Куинси сказал, что припомнить не может, когда что-то сочинял. Он действительно не сочиняет больше – он же уже добился успеха. Майлз, упокой Господь его душу, играл на своей трубе до самого конца. Но многим, кто добился большого успеха, приходится очень трудно. Им тяжело работать так же хорошо, как прежде. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Лучше всего мне писалось, когда Reader’s Digest оказал мне поддержку, я смог поехать в Африку и Европу. Меня никто не знал. Я мог просто работать, и никто на меня не давил. Господи, я даже не знал, сколько времени займет у меня эта работа. Врал редакторам, называл какие-то сроки, говорил, когда закончу. Но я работал очень медленно. Медленно.

Позвольте мне сказать еще одно, прежде чем мы расстанемся. Я хотел поделиться с вами своими соображениями о сущности писательского труда.

Я девять лет собирал материалы, работал в перерывах между написанием статей для разных журналов. И когда я все собрал, то понял, что готов писать. Я не знал, куда пойти, не знал, что делать. Я знал только, что передо мной стоит монументальная задача. Я поднялся на корабль – на грузовой корабль «Вилладжер». И поплыл из Лонг-Бич, Калифорния, вокруг всей Южной Америки и назад в Лонг-Бич. Я плыл девяносто один день. За это время написал часть книги, которая посвящена юности Кунты Кинте – от его рождения до трагического порабощения. За это время я привык разговаривать со своим героем. Я узнал Кунту, узнал о нем все. Я знал, что он собирается делать, что он сделал. Я знал все. И поэтому просто разговаривал с ним. Я так привязался к нему, что знал, как нужно привести его на корабль работорговцев и перевезти через океан. Этому была посвящена вторая часть книги. Но я никак не мог заставить себя написать ее. Я жил в Сан-Франциско, написал около сорока страниц и все забросил. Любому писателю это знакомо. В жизни каждого из нас бывают такие периоды. Пишешь и понимаешь, что это не то, что ты хотел сказать. А когда пишешь хорошо, то вопрос стоит не о том, что хочешь сказать. Здесь главное – ощущение. Чувствуешь ли ты себя так, как хочешь чувствовать? Чувство формируется в нечто осязаемое, когда переписываешь что-то в четвертый раз.

Я дважды переписал свои сорок страниц – и все выбросил. А потом вдруг понял, что меня беспокоит. Я никак не мог почувствовать то, что почувствовать было необходимо. Я не мог писать о Кунте Кинте на корабле работорговцев, находясь в своей роскошной квартире. Мне нужно было приблизиться к своему герою. Я выкачал из журнала кучу денег, много раз врал, когда закончу работу, так что просить еще было невозможно. Я не знал, где взять денег. А мне нужно было поехать в Африку. Чтобы написать книгу, мне нужно было сесть на корабль, идущий из Африки во Флориду. Иначе просто невозможно.

Я отправился в страну, своим появлением обязанную Соединенным Штатам. Из Америки приехали те, кто ее создал. Что это за страна? Либерия. И там я сел на корабль с вполне уместным названием, «Африканская звезда». Я сел на этот грузовой корабль, который вез сырой каучук и был загружен не полностью. Я был пассажиром. Я не мог рассказать капитану – очень милому человеку, – что собираюсь сделать, потому что мне никто не позволил бы этого. Но я нашел трюм, загруженный примерно на треть. Туда вела длинная металлическая лестница – до самого дна. Уверен, что большинство из вас даже не представляет, насколько огромен корабль. Но вся эта аудитория спокойно поместится в трюм большого корабля.

В трюмах есть длинные, широкие, толстые доски из необработанного дерева. Они называются деннаж. Ими перекладывают груз, чтобы он не смещался в бурном море. В первую же ночь после ужина я спустился в этот незаполненный трюм. При свете маленького карманного фонарика я разделся до белья и лег на спину на эти доски. Я представлял себя своим героем, Кунтой Кинте. Я лежал в трюме. Становилось все холоднее. В голову ничего не приходило, чувствовал себя полным идиотом. К утру я совсем продрог, поднялся и вернулся к себе. На следующий вечер пришел туда вновь, несмотря на простуду. И на следующий вечер сделал то же самое. На четвертую ночь, выйдя из-за стола, я не смог заставить себя вернуться в трюм. Чувствовал себя просто ужасно. И я пошел на корму корабля, в самый конец. Стоял там, вцепившись в поручни, и смотрел вниз, где винты взбивали воду в пышную белую пену. Пена слегка светилась, фосфоресцировала зеленоватым светом. В море многое видишь. Я стоял и смотрел на эту пену, и внезапно мне показалось, что все проблемы обрушились на мои плечи. Я был должен всем, кого знал. Мне казалось, что все мои друзья и знакомые собрались и укоризненно смотрят на меня. Ну почему я не могу закончить эту дурацкую книгу? Не нужно было даже браться за нее – не нужно было писать о генеалогии черных.

Это было глупо. И глупо сейчас. Все это глупости. Я стоял и чувствовал себя совершенно несчастным. Мне казалось, что во всем мире у меня нет ни единого друга. И вдруг в голову пришла мысль: это совсем не страшно. Это просто удивительно. Нет, ничего драматического в этом не было – просто это произошло, и все. Тогда я подумал: ведь есть же лекарство от всего этого. Не нужно больше мучиться. Есть простое лекарство. Достаточно просто сделать шаг через поручни и упасть в море.

Снова скажу вам: в этом не было ничего драматического. Просто такая мысль пришла мне в голову. Я стоял и думал об этом. И эта мысль перестала казаться мне пугающей. Позже я читал, что люди, которые замерзают, перед самой смертью ощущают тепло или что-то в этом роде. Вот и я стоял на корме – и был в полусекунде от того, чтобы кинуться в море. Ничего бы не случилось. Все уладилось бы само собой. Я не был бы никому должен. Черт с этим – и с тем. Обретаешь свободу. Черт с издателями и редакторами. Черт со сроками и со всей этой чепухой.

Хочу еще раз подчеркнуть: это не было драматично. Такое бывает во сне: мы спим и слышим, как в нашем сне разговаривают люди. И я начал слышать голоса за своей спиной. Я слышал их. Они не были резкими или назойливыми. Они просто звучали. Я понял, что узнаю каждый голос. Знаю, кто эти люди. И они говорили мне, нет, не делай этого. Не надо, у тебя все получится. Просто продолжай работать. Иди вперед. Не сдавайся… Вот так это было.

И я точно знал, кто эти люди. Это была бабушка. И Цыпленок Джордж. И Кунта Кинте. И моя кузина Джорджия – она жила в Канзас-Сити и недавно умерла. Это были люди, о которых я писал. Они говорили со мной. Это было как сон.

Помню, как с трудом оторвался от поручней, повернулся и медленно пошел назад, пятясь, словно краб. И вот я оказался в своей маленькой каюте. Рухнул на полку ничком – на живот. И заплакал – заплакал без слез. В последний раз я так плакал, когда мне было года четыре… Мне так казалось.

Только около полуночи я пришел в себя. Не могу описать своих чувств, но мне казалось, что я вынырнул из безвоздушного пространства. Я поднялся, и чувство осталось. Я почувствовал, что те, кто ушел раньше, оценивали и испытывали меня – и нашли годным. Они одобрили меня. И я решил двигаться дальше. Вернулся в трюм. Я уже был простужен, меня колотил озноб, словно начинался грипп. С собой я взял длинный желтый блокнот и карандаши. На этот раз не стал раздеваться, как раньше. Я остался в одежде, потому что уже был простужен. Лег на толстую доску, взял в руки блокнот и начал думать.

Это был уже не я. Это Кунта Кинте лежал на полке корабля «Лорд Лигоньер». Корабль вышел из устья реки Гамбия 5 июля 1767 года. В пути он пробыл два месяца, три недели, два дня. Корабль прибыл в Аннаполис, штат Мэриленд. И Кунта Кинте лежал в трюме. А рядом с ним лежали те, кого он знал. О чем он думал?

Что могли бы сказать эти люди? И когда они пришли ко мне в темноте, я начал писать. Знаете, порой начинаешь писать крупными, неровными буквами на чем угодно…

Так я поступал каждую ночь – все восемь ночей. От Либерии до Флориды. Сойдя с корабля во Флориде, я поспешил в огромный аэропорт Майами. Приехал туда в час ночи, с трудом дождался самолета. Прилетел в Сан-Франциско. Побывал у доктора – его фамилия Кимбро. Он осмотрел меня, прописал лекарства и все такое, всякие антибиотики…

А потом я сел за стол со всеми своими длинными желтыми блокнотами и расшифровал записи. Вот так я начал писать ту часть, которая вошла в книгу «Корни»: те главы, в которых Кунта Кинте пересекал океан на корабле работорговцев. Это был самый эмоциональный момент работы над этой книгой. И мы снова вернулись сюда, в Reader’s Digest, в то утро, когда я встретился с редакторами и они сказали, что верят в меня и мой проект и выделят на это деньги. Спасибо вам!

Благодарность

Я глубоко признателен всем, кто помогал мне в работе над «Корнями». Вас так много, что в книге не хватит страниц, чтобы перечислить всех. Но были те, чья помощь оказалась самой ценной.

Джордж Симс, мой давний друг по Хеннингу, штат Теннесси, выдающийся исследователь, часто путешествовал вместе со мной и делил все физические и эмоциональные тяготы странствий. По моей просьбе он изучил сотни и тысячи документов – преимущественно в Библиотеке Конгресса и Национальном архиве – и собрал исторический и культурный материал, который я вплел в жизнь героев моей книги.

Мюррей Фишер был моим редактором в журнале Playboy на протяжении многих лет. Именно к нему я обратился, заплутав в непроходимом лабиринте собранного материала. Когда мы определили порядок глав, настала очередь сюжета, и в этом он тоже оказал мне огромную помощь. А когда мы подошли к заключительному этапу, он даже набросал некоторые сцены. Только благодаря его блестящим редакторским способностям «Корни» получили более или менее разумный объем.

Африканский раздел этой книги появился только благодаря щедрости миссис Де Витт Уоллес и редакторов Reader’s Digest. Все они не жалели времени и поддерживали мое страстное желание найти документальные подтверждения устной истории семьи моей матери. А сделать это можно было только в Африке, где начинается история всех чернокожих американцев.

Эта книга никогда не появилась бы во всей своей полноте без помощи библиотекарей и архивистов пятидесяти семи хранилищ на трех континентах. Если ваш пыл исследователя заражает библиотекаря или архивиста, он сделает все, чтобы помочь вам в поисках.

Я многим обязан Полу Р. Рейнольдсу, истинному магистру корпуса литературных агентов, клиентом которого имею счастье быть, а также старшим редакторам издательства Doubleday, Лайзе Дрю и Кену Маккормику. Все они терпеливо выслушивали мои стенания и поддерживали меня в течение долгих лет работы над «Корнями».

И наконец, я бесконечно признателен африканским сказителям. В Африке совершенно справедливо говорят, что, смерть сказителя можно сравнить с сожжением огромной библиотеки. Сказители символизируют историю человечества, берущую начало так давно и так далеко, тогда, когда письменности еще не существовало. Когда воспоминания и рассказы старейшин были единственным способом сохранить и передать историю… Благодаря этому сегодня нам известно, кто мы такие.

* * *

Примечания

1

Духовный лидер в деревнях народа мандинго (Здесь и далее прим. ред.).

2

Чаша, сделанная из высушенной тыквы.

3

Музыкант.

4

Ударный музыкальный инструмент, разновидность барабана.

5

Учитель.

6

Лет.

7

Участок земли, надел.

8

Месяцев.

9

Кафо – возрастные группы в племени мандинго. К первому кафо относятся дети в возрасте до 5 лет, ко второму кафо – от 5 до 10 лет, и т. д.

10

Лимонное сорго, или лемонграсс – высокое многолетнее травянистое растение, в странах Африки часто используется как приправа к чаю.

11

Мусульманский праведник, паломник.

12

Белый человек.

13

Пастбище.

14

Охотник.

15

Сухой и пыльный западноафриканский пассат. Он дует из Сахары по направлению к Гвинейскому заливу в период с конца ноября по начало марта.

16

Трава.

17

Половой член.

18

Обрезание крайней плоти.

19

Мудрец.

20

От horse – лошадь.

21

Pumpkin – тыква.

22

Good morning – доброе утро.

23

Иисус Навин сражался в битве при Иерихоне! Иерихон! Иерихон! И стены рухнули!

24

Иаков.

Content

Алекс Хейли
Корни

Посвящение

Комета Хейли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Алекс Хейли (1921–1992). Биография

Алекс Хейли о работе над книгой «Корни»

Благодарность

Примечания