Сесилия Ахерн

Женщина, у которой выросли крылья

© 2018 Cecelia Ahern

Фотография автора на обложке © Matthew Thompson Photography

© Ересько К., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Всем женщинам, которые…

Я женщина, услышь мой крик[1]…

1

Женщина, которая медленно исчезала

Постучав, медсестра Рада входит и аккуратно закрывает за собой дверь.

– Я здесь, – тихо говорит она.

Рада оглядывает палату, пытаясь определить, откуда раздается голос.

– Я здесь, я здесь, я здесь, я здесь, – твердит голос, пока медсестра шарит взглядом по всем углам.

Где-то возле окна… Взгляд ее упирается в белые разводы на стекле – это дождем за три дня размыло птичий помет. Нет, надо ниже и правее.

Она тихо вздыхает, сидя на подоконнике. Окно выходит на университетский городок. Она легла в университетскую клинику, надеясь, что ее здесь вылечат. Как бы не так! Шесть месяцев она провела здесь в качестве лабораторной крысы. Все эти ученые доктора только зря измучили ее, искололи и истыкали, в напрасных попытках выяснить, что с ней не так и что с этим делать.

У нее нашли редкое генетическое расстройство, которое провоцирует прозрачность хромосом. Нельзя сказать, что они разрушались, мутировали или еще что-нибудь – функции ее органов были в полном порядке, все анализы показывали норму, она просто становилась невидимой.

Это происходило постепенно, вначале едва заметно. «Ой, простите, я вас не видел», – то и дело приходилось слышать ей, когда ее толкали, об нее спотыкались или наступали ей на ноги. Она не обращала внимания, потому что давно привыкла к таким вещам.

Все ее тело исчезало равномерно. Не то чтобы у нее вдруг не стало руки, пальца или уха, нет, она вся целиком словно растворялась в воздухе, трепетала, как жаркая дымка над хайвеем – этакая нерезко очерченная форма с дрожащей серединой. Если только приглядеться, то можно было ее рассмотреть – в зависимости от фона и окружения, причем чем больше предметов находилось в комнате и чем ярче была обстановка, тем заметнее она казалась. Возле белой стены она была практически невидимой. Для дома она выбирала обои с ярким рисунком и цветную обивку для мебели – на таком фоне ее фигура маячила в виде размытого пятна, вынуждая людей напрягать зрение. Так она, можно сказать, боролась за существование.

Ученые и врачи на протяжении многих месяцев исследовали ее феномен, журналисты брали у нее интервью, фотографы так и этак колдовали с освещением, чтобы запечатлеть ее на фотографии. Но ей ничего не помогало. Некоторые из них были очень милы, однако как бы хорошо окружающие к ней ни относились, по мере усугубления ее состояния их симпатия сменялась банальным любопытством. Она таяла на глазах, и никто на свете, даже самые лучшие специалисты, не знали почему.

– Вам письмо, – сказала Рада, нарушая ее мысли.

– Спасибо. Положите на кровать.

– Мне кажется, вам захочется прочитать это прямо сейчас, – продолжает Рада.

Вот как? Интересно. Она встряхивается и снова, как учили, тихо шелестит:

– Я здесь, я здесь, я здесь… – Рада подходит на голос и протягивает в воздух руку с хрустящим конвертом.

– Спасибо, – благодарит она и берет конверт. Бумага цвета пепельная роза – как приглашение на день рождения в ее детстве. Она даже чувствует что-то вроде нетерпения, хотя в детстве ее почти никуда не приглашали.

Она была тихим, незаметным ребенком, из тех, что сливаются с пейзажем как хамелеоны. Только у нее это выходило против воли. Наоборот, она изо всех сил старалась быть замеченной, но чем больше старалась, тем меньше на нее обращали внимание. Чрезмерное старание понравиться отвращает – как она под конец поняла. Так или иначе, она не была из компанейских детей, для кого вечеринки или шатание с друзьями – обычное дело. Ей приходилось чуть ли не навязываться, хватать прохожих за рукав и кричать: «Посмотрите на меня!» Надо было стучать им в спины и махать руками у них под носом, чтобы они обратили внимание. Она не претендовала на исключительность, она хотела быть… как все.

Она слышала, что детство называют золотой порой, но сама считала это преувеличением. Шрамы ее детства остались с ней на всю жизнь. Ее считали робкой, но, будь у нее хоть малейшая возможность доказать, что это не так, она бы ее не упустила. Но шанса так и не представилось. У нее не было друга, чтобы помочь ей раскрыться, ей не с кем было даже поговорить. И она черпала силы в своем одиночестве, одиночество было ее зоной комфорта. Ее психотерапевт часто возвращается к этому вопросу, считая, что это поворотный момент, точка отсчета, после которой ее тело начало исчезать. Одиночество в детстве, чувство отверженности.

Она не замужем, и детей у нее нет. Не то чтобы она не хотела, просто так получилось.

Она не упивается жалостью к себе, она знает, что сама ответственна за свою судьбу. Но в последнее время что-то изменилось. Она увлеклась самокопанием, она задумывается о том, кто она, анализирует свой образ мыслей в попытках понять, как ее угораздило. Она вспоминает, что с детства всегда стояла и наблюдала за проходящей стороной жизнью, ожидая, что и она вот-вот вольется, заживет сама. Она все время ждала понедельника, чтобы начать жить заново. Наступал понедельник, но не такой, которого она ожидала, и она ждала следующего, надеясь, что он-то будет другой. Что ж, теперь точно все по-другому.

Исчезать физически не больно – эмоционально это гораздо сложнее вынести.

Три года назад, когда она начала реально растворяться в воздухе, ей то и дело говорили: «Я тебя не видел». Или: «Я не заметил, как ты проскочила». И чем дальше, тем хуже, и это тревожило ее. Во время беседы коллеги, бывало, прерывались, чтобы повторить ей все с самого начала, будто она только что подошла, хотя она все время была рядом. Ей надоело напоминать им. Она стала ярче одеваться, покрасила волосы, говорила громко, вступала в дискуссии, нарочно топала, когда ходила, – шла на все, дабы выделиться. Ей хотелось брать людей за головы и насильно поворачивать к себе – лишь бы ее заметили, посмотрели ей в глаза. Впору было закричать: посмотрите же на меня! Ее то и дело игнорировали возле барных стоек, в очередях, повсюду.

В худшие из дней она возвращалась домой совершенно отчаявшись. Она смотрелась в зеркало, дабы убедиться, что она еще существует, и носила с собой карманное зеркало на тот случай, когда ей казалось, что она растворилась без остатка.

Она была своим злейшим врагом. Если ей улыбались, оказывали иные знаки внимания, заговаривали с ней или приглашали куда-нибудь, она вцеплялась в эту возможность зубами, становилась назойливой и навязчивой. Стараясь удержать людей, убедиться, что она им нравится, она добивалась только отвращения. Сознавая, что ведет себя, мягко говоря, странно, вины за собой она не ощущала. Она изголодалась по компании, по вниманию посторонних – не коллег и не родственников, – так что, когда ей выпадал шанс полакомиться новым знакомством, она торопливо и жадно заглатывала его большими кусками, потому что не знала, долго ли придется ждать следующего. Не сразу она догадалась, что навязчивость отпугивает людей и мешает продолжению отношений.

Она выросла в Бостоне и переехала в Нью-Йорк. Она думала, что город в восемь миллионов жителей – это идеальное место, чтобы завести друзей, найти любовь, начать новую жизнь. Но оказалось, что чем больше людей вокруг, тем более одинокой она себя чувствует, потому что среди чужих одиночество усиливается.

Она работает в KPMG. Это международная финансовая компания со 150 тысячами сотрудников в 156 странах. Ее офисное здание находится на Парк-авеню, где у нее почти три тысячи коллег, которые плохо ее видят. Психоаналитики разобрали ее детство по кирпичикам, стараясь отыскать причину. Она была единственным обожаемым ребенком эксцентричных родителей. Ее отец-композитор и мать-скрипачка познакомились на концерте Бостонского симфонического оркестра на музыкальном фестивале в Танглвуде летом 1959 года. В раннем детстве она объездила с ними весь мир. Она была центром их вселенной. Они водили ее в театры, музеи, на балет, оперу, брали с собой в гости к друзьям-артистам. Там она бывала самая младшая, но никто не обращался с ней покровительственно, свысока, и взрослые при ней могли обсуждать любые вопросы. Она все видела и слышала.

Она знала, что ее любят и обожают. Она чувствовала это. Ее хвалили. В компании родителей и их друзей она расцветала – в их компании, где она была дома. Но в собственной жизни все оказалось сложнее. Заводить собственные знакомства вне этого мира было не так просто. В школе, в колледже, на работе, в жизни общение у нее не ладилось.

Родители обвиняли себя. Говорили, что надо было раньше поощрять ее к самостоятельности и воспитывать, как воспитывают всех обычных детей – укладывать в восемь вечера и поднимать в семь утра, а не таскать по театрам и богемным вечеринкам за полночь. Напрасно они брали ее с собой на гастроли, напрасно она простаивала ночи напролет в очередях за билетами в Карнеги-холл вместо того, чтобы ездить со сверстниками в летние лагеря. Когда она говорила им, что никогда ей не было так хорошо, как в те дни и ночи, что она проводила среди их друзей, они только тревожно переглядывались. Это все их вина. Они вырастили ее такой.

Иногда ей и впрямь хотелось стать невидимкой. Ей едва исполнилось тридцать восемь, когда у нее наступила менопауза. Перемены в организме сводили ее с ума. За ночь приходилось по два раза менять мокрые, пропотевшие насквозь простыни. Припадки гнева чередовались с приступами отчаяния. Ей никого не хотелось видеть. Некоторые привычные ткани стали раздражать кожу, и ей казалось, что это вызывает приливы жара и, в свою очередь, слезливость, нервозность и тому подобные прелести. За два года она набрала девять килограммов. Что бы из одежды она ни покупала, ей не подходило либо по размеру, либо по фасону или цвету. Ей было неловко в собственной коже, особенно когда приходилось выступать на собраниях перед коллегами-мужчинами, что прежде ей даже нравилось. Каждый мужчина, казалось, знает, каждый из присутствующих видит, как полыхают ее красная шея и потное лицо, а одежда вдруг облепляет кожу посреди презентации или делового обеда. Она не хотела, чтобы на нее смотрели. Ей хотелось исчезнуть.

Иногда по вечерам она видит красивые молодые тела в коротких платьицах, на высоченных шпильках, извивающиеся на танцполе под песни, которые она знает наизусть и может подпеть с любого места, потому что она все еще живет на этой неблагосклонной планете. Ровесники-мужчины, конечно, пожирают глазами этих девиц, а на нее, как обычно, не обращают внимания.

И поскольку она пока здесь, она чего-нибудь да стоит и ей есть что предложить миру, хотя, может быть, она и неправа.

«Прозрачная женщина» и «Исчезающая женщина» – так прозвали ее журналисты. Она стала мировой знаменитостью. Эксперты со всех концов земли стремятся сюда, чтобы изучить ее тело и мозг, но никому из них пока не удалось разгадать ее загадку – несмотря на сотни ученых статей, награды и аплодисменты в их честь.

За шесть месяцев, проведенных в клинике, от нее осталась одна призрачная тень. Силы ее на исходе. Она знает, что помочь ей почти невозможно. Каждый новый эксперт прибывает, полный воодушевления, и уезжает поникший и сраженный, и всякий раз, наблюдая гибель очередной надежды, она чувствует, как ее собственная стремится к нулю.

– Вы не хотите открыть? – спрашивает Рада.

Она подходит к кровати и садится.

– Отчего вам так не терпится?

Она часто получает почту – не меньше дюжины писем в неделю. Кто ей только не пишет – спецы, предлагающие помощь за деньги, разные психи и религиозные фанатики, желающие совершить над ней обряд изгнания дьявола, извращенцы, которые хотят пощекотать с невидимой женщиной свою больную чувственность.

Хотя, надо признать, конверт необычно приятен на вид и на ощупь – и в этом есть что-то обнадеживающее, утешительное. Ее имя написано четкими каллиграфическими буквами…

– Я уже видела такие конверты, – говорит Рада, возбужденно хватая ее за руку.

Она аккуратно вскрывает конверт и достает короткое послание, написанное от руки на бумаге цвета пепельной розы.

– Профессор Элизабет Монтгомери! – хором восклицают они.

– Я так и знала, – говорит Рада, снова сжимая ей руку.

– Я здесь, я здесь, я здесь, – повторяет она, пока команда медиков сопровождает ее из палаты в машину, которую прислала за ней доктор Монтгомери. Неизвестно, что ее там ждет. Помимо Рады проводить ее пришли еще несколько медсестер, сроднившихся с ней за полгода. Некоторые, впрочем, не пришли – в знак протеста против ее отъезда на лечение к доктору Монтгомери – и это после того, как они пеклись о ней как о родной целых шесть месяцев.

– Я в машине, – тихо говорит она, и дверь закрывается.

На подъезде к местечку Провинстаун, что на мысе Код, ее страхи и сомнения исчезают – она вдруг чувствует, что все будет хорошо. Особенно когда она видит доктора Монтгомери, которая ждет ее у дверей своей клиники, некогда бывшей заброшенным маяком. Теперь же это огромный символ надежды.

Водитель открывает дверь, и она выходит.

– Я здесь, я здесь, я здесь, – твердит она, поднимаясь наверх по тропинке.

– Что вы такое говорите? – удивляется доктор Монтгомери, поприветствовав ее.

– Меня так научили в больнице, – робко отвечает она, – чтобы люди знали, где я.

– Нет, у меня так не говорят, – раздражается доктор.

Сначала она огорчается, потому что она ухитрилась опозориться, едва выйдя из машины, и ее отчитали, но это быстро проходит, потому что профессор Монтгомери смотрит ей прямо в глаза, покрывает ей плечи теплым кашемировым пледом и уводит с собой в маяк. Следом водитель несет чемодан. Впервые за долгое время она встретилась с кем-то взглядом, если не считать кошки, жившей в университетском городке.

– Добро пожаловать на маяк Монтгомери-авангард, – говорит хозяйка, проводя ее в дом. – Конечно, звучит немного напыщенно, но это название сюда прикипело. Сначала я просто назвала это место «Приют для женщин Монтгомери», но вскоре передумала, потому что «приют» – уж слишком депрессивное слово, в приюте скрываются от трудностей, опасностей, неудач. В приют бегут, чтобы спрятаться, спастись, уберечься и все в таком роде. Нет, у нас тут все наоборот – мы идем вперед, мы наступаем, растем, добиваемся.

Да, верно, это то, что ей необходимо – без оглядки идти вперед.

Доктор Монтгомери приводит ее в приемную. За стойкой сидит регистратор.

– Тиана, это наша новая гостья.

Тиана, глядя ей прямо в глаза, с улыбкой протягивает ей ключ от ее комнаты.

– Добро пожаловать.

– Спасибо, – шепчет она.

Доктор Монтгомери тепло сжимает ей плечо.

– У нас много работы. Начнем прямо сейчас.

Первый сеанс проходит на застекленной веранде с видом на пляж. Свежий воздух, грохот волн, соленый запах океана, крики чаек – все это так непохоже на стерильную больницу, где она пряталась последние полгода точно в крепости. Здесь так легко дышится! Последние опасения покидают ее, и она позволяет себе расслабиться.

Элизабет Монтгомери – в свои шестьдесят шесть лет – психоаналитик блестящего ума и репутации, с двумя разводами и шестью детьми в придачу, – самая потрясающая из известных ей женщин. Доктор Монтгомери собственной персоной сидит напротив в плетеном кресле с подушками и разливает мятный чай в тонко позвякивающие чашки.

– Моя теория состоит в том, что вы сами себя довели. – Она кладет ногу на ногу. – Вы сами заставляете себя исчезать.

– Я? – чуть не вскрикивает она. Горячий гнев обжигает ее, и чувство блаженства, которому она вздумала было предаться, мигом испаряется без следа.

Профессор Монтгомери белозубо улыбается.

– Нет, вина лежит не только на вас. Здесь есть и вина общества, которое восхваляет женщину как сексуальный объект. Привлекательная внешность и молодость – таковы общественные установки по отношению к женщинам. Других женщин как бы не существует. В отличие от нас, мужчины не сталкиваются с подобным давлением.

Ее голос – тихий, но твердый, без гнева, печали, осуждения или горечи. Просто голос. Но от него по коже бегут мурашки и начинает быстро биться сердце. Он словно гипнотизирует. И это первое разумное заявление, что ей довелось услышать в последнее время в отношении себя. Это заставляет встряхнуться физически и морально.

– Представляю, как будут возмущены многие мои коллеги-мужчины, – прищелкивает языком доктор Монтгомери и делает глоток чая. – Согласиться с этим трудно. Для них. Поэтому я провожу независимое исследование. Вы не первая исчезающая женщина, с которой мне приходится иметь дело. Я консультировала не один случай, подобный вашему, но, как и те специалисты, что приезжали к вам, я поначалу блуждала в потемках. Я не сразу поняла, как лечить ваше состояние, а только со временем, когда сама стала старше.

Я постоянно пишу об этом – о том, как женщины, становясь старше, выпадают из жизни. Их больше не видно ни в кино, ни по телевидению, ни в журналах мод. И появляются они только в дневное время на каком-нибудь канале, где рекламируют лекарства или косметические средства для борьбы с возрастом. Можно подумать, с возрастом нужно бороться! Знакомо вам такое явление?

Она кивает.

– В сериалах женщины за сорок – это обычно злые завистливые ведьмы, которые вредят какому-нибудь молодому человеку или девушке. Либо какие-нибудь истерички, неспособные управлять собственной жизнью. А женские персонажи в районе пятидесяти пяти вообще отсутствуют. Будто таких людей вообще нет на свете. Когда мне самой довелось испытать на себе подобное отношение, я поняла, что женщины впитывают окружающие реалии. Мои идеи пытались выставить как феминистский бред, но какой же это бред? Это действительность как она есть. – Доктор Монтгомери потягивает чай и наблюдает за гостьей. Та, кажется, под впечатлением.

– Значит, у вас и раньше были такие, как я?

– Тиана, что выдала вам ключ в приемной, была вашей копией, когда приехала сюда два года назад.

Она молчит, переваривая информацию.

– Кого вы видели, когда приехали? – спрашивает профессор Монтгомери.

– Тиану.

– А еще?

– Вас.

– А еще?

– Больше никого…

– Оглянитесь вокруг.

Она встает и подходит к окну. Море, песок, сад… И вдруг она замечает какую-то рябь в кресле-качалке на крыльце, а возле еще одну – с длинными черными волосами, которая смотрит на море. В саду виднеется еще один призрак, что стоит на коленях и копается в цветочной клумбе. Да их полно – стоит лишь приглядеться! Разные женщины, и каждая на своей стадии исчезновения. Точно звезды на небе – присмотрись внимательнее – и увидишь. Они повсюду. По приезде она прошла мимо и не заметила.

– Женщины должны замечать других женщин, – говорит профессор Монтгомери, – если мы сами не видим ни себя, ни друг друга, то чего ждать от остальных?

Она настолько захвачена теорией, что не может подобрать слов, чтобы выразить изумление. Но они есть, только бурлят внутри. Их вызвала к жизни профессор Монтгомери.

– Вы верите общественным установкам, согласно которым вы неважны, вы никто, вас нет. Вы позволили им просочиться сквозь ваши поры, грызть вас изнутри. Вы сами внушаете себе, что вы никто, и верите этому.

Она только хлопает глазами.

– И что же вы должны сделать? – Профессор, грея руки о свою теплую чашку, впивается в гостью взглядом, будто передает ей в мозг свои мысли, посылает сигналы, информацию.

– Я должна верить, что снова появлюсь, – хрипит она, словно молчала целую вечность, и закашливается.

– А еще что?

– Я должна верить в себя.

– И общество нам твердит, чтобы мы верили в себя, – снисходительно замечает профессор. – Пустые слова, дешевые истины. Чему именно вы должны верить?

Она задумывается. Эту женщину не проведешь, правильного ответа ей недостаточно. Так чему же ей хочется верить?

– Надо верить в собственную необходимость, важность, ценность, значительность. – Она рассматривает свою чашку. – Сексуальность. – Она медленно делает глубокий вдох и выдох, набираясь уверенности. – Я достойна самого лучшего. У меня есть потенциал, возможности, я способна принимать новые вызовы. Я могу приносить пользу. Я интересна. Я не должна ставить на себе крест. Надо верить, что люди знают, что я здесь. – На последних словах ее голос срывается.

Профессор Монтгомери ставит чашку на стол и берет ее руки в свои.

– Я знаю, что вы здесь. Я вас вижу.

Она улыбается сквозь слезы, настолько благодарная за эти слова, что и в самом деле им верит. И знает, что она выздоровеет. Надо только работать и прислушиваться к своему сердцу.

2

Женщина, которую держали на полке

Это началось вскоре после первого свидания, когда все в их отношениях еще сверкало и блестело новизной. В тот день она раньше закончила и помчалась к своему новому любовнику. Ей не терпелось снова увидеть его, и время тянулось страшно долго. Когда она пришла, Рональд стучал молотком в гостиной.

– Что ты делаешь? – рассмеялась она, увидев его сосредоточенное потное лицо в клубах пыли. Ах, какой он решительный и самостоятельный! Таким он нравился ей даже больше.

– Вешаю для тебя полку. – Он мельком взглянул на нее и продолжал работать.

– Полку?

Он стукнул еще пару раз, выравнивая край полки.

– То есть ты предлагаешь мне переехать к тебе? – с бьющимся сердцем весело уточнила она. – Тогда мне нужен шкаф, а не полка.

– Да, конечно, я хочу, чтобы ты переехала ко мне, и немедленно. Я хочу, чтобы ты бросила работу и сидела на этой полке. И чтобы все смотрели на тебя и восхищались. Пусть видят тебя так, как вижу я. Пусть знают, что ты самая красивая женщина на свете. Тебе не придется ничего делать, совсем ничего. Просто сиди на полке и будь любима.

Слыша такие слова, невозможно было не расчувствоваться и не прослезиться. Днем позже она уже сидела высоко на полке, в нише справа от камина. Так, на полке, она познакомилась с семьей и друзьями Рональда. Они встали полукругом, держа в руках бокалы, и любовались ею, ведь перед ними было чудо, новая большая любовь Рональда. Потом они перешли в соседнюю комнату – столовую – и сели за большой стол, и пусть она не всех видела, зато слышала хорошо и могла участвовать в разговоре. Она ощущала, что среди близких Рональда ей отведено более высокое место – друзья обожают ее и лелеют, мать боготворит, а его бывшие завидуют. Рональд с гордостью поднимал к ней свой лучистый и красноречивый взгляд, без слов говорящий: моя. Юная и соблазнительная, она вся сияла, сидя на полке рядом со шкафчиком, где он держал свои спортивные трофеи – давние футбольные кубки и более поздние награды за победы в соревнованиях по гольфу. А еще выше помещалась засушенная форель на деревянном блюде с медной табличкой. Это был самый крупный экземпляр из тех, что ему удалось поймать во время рыбалки с отцом и братом. Форель он передвинул, чтобы повесить для нее полку, отчего его приятели проникались к ней еще большим уважением. Гости покидали их дом, зная, что о ней здесь заботятся, ее здесь холят, боготворят и – важнее всего – любят.

На свете для Рональда не было ничего важнее. Его жизнь вращалась вокруг нее и ее положения в доме. Он ублажал ее, сдувал с нее пылинки. Ему хотелось видеть ее на полке постоянно. Единственное, что могло сравниться с ней по значимости, был Пыльный День, когда он устраивал досмотр всем своим трофеям – доставал их, протирал, наводил лоск, конечно, снимал и ее с полки. Он клал ее на диван, и они занимались любовью. После чего, сверкая и блестя, как новая, она бодро взбиралась обратно на полку.

Когда они поженились, она бросила работу. Детей она нянчила, сидя на полке. На полке она баюкала их ночами напролет, позже наблюдала сверху, как они играют на ковре и в манеже, и слушала их лепет. Рональду не нравилось, когда она покидает свое место, он нанимал нянек, чтобы она могла постоянно украшать полку, которую он для нее прибил. Он боялся, как бы дети не присвоили ее, нарушив тем самым гармонию их особых отношений. Ей доводилось слышать о парах, которые разбежались после рождения детей, потому что мужья чувствовали себя лишними при младенце. Она не хотела, чтобы их постигла та же участь, она хотела быть рядом, чтобы ее обожали. Полка была ее местом. Она любила всех свысока и, благодаря занимаемому ею положению, домочадцы всегда смотрели на нее снизу вверх. Лишь позже, когда дети выросли и разъехались – а к тому времени она уже двадцать лет просидела на полке, она ощутила одиночество. Внезапно, точно будильник зазвенел.

Началось все с телевизора, точнее, с положения экрана. Экран был повернут в другую сторону, и она не видела, что там идет. Раньше ее это не беспокоило, ей довольно было видеть лица детей, отражающие происходящее на экране. Но теперь диван, где они обычно сидели, пустовал, в комнате стояла тишина, и ей захотелось чем-то занять себя, отвлечься. Захотелось общения. Рональд купил новый телевизор с плоским экраном и повесил его на стену. Экран у этого телевизора не поворачивался. И телевизор исчез из виду, как исчезли из виду дети.

Рональд обещал перевесить, чтобы ей было видно, но забыл. А еще гости. Теперь он приглашал гостей, не предупредив ее. Эти сборища проходили без ее участия. Незнакомые люди вертелись вокруг, женщины, не вызывающие доверия, в ее собственном доме, у нее под носом. Она наблюдала со своей полки, как внизу течет его жизнь, как будто ее нет в комнате или она посторонняя. За ее улыбкой крылась растерянность. Она пыталась вмешаться, присоединиться, но гости не слышали ее издалека, им надоедало задирать головы, чтобы посмотреть на нее, и повышать голос. Им было не до нее. Он забывал наполнить ей бокал, представить ее, подойти к ней. Он вообще словно забыл о ней.

А потом он сделал пристройку. Он работал целый месяц, а когда закончил, кухня вдруг переместилась к ним на задний двор, а заодно и все вечеринки с гостями. Гостиная, где стоял телевизор, бывшая раньше официальным центром их дома, теперь потеряла свою значительность и превратилась в маленькую уютную пещерку. А она дошла до точки.

– Рональд, – обратилась она к нему однажды в субботу вечером, когда он сидел на диване и смотрел невидимый для нее телевизор. Целый день она была одна, пока он пропадал на поле для гольфа.

В ответ он что-то пробормотал, не отрываясь от экрана.

– Здесь неудобно как-то, – с дрожью в голосе продолжала она, чувствуя тяжесть в груди. – Когда ты меня посадил сюда, ты хотел, чтобы все мною любовались, чтобы я была центром внимания, но теперь… теперь все происходит внизу, без меня. Мне так одиноко. – Но она не может произнести эти слова вслух, не может их выговорить. Даже подумать об этом ей жутко. Ей нравится ее полка, такая удобная, это ее место, она всегда там сидела, там ей и следует оставаться. Он избавил ее от всех забот и тревог. Позаботился обо всем, ради нее.

– Дать тебе другую подушку? – спрашивает Рональд, потом берет одну с дивана и швыряет ей.

Она рассматривает подушку у себя в руках с тяжело и болезненно стучащим внутри сердцем. Рональд в удивлении встает.

– Я куплю тебе новую, побольше, – говорит он, приглушая звук телевизора.

– Мне не нужна новая, – тихо возражает она, не веря собственным ушам – она ведь любит такие вещи. Он либо не слышит, либо не хочет слышать.

– Скоро вернусь, пока.

Она в шоке смотрит, как закрывается за ним дверь, слушает урчание мотора. Это началось давно, много лет назад, но доходит до нее только сейчас. Настал наконец момент истины. Припоминая разом все тревожные звоночки, она едва не падает с полки. Рональд поместил ее сюда, свою любимую, обожаемую женщину, о которой хотел заботиться напоказ, а теперь, когда все ее увидели, выразили восхищение, поздравили его с его победой, теперь она ему не интересна. Она теперь нечто вроде мебели. Украшает полку, как и прочие его трофеи. Эту победу давно отпраздновали. Она уж и не помнит, когда он в последний раз смахивал с нее пыль. А когда снимал ее отсюда? Она занимает полку в качестве продолжения самого Рональда, но что она без него?

Она долго сидит, оцепенев. И как она раньше об этом не задумывалась? Надо подвигаться, размять мышцы. Ей нужно место для роста. Не стоит обвинять Рональда в том, что произошло, она сама когда-то взобралась на эту полку, движимая эгоизмом. Она жаждала внимания, ей хотелось, чтобы ее хвалили, восторгались ею и завидовали. Ей нравилось, что она новая, единственная, боготворимая. Что она принадлежит ему. Ну и дура же она была! Нет, не потому, что это зазорно, а потому, что ей не хотелось большего.

От потрясения она роняет мягкую подушку, которую сжимала в руках. Подушка падает на плюшевый ковер с мягким шлепком – пуф! Она долго сидит и таращится на подушку, выпавшую из рук, пока ее не настигает очередное прозрение.

Она ведь может уйти отсюда, спуститься вниз! Признаться, она всегда могла это сделать, но ей казалось, что тут ее место, что ей суждено сидеть здесь. Никто не бросает свое место, иначе можно потерять его. Какой ужас! Она начинает учащенно дышать, заглатывает пыль, хрипит и кашляет.

Но нет, она здесь не для того, чтобы собирать пыль. Она осторожно начинает спускаться. Ставит одну ногу на спинку кресла, где, бывало, сиживал Рональд, держа ее ноги в своих руках. Она тянется к стене, ища опоры, и пальцы ее цепляют сушеную форель. Нога в гладком чулке скользит по ручке кресла, и она непроизвольно хватает рыбину, срывая ее со стены, поскольку форель, как оказалось, держится на одном гвозде. Какое легкомыслие! Ее мужу следовало надежнее укрепить столь ценный трофей. Эта мысль вызывает у нее улыбку. Итак, она падает в кресло, а сорванная с гвоздя форель крушит стеклянный шкафчик внизу, где выставлены спортивные награды, и тот с грохотом и звоном обрушивается на пол. Затем наступает тишина.

Она нервно хихикает.

Потом осторожно, медленно, опускает ноги вниз и встает, хрустя затекшими суставами, на ковер, который она так долго рассматривала сверху, такой знакомый на вид и незнакомый на ощупь. Она шевелит пальцами в мягком ворсе, топчет толстый плюш, точно хочет укорениться среди этих новых для себя ощущений. Она оглядывает комнату, которая кажется ей совершенно чужой при взгляде с другой точки, и понимает, что для начала необходимо здесь кое-что изменить.

Вернувшись из паба, Рональд застает ее за работой. На полу, среди осколков стекла, валяются его спортивные трофеи. Бурая форель таращит из кучи мусора мертвый глаз.

– Там такая пылища, – тяжко переводя дух, объясняет она и снова с размаху бьет клюшкой для гольфа по деревянной полке.

Полка трещит. Она пригибается, он в страхе приседает на корточки, прячась от разлетающихся во все стороны щепок.

Видя его испуганное лицо, прижатые к голове руки, она не может удержаться от смеха.

– Знаешь, у моей матери в гардеробе была куча шикарных сумочек, и для каждой чехол, предохраняющий от пыли – так она над ними тряслась. Ей было жаль носить свои сумки просто так, она все ждала особого случая. Так и не дождалась до самой смерти. Все выходы в свет были для нее недостаточно особые. Она, бывало, пеняла мне, что я не ценю вещи. И будь она сейчас здесь, я бы сказала ей, что она была неправа. Запасать – не значит ценить. Вещи нужно использовать, реализуя их ценность, а не держать взаперти.

Рональд молча открывает и закрывает рот, точно сушеная форель, что лежит на полу среди обломков.

– Итак, – объявляет она, снова ударяя клюшкой в стену, – я остаюсь здесь!

Вот и весь рассказ.

3

Женщина, у которой выросли крылья

Врач сказал, что это гормональное, как волоски, что порой появляются у нее на подбородке после рождения детей. Дело в том, что с некоторых пор ее позвоночник стал походить на ствол дерева, потому что позвонки в одном месте увеличились и торчат из спины под натянувшейся кожей точно ветви. Врач посылал ее на рентген и исследование плотности костной ткани, пугая остеопорозом, но она отказалась. Она не чувствует болезненной слабости, наоборот – в ее теле пребывает сила, крепнут спина и плечи. Когда они одни, мужу нравится водить пальцем по ее спине, щупая выпирающие кости. Она раздевается догола и рассматривает себя в зеркале. Со стороны кажется, что у нее растет горб, и, когда бы не распирающая тело неведомая мощь и не просторный хиджаб, что надежно скрывает загадочный вырост на ее плечах, впору было бы испугаться и носу не казать за порог.

Они недавно в этой чужой стране. Возле школы мамаши всегда исподтишка рассматривают ее, пока они с детьми проходят мимо, хотя и пытаются скрывать свое любопытство. Эти ежедневные проходы сквозь толпу для нее настоящее испытание. При виде школьных ворот она невольно стискивает руки детей и прибавляет шагу. Она идет не дыша, почти бежит, опустив голову и пряча глаза. Изредка ей в спину отпустят комментарий, но люди в этом гостеприимном городе гордятся своей вежливостью и образованностью, истинное их отношение понятно из ощущения, которое витает в воздухе. Не обязательно говорить, чтобы запугать. Она выживает среди многозначительного молчания, кожей чувствуя косые взгляды, а город, между тем, проводит скрытую работу, готовит новые правила и ограничения для чужаков вроде нее, которые и выглядят не так и ведут себя иначе, чем принято здесь. А эти добротные школьные ворота – они защищают детей. Матери похожи на мощный пчелиный рой, зорко охраняющий малышей. Если бы они знали, как много у них с ней общего.

И пусть не сами матери корпят над законами, что призваны осложнить жизнь ей и ее семье, но такие, как они. Их мужья и любовники. После партии в теннис, прохладного душа и чашечки кофе они идут в кабинеты, чтобы принять решения, запрещающие беженцам и иммигрантам приезжать в их страну. Этакие добряки, любители капучино и тенниса, завсегдатаи благотворительных завтраков, которым больше дела до книжных ярмарок и распродаж выпечки, чем до человеческой порядочности. Они настолько хорошо начитанны, что при виде иммигранта вторжение пришельцев из фантастического романа начинает казаться им реальностью и внутри зажигается красный сигнал тревоги.

Она чувствует на себе взгляд сына. Ее мальчик – дитя войны, как зовут его в семье. Он родился в военное время, когда вся жизнь пошла прахом: рухнуло материальное благополучие, мораль, общественные связи. Он живет в постоянном страхе, напряженно ожидая чего-то ужасного, подвоха от судьбы на каждом углу, подлости со стороны любого встречного. Он всегда настороже, он не умеет расслабляться и по-детски радоваться жизни. Она улыбается, чтобы ее тревога не передалась ему через их соприкасающиеся руки.

Это повторяется изо дня в день – утром и еще раз, когда она приходит забрать детей после уроков. Ее трясет от волнения, и сын не может не чувствовать это. И когда ее оскорбляют в супермаркете или когда ее муж – высококвалифицированный инженер – пытается вежливо убеждать, что он способен на большее, чем подметание полов и другая черная работа, за которую он берется, чтобы они могли выжить. Однажды до нее доходит слух, что мечети в Канаде неправильно построены относительно Мекки, что они смещены на несколько градусов. Она, мягко говоря, потрясена. Но у нее есть теория, что земная ось смещена тоже. Если бы она могла, она бы полетела в космос исправить угол ее наклона, чтобы Земля вращалась правильно.

Ее бесит, что муж благодарен за все, что они получают. Почему они должны быть признательны за то, что они зарабатывают тяжелым трудом? Будто они голуби, клюющие крошки, которые бросают им прохожие.

Они с детьми поворачивают за угол – и вот она, школа. Она сосредоточивается, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль в спине. Спину ломило всю ночь, и даже массаж, который делал ей муж, не помог. Когда он уснул, она легла на пол, чтобы не тревожить его. В спине тянет и стреляет постоянно, но особенно когда она злится, когда от злости ей хочется схватить мир за шкирку и как следует его встряхнуть.

Однажды муж заставил ее пойти к врачу насчет спины. Она напрасно выбросила кучу денег за первое посещение и решила больше не ходить. Нужно беречь каждый цент – вдруг случится что-то серьезное. Кроме того, пульсирующая боль и ломота напоминают ощущения во время беременности. Это не болезнь, а жизнь, растущая внутри. Только в этот раз новая жизнь в ее теле – ее собственная.

Она пробует распрямить плечи, но тяжесть в спине заставляет ее снова согнуться. Они уже у самых ворот. Вокруг кучки мамаш – чешут языками. Две или три поворачиваются, здороваются. Есть такие, кто просто пробегает мимо, не обращая на нее внимания, занятые своими мыслями, – у них плотный график, планы, им надо успеть догнать самих себя. Они безобидные. В отличие от тех, кто сбивается в кучу. Вот группка теннисисток. Эти хуже всего. На них белые короткие юбки поверх спортивных легинсов, на плечах спортивные сумки. Ткань трещит по швам на пышных задах – сжатая плоть пытается найти выход.

Одна, посмотрев на нее, беззвучно шевелит губами, как страдающая ксенофобией чревовещательница. За ней другая, третья. Шепот, взгляды. Такова реальность ее опрокинутой жизни. За ней постоянно подсматривают. Она издалека, она чужая и этому уже не помочь. Она подозрительна, потому что не хочет быть похожей на них, быть одной из них.

Сегодня они припозднились, и она злится на себя. Не оттого, что дети пропустят начало урока, а потому, что они пришли в самое опасное время – родительницы как раз развели детей по классам и столпились у ворот. Обсуждают что-то, планируют детские праздники, вечеринки, куда ее детей не пригласят. Они стоят на дороге, и, чтобы пройти стороной, придется пробираться по узкой тропке гуськом вдоль стены, отирая другим боком грязные машины, стоящие на парковке. Конечно, можно пройти напрямик через их толпу, что означает привлечь внимание, здороваться, разговаривать.

Она злится на себя за нерешительность, за свой страх перед кучкой этих глупых куриц. Не для этого она бежала от войны, не успев ничего взять с собой, бросив дома все и всех, кто был ей дорог. Они прыгнули ночью в забитую людьми лодку в чем были. Всю дорогу она прижимала к себе дрожащих от ужаса детей, не зная, доберутся ли они до берега. Вокруг было темно и тихо, только морская вода бурлила у ног.

Но это еще не все. Потом они долго томились в душном транспортном контейнере, где толком не было ни света, ни еды, но было зловонное отхожее место в углу. Сердце ее изнывало от тоски. Она боялась, что она разрушила жизнь своих детей, собственными руками вырыла им могилу. Словом, не для того она прошла через весь этот кошмар, чтобы останавливаться на полпути.

Пульсация в спине усиливается. Боль поднимается от копчика до самых плеч. Мощные волны боли, как родовые схватки, – каждый приступ все сильнее, но чередуется со странным облегчением.

Когда она подходит, женщины умолкают и поворачиваются к ней. Они стоят у нее на пути, придется просить их посторониться. Ее затруднение хоть и по-детски глупое, но реальное, тем паче что от боли она не может говорить. Кровь бросается ей в голову, сердце бешено стучит в ушах. Кожа на спине туго натягивается. У нее чувство, что ее порвет как при родах. И поэтому она знает, что грядет новая жизнь. Она поднимает голову, выпрямляется и бесстрашно смотрит им в глаза. Она чувствует в себе гигантскую силу, огромную внутреннюю свободу, чего этим женщинам не понять. Ведь никто не грозил отнять у них свободу, они не знают войны и как легко война превращает людей в зомби, а их разум в тюремную камеру, так что свобода становится дразнящей фантазией.

Теперь она чувствует, что не только кожа, но и ее черная абайя на спине туго натянулась. Потом раздается треск ткани, и воздух холодит ее голую кожу.

– Мама! – Сын смотрит на нее круглыми глазами. – Что происходит?

Вечно боится: что-то будет дальше? Она добыла для него свободу, но он все еще в заключении. Она видит это каждый день. Дочке проще – она младше и быстро привыкает к новому, хотя оба навсегда получили от жизни прививку правды.

Абайя рвется полностью, и она вдруг ощущает мощный толчок снизу вверх, так что ее вместе с детьми поднимает над землей и снова опускает. Дочка хихикает, а сын, кажется, испуган. Теннисистки смотрят на нее в шоке.

– Мама! – шепчет дочка, вырывая у нее руку, чтобы забежать со спины. – У тебя крылья! Большие и красивые!

Она оглядывается. Вот они: множество фарфорово-прекрасных перьев и размах два метра. С удивлением она понимает, что может управлять своими крыльями, напрягая и расслабляя мышцы спины. Выходит, все это время ее тело готовилось к полету. Дочка визжит от восторга, а сын крепко вцепился в нее, ища защиты от пристальных взглядов женщин.

Расслабив мышцы, она опускает крылья и укрывает ими детей, потом и сама прячет голову в белое пушистое облако своих перьев. Дочь веселится, а сын робко улыбается, капитулируя перед этим волшебством. Чувство безопасности обманчиво.

Она снова расправляет крылья и гордо поднимает голову – как свободный дикий орел на самой высокой из вершин.

Женщины все стоят у нее на пути, остолбенев от потрясения.

Она улыбается. Ее мать однажды сказала ей: единственный способ пережить – это пройти через все до конца. Нет, она ошиблась, ведь можно подняться вверх.

– Держитесь крепче, детки.

Они послушно хватают ее за руки – крепко, не оторвать.

Размах ее крыльев огромен. Эти маленькие руки – ее лучший стимул. Другого ей не надо. Все всегда для них. Всегда было и будет. Лучшая жизнь. Счастливая жизнь. Спокойная жизнь. Жизнь, которой они достойны.

Она закрывает глаза, набирает в легкие воздуха, ощущая свою силу.

Взмахнув своими огромными крыльями, она взмывает с детьми вверх и парит высоко в небе.

4

Женщина, которую вскормила утка

Каждый день во время обеденного перерыва она приходит в парк и садится на скамью у озера, всегда на одну и ту же. Сегодня, едва усевшись, она вскакивает, почувствовав холод, идущий от дерева. Черт, на этой скамейке весь зад отморозишь! Она одергивает пальто, чтобы было теплее, и снова садится. Разворачивает на коленях фольгу, в которую упакован ее ланч – багет с ветчиной, сыром и помидором, – и видит раскисший овощ, подмокший хлеб, все склизкое и противное. Нет, это уже слишком!

– Черт тебя побери, помидор хренов!

Мало того, что на работе одни тупицы, что сегодня утром в автобусе отвратительный тип, сидевший рядом, всю дорогу ковырял в носу и размазывал свои сопли по пальцам, будто она не видит. А теперь еще этот помидор! Такая «вишенка на торте». Она вообще хотела только сыр и ветчину. Из-за этого злосчастного овоща, который ей совсем не нужен, все размякло, раскисло, склеилось и превратилось в кашу!

– Сволочь ты, а не помидор, – бурчит она и швыряет багет на землю. Пусть достается уткам!

Она приходит сюда, в Стивенс-Грин, самый крупный парк Дублина, каждый день. Ее офис находится неподалеку. Там акции, торги и придурки, каждый из которых имеет самомнение, размерами превосходящее все члены коллег, сложенные вместе. Она приходит покормить уток, а заодно вслух пожаловаться самой себе на проблемы и людей, которые ее бесят. Она недовольно ворчит себе под нос, проклиная идиота босса, сотрудников (ничуть не лучше) и бардак на фондовых рынках. Тут у нее отдушина. Покормить уток для нее все равно что для иных поколотить боксерскую грушу.

Сорок пять минут, что она сидит в парке, большинство ее коллег как раз проводят в спортзале – это тоже по-своему разрядка. Затем возвращаются на рабочее место, распространяя ароматы геля для душа и дезодорантов. Тестостерон и самодовольство бурлят в них пуще прежнего. Она предпочитает свежий воздух, покой, причем в любую погоду. Ей необходимо поворчать, излить душу, и с каждым куском хлеба, что она бросает уткам, одной проблемой становится меньше. Не всегда, однако, это помогает. Порой она возвращается в офис злая и взбудораженная, с гудящей от невысказанного головой, ценные доводы и аргумент снова пропали зря.

Она сидит и смотрит на комковатый сырой багет, лежащий на земле. Несколько уток дерутся за него, клюют раскисшую корку, но сенсации, которую она хотела произвести, не получилось. Багет и впрямь малосъедобен, как она и думала.

– Надо было на куски его разломать, – раздается вдруг мужской голос, прерывая ее мысли.

Она удивленно поднимает голову, но поблизости никого нет.

– Кто это сказал?

– Я, утка.

Взгляд ее падает на селезня, стоящего поодаль от остальных уток, клюющих багет и друг друга.

– Привет, – говорит он. – Вижу по лицу, что ты меня слышишь.

Она сидит разинув рот в немом изумлении.

– Ладно, – смеется он, – приятно было поболтать с тобой. – И шлепает обратно к озеру.

– Стой, подожди! – Дар речи возвращается к ней. – Я дам тебе хлеба!

– Не хочу, спасибо, – отвечает он, но поворачивает обратно. – Не стоит вообще-то кормить уток хлебом. Помимо того, что хлеб, который они не съедают, остается в воде и вызывает изменения в ее химическом и бактериальном составе, что, в свою очередь, провоцирует заболевания у самих уток. Он почти не содержит питательных веществ. Уток рекомендуют кормить предварительно размороженным горохом, кукурузой и овсом. Как-то так.

Она смотрит на него круглыми глазами, утратив дар речи.

– Не обижайся, это очень мило с твоей стороны, но белый хлеб для нас хуже всего, там совсем нет ничего полезного. Ты слышала про крыло ангела?

Она качает головой.

– Я так и думал. Это такая болезнь уток при несбалансированном питании, когда искривляются крылья, становится трудно летать или вообще невозможно, а это, знаешь ли, весьма паршиво.

– Боже, извини.

– Ничего. – Он внимательно смотрит на нее, потом спрашивает: – Ты не против, если я посижу тут с тобой?

– Пожалуйста.

Он взлетает на скамейку.

– Опять работа достает?

– Откуда ты знаешь?

– Ты приходишь сюда каждый день и начинается: «Чертов Колин, чертов Питер, чертовы мировые рынки, чертов геморрой, чертов Slimming World[2], проклятые помидоры».

– И вы все это слышите?

– Слышим? Мы чувствуем. Каждый раз, когда раздаются твои шаги, мы готовимся к обороне, потому что ты буквально обстреливаешь нас своим хлебом, как гранатами.

– Ох, извини. – Она кусает губы.

– Да ладно. Мы уж догадались, что тебе от этого легче, хотя за тобой нужен глаз да глаз.

– Спасибо за понимание.

– Все мы люди, в конце концов, – говорит он.

Она смотрит на него с недоумением.

– Это тебе в виде птичьего юмора, но если говорить всерьез, то каждому нужна такая отдушина. – Его взгляд становится рассеянным, далеким. – Такое место, где можно расслабиться, отдохнуть душой.

– А у тебя есть?

– Ну да, далеко отсюда, в Сенегале. Там есть классное место на небольшой речке, куда я улетаю на зиму. Там мы встречаемся с одной милой шилохвосткой. Мы вместе смотрим рассветы и закаты, ну и вообще тусим у реки.

– Ах, звучит чудесно.

– Ага.

Некоторое время они сидят молча.

– Может, поменяемся? – вдруг спрашивает он.

– В смысле? Ты хочешь, чтобы я летала в Сенегал вместо тебя? Не уверена, что я понравлюсь твоей шилохвостке.

Селезень смеется.

– Нет, я насчет кормления.

– Теперь ты будешь кидать мне хлеб? – хихикает она.

– Вроде того. Пищу для размышлений.

– Валяй.

– Может быть, это не мое дело, поэтому я никогда прежде с тобой и не заговаривал, но сегодня ты, кажется, более открыта, слышишь меня и все такое. Ты приходишь злая, огорченная, все время психуешь. Похоже, тебе не слишком нравится твоя работа.

– Нет, нравится. Я бы могла ее даже любить, если бы работала в офисе одна.

– Слушай, кому ты это рассказываешь? Позволь тебе сказать, что, будь я единственной уткой в пруду, жизнь была бы куда легче. Но я часто наблюдаю за людьми и заметил тебя. Я понял, что тебе с ними не очень.

– Послушать тебя, так и с утками тоже, – говорит она, пытаясь скрыть обиду. Сама-то она всегда считала, что умеет ладить с людьми. По крайней мере, умеет избегать конфликтов.

– После нашей беседы ты будешь лучше понимать уток. Что до людей, тебе прежде всего стоит поговорить с Колином. Объясни ему, что чутье не обмануло тебя насчет Деймона Холмса. Деньги с его счета исчезли после землетрясения в Японии, а вовсе не по твоей вине.

Она кивает.

– Попроси Пола не перебивать тебя на собраниях. Скажи Джонатану, чтоб не присылал тебе больше сальные приколы по электронной почте, что тебя это достало. И пусть Кристина из Slimming World поменьше болтает о том, что она была первой девушкой твоего мужа. Может, ей досталась его невинность, но ты забрала его сердце. А мужу скажи, что ты не любишь помидоры. Он кладет их тебе в багет, потому что видит, в каком ты стрессе. Он думает, что так вкуснее. Он так проявляет заботу о тебе, поняла? Ему невдомек, что к часу дня багет успевает размокнуть от помидорного сока и тебя это бесит.

Она снова кивает.

– Не прячься здесь от проблем, этим ты только делаешь себе хуже. Решай проблемы. Спокойно. Учись постоять за себя – как взрослая. Разговаривай с людьми. А сюда приходи, чтобы полюбоваться видом и покормить уток.

– Овес, кукуруза, горох, – улыбается она.

– Вот именно.

– Спасибо тебе большое за советы.

– Пожалуйста, – говорит он, слетает на землю и шлепает к воде. – Удачи! – Он проплывал по середине озера, и кусок хлеба, брошенный с другой стороны, едва не угодил селезню в голову, но, к счастью, он успел увернуться.

Она встает, но снова садится, почувствовав головокружение. Что-то в словах утки задело ее.

Не прячься. Разговаривай с людьми.

Давненько она этого не слыхала. А вот в детстве от старших постоянно: от мамы на детских праздниках, от папы, где бы они с ним ни были, от учителей, от других взрослых. Потом, когда она повзрослела, – всего один раз от своего бойфренда, который вскоре стал ее бывшим бойфрендом. В точности его слова звучали так: не прячься, говори со мной.

Она всегда пряталась и всегда молчала. В семье она боялась открыть рот, потому что нельзя было сказать родителям, что она думает. Они требовали от нее быть нормальной, но сами не были, и она не могла им этого объяснить. А если так, если нельзя сказать, что происходит на самом деле, то о чем тогда вообще разговор? Они и не разговаривали. Среди близких был только один человек, кто понимал ее в детстве, не попрекая при этом молчанием. При мысли о нем на глаза наворачиваются слезы. Дедушка.

Родители часто ссорились, и, когда, случалось, обстановка в доме накалится, приходит дедушка, забирает ее, и они едут куда-нибудь на машине. С ним они разговаривали. Так, болтали о всякой ерунде. С ним ей было хорошо, спокойно. Она любила запах дедушкиных шерстяных кардиганов. Он смешил ее: вынимал вставную челюсть и, держа в руках, стучал зубами. Ей нравилось трогать его крупные морщинистые руки, и как ее маленькая ладонь целиком умещается в его лапе, когда он берет ее за руку, и запах табака от кожаной вощеной куртки. Дед курил трубку.

Она любила уезжать из дома, особенно когда ее забирают. Ей казалось, что он ее спаситель, который как по волшебству является в нужное время. Только потом она догадалась, что ему, наверное, звонила мама. И это стало для нее после стольких лет настоящим открытием.

С дедушкой она забывала все свои страхи. Не то чтобы он был для нее лучик света в темном царстве, он скорее помогал забыть, что темное царство существует. Он не требовал от нее объяснений, он и сам все понимал. Он не говорил, чтобы она перестала прятаться, потому что помогал ей убежать, и эти детские побеги стали ее прибежищем, когда она повзрослела.

Он брал ее кормить уток.

Когда у них поднимался крик, грохот, ругань и плач, приезжал дедушка. Заслышав гудок его машины, она бросалась вниз по лестнице вон из дома, от страха не дыша, как дезертир, без оглядки бегущий с поля боя под гром канонады.

Она прыгала к дедушке в машину, где царил мир. Наступала тишина вокруг и в ее голове.

Бывало, они покормят вместе уток, и ей становится легче. У него, кажется, и голос был как у этого селезня.

И вот она сидит на скамейке в парке и, потрясенная, вспоминает его, чувствует его запах, слышит его голос, будто он снова рядом. И то ли улыбается сквозь слезы, то ли плачет с улыбкой. Когда ей становится легче, она встает и идет обратно в офис.

5

Женщина, которая находила следы укусов у себя на коже

Пятно на коже она заметила в свой первый рабочий день, вернувшись после девятимесячного декретного отпуска.

Утро было сумасшедшим. Вечером она, волнуясь, точно назавтра ей первый раз в первый класс, то и дело собирала и разбирала сумку. Все, кажется, было готово, спланировано, обдумано: контейнеры со свежим пюре на целый день стояли в морозилке, и один в холодильнике, готовы были школьные ланчи, собраны школьные сумки, подготовлены в ясли памперсы, немаркая одежда для прогулок после школы старшим и вещи, чтобы переодеть младшего – если вдруг намочит штанишки, запоносит от новой смеси или еще что-нибудь. Школьную форму она выстирала и отутюжила, спортивные костюмы достала… Все вроде бы наперед организовала и предусмотрела, а улечься им не удалось допоздна.

Ночью она не могла уснуть от беспокойства, перебирая в уме запасные варианты – на случай, если что-то пойдет не так. Но прежде всего ее тревожило возвращение на работу. Сможет ли она продолжить работать по-прежнему? Хоть бы не накосячить, как иной раз дома. Однажды она приправила жаркое из цыпленка мыльной пеной, а потом схватила банку томатных консервов и вышла на крыльцо, пытаясь – на глазах изумленных детей – выдувать из них пузыри. Не утратила ли она квалификацию? Не заржавели ли мозги? Обрадуются ли клиенты ее возвращению? А вдруг ее заместитель проявил себя как более умелый, быстрый, эффективный, более выгодный работник? Что, если к ней станут придираться, нарочно выискивать недостатки, ища предлог, чтобы уволить мать троих детей? На ее место много желающих – холостые парни, семейные мужчины постарше, незамужние девушки, бездетные женщины – те либо не могут иметь детей, либо не хотят, опасаясь, что дети навредят карьере. Эти готовы сидеть на работе до ночи, приходить ни свет ни заря – словом, менять свое расписание при первой необходимости.

Она отвезла старшего, шестилетнего, в школу, среднего, трехлетку, в центр Монтессори, и девятимесячного в ясли, и всякий раз ей это было словно ножом по сердцу. Дети рыдали, куксились, глядя на нее укоризненно: почему ты меня бросаешь? Их страдальческие, жалобные гримасы так и стояли у нее перед глазами. И впрямь: почему она их бросила? Она провела дома чудесные девять месяцев. Хотя с детьми не соскучишься. Ни дня не обходилось без того, чтобы ее не довели до белого каления – но ее истерические вопли пугали не столько детей, сколько ее саму. Все-таки они были вместе, и ее крошки не страдали от недостатка материнской любви. Чего же ей не хватало? Работать ей совсем не обязательно, поскольку едва ли не весь ее заработок будет уходить на оплату школы и яслей. Если бы они продолжали экономить, она бы спокойно могла и дальше сидеть дома. Нет, деньги им нужны, но это не главное. Она возвращается на работу, потому что ей это необходимо. Она любит свою работу. Она хочет работать. И муж только за – но не для того, чтобы сообща тянуть кредитную лямку. Ему снова хочется увидеть ту женщину, которой она была, когда они познакомились – довольную жизнью, более уверенную в себе, потому что она ценный, полезный, уважаемый коллегами сотрудник, а не истеричка какая-нибудь. Хотя в то утро она была далека от его идеала.

Когда она передала младшего в руки няньке с бейджиком «Эмма», сердце ее болезненно сжалось. Как она ненавидит эту Эмму! Нет-нет, она ее любит – Эмма ей нужна. Малыш заревел, и в ответ из набрякших сосков брызнуло молоко. На ее шелковой блузке и так уже проступили темные пятна – дети были ни при чем – она просто взмокла от пота. В машине, проклиная жару, она подставила мокрую грудь под кондиционер, потом сунула по капустному листу в чашки бюстгальтера и стала крутить ручку настройки радио, чтобы не думать о брошенных ею крошках.

Вечером, осматривая себя после душа, на правой груди, самой мясистой части тела, она заметила красное пятно.

– Это сыпь, – сказал муж, – от жары.

– Нет, не похоже…

– Да ладно, у тебя всегда появляются такие пятна после горячего душа.

– Не такой уж он был и горячий, – возразила она. – Да я уж двадцать минут, как вышла из ванной.

– Ну, значит, сухая кожа.

– Нет, я ведь только нанесла крем.

– Что же это тогда?

– Вот я тебя и спрашиваю.

Он, сощурившись, присмотрелся.

– Может, это Дуги тебя укусил? Выглядит, как след от укуса.

Она покачала головой. Вроде бы нет. Но, может, и так. Хотя он едва взглянул на нее, когда она вечером забирала его из яслей, и уснул в машине, так что дома она сразу уложила его. Она помнит, с какой мукой отдавала его утром Эмме, но чтобы он кусался – не помнит. Забыла, наверное.

Вымотавшись за день, ночью она спала хорошо, хотя один намочил постель, другой пошел бродить во сне, а третьему вдруг понадобилась бутылочка. Под конец старшие досыпали на ее месте рядом с мужем, а она перешла в кровать к малышу. И все-таки – в их положении – лучше не придумать.

На следующий день пятно на груди потемнело, стало фиолетовым, а на правой ягодице появился второй синяк, который был замечен после обеда в местном ресторане. За столиком она сидела одна, заказала, что хотелось, даже выпила бокал вина! Потом она пошла в туалет – впервые за долгое время в одиночестве.

Напрасно она грешила на булавку или скрепку какую-нибудь у себя на стуле – там ничего не было. В туалетной кабинке она вынула зеркальце и осмотрела новое пятно: овал крупнее первого, краснеющий на белой плоти ягодицы. Мужу она ничего не сказала, но стала присматриваться к детям – вдруг они и впрямь незаметно покусывают ее.

Впервые она серьезно обеспокоилась во время деловой поездки в Лондон, заметив, как пассажиры в самолете таращатся в ее сторону. Зато дети не лезли к ней в кресло, не тянули за ремень и не нужно было развлекать их, чтобы они не пинали переднее сиденье и не носились с визгом по проходам.

Когда самолет приземлился, она сразу побежала в туалет. Вся шея ее была покрыта крупными красными пятнами и мелкими вмятинами, будто ее впрямь искусали.

Шею она повязала платком, и, несмотря на духоту, не снимала его в машине всю дорогу из аэропорта, потому что с ней ехали коллеги-мужчины. В гостинице оказалось, что пятна уже обсыпали левую руку. Потом она позвонила домой по скайпу. Дети бесились и не обращали на нее внимания, но, когда она показала пятна – явно укушенные раны – мужу, тот раздраженно и подозрительно спросил:

– Это кто у тебя там?

Они поссорились, и ночью она не могла заснуть от злости и обиды, хотя кровать была целиком в ее распоряжении. Да еще в час ночи заревела пожарная сигнализация, и она полчаса мерзла на улице в одной ночной рубашке, пока постояльцам не разрешили вернуться в свои номера.

Когда она приехала домой, малыш отказывался идти к ней на руки. Он жался к отцу, а едва она приближалась, начинал визжать как резаный. Ей и самой было впору завизжать – все жутко болело. Услышав, как она всхлипывает в ванной, муж вошел и увидел ее истерзанное и опухшее тело, покрытое кровоподтеками и ссадинами всевозможных размеров и цветов. Он понял, что дело серьезное. Боль сводила ее с ума.

Назавтра она отправилась к врачу. Было воскресенье, и ей не хотелось отрываться от детей, но муж настоял. Ее мать вызвалась забрать внуков на день к себе. Боль усиливалась.

Врач была озадачена не меньше, чем она сама, и явно заподозрила неладное. Подтвердила, что это шрамы от укусов, прописала обезболивающее, мазь, и на прощание сунула ей в сумку брошюру в помощь жертвам домашнего насилия. Сказала обращаться, если не наступит облегчения.

Три недели спустя она изменилась до неузнаваемости: пятнистое, рябое лицо, ввалившиеся щеки, торчащий подбородок, обсыпанные коростой уши, точно ее кусают со всех сторон, отрывая куски плоти. На работу она ходила по-прежнему, она не могла позволить себе пропуски после декрета, длившегося девять месяцев. Ей нужно было слишком многое доказывать, много догонять. Но силы были на исходе, она была измучена, опустошена. Анализы крови, назначенные врачом, оказались в норме. Ничто не указывало на причины, способные вызвать появление пятен. Дома они провели дезинфекцию и вместо ковров настелили паркет, чтобы по крайней мере не беспокоиться насчет пылевых клещей.

Дети больше не рыдали, когда она уезжала от них по утрам, но зато рыдала она по пути на работу, чувствуя себя еще хуже. Прежде чем выйти из машины, она наносила на лицо толстый слой тонального крема, дабы в конторе выглядеть как подобает суперкомпетентному профессионалу. Если по выходным у них случались пикники с друзьями и коллегами, свои искусанные ноги она маскировала искусственным загаром, и все видели в ней внимательную жену и друга, не догадываясь о безобразных пятнах, покрывающих ее кожу.

Соскучившись за день по своему малышу, в машине она пыталась не давать ему уснуть. Чего она только не делала – опускала стекла, проветривая салон, громко пела, врубала радио на всю катушку, но все было напрасно – его веки слипались, и в 6:30 он уже спал. Работу она стремилась свернуть к пяти: завершить переговоры, сделать все телефонные звонки. Покончив с делами, она выбегала из офиса, чтобы быстрее увидеть малыша, но каждый раз, под ход машины, его длинные ресницы, встрепенувшись пару раз, смыкались, и он засыпал.

Еще несколько месяцев спустя она очутилась в больнице. Она лежала, опутанная проводами, трубками, подключенная к аппаратам, мучимая виной за то, что оторвалась от работы, от детей и дома. Они хоть и навещали ее, видеть их ей было больно, потому что она не могла ни толком обнять их, ни взять малыша на руки, ни поиграть с ним. В офисе ее временно перевели на удаленный режим, но она была не в состоянии полностью отдавать себя работе. У нее было чувство, что она всех подводит.

Тело ее было густо покрыто темными шрамами от укусов, которые становились все свирепее. Началось все с легкого покусывания, но теперь чьи-то зубы буквально рвали ее плоть, оставляя кровоточащие раны. Но как ни мучительна была физическая боль, куда хуже она воспринимала невозможность по-прежнему быть всем полезной в любой момент, когда она может им понадобиться.

С тех пор как ее положили в больницу, ей становилось все хуже. С каждым днем пятен на коже становилось все больше, а в тот вечер она с ужасом наблюдала, как на ее правом запястье, там, где бьется пульс, открывается воспаленная язва.

Анализы крови и другие исследования по-прежнему не приносили результатов. Зато на больничной койке у нее нашлось время подумать, побыть в одиночестве – невиданная роскошь с той поры, как она стала матерью. Она не могла ни выйти в коридор, чтобы не сбежались все медсестры, ни даже пошевелиться, прикованная трубками к приборам и капельницам. Ни работы, ни соседей по палате, которые могли бы ей помочь и посочувствовать. Она была одна, наедине со своими мыслями. Мысли бегали туда-сюда, пока ее усталый мозг под конец не остановился. Сел, подождал, пощелкал пальцами. Отдышался и снова забегал. Мысли задвигались под ритм ее дыхания: вдох-выдох, распределяя, организуя, расставляя все по своим местам. Когда произошло то-то и то-то, что она сказала и чего нет, хотя должна была, и что из этого вышло или не вышло. Мозг ее переживал что-то вроде весенней уборки, чтобы вымести всю грязь, накопившуюся за зиму, и освободить место. Итак, ясный мозг, а вокруг чистота и пустота.

Она огляделась. Как ее угораздило попасть сюда?

Она пощупала запястья – пульс успокоился – что подтверждал прибор, соединенный с датчиком на ее указательном пальце. Коснувшись нечаянно рваного края язвы, она содрогнулась от резкой боли и вспомнила момент, когда эта язва у нее появилась.

В тот вечер ее пришли навестить соскучившиеся муж и дети. Дети, с игрушками в руках, в радостном возбуждении пустились вскачь по палате. Вскоре Барби запуталась в трубках ее новой капельницы, Бэтмен, собранный из деталей лего, прилег отдохнуть под кроватью, мишка Тедди оседлал телевизионный пульт, а дети примостились рядом с ней на кровати, подчищая с подноса оставшиеся у нее после ужина желе и печенье и болтая сто слов в минуту. Она с любовью и умилением слушала их голоса, как они смешно путают слова, торопясь рассказать ей все-все. Муж сидел рядом в кресле и молчал, чтобы они без помех пообщались, лишь с тревогой рассматривал ее при свете лампы.

Потом вдруг раздался деликатный стук в дверь – это добрая медсестра, которая ни слова не сказала, когда они вчетвером ввалились к ней в палату, пришла предупредить, что время для посещения заканчивается. Они оделись, напялили чуть ли не до подбородка свои теплые шерстяные шапки, отчего их мягкие щечки сжались вместе, сунули пухлые ручонки в рукавицы. Каждый чмокнул ее в щеку и губы, силясь обхватить ее всю, целиком. И как ни жаль было расставаться, но делать нечего, пришлось их отпустить.

Ее пальцы снова затеребили укус.

Именно тогда, помнится, возникло это ощущение – предчувствие новой раны. Тогда она впервые поняла, что отметины у нее на коже появляются не спонтанно, не сами по себе, но вполне закономерно. Тогда она впервые нащупала эту связь.

Она поцеловала мужа и снова стала извиняться.

– Не надо, – сказал он, – просто выздоравливай.

И перед детьми она извинилась.

– Ты не виновата, мама, что заболела, – запищали они.

Они вышли. Слыша из коридора их отдаляющиеся голоса, она чувствовала, что наоборот – бесконечно виновата перед ними. И перед собой. Виновата, потому что виновата.

Ее пальцы замерли на запястье. Это все чувство вины. Когда она едва не уронила ребенка возле кроватки, она готова была возненавидеть себя. Когда опаздывала забрать их из школы, ее тоже мучила вина. Она казнилась, когда ей не давали отгул во время их болезни. Ей было стыдно за беспорядок в доме, и по ее вине подруга, у которой случилось несчастье, скрыла это от нее. Как она могла не заметить ни усталости, ни предательски потухших глаз, ни недомолвок? Это же очевидно. Она была виновата, что забыла позвонить родителям, как обещала, хотя сто раз собиралась, но что-то ее отвлекло. Виновата, что торчит на работе, когда ее ждут дома, виновата, что сидит дома, когда должна быть на работе. Виновата, что потратилась на пару туфель, что взяла у детей кусок пиццы, что забросила спортзал.

Вины в ней накопилось столько, что она сама стала олицетворением вины.

Ее бесило, что она все время, как ей казалось, оказывается не в то время и не в том месте. Что ей всегда нужно искать объяснений, оправданий. Она ненавидела, когда ее осуждают, и чувство, что ее осуждают, когда никто и не думал ее осуждать. Она ненавидела эти ложные сигналы тревоги.

Все это было неправильно, жуть как неправильно. Она понимала, что эти мысли иррациональны, от них один вред, ведь она любит свою работу и любит своих детей. Она хорошая мать.

Пальцы снова скользнули по запястью. Она взглянула – и глазам своим не поверила: неужели? Самый последний воспаленный укус явно побледнел. Нет, он не исчез, но язва точно начала заживать. Она так удивилась, что даже подскочила, как и показатели на приборе, измеряющем сердечный ритм.

Вина.

Это все чувство вины.

Вина буквально съедала ее заживо, и кожа ее стала как лоскутное одеяло.

Это ужасно, но теперь она хотя бы понимает причину своей загадочной кожной болезни, и впереди для нее забрезжил свет. Она всегда знала: выяснить, в чем дело, – это уже полдела. Так и детей учила, когда тем случалось надолго захандрить.

Она скорее закатала рукава рубашки и осмотрела кожу. И правда: укусы бледнеют, даже самые яркие, и, глядя на это, она припомнила обстоятельства появления каждого пятна. Деловая поездка в Лондон. Вторые сутки круглосуточных собеседований с потенциальными няньками. Школьная поездка в музей, куда она не смогла сопровождать своих крошек. Десятилетний юбилей их свадьбы, когда ее, пьяную, вывернуло на нарциссы перед домом, а потом сморило на полу в ванной. Третий подряд отказ на приглашение на ужин к друзьям. Каждый из шрамов символизировал такой отказ или того хуже – отказ в помощи.

Но, зная, что ничего страшного она не совершила, она не хотела верить ни себе, ни твердившим ей о том же близким. И напрасно.

Она поднялась с кровати, выдернула из вены капельницу и сняла с пальца датчик. Под громкий встревоженный писк машин взяла сумку и начала собираться.

– Что вы делаете? – прибежала медсестра по имени Энни, очень по-доброму заботившаяся о ней.

– Спасибо за все, что вы для меня сделали, Энни, и простите, что отняла у вас время, мне очень жаль… – Она осеклась, снова ощутив это проклятое чувство вины. – Нет, не жаль. Спасибо вам. Я признательна вам за доброту и заботу, но я должна идти. Мне лучше.

– Вам нельзя, – ласково возразила Энни.

– Взгляните. – Она подняла руки.

Энни недоверчиво пощупала исчезающие шрамы у нее на руках, потом опустилась на колени, приподняла подол рубашки, чтобы осмотреть ноги.

– Но как?..

– Я позволила чувству вины завладеть мной, – объяснила она, – и вина меня почти загрызла. Но я сумела ее остановить, и больше я такого не допущу.

По крайней мере, постарается. Она может. У нее получится. Потому что она так хочет и потому что так нужно. Потому что это ее жизнь, другой у нее нет, и она проживет ее на славу. Она будет наслаждаться каждым мигом. Она будет работать, любить свою семью, не ища этому оправданий и объяснений.

Почувствовав ее решимость, Энни улыбнулась.

– Почему вы так торопитесь?

Она остановилась и задумалась. Ну вот, снова!

– Пятна побледнели, но пока видны. Если вы поспешите, они могут вернуться. Предлагаю вам полежать в постели до полного выздоровления, отдохнуть.

Ладно уж, так и быть. Еще одну ночь. Чтобы выспаться, не чувствуя вины. А потом она вернется домой, вернется к себе. И отпразднует свое возвращение.

6

Женщина, которая думала, что ее зеркало сломано

– Ш, Б, М, Н, К, П, М, Б, Ш, – называет она буквы в таблице, закрыв один глаз ладонью.

– Хорошо, достаточно, – говорит врач.

Она опускает ладонь и смотрит на него вопросительно.

– Ваша зрительная функция в норме, – говорит он.

– И что это значит?

– Это значит, что в норме четкость зрения, зависящая от оптических нейронных сетей, фокусирование светового луча на сетчатке, состояние и функция самой сетчатки и чувствительность преобразующего аппарата мозга.

– Гарри, я нянчила тебя в детстве. Я помню, как ты плясал перед зеркалом под Рика Эстли[3] – голый по пояс и с баллончиком дезодоранта в руке, будто это микрофон.

Он молча хлопает глазами и розовеет от смущения. Он понимает, что она хочет этим сказать – не говори со мной свысока.

– Ну, это значит, что зрение у вас сто из ста. Лучше не бывает.

– Нет, – вздыхает она, – бывает. Я тебе уже говорила. Это мои глаза, мне лучше знать.

– И это очень странно. – Он нервно ерзает в кресле, и профессиональный апломб мигом слетает с этого мальчишки. – Не понимаю. Вы жалуетесь на ухудшение зрения, но у вас при этом не болит голова, глаза не чешутся, видите вы все четко, читаете текст без усилий. Вдаль вы тоже видите отлично – вы читаете нижнюю строчку в таблице, чего многие не могут. Не понимаю, в чем проблема.

Она смотрит на него, словно опять застукала его в окне туалета с сигаретой. Он тогда кричал ей из-за двери, что у него, мол, живот прихватило, но она открыла замок монетой и вышвырнула его вон. А потом у него и впрямь прихватило живот – от страха, – она была зверь, а не нянька. И пусть прошло двадцать лет, от одного ее взгляда у него по-прежнему душа уходит в пятки.

Он пытается бодриться. Вспомнив, что он взрослый, женатый, у него двое детей, дом на побережье Португалии, где они проводят отпуск, и наполовину выплаченный кредит за жилье. Она больше не может причинить ему боль. Он выпрямляет спину.

Она делает вдох и выдох. Считает про себя до трех. Перед ней квалифицированный опытный врач и в то же время глупый подросток, который тайком дрочил в носок.

– Это началось несколько недель назад, – говорит она.

– Что?

– Проблемы с ногами…

Он смотрит на нее непонимающим взглядом.

– Вы что, издеваетесь?

– Конечно! Иначе зачем же я тогда пришла?

– Насчет глаз.

– Ах, вот оно что.

Муж и отец семейства исчезли, остался только смущенный подросток. Он помнил про носок.

– Точно не скажу, но это началось примерно три недели назад. Я проснулась утром после своего дня рождения совершенно разбитой. Такого со мной еще не бывало. Я подумала, что это у меня с похмелья – накануне я пила текилу, – но прошло еще несколько дней, и я поняла, что дело не в текиле, а во мне.

– Что же с вами стряслось?

– Они видят меня неправильно.

– Ваши глаза видят вас неправильно?

– Именно. Они видят меня не так, как должны. Они показывают мне другую меня, неправильную версию, будто это не я, а невесть кто. Они испортились. Может быть, это не зрение, глаза не виноваты. Мне нужен рентген, МРТ или еще что-то. Возможно, это не склера, не зрачок, не радужка… Ну, что-то другое, другой орган.

Он смотрит на нее, недоумевая, будто она вдруг заговорила на тарабарском языке. Ей хочется напомнить ему, как он записал порно на видеокассеты и пометил: «футбол». Это выяснилось, когда ее ухажер пришел помочь ей присмотреть за этим мальчишкой. Нет, не стоит. Эти умники не понимают, не их вина, что у них не извилины в голове, а прямые палки.

– Давайте разберемся. – Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

Длинные бедра, руки, пальцы – надо же, какой красавчик вышел из мелкого засранца! По губам его скользит тень улыбки – это ее возмущает. Он кашляет, явно едва удерживаясь от смеха. Напрасно она сюда приперлась.

– Значит, вы смотрите в зеркало и видите другого человека?

– Да, – спокойно отвечает она. – Мои глаза не показывают мне, как я себя ощущаю, а по-другому. Они неправильно передают мне мой образ. Понимаешь? В зеркале я выгляжу не так, как я себя чувствую. Даже страшно становится.

Заслышав дрожь в ее голосе, он перестает улыбаться. На лице появляется мягкость и озабоченность. Она вспоминает, как он жался к ней, проснувшись ночью от страшного сна, в своей плюшевой пижаме с мартышками, и жевал попкорн. Не всегда он был говнюком.

– Как по-вашему: может ли здесь быть другое объяснение? – нежно спрашивает он, и она боится, как бы он не вздумал взять ее за руку. Слава богу, не берет.

Она задумывается. Он что-то пытается ей втолковать, очень деликатно, даже опасливо, лучше бы говорил напрямую как есть. И вдруг – бац! – до нее доходит. Какая же она дура! Она с хохотом запрокидывает голову.

– Ну конечно! Как же я раньше не догадалась? Проблема не в глазах!

Гарри, кажется, испытывает облегчение. Она не станет устраивать сцены у него в офисе, ему не придется ее успокаивать. Он с улыбкой откидывается на спинку стула.

Она радостно хлопает в ладоши и встает:

– Большое спасибо, что принял меня, Гарри. Ты мне очень помог.

– Да? Что ж, я рад. – Он неловко поднимается. – Нет, денег не нужно…

– Ой, не говори глупостей, – она вынимает кошелек, – я и так прилично тебя ограбила – то есть твою семью, и мы оба знаем, что все было без толку! – Она смеется, радуясь, что дело разрешилось. По крайней мере, глаза ее в порядке.

Он смущенно принимает деньги. От квитанции она отмахивается.

– Что же вы теперь станете делать, позвольте узнать? – спрашивает Гарри.

– Ну если зрение у меня отличное, что мне остается? – усмехается она. – Конечно, нужно чинить зеркало!

Стекольщик Лоренс стоит в ее спальне перед большим зеркалом и скребет в затылке.

– И что вы от меня хотите?

– Почините его!

Он молчит.

– Вы ремонтируете зеркала, верно? У вас на сайте указано: изготовление и реставрация стекла и зеркал.

– Да, но… Я, к примеру, изготавливаю зеркала на заказ. Также мы устанавливаем и заменяем стекла, ремонтируем рамы, устраняем сколы – и все в таком роде.

– Отлично!

Он все-таки не понимает. Симпатичный парень. Войдя сюда, он окинул взглядом комнату. Интересно, заметил ли он, что это женская спальня? Тут спит только она, мужа у нее больше нет. Если верить подругам, пережившим развод, самое худшее уже почти позади и свет в конце тоннеля скоро забрезжит. Хорошо бы, а то уже невмоготу. Да еще эти волнения насчет глаз.

– А в чем проблема? – спрашивает она.

– Проблема в том, что я не вижу никаких проблем с этим зеркалом.

– А если я заплачу вам вдвое, увидите? – смеется она.

Он улыбается, и на щеках у него появляются милые ямочки. Жаль, что она такая растрепанная! Надо было привести себя в порядок перед его приходом.

– Проблема тут есть, поверьте. Замените, пожалуйста, эти звездочки, но раму я хочу сохранить. Она досталась мне от матери. – Видя его заразительную улыбку, она невольно оскаливается во весь рот. Наверное, смотрится это по-дурацки, но как она ни пытается втянуть щеки, все впустую. Его улыбка тоже становится шире. Под его взглядом кожа ее покрывается мурашками.

– Может быть, есть царапины? – Наконец он переводит взгляд на зеркало. Пока его руки привычно ощупывают поверхность, проверяя, цела ли полировка, она не может отвести от них глаз.

– Нет, царапин нет, но зеркало сломано.

– Как это? – хмурится он. Оборачивается и снова скребет в затылке.

И она рассказывает про визит к окулисту и что зрение у нее в полном порядке, и они сообща сделали вывод, что виновато зеркало.

Он молча смотрит на нее, с любопытством, но без давления или осуждения.

– Вам доводилось раньше слышать о такой проблеме?

Он бормочет что-то неразборчивое, а потом уверенно говорит:

– Да, конечно. Такое сплошь и рядом.

– Ах, как хорошо, – с облегчением вздыхает она. – Если бы не зеркало, я и не знала бы, что еще делать.

Он кивает.

– А это ваше единственное зеркало?

– Хм… – Странный вопрос. Она никогда об этом не задумывалась. – Да, единственное. – В последнее время она избегает зеркал. С тех пор как ее жизнь пошла под откос, у нее исчезло желание видеть себя. А когда она снова стала подходить к зеркалу, она осознала эту проблему.

Он снова кивает и окидывает взглядом спальню. Может быть, на этот раз он заметит, что тут спит всего один человек. Разве это не очевидно? По крайней мере, ей очень хочется, чтобы он это понял.

– Мне придется забрать зеркало в мастерскую и вынуть его из панели. Панель нужно заменить, а раму я обновлю. Обещаю, ваше зеркало засияет новой жизнью.

– Ах, вот как? – колеблется она. – Что ж, ладно. – Ей не хочется расставаться с зеркалом.

– Не беспокойтесь, я буду очень осторожен. Я понимаю, как это зеркало вам дорого.

Да, правда. Она снова видит свою мать, которая крутится перед зеркалом, готовясь к выходу, и чувствует себя маленькой девочкой, сидящей рядом на полу. Она наблюдает за матерью, ей хочется, чтобы они пошли вместе, а мать кажется экзотическим созданием, на которое она никогда не будет похожа. Она вдыхает аромат «выходных» материнских духов.

Покрутись, мама.

Мать вертится туда-сюда. Что бы она ни надела – воздушное пышное платье, летящий клеш или узкую юбку с разрезами по бокам, – упрашивать ее не приходится.

Она снова смотрит в зеркало. Там нет маленькой девочки, но ведь и не должно быть, верно? То, что отражает зеркало, ей не нравится. Она постарела. Она глядит в сторону. Нет, это не она. Это негодное зеркало.

– Ничего, я найду другое.

– Нет, не надо, – говорит он, уверенным жестом кладя ей на руку свою большую теплую ладонь, будто знает, как ей это сейчас необходимо.

От его прикосновения по коже бегут мурашки. Хочется, чтобы это продлилось подольше.

– Вам нужно именно это зеркало. – Он убирает руку и осторожно, любовно протирает раму. – Я вам его исправлю.

– Спасибо, – как школьница хихикает она.

Прежде чем уйти, он говорит:

– Обещайте, что вы не станете заглядывать в другие зеркала, идет?

– Обещаю, – смеется она и закрывает за ним дверь, чувствуя, как кружится голова и тяжело бьется сердце.

Назавтра он звонит и приглашает ее в мастерскую забрать зеркало. Ей кажется, что это лишнее. Но, возможно, он просто хочет увидеть ее? Хорошо бы.

– Разве они не все одинаковые? – спрашивает она.

– Одинаковые? – в шутку возмущается он. – У нас есть простые, сферические, одинарные и двойные зеркала. Я не могу принять решение, пока не узнаю, что вам нравится.

На следующий день она едет в мастерскую. Но прежде прихорашивается – перед зеркалом в ванной. Это зеркало тоже не блеск, но отражение там все-таки ближе к привычному для нее облику. Она красится, волнуясь до головокружения как дура.

Она ожидала увидеть грязный склад или что-то вроде конторы, холодной и безликой, но все оказывается совсем не так, как ей представлялось. Милая деревенская улочка ведет в мастерскую – по-видимому, бывший овин. В стороне стоит коттедж под соломенной крышей. Внутри мастерская выглядит как снимок из журнала об интерьерах. Это не склад, а студия, где находятся удивительные зеркала всех форм и размеров – подобных ей нигде не доводилось встречать.

– Рамы я делаю из восстановленной древесины, – объясняет он, показывая ей мастерскую. – Вот взгляните – это моя последняя работа, она почти закончена. Я использую старый древесный ствол, который нашел тут неподалеку во время лесной вылазки. – Лес подступает вплотную к его мастерской. – Дерево не обязательно должно быть дорогим. Вот эту раму для зеркала в ванной я сделал из старых паркетных досок. – Он указывает на другую работу.

Она проводит рукой по раме, под впечатлением от его мастерства, смущенная тем, что потревожила такой талант, чтобы исправить панель на зеркале. Он говорит, что сам переделал овин в мастерскую, объясняет, что окна тут расположены особым образом, чтобы обеспечить определенное светоотражение. Для нее все это малопонятно, но звучит красиво. Сам он выглядит более опрятно, чем в прошлый раз, когда приезжал к ней в своем фургоне: чистые брюки, рубашка с закатанными рукавами, волосы зачесаны назад, лицо свежевыбрито. Сразу видно: если есть на свете мастер, которому суждено проводить свои дни, работая с зеркалами, то вот он – перед ней. Когда она смотрит на него, у нее возникает давно забытое чувство, посещавшее ее еще в прошлой жизни, когда она была другим человеком, не похожим на себя нынешнюю. Но теперь это чувство сильнее, потому что подкреплено воодушевлением и радостью от его внезапного появления. А ведь она и не надеялась испытать его вновь.

Ее зеркало стоит в углу комнаты. Она подходит, глядит в него – и возвращается в свою юность. Раму он почистил и заново покрыл лаком, и оно стало как новое – таким она помнит его в родительской спальне, у гардероба, где стояли в ряд отцовские туфли и лежала на полке мамина электрическая плойка для завивки.

Она стоит и смотрит на себя в зеркале. Он подходит и встает у нее за спиной. Она внимательно вглядывается в себя, изучает свое отражение.

– Вы его исправили, – говорит она с улыбкой. Она вернулась. Это снова она – помолодевшая, будто после подтяжки лица или дорогого увлажняющего крема. Ни того ни другого не было, это зеркало виновато, как она и полагала с самого начала.

– Я думала, вы приглашаете меня выбрать панель, а вы меня обманули! – смеется она.

– Но вы довольны? – спрашивает он, и в глазах его зажигаются искры – это зеркала под светом солнца пускают по комнате россыпь солнечных зайчиков, но такое впечатление, что светится он сам, освещая комнату.

– Еще как. Оно совершенно, – заключает она, снова окидывая взглядом зеркало.

И вдруг замечает какую-то красную точку, точно капля красной краски случайно попала на зеркало. Она хочет пощупать, но пальцы ее ничего не находят. Она озадаченно оборачивается к мастеру.

– Что вы с ним сделали?

– Взгляните в зеркало еще раз, – говорит он, странно меняясь в лице.

Это какой-то трюк. Она поворачивается, заново осматривает раму, само зеркало, но на себя не смотрит, потому что ей становится до дрожи неловко под его взглядом. Красная точка никуда не исчезла. Может быть, это наклейка какая-то, нужная для тестирования? Хотя она же проверяла – на стекле ничего нет. Она оборачивается, чтобы посмотреть ему в глаза, – это точно мое зеркало?

– То же самое, я ничего с ним не делал. Вам знакомо выражение «синхронный контраст»?

Она отрицательно качает головой.

– Это такое явление в живописи.

– Вы еще и художник?

– Любитель.

Она улыбается.

– Некоторые краски, если нанести их рядом, выглядят в наших глазах по-другому. Но сами краски не меняются, меняется только наше восприятие.

Она понятия не имеет о таких вещах и не знает, зачем он ей это говорит, но ей нравится слышать звук его голоса.

– Взгляните на свое отражение, – тихо советует он.

Она медленно поворачивается. И видит постаревшее лицо, оплывший овал, морщины вокруг глаз, погрузневшую фигуру. Она даже блузку поднимает, несмотря на смущение. И когда она это делает, в зеркале снова появляется красная точка. Но теперь она не щупает стекло, она оглядывает собственное тело. Ах, вот оно что – у нее на руке красная наклейка.

– Откуда это? – спрашивает она, снимая ее.

Мастер усмехается.

– Ага, это вы сделали. – Она вспоминает, как удивилась, когда он взял ее за руку. Тогда-то он и успел пометить ее.

– Это тест. Мы, мастера, всегда так делаем, – со смехом отвечает он.

– Сначала я подумала, что это на зеркале, а теперь вижу, что на мне.

Он кивает.

– Это не зеркало, это я, – повторяет она, наконец догадываясь, в чем дело. – Зеркало-то не сломалось, это все я, с самого начала.

– Но я бы не сказал, что вы сломались, – отвечает мастер, – тут вопрос зрительного восприятия. Я не хотел трогать зеркало, оно безупречно.

Она снова смотрит на свое отражение. Разглядывает лицо, тело… Да, она постарела. По ощущениям, за этот год она постарела больше, чем за пять предыдущих лет. И вот как она теперь выглядит. С возрастом она меняется, и в некотором роде становится даже красивее, но есть изменения, с которыми трудно смириться.

– Ну что? – спрашивает мастер, – не стоит менять зеркало?

– Нет, спасибо. Оно совершенно, – отвечает она.

7

Женщина, которая провалилась сквозь пол и встретила внизу много других женщин

Виной всему была рабочая презентация. Она со школьных лет ненавидела презентации. У них в классе были два идиота, сидевшие на задней парте, которые всегда шипели, видя ее пылающее лицо у доски, – ш-ш-ш-ш-ш. Они всех доставали, но ее в особенности: она была легкой добычей – ее щеки вспыхивали, стоило ей услышать звук своего голоса и почувствовать на себе чужие взгляды. Эти взгляды просто шкуру с нее снимали как овощечистка.

С возрастом краснота уменьшилась, но зато появилась нервная дрожь в коленях. Неизвестно еще, что хуже: румянец на лице хотя бы не мешал говорить, но дрожь в коленях распространялась на все тело, ее трясло словно от холода, несмотря на потные подмышки. Юбка на ней нелепо, карикатурно дергалась, и ей казалось, что она слышит какой-то стук, будто она мешок с костями, который берут и встряхивают. Приходилось прятать руки или сжимать кулаки. Если же на выступлении ей требовались шпаргалки на листах бумаги – тут уж не спрячешься. Лучше, конечно, класть листы на стол, ладони держать сжатыми в кулак или брать в каждую по ручке. Сидеть всегда предпочтительнее, чем стоять, надевать брюки, а не юбку, причем зауженные, без излишков дрожащей понизу ткани, но в талии свободные, чтобы дышать было легче. Вообще придерживаться нужно непринужденного стиля – кофе или чай пить из пластиковых стаканчиков, чтоб никакой стеклянной посуды, предательски звенящей в дрожащих руках.

Нет, не то чтобы она не знала, о чем она говорит. Знала, и преотлично. У себя дома она произносила речи, достойные конференции TED[4]. В своей квартире она была самым компетентным, самым вдохновленным на свете певцом квартальных продаж. Она была Шерил Сэндберг[5] на TedTalk и Мишель Обама в одном лице, воительница, наповал бьющая фактами и цифрами, как никто уверенная в себе, – но это дома, ночью, одна.

Презентация проходила хорошо, не с таким, конечно, блеском, как репетиция накануне вечером, без проницательных аллюзий насчет своей личной жизни, без остроумных цитат из масс-медиа. Обошлось и без пародии на популярный рекламный ролик, которую она удачно представила вчера для своей воображаемой публики. Но так было надежнее, уместнее, лучше и не надо, вот только фраза-паразит «по сути» отчего-то прилипла к ней и вылезала в каждом предложении, хотя в жизни она никогда такого не говорила. После презентации они собирались с друзьями в бар, где она, конечно, повеселит их самокритикой насчет этого «по сути». Они выпьют за «по сути», будут целый вечер везде это вворачивать, устроят конкурс, может быть, даже придумают новую игру.

– Простите, мистер бармен, – скажет кто-нибудь, наклоняясь над стойкой и вопросительно изгибая бровь, – можно еще один, по сути, Космо?

И их компанию захлестнет дикий хохот…

Но она слишком увлеклась, чересчур размечталась. Все шло хорошо, пока она не позволила грезам овладеть ею, увести в сторону ее мысли. Непонятно, как это случилось, но все полетело к черту. Вокруг сидели ее коллеги – кто-то уже расслабился, отстрелявшись по презентации, кто-то с нетерпением дожидался своей очереди, и тут открывается дверь и входит Джаспер Годфрайз, исполнительный директор. Их новый начальник, который никогда в жизни не посещал собрания в отделе продаж. Сердце ее затрепетало, точно крылышки колибри. Колени, пальцы так и заходили ходуном, будто ее тело готовится к взлету.

– Простите, что опоздал, – извиняется он перед удивленной аудиторией, – меня задержал срочный звонок из Индии.

В зале нет свободных стульев, потому что никто его не ждал. Люди теснятся, сдвигаются, а она стоит, глядя на них и нового директора, с дрожащими коленями и тяжело бьющимся сердцем.

Коллеги видят, как трепещут листы бумаги в ее руках. Кому-то жаль ее, кому-то смешно, а иные как будто и не замечают ее заминки. Джаспер Годфрайз смотрит ей прямо в глаза. Она пытается расслабиться, успокоиться, дышать ровно и глубоко, но не может. Мысли смешались. «Здесь директор, директор, директор…» – стучит в голове. Она не ожидала, что он будет здесь. Она этого не планировала, не предусматривала ни в одном из возможных сценариев своей презентации, которые обдумывала всю неделю. «Думай, думай, думай», – мысленно твердит она себе, пока все сидят и смотрят.

– Может быть, начнешь сначала? – советует Клер, начальница их отдела.

«Иди ты к черту», – в бешенстве думает она и с улыбкой отвечает:

– Спасибо, Клер.

Она смотрит в свои записи, переворачивает страницу, но буквы в глазах у нее расплываются. Она не может ни читать, ни думать, может только чувствовать, ощущать свое волнение, тремор в коленях, ногах, пальцах, сжимающие желудок судороги. Все, наверное, видят, как бешено бьется сердце у нее под блузкой. В голове пустота…

Клер снова говорит что-то поощрительное. Все шелестят страницами, возвращаются к началу. Она не может. Нет, только не сначала. Она не готовилась делать презентацию дважды.

В горле ком, в желудке слабость. Паника. Пузырь воздуха медленно, тихо выползает из нее. Хорошо еще, что бесшумно, но вскоре горячий и зловонный запах ее паники расползается по залу. Колин чувствует его первым. Вздрагивает и прикрывает рукой нос. Он знает, что это она. На очереди Клер. Да, вот она выпучивает глаза и тянется прикрыть ладонью нос и рот.

Она смотрит в свои бумаги, отчаянно дрожа, сильнее, чем когда-либо, и впервые за двадцать пять лет горячий румянец снова вспыхивает у нее на лице и горит, жжет ей кожу.

– По сути, – слетает с ее губ, а вслед затем она издает нервный смешок.

Все поднимают головы и таращатся на нее – с удивлением, изумлением, раздражением – каждый по-своему. Осуждающе. Бесконечно длится ужасная тяжелая тишина. Ей хочется выбежать из комнаты или чтобы пол разверзся у нее под ногами и проглотил ее.

И тут как раз все и происходит. Большая и прекрасная черная дыра открывается между ней и столом. Темная, приятная, она манит к себе. Она не успевает ни задуматься, ни испугаться. Где угодно лучше, чем здесь. Она делает шаг и летит в темноту.

Она падает, падает сквозь темноту и приземляется где-то в темноте.

– Ой, – потирает она зад. Потом, вспомнив, что случилось, прячет лицо в ладонях. – Черт побери.

– И ты тоже, да?

Она опускает руки и видит рядом с собой женщину, которая сидит, сжавшись в комок, и прячет лицо между колен.

– Где мы, а?

– Корчвиль, – стонет женщина, – о боже, какая я идиотка. – Она поднимает искаженное болью лицо.

Потом появляется еще одна женщина – в белом свадебном платье. И с бейджиком на груди, где написано: Анна. Ей все равно, что натворила Анна, она не хочет думать ни о чем, кроме своего собственного позора, снова и снова переживая его и анализируя.

– Я назвала его Бенджамин, я назвала его Бенджамин, – как заведенная повторяет Анна и смотрит на нее, будто она может понять всю тяжесть этого преступления.

– А он, значит, не Бенджамин?

– Нет! – рявкнула Анна, а она от неожиданности подскочила. – Он Питер. Питер!

– Ну да, разные совсем имена, – соглашается она.

– Вот именно. – Анна трет глаза. – Бенджамин был мой первый муж, а я в середине своей свадебной речи назвала моего нового мужа Бенджамином! Ох, надо было видеть его лицо!!!

– Чье? Бенджамина?

– Нет, Питера!

– А, понятно.

Анна крепко зажмуривается, пытаясь прогнать видение.

– Бедняжка, – сочувствует ей подруга по несчастью, с облегчением понимая, что у нее самой не так уж все и плохо. По крайней мере, ее конфуз произошел не на собственной свадьбе. Хотя – начальство, коллеги, люди, которых она каждый день встречает на работе – нет, это ужасно. Она снова горестно вздыхает.

– А ты тут почему? – спрашивает Анна.

– Я струхнула во время рабочей презентации и от страха испортила воздух в конференц-зале, где сидели мои коллеги и новый директор, на которого я хотела произвести впечатление.

– Ах, вот как… – дрогнувшим голосом говорит Анна, явно едва удерживаясь от смеха.

– Это не смешно! – корчится она и снова прячет в ладонях пылающие щеки.

Вдруг в потолке над ними открывается дыра, откуда бьет яркий свет и в глаза им сыплется песок. Вместе с песком сверху падает женщина и с грохотом валится рядом.

– О боже, – хнычет женщина. На бейджике у нее написано: Юкико.

– Что случилось? – спрашивает она новенькую, желая забыть собственное унижение. Какие же у них были лица, когда они учуяли испорченный ею воздух!

Юкико поднимает голову с болезненной гримасой:

– Я только что прошла вдоль всего пляжа, не замечая, что одна грудь вывалилась из купальника! Я еще удивлялась: почему все на меня так смотрят? И подумала: какие дружелюбные тут люди… О боже…

Потолок снова открывается. Кто-то играет на фортепиано, вкусно пахнет съестным.

В дыру прыгает женщина. Она приземляется на ноги, одергивает неприлично задравшуюся юбку и уходит одна в темноту, бормоча по-французски. Они не успевают ни прочитать ее имя, ни окликнуть ее, чтобы спросить, как ее зовут. Впрочем, им все равно.

– Интересно, надолго нас сюда отправили? – спрашивает Юкико.

– Надеюсь, навсегда, – отвечает она, усаживаясь в углу. Снова вспоминает свою презентацию, лица коллег и вздрагивает.

– Две женщины до меня улетели обратно, – говорит Анна, – наверное, подошло их время.

– Небось их перестало корчить, – замечает она, надеясь, что ее время подойдет еще при ее жизни.

– Я не дождусь, – говорит Юкико, садясь и обхватывая колени руками. Из одежды на ней только купальник. – Вся грудь была наружу… – стонет она и закрывает лицо.

Еще одна дыра открывается в потолке чуть поодаль. В дыру падает женщина.

– Господи, – хватается она за голову, – ты тупая курица, Нора! Почему ты всегда сначала говоришь, а потом думаешь?

Злополучная невеста Анна смеется, но не над новенькой – она все о своем.

– Может быть, Питера это позабавит. Мы с ним в шутку говорили, что я перепутаю имена. Но я и подумать не могла, что это произойдет на самом деле! Возможно, стоит сделать вид, что это шутка.

В потолке над ее головой появляется небольшое отверстие.

– А что случилось? – спрашивает Юкико.

– На свадьбе она назвала своего жениха именем своего первого мужа.

Глаза Юкико становятся круглыми. Отверстие вверху пропадает. Значит, Анна пока не готова вернуться. Выходит, что им всем до времени сидеть здесь.

– Вы мне совсем не помогаете. – Анна прячет лицо и снова начинает стенать. – О боже, – корчится она, – его родители, его мать, его стерва-сестрица никогда мне этого не простят!

– Но это не самое худшее, что может произойти в жизни, верно? Питер же тебя не бросит из-за какой-то оговорки? Свадьба – такое волнующее событие, и ты, конечно, нервничала. По большому счету это ерунда. Можно подумать, кто-то из вас заболел, изменил или вы поскандалили.

– Или ты поперлась к алтарю с голой грудью, – вставляет Юкико.

– Или испортила воздух в комнате, полной народу.

Юкико, которая уже знает ее историю, брезгливо морщится, а Анна смеется.

– А ведь и правда.

– Это невинная оговорка.

– Да, наверное. – Анна улыбается, и по лицу у нее разливается облегчение. – Вы правы. Спасибо, девочки.

Вверху снова появляется дыра. Шумит сливной бачок.

– Анна, Анна, иди сюда! – зовет мужской голос. – Ты что, в туалете прячешься?

– Ага, – кивает Анна, – что ж, пора держать ответ.

– Удачи!

– Спасибо, и вам.

Приподняв длинную белую юбку своего свадебного наряда, чтобы было удобнее пробраться в дыру, она лезет наверх. Там, одернув платье, глубоко вздыхает, отодвигает задвижку и исчезает за дверью туалета. Дыра закрывается вслед за ней, но тут же в потолке появляется другая, и они снова видят туалет.

– Опять Анна? – удивляется Юкико и вытягивает шею, чтобы лучше рассмотреть, что там наверху. – Нет, вроде другой туалет.

Из дыры сверху воняет так, что они разбегаются, зажимая нос и рот. Вниз падает женщина. Она встает, и дыра закрывается. Новенькую зовут Люсиана.

– Вот дерьмо. – Люсиана корчится и тоже зажимает нос. – Там за дверью ждет целая очередь. Они к тому же все слышали. Какой кошмар! Я не вернусь, пока там не проветрится.

– С тебя тут начнут брать арендную плату, – гнусавит в ладонь Юкико.

Сквозь потолок с проклятиями проваливается очередная женщина. Едва взглянув на них, она молча пускается бегать туда-сюда, кусая губы. Наконец останавливается и поворачивается к ним. Ее бейджик сообщает: Зои.

– Я спросила у одной с виду беременной мамаши возле школы, когда она родит. А она и не беременная вовсе, просто толстая. Я вижу ее каждый день, и там было много других мамаш, которые привезли детей в школу. – Она стонет.

Снова дыра, и новая женщина.

– Я споткнулась и упала возле его столика, когда шла к бару, – всхлипывает она.

– А я ржала как ненормальная на похоронах, – раздается в темноте другой голос.

– А я хотела его обнять, но мы поцеловались в губы, – глухо гудит где-то рядом.

– Ой, перестаньте, какая ерунда. – Из темноты выходит дама, упавшая сюда в задранной юбке. У нее сильный французский акцент и сигарета в руке, как в плохом шпионском фильме. Зовут ее Мари. – Это распространенная промашка. Неудобно, конечно, но в мире есть вещи и похуже. Это не так страшно, как пройти через весь ресторан с подолом юбки в заднице, – сердито прибавляет Мари, скрипя зубами.

Потолок снова разверзается. К ним летит голая женщина, которая кутается в простыню. На лице у нее испуг, на груди маленькая табличка: София. Они не спрашивают, что у нее стряслось, да и она не задает вопросов, занятая собственными переживаниями.

Из темноты доносится слабый голос, и вдруг все замечают, что поодаль еще кто-то сидит – и, наверное, давно, потому что голос глухой и сиплый, будто его обладательница провела тут целую вечность без воды. Прозрачная как тень фигура кладет что-то на пол и подталкивает вперед. Предмет скользит и останавливается у ног ее соседки. Это бейджик. «Гваделупе» – написано сверху.

– Передай дальше, – сипит Гваделупе.

Когда все узнают ее имя и бейджик возвращается к ней, она отступает в темноту. Беднягу так корчит, что ей стыдно даже представиться вслух.

– Я перепутала адреса и отправила письмо по электронной почте другому человеку. Ему нельзя было этого отправлять, – объясняет Гваделупе, – там было про него. – Всю жизнь буду помнить тот момент, когда я кликнула «Послать». Как бы я хотела вернуть все назад!

– И сколько ты здесь сидишь?

– Давно, – каркает Гваделупе, – и обратно не собираюсь.

Мари хмыкает и делает затяжку.

Ну нет! На это она не согласна. Она не станет так долго корчиться и сожалеть о своем промахе. Так и вся жизнь пройдет!

В новую дыру падает разодетая как на праздник дама в шикарном платье и, поднявшись, в шоке глядит на них.

– Я выиграла.

– Выиграла? Поздравляю. А что ты выиграла? – спрашивает она.

– Награду. Награду, к которой стремилась всю жизнь.

– Чудесно. Почему же ты не рада?

– Я упала, – потрясенно шепчет женщина, – споткнулась на ступеньках, когда поднималась на сцену. У всех на виду. У всех.

– О-о-ох, – хором тянут все вместе.

Потолок наверху снова открывается. Она видит обшитые деревом стены конференц-зала, стол и ногу Колина в цветном полосатом носке. Ее охватывает паника: нет, она не хочет проторчать здесь всю жизнь, но ей еще рано возвращаться, она не готова!

Мари, фыркнув, делает затяжку.

– Дыши глубже, – советует Зои.

Они вместе начинают делать глубокие вдохи и выдохи.

– Носом давайте, – командует Мари.

– Вдох через нос, выдох через рот, – предлагает Юкико.

Она смотрит в дыру. Это просто люди, ее знакомые. У Джаспера Годфрайза добрые глаза, она знает свою тему, она отлично подготовилась, как обычно для презентации. У нее все получится.

Она же не называла своего мужа чужим именем на свадьбе, не ходила в задранной до пояса юбке или в съехавшем с груди купальнике. Она не спрашивала свою толстую сотрудницу, когда та родит, не отправляла письма не по адресу. Она всего лишь запорола рабочую презентацию, потому что переволновалась. Но это поправимо.

Пока остальные смотрят на нее, в новую дыру рушится молодая женщина и тут же сконфуженно обращается к ним:

– Канада ведь не в США, правильно? – Прочитав ответ у них на лицах, она бьет себя по лбу и бормочет: – Нет, нет, конечно! Идиотка! Какой позор! Какое ужасное собеседование!

Она снова поднимает голову и смотрит в дыру. По крайней мере, она компетентна в своей специальности. Просто у нее нервы шалят. Любой может перенервничать. Но до такой степени… Надо сделать вид, что это не она испортила воздух.

– Ты остаешься или возвращаешься? – спрашивает женщина, провалившая рабочее собеседование.

– Возвращаюсь, – улыбается она.

– Что ж, удачи тебе. Я-то никогда не вернусь.

– Вернешься, уж поверь. Есть на свете вещи и похуже того, что произошло с тобой.

Издалека слышно, как падает еще одна, и доносится визг:

– Но она была вылитый мужик, говорю вам!

Она делает глубокий вдох и поднимается.

В ту же секунду она снова оказывается у стола в конференц-зале с листами бумаги в руках. Для нее прошло много времени, а для них она не сходила с места. Все глаза обращены к ней. Дрожь прекратилась. Самое худшее уже произошло. И она пережила это.

– Извините, коллеги, давайте заново пройдем несколько последних пунктов, хорошо? Если вы помните, я обрисовала вам наше положение с продажами в Южной Америке – цифры представлены на графике перед вами. Как видите, в последнем квартале продажи возросли, что является положительным трендом, который нужно продолжать, поскольку возможности имеются. Нам есть куда расти. На странице два я представляю свои предложения по этому вопросу.

Переворачивая страницу, она краем глаза замечает, что женщины внизу улыбаются ей и в знак одобрения поднимают вверх большие пальцы. А потом дыра в полу закрывается.

8

Женщина, которая шепелявила

Молодая официантка Сара принимает заказ у пары бизнесменов и отходит от столика. Щеки ее пылают. Она слышала, что один шепнул другому. Хоть она всю жизнь слышит такое, но все равно каждый раз смущается и краснеет. Жаль, что они за ее столиком. Она усадила бы их куда-нибудь еще – будь она на входе, – но она как раз передавала заказ на кухню, и теперь ей придется обслуживать этих насмешников, один из которых, по крайней мере, счел ее шепелявость забавной. Наглец какой-нибудь на ее голову всегда найдется.

Пока Сара идет отдать заказ повару, она чувствует на себе взгляд. На нее смотрит женщина, сидящая за столиком для одного. На кухне она передает заказ, пытаясь сосредоточиться, подавить охватившую ее злость и дрожь во всем теле. Потом подходит к женщине.

– Здравствуйте, что вы будете пить? – спрашивает Сара.

– Содовую, пожалуйста. Льда, лимона не надо.

Сара так и замирает на месте, услышав эти слова. Посетительница тоже шепелявит. Может быть, передразнивает ее? Нет – женщина совершенно серьезна.

Сара идет за стойку, чтобы взять бутылку содовой, и оттуда рассматривает посетительницу. Под столиком та скидывает свои туфли на шпильках и начинает неторопливо вращать ступнями и потягивать их, разминая лодыжки. Распускает высокую прическу и встряхивает головой, чтобы волосы рассыпались по спине. Одновременно делает разминку для шеи. Она, понятное дело, работала с самого утра, но держится без тени нервозности, лишь физическое напряжение чувствуется в ее теле. Потом посетительница непринужденно собирает волосы в хвост на затылке, чтобы они не падали на лицо, достает из кожаной сумки маленький тюбик крема, выдавливает немного на ладонь и медленно, спокойно, задумчиво массирует кисти, уставившись в одну точку перед собой. Официантка все наблюдает, не в силах отвести взгляд. Есть что-то гипнотическое в этих спокойных уверенных движениях, как будто отрепетированных в определенном порядке. Крем исчезает, взамен из сумки появляется бальзам для губ, который она наносит, не прерывая своей задумчивости. Когда и этот тюбик возвращается в сумку, Сара гадает, что последует далее. Телефон, наверное. А может, ежедневник. Под столом у ног женщины стоит толстый, довольно потертый портфель из дорогой кожи с золотыми замками. Видно, что это деловой портфель, который с ней каждый день, а не от случая к случаю. Судя по тому, как хозяйка прижимает портфель ногой к стене, опасаясь, вероятно, что он упадет или что его могут украсть, сам портфель и его содержимое представляют для нее большую ценность. Там, вероятно, юридические документы. Женщина пришла в черной накидке, какие надевают в суде барристеры[6], сняла ее и повесила на спинку стула. Сара знает, что барристеры много говорят – чем и зарабатывают себе на жизнь. Но для нее это немыслимо. Сколько она себя помнит, она всегда боялась говорить, особенно на публике.

Шепелявость у нее с детства. Язык не подчиняется ей, несмотря на занятия у логопеда. Так и лезет воткнуться ей в нижние зубы, направляя воздух вперед, и вместо «с» у нее выходит «ф». Считается, что межзубная или фронтальная шепелявость исправима, но у нее тяжелый случай, упорный дефект речи, что в детстве казалось милой и смешной привычкой, умилявшей взрослых. И когда с возрастом она не перестала шепелявить, те, кто раньше умилялся, поощряя произносить звуки неправильно, говорили, что пора ей повзрослеть, пора избавиться от этого недостатка. Но она не могла. В школе ее дразнили каждый день, постоянно. Иные, наверное, считали, что ей просто нравится так говорить. Логопед как-то сказала ей, что не язык, а мозг отказывается ей подчиняться. Теперь она учится в университете и подрабатывает в кафе официанткой, однако достается ей за шепелявость не меньше, хотя и по-другому. Она то и дело встречает то приподнятую бровь, то удивление в глазах собеседника. Парни, которые знакомятся с ней в клубах, сразу меняются, стоит ей открыть рот. С тех пор как ее шепелявость перестала вызывать умиление, она научилась говорить лишь по необходимости. Удивительно, но она почти совсем не ощущает такой потребности. Она чаще молчит, предпочитая слушать и наблюдать, а это есть необходимое условие для многих человеческих открытий.

Сара рассматривает одежду гостьи. На ней черный костюм, сшитый на заказ, дорогой – как ее крем и фирменный бальзам для губ. Да, она точно с работы – иногда адвокаты и прочие судейские забираются сюда, чтобы пообедать или поужинать, хотя чаще ходят в ближайшие рестораны.

Нет, просто невозможно отвести глаз от этой женщины. Как непринужденно она держится, как уверенно она заказала свою содовую безо льда, без лимона и без капли смущения! Сара же с детства говорит так, будто за каждое произнесенное слово прощения просит. Собственное имя для нее настоящий вызов. Иногда она представляется другим именем – смотря кто спрашивает и насколько она уверена в себе. Брайана – ее любимый псевдоним. Это имя она выговаривает на отлично, будто ее и впрямь так зовут. Часто она задумывается, какова была бы ее жизнь – нет, не без шепелявости, но с именем, которое, по крайней мере, ей под силу выговорить.

Наконец посетительница закрывает меню, стукнув по обложке ухоженными ногтями. Ногти у нее свои, не накладные – прозрачный лак, натуральные белые кончики.

– Вы готовы сделать заказ? – спрашивает Сара, подходя и ставя на стол бокал с содовой, безо льда, без лимона. Она замечает, что тон ее голоса изменился. Ей хочется угодить этой женщине, произвести впечатление, она хочет быть ее другом. Жаль, что она не умеет держаться с такой уверенностью. Она восхищена тем, как свободно та разговаривает.

Официантка снова отмечает шелест на звуке «с», и сердце у нее замирает. То есть это не шутка и ей не показалось.

– Да, спасибо, – вежливо отвечает женщина, поднимая голову.

– Супер, – еле слышно отвечает Сара, хотя никогда так не говорит. Она и сама удивлена, что выразилась подобным образом.

Большой стол взрывается от хохота. Хохот заполняет все их маленькое бистро.

Они смеются совсем не над Сарой, но она невольно принимает их смех на свой счет.

Взглянув на них, женщина снова открывает меню, будто ей в голову пришло еще что-то, скользит глазами по странице, а потом с улыбкой говорит:

– Передайте, пожалуйста, повару, чтобы приготовил мне стейк из лосося под сырным соусом и салат из сухой спаржи и сельдерея. Хорошо?

Она не просит, она велит, но при этом поддерживает и поощряет. Глаза официантки наполняются слезами, по коже бегут мурашки. Она ненавидит эти блюда. Зачем их только включили в меню?

Сара неловко переминается с ноги на ногу.

– Я просто запишу…

– Нет, вы должны сказать.

Шеф-повар – человек вспыльчивый. Ее сразу предупредили, что с ним лучше не связываться. Он нетерпелив, он никому не дает спуску, а ей – особенно. Одно время у них работал официант-заика, но продержался недолго, не вынеся насмешек. Наверное, нашел работу, где требуется помалкивать. Здесь же, в бистро, нужно, чтобы все от зубов отскакивало, всем некогда, как в принципе везде. Ей это знакомо. Ее часто перебивали, чтобы договорить за нее, иногда по доброте, желая помочь, но чаще от нетерпения. Она привыкла, что собеседники отворачиваются посреди разговора или смотрят ей в рот, думая, что по губам быстрее разберут, что она там мямлит. Медлительная и нечеткая речь вызывает раздражение. А иногда достаточно одного слова, чтобы человек закрылся навсегда.

– Вы сможете, – говорит посетительница.

Кивнув, Сара делает глубокий вздох и шагает на кухню с заказом в руке.

Шеф-повар не кричит, не злится. Ему некогда. Весь мокрый, он склонился над блюдом для семи человек, нанося завершающие штрихи.

– Вы как раз вовремя, – кивает он ей и добавляет напоследок щепотку соли.

Она нерешительно смотрит на него.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Я хочу прочитать вам следующий заказ.

Шеф-повар хмурится. У него нет времени для всякой ерунды.

– Женщина за четвертым столиком хотела бы… – Блокнот дрожит в ее руке. Ладно, она помнит все наизусть. Она поднимает глаза и выдыхает: – Стейк из лосося под сырным соусом и салат из сухой спаржи и сельдерея.

Он внимательно смотрит на Сару, потом – в блокнот, который она положила на стол. Сара стоит и ждет. Она не знает, чего она ждет, но для нее это был решающий момент. Что бывает потом? Наверное, ничего особенного. В смысле все становится нормально.

– Отлично, – одобряет шеф-повар. – Заберите вон те тарелки, пока все не остыло. – Он дергает за колокольчик на стойке.

Она улыбается, ставит тарелки на поднос и выходит в зал. Щеки у нее горят, лицо взволнованное, голова высоко поднята, будто она только что совершила свой первый прыжок с парашютом или даже без.

– Что бы вы порекомендовали на десерт? – спрашивает у нее женщина, когда Сара приносит ей заказ.

Она сосредоточивается.

– Я бы порекомендовала сладкий сахарный поссет и сливовое сорбе.

Женщина радостно хлопает в ладоши.

Женщина ест медленно, задумчиво, мерно двигает челюстями, будто напоказ. Потом надевает туфли, накидку, расплачивается, оставляя щедрые чаевые.

До конца дня Сара летает как на крыльях. Внутри у нее открылась какая-то потайная дверца, будто незнакомка передала ей некий секретный код. Сара научилась принимать себя, не прося за это прощения, говорить, когда хочется, как бы кто к ней ни относился, – благодаря одной шепелявой женщине, которая заказала ей содовую воду, стейк из лосося под сырным соусом, салат из сушеной спаржи и сельдерея, а на десерт сахарный поссет и сливовое сорбе.

9

Женщина, которая ела фотографии

Она искала детские фотографии сына для его школьного проекта, и, стоило ей открыть первую страницу в альбоме, как нахлынувшие воспоминания мгновенно и надежно засосали ее в черную дыру времени. Особенно одна фотография. Четырехмесячный Скотт, этакий хомяк-защечник, лежа на спине, дрыгает в воздухе пухлыми ножками и хохочет. Он смотрит на нее – как обычно. В том возрасте он не спускал с нее глаз, ведь на свете для него не было никого важнее. Ах, какой пупс – так и хочется зацеловать. Куснуть за щечку или ножку, вдохнуть его сладкий молочный запах.

Совершенно неосознанно она вынула фотографию из конверта, сунула в рот и стала жевать. Потом вдруг остановилась, вытаращив глаза, – до нее дошло, что она делает. Но в следующее мгновение ее накрыла волна чувств и запахов, а память обернула в уютный кокон любви и ностальгии. Она закрыла глаза и проглотила.

Голова закружилась, точно от высоты, и она откинулась на спинку дивана. На руках у нее очутился скачущий младенец, она почувствовала, как его пальчики тянут ее за губы, дергают за волосы, и вдруг он так резко отпрянул, что она едва успела схватить его покрепче и поддержать его голову. Он уткнулся губами ей в щеку, и этот младенческий запах, мягкость кожи, воркование из его детских связок ошеломили ее. Под ней был их старый обитый атласом диван, в голове – давние заботы, о которых она со временем успела позабыть. Пятнадцать минут она сидела одна, захваченная своей прежней жизнью, а потом – так же внезапно, как и началось, это все исчезло. Он исчез.

Ее глаза распахнулись под бешеный стук сердца. Жадно облизываясь, точно сладкоежка, что вот-вот запустит дрожащие пальцы в лежащую перед ним коробку шоколадных конфет, она стала выбирать следующее лакомство. Скотт, четырех дней от роду, только что из роддома. Схватив фотографию, она воровато оглядывается на дверь и торопливо начинает засовывать ее в рот. Это непросто, а жевать жесткую фотобумагу еще тяжелее. Она едва не сворачивает челюсть от усилий, а потом давится, глотая этот отвратительный комок. Но муки ее не напрасны, ибо, когда ее сознание наполняется желанными запахами, звуками, образами, она забывает и боль в челюсти, и тошнотворный вкус.

Ее малыш плачет. Требует еще молока. Он вечно голоден. Она кормит его в полночь, потом в три часа утра. Усталость пока не одолела ее, не приглушила эйфорию. Ее жизнь полна радости, смысла, любви.

– Мам, – кто-то окликает ее, – ты в порядке?

Она открывает глаза. В дверях стоит пятнадцатилетний Скотт. Теперь это подросток, презирающий все и всех вокруг, включая собственную мать, но сейчас во взгляде его тревога. Нужно быть осторожной.

– Да, в порядке. – Она вытирает ладонью липкий от пота лоб. – Я просто ищу ту детскую фотографию, о которой ты спрашивал.

Он, смягчившись в лице, входит в комнату, садится рядом на диван и хочет взять из ее рук фотоальбом, но она не отдает. Он злится и тянет альбом к себе. Наконец до нее доходит, насколько нелепо ее желание обладать этими фотографиями и какой идиоткой она выглядит, и она уступает. С возмущенным бурчанием в животе и грохочущим сердцем она наблюдает, как он переворачивает страницы. Она не наелась, ей нужно больше. Ей необходима доза ностальгии, чтобы перенестись в другое время и место.

– А где самые первые фотографии? – спрашивает сын, глядя на пустые страницы в начале.

Она с трудом подавляет отрыжку.

Ночью, когда все спят, она поднимается и садится на кровати. Внутри у нее пустота. Она смотрит на спящего рядом мужа, вспоминая, каким он был, когда они познакомились, прежде чем годы изменили его. Она отбрасывает одеяло и уходит в темную гостиную с альбомом в руках.

И вскоре возвращается в лето их первой встречи. Страсть, постоянный секс, переглядывания украдкой, от которых по спине бегут мурашки, и нежные касания. Все это оживает, пока она сидит, откинувшись на спинку дивана: чувственность, острое возбуждение, неуверенность, надежда на будущее.

Ее мать и отец – еще живы. Она любовно поглаживает их лица, а потом съедает, заново переживая каждый миг, проведенный вместе с ними: дни рождения, каникулы, утро Рождества и первый день в школе. Через несколько дней с детством покончено. Подростковые годы она пропускает – слишком сложное было время. Она двигается дальше. Ей требуется больше и больше фотографий, и пусть чувство ностальгии чудесно, съесть фотографию – дело непростое. Она проявляет смекалку. Смазанные оливковым маслом, посыпанные солью и перцем фотографии она запекает в духовке, затем измельчает обугленную бумагу в блендере и приправляет этим пеплом свою пищу. Пока семья сидит за столом, она тайком отбывает в собственный мир, оставаясь при этом на месте. Теперь нет нужды прятаться от них по ночам. Это очень увлекательно, ведь когда все в смеси, она не знает заранее, какое чувство или воспоминание нахлынет на нее, какой сюрприз ее ожидает. У нее появляется неменьшая потребность пережить такой сюрприз, чем сами моменты прошлого.

Она находит все новые способы полакомиться своим прошлым – например, готовит чай, смешав фотографический пепел с заваркой. Главное, не переборщить с водой, иначе воспоминания теряют аромат, чересчур бледнеют, а она хочет, чтобы они были яркие, красочные, какими были события ее жизни – для этого она оставляет чай настаиваться на ночь и привыкает пить его холодным. Она повсюду носит с собой пакетики с блендированной смесью. Это ее спасение, когда она надолго отлучается из дома и альбомов нет под рукой. Если становится невмоготу, она заливает пакетики кипящей водой и пьет. У нее что-то вроде ломки. Когда ей требуется очередная порция прошлого, она чувствует боль в глазах, судороги в желудке и внутреннюю дрожь, будто от голода. То, что вначале было ежедневной привычкой, переросло в постоянную потребность. Этот напиток дает ей регулярные всплески эйфории.

Ее муж явно встревожен, но она делает вид, что ничего не замечает. Последнее время она страшно рассеянна. Однажды утром она так торопилась выставить детей из дома, чтобы поскорее исчезнуть в прошлом, что забыла приготовить им в школу ланчи. Она перестала встречаться с друзьями, предпочитая сидеть дома и смаковать свою ностальгию. Нет, это не навсегда, сейчас это помогает ей пережить временные трудности. Жизнь так изменилась. Дети стали подростками и не нуждаются в ней так, как прежде. Изменились отношения с мужем, иначе и быть не может, ведь они вместе двадцать пять лет. Нельзя сразу свыкнуться с переменами. Воспоминания о прошлом, когда она чувствовала себя нужной, полезной, поддерживают ее, греют, придают уверенности.

Однажды она уходит на несколько часов, и, когда возвращается, ее встречает потрясенный муж. Она забыла дома свою смесь, и ей нечем было ни приправить салат, ни сдобрить себе чай. Салат был пресный, безвкусный, чай и того хуже, и весь обед в кафе она проскучала в опостылевшем настоящем, не имея возможности чем-либо развлечься. Она мчится домой с чувством, что ей срочно нужна доза. Муж сидит на кухне, и перед ним пустой альбом.

– Где фотографии? – спрашивает он без тени злости или раздражения, лишь страх сквозит в его тоне.

Она молча хватает чайник. Ей нужно подготовиться к разговору, может быть, сгодится та красивая фотография, где они на пляже во время медового месяца, когда она верила, что он ее опора и защита. Она нарочно приберегает этот снимок.

– Не надо. – Он нежно отводит ее руку с пакетиком смеси, которую она хочет высыпать в чашку. – Не сейчас. Я понятия не имею, что у тебя там такое, но после этой штуки ты становишься как не от мира сего. Давай поговорим.

Она садится рядом, чувствуя, как ее ожесточенность постепенно испаряется.

– Что ты делаешь с фотографиями? – спрашивает муж, переворачивая пустые страницы. – Я все время вижу наши альбомы у тебя в руках. Все наши воспоминания – они исчезли. Куда ты их подевала? – В глазах его блестят слезы.

– Я съела их, – просто отвечает она. – Все эти фотографии – взяла и съела.

– Я боялся, что ты их выбросила или сожгла, – говорит он. – Но раз так… Я даже рад, что ошибался, хотя это…

– Это странно, я знаю, – кивает она. – Это началось, когда Скотту понадобилась его детская фотография для школьного проекта и я принесла альбомы с чердака. Почему, кстати, они лежали там, где их никто не видит? – Она неуверенно качает головой. – И я нашла одну чудесную фотографию, сделанную в его первое Рождество.

– Он там в костюме рождественского пудинга, – со смехом вспоминает муж.

– Ты помнишь? – сияет она. – Он был такой славный маленький пудинг. Такой пухлявый.

– Мальчишка все время просил есть. Я думал, он высосет тебя всю без остатка и ты исчезнешь, – говорит муж, и они вместе смеются.

– Скотт выглядел таким аппетитным, я помню это время. – Она смотрит на него полными слез глазами. – И вроде не так уж давно это было, но, с другой стороны, – целую вечность назад. Все прошло и никогда не повторится. Мне так жаль того времени, ничего не могу с собой поделать. – Она сморкается в салфетку. – Все так переменилось… и продолжает меняться. Когда я их ем, я словно возвращаюсь в прошлое – там мне спокойнее, надежнее, чем здесь. Там я знаю, что происходит и что произойдет дальше. Мне этого не хватает.

– Но сейчас у нас тоже бывают хорошие моменты, – ласково говорит муж. – И прошлое никуда не делось. Мы пережили его, и оно стало частью нас. Мы состоим из него.

Вот как? Это надо еще переварить.

– И наше настоящее не так уж плохо. Ты, наверное, забыла об этом. Мы все вместе, и каждый день происходит что-то хорошее, только в последнее время ты как будто не с нами. Дети тоже это чувствуют. Вот, взгляни.

Он достает телефон и начинает листать на экране фотографии. Ее либо нет на этих снимках, либо она потерянно смотрит в сторону – видимо, поглощена погоней за прошлым.

Она видит это со слезами на глазах. Да уж, фотографии не из тех, что захочется съесть через десять лет. Печальные кадры. Муж берет ее за руку.

– Нам тебя не хватает. Мы хотим, чтобы ты вернулась. Ты нам нужна.

Он обнимает ее, как в тот вечер, когда впервые пригласил ее на танец. Целует, как во время их первой прогулки у моря, запускает руки в ее волосы и крепко прижимает ее к себе, как тогда, когда они впервые занялись любовью. Он целует ее глубоко, долго, точно хочет сказать ей что-то важное, как в их первые дни, как на свадьбе друзей, куда их впервые пригласили вдвоем и они смотрели на новобрачных, думая об одном. Тот поцелуй впервые открыл им их взаимное желание, и это как раз те моменты, что она недавно съела, но теперь все происходит по-настоящему. Новый момент. И он вкуснее, чем любая фотография.

10

Женщина, которая забыла, как ее зовут

Оставалось двадцать минут, чтобы подготовиться к выходу. Она чувствовала себя совершенно измотанной. Была суббота, и целый день она развозила детей по занятиям: то в театральную студию, то на футбол, то на рисование. Потом еще на два дня рождения – сложная схема отвезти-забрать, осуществляемая совместно с другой мамашей. В результате, под ее ответственностью оказались еще двое детей, причем один, когда стал вылезать из машины, упал, зацепившись за ремень безопасности, и больно ударился головой. К счастью, обошлось без последствий, без драмы и поездок в больницу. Она и не заметила, как наступил вечер. До приезда няньки она успела покормить детей ужином и наскоро принять душ.

Таксист приехал раньше, а она опоздала на пять минут, и, когда она вышла, он стал пенять ей, говоря, что ждет уже десять, и из-за этого у них возник разгоряченный спор. Кровь долго стучала в висках от злости и раздражения. Лезут тут всякие с разговорами, дергают, совсем нет времени ни подумать, ни сделать что-то как следует. Кошмар!

Она врывается в ресторан, взмыленная, потная, хотя недавно принимала душ. После душа она умудрилась обжечься феном, в перегретом такси было жарко, а тут холодно, работает кондиционер. На ней пальто, перчатки, шарф, голову печет после горячей укладки, и тушь, кажется, потекла. Она устала, перенервничала, и вообще от рассеянности плохо понимает, где она и что вокруг творится.

– Извините. – Она стаскивает шарф, чтобы прохладный воздух холодил шею, и снова смотрит на администратора зала. Хмурится, снимает перчатки и пальто – тянет время. Подскакивают сотрудники и забирают у нее одежду. – Спасибо.

Теперь легче дышать, не так жарко, кожа не такая липкая, теперь она соберется с мыслями и… «Макс» – написано у него на бейджике.

– Простите, – снова хмурится она, – что вы спросили?

– Я спросил ваше имя, – любезно отвечает он, – либо имя, указанное при бронировании столика.

Ничего не приходит на память. То есть абсолютно.

– Ну… я указала свое имя, – отвечает она, пытаясь выиграть время.

– Как же вас зовут?

– Столик на восемь часов. – Она смотрит на часы. Вопреки всему опоздала она всего на пять минут.

– На сколько человек? – помогает он.

– На двоих, – отвечает она уверенно, хотя, конечно, запамятовала, кого пригласила поужинать.

Она крепко зажмуривается. Нет, не помнит. Как же так? Она должна. Она вспоминает свой дом, троих детей, работу, офис, свой стол в углу, туфли на высоких каблуках, которые снимает в конце рабочего дня и оставляет под столом. Это проверенная, надежная обувь, которая подходит ко всей ее одежде. Хотя это не важно, все равно никто не видит ее ниже пояса – она целый день сидит за столом и говорит по телефону. Часто она вообще не надевает туфли. Она вспоминает своих коллег, проигрывает в голове их разговоры, представляет себе их рабочий день. Может быть, если представить, как они с ней говорят, всплывет ее имя?

«Сделайте это, пожалуйста, позвоните, пожалуйста, будьте так добры…»

Нет, она не слышит своего имени.

Она снова мысленно перемещается к себе домой. Ее трое мальчишек – мама, мама, мама. Дома она Мама.

– Может, я заказала столик на имя Мама?

– Боюсь, что нет, – смеется Макс.

– Тогда подскажите мне. – Она наклоняется над стойкой, чтобы заглянуть в журнал бронирований, но его ладонь закрывает от нее страницу, и она инстинктивно подается назад. – Ой, простите.

Она представляет себе своего мужа. Муж у нее красавчик. Как он ее зовет? Милая, детка, малышка. А если подходит к ней сзади, когда она стоит на кухне у стола и делает бутерброды на обед, говорит: «Эй, секси».

Она улыбается.

– Послушайте, у нас заказаны три столика на восемь часов, – пытается помочь Макс, – пока пришел один человек. Может быть, вы его знаете?

Они выходят в зал, и при их появлении встает какой-то мужчина, сидящий за столиком один. Макс с улыбкой уходит, а подскочивший официант любезно предлагает ей стул. Она приветствует джентльмена натянутой ухмылкой, пытаясь вспомнить его, отчаянно шурует в подвалах своей памяти, в самых темных углах, под завалами. С виду этот лысеющий мужчина лет на двадцать старше, чем она, он хорошо одет – его костюм не особенно модный или новый, но чистый и опрятный. Она подходит, вцепившись в сумку и внимательно глядя ему в лицо в поисках знакомых черт.

– Здравствуйте.

– Это я, Ник, – говорит он и протягивает ей руки, будто преподносит дары.

– Ах Ник, я… – Она нервно смеется и умолкает.

– Карен, конечно, – заканчивает он. – Садись, садись.

– Карен, – повторяет она, словно перекатывая это имя на языке, стараясь понять, подходит ли оно ей. Она не уверена, но в памяти по-прежнему пусто. В конце концов, кто она такая, чтобы спорить, если этот мужчина, который явно с ней знаком, говорит, что она Карен?

– Извини, что я опоздала, – говорит она, – на входе была небольшая путаница со столиками.

– Ах, не извиняйся. Это я не выдержал и прибежал раньше времени. Я так волновался! Как я рад видеть тебя!

– Сколько же лет прошло? – спрашивает она, пытаясь представить его молодым человеком, которого она и впрямь могла знать.

– Лет? Три месяца! Конечно, мы могли бы встретиться раньше, но это моя вина. Я стал такой нервный после смерти Нэнси, что порой боюсь выйти из дому.

– Нэнси… – она пристально глядит на него: в лице явно читается горечь утраты, – твоя жена?

– Нэнси была моим самым большим другом, – печально отвечает он со слезами на глазах. – Ах, меня ведь предупреждали, чтобы я не говорил о ней.

– Нет, говори! – просит она. – Это совершенно естественно. – Она порывисто берет его за руку через стол.

– Спасибо! – Свободной рукой он достает из кармана платок и промакивает глаза. – Правило номер один на свидании: не говори о своих бывших, – он горько улыбается, – а я его нарушил.

Она настораживается, цепенеет и осторожно, точно тайком, не желая, чтобы он заметил, убирает руку. Это свидание? Сердце тяжело стучит. А как же ее красавчик-муж? Она вспоминает его лицо: «Эй, секси». Неужели она ему изменяет? И ничего не помнит?

– Найджел, – говорит она, прерывая его рассказ о последнем обещании Нэнси на смертном одре.

– Ник, – поправляет он и глядит на нее довольно прохладно.

– Ник, да, конечно, я имела в виду Ник. – Ах, какая жалость, что Макс стоит у стойки администратора спиной к ней и листает журнал бронирований. Она надеялась привлечь его внимание. Кстати, в телефоне должны быть сообщения на ее имя. Она открывает сумку и начинает там копаться в поисках телефона.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Ник.

Телефона нет. Она забыла его дома или оставила в такси. Дома, вдруг вспоминает она. На полочке в ванной, рядом с горой ее косметики и зубными щетками. Хоть бы нянька догадалась позвонить ей в ресторан в случае чего. Но если администратор назовет ее имя, разве она поймет, что это звонят ей? Какая незадача! Она снова смотрит на мужчину, с которым у нее якобы свидание.

– Найалл…

– Ник, – хмурится он.

– Точно, Ник. Ник, ты чудесный человек, но мне кажется, что я тебе не подхожу. Нет, я уверена, что не подхожу. Скорее всего, я вообще не Карен.

– Не Карен?

– Нет. В настоящий момент я переживаю нечто вроде кризиса идентичности. Пожалуйста, не обижайся. Мы когда-нибудь раньше с тобой встречались?

– Нет, не встречались… – говорит озадаченный Ник. – Ты отправила мне фотографию по электронной почте, хотя должен сказать, что в реальности ты выглядишь намного моложе. Обычно бывает наоборот.

Тут в сопровождении Макса в зал входит какая-то страшно возбужденная и расстроенная женщина, которая громко жалуется на дорожную аварию и пробки. Макс, вытаращив глаза, указывает на их столик, и губы его беззвучно произносят: «Карен».

Тогда она встает, а Ник с удивлением спрашивает:

– Ты уже уходишь?

– Ник, ты очень славный. Желаю тебе найти свое счастье. – Она наклоняется, чтобы обнять его на прощание, и шепчет: – Никому не рассказывай эту историю о последнем предсмертном желании Нэнси.

– Да?

– Не стоит, – нежно говорит она.

Его щеки вспыхивают, но он смотрит не на нее, словно она вдруг исчезла, а на вошедшую Карен.

– Карен! – восклицает он. – Ты прямо как на фотографии!

Услышав эти слова, Карен сразу заметно успокаивается, разве что пару раз нервно хихикает.

Женщина, которая забыла свое имя, спешит обратно к стойке администратора.

– Это был не мой столик, – сообщает она Максу, кусая губы.

– Ах, вот оно что? – смеется Макс. – Впрочем, это не шутки. – Он заговорщически наклоняется к ней и обводит взглядом зал ресторана. – Что ж, осталось два столика. За пятым столиком сидит один человек, а за столиком номер восемь пока никого нет. Если в ближайшее время они не придут, заказ мы отменяем, и столик они потеряют.

– Но я могу быть здесь.

– Вы и так здесь.

– Вы меня поняли.

– Понял. Это очень ценный довод.

– Знаете, если бы вы просто назвали имена тех, кто забронировал эти столики, это бы мне очень помогло, – говорит она, снова делая попытку заглянуть в журнал. Его ладонь снова проворно закрывает от нее страницу.

– То есть вы бы вспомнили?

– Возможно.

– А возможно, и нет. Думаю, нам лучше действовать иначе. – Он снова оглядывает зал с хитрым блеском в глазах. – Попробуйте вон ту женщину за пятым столиком.

За пятым столиком сидит модница. Эта женщина не просто одета по последней моде, она одета по моде будущего сезона. Такие вещи будут, вероятно, продаваться на Мэдисон-авеню через год. Все у нее дорогое и стильное – от прически до оправы для очков.

– Что-то я ее не припоминаю, – вздыхает она.

– Вы не помните даже своего имени, вы ничего не помните, так что попробуйте. – И с этими словами Макс поворачивается к группе новых посетителей.

Она глубоко вздыхает и поправляет свою блузку. Нет, ее одежда ей нравится, но будь у нее хотя бы лишняя минутка, она бы выбрала что-нибудь другое. Женщина за пятым столиком такая элегантная, с головы до пят одета в черное, а она чувствует себя клоуном в своей цветной юбке клеш. Она хочет снять с шеи бусы, чтобы выглядеть строже, но поздно – женщина уже смотрит на нее.

Она подходит и останавливается у столика, ожидая, что женщина ее прогонит, скажет, что ждет кого-то другого.

Но та спрашивает:

– Оливия?

Приходится сесть напротив.

– Здравствуйте.

– Я Вероника Причард. Большое вам спасибо, что согласились встретиться со мной.

– Пожалуйста, – сипло отвечает она.

Подходит Макс и наливает ей в бокал воды.

Элегантная и утонченная посетительница вдруг начинает нервничать – значит, у нее тоже есть слабости. Женщина, которая забыла свое имя, ждет, пока та заговорит.

– Наверное, я должна объяснить, почему я связалась с вами.

– Да, пожалуйста, я слушаю. – Она делает глоток воды.

– Мне сказали, что лучше вас никого нет.

Она едва не захлебывается от удивления. Макс закатывает глаза и уходит.

– Я уже тридцать лет работаю в парфюмерной компании, и никогда еще дела мои не были так плачевны. Признаться, я уже боюсь, что мой талант иссяк. – Вероника откашливается. Пальцы ее густо унизаны кольцами. – Тридцать лет, полных ароматов. Тридцать композиций, не считая специальных выпусков к Рождеству. У меня никогда не было проблем с созданием ароматов, я всегда придумывала их с избытком, всегда был выбор. Но сейчас я уже все использовала, даже те, что были не слишком хороши. Приходится признать, что я словно исчерпала себя. Поэтому я обратилась к вам. Говорят, что вы лучшая муза в стране.

Женщина, которая забыла, как ее зовут, вытаращила глаза.

– Муза?

– Ну, вдохновительница, как там ни называй, – отмахивается та. – Я слышала, что вы очень влиятельны. О вас идет такой слух, в наших кругах по крайней мере. Мне известно, что вы работаете негласно, не афишируете, как говорится.

– Ага, не афиширую. – Она отчаянно пытается сообразить, с чего это вдруг она муза и вдохновительница. Вот она сидит за своим рабочим столом, разговаривает по телефону, назначает встречи – муза, нечего сказать. Может быть, она домашняя муза, вдохновляющая своих детей и мужа? Нет, дома у нее слишком много дел, нет времени для подобной ерунды.

– Расскажите о ваших запахах, – просит она собеседницу и засовывает в рот большой кусок хлеба, чтобы та в случае чего не рассчитывала на оживленный диалог.

– Я сочиняю шикарные ароматы, дорогие, способные перенести человека в сказку, в мир роскоши и великолепия, существующий за гранью повседневности, за гранью обыкновенной жизни.

– Чем плоха обыкновенная жизнь? – хмурится она.

– Что, простите? – Веронике досадно, что ее прервали в самом начале.

– Зачем уходить за грань?

– Ну чтобы оторваться от реальности, убежать от нее. Я хочу расшевелить людей, дать им шанс ощутить свою исключительность, экстравагантность.

– Я считаю, что волшебная сила аромата состоит в его способности перенести тебя в прошлое, вспомнить какое-то значимое для тебя событие, причем мгновенно, – она щелкает пальцами, – ничто другое не обладает подобной силой. Ну разве что музыка.

Вероника задумывается.

– Но мои ароматы особенные, их отличает еще элемент роскоши.

– Нет, не то чтобы я советовала вам выпускать духи с запахом ирландского рагу, – смеется она. – Хотя, знаете, когда я познакомилась с моим мужем, мне понравилось, что его кожа пахнет пастилой, такой мягкий сладкий запах. И то же самое у наших детей. Мы с ним наделали сладких молочных детишек, и всякий раз, когда я вижу пастилу, я вспоминаю о них. Этот вроде бы обыкновенный запах вызывает необыкновенные эмоции.

– Пастила… – задумчиво тянет Вероника, – а это интересно. Очень интересно. – Она вдруг резко подается вперед, будто кто-то дал ей пинка. – У меня были кое-какие идеи, но вот соединить их в композицию никак не удавалось. Я думала об аромате шампанского, только вот никак не могла придумать ему пару. Клубника – слишком банально, это масс-маркет, не в моем стиле. Но вы мне напомнили, что моя мама делала домашнюю пастилу с шампанским. – Глаза Вероники вспыхивают, она радостно бьет в ладоши. – Пастила и шампанское! Ах, моя сестра будет в восторге! Так пахло у нас на кухне, когда мама готовила угощение для вечеринок – а она была мастерица по этой части… – Она изумленно смотрит на женщину, которая забыла, как ее зовут. – Оливия, как я вам благодарна! Вы просто чудо! Вы волшебница. Не возражаете, если мы поужинаем в другой раз? Я срочно должна вернуться к себе в студию. – Создательница ароматов вскакивает и, послав ей воздушный поцелуй, выбегает из ресторана.

Подходит Макс.

– Что это с ней?

Тут открывается дверь и входит с иголочки одетая женщина в огромных очках.

– Ага, – говорит Макс, – это, должно быть, мадам Оливия Моро.

Муза.

Женщина, которая забыла, как ее зовут, укоризненно смотрит на Макса.

– Вы же знали, что это не мой столик. Я ведь не француженка.

– Может, вы замужем за французом, – пожимает плечами Макс. Глаза его озорно поблескивают.

– Вам просто нравится эта игра, как я посмотрю.

– А вам разве нет? – Он с улыбкой вычеркивает одно имя в журнале бронирований. – Когда еще вам удалось бы побыть парфюмерной музой или романтической советчицей для несчастного вдовца?

– Вы подслушивали, – шипит она.

– Хорошо, должно быть, порой вот так забыться.

– Вы думаете, у меня это серьезно? – хмурится она. – Со мной что-то не то?

– Нет, я думаю, что с вами все в порядке, вы просто слегка забывчивы. Может, сядете за восьмой столик? Если никто туда не придет, я отдам его другим посетителям.

– Но я сюда пришла в восемь ноль пять!

– Верно.

– Макс, скажите мне, на какое имя зарезервирован столик?

Но он не дает ей заглянуть в журнал, хотя пальцы его руки, прикрывающие записи, нерешительно вздрагивают, выдавая его сомнения.

– Ладно. Скажу, если вам так хочется.

– Да ну? – недоверчиво прищуривается она.

– Нет, давайте подождем. Посмотрим, удастся ли вам вспомнить себя, когда за тот столик придет последний человек.

– А если не придет? – нервничает она. – Вдруг никто не появится?

– Тогда поедете домой. Вы ведь помните свой адрес, не так ли? – Свой адрес она помнит хорошо. Она его видит, обоняет, она его чувствует. – Короче – на ваше усмотрение, воспользоваться этим шансом или нет.

Она сидит за восьмым столиком, нервно поглядывая то на часы на стене, то на теплый огонек свечи, мерцающий посреди стола, что бурно вспыхивает всякий раз, когда мимо пробегает официантка. А вдруг это опять незнакомый человек? Вдруг она так и не вспомнит своего имени? Муж, конечно, скажет ей, но лучше вспомнить самой, в этом есть особая ценность и важность.

Дверь открывается и в ресторан входит элегантная миловидная дама с раскрасневшимся – видимо, от спешки – лицом. Она встряхивает зонт, жалуясь на пробки из-за аварии на дороге. Макс смотрит на нее с надеждой, и она видит, что ему и впрямь не все равно, вспомнит она свое имя или нет. Она улыбается, ведь стоило ей взглянуть в лицо женщины, память вернулась к ней, заполняя пустоту внутри, о которой она и не подозревала до прихода этой новой посетительницы.

Она сразу вспоминает, как ее зовут. Еще бы не вспомнить – ведь эта женщина раньше всех остальных назвала ее по имени, она дала ей ее имя.

Она встает и идет навстречу, раскрыв объятия.

– Здравствуй, мама!

11

Женщина, у которой тикали часы

Эти часы достались ей в наследство от тети Кристал – красивый золотой медальон в форме морской раковины и внутри часики с перламутровым циферблатом. Она хорошо помнит этот медальон, покоившийся в развилке щедрой груди родственницы. В детстве она, бывало, сиживала у тети на коленях и завороженно открывала и закрывала эту раковину, веря, что часы внутри – волшебные. Так, по крайней мере, утверждала тетя. Незадолго до смерти Кристал отдала этот медальон племяннице, сказав, что раз время ее истекает, часы ей больше не нужны. Тетя Кристал прожила всю жизнь одна, без мужа, без детей, и если и был мужчина, которого она любила, то это навсегда осталось тайной. Она всегда говорила, что иные ее желания не исполнялись, потому что не совпадали по времени с ее возможностями. Так и жизнь прошла. И вот, этот медальон на цепочке, что всегда красовался на теткиной груди рядом с сердцем точно моллюск, прилипший к скале, теперь находится у ее сердца.

Ей тридцать семь лет. Она замечает, что в последнее время часы тикают все громче. Так громко, что ночью она не может заснуть. Она смотрит на своего парня, который спит, накрывшись с головой одеялом, и гадает, когда наконец в их отношениях наступят перемены, когда они перейдут на следующий уровень и как с ним об этом заговорить, чтобы он опять не взбрыкнул, не начал являться домой за полночь пьяный как сапожник и выносить двери. Его сейчас все устраивает. Ее, в общем, тоже. Вот только у него не тикают часы, как у нее, никто его не торопит.

Она лежит всю ночь без сна, ворочается с боку на бок, сжимая в руке вибрирующий медальон. Интересно, показалось ли ей или и в самом деле часы затикали громче, когда они сидели в кафе с подругами? Все ее подруги недавно разродились и, конечно, притащили с собой своих младенцев, у нее одной нет детей.

Тик. Тик. Тик.

– Что это за шум? – спросила одна, подозрительно оглядываясь по сторонам.

– Мне тоже любопытно, – вторила ей другая, чью грудь терзал толстощекий младенец.

Две пары утомленных глаз, обведенные синими кругами, уставились на нее.

– Это у тебя тикает?

Черт, она же спрятала медальон под кашемировый свитер, надеясь, что это приглушит звук. Выходит, напрасно. По счастью, подруги были так заняты детьми, что не стали допытываться.

Во время рабочего собеседования на должность старшего архивариуса библиотеки часы так громко тикали, что слышно было не только ей. Собеседование проходило в большом зале, где стены обшиты дубовыми панелями, где мраморный пол, высокие потолки, высокие окна и много света, так что темная древесина мерцает золотом, а в воздухе плавают золотые пылинки. Любой звук, раздающийся в этом пустом зале, многократно повторяется, отражаясь от гладких твердых поверхностей. Словом, эхо тут что надо.

– Вы в курсе, что новая должность потребует от вас уделять работе гораздо больше времени? – спросил один из членов комиссии.

– Да, конечно.

ТИК. ТИК. ТИК.

– Вы будете отвечать за пополнение фондов, за расход бюджета, вы будете руководить персоналом. На вас ложится ответственность за общую стратегию. Это очень серьезно, – поддержал второй.

– Да, разумеется. – Она понимала, что на самом деле это значит: этой мужской команде не улыбается принять на работу женщину, которая вдруг возьмет и уйдет в декретный отпуск. Но она хотела и работу, и ребенка. Она-то хотела всего сразу, а тело ее больше хотело второго.

ТИК. ТИК. ТИК.

Последний должен был повышать голос, чтобы его расслышали, хотя часы были скрыты под тремя слоями одежды. В воздухе тикало грохочущее эхо. Комиссия быстро закруглилась с ее собеседованием.

Она вспоминает все это, лежа в постели и глядя на мужчину, закрывшего лицо подушкой. Рука ее теребит медальон.

– Нет, я так больше не могу! – вдруг вскрикивает он. Срывает с лица подушку и швыряет через всю комнату. Она вздрагивает. Он стоит перед ней голый. Она-то думала, он спит, а он вон ни в одном глазу – зрачки бешено и злобно округлились, как у маньяка, грудь ходит ходуном – будто он только что завершил марафон и сейчас рухнет без сил на колени, хватая ртом воздух.

– Генри, – говорит она тихо и испуганно, – что с тобой?

– Я больше так не могу, не могу.

– Чего ты не можешь? Разве я тебя о чем-то прошу?

– Нет. Но я чувствую, я слышу. – Он указывает на часы у нее на шее. – У меня такое чувство, словно кто-то стоит у меня за спиной, дышит мне в затылок, заглядывает через плечо – и так все время. Это невыносимо. Мне не нужен ребенок, я не готов. И не знаю, буду ли готов когда-нибудь.

Она глядит на него с удивлением, хотя удивляться тут нечему, этого следовало ожидать.

Нет, он ее не бросит, думает она. Они вложили в их отношения три года, три долгих года, и если они расстанутся, потребуется еще три, чтобы найти кого-нибудь и снова пройти этот путь. Она задумывается. Сначала нужно будет пережить потерю Генри, залечить сердечную рану, чтобы быть готовой к новой встрече, потом встретить подходящего человека, привязаться к нему, свить новое гнездо… Это займет слишком много времени. У нее нет этого времени. Он не может ее бросить.

Генри вдруг с воплем затыкает уши. Часы тикают так громко, что она едва слышит его крик, но видит пульсирующие на шее вены и раздутые ноздри. Он держится за голову, как будто у него мигрень, как будто тиканье проникло ему внутрь.

– Вынь из них батарейки, – читает она по его губам.

– Не могу! – качает она головой и крепче сжимает медальон. Он протягивает руку, чтобы сорвать медальон с ее шеи, но она успевает отшатнуться. – Ни за что! – кричит она. Вынуть из часов батарейку значит снова потерять тетю Кристал, потому что для нее эти тикающие часы все равно что бьющееся тетино сердце, которое она не может остановить. Но объяснить этого она тоже не может, особенно сейчас, когда часы тикают оглушительно, а она растеряна, расстроена и знает, что он не поймет ее объяснений.

– Это подарок, Генри!

– Это проклятие! – кричит он. – Вот что: либо я, либо часы. – Его глубокие темные глаза испытующе глядят на нее.

– И ты, и часы! – отвечает она.

– Нет, так не пойдет. – Он качает головой и начинает одеваться, швыряет вещи в сумку. Она бессильна ему помешать, сказать что-то или сделать. Остается только сожалеть о потраченных впустую днях и годах, о вложенном в него времени. Как она надеялась, как молилась, чтобы Генри оказался ее человеком – нет, не близким ей по духу, но мужчиной, с которым можно сделать шаг вперед. А время подошло. Три года, возраст. Сейчас самая пора, потом будет поздно.

Ребенок. Она до боли хочет ребенка. Она чувствует эту потребность во всем теле. Разум ее устраивает настоящее положение вещей, но внутри ее что-то гложет, точно голод или жажда, утолить которые способны только пища и вода. Эта пустота в теле, в сердце может быть заполнена только другой жизнью, созданной ею и взращенной. Любви ее парня недостаточно. Отсутствие новой жизни внутри превратилось в проблему, которая растет день ото дня. Время вскормило эту проблему. Она не может отмахнуться. Если она промедлит, потому что сейчас это кому-то неудобно, потом будет уже поздно. Он-то не знает, каково это – жить, сожалея о том, что пока не случилось. Страха и паники больше нет. Только оглушительно тикают часы – так что соседи вызывают полицию, жалуясь на шум из ее квартиры.

Женщина-полицейский сидит с ней, пока часы не успокаиваются. У нее добрые усталые глаза, сочувственный взгляд. Она говорит с ней тихим голосом, поит ее чаем. Полицейские уходят, когда она засыпает на диване, сжимая в руке медальон.

По работе ей иногда приходится объяснять посетителям, как пользоваться поисковыми системами в их библиотеке. И вот однажды приходит группа школьников, которым нужна ее помощь в поиске информации для школьного проекта. Она очень устала. Дома ее окружают пустоты, образовавшиеся в местах, где были вещи Генри. После его ухода пустое место образовалось и в сердце. С тех пор она почти не спит. Прошел уже месяц.

И вот она помогает одной девочке, объясняя, какие поисковые инструменты той нужны, и вдруг слышит звук, который заставляет ее замолчать на полуфразе и выпрямить спину. Она оглядывается по сторонам: откуда это? В тишине их огромной знаменитой библиотеки, как обычно, раздаются приглушенные голоса, скрип, шаги, шелест страниц, скрежет отодвигаемых стульев. Также читатели роняют книги, передвигают их на полках, кашляют, прочищают горло, чихают и сморкаются. Все это в порядке вещей. Но она слышит тиканье – причем не у себя на груди. И словно в ответ на далекий призыв ее собственные часы начинают тикать громче. Она сжимает их в ладони и идет по ним, как по компасу.

Тикает явно не среди школьников, сидящих за компьютерами. Окинув их взглядом, она отходит и ныряет в узкие проходы между пыльными книжными полками. Стук ее каблуков, как и тиканье, отражается от стен, от полок, от мраморного пола и многократно повторяется эхом. Это сбивает ее. Но чем дальше, тем тиканье становится громче, а ее часы отвечают, по-своему, в собственном ритме, отличным от того. Она на верном пути.

Наконец преодолев очередной книжный лабиринт, она понимает, что владелец часов сидит в отделе физики и их разделяет один стеллаж. Он там в углу, ему некуда деться, туда ведет единственный вход, он же выход. Она стоит и ждет с бешено бьющимся сердцем, паника которого резко контрастирует с размеренным тиканьем ее часов. Часы тикают так громко, что тот, кто сидит по ту сторону стеллажа, не может их не слышать.

– Алло? – раздается мужской голос.

Она делает шаг вперед, и вот он перед ней – владелец тикающих часов. Часы у него на запястье, в руках книга – «Нереальность времени» Мак-Таггарта, философский труд о времени и его течении. У нее захватывает дух.

– B-теория, – запинаясь произносит она.

– Вы читали? – с удивлением спрашивает он.

Автор доказывает, что течение времени – это иллюзия, что прошлое, настоящее и будущее сосуществуют в реальности, а время не имеет смысла.

Она ведь все время чувствует время. Она ни на миг не забывает о времени и хочет его понять.

– Вы тикаете, – замечает он.

– Да, и вы тоже, – отвечает она.

– Многих это раздражает, – продолжает он, внимательно глядя на нее.

– Только не меня.

Он похож на нее. Их интересы и желания совпадают.

И вдруг тиканье меняет свой ритм – либо ее часы отстают, либо его ускоряют ход, но происходит какой-то сдвиг во времени. Они оба ощущают эту перемену – она по биению своего сердца, а он по пульсу на руке, – пока тиканье их часов не становится одновременным. Теперь их часы бьются в унисон и с каждой секундой, с каждым мигом все тише и тише. Они оба свидетели этой волшебной перемены.

И неосознанная тревога, омрачавшая ее все это время, растворяется, точно облачко, стремительно промелькнувшее в ясном небе. Они оба с облегчением, медленно и глубоко, вздыхают. Свершилось. Улыбаются и делают шаг навстречу друг другу – одновременно, синхронно, разом.

12

Женщина, которая посеяла зерна сомнения

В Прэри-Рок ценили взаимопомощь, самостоятельность и постоянство. Община в сотню домов на пятидесяти акрах[7]. Каждая семья отвечала за свою часть общей земли. В деревне были общие сады, виноградники, луга и земля, из которых жители могли взять в аренду надел под личное хозяйство. Когда владелец надела умирал, его потомки, с одобрения общины, могли продать свой дом и землю и в то же время получали для захоронения умершего участок целины, находящейся в общем владении. Новый участок они начинали осваивать – себе и общине во благо. Считалось, что земля, где лежат близкие, оживает и обогащается плодородной силой. Словом, смерть порождает жизнь.

Она с рождения крутилась в тесном мирке своей общины, что порой угнетало – все время одни и те же знакомые лица, знакомые разговоры, хотя, как говорят, постоянство полезно для здоровья. Новые люди случались у них редко. На ее памяти, всего две семьи со стороны были приняты в общину. Если кто-то умирал, хозяйство переходило к родственникам.

Работник Джейкоб появился у них, когда отец заболел и перестал справляться с работой. Он был первым новым человеком за долгое время.

В четырнадцать лет она уже знала, за кого выйдет замуж. Они с Диконом подружились еще в первом классе, в первый же школьный день, и стали неразлучны: вместе играли, лазали по деревьям, озорничали, вместе учились и делали глупости. Первый друг, первый поцелуй, первая любовь. Они родились с разницей в четыре дня.

Когда им исполнилось восемнадцать, они поженились. Свадьба была в августе, во время сбора урожая. Подружки невесты нарядились в темно-палевый, столы украсили колосьями пшеницы и кукурузными початками.

По проторенной тропе жизнь, к ее удовольствию, покатилась просто и легко. Детей пока не было, но это ведь не сразу. Отец и братья Дикона помогли ему построить дом на земле родителей. Год спустя им начали напоминать, что пора бы подумать о детях. И тут заболела и вскоре умерла ее мать. Она ощущала равно вину и облегчение, поскольку вопрос о детях был на время отложен. Вслед за матерью умер отец. Оба ушли так быстро, оставив после себя скорбь, боль и внезапную пустоту в груди. Сознание ей будто заволокло туманом.

И пусть она была взрослая женщина, она чувствовала, что существует на земле, в общине, благодаря своим родителям. Они были из основателей Прэри-Рок, столпов их небольшого, но значительного общества. Несмотря на замужество и надежды построить собственную семью, родители оставались ее фундаментом, ее корнями, которые теперь обрубили, и без них она неуверенно зависла в воздухе. Даже в последние годы, когда ей приходилось заботиться о них, она по-прежнему по-детски зависела от них. Она потеряла их в несколько месяцев. Ей было совсем не легче оттого, что смерть прекратила страдания ее матери, а отец соединился со своей любимой женой, ей было бесконечно жаль себя. Она знала, как это бывает, из книг и фильмов: ты хочешь снять трубку и позвонить, а потом вспоминаешь, что звонить некому, и земля уходит у тебя из-под ног, пока жизнь вокруг идет своим чередом. Она знала, что и для нее настанет такое время, но не ожидала, что чувство потерянности будет настолько сильно. Неуверенность, нерешительность, сомнения во всем мучили ее. Знать и переживать, как оказалось, – это разные вещи.

Ее пугало, что сомнения, точно путы, сковывают каждую мысль в ее голове, пытаются придушить любую идею, приходящую на ум, будто в ее мозгу поселился наглый захватчик, которого никак не выгонишь прочь.

Совсем как Джейкоб, нанятый ими работник. Он почему-то не шел у нее из головы. Мысли о нем преследовали ее, точно тень, и сколько она ни пыталась избавиться от них, у нее ничего не выходило. Она не могла объяснить, почему постоянно думает о нем. Пыталась избавиться от мыслей о нем, но они упрямо не желали покидать ее. Вот только когда он смотрел на нее, его глаза, темные и глубокие, казалось, проникают ей в самую душу. Она отворачивалась. Но и сама заглядывалась на него.

Наследники в Прэри-Рок самостоятельно решают, какие культуры выращивать на своем новом наделе, не забывая, однако, об общественных нуждах. Раз в неделю проходят большие собрания, на которых обязаны присутствовать все, – это помимо собраний по отдельным вопросам, вне расписания. И вот, придя как-то раз на общее собрание, она невольно становится центром внимания.

– Фруктовые деревья? – слышит она резкий голос. Это Барнаби: его пальцы напоминают мощные корни, входящие в землю.

– Ммм… – мычит она в нерешительности, поскольку все поворачиваются к ней.

– Земля с северной стороны хороша для фруктов, там больше солнца.

– Мы и в южной части получаем хороший урожай, – хмурится Харриет.

– Конечно, Харриет, вы молодцы. Но солнца на севере все-таки больше, вот о чем я толкую.

Все оживляются. Ее потеря – это приобретение для деревни, они посадят что-то новенькое в память о ее родителях, потом все вместе будут лакомиться плодами.

– Я много хорошего слышала о миндальных садах, – говорит Глэдис.

– Но Бобби уже выращивает у себя миндаль, – напоминает Барнаби.

– Да, но мало.

– Почему? – с обидой спрашивает Бобби. – Всей общине хватает. Да сколько этого миндаля нам нужно?

– А сколько всего можно сделать из миндаля? Миндальное масло, миндальную пасту, миндальное молоко… а мы едим только орехи. – Глэдис оглядывается по сторонам, ища у собрания поддержки. Кое-кто заинтересовался, но большинство – нет. Она пожимает плечами. – Ладно, ей решать.

– Ммм… – снова мычит наследница.

– Может, ей сливы посадить? – предлагает Дороти и пускается в рассуждения о достоинствах чернослива, что последнее время от нее только и слышно. Наверное, врач прописал ей диету из чернослива, показанную при геморрое. С тех пор как в ее жизни появился чернослив, она стала другим человеком – будто у нее новый любовник или еще что.

Джейкоб. Она снова вспоминает о нем. Вот он, стоит в уголке ее сознания, наблюдает за ней.

Поднимается шум. Все, как обычно, стараются перекричать друг друга, уесть и переплюнуть, пока Барнаби повелительным жестом не устанавливает тишину.

– Последнее слово за ней, – мягко произносит он.

Наследница обводит взглядом собрание.

– Я не знаю, не знаю. Я не знаю. Я правда не знаю. – Она хватается руками за голову и закрывает глаза.

Прочие озабоченно переглядываются.

– Дайте ей время, – говорит Барнаби.

– Но время для посадки…

– Дайте ей время, – повторяет он.

В машине по дороге домой они с Диконом молчат. Она вздыхает, хочет что-то сказать, но обрывает себя.

– Что? – Он устремляет на нее полный нетерпеливого внимания взгляд. И даже сбрасывает скорость.

Она качает головой.

– Ты же собиралась что-то сказать.

– Да ничего. – Она отворачивается к окну. – Я не знаю.

Вскоре община начинает прессовать ее, все сильнее и сильнее, хотя Барнаби пытается поддерживать спокойствие.

Каждый день она навещает свой новый участок на юге, свой акр, на котором должна что-то посадить или посеять. Земля уже готова, вспахана, но она по-прежнему понятия не имеет, что же там выращивать. Она садится на раскладной стул, который привозит с собой, и смотрит на землю, надеясь, что ее посетит вдохновение, но вместо того мысли ее рассеянно блуждают в прошлом. Слишком много вопросов, слишком много сомнений.

Соседи и друзья по очереди приходят к ней с предложениями – приносят статьи, брошюры, предлагают тщательно обдуманные идеи насчет земли, снабжают ее информацией по всевозможным фруктам, орехам, овощам, зерновым, приводя свои личные аргументы в пользу той или иной культуры.

Страдающий артритом Билли предлагает ей выращивать коноплю. Сэлли, которой дорога память о ее студенческой любви на чайной плантации в Китае, хочет, чтобы она разводила чай. У всех свои идеи, хорошие, ценные, но в ответ на их вопросы она твердит одно: я не знаю. И точка. Больше ей нечего сказать.

А еще Джейкоб, на которого она часто заглядывается. Чужак, посторонний – диковинка в их общине. У него привлекательное, задумчивое лицо и мускулистое тело. Он часто ходит полуодетым. Бывало, отец, не раз замечавший ее интерес к Джейкобу, бросал на нее понимающие, предостерегающие взгляды.

Она разглядывает его через окно кухни, откуда виден родительский надел. Чаще всего они работают вместе с Диконом, и сразу можно заметить, какие они разные. Джейкоб – широкогрудый атлет с тонкой талией, мышцы бугрятся на его руках, спине и плечах. Ее муж тоже сильный и стройный, но высокий и сухощавый, как богомол, перевитый жилами по всему длинному телу.

– Куда ты смотришь? – бывало, спрашивал отец.

– Я не знаю.

Все началось еще при нем, эти вопросы и сомнения.

Она постоянно твердит свое «я не знаю» всем вокруг, даже не задумываясь, не замечая, как эти слова слетают с ее губ. Сомнение в ней живет собственной жизнью и выражается без ее участия – сначала подчинило себе ее мысли и слова, а потом и поступки. Знакомые просто диву даются, ведь раньше она была так уверена в себе, все рассчитывала наперед, у нее всегда был план, но, если случалось, что плана не было, она никогда не волновалась.

Община, кажется, потрясена не меньше, чем она сама. Ее неуверенность оказывается заразной. Все начинают задумываться, сомневаться в том, что раньше не вызывало вопросов. Мелкие ежедневные задачи превращаются в большие проблемы, вызывая возбужденные общественные дебаты в местном совете.

Она сама становится как бы королевой, лидером, президентом незнания, и люди хотят поделиться с ней своими сомнениями по всевозможным поводам. В то время как ее неуверенность заставляет их сомневаться еще сильнее и общая нерешительность в деревне уже переходит все границы, на участке земли, который она ежедневно посещает, появляются загадочные ростки.

Она сидит каждый день и смотрит на землю – ломает голову, задается вопросами, прикидывает так и эдак, подгоняет одно к другому. Всем известно, что она там. К ней идут, беря с собой корзины для пикников, спиртное, термосы с кофе, садятся рядом и изливают ей душу, полную сомнений. В ответ на просьбу посоветовать что-нибудь, она всегда отвечает: «Я не знаю». У нее для всех один совет.

Однажды становится ясно, что никто не знает, переизбирать ли мэра Элис, которая является мэром уже много лет, или нет. Полная сомнений Элис приходит к ней и признается, что не уверена насчет желания переизбираться в мэры. Ее дочка недавно родила ребенка, и Элис хотела бы посвятить себя воспитанию малыша. А потом Биззи Браун начинает сомневаться, стоит ли ей оставаться в общине или нет, потому что она давно уже собиралась уехать, да все не решалась. Теперь же, видя, какие изменения происходят вокруг, она, возможно, отважится на эту перемену.

И так они обсуждают свои сомнения, глядя на поднимающуюся из земли неведомую культуру. Странная эта культура – стебли разноцветных ростков торчат во все стороны, будто не могут решить, куда им расти. Некоторые выглядят, как цветы, другие похожи на зерновые, виноград или на овощи. Никто не может понять, что это такое, и не сорняки ли тут вообще.

– Что ты посеяла? – спрашивают ее, опускаясь на четвереньки, чтобы лучше рассмотреть диковинные растения.

– Я не знаю, – отвечает она.

Биззи, которая все думала, уезжать ей или оставаться, все-таки уехала – по прошествии пятнадцати лет. Бродившие в общине сомнения по поводу приема новых членов привели к изменению правил. Так в деревне появилась молодая пара, которая раньше считалась не достигшей возраста приема, – и одна их знакомая предложила делать из загадочной культуры джин. Оставалось еще решить, нужно ли им производство джина и какие из местных трав и цветов необходимо добавлять в джин для придания напитку неповторимого своеобразного аромата, который будет отличать их джин от всех прочих марок в мире.

Так, диковинная трава сомнения обернулась почти что кладом, уникальной биосферой, где можно почерпнуть совершенно неожиданные вещи.

Услышав об идее изготовления джина, Барнаби предположил, что логичным продолжением было бы вино. Почему бы им действительно не делать вино из своего чудесного винограда? И они завели винокурню. Затем последовали оливы, из которых стали гнать оливковое масло, затем маленький сад Бобби, где он выращивал миндаль, стал большим садом, и у них появилось миндальное масло, миндальная паста и миндальное молоко.

И все эти сомнения породили множество вопросов и дискуссий о том, чего ранее они не решались ни обсудить, ни сделать, что, в свою очередь, заставило их изменить свои взгляды и привычки, которые казались такими незыблемыми. Жизнь вокруг менялась, а она так и сидела неподвижно в поле на своем складном стуле и рассматривала неведомую культуру, строя догадки и предположения.

– Что же это такое? – спросила она однажды Барнаби, который, как и прочие до него, стоял на четвереньках и пялился на торчащие из земли загадочные растения.

Но Барнаби, знатный растениевод, поднял голову и ответил:

– Я не знаю.

Она с фырканьем зажала рот, не в силах удержаться от смеха.

– Ну если даже ты не знаешь, то как мы можем знать?

– Я знаю. – Барнаби поднялся и пристально взглянул на нее. – На этом поле растет культура «я не знаю». Ты выращиваешь «я не знаю». Ты посеяла зерна сомнения, и вот что из них выросло – целое поле травы сомнения.

– Да… – протянула она, глядя на наливающиеся стебли.

– По-моему, ты неправа, говоря, что не знаешь, – продолжает Барнаби. – Ты явно знаешь одну вещь: ты знаешь, что ты не знаешь. Это не подлежит сомнению. Ты настолько хорошо это знаешь, что тебе удалось взрастить целое поле этой травы, при помощи одних мыслей. Однако только ты можешь в точности знать, чего именно ты не знаешь.

Что ж, он прав.

Его слова прозвучали для нее как откровение.

Он кивает, отпуская ее.

Она бежит прочь, прыгает в машину и гонит домой, спеша узнать то, чего пока не знает. Ей срочно, как можно скорее необходимо узнать.

Дома никого нет. В поле возле дома не видно ни Джейкоба, ни мужа. Мысли галопом несутся в голове. Мчится на другой конец поля, в которое ее муж Дикон и работник Джейкоб вкладывают столько труда. Стремится к гостевому дому на границе с соседями – там живет Джейкоб.

Она стучит в дверь. Джейкоб открывает сразу, будто ждет ее.

Его глаза снова выворачивают ей душу.

– Эээ… я ищу Дикона, – говорит она.

Из-за его спины появляется удивленный Дикон.

– Привет, мы зашли сюда перекусить. Ты хочешь…

– Подожди. – Она поднимает руку. – Мне нужно кое-что тебе сказать. Что-то важное.

Дикон нервно переводит взгляд с жены на Джейкоба.

– Ты был мне верным мужем с первого дня, как мы поженились, – начинает она. – Ты мой лучший друг, наперсник, ты для меня все.

Его глаза наполняются слезами.

– Что ты такое…

– Нет, выслушай меня. Ты уже не раз спрашивал, что происходит, и вот настала пора тебе объяснить. Сомнения мучили меня давно – это началось раньше, чем я стала догадываться. Во мне что-то зрело. Я не знала, что это такое, но оно грызло меня изнутри. Я даже посеяла целое поле сомнений, и оно уже успело вырасти. Были спорые всходы, быстрый рост и плети моих сомнений поползли к соседям – на ферму Макдональдсов. Хотя теперь все – они больше не растут. Потому что теперь я знаю, Дикон. Теперь я знаю то, чего раньше не знала.

Она глубоко вздыхает.

Джейкоб смотрит на нее во все глаза, а Дикон складывает руки на груди.

– Я знаю, что вы с Джейкобом любите друг друга.

У Дикона испуганный вид, но Джейкоб и бровью не ведет.

– Я вижу это, я чувствую. Я наблюдаю за вами каждый день.

Дикон ссутулившись прячет лицо в ладонях.

– За эти годы ты один мог бы взрастить целые поля сомнений, но ты прятался и выращивал то, что хотели другие. Довольно, Дикон. Я вас оставляю, любите друг друга. А ты, Джейкоб, смотри не обижай его, – предупреждает она хриплым от волнения голосом.

Дикон всхлипывает:

– Куда ты идешь?

Она улыбается, почему-то вдруг развеселившись:

– Я не знаю!

И в этом она совершенно уверена.

13

Женщина, которая вернула и обменяла своего мужа

1

Она смотрит, как Анита размешивает ложечкой чай в звонкой чашке тонкого фарфора. Двенадцать оборотов, три легких постукивания по краю чашки, и ложка ложится на блюдце.

Элен чересчур поспешно впивается в скон[8], так что джем и крем брызжут из щелей между зубами. Проворным, точно ящерица, языком, она слизывает начинку с губ и уголков рта.

– Тебе очень идет, зачем отсылать обратно? – Элен жует, роняя крошки из набитого рта.

Анита морщится.

– Цвет – точь-в-точь как моя кожа, я в нем выгляжу бледной, как анемичка.

– А ты, кстати, слышала, что у Дианы анемия?

– Тогда ничего удивительного, что она два раза свалилась в обморок на тренажерах.

– Я тоже падала в обморок, может, и у меня анемия, – говорит Элен, кусая скон. Крошки сыплются на ее пышную грудь. – А ты хочешь обменять или вернуть деньги?

– Вернуть деньги.

– А я возвращаю Пэдди, – наконец взрывается она.

Обе удивленно смотрят на нее, словно забыли о ее присутствии.

– Ты что? – спрашивает Элен и опускает свой скон на блюдце.

– Я возвращаю Пэдди, – повторяет она уже не так уверенно. В первый раз произнести это было легче. – Обратно в магазин.

– А этот магазин еще существует? – интересуется Анита.

– Ты считаешь, что это самое главное? – фыркает Элен.

– Ну знаешь ли… Тридцать лет назад я купила платье в одном интернет-магазине, а когда захотела вернуть его, возвращать-то было и некуда.

– Мужей продают с пожизненной гарантией, – объясняет Элен, – их можно вернуть, когда захочешь, и получить обратно деньги.

– Разве о деньгах речь? – обижается она.

– Нет, конечно, – смущенно переглядываются подруги.

– Я хочу вернуть свою жизнь, себя вернуть, – говорит она, чувствуя новый прилив уверенности. – В будущую пятницу мне исполняется шестьдесят. Вот я и задумалась о том, как я хочу провести последние оставшиеся мне двадцать лет.

– Ну это если повезет, – замечает Анита, а Элен толкает ее локтем в бок.

– Да, да, – воркует Элен, – только имей в виду, что полный возврат тебе, скорее всего, не светит. С мужьями это непросто. Тебя, вероятно, будут уговаривать на обмен.

– Ага, так и Валери оказалась с Эрлом.

Они брезгливо морщат носы.

– Эрл хороший парень, – вступается она за Эрла.

– Его три раза ловили за обнюхиванием сидений женских велосипедов в спортзале. Три раза! И это после нескольких предупреждений.

– Наверное, она поставила галочку в клетке «разврат», когда отмечала требования при покупке. – Они снова брезгливо морщатся.

– Я не хочу обменивать Пэдди, – говорит она, пытаясь сохранять спокойствие. Интересно, они вообще ее слышат? Когда она избавится от мужа, наверняка настанет очередь ее несносных подруг. Ну вот, а говорят, старая дружба не ржавеет. – Я не хочу никого другого. Я просто не хочу этого.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А ему ты говорила?

– Да. Я возвращаю его завтра днем.

Они потрясены.

– Но, если все-таки решишь обменять, выбирай другого, только смотри не продешеви, – советует Элен.

– По-вашему, мой теперь стоит больше? – спрашивает она, будто имеет меркантильный интерес, и представляет себе Пэдди, который скоро перестанет быть ее Пэдди.

– Меньше! – хором отвечают они.

– Он ведь теперь на тридцать лет старше, – напоминает Анита. – Кому сейчас нужен старец шестидесяти двух лет?

– Да, но я всегда считала, что зрелость – это плюс.

Элен, фыркнув, намазывает джемом второй фруктовый скон.

– Ладно, доплатишь если что. Вдруг у них найдется экземпляр получше.

– Да не нужен мне обмен, – она в отчаянии закатывает глаза, – я его возвращаю.

– Посмотрим, – говорит Анита, пряча улыбку за чашкой с чаем.

– Знаешь, там, может, и женщины появились, – говорит Элен, – по новым законам ты вправе выбрать себе жену.

– Вот уж жена мне точно не нужна, – возмущенно пыхтит она.

– Ванда Вебстер, к примеру, взяла.

– Какое мне дело до Ванды Вебстер? Я не покупаю жену, я просто возвращаю Пэдди.

Некоторое время они сидят молча, потом Анита спрашивает:

– А сам-то Пэдди что?

Ну наконец-то!

– Он расстроился, – отвечает она, смягчаясь и чуть не плача.

– Слушай, он должен понимать, что это не конец света. Дети смогут навещать его, где бы он ни находился, куда бы его ни забрали, – утешает ее Анита.

– Ох, мне не приходило в голову, что его может купить другая женщина, – сдавленно признается она, чувствуя ком в горле.

– Ах, перестань. – Элен кусает скон и прибавляет с набитым ртом: – Я уверена, что этого не случится.

Вот, значит, как? На носу у Элен крем. Ну и пусть, она ей не скажет. Это ей за Пэдди.

2

В лежащей перед ней на столе анкете она с трудом отыскивает пункт: причина возврата/обмена. Буквы в глазах сливаются, дышать в этой тесной кабинке нечем, даже цветок с толстыми мясистыми листьями приуныл. Над головой низкий потолок, где не хватает одной панели – сквозь дыру виднеются какие-то трубы. Мрачное и пыльное складское помещение.

Пэдди у нее забрали и повели куда-то для заполнения бумаг. Прежде чем уйти, он улыбнулся ей на прощание с такой грустью и нежностью, показывая, что все понимает и прощает ее, что сердце у нее заныло и память захлестнули воспоминания. Но сердечная боль и мучительное чувство вины вскоре отступили, и она почувствовала облегчение. Много раз представляя себе этот момент, она гадала, когда же наконец она соберется с духом, чтобы изменить свою жизнь. И вот он настал, этот страшный день. Ничего более чудовищного ей еще не приходилось совершать, но она, в конце концов, решилась и средь адских вихрей чуяла уже тонкую струйку радостного возбуждения. Дело сдвинулось с мертвой точки и вскоре будет закончено.

Пока они заполняли бумаги в тесных серых кабинках, к их дому подъехал грузовик организации «Супружеский рынок», немаркированный, нарочито неприметный, и рабочие стали выносить вещи Пэдди. Когда она вернется, дома и духа его не останется, будто и не было никогда. Их совместная жизнь перестанет существовать.

Снова заныло сердце. Тридцать пять лет, проведенных бок о бок, увез этот грузовик.

– Вы не знаете, в какой клетке поставить галочку? – прерывает ее мысли Сюзанна, менеджер с начесом и ярко-красной губной помадой, сидящая за металлической стойкой. – Скажу вам по секрету, дорогая, – она переходит на шепот, – это не имеет никакого значения, ставьте в любой.

– Для вас, может быть, и не имеет. – Она гордо выпрямляет спину и поднимает подбородок, но затем снова склоняется над анкетой.

У Пэдди так много недостатков, которые бесили ее все годы. Одна его неорганизованность чего стоит. Какой от него беспорядок в доме! Он, к примеру, постоянно оставляет на держателе пустые втулки от туалетной бумаги и сует пустые пакеты в шкаф на кухне. А его шуры-муры с той женщиной двадцать семь лет назад? Он храпит. Он на редкость нечуток. Радио у него всегда орет, по телевизору ничего, кроме спорта. Он повсюду бросает свои туфли и пиджаки. Собрав неизменную компанию старых друзей, бесконечно повторяет одни и те же длинные нудные анекдоты. Она жила с ощущением, что рядом – многослойная личность, состоящая из одних недостатков, и сколько слоев с него ни снимай, все равно наткнешься на что-то неприятное.

Она внимательно читает список:

Велик

Мал

По размеру

Не соответствует описанию/изображению

Материал

Цвет

Качество

Цена

Не доставлен

Повреждения

Другое

Нет, по правде говоря, Пэдди не дефективный, не бракованный, без повреждений. Все в порядке с материалом, из которого он изготовлен. Она просто устала от него, она переросла их отношения. Она переросла их любовь. Да и Пэдди наверняка тоже, только он никак не хотел уходить – он не из таких. Он из тех, кому легче терпеть до последнего. Они раздражали друг друга, мысленно обмениваясь издевками и упреками. Но Пэдди хороший человек, отличный отец, заботливый дед…

Она отмечает «Другое» и ставит свою подпись внизу анкеты.

– Вот и хорошо. – Сюзанна берет ее анкету и начинает перекладывать папки и печати у себя на столе, шуршит бумагой, не поднимая глаз, и одновременно в тысячный раз, словно автомат, произносит заученные слова: – Как вы знаете, получить полный возврат в вашем случае невозможно, так что я…

– Нет-нет, мне говорили, что это возможно. Я купила его в 1982 году, и гарантия на него пока не истекла. Я уточняла в клиентской службе, у консультанта Грейс. – Она роется в сумке, ища записную книжку, куда занесла информацию и контакты Грейс.

Сюзанна улыбается, скрывая нетерпение.

Напрасно она пытается расслышать голос Пэдди сквозь шум, проникающий снаружи. В офис прибывают все новые клиенты – кто-то хочет купить, кто-то вернуть – сразу не разберешь. Так или иначе, менеджер Сюзанна упорно гнет свою линию:

– Может быть. Однако, внимательно изучив ваш чек, я обнаружила отметку о том, что вы купили Пэдди на распродаже. Он шел со скидкой. А за товары, купленные по сниженной цене, полная компенсация не предусмотрена. – Под тарахтение Сюзанны она вспоминает, как впервые увидела Пэдди. Не то чтобы у нее не хватало денег, но он был помечен как специальное предложение и показался ей… особенным, что ли. Он стоял под золотой звездой с надписью SPECIAL, и для нее это был знак. Не только в прямом смысле.

Она возвращается на волну Сюзанны.

– Мы можем предложить вам обмен в виде мужа или жены по той же цене либо частичный возврат средств на наш депозит.

Видя, что шокированная клиентка раскрыла рот и выпучила глаза, Сюзанна неловко ерзает на стуле.

– Но мне не нужен обмен. Мне не нужен другой муж.

– Значит, вам подойдет частичный возврат, – заключает Сюзанна и громко стучит печатью по анкете. Затем открывает ящик и достает оттуда маленький конверт. Отодвигает стул, встает и протягивает руку: – Приятно было иметь с вами дело.

– И это все? – Она тоже медленно поднимается.

– Все, – смеется Сюзанна. – Вы теперь свободная женщина. Парковка у нас за зеленой дверью налево, а рынок – в случае чего – направо.

– Где Пэдди?

– Его нет, – удивляется менеджер, – он ушел.

– Ушел? Но я же не успела с ним попрощаться… – Ее сердце бешено стучало, в нем поднималась паника.

Выйдя из-за стола, Сюзанна подталкивает ее к выходу, потом в коридор, где находится зеленая дверь.

– Так лучше, уж поверьте. Долгие проводы – лишние слезы.

Она вспоминает его грустную улыбку. Это он с ней прощался, он знал, что так будет.

– Где он? – спрашивает она, останавливаясь у зеленой двери.

– Не беспокойтесь, мы о нем позаботимся. Мы его почистим, приведем в порядок, дадим ему отдохнуть, а только потом отправим на рынок. – Сюзанна открывает перед ней дверь.

– Снова на рынок? – ужасается она, пока Сюзанна толкает ее в спину к выходу. – Но ему шестьдесят два года!

– Да и вам ненамного меньше, дорогая, – удивленно усмехается Сюзанна.

– Но Пэдди этого не перенесет. Он не любит ничего нового и новых людей не любит.

– Без его разрешения никто его туда не потащит, он же человек, а не кусок мяса, – прищелкивает языком менеджер. – Просто у себя в анкете Пэдди отметил пункт «Будущая продажа», и он у нас не задержится, уж поверьте. Мужья, которых только что вернули, пользуются большим спросом, в отличие от возрастных холостяков – этих и впрямь трудно пристроить, они годами пылятся у нас на полках. Многие хотят себе зрелого, опытного мужчину. Вдовы, например, интересуются мужчинами с опытом длительной семейной жизни, как раз такими, как Пэдди. Многим хочется романтических приключений или просто скрасить свое одиночество. – Сюзанна тепло улыбается. – Удачи. Если решите воспользоваться вашим депозитом – вы знаете, где мы находимся.

Зеленая дверь с грохотом закрывается за ней – так что она аж подскакивает от испуга, – и эхо гулко отдается в пустом гараже. Некрашеная снаружи дверь отливает металлом. Ее машина одиноко ожидает ее в секции «Возвраты», тогда как за углом в секции «Покупки» свободных парковочных мест почти нет. Она медленно идет к машине, слыша, как ее шаги по бетонному полу многократно усиливаются эхом, точно мгновения ее одиночества.

Всю дорогу до дома она плачет – слезы катятся по щекам, горячие крупные слезы. Грудь давит пустота, боль, страх и отчаяние. Но, когда она добирается до дома, слезы высыхают, скорбь сменяется облегчением, а ужас радостным возбуждением. Начинается новая жизнь.

3

В доме тишина, дети давно разъехались, у них свои дети, супруги, работа, заботы. Ее жизнь стала спокойнее. Наблюдая за их суетой, она вспоминает, как в свое время тоже была всегда готова раздуть из мухи слона. Любая мелочь казалась ей огромной проблемой. Но это помогло ей принять решение. Теперь она сможет расслабиться, отдохнуть, быть счастливой, не чувствуя за это вины или что она кому-то должна. Настало время пожить для себя.

Теперь ей некого винить в своих неудачах, она взяла жизнь за рога, теперь это целиком ее ответственность. Пэдди, которого она вечно пилила по любому пустяку, с ней больше нет – и она сама этого добилась.

Вернувшись домой, она первым делом убрала дом – вылизала все сверху донизу. Ах, как просторно стало в гардеробе без вещей Пэдди! А в гостевую спальню, где она спала, снова можно будет поселять гостей. Они с Пэдди уж пять лет как спали раздельно, потому что он жутко храпел, причем все громче и громче по мере того, как толстел. А садиться на диету он не желал.

Теперь она могла выпить за ужином целую бутылку белого вина и смотреть по телевизору дурацкое реалити-шоу, не слыша его вздохов и недовольного ворчания. Она могла недоварить макароны, переварить мясо, ела артишоки в свое удовольствие и сбросила несколько фунтов, потому что ела, когда сама была голодна, а не когда он требовал еды. В доме все вещи лежали на своих местах. Она прислушивалась только к своему настроению, отпала нужда ходить на цыпочках, когда он бывал не в духе. Она приглашала гостей, когда захочется, и перестала выпивать по пятницам в баре с его друзьями и их скучными женами. Ее жизнь протекала по ее собственным законам. Она перестала раздражаться.

Но порой она просыпалась в слезах. А днем иногда приходила в его спальню и вдыхала остатки его последнего одеколона. В отделах парфюмерии ее невольно тянуло понюхать его любимый лосьон после бритья. Когда она ходила за покупками, кое-что из его любимых продуктов незаметно оказывалось у нее в тележке. Когда дочь и сын, приехав навестить ее однажды, сообщили, что отца кто-то купил и его больше нет на рынке, она расплакалась.

4

Однажды она едет в хозяйственный магазин поменять купленные накануне электрические лампочки, что оказались непригодными для ее ночника, и едва не врезается в столб – она видит Пэдди, который косит траву на газоне через несколько домов от ее. Она едва не выскакивает из машины, но тут дверь открывается и улыбающаяся соседка Барбара, блондинка сорока шести лет, выходит из дома с чашкой кофе в руке.

Он широко улыбается, как на ее памяти не улыбался никогда, берет у Барбары чашку, и они целуются – долгим чувственным поцелуем.

Она разворачивается и едет домой. И три дня не выходит на улицу.

5

– Я понимаю ваше огорчение. Трудно собраться и двигаться по жизни дальше. Но прошло уже больше месяца, и мы в точности следуем протоколу. Пэдди купили в первый же день на рынке.

– Но Барбара Боллинджер! – со злостью выпалила она.

– Мы не имеем права раскрывать имени покупателя.

– Я ее знаю, я видела их вместе. Они живут по соседству, и мне придется встречать их каждый день!

– Постойте… Вы недовольны тем, что они живут по соседству, или их отношениями?

– И тем и другим! – кричит она, и слезы брызжут из глаз.

– Наверное, вам пора воспользоваться депозитом. – Глаза Сюзанны озорно блестят.

Сюзанна толкает дверь, и они попадают в магазин, напоминающий скорее склад. Мужчины всех цветов кожи, форм и размеров сидят или стоят на высоких полках. Покупатели – мужчина и женщины – бродят в проходах, будто пришли в супермаркет закупаться продуктами на неделю. Если им кто-то приглянулся, они могут прочитать информацию о нем на табличке, словно сверяют ингредиенты. Затем приезжает автопогрузчик и снимает экземпляр с полки. Мужчины коротают время за болтовней, отправкой смс, компьютерными играми на айпадах или компьютерах или за чтением. По графику можно уйти на перекур, затем вернуться.

Сюзанна подводит ее к ряду компьютеров:

– С тех пор как вы были у нас тридцать пять лет назад, произошли большие изменения. Теперь наши клиенты вносят свои требования к партнеру в компьютер, и компьютер подбирает варианты. В компьютерной базе данных искать гораздо удобнее, чем на полках. На верхней полке, к примеру, не каждого хорошо разглядишь. Мужчины постоянно жалуются, и мы над этим работаем. Хотя, по моим ощущениям, некоторые женщины сразу заглядывают на верхнюю полку – им почему-то кажется, что там размещены самые ценные экземпляры, чтобы их меньше хватали руками – ну, знаете, как товары на полках в газетном киоске, – подмигивает она. – Обычно покупательницы клюют на внешность. Они выбирают тех, кто посимпатичнее, а потом интересуются подробностями… Но это не для вас, как я понимаю. Прежде всего вы захотите узнать, каков мужчина по характеру.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вас не устраивали привычки Пэдди. В мужчинах вы ищете качества, которых не было у вашего бывшего мужа. Вот программа-опросник, взгляните. Если возникнут затруднения, Кэндис вам поможет.

Процесс был подробный, но интересный. Программа показывала различные сценарии, предлагая ей выбрать вариант предпочтительных действий мужа в той или иной ситуации. Сюзанна была права – она выбирала полную противоположность Пэдди.

Когда он бывал спокойным, ей хотелось страсти.

Когда он бушевал, ей хотелось, чтобы он угомонился.

Когда он начинал слишком длинно распространяться на какую-то тему, ей хотелось послушать о другом. Так она разобрала его до винтика, пока над компьютером не зажглась красная лампочка, словно она выиграла деньги в автомате. Это означало, что идеальный вариант для нее подобран.

6

Его зовут Эндрю, и он десятью годами младше. Он сам убирает свои вещи в гардероб, туфли ровно ставит в ряд. Он готовит. Он непривередлив в еде. Он любит принимать гостей и без раздражения смотрит с ней ее любимые сериалы. Они вместе посещают занятия в студии акварельной живописи. Он защищает ее, но и гордится, когда другие мужчины обращают на нее внимание. Он чуткий любовник.

На бумаге, в компьютере, он подходит ей идеально.

И все же. И все-таки она недовольна, разочарована, понимая, что, кто бы ни был с нею рядом, она-то остается прежней. Она не может изменить всех вокруг, чтобы все стало хорошо. Она сама осложняет себе жизнь.

Однажды утром она просыпается необычно поздно. Шторы в ее спальне опущены. Четвертое утро подряд она встречает в полутьме – с тех пор как ее дети и внуки провели день в новом доме Пэдди, с новой женой Пэдди. Она видела там их машины, слышала голоса ее внуков, играющих в саду Барбары Боллинджер. Смех и разговоры через открытые окна доносились до ее дома. Реальные или воображаемые, эти звуки мучили ее.

Раздается стук в дверь. Это Эндрю принес ей на завтрак уэвос ранчерос – яичницу по-мексикански – одно из блюд, которые Пэдди не согласился бы попробовать ни за какие коврижки.

– Спасибо, Эндрю, ты так добр, – благодарит она, беря у него поднос. Она искренне ему благодарна, но в голосе своем слышит натянутость, потому что ей пришлось собраться с силами, чтобы дать ему больше, больше, чем он заслуживает.

Он садится на край ее постели, такой славный, красивый. Когда он произносит ее имя, она чувствует, что сейчас что-то будет, и настораживается. С дрожью опускает салфетку, комкает ее в руках, потом накручивает на палец, стягивая белую плоть до синевы.

– Сегодня наше четырнадцатое утро вместе, – начинает он.

Она кивает.

– Ты понимаешь, что произойдет на пятнадцатое?

Она вытаращила глаза, боясь, как бы он не потребовал чего-то невозможного. Да, ей нравится, что он более раскован, чем Пэдди, но еще немного – и будет чересчур.

Он со смехом проводит костяшками пальцев по ее щеке.

– Чего ты так испугалась? Я хотел напомнить, что сегодня последний день, когда ты можешь вернуть меня за полное возмещение.

– Ах, это…

– Так что я собрал вещи. Я готов вернуться в случае чего. Смотря, каким будет твое решение. Но сначала как следует позавтракай. – Он грустно улыбается.

– Эндрю, здесь какая-то ошибка, я не хочу тебя возвращать.

– Не хочешь? – Он пристально глядит на нее.

– Разве тебе у меня не нравится?

– Конечно, нравится. Ты же сама видишь. – Она краснеет. Взяв ее за руки, он продолжает: – Но мы не идеальная пара, и я думаю, ты это понимаешь. Но, судя по твоим предыдущим отношениям, ты тянешь до последнего. Потому что тебе так удобнее, проще. Нет, не проще. И еще: если я тут задержусь, я начну обесцениваться.

Ей больно это слышать, но она знает, что он прав.

– Я не хочу обесцениваться, я хороший человек. Я хочу, чтобы меня ценили по достоинству.

Она согласно кивает. Они с Пэдди оба обесценились, оставаясь так долго вместе. Она берет руку Эндрю и целует костяшки его пальцев.

Эндрю относит свои вещи в багажник машины. Она готова второй раз вернуть мужа.

Через дорогу стоит Пэдди с секатором в руках и смотрит. Когда взгляды их встречаются – впервые за несколько месяцев, – сердце ее подскакивает, а желудок сводит судорогой. Она словно возвращается к жизни. Становится до боли жаль того, от чего отказалась, что сама выпустила из рук. С ним она чувствовала себя на месте, дома, по которому теперь остается только тосковать.

Эндрю замечает ее взгляд.

Выходит Барбара с чашкой кофе в руке. Ее длинные светлые волосы свободно лежат на плечах, бедро сверкает в разрезе летнего платья. Ей становится тошно.

– Знаешь, – говорит Эндрю, – ничего страшного, что ты передумала. Это не значит, что ты ошиблась, просто тебе стало одиноко. – Он улыбается.

Она садится в машину и включает двигатель.

Вернувшись с рынка, она оставляет машину в гараже и входит в пустой дом, где больше не чувствует себя дома. Стоит в прихожей, в своей опрятной, прибранной прихожей, потом поворачивается и выбегает из дома. Перебежав улицу, она колотит в дверь Барбары. Грудь ее ходит ходуном, в крови бурлит адреналин.

– Прости, что побеспокоила, но мне нужен Пэдди, – задыхаясь, объясняет она, – я хочу его вернуть.

– Извини, но он больше не твой муж, он мой.

– Он не мой и не твой, он Пэдди. Мне очень жаль, Барбара, что я вношу путаницу в твою жизнь, хотя я очень стараюсь никому вокруг не мешать, но я поняла, что ошиблась. Я скучаю по тебе, Пэдди, – кричит она в коридор, – я тебя люблю!

Появляется Пэдди. На лице его мягкая улыбка, которая постепенно растягивается и превращается в оскал от уха до уха.

– Ах, вот она, – говорит он, – мой рыцарь в блестящих доспехах.

– Я не знала, что тебя надо спасать, – справедливо обижается Барбара.

– Нас нужно спасать, – поправляет Пэдди. – И лишь ей известно, как это сделать.

– Вот только ты мне не по карману, Пэдди, – говорит она, – я получила за тебя депозит, которого недостаточно, чтобы тебя купить. Я справлялась о твоей цене. Придется обращаться в банк за кредитом. А пока идем домой, Пэдди, хорошо?

Барбара, посторонившись, смотрит на него.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит он.

Дома он вешает пиджак на спинку стула и оставляет чемодан в прихожей. Потом вдруг хватает ее в охапку, при этом едва не роняя на пол, и целует. Это как-то не вовремя, неожиданно, неловко, носы сталкиваются, зубы скрипят. Он наступает ей на ногу, шея болит, когда она тянется к нему.

Это неуклюжий, неидеальный поцелуй. Настоящий. Такого ей и нужно.

14

Женщина, которая лишилась здравого смысла

Ее нашли бредущей по середине трехполосного шоссе в час пик в восемь часов утра в понедельник утром. На ее счастье, еще раньше впереди у съезда произошла авария, и движение в ту сторону было ограничено, а иначе судьба ее могла бы сложиться куда печальнее. Она двигалась вперед с решительным выражением на лице – хотя кое-кто из видевших ее сообщал, выражение было потерянным.

Водители рассеянно таращились на нее сквозь стекло, спросонья плохо соображая, что перед ними. А это была женщина тридцати с лишним лет в домашнем халате и кроссовках. Некоторые наверняка решили, что она в шоке забрела сюда с места аварии, а халат на ней потому, что она не успела одеться, торопясь отвезти детей в школу. Кто-то пробовал прогнать ее с дороги, чтобы ее не сбила машина, но она не подчинялась. Иные принимали ее за сумасшедшую и при ее приближении запирали двери на замок.

И только один человек позвонил в полицию.

Полицейский Ла Вар и его напарница Лиза были в ближайшей к месту патрульной машине. Когда они подъехали, ее положение стало угрожающим. Она дошла до конца участка, где образовалась длинная пробка, и двинулась навстречу потоку транспорта, мчавшегося со скоростью 120 километров в час. Водители жали на тормоза, громко сигналили, мигали фарами, чтобы предупредить едущих следом, но она будто ничего не замечала. Она шла вперед, словно весь этот шум, крики, рассерженные жесты не имеют к ней никакого отношения. Только когда Ла Вар и Лиза с воющей сиреной пробрались к ней по обочине, она, кажется, очнулась и прекратила движение. Они остановили поток автомобилей, чем создали еще одну пробку, и бросились к ней, ожидая неадекватной реакции.

– Слава богу, – она с облегчением улыбнулась, – я так рада, что вы наконец приехали.

Полицейские переглянулись, не ожидая от нее такой покладистости, и Лиза спрятала в карман приготовленные наручники. Потом они отвели ее на обочину, где было безопасно.

– Мне требуется срочная помощь, – заявила она. – Я хочу заявить о преступлении. У меня украли здравый смысл.

Озабоченность исчезла с лица Ла Вара, но Лиза, наоборот, призадумалась. Они посадили ее в машину и повезли в участок. Допрос в участке проводил Ла Вар, потому что Лизе трудно было сохранять серьезную мину.

На столе стоят два пластиковых стаканчика с дымящимся чаем и молоком.

– Итак, расскажите мне, что вы там делали, – начинает Ла Вар.

– Я же вам говорила – я хотела сообщить о преступлении. Кто-то похитил у меня здравый смысл. – Она отхлебывает из стаканчика.

– Осторожно, очень горя… – не успевает он предупредить, и она обжигается.

– Короче, я уже сказала, – повторяет она несколько секунд спустя, когда проходит боль от ожога. – Кто в здравом уме мог бы такое сделать?

– Действительно, – соглашается он.

– Я знаю, вам кажется, что я сумасшедшая, – говорит она, сжимая в руке горячий стаканчик. – Но кто мог это сделать? И как?

Он кивает. Хорошие вопросы, ценные.

– Откуда вам известно, что его украли? Может быть, вы его потеряли.

– Нет, не теряла, – быстро отвечает она. – Я очень аккуратна. Я не теряю вещей, у меня все лежит на своих местах. Но вот здравый смысл… нет, – она качает головой, – он всегда при мне. Я постоянно проверяю, со мной ли он. Он мне необходим – ну как телефон. Без него я никуда не выхожу.

– Ладно, ладно, – сдается Ла Вар.

– Кто-то его украл, – снова повторяет она, – это единственное логичное объяснение.

– Что ж, справедливо, – соглашается он, видя ее убежденность. – Значит, мы ищем похитителя.

– Точно, – с облегчением говорит она, видя, что ее начали воспринимать всерьез.

– У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет? Может быть, вы кого-нибудь подозреваете? Появлялись ли в последнее время рядом с вами подозрительные личности?

Она качает головой, задумчиво покусывая губы.

Ла Вар тоже думает.

– Позвольте мне сформулировать вопрос несколько иначе. Имелся ли у вас выдающийся здравый смысл? Такой, которому можно было позавидовать?

– Мне, по крайней мере, так казалось.

– Значит, об этом было известно? Я просто стараюсь думать как похититель. Взломщики, к примеру, выбирают своей целью дома, где заведомо имеются ценности. Тот, кто украл ваш здравый смысл, знал, что он у вас есть.

Она кивает, удовлетворенная его анализом.

– Итак, были ли случаи публичной демонстрации вами вашего здравого смысла, так что кто-нибудь мог решить его похитить?

Глядя на нее, он чувствует, что она что-то скрывает. Когда он говорит ей об этом, она вздыхает.

– У меня есть предположение, но какой смысл высказывать предположения, если они создадут проблемы невинным людям?

– Никаких проблем, пока вина не доказана. – Он жестом приглашает ее продолжать.

– Я недавно развелась с мужем. У него случился служебный роман – с девушкой, которая переваливается с боку на бок как утка. Он четыре месяца за ней ухлестывал. Потом он вернулся, и мы попробовали начать все сначала. Но ничего не вышло. Во всяком случае, для меня это не сработало. Я и сказала ему, что надо развестись.

– Разумно, – одобряет Ла Вар.

– Да. Это был последний раз, когда я продемонстрировала свой здравый смысл.

– А другие знали о вашем решении?

– Да все знали.

– Хм, это совсем не помогает сузить круг подозреваемых, – мрачно замечает он. – Это демонстрация здравого смысла большой группе населения. Ну а ваш муж – он был с вами согласен? Его удовлетворило это решение?

– Нет, наоборот.

– Хм… поясните.

– Он хотел, чтобы мы продолжали жить вместе. Но я была против, потому что это не позволило бы нам двигаться дальше.

– Еще один случай, когда вы продемонстрировали здравый смысл, – замечает Ла Вар.

– О да, тогда он был еще при мне, что означает… – Какая-то мысль приходит ей в голову.

– Продолжайте.

– Мы стали продавать дом. Он собрал свои вещи, я свои, и тут-то я заметила, что его нет. Я все перерыла, вытряхнула все коробки в доме моей матери, куда я временно переехала, – но ничего не нашла. Его больше нет. Наверное, его забрал мой бывший муж. Сунул куда-то среди своих вещей. Нарочно либо случайно, я не знаю. Такая у меня теория. Знаю только, что до переезда здравый смысл был при мне.

Ла Вар крепко задумывается.

– А почему вы считаете, что сейчас его у вас нет?

– Сегодня утром я шла по шоссе в домашнем халате…

– Верно. Все-таки… вы не выглядите безумной.

– Так не мозги же мои он забрал! Будь это так, мы бы снова жили вместе, в одном доме. Наоборот, своим поступком он как раз и вправил мне мозги.

Он кивает. Еще один разумный довод.

– Скажите, а что на вас под халатом?

Его вопрос, кажется, застает ее врасплох. Она крепче затягивает пояс халата.

– Ночная сорочка.

– А почему вы не вышли из дома в одной сорочке?

– Потому что я бы замерзла, она совсем легкая, прозрачная.

– Хм…

– Что?

Он смотрит вниз на ее ноги:

– А кроссовки? Или вы ходите по дому в кроссовках?

– Нет, дома я ношу тапки-носки – такие вязаные носки на резиновой подошве. Но на дорогу в них выходить я бы не стала.

– Понятное дело. – Он ставит отметку в блокноте.

– Так зачем вы вышли на шоссе?

– Я же вам говорила: чтобы заявить о происшествии. Хотя я знаю, что это глупо.

– То есть это вы знаете.

– Да.

– Но если так, если вы знаете, что это глупо, то, следовательно, ваш здравый смысл при вас. В противном случае вы бы этого не понимали. – Она задумывается. – У вас было намерение уведомить власти, и вы этого добились.

– Ну да, вместо того чтобы пойти в полицейский участок.

– Моя дорогая, – нежно говорит он, – я не могу завести дело на основании ваших показаний. Я считаю, что ваш здравый смысл по-прежнему находится при вас. Его никто не похищал, и вы его не теряли. Просто вы используете его не так, как все, а по-своему. Вы надели халат, потому что знали, что вам будет холодно. Вы надели кроссовки, потому что в носках по улице не ходят, и вы пошли по шоссе в час пик, зная, что кто-нибудь вызовет полицию, а вам этого только и надо было, чтобы сообщить о преступлении. В результате вы добились своего, хотя метод, к которому вы для этого прибегли, весьма оригинален.

Она в задумчивости откинулась на спинку стула:

– Может быть, вы правы.

– Итак, я вас отпускаю, но с предупреждением: что бы вы ни делали, не подвергайте опасности свою жизнь или жизнь других людей.

Она кивает, опустив глаза, как нашкодивший ребенок.

– Ваш здравый смысл не линейный, – говорит Ла Вар, смягчаясь и отбрасывая начальственный тон, – не как у большинства людей, но это не значит, что у вас его нет, что его украли или вы его потеряли. Он ваш, и он уникален.

В ее глазах блестят слезы. Он вынимает из кармана пачку салфеток, достает одну и протягивает ей.

– Для вас сейчас тяжелое время. Проходя через испытания, люди начинают мыслить особым образом, но это не значит, что они сходят с ума.

– Вы очень толковый детектив, – улыбается она.

– Вот видите, раз вы это осознаете, то ваш здравый смысл при вас, никто его не похищал, – заключает довольный Ла Вар.

– Спасибо. – Она испускает долгий вздох облегчения и снова улыбается.

15

Женщина, которая носила обувь мужа

Ей доводилось слышать, что мужчины делают это – например, для костюмированных вечеринок. Некоторые для сексуального удовольствия или потому, что не вполне причисляют себя к мужскому полу. А иные – потому, что на самом деле они женщины, но рождены в мужском теле. Есть и такие, кто чувствует себя где-то посередине между мужским и женским полом – бисексуалы, имеющие как мужские, так и женские черты. Она знала об этом от женщин, мужья которых любят надевать их белье. Еще ей рассказывали про женщин, чьи сыновья стали дочерями и что у одной женщины муж раз в неделю выходит разлечься в качестве своего женского альтер-эго. Конечно, все это преподносили на грубом материальном уровне, а ей захотелось узнать глубже. Просто для себя.

Она точно была женщина, а не мужчина. Она родилась женщиной, чувствовала себя женщиной, одевалась как женщина, ощущала себя по-женски привлекательной в женской одежде, а еще более привлекательной совсем без одежды, голой. И все-таки.

У нее было неодолимое желание надевать обувь своего мужа.

Не какая-то минутная блажь, а постоянная, непреходящая потребность, настолько сильная, что это тревожило ее. Она понимала, что это постыдное, неприличное желание. И стоило ей это уяснить, как его обувь стала то и дело попадаться ей на глаза – лежащая там, где бросил хозяин. Обувь валялась по всему дому: грязные потные после пробежки кроссовки у двери, начищенные броги под столом в столовой, где он их скинул после долгого рабочего дня, клетчатые шлепанцы у кожаного дивана, на котором он лежал. Сунуть ноги в любую пару не составляло труда, даже у него на глазах. Даже в шутку походить так дома. Он бы не возражал, никто не сказал бы слова против. Но ей не хотелось в шутку, она хотела носить его обувь по-настоящему.

Для нее это было серьезное дело – причем глубоко личное, в котором она предпочла бы обойтись без посторонних. Ее страсть не была вызвана тем, что ей нравился стиль, материал, размер или форма его обуви. Нет, ей хотелось узнать, каково это – быть ее мужем. Буквально побывать в его шкуре.

Никогда еще собственные желания не вызывали у нее такого страха, смущения, отвращения к себе.

Впрочем, на практике улучить время оказалось непросто, чему она была даже рада. Так было легче прятаться от своей страсти. Они с мужем работали, у них были дети, надо было есть, спать – жить, одним словом. Дни были забиты под завязку, расписаны по часам, и уединиться удавалось разве что в туалете. Но подавляемая страсть становилась только сильнее. В ней копилась горячая мощная потребность, как магма в вулкане, пока однажды вечером, когда они смотрели телевизор, ее не прорвало. Они погружались в сериал, оба изможденные бессонницей, каждый раз надеясь, что это точно последняя серия, но назавтра продолжали, клюнув на что-то в конце эпизода. В тот вечер, однако, шоу ее не захватило. Она была рассеянна и раздражена, точно к ней вернулся синдром курильщика, который бросает курить. Тогда ей дико хотелось сигарету и не удавалось ни на чем сосредоточиться, пока она не закурит. Вулкан у нее внутри распалялся. А затем произошел взрыв. Правда, тихий. Она вскочила и выбежала из комнаты, якобы в туалет, крикнув мужу, чтобы не ставил на паузу, а продолжал смотреть без нее.

Открыв его гардероб, она окинула взглядом коллекцию обуви – со смутным чувством, что она скорее мошенник, чем сыщик. Или малолетний сладкоежка в кондитерской, пожирающий взглядом сладости на полках. Вот черные броги, которые он носит на работу. Интересно, как прошел его день. Сказал, что хорошо, но кто его знает на самом деле. Вот стильные коричневые броги с синей подошвой – муж носил их в молодости, когда был веселый, неутомимый, неистощимый на разные выдумки. Их и надо взять.

Заперев дверь ванной, она надела туфли. Задумчиво потопталась по жесткому щетинистому коврику, размышляя, надеясь на что-то – может быть, какое-то прозрение, откровение после этого прорыва, – не зря ведь она рванула сюда, прервав просмотр любимого сериала на Нетфликсе. Но нет, это всего лишь раззадорило ее любопытство. Ей нужно больше. Она хочет понять, каково быть им в действительности. Они живут вместе, у них общий дом, дети, интересы. Они вместе хоронили родителей, расставались с друзьями, смеялись и плакали вместе. И все-таки.

Жизнь у них все-таки у каждого своя.

Не то чтобы она хотела понять то, о чем он и так ей рассказывает. Она хотела понять, какова жизнь с его точки зрения. Самые обыкновенные, банальные вещи, о которых не знаешь как сказать и не стоит даже говорить, потому что кажется, что они у всех одинаковые. Она хотела узнать, что это значит для него.

И вот, когда муж укатил играть в гольф – внезапно получив ее добро на трехдневные каникулы, – она отважилась на следующий шаг.

Когда они попрощались и он ушел, она еще двадцать минут шагала туда-сюда по кухне, нервно глядя на часы, чтобы убедиться, что он не вернется, если вдруг забыл что-то дома. Ей не хотелось, чтобы муж застукал ее на месте преступления. А потом рванула наверх в спальню, скача через две ступеньки. Она открыла гардероб и вытащила его кроссовки, представляя себе, как он сам выглядит, когда их надевает. Он в линялых джинсах, футболке, ветровке с капюшоном, со спортивными часами на руке. Он говорит: «Сейчас смотаюсь в супермаркет». Или: «Сейчас смотаемся с детишками на площадку». Она выпрямилась и взглянула на себя в зеркало. Нет, без смеха и не взглянешь – кроссовки на шесть размеров больше, как клоунские башмаки. Она и шага в таких не сделает – сразу споткнется и упадет.

Вдруг дверь в спальню открылась, заставив ее обмереть. Не может быть, он ведь только что улетел! Его не будет три дня. Дети в школе.

Ах, это Ада, их домработница!

Увидев ее, Ада и сама перепугалась до смерти, аж подскочила и чертыхнулась от испуга.

– Мистер Симпсон, извините, вы так меня испугали! – сдавленно пискнула она, прижимая руки к груди.

Она, ошарашенная, стояла в кроссовках своего мужа и ждала, пока в глазах у Ады прояснится. Стоит ей объяснять, почему она так одета, или сделать вид, что все в порядке? Она у себя дома, ей не нужно извиняться или придумывать объяснения, и все-таки она чувствует себя обязанной как-то объясниться. Пока она соображала, что сказать, Ада продолжила:

– Я бы постучала, но я думала, что вы уехали играть в гольф. Чтоб вы знали, Макса я выпустила на прогулку и вычистила пепельницу, чтобы кое-кто не заметил, что она полна.

Она хмурится.

– Ада?

– Да?

– Это вы так шутите?

– Нет!

– Почему вы назвали меня мистер Симпсон?

– Ах, – закатывает глаза Ада, – извините, Майк. Мне неловко вас так называть. Ну да ладно. Что вы на меня так смотрите?

Пока Ада работала, она и впрямь не спускала с нее глаз, пытаясь понять, какого черта домработница назвала ее именем ее мужа. Но Ада явно не шутила, не притворялась. Под конец она оставила Аду в покое и вернулась к гардеробу, где снова стала рассматривать свое изображение в зеркале, пока не услышала, как хлопает входная дверь.

Тогда она мигом сбросила туфли мужа, чувствуя стыд, брезгливость, недоумение.

В ту ночь она не сомкнула глаз, вспоминая, каково ей было в мужниных туфлях. Она решила, что если отбросить все лишнее, например ее остолбенение при виде Ады, и судить объективно, то Ада была сегодня другим человеком, не той женщиной, с которой она привыкла разговаривать несколько раз в неделю. Ада держалась более официально, скованно, закрыто, избегала смотреть Майку в глаза. Она даже не хотела долго находиться с ним в одной комнате. И если не кроссовки мужа, бывшие на ней, были виноваты, то, значит, само присутствие Майка было ей не по душе. Пусть и мелочь, но для нее что-то новенькое.

На следующий день она снова надела кроссовки мужа и вышла за дверь поприветствовать почтальона.

– Майк, – сказал почтальон.

Она не знала, как его зовут, хотя он носил им почту уже десять лет.

– Привет, – ответила она, уверенная, что голос ее выдаст, но этого не случилось.

Почтальон, который ни разу не удостоил ее даже взглядом, пустился болтать о футболе. Это открытие подстегнуло ее интерес. Жизнь Майка и в этом отличается.

В школу за детьми она поехала, надев его модные туфли – те, что он не носил на работу. Среди сотни женщин у школьных ворот она заметила двоих-троих мужчин. Она сразу ощутила на себе взгляды, но не те, что поощряют к общению. Обычно, приезжая за детьми, она с кем-то болтала, но сейчас разговоры крутились вокруг, будто Майка там нет, хотя это еще больше подчеркивало его присутствие. Ей было не по себе. Она нарочно сосредоточилась на окнах школы. Увидев ее, дети пришли в восторг.

– Папа! – ликовали они. Они в жизни не обнимали ее так крепко. Ей было радостно и одновременно обидно.

– Мы думали, что ты уехал!

– Я вернулся, – сказала она, пытаясь голосом не выдать своей обиды.

– Пойдем в Макдоналдс?

Одна из незнакомых мамаш, которая никогда с ней не заговаривала, вдруг заулыбалась во весь рот:

– Привет, Майк.

– Привет, – легкомысленно подыграла она.

Дома у нее не хватило сил продолжать носить его обувь. Ей хотелось устроить детям допрос, но она знала, что это непедагогично. Нельзя их предавать. Поэтому она переобулась и снова стала мамой. С тяжелым сердцем она вошла в кухню и объявила, что пора садиться за уроки. Дети застонали.

На следующий день она снова надела его туфли и поехала за покупками. Люди ожидали от нее физической помощи. Придержать дверь, например. При этом забывали о благодарности.

Она заехала к нему в офис. Все его коллеги думали, что он в отъезде, но она сказала, что ему прежде нужно кое-что проверить. Подходя к его столу, она ощутила головную боль и тяжесть в груди. А Майк, оказывается, ненавидит свою работу. По крайней мере, точно недолюбливает. Она несколько часов провела в городе, навещая все места, куда они регулярно ходили, чтобы узнать, каков мир для ее мужа. На этот раз она старалась держаться подальше от женщин, а в остальном ее поведение менялось автоматически, приспосабливаясь под новую социальную роль, о чем она раньше и помыслить не могла.

Поручив детей на весь вечер няне, она надела модные броги и пошла в бар. Устроилась там за стойкой – как она никогда не садилась, потому что не бывала в баре одна. Ей понравилось за стойкой – тихо и спокойно. Вскоре она почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, она увидела, что на нее смотрит Боб Уотерхаус, тот самый муж, который раз в неделю выходил прогулять свое женское альтер-эго. Однажды, после доброй порции спиртного, Мелисса разоткровенничалась и поведала ей, что, как-то раз придя домой, она застала мужа одетым с головы до ног в женские тряпки, причем одежда была не ее. У него, как оказалось, был припрятан целый чемодан женских шмоток. Она не знала, что и делать, но его привычка не нарушила их отношений, между ними ничего не изменилось, он не стал ее меньше любить. Зато она теперь лучше его понимала. Что с того, что ему порой хочется провести вечерок не с ней, а в компании единомышленников, переодетым в женское?

Заметив, как Боб смотрит на нее, то есть на Майка, она подумала, что, наверное, у Боба есть качества, о которых неведомо его жене. Наверное, он запал на Майка. Она отвернулась и глотнула пива. И вдруг Боб подошел к ней и спросил, можно ли присесть рядом.

– Да, пожалуйста, – ответила она, – только я собираюсь уходить.

– Дома жена ждет? – хитро подмигнул ей Боб.

– Ну да… – Она насторожилась.

– Да ладно, – фыркнул Боб и нараспев произнес: – Здорово, подруга!

Она нахмурилась.

– Да это я, – прошептал Боб, – я, Мелисса.

Она присмотрелась и… впрямь Мелисса, хотя с первого взгляда показалось, что Боб. И неудивительно, ведь Мелисса была в своей обычной одежде, только на ногах у нее были конверсы Боба.

– Я уже несколько месяцев, как этим занимаюсь, – призналась Мелисса, – с тех пор, как увидела Боба в женском платье. – Она жестом попросила у бармена еще два пива. – Мне тоже захотелось поиграть, понять, о чем весь этот шум. Боб больше всего любит женскую обувь, это его фишка. И я в первую очередь примерила его туфли. Не успела я их надеть – все стали принимать меня за него. Он сам ничего не знает, хотя – может, и знает, но раз у него есть секреты, то и у меня могут быть, верно? А ты когда узнала?

– Только на этой неделе, – почему-то шепотом ответила она.

Мелисса в радостном возбуждении хлопнула в ладоши:

– А ты знаешь, когда я в последний раз могла пойти и вот так тихо посидеть в баре?

Она покачала головой.

– Вот именно: никогда! Считается, что женщины не ходят в бар. А если ходят, то это алкоголички или те, что ищут секса или ходят от одиночества и ищут компании, чтобы какой-нибудь идиот подсел и стал из вежливости болтать ни о чем. Очень надо, когда я пришла спокойно посидеть одна и отдохнуть! Когда ты мужчина, никто не навязывается к тебе в компанию, если ты сам того не хочешь. А ты что скажешь? – Мелисса усмехнулась и глотнула пива.

– А я узнала, что Майк до боли в груди ненавидит свою работу – офис действует ему на нервы. А еще, что к своей матери он относится нормально, а с отцом не ладит, с друзьями он банда, он втайне от меня курит, что некоторым женщинам с ним неловко, что многие им незаслуженно пренебрегают, а одна мамаша в школе, Полли Горман, положила на него глаз.

– Полли Горман! – рассмеялась Мелисса, закидывая голову. – Да Майк и не посмотрел бы на нее.

– Верно, – подтвердила она, посасывая пиво. – По крайней мере, сегодня точно не посмотрел.

Мелисса хохотнула, и они чокнулись кружками.

– Но я узнала кое-что еще, – продолжала она. – Это другой мир, правда?

– Да, когда надеваешь их обувь, попадаешь в мужской мир, – кивнула Мелисса, мигом сделавшись серьезной.

– Нет, не совсем так, – возразила она. – Когда я надеваю туфли Майка, я попадаю в его мир. В жизнь Майка. Я ожидала, что пойму, каково быть мужчиной, но узнала, каково быть собственно Майком. Я почувствовала, как он себя чувствует, когда, например, входит в комнату, и как он реагирует на окружающих. Мир для нас один, но в то же время другой. Мы живем вместе, но каждый по-своему. Надев его туфли, я взглянула на жизнь с другой стороны, с другой точки зрения. Знакомые вещи стали выглядеть иначе. Я стала получать другой опыт, у меня возникли другие реакции. Но объяснить, что значит быть мужчиной, не проще, чем объяснить, что значит быть женщиной.

– Я вполне могу объяснить, что значит быть женщиной, – задумчиво замечает Мелисса.

– Вот этой женщиной. – Она тычет кружкой Мелиссе в грудь.

– Может быть, – соглашается та.

– Я не могу выразить его жизнь в словах. Это не то, что кто-то говорит или делает, это ощущение.

– Ну, еще по одной на дорожку? – вдруг вмешивается бармен.

– Почему бы и нет? – одобряет Мелисса.

– Лишь бы жена не узнала, – прибавляет она, и они хохочут, – меньше знаешь, позже состаришься.

Две женщины у бара, ожидающие свой заказ, смотрят на них со злостью и презрением.

– Набрались, забулдыги, – бубнит одна из них.

Когда через несколько дней Майк возвращается домой, она прижимается к нему крепко-крепко.

– Что такое, – бормочет он, роняя на пол сумку с клюшками, обнимает ее и целует взасос.

– Я люблю тебя, – шепчет она, – спасибо за все, что ты для нас делаешь. За то, что мы видим, и еще больше за то, что нет.

16

Женщина, в голове у которой было птичье перо

Она лежит на спине, вытянув руки по швам, и ее задвигают глубоко в аппарат МРТ, точно в гроб. Наушники должны помочь ей расслабиться, отвлечься от давящих со всех сторон стенах и потолке, что нависает над самым ее носом. Наверное, это сродни ощущениям человека, которого хоронят заживо. Раньше она и не догадывалась, что страдает клаустрофобией, но сейчас, когда ее заталкивают в эту узкую трубу, ее сердце бешено стучит, и хочется закричать: «Стойте!» Хочется вскочить и бежать, но нельзя. Это ее последний шанс выяснить, что с ней неладно. Все прочие исследования были безрезультатны, а ей становится все хуже и хуже. Вначале она чувствовала постоянную усталость. Потом стала забывчива, рассеянна и нервозна, но анализ крови, назначенный терапевтом, не выявил ни дефицита железа, ни проблем со щитовидной железой – ничего. Может быть, это упадок сил вследствие напряженных забот о малышах, как у всех молодых родителей.

Но состояние ее ухудшалось. Ей стало трудно говорить и двигаться. Что-то произошло, и ее мозг утратил способность посылать четкие сигналы телу. Вот так она и оказалась в аппарате МРТ, с надеждой, что все-таки у нее нет ничего серьезного, возможно, ерунда какая-нибудь, которую легко исправить, но которая докажет, что она не может контролировать свое поведение.

Когда они обратились к доктору Харти, он сразу заподозрил проблемы с мозжечком. Мозжечок отвечает за координацию движений мышц, регулирует осанку и равновесие. Без мозжечка человек тоже может двигаться, но движения его неуверенны и неуклюжи – как раз ее случай.

За столом у нее постоянно падали бокалы – как свои, так и чужие. То, что поначалу вызывало смех, со временем стало вызывать раздражение, особенно у мужа, с которым они даже ссорились. Она была в курсе своей неловкости, и на первых порах он проявлял терпение, а потом, как бы она ни старалась сосредоточиться, поделать ничего не могла. Ее просто шатало из стороны в сторону как пьяную. Бывало, хочет она поставить тарелку на кухонный стол, но обязательно промахнется – тарелка летит на пол и разбивается. Конфузы случались без счета: однажды она даже вывалила ужин мужу на колени. В другой раз она захлопнула дверцу посудомоечной машины, не задвинув на место поднос с тарелками, и перебила кучу посуды.

Она могла сунуть курицу в пищевой пленке под мойку, а рулон этой самой пленки в холодильник. Поставить туда же горячий чайник, а пакет молока оставить возле тостера. Она ехала в торговый центр, парковалась, шла за покупками, потом возвращалась домой на такси, забыв, что ее машина на парковке. Она путала школьные ланчи, а однажды почистила зубы мазью от герпеса.

За рулем ее преследовали мелкие аварии. Она притиралась к стенам, сносила боковые зеркала с обеих сторон бесчисленное количество раз, дав задний ход, таранила бампером фонарные столбы. Чаще всего это проходило незаметно для нее самой, и лишь вечером муж, осматривая машину в поисках свежих повреждений, обнаруживал следы ее неуклюжести. Но виноваты обычно оказывались другие водители.

Ее кожа приобрела сходство с их автомобилем. Ее испещряли порезы, ссадины от кухонного ножа, ожоги на пальцах от духовки, горячих кастрюль и сковородок. На бедрах багровели кровоподтеки – она налетала на острые углы, отдавленные ногти на больших пальцах ног раз за разом чернели и сходили, локти ее страдали от дверных косяков, лодыжки – от дверей машины. Когда начались проблемы с речью, она уже не могла ни рассказать какой-то случай, ни просто правильно построить предложение. Она то и дело забывала слова. Врач тогда решил, что у нее патология лобной доли мозга, которая отвечает за самосознание личности, поведение, эмоции, речь и концентрацию, способность формировать суждения, находить решение проблем. А она бы списала свои симптомы на бессонницу и нервное истощение. Ночью тревожные мысли не давали ей уснуть. Ее страшно беспокоило то, что происходит с ней и ее мозгом.

У нее было чувство, что ее мозг постепенно отмирает. Она не могла такого допустить – она обязана была быть в порядке, ибо от нее зависели ее четверо детей. Она не могла остановиться. Они были ее жизнь, эти четыре жизни – была она сама. Она одна следила за тем, чтобы они повсюду успевали, отвозила и забирала их со всех занятий. Она их кормила, одевала, любила, была мамой-такси для них. Этакая утомительная, изматывающая, но благодарная деятельность. По профессии она была финансовым аналитиком. Десять лет назад, перед рождением своего первенца, она ушла с работы и больше туда не возвращалась. Вначале она не планировала задерживаться в декрете, однако раз за разом продлевала свой декретный отпуск, пока не стало ясно, что работать ей не светит. Ей и так хорошо – дома с ее чудесными крошками, которых было уже четверо. Она чувствовала себя на своем месте, хотя за день изматывалась больше, чем в офисе. Трудно было смириться с потерей личного дохода. Раньше она могла тратить сколько хочется, без разрешения, без обсуждений, а теперь у нее жесткий лимит. Со стороны может показаться, что жизнь ее стала проще – нет, наоборот! По мере того как дети взрослеют, перед ней возникают все новые сложности, да еще помноженные на четыре.

Она закрывает глаза и глубоко дышит, лежа внутри МРТ-сканера. Хоть бы ничего серьезного! Только пусть все-таки что-то найдут. И еще ей очень нужно выздороветь! Слезы брызжут из глаз, текут по щекам в уши, щекочут шею, но нельзя поднять руку, чтобы смахнуть их. Веки ее на мгновение распахиваются, и взгляд упирается в нависший над ней холодный белый потолок. Она старается не поддаваться растущей внутри панике – закрывает глаза, глубоко дышит, вслушивается в музыку, что звучит у нее в наушниках. Знакомое произведение, но название она забыла, как и многое другое в последнее время.

Ее отвлекают мысли о детях. Как они там без нее? Хоть бы мать Пола успела вовремя забрать их из школы и центра Монтессори. У Джеми сегодня футбол, а у Эллы плавание. Люси нужно достать все ее игрушки, чтобы она не заскучала, пока их не будет дома. И проследить, чтобы Адам сделал домашнее задание, пока нет Эллы. В наушниках раздается голос доктора Хатри. Она двигалась во время сканирования, и придется повторить. Она пытается не падать духом и лежать смирно, пока машина, пожужжав, заново делает свою работу.

Наконец они заканчивают. Она чувствует волну облегчения, а затем уколы страха. Что они обнаружили? Скорее отсюда под высокие потолки, на воздух.

Потом они ждут.

У Пола на лице усталость и тревога. Она бы не поехала сюда, это он ее заставил. В последнее время они не ладят, его бесит ее поведение. Но сейчас, когда они в больнице, где она проходит МРТ и кучу других исследований, он явно сожалеет, что был с ней так часто нетерпелив.

– Все в порядке, – ласково говорит она. – Я сама себя довела. Я просто вымоталась. Устала.

Он грустно смотрит на нее полными жалости глазами. Ей это не нравится. Он пугает ее. Выходит, дело плохо. Ей хочется повернуть время вспять, снова быть просто глупой женой, которая разучилась водить автомобиль, глупой подругой, сестрой, глупой неуклюжей мамашей.

Входит доктор Хатри. На лице у него озадаченное выражение. Он даже скребет в затылке, как Винни-Пух. Его взгляд отвлеченно скользит по ней, словно перед ним неодушевленный предмет. Доктор Хатри сейчас подобен аппарату МРТ или механику, который открывает капот автомобиля, чтобы осмотреть двигатель.

– Все в порядке? – Пол вскакивает со стула.

Как он только ухитряется во все вникать? Ей и в голову не пришло полюбопытствовать, она лишь приготовилась выслушать кучу непонятной информации, которую потом Пол для нее переведет. Она уже ждет, что муж сделает все за нее – разберется в вещах, важных для нее и ее жизни, которыми она сама должна интересоваться.

– Тут особый случай. Мы никогда ранее подобного не наблюдали.

Пол с трудом проглатывает комок в горле, на лбу у него выступает пот. Сейчас он похож на беспомощного ребенка. Как бы ни был ужасен этот момент, она ощущает гордость – не всякий муж так печется о своей жене.

– Объясните, пожалуйста.

– Даже не знаю, как объяснить… Я лучше вам покажу.

Она, в больничной сорочке, идет вслед за мужчинами в кабинет. На освещенном экране она видит несколько томографических снимков, но это все ей непонятно, не стоит даже пытаться анализировать. Она ведь не отличает на снимке нормальный мозг от больного.

Но ее умный муж, конечно, не таков. Присев от изумления и разинув рот, он таращится на экран.

– Это что?..

– Похоже… – пожимает плечами доктор Хатри и озадаченно скребет подбородок.

– Но как?..

– Да я и сам не знаю.

– Дорогая, – поворачивается к ней Пол.

Она видит его встревоженное лицо и чувствует тремор в коленях. Что-то случилось с ее головой. Вспоминает детей – Джеми, Элла, Люси, Адам. Ее крошки нуждаются в ней. Им без нее не выжить. Даже мысль о том, что они могут остаться без ее заботы, невыносима. Она думает только об одном: как давно это началось? Но нет сил произнести эти слова.

– Видишь? – не отстает Пол.

– Нет, – сконфуженно отвечает она, – я ведь не нейрохирург.

– Я тоже, но я вижу, – в его тоне звучит знакомое раздражение.

– Пол, ты же знаешь, что я ничего в этом не понимаю…

– Да ты взгляни, – злится он, – открой глаза!

Последние год-два он часто злится, говоря с ней. В кабинете повисает неловкая тишина. Врачи сгрудились и рассматривают результаты. Ей неудобно, будто муж влепил ей пощечину или выругал при всех. Она медленно поднимает голову и смотрит на снимки.

– Не сочтите за оскорбление, но ее мозг не может функционировать в нормальном режиме, – вступается за нее доктор Хатри.

– Ой! – вдруг восклицает она, наконец разглядев то, что видят все. И почему она не видела это раньше, ведь вот же оно – как на ладони – голое изогнутое птичье перо…

– У меня в голове птица? Птичье перо? – Она с отвращением морщится, чувствуя головокружение, тошноту и желание отхлестать себе по щекам с такой силой, чтобы перо вылетело через ухо – не важно, правое или левое. Что она и делает. Пол и доктор Хатри подскакивают, чтобы остановить ее.

– Нет там никакой птицы, – говорит доктор.

– Но откуда еще там могло взяться перо? – задыхаясь, спрашивает она. После удара в голове пульсирует боль. – Из воздуха, что ли? Перья растут на птицах. На курицах. Еще на ком? – Вздрогнув, она трясет головой, но все напрасно. Она подходит вплотную к снимкам. – А птицу вы здесь видите? – Эксперты в длинных белых халатах дружно щурятся, глядя на экран. – А разве само перо не доказательство тому, что у меня в голове сидит птица?

– Трудно сказать… – неуверенно отвечает доктор Хатри, – я могу говорить лишь о том, что вижу. Одна сторона мозга – левая – покрыта этим… в общем, пером. Это объясняет затрудненную речь, трудности с арифметикой, запоминанием фактов и извлечением их из памяти. Отсюда же и странности в вашем поведении.

– Как же мне избавиться от этого пера?

– К сожалению, операция в вашем случае не показана. Это слишком сложно, чересчур большой риск.

Она потрясенно глядит на доктора Хатри:

– Но я не могу жить с пером в голове.

– Ну… вы жили как-то до сегодняшнего дня.

– Я больше не могу! Вы должны мне помочь! Разве против этого нет никаких лекарств?

Он печально качает головой.

– Может быть, перо можно удалить струей воздуха – через ухо? Существуют машины для продува мозгов?

– Это бесполезно. Перо останется у вас в голове, только переместится с одной стороны на другую. Вам еще повезло – будь оно в другом месте, дело могло бы закончиться куда серьезнее – например, параличом.

– Но надо же что-то делать, – с чувством полной беспомощности говорит она.

– Я… э-э… – Доктор Хатри поворачивается к коллегам за поддержкой, но те нервно прячут глаза, не желая отвечать. – Я боюсь, что мы зашли в тупик.

– Вы позволите? – вдруг подает голос один врач.

Она кивает в знак согласия.

– Я как любитель наблюдать за птицами скажу, что это длинное, потрясающее перо. Ваш мозг имеет выразительное оперение. – Слыша такой комплимент, она молча таращит глаза. – Я имею в виду, что перо может принадлежать павлину.

– И что вы предлагаете? – вмешивается ее муж.

– В брачный период павлины производят частое встряхивание хвостовыми и крыльевыми перьями…

– Мне не нужен еще один ребенок, – перебивает она и смотрит на мужа, – я не хочу.

– О’кей, – соглашается он, переводя взгляд с нее на врача.

– Нет, я не о том. Они делают это, чтобы привлечь внимание партнерши.

Она тем временем снова смотрит на снимок.

– Может ли это быть связано с мозговой активностью?

Доктор Хатри погружается в раздумья, а прочие снова отворачиваются, переминаясь с ноги на ногу. Никто из них понятия не имеет, что происходит.

Она вздыхает. Придется самой.

– Видите ли, в последнее время мне не приходится так напрягать мозги, как бывало раньше. Нет, не то чтобы я бездельничаю, но использую их по-другому. У меня два диплома – по финансам и экономике, я десять лет проработала в самой престижной финансово-консалтинговой фирме Лондона, прежде чем влюбилась в этого мужчину. – Она с улыбкой указывает на Пола. – И с тех пор передо мной встают совсем иные задачи. Например, мой главный текущий проект – это приучение к горшку младшего. Я понятия не имею, что творится на фондовых рынках, но могу пересказать содержание любого эпизода всех сезонов «Свинки Пеппы». Будучи единственной в своей семье, кому удалось закончить «Улисса»[9] – хотя бы и в виде аудиокниги, я каждый вечер четыре раза подряд читаю «Груффало»[10]. Я люблю свою жизнь, в ней нет ничего постыдного. Воспитание детей гораздо важнее, чем фондовые рынки и всякие там совещания в отделе продаж. Но, возможно, моему мозгу не хватает другой информации, других стимулов.

Доктор Хатри внимательно слушает, а затем произносит:

– А это идея. Вы должны делать все, что вам хочется, чтобы избавиться от этого пера в голове. Воспринимайте это как врачебное назначение.

Она задумчиво улыбается. Ей ведь никогда не нужно было спрашивать у мужа позволения что-то сделать для себя, у нее всегда было на это право – которым, впрочем, трудно не пренебречь, когда у тебя на шее четверо детей. Как бы глупо это ни звучало, ей требовался приказ. И теперь приказ у нее есть. И перо в голове – это, видимо, способ привлечь ее внимание к проблеме.

И она замедляет бешеный ритм своей жизни. Она находит время для чтения. Она выделяет час для прогулок. Гуляя по пляжу у моря, где дует сильный ветер, она представляет, как бриз проветривает ее мозги, и даже присматривается – не вылетает ли из уха перо.

Однажды они с Полом уходят развлекаться на целый вечер.

Они с друзьями уезжают на выходные.

Она начинает бегать трусцой.

Она задумывается, не продолжить ли ей учиться, и увлеченно штудирует университетские проспекты с описанием предлагаемых курсов.

Однажды вечером она уходит в клуб и танцует до упаду, так что под конец ей приходится скинуть туфли, и пьет, не думая о том, что будет с ней утром.

Она ходит по магазинам. Она расслабляется, оттягивается, она проветривается – пока в голове не наступает полная ясность. И выздоравливает.

17

Женщина, которая носила сердце на рукаве

У нее был врожденный порок сердца, при котором необычно крупное сердце не помещается внутри грудной клетки. Врач Нита Ауджа проделала смелую, уникальную, единственную в мире операцию, заключавшуюся в том, что сердце ребенка было извлечено из его груди и помещено в карман, намертво закрепленный на левом рукаве. Всему миру объявили, что доктор Нита Ауджа проводила исследования близнецов, и это был интересный случай: одна из сестричек выжила несмотря на то, что ее сердце располагалось вне тела. Вены и артерии тянулись к сердцу сестры-близнеца. Молодая женщина была единственной в мире, кому сделали подобную операцию. Операция прославила доктора Ниту Ауджу, а ее пациентка стала знаменита – как девочка, которая носит свое сердце на рукаве.

Карман надлежало менять примерно один раз в семь дней, по мере износа клапана. Он был размером в две ее ладони, как будто ее сердце – по словам доктора Ауджи – надежно лежало у нее в руках. Операция спасла ей жизнь и, к счастью, не внесла сколько-нибудь заметных изменений в ее повседневность или диету. Она носила обычную одежду, просто с карманом на левом плече. В юности она позволяла себе маечки и платья с коротким рукавом, но позднее стала больше заботиться о сохранности своего кармана, выбирая одежду с рукавами из более плотной ткани. Однако громкий стук ее сердца, находящегося снаружи на рукаве, нельзя было скрыть. Если ей случалось пробежаться или просто быстро пройтись по улице, люди останавливались и таращились на нее. В кондитерской или в кафе-мороженом сердце ее так сильно трепыхалось от вожделения, что казалось, будто в рукаве у нее бьется хомяк или мышонок – любимый питомец, который всегда с ней. При виде мальчика, к которому она была неравнодушна, сердце, как и румянец на щеках, сразу выдавали ее с головой.

Ее сердце мгновенно выдавало все ее симпатии и антипатии. В какие-то моменты оно показывало радостное возбуждение, а в другие – уныние и безразличие. Она не могла ничего скрыть. Она зависела от своего сердца, и потому ей оставалось только следовать за ним, как бы ни хотелось изменить направление. Порой она ощущала себя одним из пары сиамских близнецов, причем второй близнец, неотделимый от нее, находился у нее на рукаве.

Она поняла, что сердце на рукаве нередко заставляло относиться к ней с недоверием. Маска, которую она привыкла носить на лице, противоречила биению ее сердца. Это походило на то, как люди порой боятся клоунов – когда их веселый, разбитной облик спорит с их поведением в моменты, когда они изображают грусть. С другой стороны, если она позволяла сердцу выражать себя открыто, люди пугались ее прямолинейности, потому что сами могли сближаться только медленно и постепенно. Она же шла напролом, не в силах совладать со своим сердцем. И оно снова выдавало ее.

Сердце на рукаве делало ее легкой добычей психопатов и садистов, которые чувствовали ее хрупкость и стремились задеть ее просто потому, что могли.

За тридцать лет жизни с сердцем на рукаве она накопила немало шишек и ссадин. Главнейший из ее органов постоянно находился в опасности, и хотя, по счастью, серьезных травм ей удавалось избегать и сердце работало как часы, но кто-нибудь нет-нет да пихнет ее локтем. В транспорте, на рынке, в любой толпе необходимо было помнить об осторожности. Безрукавки и летние платья ее юности уступили место блузкам и мешковатым свитерам, под которыми можно было спрятать сердце. Но оно само все время напоминало о себе.

Ее бирюзовые джутовые тапочки мягко ступают по мрамору в фойе частной исследовательской клиники в Мумбаи. Тут ведет прием доктор Нита. Ни она, ни ее семья никогда не смогли бы оплатить ее лечение, если бы доктор Нита, много лет назад увидев младенца со столь необычным врожденным дефектом, не вызвалась сделать ей операцию бесплатно и далее наблюдать ее, не беря за свои услуги ни гроша. Если бы не доктор Нита – судьба ее была бы печальна. Конечно, она в долгу перед своей спасительницей и пытается как только может отблагодарить ее. Она принимает участие в телевизионных шоу, куда приглашают доктора Ниту, сопровождает ее на медицинские конференции – повсюду, где она нужна в виде живой иллюстрации достижений знаменитого врача. Когда она разговаривает с влиятельными людьми или дает интервью, она не забывает все время повторять, что доктор Нита спасла ей жизнь. О них с доктором Нитой вышла статья в журнале «Тайм» под названием «Доктор Нита Ауджа, хранительница чужого сердца». Потом доктора Ниту так и прозвали. Словом, она старается всеми способами воздать хранительнице своего сердца за доброту и внимание к ней и ее близким. Как же иначе? Ведь она обязана доктору Ните жизнью.

В фойе она с улыбкой приветствует охранников и секретаря и идет дальше. Здесь ей все знакомо. Здесь она чувствует себя в безопасности. Сегодня в подарок доктору Ните она принесла небольшой рисунок с изображением сердца, чтобы прикрепить его на стену в кабинете своего врача, где собрано много подобных работ. Сегодня все, как всегда, – обычный еженедельный визит, коих за двадцать один год было уже сотни.

Но, когда она входит в кабинет, навстречу ей из-за стола неожиданно поднимается мужчина. Она почти сразу узнает его – его фотографиями уставлен стол ее бессрочного врача: это сын доктора Ауджи, Алок. Она знает о нем все – порой, выслушав ее сердце, доктор Нита начинала рассказывать о сыне, которым она очень гордится. О его учебе в университете, работе за границей, о его романах – с одобрением или осуждением. И вот теперь он здесь. У него большие темные глаза, проницательный взгляд, длинная шея, тонкие гибкие пальцы. Алок значит «свет». У нее начинается сильное сердцебиение, пульсация на левом плече, сильнее которой она не припомнит. Она в панике косится на свой карман – он вибрирует так, что видят все.

– Сядь, пожалуйста, дитя мое, – приходит ей на помощь доктор Нита, возникая словно из воздуха.

– Она не дитя, мама, – бормочет Алок, пока она опускается на стул напротив.

Доктор Нита смотрит на нее с нежной, теплой улыбкой, но она готовится к худшему.

– Как ты знаешь, в этом году у нас юбилей – исполняется ровно тридцать лет с того дня, когда я сделала тебе операцию, изменившую как твою, так и мою жизнь. Для меня твой необычный случай стал началом нового, неизведанного пути, на который я ступила с готовностью и радостью. Жаль только, что этого не произошло раньше, когда я была моложе. – Ее улыбка исчезает. – Настало мне время уйти на отдых, – ласково говорит доктор Нита, вызывая у нее на рукаве новый приступ паники. Она чувствует бешеное биение в районе трицепса. – Ничего, все в порядке, дитя мое, не стоит так переживать. Алок вернулся из США, чтобы продолжить мое дело. Он молодой и очень способный. Я доверяю ему как никому, – говорит доктор Нита твердо. Высокая похвала из уст этой честолюбивой эгоистичной женщины.

– Не в обиду ему будет сказано, – возражает она дрожащим голосом, не в силах поднять глаз и встретить его проницательный, озабоченный взгляд, – но вы – хранительница моего сердца. Вы не можете взять и оставить меня.

Доктор Нита улыбается с гордостью, говорящей о том, насколько дорога и важна для нее роль хранительницы чужого сердца.

– Ах, дитя, поверь, я понимаю, насколько это тяжело. Но и мне не легче. – Она с дрожью вздыхает. – Моя связь с тобой крепче, чем ты думаешь. Когда держишь в руках чужое сердце, не только во время операции, но всю жизнь, это затрагивает не только твои профессиональные качества. Это такая глубокая личная ответственность за все эти сложные, переплетенные соединения, сосуды, клапаны… – Доктор Нита встает, показывая, что свидание их заканчивается. – Но я вверяю тебя рукам Алока, и это к лучшему. Он будет держать меня в курсе всего, что происходит с тобой, и я смогу в случае чего его проконсультировать. – Ее слова звучат как приказ, который ему не слишком по душе. Он прячет от нее взгляд.

Она протягивает руки, чтобы обнять доктора Ниту, но, к ее удивлению, та берет ее левую руку, где у нее пульсирует рукав, нежно кладет ладони ей на сердце, наклоняется и целует его. Доктор Алок, заметно раздраженный, глядит в сторону, а она наблюдает прощание доктора Ниты с ее сердцем, которое скачет в таком неистовом темпе, будто вот-вот выскочит из кармана и бросится следом. Промокнув слезы и не говоря больше ни слова, доктор выходит из кабинета.

Она остается вдвоем с этим малознакомым красивым молодым человеком, который смотрит на нее своими большими темными глазами с густыми ресницами.

– Она не хранительница вашего сердца и никогда таковой не была, – вдруг говорит доктор Алок. Эти холодные, обидные слова разбивают тишину словно молоток, крошащий лед. – Простите, если вышло слишком грубо, я не хотел, – говорит он, прежде чем она успевает объяснить ему, что она о нем думает, хотя ее сердце по-своему уже дало понять, что она думает.

Доктор Алок встает и выходит из-за стола, тщательно обдумывая свои следующие слова. Он садится на краю, очень близко к ней, и, когда снова заговаривает, голос его звучит мягче:

– Да, я намерен продолжать дело моей матери, но у меня другой подход, другая философия. В отличие от нее, я не хочу быть хранителем вашего сердца.

Она пытается не показать обиды, но это невозможно. Ее щеки гневно вспыхивают. Что он такое говорит?

– Мы, врачи, должны не только следить за функциональным состоянием вашего сердца, не только поддерживать вашу жизнь.

Эти слова застают ее врасплох.

– Мою мать заслуженно уважают в мировом медицинском сообществе, и операция, которую она осуществила на вашем сердце, явилась прорывом в области кардиохирургии. Я не могу этого отрицать. Но это все в прошлом. Сейчас другое время. Я уверен, что вы не должны больше подвергать риску важнейший из органов своего организма, нося его на рукаве. Качество вашей жизни – это тоже наша ответственность. В своей области мы должны действовать с прицелом на будущее, а не только сберегать достижения прошлого. Вам не следует прятать сердце под слоями одежды и беспокоиться о его безопасности. Вот, взгляните – я разработал новый контейнер, защищающий его от повреждений и вредного воздействия среды.

И с этими словами он ловко вынимает новый карман из сумки, стоящей у стола, и протягивает ей.

– Держите. Теперь вы — хранительница своего сердца.

Она чувствует, как в ответ стремительно бьется пульс на шее.

– Я буду всегда на связи. Я обеспечу вас инструментами, с помощью которых вы сами сможете поддерживать и защищать свое сердце. Подобно тому, как моя мать расслышала ваше сердце, когда вам было год от роду, определив дефект клапана, работающего как дверь и препятствующего обратному току крови, я буду прислушиваться к духовному состоянию вашего сердца. Потому что сердцу не нужны двери, ему нужна защита. – Он умолкает, и под ее взглядом на его щеках вспыхивает смущенный румянец. Его карие глаза с длинными густыми ресницами мечутся, не решаясь посмотреть на нее. – Что вы скажете? Вы даете мне свое разрешение?

Она с улыбкой кивает:

– Да, доктор Ауджа.

– Зовите меня Алок, пожалуйста, – просит он, и взгляды их встречаются.

И впервые она благодарна своему сердцу за то, что оно передает ее мысли и удивительные чувства к этому молодому человеку, ведь она не может подыскать слов. За то, что его отклик глубже и искреннее, чем любые слова. Она смотрит, как нервные длинные и теплые пальцы Алока открывают карман и достают ее дышащее сердце. Теперь оно принадлежит ей. И пусть Алок держит ее сердце в руках, хранить его и защищать станет она сама. Теперь – с его помощью – она сумеет.

18

Женщина, которая носила розовый

1

В семь утра на ее прикроватной тумбочке звонит розовый айфон, и ее рука с розовым маникюром тянется отключить будильник. Потом, сдвинув на лоб карамельно-розовую маску, она лежит, хлопает веками, отгоняя сон, но безуспешно – пока не звонит второй будильник – синий айфон на тумбочке мужа. Дэн тянет руку из-под одеяла, нащупывает смартфон и швыряет его через всю комнату. Она хихикает. Он поднимает голову и смотрит на нее. Вид у него не менее заспанный и усталый.

– Давай отменим сегодня, перенесем сегодня на завтра, – бормочет она, чувствуя, как глаза снова начинают слипаться.

Дэн треплет ее по голове, ерошит ей волосы и натягивает на лицо маску, которую она со смехом стаскивает, садится и окончательно просыпается.

– Хватай его, – рычит Дэн, потягиваясь, – хватай его за яйца, этот день!

– У него есть яйца?

– Конечно, есть.

– Теперь уже все стало ваше, парни, даже дни?

– Особенно дни. Но вот ночи… – он льнет к ней, – у ночей есть сиськи.

Она смеясь отталкивает его, встает и идет будить детей.

2

В ванной, после душа, она стоит у зеркала, обернувшись розовым полотенцем. Из ящика под зеркалом появляется маленький бархатный мешочек на шнурке, откуда она вынимает и надевает на руку розовый резиновый браслет.

Рядом Дэн, с синим полотенцем на поясе, достает и надевает на запястье синий браслет.

3

Она и Дэн выходят из лифта. На них серые корпоративные костюмы, в руках портфели. С ними их шестилетние близнецы Джек и Джил. В волосах Джил розовый бант, на голове у Джека синяя бейсболка.

– Доброе утро, Эл, – приветствует она их привратника.

– Доброе утро, ребята, – отвечает Эл.

Родители обнимают детей и провожают их в школьный автобус, где Джек и Джил рассаживаются по разным сторонам – Джек садится слева на синие сиденья для мальчиков, а Джил слева на розовые сиденья для девочек.

– Вызвать вам два такси? – спрашивает Эл и выходит на дорогу.

– Сегодня только одно, – отвечает Дэн.

– Пенис или вагина? – уточняет Эл.

– Вагина. – Дэн смотрит на часы. – У меня встреча за углом, я могу пройтись.

Эл свистом подзывает такси. Подъезжает синий автомобиль, и в окно высовывается водитель – мужчина.

– Вагина! – кричит ему Эл.

Синее такси исчезает, а взамен появляется розовое. За рулем сидит женщина. Она садится в машину, продемонстрировав прежде водителю свой розовый браслет, и такси увозит ее.

4

Она стоит в очереди в «Старбаксе». «Пенис, вагина, пенис, вагина», – раздается вокруг – от клиентов, которые размещают заказы, и от бармена, который заказы выдает.

– Капучино, без шоколада, пенис! – кричит бармен, ставя бумажный стаканчик кофе на синюю подставку.

За кассой стоит семнадцатилетняя девушка-гот. У нее черные крашеные волосы, бледная кожа, пирсинг в ушах, бровях, носу и губах. Руки ее покрыты татуировками. На груди бейджик с именем Олаф. Бармена-мужчину почему-то зовут Эльза. В течение года Олаф принимает ее заказ каждое утро, но никогда и виду не подаст, что они знакомы, и не поздоровается.

– Доброе утро, – с вызовом говорит она, когда наступает ее очередь у кассы. – Большой латте с собой, пожалуйста. Вагина. – Она приподнимает рукав, чтобы продемонстрировать розовую резинку на запястье.

Олаф, не глядя на нее, выбивает чек. Она отходит в сторону и ждет заказа. Вдруг бармен Элиза кричит:

– Большой латте!

Она и мужчина, стоящий рядом, разом подходят к стойке и переглядываются, а потом смотрят на бармена, ожидая уточнений. Элиза, спохватившись, выкрикивает:

– Вагина! – И опускает на стойку стаканчик с розовой подставкой.

Она забирает кофе и отправляется на работу.

5

Очередь на входе в офисное здание. Мужчины и женщины как впереди, так и позади одеты в серое, черное, стальное, в темные, приглушенные цвета. У дверей возникает затор, и она выходит из очереди, чтобы узнать, какова причина задержки.

Женщина в ярко-красном пальто, с алой помадой на губах, держит дверь, пропуская вперед мужчину, которому это явно не по нраву.

– Пенис! – Он поднимает руку с синей резинкой на запястье.

– Приятно познакомиться, Пенис. Меня зовут Мэри, – раздраженно говорит женщина в красном. – Проходите, я подержу дверь.

– Нет-нет, ни за что! – Мужчина встает позади и хватает длинную стальную ручку двери над рукой Мэри. – Только после вас.

– Не надо, я сама, – возражает Мэри. – Я первая взялась за дверь. Как нелепо, мы напрасно тратим время. Проходите.

– Вы теряете время. Давайте же, проходите. Я с удовольствием пропущу вас, – настаивает мужчина, хотя сердитый тон выдает его раздражение. В руке у него свернутая газета. Он делает нетерпеливый жест, как будто торопится загнать корову в стойло, но она решительно отказывается – дескать, тоже не лыком шита.

– Проходите.

– Нет, только после вас.

– Нет, я настаиваю.

– Это я настаиваю.

Так они и препираются, пока один мужчина в очереди, потеряв терпение, не зовет на помощь гендерную полицию. Прибывает патруль: женщина-полицейский в карамельно-розовой униформе и ее младший коллега в голубом – два ярких пятна на беспросветно-сером фоне. В руках у них стаканчики с кофе. Нутром почуяв проблему, женщина сразу выбрасывает стаканчик в ближайший мусорный контейнер. Она любит свою работу, любит проявлять власть. Она уверенно подходит к мужчине и женщине, что по-прежнему держатся за дверную ручку, не желая уступать друг другу.

– Что происходит? – спрашивает женщина-полицейский.

– Все в порядке, – огрызается Мэри. – Я просто пытаюсь проявить вежливость, вот и все.

– Вежливость? – Женщина-коп, уперев руки в свои щедрые бедра, с явным удовольствием окидывает взглядом растущую, напряженно молчащую очередь. – Вежливостью тут и не пахнет – скорее наоборот. Будь вы вежливы, вы бы позволили этому мужчине помочь вам. Вежливость означает, что все знают свое место и стараются не подрывать основы нашего общества.

– Ох, – вздыхает Мэри. – А я-то думала, что вежливость – это придержать дверь для тех, кто идет позади.

Коп вынимает сканер и направляет на браслет Мэри.

– Посмотрим, кто вы. – Сканер пищит, и она смотрит на экран. – Мэри Аргонски, уже четыре предупреждения. Вы плохо себя ведете. Какая капризная вагина!

– Да ладно… Неужели вы меня оштрафуете за это?

– Правонарушение по Акту гендерной принадлежности от 2017 года, статья седьмая – «Придерживание благородным джентльменом двери в публичном месте». Имеет место в 9.05 утра первого сентября сего года. Вы должны в течение периода в двадцать восемь дней заплатить штраф в восемьдесят долларов, в противном случае вы получите повестку с требованием явиться в суд для рассмотрения дела по вашему правонарушению. Помимо того, вы получаете два штрафных очка за невыполнение постановлений Публичного гендерного акта. Итого шесть штрафных очков. Предупреждаю, что при достижении двенадцати очков вы должны будете понести наказание, определенное судом в соответствии с законом.

Женщина в красном с возмущением глядит на полицейских, видимо желая что-то возразить, но сдерживается, проскакивает наконец в дверь и торопливо шагает дальше. Гендерная полиция, убедившись, что очередь по половому признаку проходит в здание, удовлетворенно продолжает патрулирование.

Она задумывается, глядя вслед полицейским. Каково, интересно, этой Мэри в красном? Что будет, если и впрямь выразить возмущение, сказать что думаешь? Но она, разумеется, помалкивает. И спасибо не говорит.

6

Она сидит за большим столом в конференц-зале, а ее секретарь Тайра – красивая девушка – раздает ручки и блокноты для записей в соответствии с цветом браслета. Розовые браслеты получают ручки с розовыми колпачками и бледно-розовые блокноты, а синие браслеты – ручки с синими колпачками и голубые блокноты. Один симпатичный молодой бизнесмен, который выглядит как мужчина-фотомодель, привлекает внимание Тайры. Подойдя к нему со своей коробкой, Тайра строит ему глазки. Он нервно переводит взгляд с нее на коробку, очевидно не желая произносить слово, которое от него ожидают. Но делать нечего.

– Вагина. – Он взмахивает рукой с розовым браслетом, что выглядывает из манжеты крахмально-белой рубашки.

Тайра с расширенными от ужаса глазами юркнула мимо. Молодой человек вытягивает рукав, пряча браслет поглубже, и опускает глаза. Он явно смущен и унижен. Она ловит его взгляд и улыбается в знак поддержки, но уже поздно. Красивая женщина отшатнулась от него, узнав его истинный пол. При всей своей очевидности, половая принадлежность, эти розовые и синие браслеты, не так просты, как кажется.

7

Она с детьми стоит у стойки фастфуда. Ее подруга Рита тоже привела своих шестилетних близнецов Колина и Николь. На Колине костюм пирата, Николь в платье с диснеевской принцессой. Рита, по обыкновению, трещит без умолку.

– Два детских чизбургера для кого? – перебивает бармен.

– Это для моих, – отвечает она, тормоша детей, – один пенис, одна вагина.

Бармен кладет на поднос один чизбургер в розовой обертке с принцессой и второй – в синий обертке с динозавром.

– Я хочу динозавра, – канючит Джил.

– Что-что она сказала? – удивляется Рита.

Она и сама удивлена – она впервые слышит такое от Джил.

– Я же тебе говорила, мам. – Николь поднимает голову и глядит на Риту снизу вверх.

– Ладно, детка, помолчи, – нервно смеется Рита.

– Что ты ей говорила? – встревает Джил.

– Сама знаешь что, – корчит гримасу Николь, – про то, что ты… такая…

– Ерунда, – возражает Джил, – если я – это не я, то кем я, по-твоему, должна быть?

Надо же, какая мелкая, а как умна, как умеет постоять за себя. Мать глядит на свою дочь с восхищением.

– Хватит, девочки, прекратите, – говорит Рита, – идемте отсюда – люди смотрят.

Бармен и клиенты вокруг и впрямь искоса посматривают на Джил. Одна мамаша, прикрывая дочкам уши ладонями, отводит их в сторону. У Джил взгляд исподлобья – она смущена. Мать подхватывает поднос, обнимает ее за плечи – не волнуйся, мол, – и ведет к столикам.

– Четыре вагины и два пениса, – громко объявляет Рита ассистенту в зале.

За столом четыре женщины на розовых стульях и два мальчика на синих. Вполуха слушая болтовню Риты, она со смесью тревоги и любопытства наблюдает за тем, как общаются дети. В руках у Джил игрушечный пластиковый динозавр из набора Джека, и пластиковая рептилия пожирает принцессу живьем. Розовая пластиковая пирамидка, усыпанная пластиковыми драгоценными камнями, с помощью Джека атакует динозавра лазером. Николь, отвернувшись, расчесывает волосы Барби, а Колин мешает, тычет в ее куклу своей пиратской саблей, пытаясь отрубить ей волосы. Порой Николь поворачивается, чтобы обдать Джека и Джил презрением.

Она уже и не пробует сосредоточиться на том, что говорит Рита – она новым взглядом следит за развитием их отношений. Ее целиком захватило это новое занятие – это гораздо полезнее и увлекательнее.

8

В один из субботних вечеров она сидит в баре в компании женщин. Все они на розовых стульях, за розовым столом, из их бокалов с коктейлями торчат зонтики, соломинки и фруктовые кебабы. Она сидит, откинувшись на спинку стула, не принимая участия в общем разговоре, снова поглощенная своими мыслями. Неподалеку в группе мужчин стоит муж и держит, как и прочие, в руке пинтовую кружку пива.

Поймав ее взгляд, муж беспокойно смотрит на нее с немым вопросом: ты в порядке? Она и сама не знает.

– А разве не было женских особей среди динозавров? – раздается вдруг ее голос.

Подруги в смущении переглядываются.

– О чем ты? – спрашивает Рита.

– Я о тех временах, когда по земле ходили динозавры. Были мужские особи – огромные и страшные, а были и женские – такие же. Потому что, если бы не было женщин, откуда было бы взяться детям-динозаврам?

– Разумеется, среди них были и самки, – с тревогой в голосе осторожно соглашается Рита.

– Значит, я могу носить платье, где нарисован динозавр? Динозавр-женщина?

– Розовое платье с динозавром, почему нет? – хихикает Элла.

Рита трогает ее за руку:

– Ты в порядке? Все нормально с Джил и… в общем, ты поняла.

– Да все хорошо. Нет. Динозавры-самки тоже были, ты понимаешь, но вряд ли хоть одна из них была розовой.

Она обводит взглядом всю компанию, взывая к их разуму, но они лишь молча таращат глаза.

– Ладно, – медленно произносит Рита.

9

Они с мужем пришли поужинать в ресторане с парой его деловых партнеров. Она увлеченно беседует с одним из мужчин, когда подходит официантка принять их заказ.

– Ой, а я пока не прочитала меню, – извиняется она, – дорогой, давай ты первый, а я пока быстренько решу, что мне заказать, – говорит она Дэну.

Она начинает изучать меню, но их взгляды так и сверлят ее, и она вынуждена поднять голову.

– Не знаю, как вы, ребята, – говорит Боб, – но меня в детстве учили: вагина всегда первая.

Дэн морщится как от боли.

Она снова возвращается к меню – злая и раздраженная. Трое мужчин и официантка выжидательно уставились на нее. Ее бесит напряженное молчание над головой, не дающее ей выбрать блюда по вкусу. Не выдержав, она захлопывает меню и выпаливает:

– Стейк, пожалуйста!

Официантка явно ждет продолжения. Она знает, что нужно сказать, но сейчас ей не до того. Хватит.

– Мне стейк, пожалуйста, – повторяет она.

– Это я слышала. Но какой стейк? Филе-миньон для вагины или ти-бон стейк для пениса?

Она теряет терпение.

– Я делаю заказ, так? – Слова отлетают как отрезанные. – Разве не ясно, что мне нужен женский стейк?

– Можно взглянуть на ваш браслет? – спрашивает официантка.

Она поднимает рукав своего смокинга и сжатую в кулак руку.

Повисла неловкая пауза.

– Я тоже буду стейк. Пенис, ти-бон, – говорит Боб, грозя официантке кулаком.

– И я, – говорит Роджер. – Мы все будем стейк, верно, Дэн? Запишите три стейка.

Дэн сидит в задумчивости. Потом медленно закрывает меню.

– Признаться, я хочу рыбу. «Джон Дори». – Как и прочие, Дэн поднимает сжатый кулак. – Пенис.

Они с Дэном, переглянувшись, усмехаются.

Когда приносят заказ, мясо или рыбу на каждом из блюд пронзает зубочистка с маленьким ярлычком – синие ярлыки для мужского стейка и «Джона Дори», а розовый ярлык для филе-миньон. Обнаружив, что ее бокал для вина пуст, она тянется взять бутылку из стоящего у стола ведерка со льдом.

– Э нет. – Боб лукаво крутит пальцем у нее под носом. Сам хватает бутылку за горло и наливает ей в бокал, обливая водой из ведра ее стейк.

– Вот спасибо, – благодарит она сквозь зубы.

10

Она выходит из торгового центра, сгибаясь под тяжестью сумок и пакетов с покупками, которые тащит в руках. Да, у нее много солидной поклажи, но все это ей под силу унести, да и машина недалеко. Позади идет мужчина, груженный ничуть не менее. Еще двое наперегонки бросаются ей помочь.

– Позвольте мне взять ваши сумки, – говорит один.

– Нет, спасибо, не нужно, – отвечает она на ходу.

– Я возьму, – выскакивает наперерез второй, растопыривая руки.

Она огибает его и продолжает шагать к машине. Теперь помощники вдвоем преграждают ей путь, так что она едва не падает, споткнувшись.

– Нет, спасибо, – твердо отказывается она. – Вы очень добры, но я справлюсь сама. Пожалуйста, не надо мне помогать.

Груженый мужчина позади случайно выпускает ручку одной пластиковой сумки, содержимое которой высыпается на дорогу, но никто не предлагает ему помощь, пока он собирает покупки с тротуара. Апельсины катятся по проезжей части. Один давит машина. Он в отчаянии вздыхает.

Тем временем второй помощник, подходя ближе, заявляет агрессивным тоном:

– Мы вам помогаем из нашей доброты и благородства!

– Это не доброта, – повышает голос она, – это навязчивость!

Ее слышит ближайший патруль гендерной полиции и подходит узнать, что за шум, не нарушаются ли гендерные законы. Полицейские – карамельно-розовое и голубое пятно на серой бетонной парковке.

– Не кричите, мэм, и смените, пожалуйста, тон, – говорит женщина-полицейский.

– Да ради бога! – Она делает еще одну попытку убежать. Ее машина совсем рядом.

– А ну-ка! – восклицает женщина-коп, и они все ее нагоняют. – Не пренебрегайте законом, иначе получите штрафные очки.

– Это я-то? Да я не сделала ничего плохого! Я просто хочу донести свои сумки.

– В соответствии с Актом гендерной принадлежности от 2017 года, эти благородные джентльмены предложили поднести ваши сумки, которые вы рискуете уронить в любой момент, а вы, насколько я могу судить, настроены агрессивно…

– Нет! – кричит она и останавливается. – Может быть, слегка – потому что вы раздуваете из этого целую историю. Вон моя машина. Я сама справлюсь.

Но, пока она так говорит, сумки начинают выскальзывать из ее рук.

– Слушайте меня, – встревает мужчина-коп, – я вам скажу, как будет. Вы опустите сумки. Вы позволите этим добрым джентльменам помочь вам, а затем поблагодарите их. Вы поняли?

Она медлит. Она уже в отчаянии. Она устроила сцену, и ее пугают эти четверо, вдруг навалившиеся на нее толпой.

– Да, поняла.

– Это не шутки, – прибавляет женщина-полицейский.

– Хорошо.

Она безропотно опускает сумки на землю. Мужчины подхватывают их, чтобы пронести оставшиеся десять шагов до машины и поставить в багажник. Закрыв багажник, она подходит к водительской двери, чтобы сесть за руль, но коп останавливает ее, кладя руку на ручку двери.

– Э нет!

Она со вздохом отступает. Первый из помощников распахивает для нее дверь и закрывает, когда она садится.

11

Она выгуливает детей в парке.

– Я хочу пи-пи, мам, – вдруг подбегает к ней Джил, – очень сильно.

– О’кей, идем.

На фоне серой стены возле туалетов маячит голубое пятно – там дежурит гендерный коп, проверяя браслеты у входящих. Прежде чем войти в туалет, каждый должен продемонстрировать резинку на запястье и назвать свой пол. Впереди останавливают красивую женщину.

– Пенис, – говорит женщина.

Джил от удивления вытаращивает глаза.

Гендерный коп, окинув женщину взглядом с ног до головы, кивком отправляет ее в мужской туалет. Та медлит.

– Я понимаю, что таковы правила, но нельзя ли мне пойти в женский? Будьте так добры, сделайте одно исключение, – просит женщина. – В прошлый раз был неприятный инцидент, и я боюсь, как бы…

– У вас синий браслет, по свидетельству о рождении вы мужчина, вы идете в мужской, – говорит гендерный полицейский, избегая смотреть ей в глаза.

– Так нечестно, мама! – внезапно раздается крик Джил. – Скажи ему!

Она стоит оцепенев.

– Пожалуйста, – снова повторяет красивая женщина, прежде чем кто-либо успевает вступиться за нее.

– Не нарушайте порядок, – сурово говорит коп и смотрит ей прямо в глаза. – Здесь дети. В этот парк приходят семьями.

– А я не против, если она пойдет с нами, девочками, – снова встревает Джил.

– Спасибо! – Женщина с благодарностью оборачивается. Она тронута до слез, а Джил сияет.

– Это не важно, правила есть правила. Вы пойдете в мужской туалет или покиньте очередь, – велит коп.

Женщина, схватив в охапку свою сумку, словно ищет в сумке утешения и защиты, медленно бредет к мужскому туалету.

– Я весьма сожалею, что это произошло на ваших глазах, – говорит гендерный коп.

Она хочет что-то ответить, лишь открывает и закрывает рот, не в состоянии выговорить хоть слово.

– А я сожалею, что на моих глазах вы повели себя как козел! – бросает Джил и мчится в туалет. Мать едва поспевает за ней. В кабинке она стоит, закрыв глаза и прислонившись лбом к стене. Ей дурно. Ее шестилетка видит то, что она стала замечать совсем недавно, и говорит то, что ей не под силу сказать.

12

Вся семья собралась на кухне за ужином. Дэн, Джек и Джил болтают и смеются, но она поглощена собственными мыслями, рассеянно давит вилкой еду на тарелке. На работе выдалась тяжелая неделя. Дэн то и дело с беспокойством поглядывает на нее. Затем, покончив с ужином, он встает, потягивается и идет к двери.

– Пойду посмотрю футбол, – говорит он.

При виде грязной тарелки, оставленной им на столе, ее захлестывает бешенство. Она сейчас злая и опасная, и Дэн чувствует это. Он возвращается, берет тарелку и переносит ее к раковине, где ставит рядом с ярко-розовой посудомоечной машиной – которая сразу бросается в глаза на их серой кухне.

– Посудомойка, между прочим, свободна, – сообщает она.

Дэн растерянно переводит взгляд с машины на нее.

Она с грохотом швыряет вилку, выскакивает из-за стола и лезет в мусорное ведро, чтобы вытащить мусор. Мусорный пакет синего цвета.

– Что ты делаешь? – спрашивает Дэн.

– Выношу мусор.

– Но, дорогая, – он тычет себе в ширинку, – пенис!

Дети смотрят во все глаза. Она вспоминает, как не смогла раскрыть рта на просьбу Джил сказать что-нибудь, и чувствует прилив решимости.

– Вагина вполне способна вынести мусор.

Дети веселятся. Дэн растерян. Она уходит и стоит возле мусоропровода, дожидаясь, пока остынет. Когда она возвращается, на кухне порядок. Грязная посуда убрана в посудомоечную машину.

Дэн сидит на полу в короне, а рогатый викинг Джек в балетной пачке отбивается от пернатой феи Джил, которая тычет в него пластмассовым мечом.

Она довольно улыбается Дэну.

13

Когда звонит розовый айфон, она немедленно сбрасывает его с тумбочки на пол. Она уже сидит на кровати, и сна ни в одном глазу.

– Ты готова к бою, как я посмотрю, – сонно бурчит Дэн.

– Готова.

– А что случилось?

– Собираюсь схватить новый день за яйца, – отвечает она и, секунду погодя, прибавляет, – и за сиськи.

– Ничего, что это меня заводит? – спрашивает Дэн.

Она со смехом наклоняется и целует его.

14

Таксист читает газету, когда кто-то шлепается на заднее сиденье и с шумом захлопывает дверь. Обернувшись, он видит женщину.

– Поехали, – распоряжается она. На запястье у нее розовый браслет.

– Ни за что. Мне запрещено везти одну вагину. С вами должен быть пенис.

Пассажирка сует в щелку банкноты.

– Вот вам деньги. Они, так или иначе, одного цвета.

Поглядев по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет рядом, водитель включает двигатель.

15

В «Старбаксе» она грохает о прилавок большой серебряной кружкой.

– Большой латте. С собой.

Олаф поднимает на нее скучающие глаза:

– Пенис или…

– Для меня. Для человеческого существа, которое чертовски хочет пить. Потому что если я это не я, то кем, по-вашему, я должна быть?

Олаф глядит на нее, пока ее невозмутимое лицо не расплывается в улыбке.

– Круто. Один латте для человеческого существа!

Она удивлена, так как не ожидала, что дело кончится миром.

– Ох, спасибо.

16

С кружкой кофе в одной руке и портфелем – в другой она бежит в офис. Дверь она откроет без помощников, к черту глупые правила, от которых одни задержки и проволочки. Ей плевать на штрафные очки и прочие наказания – она сама себе закон. Но возле входа становится очевидным, что она погорячилась. Рядом нет ни души, а ей нужно открыть дверь, причем обе руки у нее заняты. Она так и этак пытается пристроить под мышку то портфель, то кружку с кофе, но все напрасно. Ничего лучшего ей в голову не приходит, чем пробовать поддеть дверь каблуком. На этот раз ей действительно нужна помощь.

Наконец какой-то мужчина открывает дверь и пропускает ее:

– Пожалуйста!

Она улыбается. Это нормально, когда к месту.

– Большое вам спасибо, – искренне благодарит она.

19

Женщина, которую унесло ветром

Едва спросонья заглушив будильник, она открывает Инстаграм – вчерашний пост с фотографией. Фотографию она увеличивает, изменяет угол наклона, изучает по пикселям, чтобы представить, как видят ее другие, какое впечатление ей удалось произвести. Вспоминает кое-кого из друзей – как им показалось? Проверяет лайки – их число перевалило за миллион. Вчера было больше. С волнением пролистывает самое начало списка. Так оно и есть – те, на кого она надеялась, не подвели, а некоторые даже скинули ей в комменты сердечко – одобряем, мол. Она выборочно просматривает ленту друзей – кто с кем, чем занят, почему не поставил лайк под ее постом. Кажется, что времени уходит минута, но на самом деле – час. Она принимает душ, одевается на работу. Чтобы нанести макияж, ей нужен еще час. Она тщательно наносит контур, выделяя скулы, придает густоту, гладкость и объем бровям, а губам живость и пухлость. Она выходит, прячась за очками вполлица, и приветствует папарацци жестом – пальцами, сложенными буквой «V». Репортеры сторожат ее у дома с первых лучей зари. Она ни на секунду не забывает следить за осанкой, за выражением лица, за каждым мускулом, за всем, что есть у нее на теле и в мозгу, пока садится в машину и отъезжает. Вслед ей срываются мотоциклы. Она держит позу и старается не думать – чтобы уберечься от безобразных морщин, что уродуют ее лоб, стоит ей хоть на секунду задуматься.

Она едет в спортзал. Там она просит тренера записать на видео некоторые из ее упражнений, добавляет фильтры – эти фотографии не бесплатные, они для подписчиков. Бесплатные, что были по дороге из дома в спортзал, успели, должно быть, разойтись по всему интернету. Она играет со светом, фильтрами, редактирует, доводит до совершенства – еще час. Всасывает силиконовыми губами через соломинку протеиновый коктейль. У нее длинные ногти и безупречный маникюр – напрямую от собственной маникюрной линии. Она едет домой. До вечера читает журналы, изучает модные тренды, Твиттер и Инстаграм. За обедом она встречается с подругой и узнает последние сплетни: кто, что и с кем и как это к ней. Она планирует новые инъекции в губы. Организует новую поездку – чтобы проветриться – и попутно запечатлевает эти процессы на фото. Она примеряет одежду модных марок, которую ей прислали для обзора. Отвечает на деловые письма по электронной почте, бродит в интернете. На выходные ждет вылазку с друзьями на яхте. Думает, что положить в чемодан.

Когда по телевизору начинаются новости, что-то про выборы, она переключает канал, ее это не касается.

У себя в спальне она находит место с удачным освещением, передвигает кое-что из мебели и делает селфи. Пока возится с фильтрами, проходит не один час. За окном уже стемнело.

Наутро она просыпается от ощущения, что ее куда-то уносит. В страхе она покрывается потом. Вскакивает и проверяет свой новый пост – более пяти миллионов лайков. Чтобы спуститься, ей требуется больше времени, потому что ноги не желают касаться пола, будто она на Луне, где нет гравитации.

Снова маникюр, удлинители для волос, часовой макияж. Примерка – она никак не может определиться с нарядом. Все не по ней, она дуется и не хочет выходить из дому. Она читает модные журналы – свои любимые места, где перечисляют женские недостатки. Страшно признаться, как ее это привлекает. Ее притягивают чужие изъяны.

Открывает Инстаграм. Как бы шокировать своих фанатов? Какую фотографию разместить? Губы! Неудачные имплантаты!

Когда она идет к машине, у нее кружится голова. Движения у нее замедленные, будто нарушено сцепление между ногами и землей. Виной тому, вероятно, ее новые ботфорты, которые она надела с черными рваными скинни и кружевным боди. В машине она плотнее пристегивает ремень безопасности, боясь, что не удержится на месте.

У нее берут интервью для подросткового журнала. Она рассказывает о своем новом блеске для губ с объемным эффектом. На вопросы она отвечает без подготовки – она привыкла, у нее не спросят о том, чего она не знает. Инъекции она не упоминает. Это никого не касается. Ее проблемы – это ее личное дело. Трудно оставаться подростком, когда ты в таком бизнесе, на глазах у всего света. Нужно соответствовать ожиданиям. Интервью и фотосессия проходят в принадлежащем ей диетическом ресторане, где подают только замороженный йогурт.

В Инстаграме она размещает фото с вишней. Она лижет вишенку, на губах у нее вишневый блеск, на ногтях – вишневый лак. Взгляд зовущий, обольстительный. Немного погодя, она проверяет лайки – два миллиона.

Когда она идет обратно к машине, ее ноги подскакивают выше и выше. Папарацци вокруг без остановки щелкают фотоаппаратами. Она отрывается от земли, они щелкают. Вспышки слепят глаза. Она пытается сохранять спокойствие и невозмутимость, поддерживать строгую линию скул, но ее охватывает паника. Что происходит? Она теряет самообладание, начинает пинаться и визжать. Ее поднимает вровень с крышей автомобиля. Ее модные стилеты бешено месят воздух – она не может ни спуститься на землю, ни ступать, зависнув над землей.

Наконец из ресторана замороженного йогурта выбегает один фотограф из подросткового журнала, хватает ее за лодыжку и спускает на землю. Она, вся дрожа, скрывается в ресторане, который осаждает пресса. Видео с эпизодом воздухоплавания тут же сливают в интернет, и его смотрят все, что приносит ей миллионы новых подписчиков. Все главные новости посвящены ей, и даже выборы кое-где отошли на второй план.

Когда приходит ее мать, она же ее менеджер, она застает дочь под потолком, читающей по телефону новости о себе. Чтобы достать ее с потолка, приходится вызывать службу спасения. Ее увозят в больницу, где она продолжает следить за новостями. Вскоре, набрав более семидесяти миллионов подписчиков, она снова взлетает под потолок. Приборы пищат, когда она взлетает, трубки натягиваются, готовые порваться.

Мама-менеджер умоляет специалиста, наблюдающего за ее дочерью, помочь. Тот ничего подобного в жизни не видел.

– Что она делает со своим телефоном? – спрашивает он.

– Думаю, она сидит в Инстаграме. Детка, ты слышишь?

– Я отслеживаю все новости, – отвечает она с потолка, не в силах оторвать взгляд от экрана. – Мама, блеск для губ уже разошелся.

Между полом и потолком происходит беседа о блеске для губ.

– Она окончила школу? – спрашивает затем специалист.

– Да.

– У нее были хорошие отношения с одноклассниками?

– Она была на домашнем обучении.

– Колледж? Дальнейшее образование? Работа?

– Ей это не нужно, у нее несколько собственных предприятий.

– Она управляет своими предприятиями?

– Ее команда управляет. Она креативный директор.

– Понятно. А вы любите читать?! – кричит он под потолок.

– Книги?

Она, скорчив гримасу, качает головой.

– Ясно. Вы смотрите новости, документальные фильмы?

– Я не смотрю телевизор. У меня собственное реалити-шоу. Я сама делаю телевидение, – смеется она.

– Я, кажется, понял, в чем дело, – говорит специалист, поворачиваясь к маме-менеджеру. – Дело в том, что ее мозг пуст. То есть он занят, но мыслями исключительно о собственной персоне, мыслями без содержания. Отчего в мозгу и образуется пустота, невесомость.

– Какая чушь! Она бизнес-леди. В этом году журнал «Форбс» включил ее в список двадцати подростков, которые в будущем предположительно займут ведущие позиции в деловом мире. Она стоит сотни миллионов.

– Я не о том, – хмурится специалист. – Все эти бренды призваны пропагандировать ее собственное имя. Это все спекулятивные схемы делания денег из воздуха.

– Бизнес есть бизнес.

– Но многие люди с любовью относятся к собственному делу. Страсть придает их занятию яркость, насыщенность. Драйв, амбиции – многое, что имеет вес. Вашу дочь заботит лишь самовосхваление, самопродвижение, внимание окружающих, ее страсть – это она сама. Мозг нельзя заполнить собой, такой мозг не имеет веса.

Она подплывает к окну, чтобы снять фанатов, скандирующих ее имя. Схватив момент, она отсылает его в Снэпчат, Твиттер, но по неосторожности выносится в открытое окно – прочь от матери и специалиста, так что им уже не достать ее. Она плывет над головами фанатов, и, вместо того чтобы помочь, те снимают ее на телефоны. Она взлетает все выше и выше в небо, пока совсем не исчезает из виду.

После этого случая количество ее подписчиков увеличивается еще на десять миллионов, и она становится самым популярным пользователем Инстаграма. Подписчиков у нее теперь более ста миллионов. Но она так и не узнает об этом. Она слишком занята пустотой, в голове у нее нет места для того, что имеет вес, сущность или значение.

Она становится столь пустой и легковесной, что ее уносит окончательно.

20

Женщина, у которой был сильный костюм

Рабочее собеседование она провалила, тогда-то все и началось.

– Что бы вы назвали своим сильным костюмом? – спросил сотрудник отдела кадров.

– Что, простите? – не поняла она.

– Ваш сильный костюм, что это?

Она нахмурилась, не зная, что ответить. Ей никогда не доводилось об этом слышать.

– Простите, но, по-моему, у меня такого нет…

– А должен быть. – Он подался вперед, будто наконец заинтересовался ее словами, хотя ничего особенного она не говорила.

– У меня правда нет…

– У всех есть.

– У всех?

– Да, у всех.

Она снова недобрым словом вспомнила свою старшую сестру. Она должна была предупредить, но не предупредила!

– Даже у женщин есть этот… сильный костюм?

– Да, даже у женщин, – нахмурился он.

Ей было так стыдно, словно ей говорят, что она всю жизнь путает правый и левый ботинок. Жуть, какой неадекват! У всех на свете есть сильный костюм, а у нее нет! Почему ей никто не сказал? Она стала мысленно перебирать вещи в своем гардеробе. Вдруг какой-то из ее нарядов и есть тот самый сильный костюм, а она не подозревает об этом? Но ничего не приходило на ум.

– Сильный костюм, – кашлянула она, предчувствуя, что сейчас сморозит полнейшую глупость, – это вещь, приобретенная самостоятельно, или чей-то подарок?

– Обыкновенно это личное приобретение, хотя некоторые утверждают, что он передается из поколения в поколение.

– Но только не в моей семье, – она покачала головой, – у нас все выбрасывают. К тому же моя мать почти не носила брючные костюмы.

Он рассмеялся, приняв это за шутку, и с любопытством взглянул на нее. – Что ж, спасибо, что пришли. – Он встал, протянул руку, и она поняла, что собеседование окончено.

По дороге домой она исходила злостью оттого, что никто ей не сказал, что ей нужен сильный костюм. Она не упоминала ничего подобного в резюме. Степень магистра, докторская степень, рекомендации и необходимый опыт работы у нее имеется, а сильный костюм – нет! Кто-то же должен был ей заранее объяснить, что на собеседование следует надеть сильный костюм. Где были ее друзья? Или это штука вроде месячных? Пока сама не догадаешься, что это такое, никто тебе не растолкует, потому что твои родители не умеют, стесняются с тобой говорить либо им просто лень.

Она позвонила сестре.

– Привет, как прошло собеседование?

– Ужасно. У тебя есть сильный костюм?

– Сильный костюм? А зачем тебе?

– Ты издеваешься?

– Ну… есть. Наверное. Думаю, да.

Она так и села. У сестры, значит, есть! У старшей сестры, которая должна была подготовить ее ко всему, которая просветила ее насчет французского поцелуя и бог знает чего еще…

– А Джейк и Робби? – Это были их братья. – У них тоже есть?

– Что у них есть?

– Сильные костюмы! – Она едва сдерживалась, чтобы не заорать в трубку.

– Дорогая, ты знаешь их не хуже моего – конечно, есть. Особенно у Робби. У него целых два.

У нее перехватило дыхание. Два!

– Откуда у него? Ему достались от папы и мамы? – И если так, то почему ей не досталось ничего?

– Ты с ума сошла? От папы и мамы? При их неорганизованности? Я-то от них ничего не получила. Детка, с тобой все в порядке? Ты какая-то… странная сегодня.

– В порядке, – огрызнулась она. – Впрочем, нет. Я сижу без работы. Я провалила интервью. Меня спросили про сильный костюм, а я не знала, что отвечать.

– Что? Ты? Да ты чуть ли не самая умная в нашей семье. Ты училась дольше, чем я делала своих четверых детей.

– Ума, как оказалось, недостаточно. Нужен еще сильный костюм. И я его найду. – Она швырнула трубку, оставив сестру в недоумении.

Она открыла гардероб и осмотрела свою одежду. Костюм – это как минимум две вещи. Юбка или брюки и жакет одной расцветки, рисунка, в одном стиле. Еще возможна блузка. Хотя, если задуматься, сестра никогда не носила костюмы… И все-таки она решительно вытащила все из гардероба и стала так и этак примерять вещи, смешивая разные пары, ходя в них по комнате, чтобы определить, при каком сочетании она чувствует себя более уверенно, что делает ее сильнее. Было одно особенное красное платье с открытой спиной, надевая которое она держала спину, расправляла плечи и грудь. Она была в нем на свадьбе брата и чувствовала себя как никогда. В тот вечер она встретила Джеймса, и у них случился обалденный секс. Вот только вряд ли сильный костюм – это тот, что подходит для безумного секса. Вряд ли будущий работодатель потребует от нее так одеваться. А если и потребует, то она не уверена, что ей захочется у него работать.

Соседка по квартире, проходя мимо, заглянула к ней в комнату:

– Что ты делаешь?

– У тебя есть сильный костюм?

Та задумалась.

– Мой отец говорит, что я приношу счастье, когда выхожу из комнаты. – Она улыбнулась, но, встретив ее озадаченный взгляд, пожала плечами и ушла.

Она недовольно взирала на кучи одежды на кровати и полу. Несколько часов она потратила на то, чтобы перемерить весь свой гардероб в различных сочетаниях и даже составила алгоритм на компьютере, который показывал варианты для каждого из предметов. И все же она так и не смогла определить, какой из ее костюмов – сильный.

Тогда она схватила сумку и помчалась в магазин.

В течение следующего месяца она перемерила все имеющиеся в продаже юбочные и брючные костюмы. С десяти утра до шести часов вечера (по вторникам до девяти) с перерывом на обед персональные ассистенты несли ей в примерочную одежду, какая только нашлась на пяти этажах универмага. Она примерила все. Она оставила им свой телефон и электронный адрес, чтобы немедленно узнавать о новых поступлениях. Вечерами она работала над тематическим исследованием, посвященным этой проблеме. Оно включало огромный алфавитный список дизайнеров, чья одежда продавалась в универмаге, от «Акне Студиос» до «Зак Позен». Она изучала коллекции как текущего, так и будущего сезонов, помечала себе наряды, подходящие под определение «сильный костюм» и делала предположения касательно того, какие брючные и юбочные костюмы будут включены в следующую коллекцию, судя по прошлым моделям. Она делала предварительные заказы, которых накопилось у нее не менее дюжины. Сначала ей казалось, что сильный костюм должен быть из разряда классики, равнодушной к меняющимся модным трендам, но потом она поняла, что это совсем не факт, и внесла коррективы в свою работу. Оказалось, что она многого не знала, что заставило ее залезть в дебри, и ее исследование значительно расширилось. Она включила туда коллаж из своих любимых тканей и дополнительную секцию с подробным описанием возможных сочетаний, соединений, комбинаций и диссонансов этих костюмов в плане строения и рисунка ткани в зависимости от модных тенденций, чтобы создать идеальный сильный костюм, который идеально подходил бы к пропорциям ее тела.

Однажды в универмаг приехала с инспекцией генеральный директор сети и стала ходить по этажам, где ей случилось подслушать разговор продавцов, обсуждающих, что им делать с проблемной клиенткой. Может быть, попросить ее покинуть магазин? На нее работают несколько личных ассистентов, но она ничего не покупает и денег она не платит. Хуже того, в одной из примерочных они обнаружили забытый ею портфель, перепугавший до смерти весь персонал, когда охранники обнаружили его. Продавцы сбились в кучу, рассматривая содержимое портфеля.

– Она шпионит на наших конкурентов? – спросила одна продавщица.

– Сейчас узнаем. – Другая взяла ноутбук и собралась включить, но тут от дверей раздалось покашливание, и ее палец завис над клавиатурой. Все подскочили и обернулись, с удивлением видя там директора. Ноутбук поспешно сунули в портфель.

– Эта покупательница возвращает ношеную одежду? – спросила директор, забирая у них портфель.

– Нет, но она просто ничего не покупает, – объяснила одна из личных ассистентов. – Я с удовольствием помогаю в выборе и примерке одежды, но она отнимает время у тех, кто действительно хочет что-то купить.

– Мне хотелось бы с ней поговорить, – сказала директор. – Проводите ее ко мне, когда она придет в следующий раз.

Назавтра, когда она явилась в 10 утра, начальник охраны попросил ее пройти с ним на административный этаж. Она насторожилась, но последовала за ним. В кабинете, куда он ее привел, она не без опаски села за стол напротив директора. На столе лежал ее портфель.

– Простите, что я забыла свой портфель вчера. Я не нарочно, мне не хотелось причинять вам беспокойство. Я спохватилась лишь поздно вечером. Стала звонить в магазин, но, конечно, магазин был закрыт – все разошлись. Я оставила сообщение на автоответчике – объяснила, что там внутри, чтобы вы не волновались.

– Не стоит извиняться, – сказала директор. – Ноутбук мы не включали, лишь заглянули внутрь, чтобы убедиться, что там нет ничего опасного.

– Нет, что вы! – Она, смущенная, отводит взгляд.

– Насколько я понимаю, в течение месяца вы ежедневно являетесь в магазин. Вы уже все перемерили, но ничего не купили, так?

– Это преступление?

– Нет, конечно! Но вы же сознаете, насколько необычным выглядит тот факт, что вы ничего не покупаете?

– Я собираюсь купить, а не просто трачу ваше время. У меня есть деньги. Взгляните, если не верите. – Она вынимает из сумки кошелек и достает наличные и кредитные карты.

– Можете не показывать! – отмахивается директор. – Но скажите: что вы конкретно ищете?

– Не могу.

– Почему же?

– Мне неудобно.

– Я и не подумаю вас осуждать. Видите ли, дело в том, что я, как директор сети универмагов, беспокоюсь, когда клиентка в течение месяца, перемерив весь наш ассортимент одежды, не находит ничего подходящего! Может быть, если здесь нет того, что она ищет, то есть в наших филиалах в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе? Ну а если и там нет, то я должна буду серьезно поговорить с нашими закупщиками. Мне не нравится, что у нас пятнадцать тысяч квадратных метров одежды, а одна покупательница не может подобрать себе наряд.

– Ах, – с облегчением вздыхает она, – вот оно что. Понимаете, мне хоть и неудобно, но я вам расскажу, вы, возможно, сможете мне помочь. В прошлом месяце у меня было рабочее собеседование. У меня диплом бакалавра по бизнес-администрированию – я закончила с лучшими результатами на курсе – и еще докторская степень в области финансов, отличные рекомендации. Но я не получила работу, хотя должна была получить.

– Были претензии к вашей одежде? – спрашивает директор, пытаясь вникнуть.

– Нет. Он спросил меня, каков мой сильный костюм. – Она снова заливается румянцем смущения. – И я ответила, что у меня такого нет. Я никогда о таком не слышала. У всех, наверное, есть, а у меня нет. Я что-то упустила в плане моды. Это прошло мимо меня. И вот потому я и прихожу сюда каждый день, чтобы найти сильный костюм.

Директор, с круглыми глазами, выпрямляется на стуле, пытаясь переварить услышанное.

– А вдруг вы не найдете сильный костюм, что станете делать? Все бросите?

– Ну нет, не брошу. Вот, взгляните, я вам сейчас кое-что покажу…

Она вынимает из сумки ноутбук. Директор рассматривает подробные таблицы и заметки, сделанные ею в течение месяца, пока ей представляют обзор авторских дизайнерских стилей и модных трендов в женском костюме. Покупательница рассказывает об удивительных фактах, которые ей удалось выявить в плане определения размерного ряда и цен.

– Я жду новых поступлений каждую неделю. Вот сейчас, если ничего в новой коллекции мне не подойдет, буду разбирать весну/лето. Я не отступлю, пока не найду свой сильный костюм. Это явно что-то эксклюзивное. Понимаю, я выгляжу как маньячка. Но что же мне делать? Вы мне не поможете?

Директор задумчиво глядит на нее:

– Вы нужны мне в команде.

– Что, простите?

– Хотите работать со мной?

– Вы предлагаете мне работу, хотя у меня нет сильного костюма? – с изумлением спрашивает она.

Директор улыбается.

– Вы целый месяц с десяти до закрытия каждый день ищете на вешалках сильный костюм. Не каждый способен на такие поиски и на сопутствующее исследование. Мои сотрудники уж точно не способны. По-моему, вы нашли ваш сильный костюм.

– Вы серьезно?

– Вы поразительно упорны.

– Возможно. Но где, по-вашему, мой сильный костюм? На четвертом этаже в последней коллекции? Такой темно-синий с розовой строчкой? Я мерила его несколько раз. Да, в нем и правда что-то есть. – Ее глаза торжествующе блестят. Похоже, она близка к цели!

– Нет, – говорит директор, – не тот. «Сильный костюм» – это значит сильная масть, нужные карты в наших руках, которые помогают выиграть партию.

Она хмурится.

– Нет, я уверена, что мое рабочее собеседование точно не имело отношения к азартным играм.

Директор улыбается.

– А другими словами, сильный костюм – это сильная сторона, ваше собственное положительное качество, талант, преимущество по сравнению с другими.

Вот оно что! До нее наконец доходит. Нет тут, оказывается, никакого заговора под завесой сильного костюма! Но ее облегчение быстро сменяется смущением.

– Не стоит, – отмахивается директор, – не смущайтесь. Я рада, что вы не получили ту работу, иначе я бы не встретила вас. Тут вы успели как нельзя лучше продемонстрировать вашу сильную сторону. Вы упорны, как никто, и в этом ваше преимущество. Для меня будет честью принять вас к себе в команду. Ну, что скажете?

Директор протягивает ей руку.

– Я, пожалуй, разыграю свою карту, – сияя от удовольствия, отвечает она и пожимает руку директора.

21

Женщина, которая говорила по-женски

Кабинет министров – важнейший орган правительства, осуществляющий исполнительную власть в стране, – состоял из одних мужчин, хотя население составляли как мужчины, так и женщины. Это было тридцать пятое по счету правительство в истории государства. Двести политиков-мужчин заседали в национальном парламенте, а пятнадцать имели министерские посты в кабинете. Эти пятнадцать мужчин встречались каждый день, чтобы обсудить важные государственные вопросы, и вот в один из дней главный советник премьер-министра – Номер Первый – явился на заседание, неся результаты чрезвычайно значимого национального опроса.

– У меня тут один очень важный опрос, босс, – говорит он. – Оказывается, многие женщины в нашей стране недовольны тем, как управляется наше государство.

Они выслушивают его объяснения относительно порядка проведения исследования, перевода и анализа результатов в разных правительственных конторах, где работают одни мужчины.

– И чем конкретно недовольны женщины? – спрашивает босс.

– Они выражают неудовлетворение тем фактом, что в кабинете министров нет женщин, вообще в правительстве ни одной женщины и некому говорить от их имени.

В зале раздается мужской смех.

– Но мы говорим от имени всех, – заявляет один министр. – Мы представляем интересы всего населения.

– Но они говорят, что их мы не представляем и в действительности не слышим их тревог.

– Не слышим что? Разве кто-то что-то говорит? Может быть, я пропустил какой-то доклад? – спрашивает босс.

– Опрос проводился среди женского населения. Ну среди большинства.

– А как насчет женщин, которых все устраивает?

– Они недовольны женщинами, которые недовольны. Им кажется, что те пытаются быть похожими на мужчин, и призывают угомониться.

– Что же это получается? Гражданская война между женщинами?

Министры смеются.

Босс задумчиво изучает круговую диаграмму в приложении. Цифры не радуют его, процент недовольных растет. От этого ему становится неуютно, особенно потому, что дело касается вопроса государственной важности. Они часто заслушивают отчеты о социологических исследованиях от Номера Первого, которому он всецело доверяет.

– Босс, позвольте мне сказать, – подает голос один из министров. – Если ни в кабинете, ни в правительстве нет женщин, то нет и женских вопросов. Если же пустить к нам женщин, то такие вопросы волей-неволей возникнут буквально из воздуха.

Верно. Вот какая незадача. У них и так дел невпроворот, не хватает только этого «волей-неволей».

– А может быть это уловка оппозиции, чтобы отвлечь нас от решения важных задач?

– Это наш собственный опрос, босс, – замечает Номер Первый, – вы же сами просили узнать, всем ли довольны избиратели.

– Да, но я не просил узнавать у женщин, – раздражается босс, но, впрочем, быстро успокаивается. Не напрасно его выбрали главным, он умеет думать и принимать решения. И он думает. И решает. – Мы должны действовать, Номер Первый, – говорит он. – Пришли сюда женщину, пусть выскажется от лица женщин, мы послушаем и узнаем, чего они хотят.

Находят одну умную женщину. Образованную. Миловидную. Все пялятся на нее – кто тайком, а кто и открыто.

Она начинает говорить и говорит очень долго. Никак не заканчивает.

Босс хмуро обводит взглядом кабинет. Ему сильно не по себе, он растерян. Он делает глоток воды. Уж не мерещится ли ему? Коллеги его тоже хмурятся, а некоторые усмехаются. Кто-то сидит с озабоченной миной. От увиденного легче не стало. И все-таки она его смущает.

Когда она заканчивает и все в выжидании поворачиваются к нему, он, кашлянув, благодарит ее, и она уходит.

Он обводит взглядом коллег:

– Кто-нибудь понял?

Все трясут головами, ворча себе под нос, и каждый рад, что никто не понял ни слова. Босс чувствует огромное облегчение… как славно, что не он один. Значит, с ним все в порядке.

– Номер Первый, почему вы пригласили сюда женщину, которая не говорит на государственном языке?

– Она говорит, босс, но только на женском диалекте.

Они задумываются.

– Это все объясняет, Номер Первый. Я разбирал отдельные слова, но не предложения. И голос у нее… – он замечает, что многие ежатся, – весьма странный.

– Не голос, а визг, – бормочет кто-то.

– Женщины должны быть мягче. Неконструктивно говорить таким голосом.

– Вызывающе как-то, – замечает следующий министр.

– Да, босс, – включается Номер Первый, делая пометки у себя в блокноте.

– Выходит, так говорят все женщины? – спрашивает босс.

– Да, босс. Мы думаем, это их собственный диалект.

– И жительницы нашей страны хотят, чтобы и мы так говорили?

– Не совсем, босс. Они хотят, чтобы мы, во-первых, их понимали, а во-вторых, чтобы женщины вошли в правительство и говорили там о своих проблемах на своем диалекте.

– Почему бы нам тогда вообще не избавиться от мужчин? – взрывается один из министров.

– Успокойтесь. Они хотят, чтобы политики-женщины представляли женскую часть населения? – Босс задумался. Что ж, предложение не лишено смысла. Им можно передать на обсуждение вопросы, которые они сами будут поднимать. Но с другой стороны, что, если они станут принимать решения, с которыми не согласятся мужчины? Или того хуже – не поймут?

– Нет, босс, – вмешивается Номер Первый. – Идея в том, чтобы женщины в правительстве могли представлять всех граждан страны, не только женщин.

Раздается смех и стоны.

– Какая самонадеянность! Как они могут представлять мужчин, когда они сами женщины и говорят по-женски?

– Это та самая проблема, которая волнует женщин в отношении политиков-мужчин, босс.

Кабинет погружается в молчание.

– Также стоит заметить, – прибавляет Номер Первый, – что у них не только диалект отличается от нашего, но и мыслят они совершенно иначе.

Просто отлично. Другая идеология. Это может сработать похлеще чем гранаты, подрывая стабильность в правительстве и государстве.

Босс снова крепко задумался.

– Каким образом политик-женщина будет представлять гражданина-мужчину, если она говорит на другом диалекте и думает по-другому? Ни один мужчина на такое не купится. – У него на лбу выступил пот. – Мужской электорат этого не одобрит.

– Босс, взгляните на этот график. Здесь видно, что немалую часть избирателей составляют женщины.

– Да, но мужской электорат громче, его слышнее. А раз так, их мысли и проблемы передают в газетах более крупным шрифтом. Мне рассказывал редактор одного из крупнейших изданий. Они выпускают больше материалов, посвященных мужским делам, на самых популярных страницах, потому что читатели у них в основном мужчины. Мужские руки крупнее и лучше удерживают издания газетного формата.

– Босс, известно, что женщины в последнее время приобрели навыки обращения с газетами аналогичного формата, к тому же большое развитие получает интернет-пресса. Сейчас появились новые источники информации. Шрифт, газетные заголовки – это уже не так важно.

– Но как мы поймем друг друга? У нас здесь только что выступала женщина, и никто из нас ни слова не разобрал. Как мы сможем работать бок о бок? Как мужчинам-избирателям понимать своих представителей?

– По мнению женщин, мужчины со временам научатся их понимать подобно тому, как женщины научились понимать язык мужчин. Все женщины знают наш язык с детства, их растят двуязычными. Тогда как ни один мужчина в этом зале не говорит по-женски. По данным опроса, женщины считают, что в этом вопросе должно быть равноправие.

Босс вздохнул. Щекотливая ситуация, нечего сказать. Выходит, женщины все это время имели свой собственный тайный язык? Тут, пожалуй, растеряешься. А вдруг они сговорятся и поднимут восстание?

– Сколько избирательниц проголосовали за меня на выборах?

– Половина, босс. Вторая половина вообще не голосовала. То есть либо вы, либо никто. С одной стороны, это даже повод для гордости.

– Если выдвинуть женщину, то все женщины отдадут свои голоса ей, – говорит босс, чуть не плача.

– Либо вам – если увидят, что вы не чужды перемен. Что вы их слушаете и, может быть, даже заботитесь о них. Это удвоит число ваших сторонниц.

Начать с того, что в их поддержке он просто не нуждается. Но боссу не хочется об этом говорить.

– А у нас есть переводчик, чтобы научил нас разговаривать по-женски?

– Это уже слишком! – вдруг кричит министр юстиции. – Довольно! – Он вскакивает, трепеща от гнева. – Я сию минуту подаю в отставку! – И бросается вон.

Номер Первый спешит вмешаться, опасаясь, как бы за ним не последовали остальные.

– Босс, среди женщин есть настолько одаренные, что они способны с легкостью носить мужскую одежду. Это так, в виде пробного шара. Они говорят на нашем языке. Они не будут нас отвлекать своим внешним видом, поскольку мужская одежда сведет их женственность к минимуму, которым можно пренебречь. Чем меньше мы будем замечать в них женщин, тем лучше и эффективнее мы сможем выполнять свою работу. Для нашей страны.

Раздается одобрительное мычание.

– С женщинами, лишенными женственности и говорящими на одном с нами языке, мы сможем наладить общение. Мы будем говорить с этими мужеподобными женщинами, которые переведут и донесут наши взгляды до основной массы женщин.

Все одобрительно гудят.

– А женщинам нравятся мужеподобные женщины? – спрашивает босс. – Или это те женщины, кто против недовольных женщин?

– Те, кто против, не любят, когда мужеподобные женщины поднимают женские вопросы, но не возражают, когда женщины, говорящие по-мужски, держатся так, будто нет разницы между мужчинами и женщинами. Такие женщины также видят свое место в обществе, как и мужчины.

– Хмм… Значит, нужно искать женщину со знанием мужского языка, которая не зациклена на женских вопросах.

– Это не так-то просто, – говорит Номер Первый, изучая список недовольных женщин. Все хотят права выражать свою женскую точку зрения.

– У мужчин остается большинство в правительстве, – напоминает босс. – Этим женщинам придется подчиняться дисциплине.

– Дисциплина – это точка зрения мужчин.

– Именно так.

– Но как насчет женских взглядов?

– На что?

– На женские проблемы?

– Мужчины будут принимать это во внимание.

– А как насчет мужских проблем?

– А что такое?

– Будет ли мнение женщин приниматься во внимание?

– Нет! – смеется Номер Первый. – Это же нелепо! Как может женщина иметь свое мнение по мужской проблеме?

– Потому что все мужчины в кабинете министров традиционно имеют собственное мнение по женским проблемам. Так уж повелось. Все тридцать пять кабинетов за всю историю государства.

Неловкое молчание.

– Это оттого, что мы большинство! Признаться, можно подумать, что вы переметнулись на сторону женщин.

– Ничуть, сэр, – возражает Номер Первый, его лицо блестит от пота. – Я всего лишь хочу, чтобы мы отнеслись к вопросу государственной важности с подобающим вниманием и серьезностью. Если в обществе долго бродит недовольство, то рано или поздно раздражение вырвется как пробка из бутылки шампанского. Вот почему и затевался этот опрос.

– Понятно, понятно, – говорит босс, которому уже надоела эта дискуссия. – Пусть для начала эти женщины, говорящие по-мужски, придут и поучаствуют в наших обсуждениях, а там посмотрим.

Члены кабинета одобрительно кивают. Это справедливый компромисс. Прогресс прогрессом, но избранные женщины для избранных целей.

– Вопрос откладывается!

Все тянутся к выходу, а босс делает знак Номеру Первому:

– Номер Первый, задержитесь.

Номер Первый послушно останавливается. Когда за последним министром закрывается дверь, они остаются одни.

– Я вот что подумал, – начинает босс, – вы заметили, что женщин, которые выглядят по-женски, нам, мужчинам, трудно понимать?

– Да, босс, есть такое.

– Мы можем извлечь из этого политическую пользу.

– Вот как, босс?

– Да. Найдите таких женщин. Вы знаете, кого я имею в виду.

– Да, босс.

– Мы сможем использовать их, когда потребуется отвлечь людей от некоторых вопросов. Они начнут говорить, но никто ничего не поймет. Это будет на руку нашей партии.

– Верно, босс. Следовательно, нам нужны говорящие по-мужски женщины в правительстве для обсуждения текущих вопросов. Говорящие по-мужски женщины для перевода женских проблем. И женщины, говорящие по-женски, для отвлечения внимания от болезненных мужских, то есть государственных вопросов.

– Именно так, Номер Первый. – Босс откидывается на спинку кресла, весьма довольный собой.

– А что с мужчинами, босс?

– Что вы имеете в виду?

– Как нам использовать мужчин в правительстве? Какова их роль?

Босс громко смеется, будто услыхал забавную шутку…

– Мужчины – это мужчины, Номер Первый. Их роль – быть мужчинами. Этого достаточно. Никаких функций отвлечения. Когда они говорят, они говорят по-мужски, и мы хотим, чтобы люди слышали их.

– Разумеется, – соглашается Номер Первый, яростно скребя в затылке.

Номер Первый собирает свои записки и быстро покидает зал заседаний. В коридоре, бросив на столе все бумаги, он спешно направляется в туалет, чувствуя, как пот струйками стекает по спине. В кабинке он развязывает галстук, расстегивает ворот рубашки. Тяжело дышит. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не устроить истерику на заседании. Вытирает платком мокрый лоб. И стягивает с головы лысый парик.

Волосы рассыпаются по плечам. Она позволяет себе на минутку расслабиться, пожалеть себя. Долго ли еще это будет продолжаться? Сколько можно? Сколько она – самый надежный, самый уважаемый советник в правительстве – должна скрываться?

Но сегодня дело сдвинулось. Можно поздравить себя с первой победой. Она снова убирает волосы под лысый парик, застегивает рубашку, завязывает галстук, протирает броги, хрипит, настраивая в голосе низкие ноты, и выходит из мужского туалета.

22

Женщина, которая нашла целый мир в устрице

Сегодня она приглашена на женский благотворительный обед. Она страшно волнуется – еще с тех пор, как получила по почте приглашение в золотистом конверте, подписанном знакомым почерком. У нее тогда от страха поджилки затряслись. И вот настал тот самый день, ее проверка на звание «настоящей женщины». Все у нее как надо – маникюр, педикюр, эпиляция, макияж, прическа, наряд тщательно продуман и подобран. Кружевное розовое платье-туника – ничего вызывающего, грубого, яркого. Поверх – кашемировый кардиган с жемчужной отделкой. На ногах розовые лодочки на среднем каблуке – она пока не привыкла носить каблуки и боится упасть и опозориться перед всеми этими дамами. В одной руке – сумочка-клатч, в другой – бокал шампанского. Лучше, когда руки заняты, – не надо думать, куда их девать. И конечно, она надела жемчужный гарнитур, принадлежавший некогда покойной матушке. Пришлось просить у сестры, которая забрала все украшения, не подозревая, что ей тоже хочется иметь что-то из материнской коллекции. Сестра, в общем, понимает и поддерживает ее желание быть принятой в кругу женщин. Они даже обнялись и всплакнули, вспоминая прошлое во время недавней встречи.

Ей кажется, что мать гордилась бы ее храбростью и мужеством в стремлении обрести истинную себя, поэтому она и надела ожерелье. Сестра, возможно, и не согласилась бы с ней насчет чувств матери, но все-таки эта мысль ее согревает.

Жемчуг, единственный камень, который создают живые организмы, считается самым женственным, а некоторые даже приписывают ему магические свойства. Жемчужный бизнес – это их семейная традиция. Сестра могла бы понимать связь, но спасибо и на том, что не отказала в просьбе.

Благотворительный обед проходит в ресторане «Перламутр» (три звезды Мишлена) на набережной в районе старого порта, превратившегося со временем в фешенебельный район. Тут открылась куча богемных кафе и дорогих статусных ресторанов, где каждый шеф-повар – знаменитость. Ее пригласила бывшая жена, Шарлотта, которая состоит в комитете устроителей. Очень мило с ее стороны, ведь они давно не общались. Хотя сначала приглашение от Шарлотты вызвало у нее подозрения. С чего бы это вдруг? Но она все-таки отважилась и пришла.

Впереди по булыжному пирсу идет компания женщин, пошатываясь на высоких шпильках. Бедняги еле ковыляют, поддерживают друг друга под локти, сосредоточенно глядя под ноги. Как хорошо, что она не надела высокие каблуки! Некоторые из женщин ей знакомы – они встречались в школе, на детских днях рождения, но по большей части это ее бывшие покупательницы, посещавшие ее ювелирный магазин, но она впервые встречается с ними в своем истинном обличье. Магазин, что достался ей после смерти отца, уже год как работает в онлайн-режиме. Нет, каковы бы ни были намерения ее бывшей жены, она не позволит им себя оценивать, сегодня не экзамен на принадлежность к женскому полу, это уже давно пройденный этап!

Она подходит, чувствуя, как пот струится в ложбинку на ее груди. За столом при входе сидят две женщины и проверяют по списку имена приглашенных. Ее охватывает паника. А вдруг это шутка? Вдруг Шарлотта нарочно отправила ей приглашение, чтобы выставить на посмешище? Внушить ей, что она изгой, чужая? Что ж, даже если и так, ничего нового – она чувствует себя изгоем всю жизнь.

Гордо подняв подбородок, она проходит к двери мимо женщин, разодетых в «Эрве Легер», «Ролан Муре» и «Шанель». Устроительницы за столом даже не проверяют ее имя в списке, они сразу узнают ее и сияют улыбками. Трансгендер прибыл. Добро пожаловать! Подхватив с подноса бокал шампанского, она проходит в зал. Потягивает шампанское, а когда никто не смотрит, спешно делает большой глоток.

– Ах, вот ты где! – слышит она мелодичный голос за спиной.

Она оборачивается: ее бывшая, Шарлотта, плывет навстречу, раскрыв объятия. Они тепло обнимаются.

– Привет, Шарлотта! Спасибо за приглашение.

– Ах, какая красота! – восклицает Шарлотта, осматривая ее с ног до головы. На груди ее взгляд задерживается. – Тебе ужасно идет этот цвет.

Они знают, что все смотрят на них, но для публики делают вид, будто ничего не замечают.

Шарлотта возбужденно стискивает ей руку.

– Правда, здесь здорово?

От Шарлотты пахнет ее любимыми духами – «Шанель № 5». Она двадцать лет дарила ей эти духи каждый год на день рождения. Она помнит эти флаконы тонкого стекла и шикарный шелковистый аромат, вызывавший у нее приступы острой зависти, и как потом она, мучимая ненавистью к себе, срывала зло на Шарлотте. Она так долго жила в самоотвержении, и отчасти она обязана Шарлотте тем, что это закончилось.

Шарлотта, как обычно, прекрасно выглядит. На ней маленькое черное платье от «Дольче&Габбана», обнажающее красивые руки, – Шарлотта жуть сколько времени проводит в спортзале. Она легко и свободно расхаживает в туфлях на высоченных шпильках, которые подчеркивают стройность ее загорелых лодыжек, – на зависть многим из присутствующих тут женщин. Она даже детей в колясках катала, не снимая своих шпилек. Волосы, макияж – все в Шарлотте прекрасно и естественно, и потому кажется, что быть красивой ей ничего не стоит, но это обманчивое впечатление. Она-то знает, что за этим стоит большой труд…

Она знает Шарлотту, как никто, все ее штучки, чувствует ее настроение. Сейчас она нервничает – ее выдают блеск в глазах, напряженный тон и слишком резкие жесты.

Что ж, ей тоже немного не по себе. Она по привычке сжимает руку Шарлотты – это всегда успокаивало ее, когда они были женаты. Но Шарлотта выдергивает руку. Наверное, лучше не подчеркивать, что они знакомы, сделать вид, что они только что встретились.

Шарлотта пристально смотрит на нее.

– А ты совсем не изменилась, – ласково говорит она. В глазах Шарлотты блестят слезы, но вдруг, так же быстро, как и появились, слезы высыхают, и Шарлотта переходит в деловой, организационный режим. Провожает ее к столу, где сидят девять других женщин, с которыми ей предстоит провести время. Они уже успели захмелеть от шампанского.

К ее удивлению, столик оказывается не у пожарного выхода, куда сажают случайных гостей, а в самом центре, компанию ей составляют умные, успешные, интересные женщины, с которыми любопытно побеседовать. Шампанское ударяет в голову, и ей становится тепло, весело и хорошо. Подают закуски. Устрицы.

Женщина улыбается. К устрицам она питает особый интерес, и тому есть несколько причин. Самое главное – устрицы производят ее любимый жемчуг. Парадокс природы напоминает ей о том, что в жизни нельзя иметь все и сразу: съедобные устрицы не производят жемчуг, а жемчужные устрицы несъедобны – мясо их становится жирным и вонючим.

В природе жемчуг встречается чрезвычайно редко – только одна из десяти тысяч диких устриц станет жемчужной. А из жемчужин лишь малая часть будет иметь размер, форму и цвет, нужные ювелирам. Женщина разбирается в этом, потому что жемчуг – часть ее бизнеса. И это тоже одна из причин, почему она неравнодушна к перламутровым песчинкам.

Вторая причина в том, что на первом году жизни молодые устрицы – это как бы мужские особи и во время нереста выпускают в воду сперму. Через несколько лет они, накопив запас энергии, уже выбрасывают икру, действуя как самки.

Ну и последняя, третья, причина имеет отношение к Шарлотте. Она ищет взглядом Шарлотту, думая кое-что ей напомнить, но Шарлотта не смотрит на нее, она поглощена оживленным разговором с соседями по столу и к устрицам пока не прикасалась.

Тогда она открывает первую устрицу и проверяет вилкой, отстало ли мясо от раковины. И тут замечает, что внутри что-то блестит. Какой-то маленький матовый шарик. Не может быть…Жемчужина! Нет, это невозможно, это не жемчужная устрица. Она вынимает мясо и рассматривает свою находку. Без очков она плохо видит вблизи, но очки не поместились в маленький клатч. А скорее здесь пригодились бы ее профессиональные очки-лупа. Она пытается сообразить, куда до поры положить жемчужину, чтобы затем забрать ее домой и хорошенько рассмотреть, но тут раздается звон ложки о стекло, призывающий к вниманию. Из-за стола поднимается Шарлотта.

Шарлотта – прирожденный оратор, хладнокровный, уверенный в себе. Она часто выступает на собраниях, посвященных правам женщин, и всегда говорит без шпаргалки. Она и без того способна долго удерживать внимание аудитории.

Вначале она приветствует всех собравшихся, сообщает, какую сумму удалось собрать за год и на что были потрачены деньги. Это довольно подробный отчет, поскольку люди пришли сюда не ради развлечения.

– Как вы знаете, каждый год у нас проходит под определенной темой. Мы помогаем девочкам и женщинам добиться успеха в этом мире. Мы вдохновляем их, мы пытаемся найти средства, чтобы они могли воспользоваться возможностями, которые предлагает жизнь. Итак, тема этого года – «Весь мир в твоей устрице». Эта тема нашла отражение в чудесном оформлении нашего зала и в сегодняшнем меню – за что отдельная благодарность шефу Бернарду и всему персоналу ресторана…

Шарлотта продолжает выступление, но она не слушает. Она слишком взволнована и не может сосредоточиться. Тяжело стучит сердце. Выходит, Шарлотта нарочно подложила ей эту жемчужину в устрицу? Но зачем? После развода они два года не общались. Да и до развода, поссорившись, частенько не разговаривали.

Шарлотта садится под грохот аплодисментов, смотрит на нее и пожимает плечом – легко, почти игриво. Потом подзывает официанта и что-то шепчет ему на ухо. Тот подходит с графином воды в руке, но воды не наливает, лишь наклоняется и тихо произносит:

– Она просила передать, что она рада, что вы не поперхнулись.

При этих словах она хватается за грудь. Рука нащупывает на шее ожерелье. Двадцать лет назад она сделала Шарлотте предложение в ресторане. Кольцо на помолвку она подложила ей в устрицу. Когда Шарлотта открыла раковину и увидела кольцо, она сказала – скорее от волнения и неловкости, пытаясь заполнить возникшую паузу:

– Я рада, что ты не поперхнулась.

Сейчас она так не делает. С тех пор, как она нашла себя, она вообще меньше волнуется, и тишина ей скорее по нраву.

И внезапно она понимает, к чему все это. Не то чтобы Шарлотта пыталась унизить ее или предложить помириться. Нет, это предложение иного рода – предложение дружбы. Дар, что преподносит ей Шарлотта, это поощрение, это символ причастности, принятия. Она дарит ей мир. И говорит, что мир – это ее устрица. И она должна принять его.

23

Женщина, которая берегла гонады[11]

– Мне бы хотелось сделать себе вазэктомию[12], – говорит мужчина, нервными пальцами теребя обручальное кольцо – то снимет, то наденет его обратно. Он сидит за широким столом в конференц-зале, чувствуя себя так неловко, будто раздет догола, против трех женщин в полосатых костюмах. У него большой опыт работы в корпорации, но он пришел сюда по личному вопросу, и они его пугают. Он не ожидал, что атмосфера будет натянутой, как на допросе. Когда он говорит, он обращается к женщине, сидящей в центре, потому что прочие молчат. Он делает глоток холодной воды из стакана, что стоит перед ним на столе. Толстуха справа ощетинивается, а та, что слева – прямая и тощая как жердь, – строго смотрит на него с высоты своего длинного носа. Отвечает женщина посередине.

– Совершенно объяснимо, что у вас сложное отношение к появлению детей, особенно незапланированных, – говорит она.

«Не объясняйте мне, чего я хочу и что я чувствую», – возмущается он про себя.

– Поэтому планирование необходимо, – прибавляет дородная женщина справа.

– Мы вас консультируем относительно вашего решения сделать вазэктомию, – говорит главная.

– У меня уже есть двое детей, – говорит он, – я осознаю, какая это ответственность. Я люблю своих детей, но мы не можем позволить себе еще. Я чувствую, что семья у нас полная, и финансово мы не справимся. И моя жена не хочет больше детей.

– Можно поинтересоваться, откуда вы узнали про вазэктомию?

– Прочитал в интернете.

– Тогда вам должно быть известно, что в нашей стране вазэктомия запрещена законом.

– Неужели?

– Именно так. Хотя почти четыре сотни мужчин каждый год ездят из Ирландии в Великобританию или в Европу, чтобы там провести эту операцию.

– Почему этого нельзя сделать здесь? Говорят, что это безопасная процедура, занимает каких-то десять минут.

– Но не в нашей стране.

– Но я хочу разделить с женой бремя контрацепции. Я хочу сам контролировать свою фертильность.

– Нет, – говорит дородная женщина справа.

– Как это – нет?

– Нельзя.

– Где это написано?

– В законе.

Он чувствует закипающий внутри гнев.

– Простите Мэри, она очень эмоционально относится к этой теме, – примирительно говорит женщина в центре. – А что значит, вы не справитесь? Вы имеете в виду, что вас будут преследовать мысли о самоубийстве?

– Нет! – восклицает он.

– Видите ли, при таких обстоятельствах мы могли бы выполнить вам стерилизацию.

– Или если бы извержение спермы из вашего пениса представляло опасность для вашей жизни, – прибавляет тощая слева.

– А такое бывает? – с тревогой спрашивает он.

– Все бывает, – равнодушно пожимает плечами она.

– А вы задумывались о своей моральной ответственности перед спермой? – спрашивает женщина в центре.

Он вытаращил глаза:

– Сперма же не человек.

– А когда зарождается человек? – Мэри со свистом втягивает воздух. Вопрос, впрочем, не адресуется кому-то конкретно. – Это моя любимая тема.

– Эмбриологи и генетики научно доказали, что жизнь зарождается после оплодотворения, – начинает злиться мужчина.

– А ваша жена могла бы зачать детей без вашей спермы? – спрашивает Мэри.

– Нет, конечно.

– Видите? Без спермы жизнь невозможна. Сперма обладает способностью к зарождению жизни. Вы не можете этого отрицать.

– И почему вы никогда не думаете о сперме? Почему вы отнимаете у спермы право на жизнь? – тихо спрашивает главная.

– Только я вправе решать, что мне делать с моей спермой, – огрызается он.

Женщина в центре кротко улыбается, будто эта беседа доставляет ей удовольствие.

– Я знаю, что трудно с этим смириться, но ваши репродуктивные права – это наше дело.

– Чушь собачья! – кричит он, вскакивая с места. – Вы не можете диктовать мне, как поступать с моим телом. Ваше мнение оставьте при себе! Это моя сперма, мои яйца! – ревет он до красноты в лице. На шее пульсируют взбухшие вены.

Повисает тишина.

– Это не наше личное мнение, – мягко говорит женщина посередине, опасаясь, вероятно, новой вспышки. – Таков закон. Это большая разница.

– Но это абсурд… Это мое!.. Как вы можете… – запинается он, пытаясь подобрать слова. – Нельзя запрещать человеку распоряжаться собственным телом. В жизни не слышал подобной ерунды. Это впервые.

Главная удивленно поднимает брови.

– Почему мне не сказали всего этого по телефону? – снова взрывается он.

– Я думаю, потому, что консультации по телефону запрещены. Все должно происходить при личном присутствии.

– Так вы должны меня консультировать, а не отговаривать. Я напишу на вас жалобу. И в любом случае, что бы вы ни говорили, я сажусь на самолет и лечу в Лондон или еще куда-нибудь, где делают по сотне стерилизаций в день.

– О господи, – неодобрительно вздыхает тощая справа.

– Напрасно вы нам сказали, – говорит главная по центру, – теперь нам, возможно, придется уведомить власти, и вас заставят дать подписку о невыезде, чтобы вы куда-нибудь не сбежали ради стерилизации.

– Какого черта? – орет он.

– Но по возвращении, – широко улыбается она, – пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы будем рады обеспечить вам бесплатные поствазэктомийные осмотры и консультации.

Толтуха глядит куда-то позади него:

– О, Эвелин пришла.

Он оборачивается.

Он видит женщину с плакатом, где в подробностях нарисован пенис, а ниже надпись: «Спасите сперматозоиды!»

– Фу, гадость какая, – морщится он.

– Да, довольно грубо, – соглашается женщина по центру.

– При свете дня, – прибавляет толстуха.

– А рядом школа, между прочим, – вспоминает тощая.

– Лучше было написать: «Спасите сперму!» – советует главная. – «Сперма» – более благозвучное слово.

– Всяко лучше, чем «эякулят», – поддерживает толстуха.

– Или «кончина», – прибавляет жердь.

Мужчина пялится на них, не веря собственным ушам. Последний взгляд – и он бросается вон из клиники. На пути стоит одиночный пикет.

– Это не ваше тело! – кричит он, пробегая мимо.

Эвелин переворачивает плакат. С обратной стороны помещена великолепная фотография мужской мошонки, а сверху надпись: «Берегите гонады!»

24

Женщина, которую держали в ячейке

– Простите, пожалуйста! – обращается она к служащей за столом внизу.

Та не отвечает. Она страшно занята: со скоростью света раскидывает бумаги по разным ячейкам вокруг себя – в зависимости от цвета или содержания.

– Эгегей! – зовет она.

Конторщица либо не обращает внимания, либо не слышит – ее ведь засунули на самый верх этажерки. Она пробует подвигать ногами и руками, но ничего не выходит – она застряла в этой тесной конуре.

– Извините! – снова кричит она глухой конторщице, – мне здесь не место, я тут по ошибке! Выпустите меня!

Но та продолжает молча расшвыривать бумаги по ячейкам.

Ей обидно, что ее держат в этой дыре. Она могла бы быть где-то еще – у нее так много разных талантов.

– Она не послушает, – раздается голос из ячейки на несколько рядов ниже. – Здравствуйте, я Дженет. Мать-одиночка. Не умею закончить, что начала.

– Привет, Дженет, – говорит она.

– Еще я играю на укулеле, но кое-кому плевать на это. – Дженет почти кричит, надеясь, что секретарша внизу услышит, но она не реагирует.

– Привет всем! Я сумасшедшая мамаша, приятно познакомиться, – доносится из дальнего угла. От нее это справа по диагонали.

– Привет!

– Я выбираюсь в бар примерно пару раз в месяц, и вот тогда я нагружаюсь на славу! Я танцую до упаду, скачу как бешеная! Осторожно, здесь Мэри, любительница джина! – кричит она вниз. Ее слова сочатся сарказмом.

Конторщица по-прежнему шустро сортирует бумаги, не обращая ни малейшего внимания на тех, кто уже отсортирован.

– А еще я играю в теннис, – продолжает Мэри. – Я люблю цветные раскраски для взрослых и прогулки по пляжу. Эх, но ей все равно. Напиваюсь-то я редко. И только пьяная лезу на стол танцевать.

Рядом кто-то фыркает. Она заглядывает в соседнюю ячейку. Там сидит женщина и подпиливает ногти.

– Привет, я Брук. Я чертовски робкая. – Перегнувшись через край ячейки, она швыряет в секретаршу свою пилку. Та не реагирует. – Но на самом-то деле мне просто нужно личное пространство. Когда я встречаюсь с сестрой, заткнуть меня невозможно.

– Привет всем от матери юного вертолетчика! – раздается еще из одной ячейки.

– А я мать юного футболиста! – несется с другой стороны. – Я глупая женщина, которой нет дела до международных проблем, но я убью любого, кто встанет на пути моего ребенка. Ну и, само собой, я люблю печь печенье.

Все смеются.

– Я странная, – подает голос другая женщина. Она смотрит вниз и видит, как из одной ячейки машет рука.

– Эй!

– Да, я своеобразная творческая личность, вся такая забывчивая и рассеянная. Но также я отвечаю за семейный бюджет, оплачиваю счета, на мне четверо детей и три собаки – и все это при моей забывчивости и рассеянности. Так что теперь вы можете это все оплатить вместо меня. – Она бросает вниз кучу конвертов, которые сыплются на голову служащей. Той все нипочем.

– Я пашу как лошадь. Я эгоистка и ненавижу своих детей! – кричит кто-то, и все снова смеются. Из ячеек высовываются руки и кричат: «Дай пять!»

– А я просто толстая, больше ничего!

В ответ слышатся стоны.

– Я фитнес-маньячка и осуждаю нездоровый образ жизни! – раздается бодрый голос.

– Я толстуха, но хожу в спортзал!

Звучат возгласы одобрения.

– А мне изменил муж!

– Нашел небось себе дыру поуютнее! – слышится ей в ответ. Ячейки трясутся от хохота.

– А я неверная жена! Я сама изменила мужу с чужим мужем!

– Никола Нейгл, это ты?

– Нет!

– Слава богу!

Все смеются.

– Я клеюсь к папикам!

– Я люблю командовать!

– Кокетка!

– Навязчивая свекровь!

– Проныра!

– Доброжелательница. Ах, если б кто знал правду!

Все хором охают.

– Мне нельзя доверять!

– Лгунья!

– Жертва!

– Оставшаяся в живых!

– Плохая мать!

– Тщеславная!

– Меркантильная!

– Охочусь на футболистов! Вторая Виктория Бекхэм!

– Надежда и опора!

– Жена!

– Вторая жена!

– Мать!

– Жена-сирота!

– Старая дева!

– Наркоманка!

– Высокомерная!

– Деструктивная личность!

– Феминистка-мужененавистница!

– Шлюха!

– Лесбиянка!

Все хохочут, а потом, отсмеявшись, ненадолго замолкают. Никто больше не выкрикивает свои ярлыки – надоело. И вдруг в наступившей тишине раздается голос конторщицы.

– Так проще, – говорит она и смотрит на стену ячеек перед собой.

– Что проще?

– Разложить вас по ячейкам. Ячейка – это вроде заголовка. Прочитаешь заголовок и понимаешь, что будет дальше. Так и с вами – люди видят ячейку и понимают, какие вы.

– Но если им не понравится заголовок, они не захотят с нами встречаться, – возражает она под гул всеобщего одобрения. – Тут все заголовки не в тему.

Все начинают швырять в нее что под руку подвернулось. Она ныряет под стол и выныривает обратно в мотоциклетном шлеме.

– Послушайте, я не виновата, я всего лишь выполняю свою работу. Так проще, поверьте.

– Проще для кого? Для вас?

– Да, и для меня и для всех остальных. Потому что так становится понятно, где вас искать, под каким ярлыком. И я знаю, откуда вас достать, если вы кому-то понадобитесь. Это эффективно.

– Но здесь мне не место! Я могла бы сидеть в тысяче разных ячеек! Вы меня ограничиваете, не даете мне достичь моих вершин. – Она неловко ерзает в тесноте.

– Вот именно, – поддерживает кто-то. – Я толстая феминистка-мужененавистница и шлюха. Мне нужны по меньшей мере четыре ячейки.

Поднимается смех, шум.

– Что ж мне – резать вас на куски? – спрашивает секретарша, – руку сюда, а ногу туда?

– Нет, не говорите ерунды, просто выпустите нас отсюда. Не нужно нас вообще распределять по ячейкам.

– Чего ж вы хотите? Чтобы я бросила вас в одной стопке на столе? Никто в ней не станет рыться.

– Станет! Люди сами найдут, что им нужно.

Конторщица презрительно фыркает.

– Как бы не так! Всем нужна ясность. Наши клиенты предпочитают заранее знать, что вы из себя представляете. Вы посмотрите вокруг.

Они оглядываются по сторонам и видят сотни, тысячи, миллионы одинаковых ячеек. Все ячейки заняты, и лишь одна преданная секретарша продолжает со скоростью света рассовывать входящие бумаги.

– Почему бы им не позволить со временем разобраться, подходит ли им то, что они выбрали, или нет?

– Это слишком сложно. Они хотят, чтобы им подсказали.

– А я не люблю, когда мне подсказывают, – возражает она и снова бьется головой в потолок своей каморки. – Я люблю сама делать открытия. У меня на все свой взгляд.

– Значит, вы исключение.

– Точно. Но почему вы меня засунули в эту ячейку? Где тут написано «исключения»?

– Я вас округлила, подогнала под соседнюю. Приблизительно вы подходите.

– Не надо меня округлять!

– Вы слышали когда-нибудь об эффекте Пигмалиона? Большие ожидания ведут к высоким результатам, и наоборот. Тогда это называется эффект Голема. Вы нас тут принижаете как можете, распределяя нас по потребностям и рискам, и не указываете наши сильные качества и достижения.

– Не все ячейки так уж плохи. Есть смешные ячейки.

– А я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез, – доносится голос из смешной ячейки.

Конторщица не отвечает, снова принимаясь за работу.

Но она не сдается. В ячейке ей жарко и неудобно.

– Вы обманываете людей, – злится она. – Если кто-то будет искать меня, то в эту ячейку они не заглянут. Я не такая. Тот, кому я действительно нужна, меня пропустит.

– Пропустит или нет, но таков порядок. Все удобно распределены по местам, по категориям, и меньше возни с бумажками.

– Но я так не хочу!

– Это ваши капризы.

– В таком случае я должна занимать соответствующую ячейку. На моей ячейке нет слова «капризы», как вы только что выразились. Так же, как и нет слова «исключения». Тут неверно указаны мои качества. – Она складывает руки на груди, сердито глядя на секретаршу, которая рассовывает по ячейкам полчища женщин.

– Знаете, кто вы?! – кричат ей сверху. – Вы ячейный автомат, вот вы кто!

И все смеются.

Секретарша перестает швырять бумаги и поднимает искаженное злостью лицо:

– Кто это сказал?

– Я, – слышится из «робкой» ячейки.

– Какая наглость! А ну-ка выходите оттуда.

– А куда же мне идти?

– В «наглую» ячейку. Третья колонка пятый сверху ряд.

Прежде робкая, а ныне наглая женщина вылезает из своей ячейки и по лестницам, расставленным по всей этажерке, перебирается в новую ячейку.

Приходит новая конторщица, в таких же бежевых форменных брюках и блузе.

– Начальство говорит, чтобы вы прекратили работу и переместились в B 1.

– Куда? – взрывается первая конторщица. – В B 1?

– Что такое B 1? – интересуются сверху.

– Не надо так шуметь, – говорит вторая конторщица.

– Я не шумлю. У меня менопауза.

– B 1 – это ячейка для ячейщиц, – объясняет новая служащая.

– Но это нелепо! Я хорошо выполняю свои обязанности!

Новая конторщица пожимает плечами.

– Извините, приказ начальства.

Первая конторщица кладет бумаги на стол и неохотно лезет в указанную ячейку. Там она усаживается, сложив руки на груди.

– Я-то думала, что, если такое когда-либо произойдет со мной, меня поместят в художественную ячейку. Я люблю рисовать.

– Ха, вливайся! – говорят ей.

Она с грохотом врезается головой в потолок, и доска неожиданно поддается. Она вынимает верхнюю полку и читает: «цепкая». Вон оно как. Теперь можно хотя бы распрямиться. Затем она пинает стену справа – на ее счастье, по соседству свободно, и она вытягивает ноги в ячейке «распутная».

25 Женщина, которая села в повозку с музыкантами

Сбившись с пути, она долго бесцельно моталась по проселочным дорогам, пока не заметила идущую впереди женщину с корзиной. Когда они поравнялись, женщина даже не подняла головы – так и продолжала сосредоточенно шагать по обочине, хотя, скорее всего, машины ей не попадались уже давно. Ну а водительница соскучилась по компании и нуждалась в проводнике, ибо цель ее была на виду, но она понятия не имела, как туда добраться.

Она останавливается немного впереди и ждет, пока женщина-пешеход догонит ее. Когда та подходит, водительница опускает стекло, но женщина не обращает на нее внимания, идет себе, не глядя по сторонам. И шла бы так дальше точно заводная вперед и вперед, когда бы ее не окликнули.

– Здравствуйте! – громко зовет водительница, высовываясь в окно.

Женщина, вздрогнув, останавливается, оборачивается, с удивлением смотрит на ее машину и пятится назад.

– О, здравствуйте…

– Вас подвезти?

– Нет, большое спасибо, – с улыбкой отказывается женщина. – Я как-нибудь сама. Но спасибо за предложение, это очень мило с вашей стороны.

Ее отказ водительнице не по нраву. Ей не нравится, что женщина-пешеход хочет, чтобы ее оставили в покое, и хуже того, она, кажется, счастлива тащиться по дороге в одиночестве.

– Вы заблудились, наверное? – с тревогой спрашивает женщина, но она не отвечает. Она знает, куда ей надо, только у нее возникли небольшие проблемы по пути. Однако это не значит, что она заблудилась. Она стремится к вершине горы.

– Вы тоже на вершину? – вместо ответа спрашивает водительница.

– Ох, может быть! – Женщина не без опаски глядит на огромную гору впереди. – То есть я бы хотела туда добраться, – смеется она, – но пока я наслаждаюсь каждым шагом моего пути.

И этот ответ вызывает у водительницы раздражение. Она отчаянно желает покорить вершину и не приемлет иных целей. Ей также не нравится, что женщина-пешеход прикрывает от нее свою корзину, не позволяя разглядеть, что лежит внутри.

Водительница резко жмет на газ. На том они и расстаются.

По пути она то и дело заглядывает в боковое зеркало, не в силах забыть решительное лицо женщины, ее уверенную походку и необычную скрытность, и так увлекается, что съезжает под откос. Последнее, что она успевает заметить, прежде чем угодить левым передним в яму, это как женщина сворачивает в ближайшее поле и исчезает из виду. Какая досада! Теперь она не узнает, куда женщина идет и что несет в корзине. А она, признаться, надеялась всю дорогу подглядывать за ней в зеркало.

Машина засела в канаве намертво – ни туда ни сюда. Она стоит на пустынной дороге где-то у черта на куличках совершенно одна. Хуже того, ее телефон перестал ловить сигнал. Она устала и растеряна. Куда ей теперь податься? Она совсем уже было отчаивается, когда вдруг издалека доносится музыка и топот копыт.

Она поскорее отряхивает с одежды приставшую грязь и ветки и ждет, прислушиваясь к мелодии, которую исполняют на трубе, и невольно улыбаясь – уж больно веселый мотив! Вскоре на дороге показывается празднично украшенная старинная открытая повозка, борта которой обиты красным бархатом, расшиты золотыми ангелами с трубами, величественными львами и арфами. Гривы лошадей переплетены золотыми лентами. В повозке сидят и играют музыканты – целый оркестр. У всех шестерых роскошные церемониальные костюмы и на головах золотые цилиндры. Впереди сидят два кучера в красных с золотым шитьем военных куртках. Когда натягивают поводья, повозка останавливается и музыка смолкает.

– Добрый день! – весело кричит ей один кучер.

– Привет, – отвечает она, наповал сраженная диковинным зрелищем. В оркестре пять медных духовых и ударник. Огромный бас-барабан висит на одном борту, грозя перевернуть всю повозку.

– Вы сломались? – спросил тромбон.

– Машина сломалась. А я почти.

Они смеются. Ударник выбивает дробь, сопровождающую шутки, – как принято в цирке или кабаре.

– Я ехала за какой-то женщиной, а потом она взяла и свернула в поле, и я ее потеряла.

– Она пошла через поле? Но тут нет прохода, – говорит трубач.

– У нее, видимо, своя дорога, – отвечает она, чувствуя привычный укол ревности.

– Прыгайте к нам, – предлагает трубач.

Оркестранты, свесившись через борт, так что повозка кренится на одну сторону, смотрят на нее.

– А куда вы едете? – спрашивает она.

– Мы едем вперед, крошка, на самый верх! – нараспев объявляет ударник, и они все азартно импровизируют.

– Вперед? На самый верх?– переспрашивает она, когда они умолкают.

– Конечно!

– Отлично, ребята! Этого-то мне и надо. Возьмите меня с собой!

– Берем! – восклицает бас-тромбон. – Прыгайте на борт.

Она забирается в повозку. По пути оркестр играет без перерыва. Ее просто сносит от восторга. Она слушает и постоянно оглядывается: ей нужно знать, кто следует за ними, кого они обогнали и кто вот-вот обгонит их. Или заглядывает вперед, чтобы увидеть, кого им нужно еще обогнать. Они видят, как из полей на дорогу выходит одинокая женщина – та самая, за которой она когда-то ехала следом. Теперь у нее в руках две корзины.

– Давайте ее подвезем, – предлагает ударник, – она одна, вокруг никого и ничего нет.

Она хочет предложить не останавливаться, но они всю дорогу так добры к ней… Кучера натягивают поводья, и повозка останавливается.

Женщина идет вперед, будто не слышит ни стука копыт, ни веселой духовой музыки.

– Алло! – кричит она из повозки.

– Ах, снова здравствуйте, – отвечает женщина, глядя из-под ладони – глаза ей слепит солнце. – Какая красивая повозка! – Она окидывает восхищенным взглядом бархат и позолоту, отчего у пассажирки фургона внутри уютно затеплилось удовольствие.

– Залезайте к нам! – предлагает она женщине. – Мы едем на самый верх.

– Ах, как вы добры, – отвечает та. – Но, если вы не против, я пойду пешком. Мне нравится моя прогулка. И у меня тут по дороге дела.

Ответ положительно бесит ее: эту женщину дважды предлагали подвезти, и дважды она отказалась. Ее ботинки в грязи после перехода через поле, и вечером, как только сядет солнце, станет холодно, она замерзнет. Пока музыканты обмениваются со встречной любезностями, пассажирка сердито отмалчивается, сложив руки на груди. Она уже решила, что, если женщина не согласится сесть в повозку и составить ей компанию, она сама доберется до вершины и сделает все, чтобы помешать этой.

Кучера дергают поводья, и повозка трогается. Они проезжают мимо, оставляя женщину-пешехода позади, но та, кажется, и не жалеет вовсе ни об упущенной компании, ни о шансе добраться доверху с удобствами, чем портит пассажирке все удовольствие от того, что она снова обскакала соперницу. Женщина думает о своем, занята своими делами, идет себе, помахивая загадочными корзинками. Пассажирка наблюдает за ней, пока женщина не превращается в песчинку вдали.

Наконец повозка с оркестром прибывает в какой-то симпатичный городок, все жители которого сбегаются на звуки музыки, окружают их и сопровождают в центр. Дети с криками бегут следом по булыжной мостовой, пока оркестр играет свои самые ударные хиты. Город украшен в их честь. В центре, на сколоченной наспех сцене, их ожидает мэр.

– Добро пожаловать! – гудит он, сгибаясь под тяжестью висящей у него на груди мэрской цепи. – Наконец-то вы здесь. Вторая женщина за час. Вы в курсе, где вы?

– Не совсем, – отвечает она, недовольная тем, что кто-то ее успел опередить. – Здесь уже самый верх?

– Не совсем… Окажите нам честь, открыв этот занавес, и сами узнаете.

Она дергает за шнур, открывается красный бархатный занавес, и за ним она видит надпись: «Почти Самый Верх».

Раздаются восторженные крики и аплодисменты.

– Это чрезвычайно значительное достижение, – гудит мэр, а оркестр играет туш.

Она натянуто улыбается, пытаясь выглядеть благодарной, но, признаться, она разочарована. Внутри у нее не радость от достижения цели, а пустота. «Почти» – это хорошо, но не совсем. Ее влечет ввысь, но нет никакой уверенности, что повозка доставит ее на самую вершину: лошади устали, музыканты нуждаются в отдыхе, инструменты расстроены, экипажу необходим ремонт. Они планируют остановиться и отдохнуть денек-другой. Но она чувствует, что для них это конечный пункт, и ей не хочется здесь понапрасну задерживаться.

– Благодарю вас за теплый прием, – говорит она мэру, – но, к сожалению, я не могу остаться. Скажите, пожалуйста, как добраться до вершины вон той горы?

– Предлагаю вам двигаться вон в том направлении, – отвечает мэр.

Она смотрит, куда он ей указывает, и замечает на дороге ту самую женщину, которая упорно движется к виднеющейся вдали горной вершине. Она хмурится. Какая досада! Выходит, пока она тут торчала, женщина успела ее обогнать!

Если бы та дважды не отказалась составить ей компанию, она бы даже припустила по пятам и догнала попутчицу. Впрочем, можно и не догонять. Необязательно идти вместе. Так она и делает, пока до ее слуха не долетает новая, впервые слышимая ею песня. Она поверить не может своей удаче – еще одна повозка с музыкантами выезжает из города и следует ее дорогой. Теперь это крытый экипаж, обитый розовым бархатом с серебряной вышивкой. Два кучера на козлах одеты в униформу цвета нежного румянца, шитую серебром. Головы музыкантов, сидящих в повозке, украшают сверкающие серебряные цилиндры.

На этот раз она не ждет приглашения, даже не просит их притормозить. Она бежит следом, на ходу запрыгивает и усаживается на крыше, свесив ноги. Прощай, Почти Самый Верх!

Вскоре они нагоняют ту самую женщину, в руках у которой теперь две большие корзины. Женщина идет, напевая что-то себе под нос, и ей дела нет, кто там сидит, свесив ноги, на крыше проезжающего экипажа. Пассажирка, оцепенев, проезжает мимо, а потом, не успев подумать, зачем она это делает, срывает замок с багажного отделения и распахивает его дверцы – так что все лежавшие там вещи вываливаются на дорогу. Женщина-пешеход едва успевает отскочить, ее чуть не сбили с ног. Корзины она роняет, и все содержимое их рассыпается. Напрасно пассажирка пытается разглядеть, что там, – экипаж уносит ее все дальше и дальше. Вначале она, сама в ужасе от своей мстительности, невольно зажимает руками рот, но потом, видя, как путница, спотыкаясь среди загромоздивших дорогу предметов, собирает свои вещи обратно в корзины, она начинает смеяться.

Попутчики ничего не замечают – ни как она прыгнула к ним на крышу, ни как они лишились багажа. Она подслушивает, о чем говорят музыканты, и принимает их мысли и слова как свои собственные. Чем ближе они к вершине, тем больше она напитывается их страстью и талантом.

Вечером, когда темнеет, она забирается в багажное отделение точно в люльку, где засыпает под ход повозки и нежные звуки саксофона.

Будит ее резкий стук по крыше. Она в панике вскакивает, не помня, где она и что с ней. Садится, оглядывается по сторонам и вдруг замечает, что стук копыт стих и экипаж остановился. Вот снова закачался – это сверху спустились музыканты – и застыл. Вскоре они найдут ее, обнаружат пропажу своего оборудования и пожитков. Вот шуму-то будет! Она тихо открывает багажную дверь – снаружи темно, музыкантов и кучеров нигде не видно, наверное, отошли выбрать место для ночлега.

Она выбирается из экипажа и исчезает в темноте. Ночь тиха и прохладна. В чистом небе низко висят крупные звезды – кажется, протяни руку – и коснешься. И до вершины отсюда, наверное, рукой подать: место совершенно дикое, воздух разреженный и дышать труднее. Вдалеке при свете луны виднеется какое-то жилье. Там сверкают огни. Она плотнее укутывается в свой теплый и уютный кашемировый кардиган и снова пускается в путь – быстрее, прочь от повозки, пока музыканты не всполошились, обнаружив пропажу вещей.

В городке на вершине горы ее радостно приветствует толпа народу и сопровождает на главную площадь, где ее встречает мэр.

– Поздравляю! – говорит мэр вершины горы, – не откажите оказать нам честь.

Она думает, что нужно открыть бархатный занавес, но занавес уже открыт.

– Ой, – мэр задергивает занавес обратно, – кое-кто вас опередил. – Ее радость начинает сдуваться, но она все-таки дергает за шнур, и за небольшим бархатным занавесом появляется надпись: «Самый Верх». Слезы счастья брызжут из глаз. Она добралась! Вот только сил не осталось совсем.

– Мы создали здесь сообщество чрезвычайно успешных людей, выдающихся талантов, чьи знания и способности добиваться поставленных целей не имеют себе равных, – объясняет мэр. – Мы с нетерпением ждем результатов вашей работы и очень хотим узнать, что помогло вам добраться до вершины. Как я говорю всем вновь прибывшим, пусть ваша дорога на вершину была тяжела, но ваше пребывание здесь будет означать продолжение вашего титанического труда. – Последние слова он произносит полушепотом, строго глядя на нее. – И должен предупредить, что некоторые, кто жил тут с нами наверху, плохо кончили, несмотря на свои врожденные таланты, – он указывает на темную железную калитку вдалеке, за которой начинается извилистая тропа, – праздность довела их до тех ворот и дальше по спирали вниз. Прощаться с нашими членами всегда грустно, и я уверен, что ваше усердие и трудолюбие убережет вас от повторения их пути.

Толпа быстро рассасывается. Жители возвращаются в свои дома, к своим заботам, труду, благодаря которому они добрались на самый верх. Она остается одна – с неуютным чувством, что она тут чужая и не по праву занимает свое место. Однако ей доставляет удовольствие смотреть с высоты и понимать, что она на самом верху, а все остальные внизу, под ней. Она впервые за долгое время вспоминает брошенную ею неизвестно где машину, другие машины, которые она так лихо подсекала по дороге сюда. Впрочем, ей незачем волноваться: она не вернется к ним, не столкнется с людьми, которых она обгоняла, обманывала и подводила, которыми пренебрегала по пути наверх.

Пока она стоит и вспоминает свое путешествие, взгляд ее падает на какие-то корзины неподалеку. Она поднимает голову и видит впереди прежнюю женщину-пешехода, которая тоже любуется видом, открывающимся с самой верхней точки. Одежда ее после долгого пути превратилась в лохмотья. Она вся взмокла от пота и тяжело отдувается, но не перестает улыбаться. Подумать только! Эта одиночка, несмотря на все преграды, без помощи и поддержки добралась сюда первой! Она досадливо морщится.

– Ой, снова здравствуйте! – приветствует ее женщина, по-прежнему вежливая, хотя во взгляде с прошлого раза появилась жесткость и усталость. – Как здесь красиво, правда?

Она ее раздражает, и поделать с этим ничего нельзя.

– Вы собираетесь здесь остаться?

– Я не знаю, – отвечает женщина. – Посмотрим.

Уловив в ее тоне смутное недружелюбие, она невольно взрывается:

– У вас вообще бывают планы?

Тяжелый взгляд женщины так и припечатал ее к месту. Это ее просто бесит. И это невозможно скрыть.

– Вы, может быть, и добрались сюда, как и я, но мы разные. Я сюда не стремилась, – отвечает женщина. – Я просто наслаждалась тем, что делаю, и выполняла свое дело очень хорошо. Вы же, с другой стороны, не делали ничего, только стремились попасть сюда. Теперь, когда я здесь, я могу продолжать свое дело. Ну а вы-то чем будете заниматься?

Не дожидаясь ответа, женщина уходит. Она, уязвленная и обиженная, остается на горном склоне одна. Гордо поднимает подбородок, но воздух тут разрежен и дышать тяжело.

26

Женщина, которая заулыбалась

Она ехала на работу. Было только семь утра – но она любила раннее утро и любила свою работу. Все было в порядке. Но она не улыбалась. Так иногда бывает.

– Полный туда и обратно, пожалуйста. – Она сунула деньги в окошко билетной кассы.

Кассир с улыбкой посмотрел на нее сквозь стекло.

– Не переживай, девочка, – сказал он, беря деньги.

– Что, простите?

– Не переживай! – рассмеялся он. – Улыбнись! Не так уж все и плохо!

Она огляделась – не слышит ли кто? Позади стоял мужчина в наушниках, роясь в своем кошельке. На лице у него тоже не было улыбки.

– Да… ладно, – сконфуженно отвечала она, нахмурилась, но быстро спохватилась, взяла билет и отошла в сторону.

Ей было неловко: что у нее такое с лицом, что даже незнакомцы делают ей замечания? Вот серьезный мужчина, стоявший за ней в очереди, протянул деньги, забрал билет и отошел от кассы. Ему кассир отчего-то не посетовал на неулыбчивость.

Пока она на платформе ждала поезда, недоумение не покидало ее. Она вовсе не выглядит несчастной, почему незнакомец попросил ее улыбнуться? С чего он взял, что ему позволено распоряжаться выражением у нее на лице? Зачем ему, чтобы она постоянно излучала радость, ходя где-то по своим делам? Глупость какая. Может, у нее и впрямь несчастный вид? Он думал, она поблагодарит его за непрошеный совет? Он испугался, увидев ее хмурую мину?

Она изучает свое отражение в окне на станции, рассматривает себя так и этак. Нет, она не выглядит несчастной. Она выглядит нормально, как и другие мужчины и женщины, стоящие рядом на платформе.

Подошел поезд. Выбросив мысли о кассире из головы, она села и поехала дальше.

По дороге от станции до работы она заходит в магазин, чтобы купить себе на обед шоколадку. Сегодня она заслужила.

– Улыбнитесь, милочка, все будет хорошо! – подмигивает ей продавец.

«Еще один», – думает она.

– Что, простите?

– Все будет хорошо! – Он громко прищелкивает языком.

– Что будет хорошо?

– Просто так говорят, – улыбается продавец.

– Да у меня и так все хорошо, – смущается она.

– Ладно, ладно, – отступает он. – Как скажете!

И он деловито кивает следующему покупателю, отпуская ее. Она отходит в сторону, чтобы снова проследить, что будет дальше. Следующий покупатель – пожилой мужчина. И этот не улыбается. Он платит, берет свою газету и уходит. Все проходит быстро и просто. Этот мужчина явно не будет рассматривать себя в окнах и переживать по поводу выражения у себя на лице.

– Могу я вам помочь? – спрашивает продавец, заметив, что она осталась.

– Почему вы не попросили его улыбнуться?

– Кого?

– Его, – она машет рукой на дверь, куда только что вышел покупатель.

Он смотрит на нее как на сумасшедшую.

– Послушайте, такая симпатичная девушка не должна выглядеть типа эээ… – Он корчит сердитую гримасу.

– Но я так не гримасничала, – говорит она.

– Ну я же видел!

– И вам это не нравится, потому что я симпатичная? И я должна быть еще более симпатичной?

– Мне не нравится? – ощетинился он. – Мне все равно.

– Вы часто просите незнакомцев улыбаться?

– Ах, перестаньте. – Он кивком указывает на дверь, чтобы она уходила. Ему не по душе ее дотошность. – У меня к вам все.

Она, кипя от возмущения, уходит.

На следующий день она снова покупает билет в кассе на железнодорожной станции. Когда кассир поднимает на нее глаза, она с силой дудит в бумажный рожок, так что фольга разворачивается и шлепает по разделяющему их стеклу. На ней огромные клоунские очки и фальшивые усы. Она весело машет руками, растопырив пальцы.

Кассир откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. Представление его не впечатляет.

Затем она идет в магазин. На лице у нее широкая улыбка от уха до уха, нарисованная красной помадой, и красный клоунский нос. Она нажимает «плей» на своем айпаде и пускается в пляс под бодрую цирковую музыку. Покупатели и продавец в изумлении уставились на нее. Потом она берет с полки три апельсина и начинает жонглировать. Заканчивает под громкое «та-да»!

Все молчат.

– Ну что, лучше, веселее? Так я симпатичнее? – спрашивает она, переводя дух.

Но продавец отчего-то не улыбается. Зато улыбается она.

27

Женщина, которая думала, что трава на другой стороне зеленее

Одним жарким июльским утром она стояла у окна на кухне и смотрела, как внизу блестят быстрые воды реки, разделяющей надвое Великую рифтовую долину. Вид с их склона открывался великолепный. Внизу река, а вверху Дроковый горный хребет, получивший свое название в честь зарослей желтого дрока, густо покрывающих все склоны. Притом что этот кустарник являл собой массу шипов и колючек, его способность задерживать снег и ветер, защищая дома от холода зимой, красота в пору цветения и густой кокосовый аромат с лихвой восполняли его недостатки.

Ладони ей грела теплая чашка кофе, и жизнь была хороша, пока ее взгляд, скользнув выше, не наткнулся на коттедж за рекой. Ее тело мигом напряглось, а грудь привычно налилась тяжестью. Этот коттедж портил ей весь вид, он был единственным истинным шипом, занозой в склоне горы.

Пока за ее спиной домашние завтракали, весело и оживленно обсуждая планы на выходные, она схватила бинокль из вазы с сушеными травами, стоявшей на подоконнике, и уставилась на соседский коттедж. Когда она поднесла бинокль к глазам, в ноздри ей ударил аромат розмарина, который действовал на нее успокаивающе, что ей как раз и требовалось.

– Может, не надо? – предостерегающе протянул ее муж, Тони.

– Она уже смотрит, – тоже нараспев ответила дочка Тина.

– Ой-ой-ой! – Сын Терри пригнулся, пряча голову за коробку с хлопьями.

Она смотрит на соседский коттедж и вздыхает.

– И что там? – шутливо интересуется муж, кладя в рот большой кусок бекона. – Новые оконные рамы? Яблоня выросла выше нашей?

Дети щелкают языками.

– У них нет яблони, – ворчит она.

– Значит, одно очко в нашу пользу!

– У нас тоже нет.

– Надо посадить!

– У него новая машина, – сообщает она.

Муж перестает жевать бекон. Встает, хватает у нее бинокль и смотрит в окно. Теперь наступает их с детьми очередь смеяться. Тони долго молча изучает соседский автомобиль сквозь линзы бинокля и под конец произносит:

– Везучий, мерзавец.

– Откуда у них деньги? – удивляется жена. – Можно подумать, они живут на Голливудских холмах, а не в крошечном домике на худшей стороне горы.

Тина иронически мяукает.

– Он получил повышение, – говорит Терри, выглядывая из-за коробки. – Я слышал вчера.

Повисла почтительная пауза. Тони, к его собственной досаде, уже пятнадцать лет не продвигался по службе. Все коллеги давно его обогнали, а он так и сидит в одной должности. Однако ему никогда не приходило в голову самому подать заявление на повышение. Он думает, что ему это положено по одному факту выслуги, и лишних телодвижений совершать не желает.

– Меня это не волнует, – говорит он, возвращая бинокль жене, но никто не верит.

Она снова смотрит на коттедж через речку.

– Они делают пристройку.

– С чего ты взяла? – спрашивает Тони – теперь уже ворчливо.

– Я вижу, как там ходят строители.

– Дай взглянуть. – Он снова берет у нее бинокль.

– Ах, да это Боб Сандерсон, – узнает он, присмотревшись. – Он возьмет с них втридорога, а потом эту пристройку снесет первая же буря.

– Может, стоит их предупредить? – предлагает она, будто ей не все равно, но втайне даже радуется, что у соседей будут неприятности.

Супруги виновато переглядываются, но потом Тони хмыкает:

– Нам-то какое дело? – и возвращается за стол.

Завтрак продолжается в молчании. Тони раскрывает газету. Дети, скучая, утыкаются в телефоны.

Она снова смотрит в окно. Пусть коттедж пропал из виду – его не видно с этой точки, но ей хватает и картин в собственном воображении. Вот они там сидят, уютно устроились. Хозяйка целыми днями с мольбертом и красками, строит из себя художницу. Подумать только.

– Джейка взяли в команду по плаванию, – говорит Тина брату, не отрываясь от телефона, а мать сердито зыркает в ее сторону.

– Да знаю я, – вздыхает Терри, вмиг потеряв аппетит, и гоняет свои хлопья по тарелке, звеня ложкой. Вчера они вместе читали на доске объявлений список тех, кого приняли. Для Терри это стало ударом. – Наверное, он сейчас носится там вокруг дома в своих красных «Спидо», чтобы позлить меня.

– И правда? Вот интересно! – Тина относит свою тарелку к раковине и берет в руки бинокль.

– Ой!

– Что, так и есть? – Терри аж подскакивает.

– Какого черта машина Джейкоба Ковальски делает под окном Салли? – визжит Тина, пугая кота, который нежился на подоконнике в лучах солнца.

– Тина! – рявкнул на нее отец. – Ты что, с ума сошла?

– Извините, – бормочет Тина, опуская бинокль.

– Она неровно дышит к Джейкобу, – замечает мать, пока отец переваривает внезапное проявление подростковых чувств дочери.

– Этот Джейкоб наверняка придурок, – выносит вердикт Тони.

– Нет.

– Всем доброе утро! – На кухне появляется бабушка Табита в домашнем халате.

– Доброе, бабушка Тэбби. – Тина подходит и обнимает ее.

– Теща воскресла! А мы уж собрались вызывать катафалк, – восклицает Тони, а его жена закатывает глаза.

– Я проснулась еще в шесть часов, – возмущается Табита, – просто не хотела вам мешать. Сегодня, кстати, я собираюсь закончить работу в саду. Что вы думаете? Розовый куст еще надо обработать.

– Ты сделала это в понедельник.

– Но не до конца! – Она обводит взглядом мрачную компанию. – Что с вами такое сегодня утром? – Ворчание вместо ответа наводит ее на мысль. Она поворачивается, видит на окне бинокль. Ну конечно. Так она и думала. – Послушайте, прекратите заниматься ерундой. Что ты тут устроила! – обращается она к дочери. – Какой толк шпионить за соседями? Одно огорчение. Вы только делаете себе хуже, недооценивая себя и то, что у вас есть.

– Мы не шпионим, – защищается ее дочка, неловко ерзая на стуле. – Если они сами тычут нам в лицо свои пожитки, что мы должны делать?

Бабушка Тэбби хмурится. Вовсе нет, соседи за рекой ничего не выставляют напоказ.

– Вы должны благодарить судьбу за то, что у вас есть. Вы все вместе живете в таком чудесном доме. Нехорошо завидовать другим, тем более соседям. Зависть грызет вас изнутри, разрушает вашу жизнь, вызывает скандалы.

Они пристыженно опускают головы.

– Помяните мои слова: они сейчас сидят у себя дома и думают то же про вас. Трава всегда зеленее на другой стороне, – говорит она и берет с плиты чайник.

– У них трава зеленее, – надуто замечает Тина.

– Это пословица такая, детка, – смеется бабушка Тэбби.

– Нет, правда, разве вы не замечали? – Тина обводит всех взглядом. – У них трава зеленее.

Все, включая бабушку Тэбби, бросаются к окну. И вдруг это становится очевидным. И без бинокля видно, что трава вокруг их коттеджа свежее и сочнее, чем где-либо на горе.

Они выскакивают в сад.

– У нас, наверное, бывает больше солнца, – говорит Тони прищуриваясь. – И потому наша трава быстрее выгорает.

– Солнце восходит на востоке и заходит на западе, его у всех поровну, – возражает бабушка Тэбби сварливым, злобным тоном, будто сама не своя. – Я в саду каждый день, я поливаю его, пропалываю. Их трава не может быть зеленее, это невозможно!

И они начинают спорить и скандалить, и, разругавшись, под конец разбегаются в разные стороны, беря с собой свой гнев, зависть и злобу, и бесконечно сравнивают себя с каждым встречным и поперечным, меряются со всеми в мире, точно ходячие барометры.

Женщина на другой стороне Великой рифтовой долины замечает, как семья напротив, выскочив из дома на газон, по-видимому, начинает ругаться. Так оно и есть – ветер доносит до нее их рассерженные голоса.

Она ныряет за куст дрока, смотрит и слушает. Их искаженные злобой лица обращены в ее сторону. Кто-то стоит, подбоченясь, кто-то, приставив ладонь козырьком ко лбу от солнца. У нее чувство, что она играет с ними в прятки. Ее грудь возбужденно ходит ходуном, сердце стремительно бьется. Рукой в перчатке она зажимает себе рот, чтобы не захихикать. Вряд ли они услышат на другой стороне реки, но ей все равно страшно.

С самого первого дня, когда они поселились здесь и стали восстанавливать этот разрушенный коттедж, соседи следят за ними. Она часто видит их у окна с биноклем. Первым шпионов обнаружил муж, когда сам взял бинокль, чтобы полюбоваться окрестностями. Им известно, что все строительство велось под наблюдением с другой стороны, которое продолжается и по сию пору.

Ее утро начинается с ощущения ползущих по ней чужих глаз. Поначалу ей было неуютно в собственном доме, но потом, за делами, она перестала обращать внимание. У нее полно других забот. Кредиты на восстановление дома, астма у сына, который стал заниматься плаванием, чтобы окрепнуть, разбитое сердце дочери, после отъезда тяжело переживающей расставание со своей первой любовью… Вот наконец недавно у нее появился этот симпатичный Джейкоб – сегодня утром он навещал ее. Муж получил новое назначение, но теперь он часто в отъезде, и она дома одна. Все равно ему это на пользу, хотя и отнимает больше сил. Ей стало проще выкроить время для живописи. Правда, здесь труднее продавать картины, да еще половина холстов пострадала от протечки в ванной – с утра приезжала бригада, чтобы прикинуть объем работ и назвать сумму, в которую обойдутся их услуги. Она взяла у сестры машину, пока та в отпуске, и теперь ей хотя бы на время будет не так одиноко, она сможет приезжать и уезжать, когда захочет.

Живопись всегда помогала ей отвлечься, и вот однажды утром, когда она сидела в саду перед холстом, завороженно рассматривая ярко-желтый дрок на зеленом фоне, ей в голову пришла одна ценная мысль. Ей надоело неотступное внимание соседей, их навязчивые взгляды, шпионящие за ней и ее семьей, ее раздражала эта глупая зависть и постоянные сопоставления. Она решила их проучить.

Она надела маску, защитные очки, перчатки, рабочий комбинезон. Тяжелый контейнер, который она повесила за спину, пригнул ее к земле. В таком виде ее стало и не узнать – так что напрасно она испугалась и шмыгнула в кусты, когда соседи вывалили из дому. Время было раннее. За утро она успела обойти все вокруг коттеджа, поливая траву из двух шлангов. Ну да, она, как обычно, рисовала, но только не на холсте. Все, что ей потребовалось, чтобы получить густую краску здорового зеленого цвета – это эпсомская соль, зеленый пищевой краситель, вода и распылитель.

Ее не интересовало, что происходит за стенами дома ее соседей, но ей понравился произведенный эффект. Как бы они ее ни осуждали, что бы они о ней ни думали, трава на ее стороне всегда будет зеленее.

28 Женщина, которая размоталась

Утром она вылезла из постели, как обычно, полусонная. Пошатнулась, уцепилась за тумбочку, чтобы не упасть, и больно поранила об угол палец, надорвав кожу. Это происшествие, но пуще того – заботы, которыми была полна ее голова – заставили ее встряхнуться ото сна и поторопиться. Бегом из спальни в ванную, в гардероб, в детскую, вниз на кухню, и так по кругу – приготовить завтрак, школьные ланчи, тридцать пять раз открыть-закрыть холодильник, ящики, шкафы, школьные сумки. Наверх в детский гардероб, снова вниз – куртки, сумки, волосы, не забыть спрей от вшей, ключи – и на выход. Тут-то сын и заметил. Видя, что он остановился посреди прихожей точно молнией сраженный и смотрит на нее круглыми глазами, она тоже остановилась.

– Что такое, сынок?

– Мама, у тебя нет руки.

И правда. Ее правая рука исчезла. Ключи она держала в левой. Интересно, давно ли она носится без руки? Забегавшись, она и не обратила внимания, как это произошло. На левом плече висит длинная полоска кожи, уходящая тонкой нитью в глубь дома. Сын бросается сматывать ее, точно это игра, и тащит ей клубок – настолько огромный, что ей видны только его карие глаза, блестящие из-за длинных, как у жирафа, ресниц.

– Спасибо, милый. – Она забирает у него свою руку.

– Что мы будем делать? – спрашивает он.

– Сейчас некогда, иначе ты опоздаешь в школу, а я на работу. Потом что-нибудь придумаем.

Она накинула на плечи широкое пальто, укутывая в него руку.

– Ты как пугало, – захихикал сын, помогая ей набить пустой рукав пальто, чтобы придать ему более естественный вид.

Сгоняв с ребенком в школу и примчавшись на работу, она успела забыть, что ее размотало. Она повесила пальто на старомодный крючок – подальше от обсыпанной перхотью вощеной куртки босса – и села за свой компьютер. Правая рука макарониной висела в пустом рукаве свитера, но и одной левой она прекрасно справлялась с работой. После утреннего совещания от стола отходить ей не требовалось. В одиннадцать она сделала перерыв, чтобы покурить и выпить кофе, и тут заметила, что коллега смотрит на нее, в прямом смысле отвесив челюсть, с сигаретой, прилипшей к толстой нижней губе.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась она.

– Вы… в порядке? Вас … разматывает.

– Ах, это… Да, точно. Утром я поранила палец о тумбочку, вот и все. Я позже этим займусь. – Она спешно сделала последнюю затяжку и cобралась было затоптать окурок, но это оказалось весьма непросто – ее левая нога тоже незаметно начала разматываться, и пришлось прыгать на одной правой. Ну и дела! Когда это она успела размотаться сверху донизу? Она вернулась в здание и прыгала вверх по лестнице, пока не добралась до источника проблемы. Нога, оказывается, размоталась, зацепившись за сиденье в конференц-зале. Правую ногу, как и руку, она свернула в клубок, села за стол и задумалась.

Когда ты наполовину размотанная женщина и руки-ноги у тебя висят, как веревки, поневоле растеряешься. Однако голова у нее работала на удивление четко. Даже лучше, чем обычно. Будто начав разматываться, она наконец поняла, чего ей нужно. Она больше не может сидеть за этим столом, да еще в таком размотанном виде. Это непродуктивно и даже непрофессионально. С такими мыслями она взяла сумку, пальто, подхватила свои висящие конечности и попрыгала к лифту, никому не сказав ни слова.

Из машины она позвонила своей старшей сестре Далии и объяснила ситуацию. Далия позвонила их младшей сестре Камелии, потому что две головы хорошо, а три лучше, и, когда она подъехала к дому Далии, на пороге ее встречала Камелия.

– О боже, что с тобой? – спросила Камелия, окидывая ее взглядом.

– Я распорола себе палец о тумбочку, а когда спохватилась, у меня уже не было руки.

Камелия глубоко задумалась.

И вдруг она увидела, что у сестры что-то не то с головой – во лбу у нее небольшое зигзагообразное отверстие, сквозь которое, точно сквозь замочную скважину, виден куст гортензии у нее за спиной.

– Ты в порядке? У тебя же дыра в голове.

– Да, от меня только что отвалился кусок.

– А раньше такое случалось?

Не успела она спросить, как с груди Камелии, из-под сердца, упал еще один пазл, и гортензия стала видна лучше. Камелия наклонилась, подняла упавшее и сунула в карман.

– Я в порядке, – рассеянно ответила она, – но вот кое-кто – нет. – И посмотрела вниз на землю, в какую-то липкую желейную лужу вокруг пары красивых туфель и сумочки. – Далия растаяла.

– Что, опять?

Они обе озабоченно уставились в лужу, бывшую их старшей сестрой.

– Извините, девочки, – сказала лужа.

– Может быть, соскрести ее и взять с собой?

– Хорошо бы, не оставлять же ее здесь. Детские ведерки и совки в багажнике.

Пока Камелия бегала за совком и ведерком, она следила, чтобы их жидкая сестра куда-нибудь не утекла. Вскоре все втроем были в машине.

– Простите, девочки, – раздавалось из ведерка на заднем сиденье, – денек был не самый легкий, голова так и шла кругом.

– Ах, не извиняйся, – говорила она, ведя машину одной левой, – да тут еще я со своими делами. Напрасно я тебе позвонила.

– Нет, ты обязательно звони мне в таких случаях, – возразила Далия, – и я примчусь к тебе на помощь.

Слыша такое, сестры впереди расхохотались.

– То есть притеку, – со смехом уточнила Далия.

Они приехали в деревенский паб и устроились за столиком у камина, где тепло и сухо потрескивал огонь.

– Вот черт, – охнула Камелия, когда еще один пазл шлепнулся ей в джин-тоник, выудила пазл из бокала и сунула в карман.

– Как ты себя чувствуешь, Далия? – спросила размотанная сестра, заглядывая в ведерко.

– Лучше, гораздо лучше. Слушайте, вытащите меня отсюда, а не то я прилипну. Думаю, я уже смогу удержаться на стуле.

Они осторожно вынули Далию и поместили на барный стул.

– Ну как? Плохо я выгляжу? – спросило желе.

– Хорошо, как никогда, – заверила ее Камелия, от головы которой снова отвалился пазл и упал прямо на сестру.

– Ой!

– Извини.

И этот пазл отправился в карман.

Для поддержания достоинства Камелия сделала большой глоток джин-тоника.

– Джин нужно пить в обед, – заметила она, умиротворенно закрывая глаза.

– Если бы кто увидел, что я пью в обед… – размотанная сестра вздрогнула и огляделась по сторонам. Хорошо, что коллеги не знают, куда она уехала среди дня.

– Не думаю, что их обеспокоило бы именно это, – сказала Далия. – Надо делать перерывы. Мы должны прислушиваться к нашим телам, когда они говорят нам остановиться.

– Помоги мне, пожалуйста, снять пальто, а то у меня и вторая рука что-то слабеет, – попросила Камелию размотанная сестра. Теперь на месте оставались только голова, туловище и одна нога.

– С тобой так и раньше бывало? – спросила Камелия, снимая с нее пальто. Ее сестра выглядела как спутанный моток шерсти, и не разобрать было, где у нее начало, где конец.

– Первый раз заходит так далеко. Раньше было терпимо. Сейчас я вконец замоталась, теперь так просто не отделаться.

– Для этого мы тут и собрались, – твердо объявила Далия и вдруг снова стала сама собой и уселась на стуле в своем прежнем обличье.

Сестры с радостью обнялись.

– У тебя песок в волосах, – рассмеялась размотанная сестра, отряхивая ее правой рукой.

– И еще я воняю рыбой, – поморщилась Далия и полезла в сумку за духами.

– Извини, мы в это ведро крабов собирали на пляже. Наверное, полезно было бы возить для тебя специальный контейнер – на всякий случай.

– Полезнее будет, если она перестанет нуждаться в контейнере, – заметила Камелия.

– И кто это говорит? Пазл ходячий! – огрызнулась Далия.

Еще после пары колкостей, они занялись своей размотанной сестрой.

– Так, давай это сюда, а это сюда, а иначе ее большой палец окажется у нее на плече, – сказала Далия.

– Нет, не так. Сначала надо локоть распутать, – Камелия осторожно перебирала в пальцах нити, – дорогая, ты завязала себя узлом. Так нельзя.

– Кто бы говорил!

– Да знаю, знаю…

– А у тебя что произошло? – спросила средняя сестра Далию.

– Ты правда хочешь знать? – Далия вдруг побагровела от злости, будто вот-вот взорвется. Но не успела ни взорваться, ни поведать сестрам о своих неурядицах, как растеклась по полу густой лужей.

– Вот черт! – воскликнула лужа.

– Успокойся, не волнуйся так, – сказала средняя сестра.

– Знаю! Минутку, девочки. – Лужа Далия задышала, покрылась густой рябью, как взбудораженная медуза.

Тем временем Камелия продолжала собирать по частям другую сестру.

– Не больно? – спросила она, роясь в самой гуще макарон.

– Ну так… не то чтобы больно, скорее неприятно, неловко, неуютно. А вы обе как?

– Мне, например, жарко, – пожаловалась лужа Далия.

Средняя сестра стала обмахивать ее свободной рукой.

– Ага, так лучше, спасибо.

– Нельзя копить в себе злость, – сказала Камелия и сунула в карман еще одну детальку.

– Что ты с ними делаешь? – вытаращила глаза размотанная сестра.

– Я потом пристрою их на место.

– Не верю, – отрезала Далия.

– Я тоже не верю.

– Да ладно.

Когда ее рука была уже почти собрана, она потянулась и задрала Камелии рукав. Ну конечно – не рука, а наполовину рассыпавшаяся мозаика в переплетении синих вен, сквозь которую виден кафельный пол.

– О боже! – охнула сестра.

– А ну-ка выворачивай карманы, – велела Далия, снова собираясь в одно целое и готовясь действовать. Поскольку Камелия медлила, она встала и сама ловко вывернула ей карманы. На пол посыпались десятки пазлов.

Они так и раскрыли рты.

– Ты говорила, что у тебя иногда вылетает одна-две штуки, – укоризненно воскликнула Далия.

– Не ори, а то снова потечешь, – буркнула Камелия, – мы сольем тебя в вонючее рыбное ведро и оставим так.

Все трое расхохотались. Что бы ни случилось, а чувство юмора им никогда не изменяло.

– Я просто… мне последнее время чего-то не хватает, – стала объяснять Камелия. – Я какая-то несобранная, ощущаю странную пустоту. Не знаю, как это выразить словами. – Больше она ничего не смогла сказать, потому что ее челюсти вывалились ей в бокал. – А вот это со мной впервые, – поразилась Камелия, облизываясь, когда средняя сестра помогла ей вставить челюсти обратно.

– Ты должна внимательнее к себе относиться. Когда что-то выпадает, нужно сразу вставлять его на место, а не копить выпавшие части в карманах.

– Да и ты тоже, – сказала Далия, – любую царапину немедленно заклеивай пластырем.

– А ты чаще остужай голову, – повернулась к ней Камелия. – Нельзя быть такой нервной. Что до меня, то вы не представляете, как трудно сразу собраться. Как бы я ни старалась, но под конец дня совершенно не остается сил, только поешь и падаешь в кровать.

– Ты хочешь сказать, что в течение дня слишком занята этим чувством пустоты, чтобы избавиться от пустоты? – спросила средняя сестра.

– Возможно, ты бы чувствовала себя более полной, если бы перестала прятать эти пазлы в карман, – сказала Далия, которая, опустившись на колени, собирала их с пола. А Камелия тем временем заканчивала распутывать и ставить на место пальцы их средней сестры.

Далия помогла Камелии, а Камелия помогла их размотанной сестре, и, пока они это делали, она задавалась вопросом, почему они так редко встречаются. Она еще не собралась до конца, но чувствовала себя гораздо лучше.

Дольше всего восстанавливалась чувствительность в пальцах ноги: пока кровь не заструилась по венам, пока их не закололи тысячи иголок, они были как чужие. Затем, опираясь на плечи сестер, она встала и медленно прошлась туда-сюда по бару, пробуя, как работают ее заново соединенные члены. После чего ее усадили обратно у огня, чтобы тепло довершило ее выздоровление.

Они с Далией были в порядке, и тут настала очередь Камелии.

– Чего вам? – насторожилась она, когда они уставились на нее.

– Ну-ка снимай пальто, – велела Далия.

Зная, что спорить со старшими сестрами бесполезно, Камелия неохотно подчинилась, и все увидели ее дырявые руки. Она ожидала, что они накинутся и станут упрекать – как, мол, она довела себя до такого, но она ошибалась.

– Короче, – сказала средняя сестра, – правила ты знаешь: все пазлы лицевой стороной вверх, начинаем с краев и продвигаемся к середине.

Они будто снова вернулись в детство, когда, бывало, сидели за столом на кухне и складывали пазлы. Только теперь не пазл они собирали по кусочкам, а их младшую сестру. И как ей было не прослезиться от благодарности?

– Спасибо, девочки, я так вас люблю, – всхлипывала Камелия.

– Ах, что ты, – Далия отерла слезы с ее щек, – что бы я без вас делала?

– Давайте обнимемся, – предложила средняя, и они обнялись, – в честь того, что мы снова собрались вместе!

– Правильно!

И они обнялись еще крепче.

29

Женщина, которая собирала вишни

Когда ей исполнилось четырнадцать, она стала работать на ферме вместе со старшими братьями Ямато и Ютой. Их привлекали для летних работ с июня по август, в самые долгие дни, когда стоит нестерпимая жара и наступает сезон сбора лаванды. Фермой владела семья Киба. У них было тридцать сортов вишен, всего полторы тысячи деревьев. Хозяин был тихий работящий человек, женатый на шумной сварливой женщине, которая больше всего на свете любила командовать. Их единственная дочь, ленивая и никчемная, либо храпела под вишней, с измазанным вишневым соком лицом, либо сидела и плевалась косточками. Либо то, либо другое. Рядом, по обыкновению, стояла пустая корзина.

Прежде чем попасть на ферму, она никогда не пробовала вишен. И вот в первый рабочий день хозяин собрал всех возле дома, чтобы дать им попробовать самые лучшие из его сортов, продемонстрировать, как их различают и правильно собирают. Под его надзором работники рвали вишни с ближайшего дерева, и за каждый промах хозяин хлестал по пальцам кожаным ремнем. Тихий человек не значит мягкий.

Она сразу почувствовала интерес к этому делу. В отличие от братьев, любивших математику, ей больше пришелся по душе язык вишен. Она его понимала. В автобусе по дороге домой и дома, пока все спали, она читала иллюстрированные брошюры, запоминая названия сортов и учась различать их по цвету и форме. Днем она могла продолжить, пробуя ягоды на вкус. Первым она научилась отличать сахарный, без тени кислинки, Гассан-Нисики – вкус, который ни с чем не спутать. Крупный розовый Наньо, король вишен, заслуженно пользуется популярностью. Ягоды сорта Хаку-Сато-Нисики напоминают рубиновые серьги идеально круглой формы. Несладкий Стакголд она полюбила за его редкость и сходство с оливами. Бордовый матовый Бени-Суто не может похвастаться идеальной формой, как Сато-Нусуки, но этот недостаток с лихвой компенсирует его волшебный аромат. Саммит – из пурпурных сортов, тогда как Юда-Гигант сначала пурпурный, а затем таинственным образом светлеет и становится оранжевым. Этот сорт имеет насыщенный вкус, но плохо хранится. Прекрасный темно-красный Ред Глори – на самом деле редкий черный сорт вишен. Богатый сахарами Юн-Брайт является чемпионом по хранению.

Деревья сорта Ханокома требуют и особого внимания и ухода, поскольку дают необычайно обильный урожай сладких ягод, но сами при этом страдают от недостатка питания. Ветки обрезают, чтобы дерево не захирело, но при этом ягоды начинают кислить. Словом, с этим сортом особые сложности.

Черный красавец Хонод богат антоцианами, полезными для зрения, особенно при больших зрительных нагрузках. Но богатый антоцианами Хонод страшно портит одежду, потому что пятна после него не отстирать. Поздний сорт Суимон должен стать пурпурным, прежде чем разрешается приступить к сбору. Ранее того времени вкус у этих ягод вырви глаз, и любителям кислинки скорее можно рекомендовать Сеико-Нисики или Сото-Нисики. Бархатно-розовый сердцевидный Таисо-Нисики необычайно пригож. Он пленяет красотой, но ей не по вкусу его приторность.

Тридцать сортов, полторы тысячи деревьев. Тихому хозяину не приходилось часто стегать ее по пальцам. Она быстро училась. Она хотела понять этот мир.

Деревья были в основном низкорослые, так что невысокие сборщики и даже дети могли дотянуться до ягод. Она же часто забиралась повыше, зная, что там растут самые лучшие, ароматные и вкусные ягоды, которые она научилась распознавать по одному виду.

Они с братьями жили в часе езды от фермы, и каждый день добирались туда на автобусе. С ними она изнывала от скуки, уныло тащась следом, а они часто попросту не замечали ее. Но с течением недель и месяцев работы на ферме она стала более разборчива в отношении компании и прочего. Однажды утром она решила, что не поедет на автобусе, который останавливается возле их дома, а подождет следующего – тот был лучше, удобнее. От нее отмахнулись, но она настаивала, ругалась, объясняла всякому, кто был готов услышать, чем нехорош старый автобус. Под конец, как она ни упиралась и ни визжала, братья все-таки затащили ее туда. Не прошло и десяти минут, как автобус сломался. И они вынуждены были под жгучим солнцем дожидаться следующего. Назавтра братья послушали ее. Они сели в третий по счету автобус и добрались до фермы раньше, чем успел уехать первый. Еще через неделю все пассажиры на автобусной остановке последовали ее примеру.

Так привычка выбирать лучшие ягоды меняла ее, расширяя ее взгляды на жизнь в целом. Она привыкала подробно анализировать, изучать, вдаваться в подробности, ведь на свете не только вишни имеют вкус, запах, форму, цвет.

На одной из вечеринок, когда парень пригласил ее на танец, она ему отказала и целый вечер протанцевала с подругой – отдавив бедняжке ноги до кровавых ссадин и синяков. Она ждала, чтобы ее пригласил идеальный партнер, наделенный идеальным чувством ритма, но, когда в один из вечеров такое произошло, она не стала целоваться с ним, как ему хотелось, потому что знала, что в зале есть кое-кто получше. Подобно тихому фермеру, она стремилась получить самое-самое, а для этого требовалось все в жизни оценить. Она научилась всегда четко выражать свои требования, а потом выбирать. Сладкое либо кислое, танцевать либо целоваться, шутить либо разговаривать, развлечение либо знание, безопасность либо драйв.

Всегда выбирай лучшее и не ошибешься.

Вначале она наблюдала за работой тихого фермера и училась у него, а вскоре они поменялись ролями – он стал наблюдать за ней и учиться у нее. И все стремились брать с нее пример, позволив ей стать лидером. Благодаря ей ферма стала расти. Хозяева купили еще земли, увеличив площадь фермы до тридцати двух гектаров, установили новую оросительную систему, начали проводить дни шведских столов. Она подключила к делу сварливую жену и ленивую дочку. Те стали продавать вишневые пироги, вишневый джем и вишневый уксус – то, что раньше готовили только для работников в обеденный перерыв. Фермер получил на конкурсе приз за свое хозяйство, жена приоделась, а ленивице-дочке купили машину.

Еще четыре года спустя она пришла в офис к хозяину. Он поднял на нее глаза, отвлекаясь от бумаг, она опустила на пол корзину.

– Господин Хиба, настало мне время двигаться вперед.

Этот суровый тихий человек не стал из гордости просить ее остаться. Но предложил ей деньги – солидную сумму, которую не предложил бы более никому на ферме. Когда она отказалась принять деньги, он понял, что у нее в голове есть четкий план и что он ни делай, она от своего не отступит. Как жаль ему было, что его ленивой дочери не достался талант, подобный тому, что имеет эта девушка. Тренированным глазом она смотрит вверх – потому что на тех, высоких, ветках всегда самые спелые ягоды. И она туда доберется.

Окончив школу, она переехала в город, где сняла пятую по счету квартиру вместе с седьмой по счету соседкой, отбраковав на собеседовании шестерых.

Она стала работать на конвейере. В конце первого дня ее вызвали в кабинет начальника.

– Вы работаете не так быстро, как ваши коллеги, – стал отчитывать ее начальник, – вы копаетесь. Вы стоите и рассматриваете детали. Я хотел уволить вас, но босс предлагает дать вам еще один шанс. Вы либо заработаете быстрее, либо я уволю вас!

– Но господин Маки, это не от лени!

– Не пытайтесь провести меня, – отмахнулся он.

– Я просто выбираю самые лучшие детали, – объясняла она. – Я уверена, что многое из того, что проходит по конвейеру, это брак.

Начальник фыркнул и отправил ее восвояси. Однако под конец дня она с удовлетворением узнала, что к ним на этаж с инспекцией приходил босс, и лишь на ее участке не оказалось брака.

Некоторое время спустя ей представился шанс перепрыгнуть на более высокую, заманчивую ветку. Она оставила конвейер и перешла работать в отдел кадров, где стала выбирать лучших людей на определенные должности. Ее уважали за внимание к деталям, способность определить, наделен ли кандидат требуемыми для работы чертами характера и качествами. Компания расцвела, когда на всех позициях появились подходящие работники, и с новой командой наполнилась энергией и энтузиазмом. И все благодаря одной сотруднице отдела кадров.

Она согласилась выйти замуж за своего третьего мужчину, приняв его второе предложение. Они купили шестой из просмотренных домов. Но каждого из своих детей она полюбила с первой же секунды их появления на свет.

Когда она заболела, первым двум врачам она не поверила и вопреки всем советам стала искать третьего. Третий врач диагностировал у нее рак и назначил верное лечение, которое спасло ей жизнь.

В виде хобби она начала изучать токийский фондовый рынок. Она наблюдала, анализировала, докапывалась до сути. Так она обскакала прочих трейдеров, и ей посыпались предложения. Она быстро дошла от рядового трейдера до главного менеджера по управлению рисками. И там, на высокой ветке, она часто вспоминала любимый ею сорт Ханокома, такой сложный в уходе, но приносящий такие сладкие плоды. И как почувствовала, что трудности и неудачи, что приходится преодолевать на пути, придают успеху особую сладость.

В конце концов, она встала во главе международного интернет-банка, и поскольку банки, по сути, это политические институты, она выявила в себе новые способности. Как оказалось, она прирожденный политик. Она поднималась все выше и выше и вдруг очутилась на сцене во время престижного события. Ее чествовали за вклад в бизнес и культуру. Она видела сверху море обращенных к ней лиц, ждущих, что она скажет что-то глубокое и важное. Что же ей сказать? Вот стоят ее братья с женами, ее престарелые родители, ее дети с супругами, внуки. Мыслями она переносится на тихую вишневую ферму семьи Хиба, куда попала в четырнадцать лет. Вспоминает свой первый день, когда хозяин собрал их всех перед крыльцом во дворе и поднял корзину вишен, готовый начать урок по различению сортов. Прежде всего он велел всем посмотреть на корзину. Потом заглянул в глаза каждому по очереди, дабы убедиться, что все внимательно слушают. Помолчав, он произнес три слова, навсегда врезавшиеся ей в память.

Глубоко вздохнув, она подвигается ближе к микрофону и повторяет эти слова:

– Делайте правильный выбор.

30

Женщина, которая ревела

Она жила в пригороде на берегу моря, в идиллической местности, где так любят селиться семьи с маленькими детьми и пенсионеры. У нее было двое детей и множество обязанностей. Будучи членом родительского комитета, она сопровождала детей во все поездки и на всех спортивных событиях. Она добровольно вела в школе секцию по бадминтону. Она содержала в образцовом порядке свой сад, а летом делала джем из собственной клубники и продавала его в банках, обернутых тканью в красно-белую клеточку с белым бантиком. Она помнила имена всех детей и родителей, постоянно вызывалась провести у себя какой-нибудь детский праздник. Она была спокойна, организованна, уверена в себе. Ей доверяли. К ней приходили с вопросами, и она всегда знала на все ответы. Она совсем не пила, но на вечеринках была весела и общительна. Она заботилась о бедолагах, которых спьяну рвало, но никому потом не рассказывала. Она в жизни не выкурила ни одной сигареты. Она была эталоном стиля. На зависть другим мамашам в школе под дождем она оставалась сухой, будто на нее не капает.

Она любила мужа, муж любил ее.

Но у нее был один секрет.

Когда дети были на занятиях, а муж на работе, она, покончив с домашними делами, шла к себе в гардеробную, брала с полки обувную коробку с тайной цифровой панелью. На панели она набирала шестизначный пин-код – день рождения своей сестры-близнеца. Конечно, они с сестрой родились в один день, но, выбирая код, она отвечала на вопрос: день рождения сестры.

После щелчка стена гардеробной с коробками обуви отъезжала назад и вправо за вешалки с платьями, открывая потайную комнату. Стены комнаты были обиты нежно-розовым бархатом. Сняв туфли, она ступала на плюшевый розовый ковер. Стена с обувными коробками возвращалась на место, глаза ее привыкали к розовому мерцанию ночника. Она умиротворенно улыбалась. Потом открывала рот…

И ревела.

Она служила в Верховном суде штата с 1970 года и за свою долгую и богатую событиями карьеру навидалась всякого. Под ее председательством разбирались самые тяжкие, жестокие преступления. И как бы она ни стремилась мысленно отстраниться, выработать иммунитет против варварства, с которым имела дело по службе, ей это так и не удалось. Проходящий перед ней изо дня в день поток наихудших человеческих пороков, лишь изредка скрашиваемый искрой доброты или порядочности, ранил ее сознание.

У нее было двое детей и пятеро внуков. Дом на побережье, где она проводила лето, и сезонные абонементы на футбол. Ее стойкость, выдержка и более всего честность завоевали ей уважение и множество профессиональных наград, а однажды она даже удостоилась чести поужинать с президентом.

Она наводила трепет на большинство коллег, у нее не было времени ни нянчиться с кем-либо, ни болтать о пустяках. Слишком многие судьбы зависели от ее решений. Справедливости ждали невинно осужденные, гниющие в камерах, и невинные жертвы, чьи призраки, как темное вещество, болтались вокруг нее, взывая к возмездию. Светские беседы были не по ее части.

Она любила бродить босиком по пляжу. Аромат духов привычно окутывал ее. Ее первой любовью был французский танцор, которому по какой-то причине она так и не смогла открыться, но часто вспоминала его. Чуждая чревоугодию, ужин в ресторане она воспринимала скорее как повинность. Один из ее внуков – самый озорной и ехидный – был втайне ее любимым внуком. О том, что она до ужаса ранима и мягка, знали только ее муж и внуки – с детьми она была непомерно строга.

У нее был секрет.

В перерывах во время самых кошмарных слушаний, она уходила к себе в кабинет, снимала свою черную судейскую мантию, вешала ее на стойку у книжного шкафа и вынимала оттуда самый толстый свод законов. В стене появлялась тайная цифровая панель. Код, который она набирала на панели, был номером дела женщины, которую убил муж. Это дело оставило в ее душе глубокую рану. Она судила ее мужа. Но не смогла довести дело до конца. Он не был осужден. Она потерпела поражение. Используя номер дела в качестве кода, она как бы говорила этой женщине, что, хотя дело ее проиграно, она не забыта и после смерти.

Итак, когда код был введен, книжные полки расходились и позади открывалась обитая деревом комната. Ее любимым орехом. Под деревянными панелями была мощная звукоизоляция. Полки закрывались позади, на мгновение оставляя ее в темноте. Затем вспыхивал ночник. Алый, как ее гнев. Она открывала рот…

И ревела.

Ей было сорок четыре года. Она была ландшафтным дизайнером. Она любила копаться в земле. Помимо садовых работ, ей нравилось переделывать пространства, устраивать освещение, создавать уют, чтобы получившееся место радовало тех, кому предназначалось. Она предпочитала работать под дождем – так она полнее ощущала связь со стихией. Она и ее подруга жили в экодоме, где на многие мили вокруг не было ни души – чего ей и требовалось после целого дня суеты на работе. Она только что завершила сложный проект по обустройству сада на крыше пентхауса в центре города, и, общаясь с владельцем, ей порой хотелось сигануть с крыши вниз.

Она любила лакрицу, а хумуса она могла съесть в один присест не меньше, чем весит сама. У нее не было музыкального слуха. Во время игры в Монополию за ней бы не заржавело вступить с соперником в потасовку. Она любила наблюдать за рыжими белками. Голос диктора, передающего по радио погоду, благотворно действовал ей на нервы, и, когда ее подруга бывала в ночных поездках, она засыпала под прогноз погоды.

После долгого дня она возвращалась в свой дом, обогреваемый гидроэлектронной и геотермальной энергией, с огромными – для лучшего освещения – окнами, откуда открывался потрясающий вид на горы, с теплосберегающим газоном на крыше. Тут был ее оазис, прибежище. Но каждый оазис потому оазис, что вокруг кишит ад.

У нее был секрет.

В садовом сарае, за полкой, где стояли горшки с растениями, готовыми к высадке в открытый грунт, находилась потайная цифровая панель. Убрав с полки горшки, она набирала секретный код – дату, когда думала сделать предложение своей подруге. Дату она меняла уже трижды, панически боясь отказа. Раздавался щелчок, и целая стена с полками исчезала под землей. Комната была маленькая, с хорошей звукоизоляцией. На потолке и стенах росла трава. Едва она ступала внутрь, стена автоматически возвращалась на место. В комнате зажигался теплый зеленый ночник. Она падала на колени. Закрывала глаза. Сжимала кулаки…

И ревела.

Она работала учительницей в школе. Преподавала географию шестилеткам. Она любила свою работу и учеников любила почти всех. У ее ухажера было двое детей от предыдущего брака, а его бывшая жена – им на потеху – троллила ее в Фейсбуке с фальшивой страницы. У ее отца была болезнь Паркинсона, а у матери коллекция керамических колокольчиков. Ее хобби было ездить на юмористические фестивали. Она любила посмеяться и видеть вокруг счастливые лица. В своих учениках она ценила характер. Мальчишкам-клоунам она радовалась, даже если те мешали проводить урок. Ее смех – громкий, искренний, нутряной – не спутаешь ни с чьим другим. Она знала, что смешная. Мясную лазанью она могла бы есть хоть каждый день до самой смерти.

У нее был секрет.

Во время перемены она, закрыв дверь класса на ключ, подходила к огромной карте мира на стене и отклеивала Ботсвану – родину своих предков. Под Ботсваной находилась цифровая панель. Секретным кодом служили координаты Ботсваны. Раздавался щелчок, и стена с картой, провалившись на дюйм в глубину, отъезжала влево, а на ее месте появлялась небольшая каморка.

Стены каморки были обшиты пробкой, а поверх висели опять же географические карты. Ей нравилось думать, что за пределами этого класса, этой школы, штата, страны, континента есть кое-что еще. Какое утешение! Под пробкой была дополнительная звукоизоляция.

Дождавшись, пока стена позади закроется и внутри вспыхнет горячий оранжевый свет, она глубоко вздыхала…

И ревела.

Она работала горничной в шикарном пятизвездочном отеле. У ее начальницы был дурной запах изо рта. Дома у нее была дочка девяти месяцев от роду, которую она поручала заботам ее бабушки. (Бабушка, правда, чересчур полагалась на алкоголь, ища, чем скрасить свои дни, но зато умела рассмешить до слез как никто.) Для нее, вчерашней школьницы, работа была сродни свободе. Ей нравилось делать что-то самостоятельно. Она любила возвращаться домой и видеть дочкину беззубую улыбку и тянущиеся к ней пухлые ручки.

У мясника напротив работал парень, о котором она думала не переставая. Она видела его в окно своей спальни, и на лице у нее появлялась глупая улыбка, точно у ее малышки. Верный знак, что малышке тоже нравился соседский парень. В тот месяц они наелись мяса как никогда.

За смену она должна была убрать три больших номера на этаже. Изредка она приносила домой оставшиеся после гостей шоколадки и клала их своей маме на подушку под одеяло. Мама любила шоколад.

У нее было два секрета. Никто не знал, кто отец ее ребенка. И об этом тоже никто не знал.

Покончив с уборкой, она шла в кладовую, отодвигала ящик с шампунем на одной из полок, и в стене показывалась цифровая панель. Она набирала секретный код: код ее шкафчика в школе.

Раздавался громкий щелчок, и стена белых пушистых полотенец отъезжала в сторону, открывая маленькую комнату, пахнущую свежим бельем и летним бризом. Разувшись, она ступала внутрь, на мягкий, точно простыня из хлопка, пол. Поверх звукоизоляции стены были обиты той же тканью. Когда стена позади закрывалась, погружая ее в сиреневое сияние и аромат лаванды, она, глубоко вздохнув, открывала рот…

И ревела.

Она работала медсестрой в детском отделении. У нее пока не было своих детей, но она надеялась, что будут. Частые ночные смены не позволяли ей знакомиться, да и потом – приспособить ее расписание к чужому было бы задачей не из простых. Она жила своей работой, ее маленькие пациенты были для нее всем на свете. Она постоянно думала о них в больнице и дома – кому повезло, а кому не очень. Во сне она слышала плач и хихиканье тех, кого она потеряла. Она чувствовала у себя на лице мягкие, как пастила, прикосновения и запах детской присыпки. Когда она просыпалась, все исчезало.

Она прекрасно играла на фортепиано. И совсем не умела пить. Она испытывала странную потребность демонстрировать на людях свое нижнее белье, что ее друзья считали уморительным. Она была отчаянно влюблена в женатого мужчину и, чувствуя за собой вину, подписалась на твиттер его жены. Каждый раз, закончив читать книгу, она отдавала ее бездомному, который сидел на ее улице. Тот никогда не говорил спасибо, но ей было все равно. Она любила такое, что другие ненавидели. Ее любимым запахом, к примеру, был запах свежего навоза на ферме, где она выросла.

На работе она отличалась бесконечным терпением. Родители ее малышей говорили, что она ангел. В очередях ее мучила клаустрофобия. Ей нравилось, как поет ее отец. Она почти не сомневалась, что ее брат – гей, и по десять раз на дню она вспоминала, что надо поговорить с его женой, которой, похоже, невдомек.

У нее был секрет.

В комнате отдыха медсестер, оставшись одна, она задергивала синюю штору у своей кровати, брала в руки пульт, регулирующий положение спинки, и одновременно нажимала кнопку вверх и кнопку вниз. В тумбочке открывался выдвижной ящик с цифровой панелью, где она набирала номер, бывший на браслете одного из младенцев, которых она потеряла.

В стене за спинкой кровати открывалась маленькая темная комната, пахнущая детской присыпкой. Пол и стены были покрыты мягким плюшем, как игрушечный медвежонок. Когда она входила, стена позади закрывалась и в темноте зажигался голубой ночник. Она ложилась на пол, сворачивалась, принимая позу эмбриона…

И ревела.

Она сидела дома с детьми. Детей у нее было четверо, и старшему пока не исполнилось и трех лет. Она любила своих детей, но каждый день ждала, когда она их уложит и можно будет посидеть на диване с бутылочкой вина. Больше всего ей нравилось слушать их болтовню. Это было безумно смешно. С другими она умела прикинуться, что слушает. Она любила покупать подарки. Если она видела вещь, годную для подарка кому-нибудь из друзей, она просто не могла ее не купить. Она любила быструю езду. Секс с мужем и просмотр порно был ее любимым развлечением. Чувство ненависти ей было неведомо, разве что жена ее брата заставляла ее чувствовать нечто подобное. Она любила танцевать. Она избегала конфликтов. Она была неуклюжа и рассеянна. За год она потеряла пять наборов ключей. В супермаркете она злилась и потела. Во время пробежек ей несколько раз случилось обмочиться, и она бросила бегать трусцой. Она никогда не опаздывала. Она всегда была весела и жизнерадостна. Она была отличная мать. Но тосты у нее всегда подгорали, а яйца пашот растекались. У нее был настоящий оперный голос. Волосы были ее украшением. Она часто слышала: «Не знаю, как ты это делаешь».

У нее был секрет.

Уложив детей днем спать, она шла к ним в игровую и поворачивала ручку попрыгунчика. Когда попрыгунчик выскакивал из коробки, на стене, среди мальчишеских трансформеров, активировалась цифровая панель. Она набирала 6969, понимая, что это признак незрелости, но ей было смешно.

Стена с игрушками отъезжала в сторону, и за ней открывалась маленькая комната, обитая внутри красной кожей, очень приятной на ощупь. Когда стена закрывалась у нее за спиной, свет внутри не загорался – она предпочитала темноту. Усевшись на прохладный кожаный пол в углу, она некоторое время таращила глаза, настраиваясь. Затем открывала рот…

И ревела.

Примечания

1

Строка из песни «I am a woman», написанной певицей и композитором Хелен Редди в соавторстве с музыкантом Рэем Бертоном в 1971 году. – Здесь и далее прим. ред.

2

Организация по снижению веса в Великобритании.

3

Эстли Рик (род. 1966) – британский певец, наибольшую популярность имел в 1980-х годах.

4

Американский некоммерческий фонд, который проводит ежегодные конференции (TedTalk), посвященные уникальным идеям в различных областях знания (наука, искусство, политика и т. д.).

5

Сэндберг Шерил Кара (род. 1969) – американская предпринимательница, работала в Министерстве финансов США, компаниях Google, Facebook. По версиям разных изданий постоянно входит в число самых влиятельных людей в мире.

6

Категория высокооплачиваемых адвокатов в Великобритании.

7

Примерно 20 га.

8

Маленькая булочка, выпекаемая из пшеничной, ячменной и овсяной муки. Традиционно подается к английскому чаепитию.

9

«Улисс» – культовый роман ирландского писателя Джеймса Джойса (1882–1941).

10

«Груффало» – детская книга английской писательницы Джулии Дональдсон, вышла в 1999 году.

11

Органы человека, производящие половые клетки (у мужчин – семенники).

12

Хирургическая операция по перевязке или удалению семявыносящих протоков у мужчин (стерилизация). Рассматривается как способ мужской контрацепции.

Content

Сесилия Ахерн
Женщина, у которой выросли крылья

1 Женщина, которая медленно исчезала

2 Женщина, которую держали на полке

3 Женщина, у которой выросли крылья

4 Женщина, которую вскормила утка

5 Женщина, которая находила следы укусов у себя на коже

6 Женщина, которая думала, что ее зеркало сломано

7 Женщина, которая провалилась сквозь пол и встретила внизу много других женщин

8 Женщина, которая шепелявила

9 Женщина, которая ела фотографии

10 Женщина, которая забыла, как ее зовут

11 Женщина, у которой тикали часы

12 Женщина, которая посеяла зерна сомнения

13 Женщина, которая вернула и обменяла своего мужа

1

2

3

4

5

6

14 Женщина, которая лишилась здравого смысла

15 Женщина, которая носила обувь мужа

16 Женщина, в голове у которой было птичье перо

17 Женщина, которая носила сердце на рукаве

18 Женщина, которая носила розовый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

19 Женщина, которую унесло ветром

20 Женщина, у которой был сильный костюм

21 Женщина, которая говорила по-женски

22 Женщина, которая нашла целый мир в устрице

23 Женщина, которая берегла гонады

24 Женщина, которую держали в ячейке

25 Женщина, которая села в повозку с музыкантами

26 Женщина, которая заулыбалась

27 Женщина, которая думала, что трава на другой стороне зеленее

28 Женщина, которая размоталась

29 Женщина, которая собирала вишни

30 Женщина, которая ревела

Примечания