А. Покровский и братья

В море, на суше и выше...

АЛЕКСАНДР ПОКРОВСКИЙ

Александр Покровский появился на свет в Баку в 1952 году. Там же закончил военно-морское училище.

По специальности — радиохимик. То бишь, химик береговой. Про лодки ничего не знал, потому что все лодочное оборудование учил в училище в сумме полтора часа. Попал на лодки более чем на десять лет. Считается мужественным человеком. Сам для себя сделал вывод, что мужественный человек — это тот, кто ни черта не знает. В 1983 году написал первый рассказ. Пишет до сих пор. Убежден, что судьба сунула его на лодки только ради этого.

Вместо предисловия

Да, так вот!

Попраны, еще раз попраны.

И денег совершенно не хватает.

Не хватает денег роженицам и тем, кто принимает роды, и поэтому, хоть в зачатии и участвуют, думается, все поименно, предпочтительней все же удалить козявку заранее, прежде, чем она успеет достичь призывного возраста.

И с этой точки зрения государство посещает печаль.

В связи, с чем непонятно, что делать с воинским долгом.

То есть, непонятно куда его девать в виде долга-человека или человека-долга и откуда его получать, если он все время требуется свежий?

То есть, я хотел сказать: не понятен сам механизм его образования.

И утилизации.

Я имею в виду долг.

Я до такой степени имею его в виду, что мне очень хочется знать, на какой стадии своего развития человеческий зародыш им обзаводится?

Я все еще про долг.

До зачатия, во время оного или две-три недели спустя, когда и происходит изъятие и зародыша, и долга?

И еще непонятно, куда девать носителя этого долга, когда в нем отпадает всякая необходимость, о чем мы, кажется, уже упоминали.

Вот когда роженица, на которую денег не хватает, а стафилококк с потолка капает, тужится, она выполняет свой долг или таким замысловатым образом передает его приплоду?

А может быть, долг вообще возникает, как совокупность усилий и матери и плода? А? Как вы считаете? Может быть, вот оно? А? Как вы полагаете? Может быть, оно, то большое, косматое, вечно меняющее свою форму, содержание и воззрение на стыд, слепое, беспощадное нечто, именуемое в простонародье государством, нам в долг, а мы ему в ответ?

Как вам кажется?

Может быть, оно нам, чисто морально, дает возможность подготовиться к родам, а потом за это, за то, что оно предоставило время, одно только время на подготовку и больше ничего, и спрашивает по всей форме?

И в этом случае, время, как неуловимая категория, превращается в нечто материальное и уловимое — в приплод, который нужно потом на какой-то период отдать в общее пользование, чтоб его временно поимели все?

Я думаю, что я прав.

Фу! Наконец-то! Добрались. Слава Богу!

Вот как трудно порой уразуметь!

Как тяжело иногда самому разобраться в одном только слове или понятии.

Например, в слове «долг», тем более, что иногда он бывает «священным», после чего плавно перетекает в «гражданский».

Фу! Просто гора с плеч.

Так, знаете ли, радостно иногда бывает уяснить для себя то, о чем вокруг все только и толкуют, доказывают что-то со сливочной пеной у рта. Хотя спроси у них: что такое «долг», откуда он взялся, — ничего-то они не ответят.

Только глаза свои безумные вылупят и начнут: «да как же», «да вот же», «у нас в государстве» ...

Тьфу, у вас! В государстве. Тьфу!

Да. Хорошо хоть разобрались.

Ну, теперь можно поговорить о водоплавающих.

То есть, о них, о героях, о моряках, о тех, кто в стужу и по колено.

О них.

Им государство, которое, как мы выразились, некоторым образом существует в виде отдельных своих бесформенных, безжалостных проявлений и тому есть немало всяческих свидетельств, предоставило возможность подготовиться к родам? Предоставило? А? Что? Что вы на меня так смотрите?

Да, предоставило.

Они им воспользовались?

Ну, кто как.

Все! Точка! Государство им ничего не должно.

А они должны. И, прежде всего, должны умереть, если время подошло, потому что все герои, едрена вошь!

А герои всегда умирают, если подошло их время. И в этом-то, собственно, и состоит, как мне видится, основной способ утилизации и их, и их циклопического долга.

Про Федю

Входили мы в «Свиное рыло». Так это место в Польше называется. Там устье реки, ну, и узкое все, до неприличия. На вход — в очередь стой. И все стоят: подводные лодки, баржи, корабли, плоскодонки.

Скучно. Командир на мостике, а тут мичман Федя Федотов — радиометрист и крестьянин — покурить вылез:

— Товарищ командир, разрешите?

— Кури, куда тебя деть! — говорит ему командир, а потом добавляет. — Кури в последний раз.

Это командир со скуки оговорился, а Федя — уши торчком:

— А чего это в последний раз, товарищ командир?

А тот ему лениво:

— Так тебя ж НАТО затребовало.

Надо сказать, что командир просто так брякнул, но событие уже начало набирать свои обороты.

— Зачем это?

— Так ты ж датского вертолетчика утопил.

Федя — глаза с мандарин — с придыханием:

— К...как?..

— А так! Помнишь, ты вылезал наверх с фотоаппаратом датский вертолет фотографировать?

— Ну?

— И вспышка у тебя ни с того, ни с сего сработала.

— Ну?

— Вот тебе и «ну». Ты его запечатлел и вниз полез, а он, ослепленный твоей вспышкой, через пять секунд в море гакнулся.

— А...

— Вот тебе и «а». Теперь «б» наступает. Полное. НАТО запросило по своим каналам, наши ответили, слово за слово... короче... Короче, иди, собирай харчи. Мы тебя в Гаагский суд через три дня передать должны. В Брюсселе в тюрьму сядешь.

На Федю страшно было смотреть, когда он вниз спустился. А внизу все уже знали: и про вспышку, и про Брюссельскую тюрьму, и про харчи.

— Слышь, Федор, — начали к нему подходить с сочувствием, — ты, эта, не сомневайся, детей твоих всем экипажем вырастим, в обиду не дадим, а сейчас — на, тебе, носки шерстяные, мне теща связала.

Весь экипаж три дня нес ему кто что. Скопилась груда всякой ерунды: носки, часы, трусы, майки, тельняшки, банки с вареньем («у них-то там же ни хрена нет!») и книга Н. Кузнецова «На флотах боевая тревога».

Последним пришел интендант и сухим голосом отсчитал ему продовольственный паек: «Вот здесь распишись!» — Федя расписался.

А потом выяснилось, что он еще домой жене в родную тульскую губернию письмо прощальное не написал.

Писали всей каютой: «Дорогая Маша! Я уезжаю навсегда в Брюссель...»

Через два дня командир сказал: «Хватит томить!» — и вызвал его к себе. Тут-то, к общей радости, и выяснилось, что Федора там наверху с подачи командира отстояли, и НАТО его простило, и ни в какой Брюссель, а, тем более, в Гаагу ему ехать не надо.

Вот счастье-то на лице у человека было. Командир, под это дело, даже выходной на экипаже объявил.

Кухта

Это такая фамилия. А звать — Вася. Курсант Вася Кухта. Высоченный, двухметровый парень. И в ширину он два косых метра. И еще он хохол. И еще он тупой. Во всяком случае, так считают, потому что на все вопросы он отвечает с задержкой: «А шо это, а?»

Преподаватель старенький капдва — спокойный человек, добрейшей души. Сдаем сопромат. Отвечает Вася. Выходит преподаватель в коридор, нервно курит, внимательно приглядывается в стекло, задумчиво говорит: «Да-а-а...» — глубоко вздыхает и снова заходит в класс. Через 15 минут он же выбегает и уже шепотом слышится нецензурная брань, и отчетливо: «Ну, блядь, баран, ну, сука, тупой, ох, придурка... придурка... на меня наслали!..» — так что представить его можно.

Если Вася идет «по женщинам», то он непременно намотает на винты, нажрется водки, и в завершение всего, возвращаясь из увольнения, спрыгнет с забора на плечи дежурному по училищу, осуществляющему обход.

А силы у него было — на гонке в Петродворце среди училищ от переживаний так веслами дико вращал, что воды начерпал по самые борта и утопил имущество к хренам свинячьим. Отчего начальник физкультуры и спорта несколько мгновений прибывал в легком ступоре. Он только смотрел на него взглядом младенца, который вот-вот заплачет, и повторял: «Кухта, Кухта, вы что?!!»

И теперь я подхожу к самому главному. Я перехожу к стрельбе.

После обеда занятие по стрельбе проводит каптри, «профессор», как мы его все называем, выходец из замов, хам расслабленный и матерщинник.

К курсантам обращается так: «Где твой гюйс, свинья?..»

Так вот, ходит он туда-сюда после обеда, китель расстегнут и спичкой в зубах ковыряет. На пузе пуговица расстегнута и «оттудова» торчит пупок. Он цыкает, высасывает застрявшее мясо в зубах и при этом цитирует наставление: «... и для произведения выстрела, следует выбрать свободный ход... задержать... вот... дыхание и ...»

На стенде, в тире, значит, в сей момент стоит Вася, закрыв один глаз, и метко целится. В наушниках стоит, так что ничего он толком не слышит.

Забейборода, так звали «профессора», спрашивает у Васи:

— Ну, чего ты там, родной, видишь?..

Вася не слышит.

Он еще раз громко:

— Кухта! Сукедла свободный ход выжал?!

Вася всем корпусом разворачивается к Забейбороде и, направляя дуло пистолета ему прямо в живот, тупо на него смотрит, и говорит:

— Да, выжал!

В тот же момент Забейбородушка резво падает на пол ничком тушкой, и у него пропадает речь. Потом вскакивает и орет истошно:

— Сучара, ты что ж делаешь!!! Гандон!!! А?!! Гандон!!! Сука!!!! — при этом волосы у него дыбом, и он пропадает.

Тишина. Все замерли. Вася кладет ствол, снимает наушники и спрашивает:

— А шо это он... а?

Появляется Забейбородушка через десять минут, говорить не может, с ним вместе командир роты, зам командира и еще кто-то, сейчас не вспомнить.

Вся эта компания смотрит на Васю и говорит:

— Васек, как все это произошло-то?..

И Васек испугано одевает наушники, вновь берет, передергивает затвор, а пистолет-то заряжен. И из окошечка у него вылетает патрон.

Вася просто обалдевает от этого, все еще ничего не понимая, испугано смотрит в сторону дядечек со звездами и в фуражках. Потом он медленно, со стволом, разворачивается в их сторону, и... вся компания расширяет глаза, как у зебры, вся опять ничком, и с визгом выползают из тира.

Вася в своих наушниках улыбается жалко и вопросительно, а потом говорит:

— А... шо это они все... а?

Ну?

Человек у нас трезвеет когда?

Когда жизнь его находится в весьма стесненных обстоятельствах.

Или же?

Когда те же обстоятельства ему кто-либо устроит.

Коля Пискунов из увольнения трезвым еще ни разу не возвращался.

И еще: он, пока все кусты не обрыщет мордой и клыками их не поднимет корнями вверх, в роту не поднимается. А уж поднявшись в роту, в смысле в помещение, он сразу идет куда? Он идет сразу в гальюн от усталости и там ссыт.

А как он ссыт? Он полроты будит своими стонами: «О-о-о-й!.. Ой!... (растягивая) А-а-а-а... а... а... о... о... моч... ки-и-и...» — это он член в штанах ищет.

Закрыв глаза.

Из раза в раз.

А тут как раз Федотка-крестьянин из увольнения пришел, и наступил праздник, потому что эта зараза — Федотка, конечно — всем чего-нибудь вкусненького от большого крестьянского сердца непременно принесет и в рот вложит.

Вот сегодня он принес сосисок и всем сунул, даже тем, кто спал, и все уже жуют, после чего в дверном проеме появляется сначала четвероногий Пискунов, который по косяку превращается в двуногого, а потом идет в гальюн. Ссать.

И все, конечно же, перемещаются туда, потому что когда ты жуешь сосиску, то муки человека, ищущего в штанах свой одинокий член, совершенно по-другому смотрятся.

И вот уже Коленька раскорячился, и вот он уже застыл, закатив свои глазенки, откинувшись головой, а руками шарит, шарит, шарит по не расстегнутым штанам, покачиваясь и переминаясь, и мучается, мучается, мучается — все никак. Клапан-то на наших флотских брюках хорошо бы расстегнуть и потом уже искать, не говоря уже о том, что только после этого и следует ссать.

Вот.

А все жуют и морщатся, потому что сопереживают.

И тут Федотка, у которого еще полно всяких сосисок, подходит к бедняге и вкладывает ему в ручки трепетные ее — сосиску.

— O-о-о...й... — замирает Коленька, не открывая глаза и улыбаясь во всю ширь, — оооо-ййй... — Ссыт.

А поссав, мы что делаем? Мы разжимаем руки, и член, освобожденный, самостоятельно скользит и исчезает в штанах.

Коленька поссал и разжал руки.

Тут-то у него сосиска и отвадилась.

А он немедленно протрезвел.

Суточные планы

У меня в голове пластина восемнадцать с половиной квадратных сантиметров, а по званию я — «полный мичман». Есть на флоте звание «мичман» и «старший мичман», но это все не то. Это все официальные звания, а вот «полный мичман» или «недомичман» — это, извините, от отношения к службе. Я, вот, «полный мичман», а что это означает, вы сразу же поймете, после того, как я вам про суточные планы расскажу. Про пластину в голове, и про то, как она на мое поведение влияет, я вам тоже расскажу, но позже.

Сначала про них. Про суточные планы.

Тактическая обстановка: начало девяностых годов прошлого столетия, сорок девятый судоремонтный завод и СКР «Разумный» в состоянии, когда всё уже вырвали и продали.

Личного состава, любящего и любимого, катастрофически не хватает: забрали живьем ходовые корабли и отделившиеся республики. В минно-торпедной боевой части — полторы калеки на двести метров площади.

То есть, из семнадцати по штату на «хвать твою мать!» откликается только матрос Захмеджанов Якуб, не окончательно обрусевший в Калмыкии казах — вечный вахтенный у корабельного арсенала с перерывом на обед и горшок, и четыре часа обязательного ночного сна, когда арсенал охраняет боевой дух матроса Захмеджанова. Рядом с арсеналом — каюты номер один и три, где он (Захмеджанов) каждый день протяжно-плаксивым голосом достает обитателей вопросом-мечтой: «А...х... как можи-на стать милиссс-и-онар?»

Из командиров боевых частей и лиц, их замещающих, на борту только лица, замещающие их лица. Они же ежедневно составляют суточные планы, где, по требованию командования, кратко, но детально должны быть изложены все мероприятия боевой подготовки. А я навсегда стою «дежурным по низам».

Но! Все должно быть!

То есть, должны быть: «практические занятия по...», «учения по...» и «работы по...» с-с-с... «руководителями» и «участниками».

Из боевых частей суточные планы ручейками стекались к замученному вселенскими проблемами старпому, а после чего, перешагивая бидоны со спиртом, через «вот такую пипиську старушки Изергиль» попадают в руки писарю, который и печатает «большую портянку дедушки Мазая» — суточный план корабля.

Сначала я регулярно бредил: писал про «Согласование Системы Синхронно Следящего Привода» из ГКП с постами «Дракон», «Муссон» и «Тюльпан», где в трех измерениях одновременно «участвует» будущий «милиссс-и-онар» Захмеджанов Якуб с интеллектом заблудившегося йети. А потом я заикнулся о том, что показуха... вот... в ВМФ... поглотила... — и меня, так и не договорившего, взяли и с вандерваальсовой силой несколько раз одели жопой на все, случившееся рядом.

Ах, так! На следующий же день мы с Захмеджановым, согласно суточного плана, поданного и подписанного, производили «утвержденную Священным Синодом плановую замену квантового генератора на гиперболоиде инженера Гарина».

Писарь от радости плакал, а меня понесло, и в понедельник на самоподготовке я уже изучал: «Влияние химического состава мочи насекомых Средней Азии на боеготовность бронетанковых войск Тимерлана», во вторник — занимался «демонтажем прибора, показывающего зависимость герметизации отсеков корабля от шипящий суффиксов старшего помощника», а Захмеджанов с тех пор только и делал, что «разрабатывал программу быстролетящего оружия с элементами искусственного ума».

Пасха

Начало восьмидесятых в гарнизоне Завойко. У меня выходной, а жена на работе. Хочется к ее приходу сделать что-либо. Что-либо приятное. Завтра же Пасха. Светлое Христово Воскресение. Решил яйца покрасить. По совету соседей по родной коммуналке, лучше всего для этих благородных целей подходят матерчатые сетки-авоськи по девяносто копеек каждая. Сбегал в продуктовый магазин «Якорь» и набрал там разных цветов. Сетка опускается в кипяток, и вода становится цветной. Яйца туда на десять минут — и готово, такая красивая горка из разноцветных яиц получается. Только вот синих яиц нет. Этого цвета сеток в продаже не было. Но цвет-то самый военно-морской. Как же можно встречать Пасху без него. И тут я вспоминаю про наши флотские носки: их, когда ни постираешь, пусть даже в холодной воде, они ее всегда в синий цвет окрашивают. Новых носков я не обнаружил. Зато нашел старые и, как мне показалось, стиранные. Но их же сколько не замачивай, они все равно цвет дают. Бросил носки в кипяток. Через десять минут в квартиру войти нельзя было: такая возникла вонища. И перешла та вонища в подъезд и на улицу. За два квартала все спрашивали: кто у кого подох. И жена вошла, а я к ней с объяснениями. Очень ее мой рассказ о синих яйцах впечатлил: сначала сказала мне, что я дурак, а потом жизнь наладилась.

Кое-что о командах

Никогда не надо отвлекать дежурного, когда он собирается дать команду по корабельной трансляции. Ибо! Каждая команда (и каждое слово в ней) строго оговорена и должна произноситься в свое собственное время. Оттого-то и мучился каждый раз «низовой дежурный» Серега Ящур, оставаясь за дежурного по кораблю, сжимая в потной ладошке «каштан» и доводя его до состояния самостоятельной эрекции.

Глядя на хронометр, он беспрестанно шепотом репетировал слова, которые скоро должны были прозвучать. Особенно по верхней палубе и на всю бригаду:

«На-а-а фла-а-аг и гю-ю-юйс... смирн-а! Фла-аг и гю-юйс... спустить!» — вечером. А эхо-то какое...

А тут старпом из каюты: «Вызовите ко мне дежурного трюмного!» — раковина у него, козла, забилась.

Вот и получилось: «На фла-аг... и гю-юйс... спустить!» — на всю округу.

Или вот еще, когда в дело опять вмешались эти ненормальные трюмные. Во время команды: «Окончить приборку! Команде... руки мыть!» — в рубку зашел дежурный по кораблю и сказал: «Срочно! Вызовите дежурного трюмного!» — то есть: «Дежурного трюмного наверх!» - а у Сереги все слилось и получилось: «Команде... — после чего он посмотрел вокруг взглядом полного идиота, — руки вверх!»

Калямбра

Я всегда говорил: чужое заведование хуже смерти. А старпому все равно. Людей-то член наплакал, и я кого только не принимал. За доктора был и за электрика. А тут мичман Попов Александр Неофитыч в отпуск собрались. Старпом сразу ко мне:

— Пуга! Лейтенант! Родной, принимай у Неофитыча все его дерьмо.

Ну, что делать? Хорошо, что у Неофитыча вся его ерунда тупейная в одной кандейке помещается. Он мне за три секунды все передал и убежал па катер, чертя в воздухе стремительные стрелы.

— Я, — говорит на бегу, — через десять дней, как штык, буду. Не горюйте.

Повезло, что у меня хотя бы акт на руках остался. Да и опись была.

Потому что через трое суток на меня налетела дикая ревизия из тыла, пришли какие-то встревоженные с детства и давай меня по списку проверять. Ну, за доктора и за электрика — ладно, я к ним уже привык, а за Неофитыча-то как? Я же в глаза ничего не узнаю.

Зашли в его вместилище печали вместе со мной и давай мотать меня по всему списку. Они называют, я им сую чего попало в нос, и они кивают довольные. Так проверка и идет.

И вдруг они говорят:

— Ка-лямбра!

— Че... го?

— Калямбра медная. Номер пятнадцать. Одна штука.

Вот это да! Если все остальное я в природе слышал когда-то, то калямбру — убей Бог!

— Ах, калямбра, — говорю, — так это ж запросто. Я ее тут одному орлу с соседнего борта одолжил. Очень нужная штука. Не извольте беспокоиться, сейчас будет.

Выскакиваю на пирс, бегом в цех и там мужики за пузырь шила мне из медного листа в один момент слона с ушами свернули. Я через дорогу и к граверу, и он мне красиво набивает: «Калямбра... медная... номер пятнадцать!»

Я ее в зубы и к себе.

— Вот! — говорю, — Она! Калямбра! Абсолютно медная!

А они на меня с таким уважением посмотрели — что я просто не могу.

На том и проверка кончилась.

Через две недели, с опозданием естественно, появляется Неофитыч, светлый, как день. Я ему:

— Ты что, злодей, на калямбру меня подсадил?

— На что? — говорит он и хлопает своими подозрительно ясными очами.

— Ты дитя-то неразумное из себя не строй. Не надо. Не было у тебя калямбры.

— Какой калямбры?

— Рогатой! Номер пятнадцать!

— Погоди, — говорит он и берет свой список, — под пятнадцатым номером у меня «калибр мерный». А он - вот! — и подает мне такую незначительную пиздюлину от часов, действительно мерную. — Читать не умеете?

И я сейчас же в список с головой. Я-то причем, читали-то они. Действительно, никакой калямбры нет. Я в список и на Неофитыча. В список и на него. Нет, калямбры.

— Неофитыч! — сказал я ему тогда. — Ну, ты даешь!

Для любви

Я, как вижу двухгодичника, так сразу начинаю думать, что Бог нас создал для любви.

А для чего еще можно студента после института в офицеры призвать?

Только для любви.

То есть, для того, чтоб мы его любили, а он, взамен, чтоб любил нас.

У меня даже взгляд от чувств теплеет, если я его на него перевожу.

А куда его еще деть, если на нем форма, а в лице все признаки амнезии?

Ну, можно его дежурным по штабу поставить.

Если, конечно, совсем рука тоскует по штурвалу.

Потому что штурвал обязательно будет.

Я дежурство сдавал. В пятницу это было. Я все журналы сложил стопкой, и написал «Сдал» — «Принял», и кобуру, и пистолет, и повязку — ну, все-все сложил.

Ему, то есть, сменщику, только войти и расписаться, а мне — бегом па автобус, и рвать отсюда когти.

Но вот входит он — мама моя, точно, двухгодичник, ошибиться невозможно.

— Слушай, — говорит он, носом шмыгая, — а чего тут делать-то надо?

— Да, ничего не надо делать, — говорю я ему осторожно, чтоб не спугнуть, — На телефоны отвечай, не заикаясь, и все.

— Пошли, — говорю, я ему, освоившись с положением, — начштаба доложим.

Пошли и доложили, и только я в рубке начал судорожно портфель всяким барахлом своим набивать, как появляется комдив.

А меня комдив не видит, потому что я сразу среди мебели потерялся. Я принял форму стула, и если б не глаза, то отличить меня было бы невозможно.

А комдив, как вперился в студента, и свекольным соком все лицо его наливается и наливается.

Тот, не то, чтобы ему «смирно» крикнуть, тот никак его не видит. То есть, он видит, но старается за него заглянуть, потому что комдив ему все загораживает. Он взглядом комдива отодвигает, а комдив наливается кровью и молчит.

Я подумал, что я сейчас просто сдохну, потому что его сейчас снимут, и я на вторые сутки здесь дежурить останусь.

А в голове у меня только это: «Как тоскуют руки по штурвалу!» — и больше ничего.

— Слушайте! — говорит этот орел комдиву. — Ну, нельзя же так! Вы же мне все загораживаете! Отойдите, пожалуйста.

И комдив... у него шея пятнами... медленно поворачивается и ... уходит... к себе...

А я — с грохотом по лестнице и на автобус.

А комдива на скорой следом увезли.

Инфаркт.

Конструктора

Очень мне хочется какого-нибудь конструктора на лодку засунуть. Взять его за выступающие части и... погрузить. И чтоб не просто так, как в бассейне: тонем на ровном киле на глубине пятьдесят метров, а чтоб, как и положено, провалиться сперва на четыреста и, прея в подгузниках, проваливаться потом все дальше и дальше, несмотря на полное осушение цистерны быстрого погружения и всякое такое.

Почему-то хочется видеть смятение на его лице и пот, пропитавший подмышки.

Почему-то хочется, чтоб он заметался в поисках этого невыносимого дерьма весом в шестнадцать килограммов —- нашего индивидуально-спасательного гандона пятьдесят девятого года рождения.

Хочется его на него одеть, подпоясать и чтоб он в пожаре с ним боролся целых двадцать минут, как это и предписывает инструкция, им же и изобретенная.

А я в этот момент, хотел бы, попивая прохладную газировку, размышлять о том, что не совсем правильно он действует в предложенных условиях, не там мечется, и не так; не обесточивает то электрооборудование и не закрывает тот клапан на переборке в корму, что в условиях дыма, держит только один и восемь десятых килограмма по избыточному давлению, без чего переборка в целом не будет держать десять.

И еще я хотел бы, чтоб он самолично стокилограммовый плотик из отсека наверх выволок, чтоб он пять трапов по дороге с этим плотиком снял несуществующими ключами, что есть только в сумке у трюмного, которую в дыму не сыскать.

И потом я б его заставил бы люк последнего отсека отдраивать и задраивать, и, находясь внутри шахты, нижнюю крышку люка, изломившись пополам, вручную подтягивать.

А во всплывающей камере, — которую потерять в море — раз плюнуть, — при перекосе корабля, я б хотел, чтоб он нижнюю крышку этой самой камеры собственными руками герметизировал, а я б ему в промежутке дал подышать из того шланга, из которого вместо кислорода, отчего-то, угарный газ неожиданно попер, а потом опять погнал бы к этой проклятой крышке.

А после я б его подвел к своему компрессору, для проведения регламентных работ с которым, надо обладать ростом в двадцать пять сантиметров и в толщину быть не более десяти, чтоб в ту щель, что они нам оставили, он у меня с детским плачем завалился.

У меня мичман перед теми работами мастерил себе металлическую руку на четырех шарнирах и всюду расставлял карманные зеркала.

А потом бы он у меня читал вслух инструкцию в разделе «неисправности», — там, где у него написано: «сменить предохранитель», — после чего он бы у меня менял этот предохранитель по триста раз, в надежде авось заработает, потому что не работает, хоть ты сдохни, а у него там из всех неисправностей забита только смена предохранителя — вот и пусть мучается.

Я же мучился.

У него же написано, что стационарные приборы на кислород не реагируют на колебания давления, а у нас, как компрессоры врубают, так все стрелки упали вниз, и ты бледнеешь, потому что это кислород и весь экипаж на тебя, как на придурка смотрит в надежде, что сейчас ты все объяснишь; а ты — в инструкцию, а там — полный порядок, и тогда ты начинаешь выдумывать всякую чушь лохматую, что, мол, раздатчики кислорода у нас на средней палубе, и именно с нее и засасывает в первую очередь воздух сверхмощными компрессорами.

А вы знаете, я конструкторов, в сущности, понимаю. Они, когда инструкции писали, они, наверное, про себя говорили всякие слова. Например, «мял твою мать» или «прекрасная погода», и в тот момент это заменяло то нужное, что должны были в инструкцию включить, но по причине постоянного произнесения тех слов про «мать», постоянно забывали это сделать.

Вот и получилось, что они что-то знают, что-то до боли для них очевидное, но совершенно неизвестное таким подводным баранам, как мы.

И вот сидишь ты на глубине метров в триста, а оно у тебя не работает, хоть все себе порви, а ты смотришь в инструкцию в трехтысячный раз и мечтаешь только о холодной газировке, и чтоб ее опрокинуть в себя, полный, шипящий стакан, и чтоб по всем жилам блаженство пробежало, и чтоб отпустило у тебя внутри, ослабило бы удавку, если уж нельзя одномоментно, в одночасье, этого конструктора сюда поиметь.

Настоящие адмиралы

Так просто настоящими адмиралами не становятся. Тут нужно сочетание мужества и детства. И расположение планет должно соответствовать. Венера должна быть в знаке Стрельца, а Марс — в знаке Полного Идиота.

Несколькими строчками ниже я вам про это расскажу.

Возьмем киноварь и добавим в нее сулемы, получившейся краской нарисуем следующую картину: трое друзей в звании капитанов второго ранга поступают в Питере в Академию имени выдающегося маршала Гречко. Трое друзей — командиры лодок, а для командиров особые условия поступления. Если все остальные до экзаменов пытаются вспомнить определение логарифма, то командирам атомных ракетоносцев это делать совершенно необязательно.

За них думает Марс, направляющийся в тот редкий астрономический знак, о котором мы невзначай упомянули выше, и Венера, небезразличная к военному сословию.

Командиров подводных лодок, на период сдачи экзаменов в академию, во избежание арифметического позора, отправляют в дальний поход, придя из которого, они считаются уже поступившими в академию, и только лишь надо в процессе учебы сдать те вступительные экзамены, ради несдачи коих вовремя и затевалась вся эта каша.

И вот они в Питере — все походы позади. Свобода! Равенство! Братство! Вот что должно быть начертано над входом в то место, где обучают командиров.

Можно еще добавить слово «Бабы!», но только с разрешения Венеры. А? Что? Хорошо-хорошо, не будем добавлять.

Итак, раннее утро, зачисление произошло. На радостях куплены новенькие «Жигули» и на них, со скоростью, близкой к предельной, они мчатся по пустому шоссе.

Какой командир не любит быстрой езды! Все любят. А, как же!

Добавить! Добавить!!! Добавить!!!

И на полной скорости они врезаются в валун «баранья голова», выставленный великим скульптором — природой — на всеобщее обозрение на берегу очень дикого озера еще во времена Великого Природного Возрождения — в конце ледникового периода.

Его нельзя было не заметить — о бабах, ни слова!

И они его заметили — бабах!

Все остались живы, потому что в друзьях у них Венера и Марс, чего нельзя сказать о «Жигулях» — от них ничего не осталось.

И это — то, что не осталось — надо срочно убрать, иначе милиция, дорожно-транспортное происшествие и отчисление из академии.

Посовещавшись, друзья решили столкнуть все, что имеется, в озеро, — нет машины, нет происшествия — для чего они вооружились жердями, выломанными здесь же в лесу, и начали упрямо бодать «Жигулевые» останки.

Выглядело это так: пять утра, тишь, лишь слышны удары о металл — это три капитана второго ранга в полном военно-морском облачении, с дрынами наперевес, нападают на что-то уродливое. Со стороны это напоминает рыцарский турнир.

А потом они находят лямки, обвязывают ими урода, и, впрягшись, долгое время, с рычаньем, изображают картинку, взятую из «Родной речи».

В шесть утра у них снова начинается турнир. В шесть тридцать — тихое, тягловое увядание, а в семь утра все уже стоят на четвереньках. Силы иссякли — о бабах ни слова.

И тут на дороге случается машина.

Она подъезжает, и что же видят наши измученные военноначальники? Из нее вылезает начальник кафедры той самой академии имени того самого выдающегося маршала Гречко, куда они только что поступили.

Он следовал с дачи на работу.

И вот трое заслуженных капитанов второго ранга, построившись перед ним в одну шеренгу, немедленно превращаются в шалунов, затянувших на все лады свое пацанистое «дяденька, мы так больше не будем».

Но!

Все обошлось! Ведро корабельного шила, консервы, о бабах ни слова.

Обошлось! Потому что налицо и мужество, и детство.

Фу, блин!

А там и Венера с Марсом подсуетились и вступили в долгожданные астрологические знаки, и через пять лет, — все одно к одному — все трое наших героя стали, наконец, настоящими адмиралами.

О свиньях и 9 мая

Мы поговорим о свиньях и 9 мая. Вы меня спросите, как их можно соединить? Ничего. Соединим, как-нибудь, помолясь о грядущем.

Вот сначала скажите: что на флоте у нас самое лучшее? Я тут слышу, как кто-то в спину говорит: корабли. Ошибаетесь. Самое лучшее — свиноводческий комплекс под городом Мурманском.

Что-то с начала восьмидесятых его там организовали и сейчас же прислали в разведрадиоотряд, что под Североморском, за подписью командующего телеграмму засекреченной связью: «Просим сообщить потребность в свиньях».

А помощником по материально-техническому снабжению там был Зинченко — настоящий офицер, который на это не замедлил ответить такой же секретной телеграммой по той же связи: «Нам чужих свиней не надо. У нас своих навалом, можем поделиться!»

На том конце, видно, тоже люди оказались с пониманием и ровно 8 мая присылают: «Поделитесь! Срочно нужен хряк-производитель. Доставить немедленно!» — и подпись: «Командующий».

А в радиоотряде действительно было к тому времени очень неплохое подсобное хозяйство, потому что разводил там свиней мичман Панин, ветеран и герой Великой Отечественной, всю войну прошел, — вся грудь при ходьбе от орденов звенит.

А помогала ему его собственная жена — она в хозяйственной части служила.

И командир ему говорит: «Делать нечего. Невзирая на праздник, срочно бери нашего лучшего производителя, садись на машину и вези его туда».

Мичман, как был во всем параде, грузит на машину хряка и поехали.

А вокруг редкая теплынь, травка и весна, тишина и солнышко греет.

И на крутом повороте, когда машина притормозила, хряк, уставший пассивно наблюдать весну, встрепенулся н гораздо легче прима-балерины из балета «Жизель», выпрыгнул из открытого кузова, встряхнулся и пошел в зеленые дали.

Мичман выпрыгнул за ним. Это наваждение какое-то было. Молча. Ни звука. Чик — и все в светлом поле.

А машина уехала, никто потери не заметил.

И остался мичман, весь в парадных орденах, один на один с весной и хряком весом в триста килограмм.

Хорошо, что они хорошо знали друг друга, и выяснение отношений между двумя мужиками долго не продлилось. Мичман усовестил негодяя.

А потом он вырвал из кустов ольхи ветку, сделал из нее ошейник, одел на хряка, взял в руки еще одну ветку, и, оглаживая это чудовище веткой по жопе, повел его на поводке в часть.

И тут их догоняет зам на «Волге».

А замом у них в те времена был наш старый знакомый Марданов через «а».

Я вам про него в рассказе «Вареный зам» рассказывал, и то, что он родился в 1942 году без чувства юмора, было очевидно, — не до юмора в те времена было.

И вот видит Марданов, что заслуженный мичман, ветеран с медалями, ведет на поводке кабана.

Это его не удивило. Он остановился и спросил о том, о сем, конечно же, но только так, чтоб разговор поддержать, потому что ехал он в часть как раз за тем, чтоб таких вот героев, как этот мичман, которые до сих пор в строю, с Великой Победой поздравить.

— Поздравляю, — говорит он, — Вас с Великой Победой!

Мичман и хряк развернулись в сторону зама, и один из них, как это и предписано уставом, извлек из себя радостный крик, столь приличный моменту.

Пошла парочка молчаливых секунд, и тут мичману приходит в голову то первое, что и должно было прийти:

— А разрешите нам с хряком к вам на заднее сиденье втиснуться?

Я же вам говорил, что наш Марданов родился без чувства юмора. И что он такое сказал мичману на это предложение, сказать можно, но будет ли это так же забавно, вот о чем я беспокоюсь.

В общем, Марданов уехал, а мичман с хряком остались грузовик дожидаться?

Дружеский визит

1993 год на дворе, конец «холодной войне», начало «дружеских визитов». В Норвегию, конечно.

Наш СКР с командующим Кольской флотилией на борту пошел в Норвегию. А командующий — веселый, хохочущий, цветущий, энергичный, большой — жизни в нем полно, и все это направляется в Тромсе.

Там их дожидается фрегат береговой охраны и норвежский командующий — суховатый, как с картинки, натовский адмирал.

Пол ночи отмечали конец «холодной войны», потом братание и переход на «ты».

А утром надо было на натовском вертолете летать. Над заливом, над фрегатом и над прочими кораблями, раскрашенными и чистыми.

Наш командующий с утра перед полетом от жажды неминучей пять кружек кофе в себя опрокинул, от удовольствия крякнул, но в воздухе его занемогло. Часа полтора летаем и общаемся с норвежцами через атташе, а я — рассказчик этого рассказа — рядом с командующим сижу, и ляжки наши соприкасаются, и через нее, через ляжку, я чувствую, как в нем растет напряжение.

А красота вокруг невероятная: лето, море изумрудное, скалы игрушечные, корабли-кораблики.

А командующий все тучнеет и тучнеет, и, одновременно, скучнеет.

А как с этим недугом поступают все на свете вертолетчики? Они просто открывают дверцу и ссут нам на голову.

И командующий поступил бы точно так же, будь под ним не Норвегия, а горячо любимая родина.

А тут нет! Не мог он нассать на Норвегию и так уронить то единственное, что мы еще не уронили — нашу честь.

А тут они еще решили летать не только над морем, но и над прекраснейшей норвежской сушей.

Часа полтора проходит — командующий почти никакой.

— Уве, — говорит он тихим, дряблым голосом норвежскому командующему, — давай мы где-нибудь сядем. Ножки разомнем.

И сели. В Эванесе, на военном аэродроме. И тогда мне на секунду показалось, что норвежцы понимают, что с нашим героем происходит, потому что сели в самой середине бетонного поля. Вокруг на полтора километра ни куста.

Подъехал рафик и заправил вертолет.

Назад летели часа два-два с половиной, командующий был в полном отрубе. Чувствовали ли вы когда-нибудь, что у вас на руках умирает ваш друг, брат или же большое живое существо? Это просто тоска сердечная.

Вот и я себя так чувствовал, потому что он уже без всего, сползает и всей тяжестью на меня наваливается, а я его удерживаю.

И вот садимся, наконец.

И не на наш поганейший СКР — где у нас там садиться — а на их поганейший фрегат.

А к командующему сразу всякие клерки ринулись, рванули, обступили: кто бумажку подписать, кто еще чего. Я атташе шепчу: «Хватаем его под руки и в гальюн пулей, а то помрет!»

Подхватили мы командующего и понеслись.

И — вы знаете, — такое облегчение, должен вам заметить, просто удивительно.

Просто пять минут, и командующий опять ожил, запорхал — веселый, большой, цветущий — жизнь ключом.

А норвежцы, по-моему, потускнели как-то.

А наш-то — какой орел, ну, ни в какую не обоссался.

История имела продолжение

Я тут неточно выразился. В первый раз пили на нашем борту, и все было отлично — до койки два шага.

А полет был запланирован на завтра после завтрака на пятнадцать минут, вот почему наш командующий и выпил пять кружек.

А полетать подольше над потрясающей Норвегией предложили сами норвежцы уже в воздухе — мол, чего там, быть в Норвегии цветущей и не полетать, и он согласился, не подумавши, но через двадцать минут заерзал, то есть, осознал.

Я потом спрашивал у норвежского контрразведчика.

Знаете, разведчики с контрразведчиками друг друга находят в первый день, а потом уже идет обмен любезностями: вы нашему адмиралу пузырь мочевой рвете, а мы вам — другое.

Я того норвежца сразу вычислил: суетился сильно и где какой разговор — он сразу там.

Пригласил я его на следующий день, выпили по литру, и я ему говорю, мол, четыре часа летать вместо пятнадцати минут по протоколу — твоя идея? Он — ну, в общем, я к этому тоже руку приложил. Потом мы еще выпили, и я от него отстал.

Продолжение банкета планировалось в тот же день на их базе: там есть некое подобие технического здания, из которого базу совсем не видно. А нам ее очень надо было посмотреть, потому что из космоса ни черта не различается: подходы, подъезды, коммуникации.

Я с командующим до этого провел совещание: как нам склонить норвежцев на осмотр базы.

И вот на банкете командующий говорит этому Уве, мол, слушай, Уве, едрен батон, а чего это ты нам базу-то свою совсем не показываешь, «холодная война», ковырять ее в темечко, давно кончилась, давай, посмотрим, ты — моряк, я — моряк, интересно же.

А тот косится на своего контрразведчика. Этот глазами говорит, что можно, только вон того — опять глазами на меня — не берите.

Ну, и пошли они одни по базе ходить, дети славы.

Мне командующий потом все за один час нарисовал: что у них, куда и как.

Мы, оно конечно, чуть не обоссались в первый раз с непривычки и от простоты души, но вот только память-то у нас фотографическая, чтоб вам жопу разорвало.

Дождь

Офицер не промокает. В крайнем случае, только со щиколоток, потому что наш прорезиненный плащ до этого места доходит, и вся влага со всей туши во время проливного дождя собирается именно там, после чего она стекает в ботинки. Кто не понимает, о чем это я, тот пусть наш плащ оденет.

А вот зонтик офицеру нельзя. Ни к чему. Представьте себе офицера и с зонтиком? Вот это легкомысленное поднятие руки с этим приспособлением против грозы, ну, не чушь ли? Чушь! И командующий вам так скажет. Он нас собрал как-то и заявил: «Офицер с зонтиком — это чушь!»

Поэтому не промокаем под проливным дождем. Идем по дороге и не промокаем. Часа три осталось идти. У нас только Трофимыч в плаще, похожий на рыцарей Внеземелья, а остальные — так, на кур похожи.

За исключением Петра. Тот, чудила, с зонтиком. Но его и за офицера никто не считает, потому что он на два года из института призван. И когда его спросили как-то, почему, в нарушении последнего распоряжения, он с зонтом, то ответ его был: «Так ведь льет же!» — хуйня какая-то, а не офицер.

Офицер — это когда молча.

Блядь, еще два с половиной часа чапать. Идем такой стаей: впереди рыцарь Трофимыч, за ним Петруша с ерундой, потом мы трое. Это мы на совещание перемещаемся в соседнюю базу — ну, хоть бы колымага какая — все мертво.

Проходит еще полчаса — ну, невмоготу же!

И вдруг из-за бугорка доносится урчание автомобиля. Машина!

Видели ли вы офицера, услышавшего за пригорком машину? Он встрепенулся, как боевой сыч! У него глаза, как золотые плошки! А речь-то, речь — просто не унять.

Машина только показалась — а мы уже готовы к нападению. Не уйдет, мы ему дорогу перегородили. Трофимыч-рыцарь руки растопырил и превратился в крест с плащаницей, Петр трясет своей ерундой, а мы по бокам. Не уйдет.

А машина и не уходит, притормаживает, и тут мы на нее бросаемся. Влетаем на борт и... и тут, мне начинает казаться, что время остановилось. Уж очень долго я в нее падал. Она, оказывается, отходы пищевые везла. Обычный грузовик, прорезиненным брезентом дно и борта выложили, а потом вот это жидкое туда и налили. Вот почему она ехала медленно, расплескивать не хотела.

Я, когда, наконец, в это говно упал, то заметил, что все наши в нем уже сидят, причем, Трофимыч, как настоящий рыцарь, отплевывается.

Шофер вышел, обошел, взобрался к нам и говорит: «Вылезете или же поедем?» — и тут все как заорали: «Едем, блядь!» — и мы поехали. Сидя и молча, а Петр над всем этим свой зонтик держал.

Ну, не хуйня ли?

В Змеином

У нас в Змеином много кораблей. Все больше военных. И вот пришло время получать шило, то есть, спирт. Почему с вредом для здоровья, о котором я скажу ниже, его получали вместе с перекисью водорода, причем в очень похожих друг на друга банках, которым эти сволочи на погрузке тут же крышки с бирками поменяли, чтоб потом то шило стибрить и распить, я не знаю.

Но только старпом, старший на борту в отсутствии командира, получив почти сто процентную перекись водорода вместо спирта ректификата, до того был уверен в том продукте, коий ему с ходу поменяли на другой продукт, не менее обжигающий, что сейчас же собрал всех в кают-компании, налил себе стопку, тщательно, со слезой в глазах, разбавил ее водой из особого молочника, после чего со значением произнес: «Чтоб для нас эта влага никогда не кончалась!» — и, запрокинув голову, выпил.

Какое-то время он еще продолжал стоять, что позволило заметить скорость химической реакции, а потом он бессознательно упал, и розовая пена у него из горла пошла, все тарелки затопив.

Старпома головой под кран в буфетной, — но, сперва, все же понюхали: «Как тебе? Это, все-таки, не спирт, по-моему?» — и воткнули ему в глотку шланг и, сгоряча, конечно, сильно кран открыли.

Старпома, от гидравлического удара, развернуло на спасателей, и он на них воду длительное время извергал, как окаменевшая рыба в фонтане. Таким образом, его спасли.

А потом все взялись за тех паршивцев, годков, что всю эту подмену и устроили.

Шила удалось вернуть только половину, и вторую половину искали, угрожая пытками, но до ночи ничего не нашли.

Ночью у матросов мичмана отобрали еще два литра.

А что делают мичманы, отобрав у матросов два литра? Они в два час ночи садятся и празднуют победу.

Но это, если только их в два тридцать, не находят офицеры. Те отбирают у мичманов спирт, отправляют их спать, и... сами накрывают на стол.

Утром корабль не встал. Он вообще не проснулся. И такая ерунда, как «подъем флага», тоже не получилась.

И командира, отсутствующего накануне, никто не встретил, и у трапа никто не стоял, и в рубке никто не был...

Командир, вступил на корабль, а потом он начал по нему, от одиночества, красться, но... везде было пусто.

Только в объятиях ватервейса он нашел одного. Он поднял его за шиворот.

— Что тут случилось! — спросил он у тела.

— Ой, бы-ля! — был ему ответ.

Про крыс

Это просто бедствие какое-то, клянусь, чем хотите.

Две крысы занимались любовью в ГРЩ где-то в 6-м отсеке, то есть, трахались не покладая.

Ну, он и полыхнул, как и предполагалось.

От крыс ничего не осталось. Сгорели они в пламени не только любви, а у нас — огня и дыму — сами понимаете.

Тушили, вспоминая Господа нашего. Командир выпрыгнул из штанов, и потому в центральный он прибежал без них совершенно, после чего все, включая командира, нацепили на себя ИДАшки — индивидуальные наши дыхательные, и дали по всей лодке огнегасительную дрянь из системы ЛОХ.

И они подохли. В смысле, крысы.

Послесловие:

Они-то подохли, но, подыхая, забрались куда подальше, откуда их ничем не достать (сами знаете, как иногда — видно прочный корпус, а до него даже палкой не дотянуться — трубы, кабель-трассы, и прочий шмурдяк). И две недели на корабле была только вахта, в ИПах стояла, и вентиляция сутками работала... Крысы — это что-то...

Они на моей лодочке на подволоке кают-компании по утрам в пятнашки играли. Сидишь в 4 часа, не приходя в сознание, ешь еду и передергивает от их визгов-писков да топотанья... Брррынь — пробежали... Потом — бррррынь — обратно. Мы, как только в Приморье пришли, тут же полыни кяяк набрали, а то блохи... мама моя дорогая, бронзовая... Вот только меня в штурманской они почему-то не трогали.

Женсовет

Женсовет — это орган. И порожден он другим органом в те времена, когда у нас было много органов.

Славные то были времена. Ох, славные! И замполиты вам так скажут. Я тут встречал настоящих замполитов, так они мне сразу сказали все относительно тех времен.

«Ох!», — сказали и даже глаза закатили, потому что невозможно их не закатить. Судите сами: ведь все было для них. И в военторге они столько тырили всякого добра, что я даже не знаю, как те времена по-другому то назвать.

А еще они мне говорили: «Вот, Саня! Вот! Ответь: почему ты нас не любишь», — на что я им, немедленно отвечал, что люблю.

Я вообще люблю все живое и готов целовать взасос всякую божию тварь. Даже если это последняя тварь, и больше у бога ничего не осталось в загашнике.

Так что — люблю! Точно!

Вы, наверное, уже догадались к чему я все это. Правильно!

Это замполиты придумали женсовет.

«А для чего?» — спросите вы.

А для того, что укреплять наш дух. Собственный дух они уже укрепили с помощью военторга, а наш — с помощью женсовета, который сначала через посторонних баб укреплял семью, а уже с ее помощью — дух.

Так, во всяком случае, замысливалось.

И пока все было на бумажке, это никому не мешало, по потом замполит нашего дивного, отдельно стоящего гарнизона, поручил женсовет — это вполне сформировавшееся к тому моменту виртуальное движение — вполне реальной личности: начальнику клуба.

Тот был лейтенантом и звали его Васей.

Замполит называл его: Васек.

«Васек! — сказал он однажды. — Займись женсоветом!»

И Васек занялся. Мало того, он увлекся, повесил у себя в кабинете портреты Клары Цеткин, Ларисы Райснер, Розы Люксембург и, конечно, нашей главной женщины — Надежды Константиновны.

Потом он принялся рожать планы. Как всегда, громадье — планы, инструкции, отчеты, дневники движения.

И еще «итоги работы детских музыкальных школ». Ничего этого в помине не было, но Васек здорово бредил.

Я бы даже сказал: самозабвенно.

А женская общественность даже не подозревала о своем существовании. В результате: служащая Широкова по итогам года заняла четвертое место на флоте. Это служащая и была председателем того женсовета.

Зам вызвал Васька и сказал ему, что он — молодец, и что «так держать!»

И у Васька от такого успеха выросли дополнительные яйца. Теперь он, кроме курсов «кройки и шитья», организовывал курсы «подготовки к материнству» и проводил «рейды по неблагополучным семьям», грибные походы и ягодные переходы по рекам на байдарках.

Все это было в отчете, и зам ему это подписал. Командир тоже подписал, и отчет оказался самым лучшим на флоте, занял первое место, а служащую Широкову в том же приказе наградили ценным подарком.

Но это еще не все: через месяц на базе нашего отдельно стоящего гарнизона должны были состояться сборы женсоветов по передаче опытов.

«А где у нас Широкова?» — спросил, наконец, зам. И тут он услышал, что Широкова водилась когда-то в этих местах, не без того, но теперь она уже лет пять, как отъехала на большую землю.

Зам закрыл лицо ладошками и сидел так минут пять. Потом он пошел к командиру.

Вместе они решили возродить женсовет и за месяц до сборов запастись тем опытом, который затем удастся безболезненно передать.

Собрали баб и объявили им, что, мол, у нас были недостатки, но ничего не стоит на месте, и давайте организуемся, вот, что вас на данный момент не устраивает?

Баб на данный момент не устраивало все: жилье, распределение, потребление и то, что мужики при них матерятся, особенно в замкнутых помещениях.

Моя жена немедленно была выбрана председателем, вместо «служащей Широковой». А вы знаете мою жену. Ее невозможно не знать. Это настоящий танк. Она сквозь стены пройдет и все, что хочешь, возьмет голыми руками.

И начали мы обрастать общественностью, как помолодевшая болонка шерстью. На кухне нашей постоянно происходили совещания, заседания и женское народившееся самосознание билось, как семга в сетке.

Я это не выдерживал. Я сколотил ящик «жалоб и предложений», повесил его и попросил обращаться туда письменно.

Стало легче, но не настолько. Зам это скоро почувствовал. Потому что, то, что он тянул домой с военторга и думал, что бабы ничего не видят, на поверку оказалось полной ерундой: все они видели, и немедленно спросили у него, через образовавшийся орган, сколько у него семей и детей. По их расчетам выходило, что жен у него не меньше десяти, а детей не меньше шестидесяти.

Женское зрение, я вам скажу, это нечто!

Командир это тоже скоро почуял.

Собрали они баб с мужьями в клубе, поскольку им все еще хотелось договориться. И командир стал держать перед ними речь.

А командир наш человек невероятной порядочности, хоть и забывчив, и девичьего смущения в нем достаточно имеется, если дело касается смешанных полов, то есть, если есть и мужчины, и женщины. И потом, он у нас очень образованный человек, если где кроссворд какой-нибудь или чайнворд, или же викторина — всегда он занимал первые места.

Но была у него одна особенность: если он вслух говорил о мужчине, то добавлял «ебеньть», а если о женщине, то «бля».

И вот держит он речь перед нашими бабами, которые пришли навстречу вместе с мужьями. Речь о культуре и о том, что не надо материться в присутствии прекрасного пола, о чем этот пол все время напоминает.

Произнося «мужчина», он говорил «ебеньть», а «женщина» — конечно же, «бля».

В зале начинается движение на стульях, сдавленный смех.

Командир не понимает в чем дело и начинает волноваться и произносить слова тщательней, отчего вместо одного «ебеньть», он говорит два раза «ебеньть», ну, а «бля» он говорит уже три раза.

Бабы от хохота ссали на стулья.

Потом пришел зам и вывел командира под руки — тот по дороге квакал.

Затем он попросил удалиться женщин и полчаса говорил мужикам, что они своих баб, бля, совершенно распустили. Теперь мужики начинают ссать на стулья, и к концу дня, помещение было на удивление как загажено.

Потом приняли волевое решение. За пять литров спирта и коробку дефицита наняли нужных баб, проинструктировали, и они три дня на сборах очень ловко, с песнями и с камланием, изображали женсовет.

А Васек во всем этом не участвовал. Он совсем после этого дела сник, подал рапорт, перешел в стройбат, а там и вовсе уволился и сменил родину — уехал в Швецию, где, по слухам, сменил пол и потом уже, со временем, возглавил шведское движение за женскую эмансипацию.

Вот. А еще говорят, что я замов не люблю.

Подвиг

Акванавт старший мичман Васильев способен на подвиг. Недавно это выяснилось. Несколько дней тому назад в котельной прорвало трубу с горячей водой, а старший мичман Васильев дежурным стоял. Так вот: он бросился бороться за живучесть, закрывая дыру голыми руками и терпя сильнейшую боль от кипятка.

А тут случился другой, молоденький мичман, оказавшийся неизвестно зачем в той же котельной, просто, шлялся вокруг, видимо, и зашел на крик. И вот Васильев, рыча, поворотив свое распаренное, красное лицо, с совершенно разутыми от напряжения глазами, в его сторону, отправляет его за помощью к дежурному по части: «Даааа... вай!»

А вокруг лето, полдень, лепота, расслабление.

Но кипяток жжет Васильева. Просто нещадно жжет — ЫЫЫЫ!!!

Жжет! Нет сил терпеть, а помощи все нет и нет, и тогда Васильев бросает трубу на хер, с криком выбегает на улицу, окропляя дорогу потом и не только, и...

И что он видит? Посланный за помощью молоденький мичман играет с котенком.

Такого вопля давно не слышали у акванавтов.

Васильев гнался за молодым мичманом с возгласом: «Убью, сука!»

Молодого мичмана от смерти спасли только быстрые ноги.

Фикус

У нас мичман Панин по большому в туалет только при сигарете ходил. Входил, садился, закуривал, и только тогда из него на базе дерьмо шло. Иначе никак. Условный рефлекс, отшлифованный годами. Вот в море, под водой, без сигареты — пожалуйста. А на свежем воздухе — ни за что. А тут — перестройка грянула и с сигаретами перебои. Не подвозят вовремя, и мичман Панин у нас три дня не срамши.

Просто погибает человек. «Найдите мне хоть сена», — говорит он всем жалобно. А где мы его найдем? Север, зима — ни травинки. Люди были посланы искать, но вернулись ни с чем. Мы к доктору его отволокли, а он с клизмой не дается и все стонет: «Травы... мне... травы...» — умирает человек.

И вот когда стало совсем невтерпеж, — просто у всего экипажа жопа разрывается от сострадания, — врывает в ротное помещение матрос Хохлов с криком: «Нашел!» — в заброшенной казарме он нашел засохший фикус. Перетирали его листья просто все, для скорости. Потом свернули козью ножку, воткнули скрюченному Панину ее в рот, подожгли, а самого его, дымящегося, под руки волоком в гальюн. Там штаны сдернули, развернули почти совсем без ощущений, усадили орлом и дверь прикрыли.

И тут с помощью жопы он издает рев буйвола, застрявшего в кустах — СРЕТ!!!

Вы знаете, никогда потом этот звук не порождал в экипаже такое количество счастья.

С тех пор фикус у нас постоянно в казарме растет.

На всякий случай.

Случай

У нас есть катер для отвозки курсантов. То есть, практика, мы их откатали, они на берег сошли, потом у них какие-то береговые бдения с переходом в мучения, а мы — несколько офицеров и, стало быть, преподавателей, на некоторое время свободны вместе с командованием катера, что непременно отмечается.

Все напиваются, как последние свиньи.

А утром — строгие и тупые — все собираются у каюты командира, потому что он из дверей должен появиться и определить нашу дальнейшую судьбу.

И он появляется. То есть, открывается дверь и из нее показывается рука, которая, следуя по стенке влево, начинает там шарить — это он графин ищет. Там на стенке, в специальном стакане, прикрученном намертво, стоит графин с водой. Вернее, стоял до вчерашнего дня, а потом мы его на рынду заменили. Она как раз по размеру подошла. И она же медная, гладкая и прохладная, и очень, потому, на графин похожа, если б не одна деталь — у нее горлышка нет. А рука командира шарит именно в поисках этого горлышка. Гладит она бока рынды, и, судя по всему, недоумевает — где же оно. А наши, наблюдая эти муки, комментируют: мол, горлышко должно быть, надо только получше поискать. И рука, следуя этим указаниям, ищет получше, а ее направляют: мол, влево посмотри, а теперь вправо, а что, если бок почесать.

Наконец, появляется совершенно охуевший командир. Он высовывает из дверей голову и смотрит на то, что он уже двадцать минут изо всех сил считает графином.

И, вы знаете, у всех, все-таки, одно высшее образование и несколько средних, но тут, как только увидели его лицо, все осознавшее, так и ломанули по коридору бежать вперемежку, стараясь друг друга на поворотах обойти.

Потому что он бежал сзади, ревел и крушил все этой рындой.

Продолжение

Потом все друг друга простили. Командир опять заснул, а мы собрались рядом, в нарды играть. Имелся у нас один специалист — ни за что не обыграешь. Все это знали, но был там один недотепа — мичман с катера. Решил он с ним сыграть на рев льва. Проигравший, становиться на четвереньки на стол, потом ноги сгибает так, как это делает лев, голову запрокидывает и орет ужасно три раза.

Мичман тут же проиграл, за что он встал на стол, принял позу царя зверей, запрокинул голову и... и прежде, чем он заорал, самые умные уже побежали, потому что в конце рева, те, кто уже отбежал далеко и оглянулся, мог видеть мичмана, который так и не принял человеческую позу, а так львом и скакал по коридору, потому что за ним гнался разбуженный командир, в руках у которого был багор для отпихивания от плавающих бревен в тумане.

Мичман бросился через перила за борт и поплыл, а командир подбежал к перилам и метнул в него багор.

Эпидемиологическая обстановка

— Товарищ комдив! В дивизии сложилась тревожная эпидемиологическая обстановка!

— А что такое?

Витя Прошин — начальник медицинской службы атомного ракетоносца, и по совместительству флагманский врач на сегодня — встал на докладе у комдива, произнес эти слова, и сразу превратился в живое усердие и служебное рвение. И еще у него глаза серые, с проблесками бесстыжести, вылезли на лоб, а челка вспотела.

Дело в том, что старпом Витин — Клавдий Трофимович Прокопец — уже две недели преследовал его на корабле и шел по теплому Витиному следу, проще говоря, гноил его на каждом шагу.

И вот Витя решил оторваться. Оставшись на два дня за флагманского, он организовал на дивизии поголовный посев.

А что такое посев? Посев — это торжество медицинское. Вся дивизия следует в амбулаторию, где снимает штаны, а потом, по команде, наклоняется, и — «Раздвиньте ягодицы!» — раздвигает, после чего им всем в жопу, неожиданно глубоко и, в отдельных случаях, если люди неприятны, и больно, вставляют стеклянную пробирку, ворошат там, после чего, в отдельных случаях, с чмоканьем, вынимают и со словами «Еще одна целочка!» — рисуют в чашке Петри всякие каляки-маляки, потом все это относится в лабораторию, где результат может и удивить.

Витя посеял всех. Кроме родного старпома — Клавдия Трофимовича Прокопца. Тот ловко уклонялся. Витя решил положить этому конец, а заодно и всем этим преследованиям. Он заложил его комдиву.

— На экипаже таком-то (называется собственный экипаж) старпом всячески саботирует мероприятие, чем нарушается документ (номер документа) и создается прецедент (номер прецедента).

— Старпома ко мне, и вы лично возьмете у него мазок (посев)... да, да посев в моем присутствии... есть здесь кто-либо из этого экипажа?

Есть! Дело в том, что на том же докладе вышеупомянутый старпом находился в качестве старшего на экипаже. Краснее помидора, дозревшего на открытом воздухе, а не в ящике, стало лицо Клавдия Трофимовича, когда он поведал высокому собрания кто тут уклоняется, сложно виляя задницей.

— А... так это вы? Очень хорошо. Далеко ходить не будем. Доктор, у вас все с собой, надеюсь? (торопливый кивок и от нетерпения вспотели вески). Чудненько. Старпом, прошу на центр поля.

На Трофимыча страшно было смотреть. Он вышел, заплетаясь в шнурках. Он снимал штаны, расстегнув, зачем-то китель. Он наклонялся так, будто сзади его непременно ждет электродрель. Он по команде «Раздвиньте ягодицы» так их раздвинул, что все желающие могли пронаблюдать неповторимое устройство старпомовской гузки.

А когда в него по локоть залезли, то он сказал: «Ам!»

— Как вы там говорите при этом, доктор? — спросил уже милостиво комдив.

— Мы говорим: «Еще одна целочка!» — сказал Витя Прошин, складывая инструменты, появившиеся у него по волшебному и так же по волшебному исчезнувшие.

— О! — сказал комдив и поднял палец вверх, — Очень правильные слова.

С тех пор Клавдий Трофимович уже больше не ходит за доктором по свежему следу. Бросил.

Письма

Мне присылают письма.

Бывают такие: «Александр! Вы, кажется, любите балет...» — и далее следует история про балет.

Балет Минкуса «Дон Кихот» уже бог знает сколько времени благополучно идет па сцене питерского Мариинского театра. И вся история данного балета на данной сцене распадается на два периода: период «до» и период «после».

Период «до» характеризовался тем, что Дон Кихот и Санчо Панса разъезжали по сцене соответственно на коне и на осле. И конь, и осел были живыми, настоящими, теплыми. Период «после» характеризуется тем, что Дон Кихот и Санчо Панса шляются по сцене пешком. Не славные идальго, а пилигримы какие-то. Куда подевались конь и осел? Сдохли? Сожраны хищниками? Версии таинственного исчезновения со сцены коня и осла плодились, как грибы после дождя. Я же получил сведения о происшедшем от своего родственника, который получил их от другого родственника, который в свою очередь работал осветителем в Мариинском театре. Он утверждает, что все было именно так. Не знаю. За что купил, как говорится.

Итак, душераздирающий случай, поделивший историю спектакля на «до» и «после», произошел, кажется, в 1980 олимпийском году. До того дня на каждое представление «Дон Кихота» из цирка выписывались хорошо выдрессированные, привыкшие к публике конь и осел. Но в тот злосчастный день конь заболел. И администрация театра, совершенно не подумав о последствиях, арендовала коня из какой-то конноспортивной секции. Тоже хорошо вышколенное животное. Мда. Если бы только не одно но. Зверюга оказалась кобылой.

Это обнаружилось только тогда, когда уже звучала увертюра. Что-либо менять было поздно. Вы когда-нибудь пробовали в чем-либо убедить возжелавшего женской ласки осла?

Легче научить таракана танцевать еврейское танго.

В первом же совместном появлении на сцене Дон Кихота и Санчо Пансы осел, почуяв свеженькую кобылку, безумно возбудился. Издав истошный рев, он встал на дыбы, сбросив с себя Санчо. После этого из его подбрюшья принялось вылезать нечто неимоверное по своим размерам и очень непристойное по своему внешнему виду, а потом осел начал забираться сзади на кобылу, которая явно не возражала против того, чтобы произвести на свет мула.

Дон Кихот, учуяв атаку с тыла, проявил чудеса джигитовки и каким-то диким прыжком слетел с седла. Санчо, спинным мозгом осознав, что сейчас произойдет, начал тянуть осла за хвост.

Но проклятый ишак не сдавался. К этому моменту он уже находился в нужном отверстии на теле кобылки и работал с интенсивностью отбойного молотка.

Откуда-то из теплой глубины зала раздался истошный женский визг. Кто-то проорал «Закройте занавес!» Дирижер механически продолжал размахивать руками, не отрывая глаз от творящегося на сцене безумия. Оркестранты развернули головы на 180 градусов и беззастенчиво пялились на сцену.

Музыка издала пару предсмертных тактов и тихо сдохла, сменившись полоумным гоготом, доносившимся из оркестровой ямы. Пожарные, от смеха плача, начали раскатывать по сцене пожарные рукава с целью образумить распоясавшегося осла с помощью воды.

В общем, занавес закрыли только минуты через две. В течение этих двух минут на сцене прославленного Академического Театра имени Кирова наблюдалось следующее: ишак с победным ревом дотрахивает томно прикрывшую глаза кобылу. Санчо Панса тянет ишака за хвост, в результате чего вся сцена смахивает на перетягивание каната. В углу сцены, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, сидит на полу совершенно обезумевший Дон Кихот.

Пожарные, изнемогая от хохота, путаются в шлангах, а из-за кулис доносится вопль режиссера «Скорее, суки!!! Скорее!!!! Убью всех на хуй!!!» Из оркестровой ямы слышен уже даже не смех, а какое-то бульканье. Дирижер, поддавшись всеобщему буйству, приплясывает на своей подставке и откровенно болеет за осла.

Наконец занавес закрывается. Половина зала возмущается, треть (старые девы) лежат в обмороке, остальные требуют открыть занавес, поскольку они, мол, заплатили деньги и имеют право все это досмотреть.

Все. На этом все и закончилось. На следующем представлении Дон Кихот и Санчо ходили пешком. Сколько голов полетело после этого злосчастного дня — неизвестно, да и не важно.

Как говорил потом Ираклий Андроников: «Можно посылать соболезнования цирку. Их лучшее представление прошло в "Mapиинском театре»» ...

А вот еще:

«Саня, посылаю тебе две истории. Авторов, конечно, не знаю, но точно можно сказать, что один из них — баба.

Первая:

Внуки партизан

Есть у нас компания. За последние десять лет часть людей разъехалась по заграницам, но связи не теряем и, что важно, — по-прежнему все ходим в ПОХОДЫ. Как-то собралась Галина приехать в поход из Германии, да не одна — с другом Питером. Народ слегка застремался — кто он, да что он, да поход — дело серьезное, да условия грубые, да ну его европейца гигиеничного. Галина убеждала, что Питер — любитель экстрима, лазит по Азии, грязь в жизни видел. Взяли мы германца. Но искали случай приколоться к нему. В походе шел как все, да и трудно шли — не до приколов. И вот — путь домой. Дополнительный поезд, сортир в говно, опухший проводничок в майке, окна не открываются. В вагоне — в основном турики: «запахи тайги» и мощный жрач (все купили на станции). Вваливается группа: мужики, грязнее нас, в ошметках формы, почерневшие, худые и ОЧЕНЬ ГОЛОДНЫЕ. Но военные — чувствуется иерархия. Выяснилось — солдаты-перегонщики, возвращаются, денег и харчей — йок. Понятно, народ щедро делится. Один Питер в непонятках. Питер, измордованный грязью, — мне (общаемся по-английски):

— А это кто?

Я, сама, не ожидав, вдруг говорю ему:

— А это — внуки партизан.

Опа! И дальше, на голубом глазу, вдохновенно:

— Понимаешь, в войну, ну против Германии, многие партизаны уходили в леса и так далеко, что не знали об окончании войны. Продолжали жить в лесах, диверсии устраивали, девушек из деревень таскали... Дети заводились, они их как солдат воспитывали, женились между собой, с внешним миром не контачили. Видишь, они как бы в военное одеты, но тощие, дикие, грязные. Потихоньку их милиция вылавливала, но там места — ты сам видел... С детства помню — иногда в газетах писали — отыскалось, мол, партизанское семейство. Старики сейчас уж все умерли, а это — молодежь, их внуки-правнуки.

Сидим, смотрим друг на друга. Очумели оба, я — от вранья, он — от невероятной правды. Питер тихо:

— А почему они здесь, в поезде?

Я:

— Их в Москву, на комиссию везут. Опросят там, документы выдадут, вымоют, учиться пошлют.

И, из-за его тихого голоса:

— Это ты верно, громко не говори, у них на немцев рефлекс. Немецкий, английский — им все едино. Вообще лучше молчи, пока они не сойдут.

Ребята наши от восторга давятся, но не ржут. Питер, однако, фишку режет, что что-то не так. Наконец, Коля срывается в тамбур — типа покурить, на самом деле — просмеяться. Команда — за ним. Двери хлопают, регот доносится. Питер в сомненьях, но молча, бочком мимо партизан — тоже в тамбур. Возвращаются все, рожи красные, Питер на меня обижен и со мной не водится. Коля, чтобы нас помирить:

— Ты не обижайся, Лена как лучше хотела... Она... ПУГАТЬ ТЕБЯ НЕ ХОТЕЛА...

Опа... Все смотрят на Колю, тот негромко:

— Это, конечно, не внуки партизан, это — амнистия.

Питер: ?!!

Коля:

— Ну, воры всякие, убийцы, преступники досрочно освободились и из лагерей домой едут.

И тут! Один из солдатиков знал английский! Он все слышал, он решил спасти лицо Питера и честь промасленного мундира. Он подошел к нам, в телогрейке, с куском хлеба в руке и, обращаясь прямо к посеревшему немцу, громко сказал:

— Не беспокойся! Мы - НОРМАЛЬНЫЕ СОЛДАТЫ РЕГУЛЯРНОЙ АРМИИ...

Вторая:

Театр

Дело было на Корабле.

Еще раз: Дело было на Корабле. (Доблестные морские волки и так поймут, о каком военном судне может идти речь на рейде Североморска, а остальным название все равно ничего конкретного не скажет).

Однажды в Североморске проездом появился Театр. Не очень важно, был ли это Театр Ленинского Комсомола или Комсомольского Ленина, или же это был какой-нибудь БХАТ — главное, что театр был очень уважаемый и не менее солидный, чем Корабль.

После единственного представления этот Театр (а точнее, его сливки, пенки и прочая сметана) был приглашен на капитанский банкет. На этот самый Корабль, гордость Северного, можно сказать, флота.

Театр пришел. Уж не знаю, не гордый ли был тот Театр, или просто он проголодался. А, впрочем, и понятно: чего не пойти, не каждый день приглашают на корабль, который в состоянии с легкостью разнести вдребезги-пополам пол-Европы. Как бы то ни было, после благоговейного осмотра серьезного и строгого Корабля, Театр радостно ввалился в кают-компанию, напоминающую зал шикарного ресторана, и стал шумно рассаживаться. Всякая мелкая шушера расположилась за небольшими столиками, а за капитанским столом сидели совсем уже сливки театральных пенок.

Во главе царственно восседал Капитан, являя собой эталон морского порядка. Арктические снега умирали от зависти при виде белизны его форменной сорочки. Штрипками на брюках можно было резать не только суровую океанскую волну, но и корабельную сталь. В глазах застыло прикрытое джентльменской галантностью презрение ко всем сухопутным вообще, и к штатским в частности. От кителя исходило сдержанное сияние. Примадонна Театра не сводила с него глаз, распахнутых на ширину плеч.

Напротив Капитана, с другой стороны стола, сидел старпом. Не столь блистательный, но тоже старающийся есть вилкой и ножом в правильных руках.

А в это время дежурный в тот вечер мичман по заведенному порядку отдавал многочисленной команде Корабля, свободной от вахты, приказание готовиться к ужину. Делалось это просто: в дежурке щелкалось маленьким тумблером и оралось: «Команде приготовиться к ужину!» Мичман, обладавший луженой глоткой, добросовестно проорал и щелкнул тумблером, отключая общекорабельную трансляцию. Но только щелкнул он не столь добросовестно, как проорал, и связь осталась включенной. Не заметив этого, мичманец продолжил, прерванную поданной командой, ленивую беседу с помощником дежурного — обычным срочным морякакой, который рад был послушать опытного морского волка и набраться флотской мудрости.

В тишине рубки Корабля, располагавшейся неизмеримо выше того места, откуда с народом через трансляцию только что пообщался дежурный мичман, вахтенный офицер поморщился, услышав, как отзвучали его, мичманские, иерихонские раскаты. А еще через мгновение он вообще оцепенел, когда вместо тишины услышал продолжение:

— Витек, на этой ебанной посудине, лоханке, проще говоря, только я знаю, что к чему, и кто у нас самая большая блядь...

В обычное время за такое разгильдяйство дежурный просто получил бы положенную порцию взысканий, и все. Но тут была внештатная ситуация. В кают-компании после этого громогласного выступления повисла тишина. И в этой тишине явственно было слышно, как мичманец посвящает Витька во все нюансы внутрикорабельных взаимоотношений, предпочитая высший командный состав и пользуясь при этом интуитивно понятными флотскими терминами. Кто-то из театральной шушеры всхрюкнул. За капитанским столом изо всех сил старались улыбаться только той половиной лица, которую не видел Капитан.

Капитан же какое-то время по инерции сохранял свой Капитанский Взгляд, но штрипки на его брюках поникли и сморщились. Китель с треском перестал сиять. Сорочка потускнела и напоминала цветом вареную туалетную бумагу. Примадонна презрительно оторвала взгляд от Капитана.

Старпом от ужаса забыл наколоть кусок мяса на вилку, вхолостую неоднократно помещал ее в рот и двигал челюстями. Однако через некоторое время до него дошло, что прекратить это позорное безобразие на борту — прямая обязанность старшего помощника.

Сорвавшись с места, он ринулся по бесконечным лестницам в дежурку.

Вахтенный офицер тем временем тоже понял, что происходящее не совсем вяжется с Уставом.

Почти не касаясь ступенек, он чайкой морской слетел вниз и ворвался к мичману с Витьком, которые вскочили и непонимающе уставились на начальство. Тот кулаком вырубил трансляцию и крикнул:

— Ах вы [флотская дрань]!!! После вахты я с вами, [флотская дрань], разберусь, [флотская дрань]!!!

И помчался обратно, поскольку не имел права покидать рубку без уважительной причины. Мичман с морячком Витей, в состоянии полного ступора, остались стоять посреди дежурки.

В это время послышался приближающийся грохот, и в дежурку ввалился запыхавшийся от дальней дороги старпом. Ударив по тумблеру, и тем самым опять включив трансляцию, старпом со звериным оскалом заорал все еще ничего не понимающим дежурным:

— Долбоебы ебанные, клифт мороженый вам всем в задницу!!! У нас, мать, полное судно этих ебанутых и театральных пидарасов, мать, а вы не можете трансляцию на хуй вырубить!!! Я вам, мать, яйца сначала вкрутую сварю, а потом ногой в шпигаты вместо чопов забью!!! Суки!!!

От души наругавшись, старпом с чувством выполненного долга пошел назад и совершенно остолбенел, увидев обращенные к нему мрачные лица «ебанутых и театральных пидарасов». И его прошиб холодный пот до дрожи в коленках, когда он увидел, как Капитан, играя желваками на скулах и не сводя со старпома пылающего взора, медленно завязывает нож морским узлом...

Шизофрения

Я в Северодвинске тополя увидел. Не то, чтобы я их никогда не видел раньше, просто север и вдруг тополя. Я привык, что на севере береза не выше колена.

Пришли мы на захоронение летом, и сразу солнце, деревья высокие — есть от чего обалдеть. Я минут пять стоял рядом со светофором, смотрел, как он работает, и улыбался. А люди шли на автобус и тоже улыбались. Наверное, у меня был глупый вид.

Все это происходило в 1985 году. Мы тогда из последней автономки прибыли и сразу закрутилось — в Северодвинск, лодку пилим на иголки.

Вот пришли и сразу отпустило, будто никаких автономок никогда и не было.

У меня их двенадцать. В те времена — обычное число. Я видел тех, кто за тоже время отходил двадцать пять, — совершенно ненормальные люди. Помню одного боцмана. Во-первых, он в тридцать восемь лет был похож на дедушку, во-вторых, при разговоре моргал и плечами дергал, в-третьих, говорил, чтоб я не обращал на это внимания.

Здорово мы тогда ходили. В году по две автономки — это сто восемьдесят суток, потом — два контрольных выхода — еще двадцать, и так, по мелочи, раза три по десять. Итого — двести тридцать ходовых. А некоторые успевали сделать три автономки за год — это за триста.

И так — почти десять лет.

Полный мрак.

А на коротких выходах режимы рваные — вверх, вниз — без сна. А если сразу после автономки в море выгонят, то народ, как глотнет свежего воздуха, так и вырубился. Рваные режимы самые тяжелые.

Хуже всего центральному посту, штурману — тот вообще на одних нервах, да на молодости — суток пять может не спать. Просто некогда спать.

Но чуть зазевался, и сон тебя поймал — тогда спишь где угодно.

И, главное, никак не проснуться. Голова мотается, ты знаешь, что надо открыть глаза, говоришь себе: «Сейчас же открыть глаза!» — и ни в какую. Устал бороться — опять выключился.

Однажды на таком выходе я вхожу в центральный, а они все спят: спит старпом в командирском кресле, спит боцман на рулях, механик — на «каштане», спит оператор БИП — боевого информационного поста, и все вахтенные.

В автономке ты привык к одному воздуху, а здесь — другой. Свежий. И кислороду больше. У нас в походе редко выше девятнадцати процентов, а на воздухе — двадцать один. Укладывает в момент.

Сходил после автономки пару раз в поселок чапающей походкой, поваландался на пирсе парочку дней, вышел опять в море — готово. Мертвый. Не разбудить.

А если вы интересуетесь, почему у нас после похода такая походка, так мы вам расскажем, что это от ослабления связок. Связки голени, голеностопа, слабеют, потому что в походе, как не ходи, все равно в сутки проходишь только восемьсот метров.

Хорошо, если на берегу нога в ботинке не подвернется. А если подвернется, то распухнет — ботинок будешь резать.

А еще болят кости ног. Отвыкли ходить.

В Северодвинске я сразу пошел в библиотеку, в читальный зал. Я там читал сказки Андерсена. На меня смотрели, как на дурака.

После меня вошли два лейтенанта и попросили подшивку журналов «Вокруг света». Молодые, смеются.

А еще я читал Ахматову. Все, что нашел. Жадно.

С нами в последнюю автономку ходил прикомандированный доктор. Звали его Женя. Сокращенно, доктор «Же». Просто у нас своего доктора давно не было.

Сначала у нас был Демидов сорока двух лет, но в автономке у него случился инфаркт. Командир упросил его потерпеть до берега.

Это была наша первая автономка, и командиру важно было ее не сорвать досрочным возвращением — у него наклевывалась академия.

А положено же как? Положено доложить, что на борту больной, для чего надо всплыть, дать радио, а это потеря скрытности, срыв боевой задачи.

Вот Демидов и терпел.

После него много побывало у нас докторов. Все со своими тараканами: кто-то пьяница, кто-то просто дурак.

А дали молодого врача — он пошел и на чердаке в Мурманске повесился. Месяц искали.

Потом замкомандира дивизии, на вопрос командира о прикомандировании на поход доктора, неизменно отвечал: «Нечего было своего вешать».

Это он так шутил.

Когда появился Женя, или «доктор «Же», мы все хором подумали, что еще один чудик.

Но Женя был славный. Хороший парень, трудяга. В любое время — примет, перевяжет.

У нас же матросы сонные на вахту бредут, а на лодке штырей всюду торчит — видимо-невидимо.

Ну, и бодались. Потом вся башка в крови.

А Женя зашивает. Я бы этих конструкторов об каждый такой выступ головой лично бы бил. До крови. Есть у меня такая мечта.

Мы с Женей любили болтать. Он, оказывается, тему диссертации себе присмотрел, и уже по ней работает.

Название — самое безобидное. Что-то такое: «Соотношение труда и отдыха».

На первый взгляд — чушь.

Я ему тогда так и сказал, а он на меня посмотрел внимательно и начал рассказывать. Вот его рассказ, вкратце.

«В земных сутках — двадцать четыре часа. Давно это повелось. Примерно, несколько миллионов лет, может больше, и все живое на Земле привыкло к двадцати четырехчасовому циклу. Где бы не было земное существо — в космосе, на земле, в воздухе, под землей, под водой — у него внутри биологические часы. Двадцать четыре часа.

Например, на орбите, у космонавтов солнце всходит и заходит каждые сорок пять минут. И была мысль сделать им восемнадцать часов работы, а двенадцать — сна. Не получилось. Не захотел организм.

Организм хочет, чтоб ты уложился в двадцать четыре часа.

Если у тебя вахта четыре часа, а потом, через восемь часов, еще четыре часа, организм решает, что у тебя двенадцатичасовой рабочий день, и он начинает перестраиваться. Он начинает ломать свои собственные часы — все летит к черту. Нервная система дает сбои. Отсюда: депрессии, нервные срывы и прочие радости.

Организм хочет двадцать четыре часа. То есть, ты заступаешь на вахту один раз в сутки и это будет не четыре, а шесть часов. У тебя должна быть не трех, а четырехсменка. И спать ты должен не два раза по четыре, и не сперва шесть, а потом два, а восемь часов подряд. А если не получается, то сокращайте плавание. Два месяца — это предел.

Американцы плавают так: шестьдесят суток, потом пришли, семьдесят пять суток — отпуск с санаторием за государственный счет с семьями под наблюдением врачей — потом двадцать суток на то, чтоб вспомнить в учебном центре, что ты подводник и опять в море на шестьдесят.

Как плавают наши, ты знаешь. Двести двадцать-сорок-шестьдесят суток ходовых в году, а подряд может быть сто-сто двадцать, а отдых может быть в следующем году.

Человек, получается, самый надежный на лодке болт. Не обращал внимания на лица людей после автономки? Правда, кажется, что они не в себе?»

Правда. У нас в сорок лет можно выглядеть на пятьдесят, а в сорок пять быть уже покойником. И все это время быть «не в себе».

«Через шестьдесят суток плавания на английском торговом флоте любой считается недееспособным. Его подпись на банковских документах должна быть удостоверена еще кем-то. И это закреплено законом. А у нас что закреплено законом?»

У нас? Если у нас подводники ходят по двести с лишним в году, и это, получается, законно, то надводники могут укатить на четырнадцать месяцев. А про рыбаков мне рассказывали, что «путина» у них может продолжаться целый год, а потом человек выходит на верхнюю палубу с чемоданами, говорит всем: ну, я пошел домой, и падает в винты. Много таких было случаев.

Как-то на моем веку создали лодку-катамаран, «Акулу», здоровенную дуру. На ней оборудовали комнату отдыха, сауну, бассейн, и на этом простом основании решили им сделать автономку в сто двадцать суток.

В поход пошли медики. Они брали кровь на анализ у всего экипажа. Они выяснили, что на сто двадцатые сутки кровь подводника меняет свой состав. «Акулам» оставили девяносто суток автономости.

«У американцев отдых после автономки должен превышать время, проведенное в автономке, а у нас «полное восстановление» наступает через двадцать суток, которые можно провести «при части» — дивно, не правда ли?

А ты знаешь, что я меряю температуру моряков сразу после сна и в первый час после заступления на ночную вахту? Она еще час после заступления держится на уровне тридцать пять градусов: человек, стоя на вахте, еще час спит. У него спит сердце, желудок, голова — он весь спит. Как же он несет вахту, если не помнит, что он делает?

Но это моряки, матросы срочной службы, молодежь. Он отслужил три года и домой.

А офицеры и мичманы? Через несколько лет такой службы, температура тела все время находится на уровне тридцать шесть градусов. Не тридцать шесть и шесть, а тридцать шесть. О чем это говорит? Организм включил самосохранение. Он понял, что его убивают и включил режим, при котором он может выжить.

Что потом? В конечном итоге, человек не отвечает за свои действия. Это можно назвать «шизофреническими явлениями» или я это еще называю «наведенной шизофренией». Она проходит, но потом.

Вспомни, были ли случаи странного поведения в автономке?»

Были. Мне рассказывали, что у соседей в походе случилось вот что: в конце похода торпедисты запросили у командира «добро» на проворачивание машинки ТПУ (торпедопогрузочного устройства). Он разрешил. Через некоторое время акустики доложили: странный звук. Лодка начала искать источник звука, отворачивала, прослушивала кормовые углы, потом нашли — звук из первого отсека: эти орлы сидели и ножовкой по металлу отпиливали кусок ТПУ — им показалось, что она большая.

«Да. Человеку кажется, что все он делает правильно».

А сколько раз при пожаре вместо огнегасителя (система ЛОХ) в горящий отсек давали ВВД — воздух высокого давления? Кучу раз. Причем, дается ЛОХ из центрального старшиной команды трюмных, а это человек грамотный и он до последнего уверен, что дал не ВВД, а ЛОХ. А там клапаны разные. Даже по внешнему виду.

«Человек не отличает явь от сна».

Точно. Один раз в середине автономии ночью в центральном появился штурман в шинели, в ботинках, шапке, застегнутый на все пуговицы. На вопрос старпома: куда это он, тот сказал, смутившись: «Домой. Прошу разрешения наверх».

А «верх» закрыт. Мы под водой. Глубина сто метров. Атлантика.

Старпом на полном серьезе сказал: «Не разрешаю!» — и штурман пошел переодеваться.

А сколько раз путали день и ночь? А сколько раз во сне действовал, как в отсеке?

«Природу человека нельзя насиловать безнаказанно. Наказание — аварии, катастрофы, смерть. Если у летчика его жизнь зависит от состояния его машины и от его личного состояния, то жизнь подводника и всего корабля зависит еще и от того, в каком состоянии находится каждый вахтенный в каждом отсеке. А через шестьдесят суток плавания он не отвечает за свои действия».

Это правда. Стоит очередь в курилку и на моих глазах матросик от безделья отключает, а затем включает показывающий прибор глубиномера. Спроси его: что он делает, и он ответит: ничего. А оставил он этот прибор обесточенным, и автоматика отработает: лодка будет или всплывать, или погружаться. И причину не скоро найдешь.

И после автономки я встречал ребят: замедленные, делают массу ненужных движений, не сразу отвечают на вопросы — вот такие дела.

На флоте все нормальные люди, но до капитана третьего ранга. Потом умные уходят, остальные растут до капитана второго ранга, дальше все повторяется: умные уходят...

Господи! Хорошо, что это вовремя кончилось, и я вовремя очутился в Северодвинске, где удивлялся светофорам и жадно читал Ахматову.

А потом я ушел.

Сперва из Северодвинска, потом — с флота.

Доктор Женя, а ты теперь где?

МИХАИЛ КРЮКОВ

Родился в 57 году прошлого века.

После окончания радиофакультета авиационно-технологического института работал в оборонной промышленности.

Проявлял нездоровый интерес к поведению создаваемой военной техники в войсках.

В расплату за любопытство пришлось надеть погоны и дослужиться до подполковничьего звания.

Ныне — на преподавательской работе. Несколько раз менял цвет формы с зеленой на синюю и обратно.

Увлечение описаниями забавных случаев из военной жизни, привело к созданию сайта «Истории Кадета Биглера», которым и заправляет по сей день.

100 ИСТОРИЙ КАДЕТА БИГЛЕРА

1. Наполеон Бонапарт и презервативы

Дело было в Сухуми на турбазе Минобороны как раз в тот период, когда борьба за трезвый образ жизни вступила в решительную фазу, т.е. в России ничего крепче кефира уже купить было нельзя. А там! На территории турбазы была шашлычная, где подавали холодное пиво! Без очереди!! Молодежи этого не понять... В общем, личный состав отдыхающих большую часть времени проводил в шашлычной. Некоторые, по-моему, так до конца путевки и не узнали, где море... Уезжали они довольные, без копейки денег, с характерной синевой на лице, которую называли «лунным загаром». Нужно помнить, что на обратную дорогу мудрое Минобороны выдавало воинское требование, которое невозможно было пропить. Но это так, для колорита.

Сидели мы как-то в шашлычной в легком подпитии, быстро перезнакомились, оказалось, что все присутствующие представляли, так сказать, разные рода оружия, но были отпетыми технарями. А один представился военным психологом, специалистом по психоанализу(!). Ну, тут процесс пошел! Военную психологию тут же назвали буржуазной лженаукой, продажной девкой империализма, до кучи вспомнили вейсманистов-морганистов. Психолог оказался парнем без признаков чувства юмора и потребовал дать ему тему для психоанализа с целью установления причин любых, самых сложных, но обязательно эротических ассоциаций. И вдруг один пехотный майор оказал:

— А вот, объясни-ка, почему у меня Наполеон Бонапарт ассоциируется с презервативами?!

Психоаналитик тяжело задумался, долго массировал руками лобные доли мозга, чесал в затылке, кряхтел, наконец, поднял лапки:

— Не знаю!

Отсмеявшись, мы похвалили пехотинца за хорошую шутку.

— Какая, на хуй, шутка! Нас, курсантов, в училище гоняли на съемки какого-то фильма про наполеоновские войны, кажется, «Ватерлоо». Я изображал убитого пушкаря, меня переодели и положили головой вниз на лафет пушки; когда стали снимать, оператор увидел у меня на руке часы и чуть не убил. Но дело не в этом. Для имитации взрывов пиротехники набивали какую-то смесь в презервативы, а затем поджигали фитили.

Никогда не забуду поле брани, усеянное «трупами» русских и французов, а также чудовищно растянутыми, изодранными изделиями №2...

2. Фары веером

Едем на учения. Выгрузились из эшелона и пылим на точку, где должны развернуться. А поскольку в те годы (начало 80-х) в войну играли по серьезному, выгрузили нас ночью и ехали мы с маскировочными щитками на фарах, то есть, что фары есть, что их нет — практически без разницы.

Колонну возглавляли мы с ротным, сидючи в радиолокаторе на гусеничной тяге. Это здоровенная машина на шасси от танка, но по размерам значительно больше танка и массой в 42 тонны.

И вот едем, прапорщик, как положено, дергает рычаги управления, топчет педали и при этом сильно напоминает мартышку (кто видел, как управляют гусеничными машинами старого образца — тот поймет), а мы с ротным боремся со сном.

И вдруг, сквозь сон наблюдаем, что навстречу нам мчится абориген на ЗИЛ-130 с дальним светом. Прапор сигналит, мол, уступи дорогу. А надо сказать, что звуковой сигнал у нашей гусеничной дурищи совсем несолидный, как у «копейки». Абориген не реагирует. Расстояние начинает угрожающе сокращаться, причем за себя мы не волнуемся, поскольку машина бронированная, но у нас вперед выступает сложенная на крыше антенна, которую запросто можно помять. Можно, конечно, резко затормозить, на гусеничной машине это не проблема, но тогда в нас сзади воткнется КРАЗ с высотомером и — далее везде до конца колонны.

Спать уже не хочется, а хочется поймать зиловского водилу и побить ему лицо. И вот тогда ротный проявляет революционную смекалку — и отдает команду «Включить габариты!» Я щелкаю тумблером, загораются подфарники и маленькие лампочки на крыше рубки.

Эффект был мгновенным и сильным. Увидев, на каком расстоянии у нас расположены подфарники, абориген принял единственно правильное решение — вывернув руль и переехав через канаву, ускакал на картофельное поле.

Думаю, о своем решении он не пожалел, когда мимо него прогрохотал наш локатор и другие не менее кошмарные самоходные механизмы радиолокационной группы...

3. Что сказал «чайник»

Начало 80-х. Авиационный гарнизон в Кубинке. Полком тогда командовал полковник, ну, скажем, Заславский, превосходный летчик, хороший командир, но из тех, что запрети ему матом ругаться — будет с подчиненными объясняться жестами, но неприличными.

И вот идет построение, командиру представляются свежеприбывшие двухгодичники. Выходит из строя одни такой воин, вихляющей походкой подходит к командиру и что-то докладывает. Что — мы не слышим. Зато рядом с командиром находится стойка с микрофоном и вот на весь плац разносится:

— Вы что, товарищ лейтенант, нормальное военное училище закончили или какой-нибудь институт пизданутый?! Встать в строй!

Несчастный чайник поворачивается и вдруг с ужасом понимает, что забыл, из какого места строя он вышел! Кругом люди в одинаковой одежде и с незнакомыми лицами...

Тогда чайник начинает движение строго вперед, отталкивает командира эскадрильи и встает на его место.

В строю начинается придушенное веселье и вдруг из динамиков:

— Нет! На хуй!!! С глаз долой! Во вторую шеренгу! Пиджак! Поставлю к стенке! И говном!!! Из пулемета!!!

4. Приехали!

Эту историю мне рассказал сослуживец, который в ней собственно и участвовал. В одном из авиационных гарнизонов на Дальнем Востоке шли полеты на Су-24.

На посадку заходил последний борт и тут налетел снежный заряд. Видимость — ноль, летчик ошибается и сажает самолет не в начале полосы, а в середине, в результате чего он, как говорят в авиации, выкатился, то есть уехал за пределы ВПП.

Видя это, руководитель полетов (РП) и дежурный инженер сели в УАЗик и поехали искать пропажу.

В торце полосы устанавливается аэродромное тормозное устройство (АТУ), похожее на большую волейбольную сетку. Обычно она лежит, но в аварийных ситуациях специально обученный солдат ее поднимает электрической лебедкой и самолет останавливается.

Подъехали. Из будки выскакивает солдат.

— Здравия желаю!

— Здесь самолет не проезжал?

— Никак нет!

— А ты не спал?

— Никак нет!

Тогда РП со вздохом берет солдата за руку, ведет на полосу и показывает следы самолета на свежем снегу.

Но самое веселое началось, когда прослушали бортовой магнитофон «сушки». Последние две фразы экипажа после того, самолет остановился и рассеялся снег:

Штурман: — Командир, где это мы?

Командир: — Пиздец, выключайся, вроде приехали...

5. Спирт — имя существительное

Провожу учебный сбор со студентами в авиационном полку.

Решив проверить, чем они занимаются в ТЭЧ (технико-эксплуатационная часть, место, где ремонтируют самолеты), отправляюсь туда. Вдруг замечаю, что один студент внимательно изучает фюзеляж самолета, что для моих воинов совершенно нехарактерно. Приглядевшись, замечаю, что его заинтересовал лючок, на котором написано «Слив спирта». Уже интересно.

Скубэнт, между тем, развивает бешенную активность — приволок откуда-то инструменты, банку и другого любителя халявы.

Начинают отвинчивать. Винтов много, отвинчиваются туго, но когда студенты боялись трудностей, если можно употребить?!

Отвинтили, сняли крышку, заглядывают внутрь. Естественно, ни х#я не находят. Тут на сцене появляюсь я и противным лекторским тоном объясняю, что спирт для охлаждения радиоприцела используется только в бомбардировщиках, а это разведчик, и если бы они на занятиях не спали, то сразу бы их отличили. А поскольку дурная голова рукам покоя не дает, то их ближайшая задача — поставить на место лючок.

Ставили они его на место в два раза дольше...

6. Летит, орел наш!

В середине 80-х мне довелось быть в служебной командировке в одной среднеазиатской республике. Поскольку старший нашей группы был при больших чинах и звездах, местные товарищи в рамках культурной программы предложили нам поохотиться на джейранов. На джейранов — так на джейранов.

Для этой цели нам выделили гражданский Ан-2 («кукурузник») с гражданским же экипажем, причем командиру на вид было лет 20, а второму пилоту («праваку» на авиационном жаргоне), по-моему, и того меньше. И еще с нами увязался местный особист.

Когда я увидел, сколько водки грузят на борт, то понял, что до джейранов дело, скорее всего, не дойдет. Так оно и вышло, но это и хорошо, т. к., во-первых, охотников среди нас не нашлось, а, во-вторых, ружья все равно забыли на аэродроме.

Сели у мелкого теплого озера, а надо сказать, что местность там ровная, как доска, солончаки, поэтому взлетать и садиться можно практически где угодно. Ну, разложили закуску, разлили водочку, и процесс пошел.

Пригласили к столу и экипаж, причем самый предусмотрительный из нас поинтересовался у командира, как он насчет водки. Тот гордо сказал, что практически не пьет, а если пьет, то не пьянеет.

Ну, ладно. К вечеру, когда пришло время лететь обратно, выяснилось, что все, в принципе, во вменяемом состоянии, за исключением кого? Правильно! Летчика и особиста.

Ну, особиста просто затащили в самолет, чтобы не мешал, а с летчиком возникла проблема. Пьян он был настолько, что реагировал только на простейшие раздражители — на свет, тепло, холод...

Поняв, что дело плохо, обратились к праваку, но тот сказал, что «может только по прямой, а взлет и посадка — это к командиру».

Ирония ситуации заключалась в том, что мы прекрасно знали, как самолет устроен и что нужно сделать, чтобы он полетел, т. к. были авиационными инженерами, но практического опыта пилотирования не было ни у кого.

Делать нечего, взялись за командира.

После длительных и неаппетитных процедур он стал хоть как-то реагировать на окружающий мир, занесли страдальца в кабину, завелись, взлетели, поехали!

Дальше — уже легче. Разобрались с курсом, распределили между собой приборы, правак исправно тянет по прямой.

Все бы хорошо, но на командира периодически нападали приступы тошноты, и он сразу же судорожно начинал тянуть штурвал на себя, «Рус фанер» задирал нос и с воем лез в зенит. Приходилось отнимать штурвал и выравнивать самолет по горизонту. Так и летели.

Зачем-то я вышел в салон и увидел особиста, о котором все забыли. Он сидел в хвосте, раскачиваясь и обнимая санитарное ведро. Между приступами рвоты он все время повторял два каких-то слова. Подойдя ближе, я их разобрал:

— Ебаные летчики!

7. Крутой экстрим

Перевели в нашу контору дослуживать одного офицера, которого списали с летной работы. Причина списания была по-своему уникальна.

Оказывается, до нас он служил в одном летном училище, где пилотировал Ан-2. С этого Ан-2 курсанты выполняли учебные прыжки с парашютом. А поскольку наш герой любил пощекотать себе нервы, то делал он следующее. Выбросив курсантов, передавал управление праваку, а потом прыгал и сам.

Все было шито-крыто, но вот однажды после очередного прыжка, погасив купол, он увидел рядом начальника училища. Проводив глазами улетавший Ан-2, начальник задал вошедший в историю вопрос:

— А там кто остался?

8. Наука побеждать

Эту историю рассказал мой коллега-отставник, так что за точность не ручаюсь, но уж очень колоритно...

Начало 60-х годов, идут крупные учения.

Весна, кругом лужи, грязь, на полигоне на просохшем бугорке перед картой стоит группа генералов.

Офицер-информатор, как положено, возит по карте указкой и тут же показывает, как обстоит дело на местности. Все внимательно слушают, только один старенький генерал-майор, пригревшись на солнышке, вроде бы дремлет. И тут офицер-информатор объявляет:

— А сейчас по условному противнику нанесут удар штурмовики!

Генерал мгновенно просыпается, проталкивается к карте и задает вопрос:

— Куда, сынок?

Информатор показывает на карте.

— Когда?

— Да минуты через две, уже взлетели...

Тут генерал снимает фуражку и, кряхтя, лезет под стоящий рядом БТР. Все вежливо отводят глаза, дескать, на старости лет у деда поехала крыша.

И тут налетают штурмовики. Серия взрывов, дым, рев движков.

Когда дым рассеивается, вся группа плотно заляпана весенней грязью.

Изобретательно матерясь, генералы начинают щепочками очищать мундиры и тут из-под БТР вылезает абсолютно чистый дедок, надевает фуражку и с суворовской хитрецой произносит:

— Я этих ебаных штурмовиков еще с войны помню! Хрен, когда на цель точно выйдут!!!

9. Пост сдал — пост принял!

Эта история произошла с моим приятелем, тогда капитаном, а ныне — подполковником.

Как-то, совершенно неожиданно, ровно в 5.50 утра объявили учебную тревогу.

Володя, будучи инженером эскадрильи, примчался в автопарк и оседлал эскадрильскую машину, чтобы ехать на стоянку. Но проблема состояла в том, что стоянки еще были под охраной, то есть по ним бродили часовые с боевым оружием.

Собирая по дороге полусонных-полупохмельных техников, эскадрильский зилок поехал на аэродром.

По дороге встретили караульную машину, и начкар жестом показал, что давай, мол, на стоянку, я на пост позвонил, проблем не будет. Ладно.

Приехали на точку, Володя выскочил из кабины — и к ангарам. Технота еще выбирается из кузова.

Навстречу часовой, мягко говоря, нерусский. Володя бежит. Вдруг часовой снимает автомат с плеча и — ба-бах в воздух!

Приятель мой, естественно, сразу падает на живот, потому что какую чучу отчубучит воин аллаха в следующий момент, не знает даже Аллах.

По закону подлости упал он точно в лужу и начал помаленьку ощущать себя описавшимся младенцем. Но поскольку лицом вниз лежать все-таки страшно, Володя потихоньку поворачивает голову и видит следующую картину.

Солдат невозмутимо вешает автомат на плечо, отстегивает клапан шинели, достает какую-то бумажку и по складам громко читает:

— Стой! Кто идет?

Услышав это, Володя уронил голову на асфальт и бился в конвульсиях до приезда караулки.

Начкар, услышав выстрел, примчался на стоянку, увидел лежащего навзничь офицера, сопоставил увиденное с боевыми свойствами своего часового и принял единственно правильное решение: мощным ударом справа в челюсть снес воина, так сказать, с шахматной доски вместе с автоматом.

— Пост сдал!

— Пост принял!

10. Кто сказал «Мяу»?

Место действия: одна из военных академий.

Время действия: перед ноябрьским парадом.

Действие: шла подготовка к ноябрьскому параду, в котором должны были принять участие не только слушатели, но и преподаватели. Зная уровень строевой подготовки в ВВС, командование приняло решение для повышения строевой подтянутости преподавателей привлечь пехотинца, на авиационном жаргоне — «красного».

Сказано — сделано. Для проведения строевых занятий прибыл полковник из комендатуры, весь исхлестанный ремнями, и взялся за дело. А надо сказать, что преподаватели там были уже при званиях, в основном кандидаты, но попадались и доктора наук, поэтому к строевым занятиям они относились с равнодушной добросовестностью. В перерывах между занятиями беседовали на свои узкоспециальные темы, полностью игнорируя красного. Его это, естественно, заело, и тогда под конец занятий он решил потренировать личный состав прохождению с песней.

Подается соответствующая команда, коробка начинает движение, но — молча. Причина очень простая: никто не знал, что петь, поскольку до этого ни у кого таких бредовых идей не возникало — гонять по плацу с песней преподавателей на радость слушателям и курсантам.

Но пехотинец почуял саботаж, остановил строй и запустил его заново. Эффект тот же, но в строю кто-то отчетливо произнес:

— Ну ты и мудак!..

Полкан снова останавливает строй и начинает вычислять, кто произнес крамольные слова. Вдруг, в строю он замечает полковника с кривой ухмылкой на устах и задает ему вопрос:

— Это вы сказали, товарищ полковник?

— Никак нет, я подумал!

11. Как слово наше отзовется

При чтении лекций я уже давно избегаю произносить слово «член»... Фраза «введем в рассмотрение новый член» способна сорвать лекцию. И это, между прочим, на 4-м курсе.

Большие проблемы возникают с классификацией антенн. При словах «антенны делятся на вибраторные...» аудитория настораживается, а при словах «и на вибраторно-щелевые» впадает в буйный восторг. Причем, по моим наблюдениям, больше радуются не бойцы, а бойцицы.

Раньше я для экономии времени на перемене рисовал на доске в аудитории диаграмму направленности зеркальной антенны (для нерадистов — очень сильно похоже на конец с яйцами, так, как его рисуют на стенах в подъездах), а сейчас перестал, т. к. кто-то обязательно добавлял рисунку натуралистические подробности.

А вчера коллега вернулся с занятий в слезах. Оказывается, он во время лекции задумался (бывает!) и выдал:

— Средства аварийного покидания самолета предназначены для спасения членов экипажа. После того, как он осмыслил сказанное, пришлось объявлять перерыв...

12. Паучок Ананси и вороны

Идет построение полка. Перед строем что-то блажит замполит, отличающийся редкостной глупостью и фантастическим косноязычием, и имеющий фамилию Дурнев (вот честно, не вру!). Над плацом с карканьем носится стая ворон, как бы аккомпанируя замполиту.

Передо мной стоит начальник КП полка, толстенький, с коротенькими ручками и ножками и очень суетливый, за что получил кличку «Паучок Ананси». Ему скучно.

Поскольку на плацу смотреть не на что, «Ананси» начинает разглядывать ворон и вдруг дергает за рукав шинели стоящего рядом руководителя полетов:

— Слышь, Степапыч, завидую я воронам!

— ?!

— Не, в натуре, ты глянь, их тут штук 150, и хоть бы две столкнулись! А тут, как пару (т.е. два самолета) в зону выведешь, обязательно, блин, опасное сближение!

13. Что немцу смерть...

Дело было на зимних учениях. Проходили они на одном из полигонов в заволжских степях. А надо сказать, что на этот полигон на учения ездили не только наши, но и весь Варшавский договор, т.к. в своих странах развернуться им было особенно негде: то снаряд за границу улетит, то летчик зазевается, а Европа уже и закончилась и летит он уже над морем... Ездили и другие иностранцы.

Ну вот. Ночь. Холодно — градусов 25, да еще с ветром. Иду проверять своих воинов. Рядом с позицией моих локаторов развернулись то ли венгры, то ли болгары — ночью видно плохо, и ходит часовой. Часовому выдали (наверное, наши пожалели) классический тулуп, но все равно бойцу очень холодно.

Рядом стоит мой высотомер. Сделан он на шасси Краз-255, причем вся аппаратура ламповая, а передатчик очень мощный. Оператор сидит внутри той же будки и ему всегда жарко.

Так вот, подхожу ближе и вижу: выключается качание антенны, из машины выскакивает оператор, здоровенный хохол, по фамилии, кстати, Мадера, на котором из одежды бриджи и шапка, а из обуви тапочки.

Он справляет нужду на колесо, затем зачерпывает чистого снега и начинает с довольным рычанием растираться. Затем отряхивается и лезет в кабину.

Включается качание.

Жалко, что в темноте я не видел выражения лица часового...

14. Петроглифы

Я, конечно, понимаю, что надписи на стенах подъездов читать нехорошо, но вот сегодня встретил маленький шедевр:

Выше: «Ося и Киса были здесь»

Ниже (другим почерком): «Обе дуры!»

15. Куба — любовь моя

Стою в очереди в академической столовой. Передо мной два кубинца. Разговаривают довольно громко, причем по-русски:

— Вот ты, все-таки, русский язык еще плохо знаешь!

— Это почему?

— Ну вот, скажи, как по-русски одним словом называется веселая компания, собравшаяся для совместного употребления спиртных напитков?

Второй кубинец задумался, напрягся и я. Предмет я, вроде бы, знаю, описывать его могу долго и вдохновенно, но, чтобы вот так, одним словом...

Не дождавшись ответа, первый кубинец громко и торжественно, с ударением на последнем «и» произнес:

— ПиздобратИя!

Офицер, стоявший впереди, уронил поднос.

16. Хлорка, чмо и генерал

Лет 5 или 6 назад мне пришлось руководить учебным сбором студентов одного московского института. Студенты, в общем, были как студенты — кто-то получше, кто-то похуже. Но один запал мне в душу — это была ходячая предпосылка к летному происшествию, с ним все время что-то случалось, и времени на него я тратил больше, чем на всех остальных вместе. Все шло к большому залету. Так и вышло.

Кто-то из солдат посоветовал моему воину постирать х/б с хлоркой, она выцветет, и он будет выглядеть как «дед».

Сказано — сделано. Только с хлоркой он переборщил, и в результате получилось, как будто в х/б стреляли картечью.

Увидев результаты стирки, старшина сказал:

— Уебище ты лесное! Будешь, козел, ходить в этой шкуре весь месяц!

И вот это чмо заступило дневальным по роте. В этот же день в полк прилетел зам. командующего воздушной армией, который захотел ознакомиться с бытом студентов. Мне пришлось его сопровождать, причем с нами увязалась куча штабных.

И вот, заходим в казарму, славный воин в лохмотьях, но при повязке, сидит на табурете и читает книгу. Увидев генерала, он закрыл книжку, встал и тихим интеллигентным голосом произнес:

— Здравия желаю...

— Генерал (надуваясь злобой): Это кто?!

— Я (горько): Это — студент.

— Генерал (задумчиво): А — а — а...

Видимо, увиденное полностью отвечало представлениям генерала о студентах, потому что больше вопросов ко мне у него не было.

Вскоре он улетел.

17. Высший пилотаж

Как-то раз, по большому блату меня устроили шить форму (китель и брюки) к очень хорошему и дорогому портному. Портной оказался пожилым евреем с классической внешностью. После того, как все необходимые замеры были сделаны, портной посмотрел на меня поверх очков и с неподражаемым акцентом спросил:

— Молодой человек, вы с какой стороны носите яйца?

18. Критерий курицы

Рассказал коллега. Читая лекцию о принципах наведения зенитных ракет, он обычно в качестве примера приводит собаку и волка. Дело в том, что собака за дичью бежит по ее следу, а волк — наперерез. После этого он переходит к описанию критерия Гурвица (кому интересно — этот критерий описывает устойчивость колебательных систем).

И вот экзамен. Берет билет барышня, готовится, начинает отвечать и в ходе ответа упоминает критерий КУРИЦЫ!

Обалдевший преподаватель переспрашивает:

— Критерий кого?!

— Курицы...

— А может, Гурвица?

— Ну, я не знаю... У вас там волки, собаки какие-то... Я думала, и курица есть...

19. Образное мышление

Как — то перед Днем Победы руководство решило пригласить в нашу контору ветерана — летчика-истребителя. В назначенное время ветеран прибыл. Им оказался невысокий сухощавый старичок, пиджак которого был густо увешан БОЕВЫМИ орденами.

Однако перед аудиторией ветеран выступать стеснялся. Тогда мы зазвали его к себе на кафедру и, грешным делом, налили ему 100 грамм.

Старец неожиданно лихо употребил стакан, содрогнулся и заявил, что к встрече с народом готов.

Для встречи выбрали большую аудиторию амфитеатром человек на 150. В первом ряду расположился личный состав кафедры политической истории, в основном, дамы, достигшие пенсионного возраста еще тогда, когда их кафедра называлась «История КПСС».

Все пошло как по маслу. Ветерану задавали заранее подготовленные вопросы, он что-то отвечал, завкафедрой политистории в полудреме привычно вежливо улыбалась и вдруг кто-то задал внеплановый вопрос:

— Скажите, а «Мессершмитт» трудно сбить?

Ветеран на секунду прикрыл глаза, как бы обращаясь в прошлое, затем оглядел орлиным взором аудиторию и отчеканил:

— Вот что я вам скажу, сынки. «Мессер» завалить — это все равно, что тигрицу в жопу выебать! А я их три сбил!!!

20. Зеленый вождь и пол-литра

Отдыхал я как-то на турбазе в Тракае (это в Литве, тогда еще — Советской). Ну, и посетило нас с приятелем желание распить бутылку.

Поскольку мы были на отдыхе, пить решили на природе. Но так как процесс этот все-таки интимный, нужно было найти место. И тут я заметил нечто, плотно обсаженное высокими кустами. Решили, что это место для влюбленных с лавочкой. То, что надо. Оказалось, однако, что кусты посажены без просвета, то есть тропинки внутрь нет. Тут уже стало совсем любопытно. Полезли внутрь.

Я пробирался первым и, когда продрался через кусты, чуть не выронил бутылку, потому что нос к носу столкнулся с Лениным. С памятником Ленину.

Вождь был примерно полутора метров роста и зеленого цвета. Почему скульптор остановился на таком росте, осталось тайной, может, это была комнатная модель. Что же касается цвета, мы выдвинули такую гипотезу.

Аккуратные прибалты каждый год к началу туристического сезона подкрашивали памятник и спохватились только тогда, когда черты лица и детали одежды полностью исчезли — где у статуи лицо, можно было понять только по носкам ботинок.

Увидев плоды рук своих, администрация ужаснулась. О том, чтобы снести памятник Ленину, нечего было и думать, оставлять в таком виде — еще хуже. Тогда его решили покрасить в маскировочный цвет и обсадить кустами.

Затея удалась, если бы не два русских туриста, у которых любовь к спиртному сочеталась с любознательностью...

Через пару дней тайна перестала быть тайной — туристы протоптали в кустах колонный путь — ведь каждому советскому человеку интересно было увидеть зеленого вождя ростом в полтора метра.

21. Опасные связи

Кабель тянется по грязи,

А за ним начальник связи...

(фольклор)

Давным-давно, в далекой галактике...

Ну, шучу, шучу! В 1983 г. в авиационном гарнизоне дежурил я на точке.

Полетов в тот день не было, и я вечером отправился в гости на ЗКП (защищенный командный пункт) полка. Оперативным дежурным был капитан Антонов. Поужинали, сели смотреть телевизор. А надо сказать, в зале управления телевизоров штук 10 — обзор рулежек, полос и пр. Ну, а мы переключили их на ТВ и устроили домашний кинотеатр. Правда, тяжело одновременно на 10 аппаратах программы переключать или звук регулировать: дистанционными в те годы у нас были только взрыватели — так для этого бойцы есть...

И вот, время к полуночи, звонит телефон. Громкая связь включена, поэтому слышно отлично:

— Антонов, сука, еб твою мать!

Ага, это, значит, командир полка...

— Почему у командира телефон не работает?!!

— Так точно! Щас! Мы! Мигом!

Трубка брошена. Антонов бледнеет. Дело в том, что он ждал назначения в Германию, жена потихоньку продавала мебель, и ссориться с командованием ему было никак нельзя.

И тут до Антонова потихоньку дошло, что он забыл спросить, какой телефон у командира не работает: московский, прямой, спецсвязи и пр. Делать нечего, надо звонить.

Антонов снимает трубку:

— Товарищ командир, капитан Антонов, у вас какой телефон не работает, прямой или...?

— Кривой, сука, кривой, еб твою мать!!!

Трубка брошена.

По лицу Антонова идут цвета побежалости, как по перекаленному железу. И тут он принимает единственно правильное решение: переложить ответственность на подчиненного. Антонов звонит дежурному по батальону связи.

Добросовестно пересказав ему все, что услышал от командира, он добавил еще и от себя в порядке компенсации за моральный ущерб. Вникнув в суть проблемы, дежурный отвечает:

— Так точно! Щас! Мы! Мигом!

Напряжение спадает, можно идти спать, но я чувствую, что цирк не закончен.

И точно. Уже в первом часу опять звонок. Сплошной поток мата, разбираю только:

— Завтра ко мне в штаб! За пиздюлями!

На Антонова жалко смотреть. Выяснилось следующее.

Дежурный по батальону связи тоже решил переложить ответственность — на телефониста. Для этого он в казарме разбудил первого попавшегося. Им на беду оказался узбек, который и в дневное время понимал далеко не все русские слова, а уж спросонья... Тем не менее, уяснив, что нужно куда-то идти, несчастный узбек взял катушку телефонного кабеля и поплелся исполнять приказ.

Поплутав по ночному гарнизону, он, наконец, нашел нужный дом, нужную квартиру и позвонил.

И вот они встретились. Заспанный командир полка в трусах и заспанный узбек с катушкой телефонки...

О чем ночью говорил командир полка с узбеком, а утром с Антоновым я не знаю, но в Германию Антонов все-таки поехал.

22. Как мы строили гараж

В теперь уже отдаленные советские времена мы вели битву за урожай. С кем была эта битва и кто в ней победил, теперь уже сказать сложно... Но поскольку слово «битва» у наших вождей прочно ассоциировалось со словом «армия», то ей, армии, эту битву и поручили.

Сражался за урожай и я.

Когда я убывал на продовольственный фронт во главе взвода, замполит напутственно сказал:

— Поедешь в колхоз-миллионер!

Смысл его слов дошел до меня уже в колхозе: колхоз был должен государству 5 миллионов советских (!) рублей. Помню, также, что у них сгорело 2 трактора на силосной яме (вместе с силосом, естественно) и местный комсомолец после тяжелого запоя решил постричься в монахи.

Нам поручили достраивать гараж для сельхозтехники.

Каркас уже стоял, нужно было выкладывать кирпичные стены. Решили начать с фасада, так как в нем нужно было делать ворота, и работы было меньше. Чертежей не было никаких, поэтому делали «от балды».

Каждый день на стройку приходил какой-то мужичок в костюме, сапогах и кепке (местный национальный прикид). Посидит, молча покурит и уйдет. Кстати, у них и дети так одевались: чуть мальчик подрастет — ему тут же покупают костюм, сапоги и кепочку...

И вот, выложили мы проем для ворот, сверху нужно класть бетонную балку. Крана нет. Тогда сколотили деревянный пандус и, как рабы в Древнем Египте, затащили балку на стену на веревках. Тяжело и страшно — сорвется балка — всех передавит, как крыс. Устали, сорвали голоса от мата, пошли отдыхать.

На следующее утро опять заявляется мужичок, подходит к нам и говорит:

— Вы, это, значить, мужики, ворота низкие сделали, комбайн-то не пройдет.

— А ты кто?

— Зав. гаражом.

— А какого ж ты хуя раньше молчал?!

— Так я в отпуске был...

23. За что?

Была в Советской Армии такая штука — суд чести.

Однажды мне пришлось участвовать в рассмотрении дела прапорщика по кличке «Курсант Фаза», который в день получения зарплаты поколотил жену. (Кличку эту он получил после просмотра фильма «Щит и меч», так как отвечал в части за изделие «Фаза», но это к делу не относится).

Курсант Фаза был очень тихим, вежливым человеком с золотыми руками — на таких, собственно, армия и держалась, но, как водится, был горьким пьяницей. Зная это, командир разрешил курсантскую зарплату получать его жене, что она с удовольствием и делала. То, что Курсант Фаза пьет, знали все, но, чтобы драться...

И вот, идет суд.

В ленкомнате собрались офицеры, несчастный прапор стоит у трибуны, повесив голову.

Командир:

— Юрьич, объясни нам, как же ты смог ударить женщину?!

Курсант Фаза:

— Товарищ командир, товарищи офицеры, ну поймите, в доме ни грамма спиртного, а она хрустальную вазу купила!!!

24. По Фрейду

Читаю исторический роман, Древняя Русь, князья, усобицы — все, как положено.

Закончилась фраза в правой нижней части разворота страниц. От следующей фразы на странице уместилось только первое слово. И это слово — Минет.

Так, думаю. Надо же, женатый человек, а какие ошибки допускаю, прямо по Фрейду. Перечитал — минет остался. Сходил на кухню, выпил пива, взял книгу — минет на месте.

И тут мне стало дико любопытно. Кто и кому в Древней Руси, по мысли автора, делал минет?! Из женских персонажей там, вроде, только княгиня Ольга... Остальные варианты я решил не рассматривать.

Перевернул страницу, читаю: «Минет еще не один десяток лет...»

25. Трах!

Был у меня приятель по имени Вова, здоровенный мужик, под два метра ростом, соответствующая масса, борода веником. И этот Вова активно косил от армии и поэтому частенько лежал в больницах, якобы на обследованиях.

И вот, при очередной отлежке, он склонил к близости дежурную медсестру. Возник вопрос — где? Сестра предложила клизменную, но Вова сказал, что заниматься таким возвышенным делом в клизменной ниже его мужского достоинства. Согласились на процедурку.

Улеглись на жесткую койку, покрытую рыжей клеенкой, и тут Вова почувствовал, что ему нужно ногами во что-то упереться. Нащупал, уперся и... потерял сознание.

Очнулся он от хихиканья партнерши. Выяснилось следующее. Вова ногой задел стеклянный шкаф со всякой медицинской утварью, который на него и упал, причем на шкафу стояла круглая железная банка с ватой, которая, собственно, Вову и отключила.

Уяснив ситуацию, стали думать, что делать.

Выяснилось, что, а) встать Вова не может — стеклянный шкаф упадет на пол и со страшным звоном разобьется; б) медсестра из-под 100 кг Вовы вылезти не может. Решили ждать санитарку.

Через 5 минут Вове стало скучно, и он решил завершить начатое, раз уж поза позволяет. Однако содержимое шкафа при этом начало ритмично позвякивать, а медсестра уже не смеялась, а как-то повизгивала, что, согласитесь, не способствует.

Наконец, пришла санитарка.

Увидев поле брани, она сползла вдоль дверного косяка и стала хватать ртом воздух. Вова стал опасаться, что бабку сейчас обнимет Кондратий, и, в довершение ко всему, они заполучат еще и покойника.

Однако, обошлось. Но радоваться было рано — бабка не могла поднять шкаф! Железные ножки скользили по кафелю. Гадко хихикая, санитарка заявила, что пойдет за подмогой. Вова про себя понадеялся, что это будет не главный врач...

В общем, остаток ночи они собирали иголки, ампулы и прочую дребедень, раскатившуюся по всей комнате. Вот что бывает, когда недостаточное внимание уделяют инженерному обеспечению боевых действий.

26. Мне отмщение...

Дело происходило в начале перестройки, когда подписаться на хороший журнал или газету было очень сложно. В нашей конторе был офицер, который отвечал за подписку. Каждый год он собирал деньги и ехал в соответствующую военную организацию выбивать «Огонек», «Аргументы и факты» и прочий дефицит.

Каждый год на него орали, почему у нас мало подписываются на «Красную Звезду», «Красный воин», «Знаменосец» и прочий хлам.

Наконец, коллеге это надоело, и он решил отомстить.

После очередного склочного выговора он за свои кровные подписался на «Красный воин» па адрес нашей конторы, но — на узбекском языке! Надо сказать, что «Красный воин» был (была? — воин, вроде «он», газета — «она», черт его знает, как правильно) газетой Московского военного круга и выходил на куче языков, разве что только не на иврите.

В редакции на коллегу посмотрели, как на придурка, но деньги взяли. Полгода мы ждали, и вот час мщения настал.

В первых числах января коллега позвонил в редакцию и с холодной вежливостью поинтересовался, почему солдаты его части не получают любимую газету (надо сказать, что у нас в конторе ниже майора отродясь никто не служил). В редакции удивились. Найдя подписную квитанцию, удивились еще больше.

Выяснилось, что в Московском округе на «Красный воин» на узбекском подписался только ОДИН человек. Ну, вы понимаете.

Предложили присылать газету на русском. Коллега объяснил, что его подчиненные слабо владеют русским языком и хотят читать любимую газету на узбекском, а непонятное поведение редакции подрывает партийно-политическую работу.

При словах «партийно-политическая работа» в редакции заметались. Они поняли всю глубину пропасти, в которую рухнули.

Мы наслаждались. Каждый звонок в редакцию «Красного воина» был для нас праздником. Текст разговора заранее продумывался, сочинялись мнимые жалобы в различные ужасные организации, типа комитета партийного контроля при ЦК...

Издавать газету в одном экземпляре в редакции, конечно, не могли, поэтому в разговоре с нами пытались откупиться дефицитным «Огоньком» и «Иностранной литературой». Правда, в связи с ходом перестройки все эти «Знаменосцы», «Воины» и прочая ахинея рухнули в тартарары. Кончился и наш розыгрыш.

27. Мы едем-едем

Дело было еще в советское время. Доверили мне сопровождать в капитальный ремонт локатор. Локатор этот весил 42 тонны, и представлял собой бронированную гусеничную машину. Везти его нужно было с одной подмосковной станции на другую по железной дороге. От исходного пункта до Москвы было 1,5 часа на электричке, а от Москвы до конечного — 2,5 часа.

Станцию погрузили на платформу, к ней прицепили теплушку для караула. Из удобств в теплушке была дыра в полу и печка-буржуйка. Туалет действовал, в принципе, безотказно, но, как всегда на железной дороге — только во время движения. Печка страшно чадила — дело было зимой — и к концу поездки мы были похожи на плохо загримированных негров. Продуктов нам дали на 3 дня, а ехали мы... угадайте, сколько? — неделю! Жрать хотелось смертельно, но по дороге купить было ничего невозможно, так как эшелон все время останавливался в каких-то диких местах. Кроме того, проклятущую станцию нужно было охранять — секретная! Поэтому при каждой остановке пара бойцов выскакивала из теплушки и начинала охранять железную дурищу. Украсть ее могло разве что НЛО, времена были, что называется, библейские, о террористах никто и не слышал. Поэтому, больше всего я боялся, что у меня отстанет солдат, да еще с автоматом. Никто заранее не мог сказать, когда эшелон остановится, сколько простоит и когда поедет. Это была, так сказать, вещь в себе, абсолютно таинственная и непознаваемая.

К концу пятого дня я поймал себя на мысли, что статья за мародерство, в общем-то, слишком суровая...

Наконец, мы приехали, и пошел процесс сдачи. На каждую утраченную запчасть у нас был заготовлен акт на списание, заверенный подписями, печатями и пр. Но нас постигла фетяска с... ломом. На броне по замыслу разработчиков должен крепиться лом. Черт его знает, зачем. У нас его и не было. Но был акт на списание. Не тут-то было! Приемщик с сатанинской ухмылкой показал приказ Министра обороны, в котором говорилось, что поскольку ломы не изнашиваются, списанию они не подлежат!!! Ну кто ж мог знать, что министр так бережет народную копейку?

Я решил «включить дурака» и спросил приемщика, что делать. Тот предложил отвезти станцию обратно, доукомплектовать и снова привезти к нему. От этой идеи мне стало плохо и пришлось обменять лом на спирт.

И вот, бронированная дура, наконец, сдана, теперь представьте картину: тихая дачная станция, вдруг на нее вваливается орава мужиков с недельной щетиной, закопченные, в ватниках без знаков различия (в ВВС на техническом обмундировании никаких знаков различия нет), с автоматами (чехлов нам не нашли), бросает оружие и вещмешки на пол буфета и начинает ЖРАТЬ!

Как нас тогда не арестовали, не пойму и по сей день...

28. Впечатлительный

Как-то раз мы с коллегой оказались в командировке в Бобруйске. В гостинице вместе с нами проживал майор Коля, ну, скажем, Воробьев. Был он хорошим, спокойным парнем, но с одной странностью. Ему все время хотелось, по его выражению, «взбляднуть», но он боялся.

После долгих расспросов выяснилось, что в прошлой командировке Коля-таки взбляднул, причем «намотал на винт» триппер. Поскольку командировка его заканчивалась, Коле пришлось по поводу неплановых изменений в организме объясняться с женой. Больше всего Колю убивало то, что триппер он схлопотал на учительнице. По его понятиям, педагоги и триппер в принципе несовместны, ну, как гений и злодейство.

Когда маски, так сказать, были сорваны, наш план созрел.

Под каким-то предлогом мы выманили Колю в ресторан, подпоили и сдали на руки официантке, которая была, во-первых, в курсе нашего плана, а, во-вторых, просто не прочь.

Утром Коля заявился в гостиницу, сияя улыбкой. И тут его взгляд натолкнулся на плакат, который мы заранее выпросили у начмеда. Плакат был большим, цветным и носил название «Венерические болезни и их проявления». После изучения этого плаката у любого нормального мужика половое чувство пропадало минимум на полчаса. Но не у Коли! Осмотрев мужские и женские половые органы, изглоданные вензаболеваниями, Коля побледнел. Он повернулся к нам и дрожащим голосом спросил:

— А что же делать?

Мы были готовы к этому вопросу и поэтому немедленно ответили:

— Надо спровоцировать!

Коля умчался за водкой. Три дня мы пьянствовали, причем Коля вовсе перестал ходить на службу. Целыми днями он сидел на койке, завернувшись в одеяло и тупо глядя в пространство. Мой коллега считал, что Коля таким образом выращивает триппер. Мы, придя со службы, развлекали его, пересказывая содержание соответствующих брошюр, которыми мы тоже запаслись у начмеда.

Утром четвертого дня мы проснулись от истошного крика:

— Мужики! У меня! Все! Нормально!

На что мой коллега недовольно пробормотал:

— Ну чего ты орешь... у сифилиса вон инкубационный период — месяц... Спи пока!

29. Хинди — русси...

В одном авиационном военном училище был курсовой офицер, «по имени... мнэ-э... ну, в конце концов, неважно. Скажем, мнэ-э... Полуэкт». Так вот, этот Полуэкт имел привычку проверять степень опьянения возвращающихся из увольнения курсантов следующим способом. Отловив очередную жертву за КПП, он требовал:

— Ну-ка, скажи: «Джавахарлал»!

Тот, кто не мог произнести искомое слово с первого раза, считался пьяным.

И вот, однажды он заметил приближающегося к КПП курсанта, у которого явно отказал автомат стабилизации.

Торжествующий Полуэкт подозвал курсанта и потребовал:

— Ну-ка, скажи: «Джавахарлал»!

Курсант качнулся, мутно глянул на курсового и ответил:

— Неру!

30. Песец и Гориллыч

Дослуживал у нас в конторе списанный летчик по кличке Гориллыч. Большую часть службы Гориллыч провел в эскадрилье, основным назначением которой была доставка генералов всех мастей по гарнизонам с инспекционными проверками. Летал, кстати, Гориллыч отменно. Но это к делу не относится.

Как-то Гориллычу сказали, что нужно везти очередного генерала в Тикси.

Услышав такую новость, хозяйственный Гориллыч начал расспрашивать коллег, чем можно разжиться в Тикси. Ему сказали, что в Тикси можно дешево купить хороший мех, песца, например, и недорого. Подробно объяснили, как отличить хорошо выделанную шкурку от плохой, сколько платить и прочее.

— А где же мне найти этих торговцев мехом, дело-то запрещенное?

— Да ты не волнуйся, они увидят нового человека в форме и сами подойдут! Ты, главное, выделку меха проверяй!

Полетели. Сдав на руки встречающих ценный груз, Гориллыч опечатал свой пепелац и отправился на поиски меха.

Только он вышел за КПП, как к нему подошла чукчанка или эвенкийка, уж не знаю, кто там живет, неопределенного возраста — не поймешь, 20 ей или 50 — и крепко поддатая.

— Эй, летчик, песец надо?

— Конечно, надо! А сколько?

— Две бутылки!

Подивившись таким демпинговым ценам, Гориллыч тут же купил 2 бутылки водки и вручил аборигенке.

— Пошли!

Свернув с дороги, они зашли за какой-то ангар, женщина огляделась по сторонам, нагнулась и задрала кухлянку:

— На песец!

— Тьфу!!!

31. Ну, ты скажешь! Ну, ты спросишь!

Свидетелем или участником описанной ниже истории я не был, но слышал ее от нескольких человек, так что судите сами...

Дело было в бомбардировочном полку, расквартированном на Украине, еще в советское время. На вооружении полка стояли самолеты, обладавшие одним интересным свойством. Если при посадке остаток топлива был меньше, скажем, 1 тонны, то после окончания пробега самолет заваливался на хвост — из-за особенностей центровки. Поэтому во время полетов остаток топлива контролировали очень тщательно.

И вот, идут полеты. Руководитель посадки (РП) управляет очередностью посадки — у кого остаток меньше, садится первым, у кого побольше — загоняют в зону ожидания. Каждый подходящий борт называет свой номер и остаток топлива.

Вдруг — в эфире звучит чужой номер.

РП (на автомате): — Доложите остаток!

Чужой (с удивлением): — Полтонны...

На КП возникает нехорошая тишина. Все понимают, что для бомбера, турбины которого жрут керосин, как бегемот веники, полтонны — это «на одну затяжку».

РП: — Доложите положение шасси!

Чужой (весело): — Шасси не убираются и не выпускаются!

Начинается аврал. Срочно расчищается коридор, медики и пожарные прыгают по тачанкам и несутся к предполагаемому месту катастрофы. Напряженное ожидание.

И вдруг — над полосой показывается «кукурузник» Ан-2 с раскоряченным шасси, которое убрать можно только отпилив, а емкость топливных баков никогда не была больше 700 кг. Этот урод перепутал аэродромы и, уж заодно, решил пошутить.

Говорят, что после посадки экипаж кукурузника ловили всем расчетом боевого управления.

32. Чего мы носим ...

Приехал я как-то по делам в полк дальней авиации и там был свидетелем следующего случая.

Нужно сказать, что полк этот предназначался для работы по надводным целям, т.е. по кораблям вероятного противника, поэтому обмундирование летчиков было не совсем обычным. В частности, они вместо обычных куртки и брюк надевали штаны особого покроя, который в народе назывался «ползунки». К штанине же пристегивалась резиновая лодка, которая после аварийного покидания самолета автоматически надувалась...

И вот, идут полеты. Внезапно при подходе к аэродрому у одного самолета загорелся сигнал «Пожар в двигателе». Оценив ситуацию, командир приказывает штурману и командиру огневых установок (КОУ) от греха прыгать, что они и выполнили.

КОУ выпрыгнул и сел нормально, а у штурмана случилась неудача.

Выяснилось, что он в полете спустил лямки штанов с плеч, чтобы не жали, а когда поступила команда «Покинуть борт!», в суматохе забыл их поправить. В строгом соответствии с законами физики, штаны со штурмана слетели. Но не совсем. Совсем им слететь не дали шнурованные ботинки.

Так они и летели: сначала надутая лодка, потом штаны, потом штурман, потом парашют...

Находившийся на аэродроме люд получил громадное эстетическое наслаждение. Разошлись только во мнениях: одни считали это новой фигурой высшего пилотажа, а другие — экстремальным стриптизом.

33. Молекула по-капитански

В 80-е годы в авиационных частях образовалась прослойка «пятнадцатилетних капитанов». Это про них сложили стишок:

Там, где Китай граничит с Казахстаном,

Пятнадцать лет служил он капитаном...

Но под дембель капитанам хотелось стать майорами, а образования не было! Для получения вожделенной звезды нужно было сдать экстерном экзамены за курс военного училища. Но это легче сказать, чем сделать! Специалистами они были по преимуществу грамотными, но всякие синусы-косинусы забыли напрочь.

Тогда командир приказал организовать для них ликбез. Вечером эти капитаны, кряхтя, собирались в доме офицеров и им читали лекции офицеры, кто пограмотнее, а иногда приходили учителя из местной школы.

И вот, однажды, урок вела молодая очень привлекательная учительница химии. Объясняла она строение вещества. Вдруг поднимает руку капитан-тыловик с прической типа «лесное озеро»:

— Что ты мне все: «атом», «молекула», «электрон»... Не понимаю я! Ты мне их покажи, может, тогда я и пойму...

— Как же я вам их покажу? Они же маленькие... Их даже в микроскоп не увидишь... Садитесь!

Капитан, усаживаясь на свое место, довольно отчетливо пробурчал:

— Молекула, молекула... Вдуть бы тебе!

34. Трофимов и «Анти-Дюринг»

Бывают офицеры, которых солдаты не любят. То ли из-за их (офицеров) скверного характера, то ли из-за должности, то ли еще почему. А если так — жди беды. Или анекдота.

Служил такой воин и у нас. Капитан Трофимов был человеком вздорным, придирчивым и малограмотным, а еще он был горьким пьяницей и заочно учился в военном училище (извините за тавтологию).

Каждое утро имела место процедура, которую мы называли «Завтрак аристократа». Трофимов приносил с собой на точку флакон одеколона и бутерброд с килькой в томате, которую вся армия дружно называла «красной рыбой». Одеколон выливался в специальную кружку, после чего Трофимов ее одним махом опрокидывал, крякал, утирал слезы, довольно произносил: «Душисто!» и приступал к несению обязанностей службы.

Как я уже говорил, Трофимов заочно учился. Ему присылали задания, а он их выполнял. На самом деле выполняли их за него, конечно, солдаты. В те годы в ВВС призывали только лучших, поэтому с «неграми» у Трофимова проблем не было.

И вот, однажды, Трофимову нужно было написать контрольную по «Анти-Дюрингу». Как всегда, был найден боец, контрольную написали, отправили и забыли. Боец скоропостижно дембельнулся. И вдруг — Трофимова вызывают в штаб. Причем — сразу в штаб дивизии.

Пошел. Зашел в кабинет к нач. политотдела, представился и тут его начали ебать. Да как! Когда пороховой дым слегка рассеялся, до Трофимова вдруг дошло, что ебут его не за пьянку, не за боевую готовность, а за... дюрингианство! На столе у начпо лежала исчерканная красным карандашом контрольная, которая вернулась из училища.

Обалдевший Трофимов начал что-то бормотать в свое оправдание и тут пришла очередь удивляться начпо, так как Трофимов думал, что Дюринг — это разновидность дюрита... Когда, так сказать, вскрыли прикуп, последовало поистине иезуитское наказание.

Начпо приказал Трофимову самому (!) прочитать и законспектировать «Анти-Дюринга», а конспект принести сначала ему на проверку.

По вечерам, проходя мимо канцелярии узла АСУ, все желающие слышали тоскливый мат. Это Трофимов конспектировал «Анти-Дюринга»...

35. Опасный дефект

Эту историю рассказал мой бывший начальник, сейчас полковник в отставке, а тогда — капитан.

В те годы (60-е) в армии еще дослуживали боевые генералы Великой Отечественной. Обладали они зачастую весьма крутым нравом и были чужды многих условностей.

И вот, в часть, где служил мой начальник, с инспекцией нагрянул такой генерал. Разведка доложила, что генерал строг и в плохом настроении может доставить подчиненным массу неприятностей. Однако — любит выпить и после первого стакана сразу добреет. Все было ясно, однако, проблема заключалась в том, как тактически грамотно предложить этот стакан генералу. После некоторых раздумий решение было найдено. Стакан с водкой сумели пристроить в нишу плоскости крыла истребителя Миг-17, куда убирается стойка шасси, а сверху положили бутерброд.

И вот, грозный генерал прибыл в часть и следует по стоянке, вся свита — за ним. Вдруг из-под крыла вылезает техник и подходит к генералу.

— Товарищ генерал-майор авиации! Разрешите обратиться!

— Ну, обращайся...

— У нас на Миг-17 обнаружен дефект шасси, не можем решить, можно с таким дефектом летать или нельзя. Вы не могли бы взглянуть?

Генералу никуда лезть, конечно, неохота, но затронута его профессиональная репутация! Он отдает папаху кому-то из офицеров, кряхтя, нагибается и лезет под самолет. Все столпились вокруг истребителя и, затаив дыхание, следят за редким зрелищем. В тишине слышно только, как хрустит снежок под генеральскими бурками... Вдруг из-под самолета доносится характерный булькающий звук и довольное рычание. Появляется, вытирая губы, генерал, надевает папаху и, найдя взглядом техника, отчеканивает:

— С таким дефектом летать — можно!

После чего убывает со стоянки.

36. Когда я ем...

Как-то в наш гарнизон нелегкая занесла ЧВС. Нет, не Черномырдина, конечно, а члена военного совета, главного политрабочего округа. ЧВС-ы в армии существуют со времен Великой Отечественной, а может, появились и раньше — не знаю точно. А с Черномырдиным, по-моему, вышла путаница. Кто-то пошутил, что Черномырдин вроде замполита при Ельцине — ЧВС — ну, так и пошло.

Так вот, этот наш ЧВС в приступе дурного демократизма решил отобедать в солдатской столовой. В то время как раз переделали солдатские столовые на манер обычных столовых самообслуживания. Каждый берет поднос и набирает с прилавка заранее разложенные блюда. Так же поступил и ЧВС. Взял себе обед и уселся за стол. Остальные этот подвиг повторить не решились, стали у стены и наблюдали, как шеф борется с солдатской пайкой. Я, как дежурный по части, присутствовал в столовой по обязанности. И вот, ЧВС доедает первое, наклоняет миску, заглядывает в нее и начинает стремительно менять цвет лица: красный—синий—зеленый, красный, синий, зеленый... Ну, думаю, таракан там на дне, или, не приведи Господь, мышь дохлая...

Тут у ЧВС прорезался голос, и он поднял страшный крик. Налетела орда штабных, начали успокаивать страдальца, утерли, как говорится, слезы, сопли и повлекли из столовой.

Я под шумок подошел к столу и заглянул в тарелку. На дне чем-то острым было нацарапано: «Ищи, сука, мясо!»

37. Ему виднее...

Существует весьма обширная категория военачальников, стиль работы которых заключается в разносах подчиненных. По делу они давно ничего ни спросить, ни посоветовать не могут в силу обширного скудоумия, а вот хамства — хоть отбавляй.

И вот такой генерал с какого-то дуба свалился к нам в полк. Идет по стоянке и на весь аэродром гонит, сам того не подозревая, по Салтыкову-Щедрину:

— Разорю! Не потерплю!

И дальше уже от себя:

— У вас, товарищи офицеры, в полку бардак! Затхлость на два пальца! Устроили тут, понимаешь, цирк!

И вдруг, из-под самолета неожиданно вылез зачуханный техник, и нос к носу столкнулся с генералом. Оторопевший генерал отшатнулся и, вновь набирая обороты:

— А ты еще кто такой?!

— А я, товарищ генерал, клоун в этом цирке!

38. Любовь к Ангине

В Советское время почему-то считалось, что 2 года воздержания солдату только на пользу. Солдаты с этим тезисом были, естественно, не согласны и постоянно искали (и находили!) способы потешить беса. В каждом более или менее крупном гарнизоне были свои маркитантки, которых сложившийся порядок вещей совершенно устраивал: озабоченные солдаты были весьма снисходительны к их несовершенствам...

Наиболее известной из дам такого сорта в нашем гарнизоне была мороженщица, которую бойцы ласково звали «Тетя Ангина». Была она страховидна, многодетна и мужа не имела. Каждое утро она вытаскивала ящик с мороженым на аллею неподалеку от штаба нашей части, сверху ставился хрипатый магнитофон «Весна» и процесс пошел... Тут же вокруг нее начинали виться сексуально озабоченные воины и, наконец, очередной счастливец увлекал добычу в ближайшие кусты. Далеко от ящика Ангина отходить боялась, так как секс сексом, но и мороженое запросто могут спереть... Периодически трахунов ловили, так как Ангина имела обыкновение любить в полный голос, и тогда замполит на совещании с возмущением говорил о «развратных действиях полового характера, совершаемых в непосредственной близости от штаба части и — страшно сказать! — рядом с памятником Ленину».

Однажды, когда командиру в очередной раз доложили о поимке на Ангине бойца вверенной ему части, терпение его лопнуло, и он решил принять меры.

И вот — построение части.

Начальник штаба:

— Равняйсь! Смирно! Равнение налево!

Командир:

— Здравствуйте товарищи!

Мы:

— Здравия желаем, товарищ полковник!

Командир:

— Рядовой Пупкин! (это тот, кого патрули сняли с Ангины) Выйти из строя! Товарищи офицеры и прапорщики, товарищи сержанты и старшины! От имени командования части и от себя лично поздравляю рядового Пупкина со вступлением в законный брак с гражданкой Ангиной (называет ее фамилию)! Начальник штаба!

— Я!

— Оформить рядовому Пупкину отпуск для вступления в брак!

— Есть!

Цирковое представление было прервано по техническим причинам: рядовой Пупкин упал в обморок...

39. Что такое «не везет»

Было в нашем гарнизоне такое хитрое подразделение — РПК — рота почетного караула. В то (советское) время к нам часто приезжали иностранные делегации на шоппинг, так, десяток-другой самолетов прикупить, вот для них эту РПК и держали. Поскольку никаких боевых задач, кроме собственно почетного карауливания у них не было, командование использовало страдальцев еще и для всех хозяйственных работ. Отсюда второе название — рота погрузки кирпича. Народ туда подбирали рослый, по замыслу руководства — исключительно славянской внешности. Но служили почему-то, в основном, латыши.

И вот, в роту прибыл новый офицер, старший лейтенант по имени Саша. Красавец! Блондин, голубые глаза, косая сажень в плечах — прямо былинный богатырь. Но — не мыслитель, так скажем, не мыслитель... То есть, пока Саша у Бога в очереди за бицепсами стоял, мозги закончились.

После ввода в строй Саше наконец поручают важное дело — утром нужно встретить министра обороны Занзибара, а после обеда — Танганьики. И вот Саша сидит в канцелярии и тоскливо зубрит текст рапорта: «Господин министр обороны Занзибара! ... господин министр обороны Танганьики! ...»

Другие офицеры, давно привыкшие к этой бодяге, занимаются своими делами, а Саша зубрит — боится перепутать.

И вот — плац. Появляется делегация. Впереди катится министр обороны Занзибара, маленький, толстенький, черный, в белом мундире, увешанном громадных размеров орденами, аксельбантами и прочей бижутерией. Министру нравится всеобщее внимание, он радостно улыбается. Подходят к строю почетного караула. Печатая шаг, с шашкой в руке навстречу идет Саша, сверкая по-настоящему черными сапогами, которые он всю ночь держал в холодильнике, а утром прогладил утюгом. У середины строя они, как положено, встречаются и Саша рапортует:

— Господин министр обороны Танганьики... тьфу, бля, Занзибара! и далее по тексту... Стоящие в делегации ГБ-шники начинают угрожающе шипеть, но тут следует вторая фигура Марлезонского балета: ни черта не понявший министр обороны Занзибара, не дождавшись конца доклада, полез пожимать Саше руку, а тот, все же закончив доклад, отсалютовал шашкой! И развалил бы на хрен этот буденовец министра обороны дружественной страны, если бы тот, почувствовав шелест стали над ухом, не отскочил...

В общем, выперли Сашу из РПК с такой силой, что вынужденную посадку он совершил в районе г. Мары (Туркмения).

40. О летающей корове и наглых духах

Описанную ниже историю я передаю со слов моего бывшего коллеги — теперь он в запасе — от первого лица.

Дело было в... ну, в общем, за границей, там, где мы выполняли интернациональный долг. В первый период после ввода войск очень не хватало тяжелых транспортных вертолетов, их собирали, где только можно, и отправляли к нам. Нашему полку достался Ми-6, который раньше трудился в полярной авиации. Был он ядовито-оранжевого цвета, с улучшенным (!) обогревом салона и кабины и раздолбан до последней крайности. Летчики его тихо ненавидели и летать на нем считалось наказанием, вроде гауптвахты.

Ми-6, машина, мягко говоря, своеобразная — один редуктор весит около 3 тонн, поэтому при полете создается живое ощущение, что сидишь верхом на бетономешалке, а после посадки организм еще с полчаса вибрирует, как бы по инерции...

И вот, летели мы куда-то по делам на этом Ми-6 и он, гад, решил окончательно сломаться: на приличной высоте «обрезало» оба двигателя. Ну, летчики у нас тогда были лучшие из лучших, посадили эту летающую корову на авторотации, слава Богу, никого не убили, но машину помяли, конечно, сильно, подломили хвост и начала она потихоньку гореть. Видя такое дело и не дожидаясь, когда рванут топливные баки, народ похватал автоматы и выпрыгнул. Борттехник при этом подвернул ногу. И вот картина: бежим мы от горящего вертолета в сторону своих, впереди со страшной скоростью несется, прихрамывая, борттехник и орет:

— Мужики, не бросайте!

Какое там бросить, мы его догнать-то не можем... Наконец, впереди окопы. Мы, натурально, кричим, что свои, мол, не замайте! А те в ответ:

— Да мы видим, стойте, где стоите, мы вас сейчас выведем!

— Мы и сами можем...

— Стойте, вам говорят, вы по минному полю бежите!

Ну, тут я на одной ноге и застыл, как цапля, а вторую поставить страшно! Но, все же, вывели нас, обошлось...

Дальше надо докладывать — летное происшествие! Стали думать, как быть. Доложишь все по правде — раздерут задницу по самые уши. Война войной, а техника должна быть исправна. А то, что этот пепелац на том свете уже давно с фонарями ищут — никого не волнует. Тогда командир и говорит:

— А давайте скажем, что его «Стрингером» сбили... все равно он уже сгорел.

Так и порешили.

И вот, идет совместное совещание. Каждый представитель от частей встает и нудно докладывает, как у них, да что, что сделали, что не сделали, какие потери... Доходит очередь до меня. Я, значит, зачитываю справку, все тихо балдеют от жары и скуки, а в конце я, как бы между прочим, говорю:

— В квадрате таком-то потерян вертолет Ми-6, убитых и раненых нет, предположительно поражен ПЗРК «Стрингер».

Тут неожиданно просыпается артиллерист:

— В каком, говоришь, квадрате?

— В таком-то.

— Обнаглели духи!

Снимает трубку полевого телефона и:

— Дивизион, квадрат такой-то, залп!

Тут все привычно зажали уши, потому что поверх нашего домика аккурат по останкам несчастного Ми-6 начали работать «Грады», ну, и сделали с ним то, что Содом не делал с Гоморрой, мы потом специально ходили смотреть...

41. Дождались

История, которую я собираюсь вам рассказать, произошла лет 20 назад. В те годы в армии не было фуражек-аэродромов, полу опереточной формы одежды, орденов размером с консервную банку, а к существовавшей военной атрибутике относились ОЧЕНЬ серьезно.

Так вот, в одном свежесформированном авиационном полку, расквартированном в Советской Прибалтике, не было Боевого Знамени, и самолюбивый командир части сильно по этому поводу переживал: как это так, у всех есть, а у нас — нет! Наконец, пришла телеграмма, что летит зам. командующего и везет в часть новенькое Знамя.

Натурально, гарнизон встал на уши, к торжественному событию тщательно готовились, не желая ударить лицом в грязь.

Наконец, торжественный день наступил. Все части гарнизона были выстроены на аэродроме, здесь же разместились гости, празднично одетые жены и дети. Самолет командующего подрулил к ковровой дорожке, подали трап.

Командир, звеня орденами, двинулся навстречу высокому гостю. За генералом из самолета вылез какой-то подполковник с плоской коробкой под мышкой и наладился следом.

Командир и генерал сошлись у стойки с микрофоном. Все затаили дыхание, когда на весь аэродром разнеслось:

— Товарищ генерал-лейтенант авиации! Личный состав N-ского авиационного полка для вручения Боевого Знамени построен!

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаем, товарищ генерал!

(Генерал, тихо, но отчетливо): — Давай древко!

(Командир, растерянно): — Какое древко?

(Генерал, раздраженно): — Для знамени!

(Командир, растерянно): — А в телеграмме про древко не было...

(Генерал, злобно): — По-твоему, я тебе знамя на хуй надевать должен?!

43. На кого бог пошлет

Бегущий полковник в мирное время вызывает смех, а в военное — панику.

Гв. ст. прапорщик К. Прутков. Мысль N 28а

Эту историю мне рассказал коллега, которому по роду службы часто приходилось участвовать в испытательных пусках ракет класса «земля — земля». Как-то раз пускали ракету, обладавшую следующей особенностью: первые несколько секунд после старта она летела строго вертикально, а затем начиналась отработка программы по тангажу, т.е. ракета разворачивалась на цель.

В тот раз пуск прошел успешно, ракета ушла со стартового стола, красиво ушла, но... программа разворота по тангажу не включилась!

Ракета с ревом ушла в зенит, комиссия задумчиво проводила ее глазами, и тут до самого умного дошло, что после того, как выгорит топливо, ракета вместе с боеголовкой вернется на старт!

Не сговариваясь, члены комиссии переглянулись и, как беговые верблюды, ломанулись с дикой скоростью в разные стороны по барханам, вздымая тучи песка.

Говорят, что после этого родилось следующее четверостишие:

Дымилась, падая, ракета,

А от нее бежал расчет...

Кто хоть однажды видел это,

Тот хуй к ракете подойдет!

44. Дурная примета

60-е годы, на боевых самолетах начали устанавливать речевые информаторы (РИ). Штука это в общем-то нехитрая, представляет собой маленький магнитофон, на который заранее записаны всякие жизнеутверждающие сообщения, типа: «Внимание! Пожар в двигателе!» или «Внимание! Отказ гидросистемы!». В аварийной ситуации нужное сообщение автоматически выбирается, и летчик его слышит через СПУ (самолетное переговорное устройство). Поскольку магнитофон этот записывал не на пленку, а на тонкую проволоку, качество речи было довольно своеобразным. Достаточно сказать, что мужской голос на него записывать было нельзя, так как низкие частоты напоминали голос из трехлитровой банки... Поэтому все сообщения записывались женским голосом. Летчики о РИ, естественно, знали, но — чисто теоретически, так как серьезные отказы случались редко. И вот, в одном тихом учебном полете из-за ложного срабатывания датчика (это выяснили потом) запустился РИ и выдал летчику в СПУ приятным женским голосом: «Внимание! Пожар в двигателе! Внимание! Пожар в двигателе!»

Обалдевший от неожиданности летчик заорал: «Баба на борту!!!» и рванул рычаг катапульты.

Наземный расчет боевого управления после такого сообщения с борта впал в тихое умоисступление и еще долго не мог понять, откуда на одноместном истребителе взялась баба, и почему летчик прекратил связь...

45. Штурман — минус — инженер

Опять скажу: техника в руках женщины и политработника подобна груде железа!

Гв. ст. прапорщик К. Прутков. Наблюдение N 19

Был у нас в гарнизоне один политработник, нехарактерно повернутый на технике. Его проблема состояла в том, что по окончании училища ему в диплом вписали специальность «Штурман-инженер». Мы, правда, пытались ему тактично объяснить, что «-» в данном случае не тире, а минус, то есть, на самом деле, он «штурман — минус — инженер», но ничего не помогало... Доставал он нас своими идеями страшно, но исцеление пришло откуда не ждали.

Однажды серые замполитовы будни озарила идея: он решил сделать на даче душ! Приступив к реализации, Кулибин-недоучка начал клянчить у нас топливный насос. Мы вяло отбивались, мол, питание нестандартное, ресурс маленький, воздух не прокачивает и т.п. Ничего не помогало, ну и чтобы отвязаться, впарили мы ему перекачивающий насос, кажется, с Ту-22. Замполит с радостным урчанием унес в когтях добычу и через неделю доложил, что все готово, поляна накрыта, а нас он приглашает на пуск, т.е. мы, инженеры, должны были восхититься техническим гением. Пошли.

Насос был установлен на деревянном поплавке в колодце, на чердаке стояла бочка, к которой тянулся шланг. Гениальное всегда просто.

Замполит отправился в дом и включил питание. Насос в колодце послушно завыл.

Хозяин, не торопясь, вышел из дома и заглянул в колодец. На дне его ждал приятный сюрприз: насос с бомбардировщика, перекачивающий за минуты тонны керосина, в основном покончил с водой и вплотную занялся илом на дне. Тогда замполит кинулся в дом, чтобы выключить питание.

В доме его встретил веселый дождик с потолка из переполненной бочки.

Тут акустический удар нанесла замполитова жена н мы бежали с поля боя.

После описанного случая жизненный цикл замполита вошел в норму, то есть на аэродроме его больше никто никогда не видел.

46. Красная помада, как тебе я рада...

Эту историю мне рассказал коллега, который сам в ней и участвовал.

Дело было в Афгане в одной авиационной части. Приближалось 8 марта, которое решено было отметить. По этому поводу командир собрал совещание. На вопрос: «Какие будут предложения?» одно поступило сразу же, причем от нескольких человек. «Так. А кроме пьянки?». Народ задумался. В конце концов решили провести торжественное построение, поздравить женщин, вручить им подарки, а дальше — как обычно. За подарками отрядили замполита и комсомольца части, как неженатого, а, следовательно, тонко понимающего запросы женщин. Причем опытный командир в напутствие сказал: «Если не хотим проблем, все подарки должны быть одинаковыми!»

Взяли броник, поехали в ближайший город за подарками. Долго ходили по лавкам, накупили всяких мелочей, но не хватало изюминки. И вот, в одном магазинчике в витрине увидели красивые коробочки с английскими надписями. Замполит в училище учил немецкий, из которого помнил только «Хенде хох!» и почему-то «Гитлер капут!». Комсомолец учил английский. Но в училище. Но недавно.

Из переведенной надписи вроде бы следовало, что данная губная помада является идеальным подарком для любой женщины и способна доставить ей много незабываемых минут. Изюминка была найдена.

8 марта на построении командир лично поздравил каждую женщину части, вручил цветы и пакет с подарками. После команды «Разойдись!» любопытные женщины тут же полезли в пакеты. Довольные замполит и комсомолец наблюдали за их реакцией. И вдруг, с одной стороны плаца раздался истерический женский хохот, затем дружное мужское ржанье, с другой стороны, с третьей...

Побледневший замполит вытряхнул содержимое запасного пакета и начал вычислять, что могло вызвать такую реакцию?! Все было вполне благополучно, пока не дошли до помады. Когда комсомолец вывернул помаду из гильзы, у замполита подогнулись ноги: помада была отлита в форме мужского члена со всеми анатомическими подробностями и характерного бордового цвета...

47. Ответ по существу

Случилось мне как-то побывать в интересной командировке. По ходу дела нужно было везти через всю страну нечто небольшое, но весьма дорогостоящее и секретное. Когда я уже собирался уезжать из пункта А в пункт Б, командир части А вызвал меня и сказал: «Познакомься, эти ребята на всякий случай поедут с тобой».

Познакомились. Ребята оказались десантниками из ДШБ — десантно-штурмовой бригады, два лейтенанта и старлей. По замыслу командования они должны были охранять в пути ценный груз, ну, и уж заодно, и меня, многогрешного. Парни командировку восприняли как бесплатную поездку в Сочи, тем более, ехать нужно было в гражданке, в отдельном купе. Десантура меня опекала, как английскую королеву, даже было неудобно.

А самое интересное произошло в Саратове. Там у нас была пересадка. Ребят своих я отпустил за пивом, a сам пошел прогуляться по вокзалу.

Смеркалось. И тут ко мне подвалили наперсточники и предложили сыграть. Я на ходу отказался и пошел дальше. Тут меня остановили и настойчиво предложили сыграть. Я отказался. Тогда мне сказали, что «ты, типа козел, давай, играй, не выебывайся, пока не огреб». И тут человека 4 стали меня окружать, а в стороне еще маячила группа прикрытия. У меня, конечно, был пистолет, но устраивать пальбу на вокзале и потом до конца жизни писать рапорта мне не хотелось. Поэтому я потихоньку начал откидывать полу пиджака, отыскивая глазами милицию. Но где там! И вдруг слышу: «Товарищ подполковник, у нас проблемы?» Смотрю — сзади стоят мои, улыбаются, и, гады, мороженое облизывают. Ну, я в двух словах объяснил ситуацию. У старлея в глазах загорелась прямо-таки детская радость: Ну, наконец-то!

И они взялись за дело. Первая четверка, по-моему, так ничего понять и не успела, а до группы прикрытия дошло, что что-то не так, когда зачистка в принципе закончилась. Они порысили к нам, причем один успел удивленно так спросить: «Эй, братки, вы из какой бригады?!» И, прежде чем уйти в глубокий нокаут, услышал честный ответ:

— Из гвардейской н-ской десантно-штурмовой!

После того, как вся банда была переведена в положение «упор лежа», появились ментокрылые. Объединенными усилиями тела перетащили в их дежурку, после чего милиция начала проявлять естественную любознательность. Пришлось предъявлять документы, причем в качестве козырного туза я достал особую бумагу типа той, из «Трех мушкетеров»: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье». Давали тогда такие бумаги при перевозке спецгрузов: «Всем органам власти оказывать помощь...» и т.п. Когда милицейский капитан вник в текст, на его лице проступила нехорошая ухмылка и он сразу ухватился за телефон, срочно вызывая некоего Петра Петровича.

Петр Петрович тут же явился, отрекомендовавшись представителем УКГБ на транспорте (кажется так). Ну, думаю, отлетался, сталинский сокол! И уже мысленно вижу себя на дыбе в застенках Лубянки. Десант тоже притих. Кгбэшник читает протокол, озаряет помещение улыбкой и внезапно выдает:

— Ну, заебись, то есть, слава Богу!

— ?!

— Да вы поймите, товарищ подполковник, мы этих шуриков уже месяца два пасем, только осторожные они, не зацепишь, а теперь! Нападение на военнослужащего! Покушение на Гостайну! Минимум семь лет! Каждому! Спасибо!!!

48. Ленинский облом

В одном полку Дальней авиации, расквартированном в Эстонии, готовились встречать исторический двадцать какой-то съезд КПСС. Встреча съезда — само по себе дело несложное, штука в том, что его нужно было еще и ознаменовывать, желательно, успехами в боевой подготовке. Но с этим в полку как раз были проблемы, поэтому требовалась плодотворная шахматная идея. Думали долго, наконец, замполита озарило: в гарнизоне нет памятника Ленину! Поставим памятник — будет замечательный подарок съезду!

Итак, принципиальное решение приняли, дело за малым — где взять памятник? Товар неходовой, в магазине, особенно в эстонском, не купишь... Опять же, спрашивать: «А у вас Ленин в виде статуи есть? А почем?» себе дороже. И тут вспомнили, что в полку кантуется двухъягодичник, у которого в личном деле записано: «скульптор»!

Найти!

Нашли.

— Можешь Ленина вываять?

— А как же!

— К съезду?

— К съезду!

— Что нужно?

— Арматура, сварочный аппарат, гипс, еще что-то там, отдельное помещение, и чтобы ни одна блядь не лезла!

3 месяца чайник пил в отдельном помещении огненную воду, водил туда, не побоюсь этого слова, баб, словом, оттягивался по полной.

Партполитаппарат в это время ходил вокруг мастерской кругами, глотая слюни, но внутрь входить боялся, чтобы не спугнуть музу.

И вот решительный день настал. Руководство собралось на смотрины.

После этого глухой ночью к мастерской подогнали КРАЗ, автокран и десяток солдат, которые со дня на день уходили на дембель. Статую ночью вывезли в лес и тайком закопали.

Скульптор оказался эстонцем-антисоветчиком, да еще и авангардистом...

49. За водкой

История, описанная ниже, в свое время приобрела довольно широкую огласку...

Есть на Минском шоссе под Москвой ресторан «Иверия». Сейчас он заброшен, а в 80-е годы прошлого века пользовался большой популярностью, так как в нем можно было ночью купить водку.

В одной из танковых частей как-то вечером злостно употребляли спиртные напитки. Что уж они там отмечали — успешный заход Солнца или очередной юбилей 1-ой Конной — сказать доподлинно не могу, но к полуночи водка у них кончилась.

Господа, вспомните, как это было: еще жив Брежнев, с закуской серьезные проблемы, а то, чем ее запить, продают с 11 до 19, понятия «коммерческая палатка» не существует, а пить очень хочется! Как быть? Решение созрело мгновенно: в «Иверию»! На чем? Транспорт-то уже не ходит. На дежурном тягаче! Отправились в автопарк. А какой дежурный тягач в танковой части? Правильно! Вот на нем и поехали. Обалдевшему прапорщику, дежурному по парку, пообещали налить.

Догромыхав до «Иверии», аккуратно поставили Т-72 на стоянку у ресторана и пошли в бар. На беду, рядом случились ментокрылые на патрульной «копейке». Решив, что ездить в ресторан на танке все-таки неправильно, менты по привычке перегородили «копейкой» выезд и стали ждать результата.

Выйдя из кабака с добычей, экипаж машины боевой торопился к изнемогающим товарищам и в спешке «копейку» не заметил. Хорошо хоть, у внутренних органов хватило мозгов не глушить мотор, успели отскочить. Началась погоня. Правда, преследуемые не пытались оторваться, назад не оглядывались, поэтому азарта не было. На финише гонки у ментов случился облом: танк прошел в гарнизон по колонному пути, по которому не проехать и на грузовике, а на КПП гаишников вежливо послали на хуй.

Утром уже гаишное начальство заявились в часть, где их уже ждал командир. Дежурный по части ему, натурально, все доложил еще ночью, распятие виновных было отложено до их протрезвления; пьяные, как обычно, сладко спали, трезвым предстояло выкручиваться.

Выслушав возмущенных гаишников, командир сказал, что такой возмутительный случай нельзя оставить без последствий и предложил опознать экипаж танка. Выяснилось, что в темноте лиц не разглядели.

Тогда командир предложил опознать танк. Покрутившись в боксах и бегло осмотрев около 20 боевых машин, менты смущенно сообщили, что бортовой номер танка в темноте не разглядели, но они сейчас поедут и узнают у экипажа ГАИ особые приметы танка и уж тогда...

Сохранив лицо, стороны расстались, внутренне довольные друг другом.

50. Тянут — потянут

У бомбардировщика Ту-22 была очень высокая посадочная скорость, поэтому неопытные летчики иногда допускали выкатывание, то есть при посадке самолет одной или несколькими стойками шасси съезжал с бетонки. Из-за высокого удельного давления на грунт стойка мгновенно проваливалась, как в болото, и если истребитель обычно выдергивали, без проблем, то с тяжелыми самолетами приходилось повозиться.

Однажды Ту-22 как-то особенно тяжело засел, причем на ВПП; взлет и посадка невозможны, аэродром, натурально, закрыт, из высоких штабов грозят расстрелом, в общем, обстановка нервозная.

Подрыли под стойкой траншею, подцепили КРАЗ-255. Тянут—потянут, вытянуть не могут. Не хватает массы тягача. Прицепили к первому КРАЗу второй. Потянули. Фюзеляж как-то неприятно потрескивает, стойки шасси ощутимо гнутся, машина качается, но... не едет, подлая! Ну что тут делать? И полосу освобождать надо, и самолет страшно разложить, да еще не дай Бог кто-то из людей под 80-тонную махину подвернется...

И вдруг старший инженер полетов увидел, что по рулежке тащится топливозаправщик, в качестве седельного тягача у него — «Ураган», а пилотирует его какой-то узбек из автороты.

И тут просветленный инженер, невольно уподобляясь отцу Федору, завопил: «Стой, стой, мусульманин!»

Бочку мгновенно отцепили, второй КРАЗ «взяли на галстук», за руль прыгнул кто-то из техников. Мощный «Ураган» взревел двумя дизелями, выбросил клуб дыма, уперся всеми 8 колесами и... порвал пополам первый КРАЗ!

Старший инженер поплелся на Голгофу — докладывать командиру ОБАТО.

Услышав о случившемся, тот схватился за голову:

— Вы что там, охуели совсем, что ли, КРАЗы рвать?!

— Да ладно тебе, чего злишься, КРАЗом больше — КРАЗом меньше, спишешь... не впервой!

— Умный, да?! А что я в акте на списание напишу: «разорван при буксировке»? Да за это в лучшем случае тюрьма, а в худшем — дурдом!!!

51. Помойная история

Поехал я как-то в командировку в полк Дальней авиации, который располагался неподалеку от Житомира и славился своей летной столовой и трехэтажным домом офицеров, облицованным мрамором.

Представившись командиру, я узнал, что в полку ждут зам главкома и до его отъезда никакие вопросы решать не будут. Ну, что ж, наше дело военное: ждать — значит ждать.

Между тем, к приезду высокого гостя готовились с размахом. Наведение порядка на территории поручили капитану — коменданту гарнизона, которому в случае успеха пообещали майорские погоны. Опьяненный блеском майорских звезд, комендант развил бурную деятельность, чем довел прочих офицеров до состояния тихого бешенства.

И вот, настал решающий день. Измочаленный комендант носился по огромному гарнизону, как волна—частица, стремительно появляясь и исчезая в самых неожиданных местах. Он даже сумел где-то раздобыть 20 комплектов формы военных регулировщиков: черные куртка и штаны из кожзаменителя, белые краги и каска, жезлы, раскрашенные наподобие члена зебры.

По плану, зам главкома с аэродрома должны были везти в знаменитую столовую на обед, поэтому весь комендантский взвод был расставлен вдоль дороги по пути проезда высокого гостя. Комендант занял стратегически важный пост у столовой.

И вот, по рации ему сообщили, что генеральский самолет сел и через 20 минут гости будут на месте. И вдруг, из-за угла столовой выехала телега, влекомая каким-то древним, облезлым животным. На телеге стояла бочка с помоями, за рычагами сидел воин нерусской национальности. Телега направлялась привычной дорогой к гарнизонному свинарнику, то есть навстречу кортежу.

Комендант истошно завопил что-то неразборчивое, но явно нецензурное.

Услышав знакомые слова, воин дернул вожжи, гужевой транспорт от неожиданности подпрыгнул, и телега перевернулась. Содержимое бочки живописно раскинулось на газоне, аккурат перед входом в столовую. Один взгляд на этот натюрморт делал прием пищи в принципе невозможным...

Убрать ЭТО в сжатые сроки нечего было и думать, разве что сжечь напалмом вместе с газоном. И, тем не менее, решение было найдено!

Когда зам главкома подъехал к столовой, он с удивлением увидел стоящую ни к селу, ни к городу, прямо перед газоном шеренгу военных регулировщиков, а на правом фланге по стойке «смирно» с идиотически-уставным выражением лица застыл будущий майор...

52. Опасное поручение

В соответствии с честным офицерским жребием мне, тогда еще юному лейтенанту, пришлось заступить на новогоднюю ночь в патруль. А надо сказать, что в гарнизоне была традиция на Новый год приглашать к детям Деда Мороза. В тот год Дедом Морозом выпало быть двухгодичнику с круглой добродушной физиономией, фантастически рыжими волосами и совершенно непьющему. Звали его «Витя-Апельсин».

Так вот, одели Витю в шкуру Деда Мороза, приклеили бороду, дали какую-то подозрительно блядовитую Снегурочку из планшетисток, мешок с подарками и список адресов. Поскольку гарнизон у нас был здоровенный, Дед Мороз на дело поехал на личной «копейке».

И вот, третий час ночи, я уныло брожу по гарнизону с патрульными, завистливо заглядывая в окна... И вдруг, боец мне говорит:

— Товарищ лейтенант, там, в сугробе, по-моему, Дед Мороз лежит... рыжий!

Ну, думаю, солдатюра, зараза, когда успел-то?!

Но нет — точно, в сугробе лежит Дед Мороз и плачет, разливается!

— Витя, ты чего?

— Да-а, тебе, вон, хорошо, ты трезвый! А я в один дом зашел — налили! В другой — налили! И все разное... Потом от меня ребенок под стол спрятался, но это уже в шестой, кажется, квартире... где я елку уронил. Снегурочка, вот у меня нажралась, оставил спать где-то, не помню...

— Вить, а машина где?

— Да бросил я ее, борода, блядь, в руле постоянно путается...

— А валенок почему один?

— А это я упал где-то...

Ну, что ты будешь делать? Отвели мы Витю спать в чудильник (гостиница для двухгодичников), нашли его тачку, даже валенок нашли. По следам!

С тех пор до самого Витиного дембеля достаточно было сказать: «Витя, Дед Мороз!» — и парень, зажимая рот руками, бросался к выходу...

53. Кто кого?

В тот раз полеты закончились поздно — часа в 2 ночи, а следующий день был нелетный, парковый, поэтому я рассчитывал отоспаться.

В сладкий утренний сон неожиданно влез гул мощных моторов и лязг гусениц. Казалось, что на нашей тихой радиолокационной точке началась танковая битва под Прохоровкой. В грохот боя неожиданно вклинился матерный вопль. «В прорыв идут штрафные батальоны», — подумал я и окончательно проснулся.

На улице меня ожидало феерическое зрелище. Оказывается, два неразлучных прапора-хроника, которых даже командир части за глаза иначе, как «Маркс и Энгельс» не звал, поспорили, кто кого перетянет: КРАЗ или трактор.

Спор решили разрешить экспериментом. Взяли КРАЗ-214 и Дт-75, соединили их за фаркопы жестким буксиром и стали заводиться. В этот момент на точку прибыл начальник узла наведения. Подавив естественное изумление, ротный одной тщательно продуманной фразой навел твердый уставной порядок.

После того, как выебанные прапора удалились по рабочим местам, начальник занялся мной. Вкратце смысл его сентенции сводился к тому, что с такими долбоебами, как начальник дежурной смены, легко можно проспать и Третью Мировую...

Я решил обидеться и пошел готовить себе завтрак. Через четверть часа на кухню заявился ротный:

— Эй, военный, ты машину водишь?

— Вожу...

— Тогда пошли.

— Куда, товарищ майор?

— Туда! Надо же все-таки разобраться, кто кого... Чур, я на тракторе!

54. Прерванный полет

Дело было в одной из стран Варшавского договора, где размещались наши войска. В один истребительный авиационный полк прибыл проверяющий. Как всегда, в таких случаях, объявили тревогу и подняли в воздух дежурное звено. Поскольку наши заклятые друзья из НАТО находились сравнительно недалеко, нормативы были очень жесткие, а самолеты стартовали прямо из железобетонных укрытий (ЖБУ), где они прятались на случай атомного удара. И вот, дежурное звено взлетело, отработало и село, в нормативы уложились, все довольны, проверяющий скомандовал «Отбой» и вышел из зала управления. И в этот момент из динамика громкой связи раздается:

— «Беркут», «Беркут», долго мне еще лететь?

— ?!! Кто, откуда, как упустили?! Борт без наземного управления! В Европе!! ЧП!!! Хорошо, что генерал вышел!

Бросаются к индикатору кругового обзора и, натурально, видят кучу целей. Европа же! Где искать СВОЙ борт? Тогда руководитель полетов (РП) берет микрофон и аккуратно так спрашивает:

— И давно вы летите?

— Минут 15...

Тут весь расчет боевого управления прошибает холодный пот, так как за 15 минут на истребителе можно улететь черт-те куда. Когда не знаешь, где борт, как его развернуть обратно? И тогда РП, как самый умный, командует:

— Ложитесь на обратный курс!

— Выполняю!

И тут кто-то из офицеров замечает:

— А чего это его так слышно хорошо?

Внезапно лицо командира полка, который стоит тут же, озаряется пониманием, он хватает фуражку и вылетает с КП. Все за ним. Подбегают к стоянке и видят за открытыми воротами ЖБУ истребитель с откинутым колпаком. По тревоге в самолеты загнали всех, но команду на взлет не дали и летчик, которому было скучно и жарко, услышав команду «Отбой», решил развлечься. Рация-то работает и на земле...

Увидев бегущего командира полка, а за ним стаю офицеров с КП, летчик понял, что шутка кончилась, и принял единственно правильное решение: колпак начал плавно опускаться и щелкнул замком прямо перед носом разъяренного полковника...

55. Помылся сам — помой машину!

Однажды, на очередной юбилей гвардейского истребительного авиационного полка, где мне довелось начинать службу, было решено пригласить ветеранов, бывших офицеров части. Ветеранов разбили на группы, каждой из которых придали молодого офицера «для особых поручений» или, как выразился замполит, — гейшами поработать... Трое из них достались мне, ну, или я им — как поглядеть. Ветераны оказались, как на подбор, небольшого роста, крепенькие, в тщательно сбереженной парадной форме старого образца.

Весь день субботы они стойко переносили тяготы и лишения научно-практической конференции, встреч с молодыми воинами, осмотра музея боевой славы. Вечером мероприятия плавно перетекли в банкет, где мои подопечные также проявили себя с лучшей стороны.

Поздним вечером я отвел их в гостиницу. Неугомонные деды извлекли из багажа коньячок, порубили закуску и приступили к веселью. Поскольку пить с ветеранами нам было категорически запрещено, я за стол не сел и задремал в кресле.

Разбудили меня громкие голоса. Оказывается, престарелые сталинские соколы не сошлись по поводу формы глиссады снижения на каком-то богом забытом аэродроме, причем из его названия я даже не понял, на каком он континенте. Деды же все помнили досконально, но, почему-то по-разному.

Дискуссия стремительно разгоралась, приобретая опасные формы, и вдруг кто-то сказал:

— А давайте Аркаше позвоним, пусть он скажет!

— Правильно, — загомонили остальные, — слышь, старлей, какой у вас позывной на коммутаторе на Москву?

Я осторожно поинтересовался, а кто собственно такой, этот Аркаша? Выяснилось, что Аркаша трудится генерал-лейтенантом в Главном штабе ВВС и занимает должность не то зам. Главкома по безопасности полетов, не то Главного штурмана.

Представив себе, как старший лейтенант будет ночью звонить генерал-лейтенанту, я мысленно содрогнулся и попытался вывернуться:

— Так Аркаша, наверное, спит, — первый час уже...

Осознав справедливость моего замечания, огорченные ветераны допили коньяк и разошлись по комнатам.

На следующее утро двоих дедов нужно было везти в Москву на поезд. Под это дело командир отдал свою «Волгу» с водителем. Выехали очень рано, я на «правой чашке» клевал носом, на заднем сидении тоже было тихо.

Вдруг по салону пополз подозрительный запашок, перебивая характерный запах сапог водителя. Оказывается, несгибаемые ветераны свернули голову фляжке с коньяком, перочинным ножиком порезали на платке яблоко и потихоньку реанимируются.

Через час мы уже подъезжали к Москве, плакаты «Слава труду!» и «Москва — город герой» мелькали все чаще, и вдруг с заднего сидения раздалась резкая команда:

— Стой! — Водитель послушно остановился у ближайшего кармана.

— В город-Герой Москву на грязной машине въезжать нельзя! Помыть!

Привычный к офицерской дури боец послушно поплелся искать воду, а я прогулялся до ближайших кустов. Возвращаюсь и вижу, что мои подопечные дружно... писают на колеса «Волги»!

— Так, — удовлетворенно произнес один, нетвердой рукой застегивая брюки, — колеса мы вам помыли. Пожалуй, можно ехать!

56. Однажды в полете

Слушая переговоры летчиков-истребителей с землей, я всегда поражаюсь, как они понимают друг друга? Сказать, что качество связи скверное, значит не сказать ничего: в эфире булькает, рычит, квакает, иногда через это безобразие пробивается искаженный голос летчика. Я, конечно, имею в виду открытые каналы... Добавлю, что все борта используют один, общий канал. Для того, чтобы хоть как-то упростить радиообмен, летчикам и расчетам боевого управления строжайше предписывается общаться только строго определенными фразами. Но это в теории.

Как-то в истребительном полку ПВО шли учебные полеты. Сначала взлетела пара «на слетанность», а затем подняли «спарку», то есть двухместный истребитель. Один из летчиков вернулся из отпуска и, чтобы он восстановил навыки пилотирования, его «вывозили». Спарку пилотировал майор Можар.

Поскольку вывозной полет штука рутинная и вполне безопасная, на земле тщательно следили за парой, а про спарку забыли.

И тут — ведомый пары потерял ведущего! И, как выяснили потом, совершил две грубые ошибки: начал маневрировать, не разобравшись, где ведущий, и выполнил маневр в сторону Солнца. Через несколько секунд последовал удар: самолеты задели друг друга. Уяснив таким способом, где ведущий, ведомый оценил ситуацию и доложил на землю:

— «Беркут», я ведущего таранил, горим!

Услышав такое, руководитель полетов враз забыл про правила радиообмена и заорал в эфир:

— Пожар, прыгайте!!!, пожар, прыгайте!!!

И тут голос подал майор Можар со спарки:

— «Беркут», да у нас вроде все нормально...

— Какое, на хуй, нормально, пожар, прыгайте!!!

Услышав снова свою фамилию, дисциплинированный Можар перевел самолет в горизонт, приказал прыгать летчику из задней кабины, и выпрыгнул сам...

Тем временем, на КП личный состав расчета боевого управления бегал по потолку и качался на люстре: вертолеты поисково-спасательной службы искали пилотов столкнувшейся пары, после интересного разговора со штабом Воздушной армии лицо РП по цвету не отличалось от околыша его фуражки, и тут раздался телефонный звонок:

— Докладывает майор Можар! Катапультирование выполнили, самолет потерян, говорю из сельсовета деревни Гадюкино!

Внезапно на КП наступила звенящая тишина. РП, роняя трубку, удивленно произнес:

— Блядь, еще один...

57. Надежная маскировка

Как-то раз командованию понадобилось проверить маскировку пусковых площадок зенитных ракет. Для этой цели подняли фоторазведчик Ту-22Р, обладавший мощнейшей оптикой и нежно любимый инженерно-техническим составом, так как на обслуживание здоровенных объективов уходило море оптического спирта...

При проявке пленок, в частности, выяснилось, что на одной пусковой площадке, спрятанной в дремучих зарослях леса, обнаружен посторонний объект. Более подробное изучение снимка показало, что объектом является человек в трусах. Увеличительное стекло помогло определить, что это не человек, а военнослужащий срочной службы, мирно загорающий на разогретом металле. От офицера или прапорщика объект отличался характерным покроем трусов (снимки были черно-белые, поэтому их дивный синий цвет был утрачен).

Когда склейку увидел командир дивизии, он впал в состояние берсерка; немедленно на взъебку был вызван командир зенитно-ракетного дивизиона, которому комдив задал полный горечи вопрос:

— Почему военнослужащие вверенного вам дивизиона в служебное время демаскируют объект?

Ознакомившись с вещдоком, КД невозмутимо ответил:

— Никак нет, товарищ генерал, они его маскируют!

— ?!!

— А пусть противник думает, что у нас там пляж...

58. О роли личности в военной науке

В результате каких-то аппаратных штормов на должность начальника НИИ военнокосмического профиля занесло генерала-пехотинца. Поскольку ничего внятного в области военного космоса «красный» по понятным причинам изречь не мог, он занялся любимым делом — наведением в стенах института твердого уставного порядка. Результаты не заставили себя ждать. Уже на следующей неделе апогей был неофициально переименован в сапогей, а перигей в портупей. Дурака быстро убрали.

Другой такой же уникум спланировал в военный же НИИ начальником отдела, который занимался металловедением. Причем ученых честно предупредили, что «товарищ не в курсе» и «вы ему по возможности помогайте». Вскоре на стол пытливого исследователя легла подготовленная в научный журнал статья, которую он по существующим правилам должен был просмотреть и завизировать. Статья называлась «Исследование свойств рения в зависимости от...». Для тех, кто забыл химию: рений — довольно редкий тугоплавкий металл. На следующий день обалдевшие авторы получили завизированную работу, причем слово «рения» было аккуратно исправлено на «трения»...

59. Прикрой — атакую!

Эту историю я услышал от сослуживца.

В начале 80-х годов он служил в Польше. Их истребительный авиационный полк базировался в Колобжеге, а на острове Борнхольм сидели наши заклятые друзья из НАТО. Вероятные противники вели себя как соседки на кухне коммунальной квартиры, т.е. внимательно следили друг за другом, а при возможности не упускали случая плюнуть в кастрюлю с супом.

И вот, пришло время нашим принимать новую технику. Самолеты перегоняли из Союза своим ходом группами по 3-4 борта, причем часть маршрута пролегала над Балтийским морем.

Любопытные янки каждый раз поднимали пару F-16 и те аккуратно сопровождали наших до входа в воздушное пространство ПНР. Военные летчики к назойливым соседям, в принципе, привыкли, однако американцы иногда вели себя слишком раскованно, допуская опасные ситуации.

В тот раз все шло по обычному сценарию до того момента, как наш летчик увидел приближающегося супостата. Непривычный к таким акробатическим этюдам, заводской летчик занервничал, начал интенсивно маневрировать и в какой-то момент сблизился с американцами. Неожиданно пилоты F-16 врубили форсаж и в мгновение ока «помножились на ноль».

Позднее заводской летчик рассказывал:

— Ну, сели мы, зарулили, как положено, выключились. Смотрю — встречают нас. Командир полка, другие, все веселые такие, смеются, радуются, значит, что мы прилетели, новые машины пригнали... А техники наши на транспортнике еще раньше сели. Командир нас поздравил, руку всем пожал, а потом и говорит:

— А теперь приглашаю вас на КДП, там для вас маленький сюрприз.

Ну, думаю, по стакану, что ли, нальют? Тогда почему на КДП? Пришли. А там уже переводчик дожидается, похоже из «пиджаков», тощий такой и тоже хихикает. Ладно. Включили они магнитофон. Слышу, по-английски говорят. Ну, «пиджак», натурально, влез, переводит:

— Вижу группу русских, идут плотно, тип не опознан...

— Подойдите ближе, прочитайте бортовые номера (это, значит, ему с земли)...

— Подхожу... проверим, какие у них нервы... Дистанция 500...400... 300... Oh, shit! ОН ТАРАНИТ! СВАЛИВАЕМ!!!

Учили, они, стало быть, в своей американской школе про Нестерова и Талалихина..., ну и струхнули... Надолго теперь...

И правильно! Берегись осла сзади, лошади спереди, а русского летчика — со всех сторон!

60. В когтях сирены

Она работала в штабе нашей части на какой-то маленькой должности. Была она некрасива, с грубоватым лицом и коренастой фигурой. То ли татарка, то ли башкирка по имени Гюзель. Впрочем, все называли ее Гюльчатай, а она и не обижалась. Было у нее и еще одно прозвище, но об этом — после.

Холостячка, как принято говорить в войсках, Гюльчатай имела одну слабость. Она любила молодых лейтенантов. Завидев свежеприбывшего, она, подобно коршуну, начинала описывать вокруг него круги. Круги все сжимались... бросок — и жертва у нее в когтях.

И вот, в полк прибыл молодой лейтенант Юра. Высокий, румяный, неженатый... словом, прожженная во многих местах Гюльчатай напряглась.

Своих чувств от нас, близких друзей, она не скрыла, поэтому мы взялись за дело. У кого-то сразу же случился внеплановый день рождения, стол был накрыт в общаге изобильными дарами летно-технической столовой. Инженер по фотооборудованию ради такого случая выкатил канистру спирта. Юре мы объяснили, что в пехоте новичков обкатывают танками, а у нас — женщинами и вообще, если он не побывает в когтях Гюльчатай — он не может считаться полноценный инженером! Юра слегка побледнел, но заявил, что к бою готов.

Через полчаса после начала мероприятия Юра вышел покурить, Гюльчатай незаметно выскользнула за ним. Процесс пошел. Через несколько минут по коридору пронесся сладострастный женский вопль: Гюльчатай-Сирена имела обыкновение любить во весь голос. Мы переглянулись. Нас переполняли почти отцовские чувства.

— За это надо выпить! Разлили.

Вдруг в комнату вломился полураздетый Юра с глазами на пол-лица. Раньше я думал, что «глаза на пол-лица» — это художественное преувеличение, ну вроде «крепкой, как антоновское яблоко, девичьей груди»... Так вот, глаза у Юры были как раз на пол-лица.

— Что, уже?!!

— Бля, мужики, я думал, вы пошутили!

— ?!!

— Да я ее только начал ебать, а она как закричит: «Якши!» — и когтями мне в спину!!!

61. Где ж его взять?

Шяуляй. Штаб отдельного полка ВТА. Сижу в приемной. Мне нужен командир полка, но он занят. Дверь его кабинета открыта (стиль работы такой), и видно, что он со своими замами что-то высчитывает по карте. Работа не ладится, и полковники тихо переругиваются.

Рядом со мной помощник начальника штаба по строевой и кадрам (ПНШ) нудно зачитывает по телефону в «верхний» штаб какую-то справку.

ПНШ — личность известная прежде всего клинической глупостью и тем, что фамилию Петров зачем-то изменил на Петровас, за что немедленно получил кличку «Лабас переобутый».

Я стараюсь не слушать, но от въедливого голоса ПНШ нет спасения:

— Налет часов... Остаток ресурса... Упражнения № ... КБП и № ... КБП... Подготовлено к полетам в простых метеоусловиях 42 человека, в сложных — 54 человека...

— Как не может быть? А тут написано... Что? Взлетели в сложных метеоусловиях, а потом стали простые и они сесть не могут? Ну? Не понимаю... Есть...

ПНШ кладет трубку и долго задумчиво глядит на меня, потом сгребает со стола свои бумажки и направляется в кабинет командира:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Чего тебе, э-э-э... Петров?

— Товарищ полковник, я тут в штаб звонил, справку докладывал...

— Ну?

— А они сказали — неправильно... Сказали — положи трубку, найди в штабе умного человека и спроси у него, почему неправильно...

Тут от карты поднимает голову зам командира полка по РЭБ и, нехорошо глядя на ПНШ, произносит:

— Повтори, что они сказали?

— Найти в штабе умного человека...

— Умного?! Так какого ж хуя ты сюда зашел?!!

62. Бедуин Вова

В батальоне связи служил офицер, фамилию которого помнили только кадровики, да его несчастная жена. Все же прочие звали его «Бедуин Вова». «Бедуин» — от слова «беда». Вова обладал уникальным и мистическим талантом нарываться на неприятности. Список его залетов был столь разнообразен и обширен, что командование его просто боялось, сослуживцы от него шарахались, а солдаты тихо ненавидели, хотя Вова искренне старался «тащить службу как положено».

Случай, о котором я собираюсь рассказать, был, так сказать, венцом бедуиновой карьеры.

В тот раз Вова заступил дежурным по части с субботы на воскресенье.

Сначала все шло гладко: Бедуин тщательно проверил личный состав, караулы, проехал по объектам и под утро устроился в дежурке. Чтобы не заснуть, Вова взялся конспектировать очередной бредовый опус, напечатанный в «Коммунисте Вооруженных Сил».

В 4.30 утра, когда спать хотелось уже невыносимо, на пульте вспыхнуло красное табло. Тревога! От неожиданности Вова уронил кладезь военно-политической мысли: учебных тревог в ночь с субботы на воскресенье никогда не объявляли. Значит — война!!! Вот он — долгожданный шанс реабилитироваться!

Вова начал действовать предельно быстро и энергично: из казармы, гремя сапогами, метнулись посыльные оповещать офицеров, в автопарке заворочались промерзшие тягачи, на технической позиции вспыхнули мощные прожектора; стряхивая снежок, начали отбивать поклоны антенны подхалимов — высотомеров...

Бедуин подошел к окну и замер, завороженный слаженной работой военного механизма... Вдруг зазвонил телефон оперативного дежурного дивизии:

— Какого хуя?!! Вы!!! Там!!! Вы что там, бля, обкурились, что ли?!!

— Так ведь тревога!

— Какая, на хуй, тревога в воскресенье!!!

И тут Бедуин похолодел: по инструкции, получив сигнал тревоги, его сначала нужно было подтвердить в дивизии, а уж потом начинать скачки... А он забыл! Произошел редчайший случай — сбой системы оповещения...

Шатаясь от горя, Вова подошел к окну и увидел жуткое зрелище: со всех сторон к казарме вихляющей рысью, борясь с жутким утренним похмельем, мчались по тревоге офицеры...

Осознав, что грядет смертоубийство в особо циничной форме, Бедуин кинулся в оружейную комнату, отомкнул решетчатую дверь и мгновенно заперся изнутри на наружный висячий замок...

63. Как же так?

Рассказал шеф.

Несколько лет ему пришлось служить в Марах (Туркменская ССР). Место дикое, климат сумасшедший, даже спиться невозможно, потому что жарко. И вот со скуки офицеры решили заняться каратэ. Нашли в городе тренера из местных, по очереди возили его в гарнизон на тренировки и обратно на своих машинах. И вот, как-то раз выпало отвозить тренера в город шефу.

Ну, он тренеру и говорит:

— Давай ко мне зайдем, отдохнем немного, чаю попьем, а потом я тебя отвезу.

— Нельзя, — отвечает тренер. — После тренировки три часа воду пить нельзя, а то сердце посадишь...

Я, конечно, промолчал, — рассказывал шеф, — все-таки уважаемый человек, сэнсей, а сам подумал: эх, бескультурье наше, мы-то каждый раз после тренировки спирт пьем...

64. Пиф-паф

Старший лейтенант Антощенко совершил глупость. Глупость была большой и непоправимой. Окончив институт инженеров гражданской авиации, тогда еще просто Антощенко угодил на 2 года в армию.

«Пиджаку» Антощенко армия, на удивление, понравилась и он написал рапорт с просьбой оставить его в кадрах. «Кадры» страшно удивились, но виду не подали и рапорт удовлетворили. На дворе был 1982 г., поэтому служить теперь уже лейтенанту Антощенко предстояло еще 23 года...

Примерно через полгода, как писал классик, розы на щеках юного старлея увяли и превратились в лилии. Ему мучительно захотелось на гражданку, но... не тут-то было! Рапорта с просьбой об увольнении возвращались обратно с разнообразными витиеватыми резолюциями, смысл которых можно было коротко передать фразой: «Хрен тебе!». Антощенко с унылой периодичностью таскали на разные парткомиссии, где мордастые политрабочие вдохновенно затирали ему про «почетную обязанность»...

Тогда Антощенко запил. Командир части сделал ответный ход, отправив неумелого алкоголика в наркологическое отделение военного госпиталя. Вернулся он оттуда совсем уж уродом, так как начисто потерял способность к употреблению спиртных напитков любой степени тяжести.

Не сработала также попытка уволиться по здоровью, уйти в монахи и многократно злостно нарушить воинскую дисциплину.

И тогда у Антощенко под фуражкой что-то щелкнуло. При встрече с сослуживцами он, не здороваясь, стал вытаскивать из воображаемой кобуры воображаемый пистолет, спускал предохранитель, наводил ствол на обалдевшего коллегу и произносил: «Пиф-паф». После чего убирал оружие и, не попрощавшись, уходил. На лице его поселилась тихая улыбка, а глаза смотрели, в основном, в глубины собственного «Я».

После виртуального отстрела большей части офицеров, включая командира полка, народ стал задумываться: а ну как дураку в руки попадется что-нибудь более осязаемое...

В конце концов, командир вызвал к себе начальника штаба и, пряча глаза, сказал:

— Ты, это, придурка этого, Антощенко, в наряды не планируй, в караул тоже... А то перестреляет полштаба и ему за это ничего не будет, потому что псих же явный!

Уже у дверей командир добавил:

— И на полеты, на полеты тоже не ставь — от греха! Чтоб ноги его, бля, ворошиловского стрелка, там не было!

Для Антощенко началась фантастическая жизнь. Все офицеры, уподобляясь волна-частицам, метались по аэродрому, взлетали и садились самолеты, выпускались боевые листки и только он оказался выброшенным на берег бурного военно-воздушного потока. О его существовании напоминали только неизменные «пиф-паф», которые раздавались то из курилки, то из столовой. За зарплатой он, правда, аккуратно приходил, не забывая при этом «пристрелить» начфина.

Через два месяца стрелка вызвал к себе командир части.

— Хуй с вами, товарищ старший лейтенант, — миролюбиво начал беседу полковник, — командующий удовлетворил ваш рапорт Q6 увольнении.

В глазах Антощенко метнулось пламя. Внезапно в правой руке у него возник воображаемый пистолет. Натренированным движением теперь уже просто Антощенко вложил пистолет в кобуру и доложил:

— Товарищ полковник, старший лейтенант Антощенко стрельбу окончил!

65. А мне летать охота!

В одном среднеазиатском гарнизоне летчики очень обижались на погоду.

Парадокс заключался в том, что погода была хорошей. Просто отличной! А нужна была, наоборот, плохая. Все упражнения курса боевой подготовки для простых метеоусловий (ПМУ) были давно выполнены, а сложных условий (СМУ) не было. Нет налета — нет классности, нет выслуги, нет надбавок к зарплате...

Каждое утро летный состав задирал головы и с отвращением разглядывал бездонное небо, с которого полыхало Солнце. На начальника метео сначала смотрели с надеждой, затем со злобой, потом с отвращением. Кто-то даже предложил совершить ритуальную жертву, чтобы задобрить небеса, причем в качестве агнца предполагалось заклать несчастного метеоролога...

И вот, как-то утром на КП вломился один из летчиков и, пренебрегая нормами воинской дисциплины, заорал:

— Командир! Там! Облако!!!

Все кинулись на балкон. Действительно, в небе над аэродромом висело драное облачко.

Полеты! Техники ломанулись по стоянкам, из ангара выкатили разведчика погоды — спарку.

Инструктируя летчика, командир приказал:

— Ты вокруг облака походи, посмотри, что там, но внутрь не залетай! А то разгонишь его — опять ПМУ будут!

66. Вызываю огонь на себя!

Посвящается А. Покровскому

Баржу отдали на расстрел.

Приговоренную поставили на якоря вблизи от берега в одном из полигонов Черноморского флота. Для предотвращения суицида несамоходного плавсредства, а проще говоря, чтоб сама не потонула, на баржу высадили десант из мичмана и двух матросов. Их задачи заключались в том, чтобы откачивать из трюма воду, отгонять от продовольствия наглых крыс, а по ночам зажигать на мачте огни.

Мичманец, внезапно оторванный от тягот и лишений воинской службы, быстро впал в алкогольную нирвану, матросы тактично помогали начальнику.

Каждый раз, когда с украинского аэродрома взлетал дальний бомбардировщик с противокорабельными ракетами на борту, в рубке баржи начинала хрипло орать рация. Матросы собирали в шлюпку постельные принадлежности, посуду, рацию, бережно укладывали на одеяло начальство и гребли на берег. После окончания стрельб возвращались, так как поразить цель никому не удавалось. Шло лето 198... года.

В первый раз Ту-22 подполковника Стаценко вернулся на аэродром, столкнувшись с грозовым фронтом, который мистически возник прямо по курсу. Убедившись в том, что обойти его не получится, командир цинично обругал начальника метео и начал разворот.

Во второй раз выполнению учебно-боевой задачи помешал президент маленькой, но предельно гордой африканской республики. Возвращаясь к родным баобабам, он не смог вовремя вырваться из прощальных объятий Леонида Ильича. Вылет, натурально, задержали и, чтобы расчистить коридор литерному борту, которые, как известно, по трассам не ходят, отдали команду: «Все на земле!» Пришлось возвращаться.

Наконец, обозленные оружейники сказали, что если экипаж в третий раз привезет обратно проклятую ракету, то разоружать самолет он (экипаж) будет самостоятельно, рискуя их (экипажа) собственными задницами.

Обычно по понедельникам в ВВС полетов не бывает, и опытный мичман объявил себе увольнение на берег, куда и отправился на единственной шлюпке.

Через час после его отъезда по рации на баржу пришло сообщение, что взлетел борт и будут боевые стрельбы. Посовещавшись, матросы решили, что: а) мичман сказал, что полетов не будет; б) все равно не долетят, а если долетят, то не попадут; в) поскольку все равно шлюпки нет, то и хуй с ним...

Между тем, ракетоносец вышел в зону пуска, уверенно «захватил» цель и нанес снайперский удар.

Баржа содрогнулась от мощного удара, на американский манер сказала: «Уп-с-с-с...» — и начала осаживаться на корму.

Когда перепуганные и мокрые матросы вылезли из воды, из-за поворота показался мичман. На багажнике его велосипеда весело позвякивал вещмешок.

Остекленевшим взором он оглядел несостоявшихся ихтиандров, морскую гладь, из которой одиноко торчала мачта, пляж, вещмешок, велосипед и произнес:

— Бля, теперь матрасы хуй просушишь...

67. На смену крестьянской лошадке

Понедельник. 8.30 утра. Совещание у начальника гарнизона. Командиры и начальники всех степеней с мучительно искаженными лицами рассаживаются в классе. Никто не курит. После массированного употребления изделия «Шпага» (технический спирт с дистиллированной водой) ощущение такое, что находишься в антимире. Звуки до органов слуха доходят с громадной задержкой, при слове «вода» начинается спазм всех частей организма, которые еще способны сокращаться. Речь хриплая, невнятная, с каким-то странным шипением и присвистыванием. Так, помнится, говорила голова профессора Доуэля...

Среди офицеров обнаруживается какой-то неопознанный мужичок. Мужичок чувствует себя явно не в своей тарелке, от чего неприятно суетится. Попытка вспомнить, откуда это чмо взялось, вызывает очередной приступ дурноты.

Наконец, появляется мрачный комдив. Начальник штаба командует:

— Товарищи офицеры!

Все встают, мужичок вскакивает первым.

— Товарищи офицеры! Прежде чем начать служебное совещание, нужно решить один вопрос. К нам прибыл представитель местных органов власти (мужичок опять нервно вскакивает) с просьбой. Зима в этом году снежная и гражданские не справляются с расчисткой дорог. Просят аэродромный снегоочиститель. Командир базы! Можем помочь?

Встает комбат:

— Э... кх... гм... можем, чего ж не дать, только пусть они осторожно там... все-таки аэродромный...

Мужичок:

— Да вы не волнуйтесь, товарищ, не сломаем, громадное вам спасибо!!! — и с облегчением вылетает за дверь...

* * *

Понедельник. 8.30 утра уже следующей недели. Совещание у начальника гарнизона. Командиры и начальники всех степеней с мучительно искаженными лицами рассаживаются в классе. Среди офицеров обнаруживается другой неопознанный мужичок. Начинается совещание.

Комдив:

— Товарищи офицеры! Прежде чем начать, служебное совещание, нужно решить один вопрос. К нам прибыл представитель местных органов власти (мужичок нервно вскакивает) с просьбой. Зима в этом году снежная и гражданские не справляются с обрывом телефонных проводов на столбах вдоль дорог. Просят связистов в помощь.

Вскакивает комбат:

— Бля, то есть, товарищ полковник, ну я же говорил им — осторожнее!!!, он же аэродромный, он снег швыряет на 20 метров, а они, уроды, — «не сломаем, не сломаем»...

68. Взгляд с другой стороны

Из всех воспоминаний о годах учебы для бывшего студента важнейшим является воспоминание о военных сборах. У тех, кто постарше, была еще «картошка» и «яростный стройотряд». Теперь тяжелые оборонительные бои на сельскохозяйственном фронте ведет армия, а коровники строят молдаване. Что остается бедному студенту? Только сборы...

Через три дня после дембеля тяготы и лишения воинской службы как-то забываются, и воспоминания под водочку в кругу друзей о 30 днях «на войне» становятся, как писал Пушкин, «одним из живейших наших наслаждений».

Между тем, в войсках начала учебных сборов студентов ждут с чувством тяжелой обреченности: для студентов где-то надо достать форму, надо их, прожорливых, кормить, лечить больных и шлангующих, а, самое главное, уберечься от студенческой любознательности. Появление студентов на аэродроме можно сравнить с набегом стаи бандерлогов на мирную индийскую деревню...

Студентам интересно все, но особенно их привлекают детали самолета, окрашенные красным цветом... Когда студент видит кран, уборки шасси, боевую кнопку, или, оборони господь, рычаг катапульты, глаза его загораются детским любопытством, а хватательный рефлекс практически необорим. Он запросто может сунуть палец в ствол пушки, заглянуть в раскрыв волновода радиоприцела, пощелкать автоматами защиты сети...

Страшен также студент в наряде. Хорошо проинструктированный часовой из числа студентов смертельно опасен. Когда в караул заступают студенты, самовольные отлучки солдат из части напрочь прекращаются, так как в темное время суток часовой в очках со стеклами -5 беспощадно расстреливает все, что хоть чуть-чуть шевелится, причем со страху, как правило, попадает.

Как-то раз, студенты одного из московских ВУЗов в нашем гарнизоне заступили в наряд по кухне. Дежурный по столовой в доступной форме объяснил, что нужно почистить 6 мешков картошки и 2 мешка лука. Студенты взвыли:

— А машина для чистки картошки есть?!

— Есть, — гордо ответил прапорщик, — неисправная.

— Где?!

Через полчаса с помощью автомобильных ключей из «копейки» прапора машина была полностью демонтирована и изучена, а еще через час в нее был загружен первый мешок картошки. Загудел мотор. Картофелины бодро терлись друг о друга, освобождаясь от кожуры.

Умиротворенный зрелищем слаженного студенческого труда, прапорщик потерял бдительность и отбыл по своим делам.

Между тем, студенты взялись за лук.

На втором десятке луковиц кто-то сквозь слезы спросил:

— А может, его, черта, тоже в машину?

— Бинго!!!

Картофелечистка удивленно взвыла, но взялась за дело.

Привлеченный странными звуками, дежурный по столовой заглянул на кухню. Лука больше не было. Вообще. Зато в изобилии имелась странная субстанция серо-зеленого цвета и с хамским запахом.

Через 10 минут искатели приключений в полном составе отбыли на гауптвахту.

69. Чпок! Ой...

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката» шли крупные учения округа ПВО по отражению «звездного налета». «Звездный налет» — это когда нужно отражать атаки самолетов со всех ракурсов и на всех высотах. Задача сама по себе очень сложная, поэтому в зале управления разведывательно-информационного центра (РИЦ) стояла напряженная тишина. Слышно было лишь гудение индикаторов кругового обзора, да бормотание офицеров боевого управления, наводивших перехватчики. Девушки-планшетистки на огромном вертикальном планшете фломастерами рисовали стремительно меняющуюся обстановку, маленькие картонные самолетики-перехватчики и цели — приклеивали к стеклу пластилином.

Народу в зале управления набилось сверх меры, вся аппаратура работала с полной нагрузкой, становилось все жарче и жарче.

Вдруг, в полной тишине раздался звук: «Чпок!» и сразу «Ой!». Это от жары стал плавиться пластилин и какой-то самолетик упал с планшета. Планшетистка тут же его подняла и приклеила на место.

Чпок-чпок... чпок-чпок-чпок-чпок! Самолетики посыпались на пол, бойцицы не успевали их подбирать. Еще чуть-чуть, и все будет потеряно, то есть, осыпано; где перехватчик, а где цель, понять будет невозможно...

Начальник РИЦ, осознав угрозу, скомандовал:

— Аварийная вентиляция!

В зале управления на секунду померк свет — это мощные электромоторы приняли ток. Фильтровентиляционная установка, рассчитанная на работу в условиях атомной войны, вышла на рабочий режим. Из решеток приточной вентиляции вырвались клубы пыли и мелкого мусора, народ начал чихать и тереть глаза.

Внезапно на рабочую карту зам Главкома ПВО откуда-то сверху свалилась живая, но совершенно очумевшая мышь.

Сидевшая рядом телефонистка, увидев мыша, наладилась завизжать, но, в присутствии генерала застеснялась, гигантским усилием воли подавила вопль, начав, однако, стремительно зеленеть.

Тогда начальник РИЦ решил отвлечь проверяющего. Он строевым шагом подошел к генералу и доложил:

— Товарищ генерал-лейтенант! Аварийная вентиляция включена! Температура в зале управления нормальная!

Седоватый, лощеный генерал, подавил усмешку, барским движением смахнул мышь с карты и ответил:

— Спасибо, продолжаем работу, товарищи.

70. Ведро

В то лето я собрался на Кавказ со своей барышней. С ней увязалась ее подружка, у которой кавалера не было. Кстати, для меня это обернулось не тем, про что вы подумали, а перетаскиванием двойного количества багажа. И все.

Приехали в Лазаревское, сияли какой-то шалаш и приступили к отдыху.

Из удобств на участке имелся фанерный домик, к которому надо было продираться через густые кусты чего-то колючего. Особенно приятно было ночью, так как никакого освещения не имелось, а южная ночь темная и довольно шумная: в зарослях кто-то стрекочет, фыркает и громко чешется...

Пугливые барышни страшно мучились, так как сухое вино свое действие неуклонно оказывало, а будить меня ночью они стеснялись. На третий день они обнаружили большое эмалированное ведро, которое висело на стенке сарая. Проблема была решена. Вечером я незаметно утаскивал ведро, а утром находчивые девицы его мыли и возвращали на место.

А еще через три дня хозяева пригласили нас на свадьбу.

Во дворе был накрыт длиннейший стол, уставленный выпивкой и закуской. Когда мы уселись, гостеприимный тамада громко сказал:

— Ну, молодой человек, вам мы нальем чачи, а девушкам, конечно, нашего вина. — И широким жестом указал на табуретку, которую я сразу не разглядел.

На ней стояло знакомое ведро, на этот раз наполненное вином, а сбоку висел ковшик.

71. Зловредная мода

На моих солдат иногда находило тихое, безобидное помешательство. Они начинали украшать свою форму одежды. То вдруг становилось модным «ушиваться» и солдаты ушивали бриджи до такой степени, что при попытке сесть у них с треском вываливался «задний мост», то вдруг все, как один, вытаскивали пружины из фуражек, чтобы те стали похожи на белогвардейские «блины»... Один воин, помнится, принес моду вышивать на галстуках цветными нитками герб Советского Союза, и здоровые мужики, шипя и чертыхаясь, вечерами в Ленкомнате занимались рукоделием...

Все это не представляло угрозы для боеготовности вверенной мне «точки», поэтому я не вмешивался, а иногда даже приносил солдатам нитки дефицитных цветов или мелкие напильники, когда пошла мода выпиливать значки из латуни.

Но один случай обошелся мне в полведра испорченной крови. Кто-то из прапоров приволок на точку несколько метров списанных строп от тормозных парашютов. Мгновенно вспыхнула эпидемия плетения. Прочнейший строп раздергивали и плели из него ремешки для ключей, аксельбанты и прочую ерунду.

И вот, как-то раз, накрылся магнетрон в тяжелой РЛС. Его замена — дело нехитрое, поэтому я поставил соответствующую задачу оператору. Молдаванин по фамилии Манкуш, сверкнул в улыбке белейшими зубами, цапнул магнетрон и, как мартышка, поскакал на бугор, где стояла приемо-передающая кабина локатора. А я остался ждать внизу, в индикаторной машине. Прошло пять минут. Боец не возвращался. Потом еще пять. И еще. Я начал тревожиться. Локатор — штука малоприятная: микроволновое излучение, высокие напряжения (до 40 киловольт в передатчике!), сильнейшие магниты, мощные сервоприводы... Словом, через 15 минут я полез на бугор.

От увиденного у меня сразу подкосились ноги: из передатчика торчала задница солдата, конвульсивно подергиваясь... Верхней части тела видно не было.

Убило! Током! Я коршуном кинулся на шкаф управления, вырубил все автоматы защиты сети и полез оттаскивать тело.

Оказалось, однако, что тело вылезать из передатчика не желает, при этом придушенно матерится с сильным молдавским акцентом. Удивленный таким странным поведением пораженного — приварился он, что ли, — я сам полез в передатчик, благо он здоровенный, как славянский шкаф. И тут я все понял.

На шее этого балбеса висела связка ключей на свежесплетенном ремешке. Когда он нагнулся, ключи выпали из-за шиворота и примагнитились. Ни снять, ни тем более разорвать ремешок он не мог. Пришлось резать.

Кстати, ключи потом полчаса отдирали от магнита пассатижами...

72. Техпомощь

Эту историю мне рассказал приятель-танкист, а случилась она на испытательном полигоне одного из военных НИИ.

По танкодрому ехал ЗиЛ-130, груженый песком. Куда и зачем он ехал — неважно, важно, что он застрял. Танковый полигон весь перепахан гусеницами, изрыт ямами и колдобинами, имеют место также бездонные лужи, заполненные грязной водой. Для того чтобы ехать через танкодром на колесной машине, надо иметь богатую фантазию и изрядный запас оптимизма. Видимо, солдат-погонщик этого механизма, был закоренелым оптимистом, но ему не хватило удачи. Машина плюхнулась в грязь по самые мосты, и вытащить ее оттуда мог, наверное, только старик Хоттабыч или танк.

Танк! Находчивый водитель дождался, пока мимо поедет очередной танк и проголосовал. В НИИ танки пилотируют офицеры. Оценив ситуацию, офицер знаками показал водителю, чтобы тот цеплял тросом грузовик к танку — самому вылезать в грязь ему не хотелось.

— Как выдерну — остановлюсь, отцепишься — посигналишь. Понял, военный?

— Так точно, понял!

Чтобы не оторвать кабину, танк подошел к грузовику сзади. Закрепили трос, танк тронулся и аккуратно выволок грузовик из грязи.

У того, что произошло потом, есть две версии. Офицер уверял, что слышал сигнал, боец божился, что не сигналил... Одним словом, танк снова тронулся и ... поволок за собой грузовик! Что современному танку какой-то ЗИЛок, пусть даже и с песком...

Говорят, офицера на НП чуть не обнял Кондратий: представьте: по танкодрому, не разбирая дороги, прет Т-80, а за ним, задом наперед, но, не отставая ни на метр, ЗиЛ-130!

73. Выгодное предложение

Любая проблема может быть решена тремя способами: правильным, неправильным и военным.

«Наставление по военно-инженерной морфологии», п. 4.2.2

В кампанию по искоренению пьянства и алкоголизма имени товарища Егора Кузьмича Лигачева партийно-политический аппарат Вооруженных Сил включился с такой страстью, что казалось: до полной и окончательной победы над Зеленым Змием остался один маленький шаг...

На очередное заседание партбюро наш секретарь явился с похоронным видом. Публике была предъявлена директива Главпура, из которой явствовало, что армию осчастливили Всесоюзным обществом трезвости. Нам предлагалось влиться. Однако классовое чутье подсказало политрабочим, что желающих будет все-таки не так много, как хотелось Егору Кузьмичу. Проблему решили просто, но изящно — каждой военной организации довели контрольную цифру трезвенников. От нашей кафедры требовалось выделить двоих.

Стали думать, кого отдать на заклание. Первая кандидатура определилась сама собой, собственно, парторг и не пытался отказаться. Как комиссару, ему предстояло первому лечь на амбразуру трезвости.

А вот кто второй? Добровольно выставлять себя на всеобщее посмешище не хотелось никому.

— Может быть, Вы, Мстислав Владимирович? — с робкой надеждой спросил парторг у самого пожилого члена бюро.

Маститый профессор, доктор и лауреат возмущенно заявил в ответ, что, во-первых, он давно уже перешел на коньяк, что пьянством считаться никак не может, а, во-вторых, переход к трезвому образу жизни может оказаться губительным для такого пожилого человека, как он. Характерный цвет лица ученого начисто исключай возможность дискуссии.

— Тогда давайте уговорим Стаканыча!

Стаканычем у нас звали пожилого завлаба, который, находясь на майорской должности, поставил своеобразный рекорд: трижды начальник подписывал на него представление на майора, и трижды Стаканыч на радостях напивался до потери документов. В третий раз наш интеллигентнейший начальник кафедры, неумело матерясь, лично порвал представление и заявил, что теперь Стаканычу до майора дальше, чем до Китая на четвереньках.

После этого завлаб запил с горя.

Парламентерами к Стаканычу отрядили парторга и профессора.

Стаканыч копался в каком-то лабораторном макете. Правой трясущейся рукой он держал паяльник, а левой — пинцет, причем пинцетом придерживал не деталь, а жало паяльника. Левая рука у него тоже тряслась, но в противофазе с правой, поэтому паяльник выписывал в пространстве странные петли, напоминающие фигуры Лиссажу...

— Валентин Иванович, — серьезно начал парторг, подсаживаясь к завлабу, — надо поговорить.

Стаканыч тут же скорчил покаянную рожу, напряженно пытаясь вспомнить, на чем он погорел в этот раз.

— А что такое, товарищ подполковник?

— Мы предлагаем вступить тебе во Всесоюзное общество трезвости! — сходу бухнул парторг.

Удивительное предложение ввергло Стаканыча в ступор. Он тяжко задумался, причем жало забытого паяльника танцевало перед парторговым носом. Присутствующие терпеливо ждали. Наконец, Стаканыч изловчился положить паяльник на подставку, и неожиданно севшим голосом спросил:

— А на хуя?

Парторг задумался. В директиве Главпура ответа на этот простой вопрос не содержалось.

— Ну, как же, голубчик, ну как же, — вмешался профессор, — вот подумайте сами, вступите вы в общество трезвости, заплатите взносы, получите членский билет и значок...

— Ну?

— А по ним в магазине водка без очереди!

74. Боевая химия

В уездном городе Ж* было так много крыс, что сантехники и связисты отказывались спускаться в подземные колодцы. Крысы же, напротив, чувствовали себя в городе вполне непринужденно, они разучились бегать, по тротуарам и проезжей части перемещались исключительно шагом. Городские кошки находились в относительной безопасности только на крышах и заборах, а небольшие собаки жались к ногам хозяев, когда проходящая крысища бросала на них нехороший, оценивающий взгляд.

Городская администрация попыталась обратиться за помощью к местной санэпидстанции, однако выяснилось, что санитарные врачи от схватки уклоняются:

— Мы, это, тараканчиков можем поморить, мышек там, клопиков, а на крыс у нас яда нет, что вы, да и кусаются они очень...

Между тем, крысы превратили городской колхозный рынок в свое ленное владение, каждый день уничтожали кучу продуктов, а какого-то особо ретивого торговца сильно искусали, норовя вцепиться в самое дорогое...

Тогда отцы города, окончательно отчаявшись и, вспомнив старый лозунг «Воин Красной Армии, спаси!», обратились к командиру подшефного полка дальних бомбардировщиков.

Собрали военный совет. Председатель исполкома обрисовал ситуацию, не жалея черной краски. Командир полка открыл прения своей любимой фразой:

— Товарищи, есть конкретное предложение: надо что-то делать!

Кто-то из молодых предложил разбомбить канализацию. Штурман полка задумчиво ответил:

— Нет, не получится, люки маленькие, даже с пикирования не попадем...

— А давайте мы в колодцы спустимся и из автоматов крыс постреляем! — азартно выдвинул идею комендант.

Представив последствия крысиного сафари для подземных коммуникаций, городской голова тайком перекрестился и отказался.

Все замолчали.

— Так, — подвел итог дискуссии командир и хлопнул ладонью по столу — других предложений нет? Начхима ко мне!

На следующий день, одуревший от безделья и внеочередных нарядов начхим носился по гарнизону, увлекая попутной струей листья и мелкий мусор. Настал его час! Он что-то посчитывал, бормоча про себя и загибая пальцы. С ужасным скрипом открылись двери склада химимущества, и бойцы начали таскать какие-то подозрительные коробки и банки с ехидно ухмыляющимся черепом на крышке.

Для пробы выбрали самый населенный участок коллектора длиной метров 300 около рынка. Район боевых действий был тщательно изолирован, пути отхода противника перекрыли. Открыли чугунные люки. В каждую дыру начхим лично плеснул хлорпикрина, затем коллектор начали забрасывать шашками, которые начхим почему-то ласково называл «синеглазками». Крышки тут же закрыли. Из люков потянуло зловонием, показался бурый дымок. С блаженной улыбкой на устах начхим прислушивался к писку и возне под ногами. Внезапно из какой-то дыры пулей вылетела ошалевшая крыса. За ней вторая! И третья! Солдаты шарахнулись в разные стороны. Самый глупый попытался заткнуть дырку носком сапога, но тут же отскочил, удивленно разглядывая дырки в кирзе...

Остатки крысиного воинства бежали, но большая часть все-таки осталась на поле боя. Начхим сотоварищи с видом победителя отправился выводить из организма токсины.

На следующий день сантехники попытались проникнуть в коллектор. Не тут-то было! Тяжелый хлорпикрин не желал рассеиваться. Когда начхима спросили, что делать, он глубокомысленно помял похмельную физиономию и ответил:

— Так, это, ждать...

На третий день жаркое украинское солнце прибавило запаху из коллектора новые оттенки. Рынок пришлось временно закрыть. Обозленные сантехники, мощными струями воды смывали тела павших.

Но, самое главное, крысы из канализации ушли. Все! Навсегда!

В ближайшие жилые дома.

75. Иншалла!

Идут полеты. Каждый ОБУ (офицер боевого управления) за индикатором управляет своей группой самолетов, старший расчета на КП со своего насеста всех контролирует. Я тут же, осуществляю половой акт в изощренной форме со своей аппаратурой, которая, зараза, как всегда глючит: то целей не видно, то метки азимута или дальности дергаться начнут и все в таком роде...

Увлекшись любимым делом, отключаюсь от окружающей действительности и вдруг — старший расчета, как Мцыри на барса, сверху прыгает на одного ОБУ. Переключаюсь на его индикатор и вижу, что у него — опасное сближение. Парень тоже это видит, но его со страху заколодило, и он застыл в какой-то чудной позе, живо напоминая памятник Ленину работы неизвестного солдата у дома офицеров. Старший тоже уже ничего сделать не может, т. к. не знает ни высот, ни позывных, а времени выяснять уже нет. Все с ужасом наблюдают, как метки целей сближаются, сближаются... и расходятся.

В гробовом молчании внезапно раздается голос оттаявшего ОБУ:

— Ну, значит, высоты разные были...

76. Коротко и ясно

Сижу в кабинете командира отдельного батальона связи (кб). Входит командир роты связи (кр) и приносит рапорт на увольнение телефонистки, оформленной, как всегда, дизелистом-электромехаником.

кб: — Опять у тебя из роты баба уходит, ебете вы их, что ли?!

кр: — Не ебем, вот и бегут...

кб: — А-а-а. Ну, иди.

77. Бомба для замполита

В Советской армии наиболее зловредной разновидностью работников трибуны были замполиты, окончившие военно-политические училища. В жизни авиационной части они не смыслили ровным счетом ничего, поэтому предпочитали заниматься, чем умели, то есть распределением квартир, дефицитной мебели, ковров, а также рассмотрением персональных дел коммунистов, допустивших отклонения от норм коммунистической морали.

Такое вот чудо свалилось на голову командира вертолетного полка, который выполнял интернациональный долг в Афгане. Старый, «летающий» замполит попал в госпиталь по ранению, и из Москвы прислали свежевыпущенного из военно-политической академии подполковника за славой и орденами.

Быстро оказалось, что новый замполит — дурак. Неприятно, конечно, но не страшно — дураки в разумной концентрации боеготовность Советской армии, как правило, не снижали. Гораздо хуже было то, что новый замполит оказался дураком с инициативой, осложненной кипучей энергией. Однажды он предложил в единственный за месяц выходной день провести конференцию под названием «За что я ненавижу империализм?», но его чуть не избили. Обиженный в лучших чувствах «агитатор, горлан и главарь» затаился. В довершение ко всему, он был еще и трусом.

Как-то раз, душманы умудрились тайком затащить в зеленку минометы и обстрелять аэродром. Обалдевшие от такого нахальства артиллеристы, прикрывавшие аэродром, сначала растерялись, но потом опомнились и сумели дать асимметричный ответ. Асимметрия была настолько высока, что прибывшая на место ЧП разведгруппа сумела найти в зеленке только искореженную плиту от миномета, да какие-то тряпки. Очевидно, душманов вместе с коранами, оружием и обмундированием разнесло на молекулы.

Пострадавших на аэродроме не оказалось, за исключением замполита: его легко контузило сорвавшимся со стены стендом «Твои ордена, Комсомол». В результате небогатый умом политрабочий совсем поглупел, а, кроме того, правый глаз стал моргать у него в три раза чаще левого. Надеясь избавиться от надоедливого комиссара, командир полка предложил ему отправиться на лечение в Союз. Замполит намекнул, в свою очередь, что предпочел бы получить орден и остаться. От такой наглости командир временно потерял дар речи, но выражение его лица замполит сумел истолковать верно и убыл в указанном направлении.

Отчаявшись стать героем, политрабочий взялся искоренять мерзость прелюбодейства. Он стал выслеживать офицеров и писать командиру закладные записки, подробно перечисляя, кто из летчиков какую телефонистку вел к себе в бунгало. Каждый вечер замполит прятался в густых кустах, окружающих дорожку в жилую зону и сидел там дотемна, тайком покуривая и кряхтя от неудобной позы. Ночью он писал изобличающие рапорта, утром относил их в штаб и с чувством выполненного долга отправлялся спать.

Наконец, офицерам это надоело, и план мести был разработан.

Субботним вечером группа летчиков с барышнями из штаба шла в жилую зону. Увидев такое вопиющее нарушение Морального кодекса строителя коммунизма, замполит потерял бдительность и шумно завозился в кустах, пытаясь разглядеть лица.

Заметив, долгожданное шевеление в кустах, один из летчиков закричал:

— Ложись, духи!!! — и прицельно метнул в кусты две имитационные гранаты. Рванули взрывы, одновременно с ними из кустов, как фазан, вылетел до смерти перепуганный и сильно испачканный замполит и с воплем «Я свой!!!» кинулся прочь.

Когда утром о происшествии доложили командиру, он просветлел лицом и вызвал начальника штаба.

— Васильич, слышал уже про бомбиста-то нашего? Ага, ну, я так и думал. Вот что, спланируй-ка для всего личного состава части практические занятия по метанию ручных гранат. Так, ... да, поэскадрильно, в течение недели.

— Есть, товарищ командир. А ответственным кого?

— Ну, — усмехнулся командир, — кандидатура у нас одна. Я думаю, ему будет приятно...

78. Записки о сумасшедшем

Подполковник Мельников сошел с ума. Событие, конечно, прискорбное, но обыденное. Бывает. Даже с подполковниками. Доподлинную причину помешательства установить не удалось, хотя некоторые странности за Мельниковым замечали и раньше. Почему-то он очень боялся быть отравленным, для профилактики регулярно полоскал рот уксусом и никогда не ел и не пил ничего холодного. Однажды он заявился в ТЭЧ, разделся до пояса и попросил техников погреть ему спину паяльной лампой, так как, дескать, ощущает в организме признаки отравления. Личный состав в ужасе разбежался. Поскольку странного народа в армии хоть отбавляй, с Мельниковым не связывались, надеясь на то, что его куда-нибудь переведут или сам уволится. Не тут-то было.

Однажды на партийном собрании Мельников попросил слова. Вышел на трибуну, как всегда идеально выбритый, в наглаженном мундире, дождался тишины и произнес краткую речь. Из нее присутствующие, в частности, узнали, что все они являются сексуальными собаками и гнусными извращенцами, которые постепенно выжигают у него, Мельникова, половые органы путем точного наведения на окна его квартиры антенн радиолокационной системы посадки, а также регулярно предпринимают попытки отравления парами свинца с помощью электропаяльников.

Командир содрогнулся. Присутствующие тоже. Под предлогом врачебно-летной комиссии Мельникова отвезли в госпиталь. Осмотрев пациента, начальник психиатрического отделения радостно потер руки и заявил:

— Наш клиент! Оставляйте!

Через месяц Мельникова уволили из Красной Армии вчистую, однако, в психушку не посадили, посчитав его психом неопасным.

Однако в сорванной башне подполковника что-то намертво заклинило, и он напрочь отказался считать себя пенсионером. Каждое утро, одетый строго по форме, он прибывал на развод, пенсию получать категорически отказывался и настойчиво стремился принять участие в жизни парторганизации части. И вот тут-то возникла проблема! За КПП Мельникова можно было не пускать, пенсию переводить на сберкнижку, а вот как снять его с партучета? Ни в одном руководящем документе не было написано, что делать, если коммунист сошел с ума. В ведомостях он числился задолжником по партвзносам, что в те годы считалось сродни измене Родине и парторг, каждый раз, страдая от неловкости, объяснялся в высоких штабах. Однако, как помочь горю, не знал никто.

Между тем, Мельников начал писать жалобы. Странные по форме и жуткие по содержанию, они разлетались по всем руководящим партийным органам, вплоть до Комитета Партийного контроля при ЦК. О своих проблемах с головой Мельников в письмах тактично умалчивал.

Наконец, чтобы разобраться на месте, из Москвы прибыл контр-адмирал из военного отдела ЦК. Собрали парткомиссию. Адмирал, строго соблюдая флотские традиции, произнес краткую вступительную речь, в которой цензурными были только предлоги и знаки препинания. Смысл ее можно было передать тезисом: «Какого хуя?!»

Измученный постоянными проверками парторг сначала пытался объяснить ситуацию во всей ее сложности и противоречивости, однако флотоводец и слушать ничего не хотел.

Наконец парторг не выдержал и заорал:

— Хуй с ним, товарищ адмирал! Одним сумасшедшим в партии больше будет! Давайте тогда создадим первичную парторганизацию в дурдоме и поставим его в ней на учет! Пусть там на собраниях хоть левой ногой голосует!

Наступила мрачная тишина. Адмирал молча собрал свои бумаги, поднялся и направился к двери. Уже выходя, оглянулся и приказал:

— Поставить психа на партучет по месту жительства. При ЖЭКе! Пусть теперь они с ним разъебываются!

79. Душман

Перед русским человеком в жарких странах всегда стоит проблема: пить или не пить? Что страшней: вьетнамская лихорадка, индийская дизентерия, афганский гепатит или интернациональный цирроз печени, бессмысленный и беспощадный? Каждый решал эту проблему по-своему, исходя из принципа наименьшего зла...

В тот вечер инженеры вертолетного полка готовились к очередной санации внутренних органов. В ближайшей афганской лавочке была закуплена отвратительная местная водка, дежурный по столу оружейник открывал консервы и расставлял нурсики. Нурсиками назывались пластмассовые колпачки от неуправляемых реактивных снарядов — НУРС. По вместимости и устойчивости на столе они вполне заменяли обычные стаканы, при падении на пол не разбивались, а, главное, их можно было не мыть. Использованную посуду просто выбрасывали, а после очередных полетов «на применение» приносили новую.

Как всегда, «на огонек» заглянул особист.

— Нурсик примешь? — привычно спросил дежурный и потянулся за бутылкой.

— Не-а. — Контрик взял из рук оружейника бутылку, зачем-то понюхал горлышко, поморщился и поставил на стол.

— Сегодня шифровку получили, — кисло пояснил он: духи стали в спиртное китайский яд добавлять. Ни вкуса, ни запаха у него нет, а человек выпьет, и часа через 3—4 жмурится. В страшных мучениях, — подумав, добавил ученик Железного Феликса. — Так что, я не буду и вам не советую. Ну, я пошел.

Инженеры переглянулись. С одной стороны, шифровку можно было бы посчитать очередной уткой партийно-политических органов, направленной на повышение трезвости офицерских рядов и, соответственно, забыть, но, с другой, то, что горький пьяница-особист отказался от халявной выпивки, настораживало.

— Что будем делать-то, мужики — спросил нетерпеливый радист, — может, выльем ее на хрен?

— Не суетись! Это всегда успеется, — одернул его степенный оружейник, — надо, чтобы кто-то попробовал!

— Ага, ты, например!

— Дурак ты переученный, как и все радисты! Ни ты, ни я пробовать не будем. Пить будет Душман!

— Сдурел?!

Душман сидел тут же, прислушиваясь к разговору.

В Афгане в домиках офицерского состава обычно держали собак, а вот у инженеров жил кот. Откуда он взялся никто не помнил, также доподлинно было неизвестно, наш ли это советский кот или афганский засланец, но маленького ободранного котенка пожалели и через 3 месяца он превратился в громадного неестественных размеров кошака. Характер имел угрюмый и подозрительный, жрал исключительно рыбные консервы, а хозяином считал инженера по радио, у которого спал в ногах. Любимым местом Душмана были перила ДОСа, где он целыми днями дремал в тени. Крысы и ящерицы быстро научились обходить его охотничьи владения стороной, а на людей кот внимания не обращал. Зато стоило в пределах прямой видимости появиться какой-нибудь неопытной собаке, как Душман просыпался. Пару минут он следил за нарушителем, надуваясь злобой, и затем с противным шипением бросался на врага, норовя зацепить лапой по морде. Мяуканья Душмана не слышал никто и никогда.

Прикинув кошачью массу, на донышко нурсика налили водку, влили ее в пасть подопытному и тут же пододвинули банку с любимой рыбой. Душман пару раз злобно фыркнул, но водку проглотил и принялся закусывать. Через 10 минут вторая пошла у него значительно легче. Побродив по комнате, кот улегся на свой матрасик и захрапел.

— Значит, и нам можно! Наливай, что ли! — облегченно промолвил оружейник.

* * *

Утренние сумерки огласились истошным кошачьим воплем. Офицеры вскочили с коек. «Сработало!!! Кто следующий?!» — с ужасом думал каждый.

Толкаясь в дверях, собутыльники вывалились в коридор. На тумбочке стоял «титан», из неплотно закрытого крана капала вода. Рядом сидел отравленный и жутко завывал.

Его мучил утренний сушняк.

80. Знал бы прикуп...

Большой Авиационный Начальник генерал-полковник Н* был известен широкой военной общественности по двум причинам. Во-первых, во время оно бравый генерал получил пулевое ранение в голову. Ничего странного и необычного в этом нет, поскольку пуля — дура, но Н* очень любил на совещаниях различного уровня повторять, что лично ему ранение в голову нисколько не мешает управлять частями, соединениями и объединениями, а некоторые академики — тут он брюзгливо тыкал пальцем в ближайшего офицера с белым ромбиком на кителе — до сих пор не знают, под какую ногу подается команда «Стой!». Остановившийся в своем развитии на уровне МиГ-15 УТИ, Н* на службе томился скукой и, наконец, придумал, чем себя занять. Он лично разработал инструкцию по проверке внешнего вида офицера. Инструкция состояла из 16 пунктов и включала в себя такие захватывающие действия, как проверки степени стоптанности каблуков, цвета носков, наличия носового платка и точности хода часов. При посещении частей вверенного ему объединения, Н* сладострастно вымерял линейкой длину шинелей и расположение звездочек на погонах. Забредя в какой-нибудь тихий НИИ, он очень любил отловить одичавшего без строгого командирского глаза научного сотрудника и, поставив по стойке «смирно», вопрошать:

— А где у вас план работы на год? Ага... А на месяц? Тэк-с... Угу... А на день? Ах, нет? Да вы же преступник, товарищ майор! У вас руки по локоть в крови и затхлость на два пальца!!!

Зная вздорный нрав начальника, штабные по коридору передвигались короткими перебежками, а когда за стеклянной дверью замечали толстенькую тень военачальника, стремительно ныряли в ближайшее помещение, иногда даже в женский туалет...

Как-то раз Н* отправился в плановую инспекционную проверку какого-то полка. Когда самолет набрал высоту, из носового салона вышел адъютант командующего и с каменной физиономией поинтересовался, кто из офицеров играет в преферанс. Опытные инженеры сделали вид, будто «крестики-нолики» — предел их умственных способностей, кто-то в панике накрылся газетой, кто-то шмыгнул в гальюн. Нашлись, однако, три придурка, которые рассчитывали под халявный генеральский коньячок приятно и с пользой для карьеры провести время. Адъютант увел их в салон, а через пять минут выскочил, зажимая рот руками. По лицу его текли слезы.

После представлений Н* предложил офицерам садиться, достал из портфеля колоду игральных карт, ловко стасовал их и раздал. Когда игроки разобрали карты, у них пропал дар речи. На внутренней стороне карт вместо привычных королей и дам были напечатаны вопросы по Уставам.

— Ну, вот, — ехидно произнес Н*, доставая из портфеля зачетную ведомость, — все не так скучно лететь будет.

81. Интересное кино

Был у меня приятель — кинооператор. Настоящий кинооператор, ВГИК окончил, работал на «Мосфильме». Да что-то у него там не заладилось: то ли с режиссером концепциями стал меряться, то ли водку любил больше, чем положено творческому человеку, словом, пришлось ему уволиться. На несколько лет я его потерял из виду, а тут вдруг встретил в одном солидном военном учреждении. На радостях отправились в бар, и вот что он мне рассказал.

— Сначала, когда с «Мосфильма» я ушел, расстраивался сильно, пил недели две.... Потом как-то утром к зеркалу подхожу — батюшки-светы! — чистый гоблин! Рожа кривая, небритая, глаз не видно, а на щеке — меня это больше всего убило — пуговица от подушки отпечаталась. Нет, думаю, хватит! Тем более, и деньги кончились. Надо работу искать. А что я умею? Только кино снимать, не грузчиком же в овощной магазин идти. Походил-походил, нет работы. На киностудии не берут, видать, в кадры звонок уже прошел, грузчиком, оказывается, тоже только по протекции можно устроиться. Совсем меня тоска заела, от запоя спасает только то, что денег нет. И тут в пивнушке с одним мужиком познакомился, он-то мне работу и предложил.

Работал он в конторе, которая занималась испытаниями всякой авиационной техники, и вот эти самые испытания, оказывается, тоже па пленку надо снимать. Ну, выбора у меня никакого не было, выпили еще по кружке, я репу для вида поморщил, да и согласился.

Сначала я там себя чувствовал дурак дураком. Ну, представь, подходит ко мне утром местный микробосс и говорит:

— Мы с вами, Владислав, будем сегодня снимать изделие Х-90 МД!!! — А сам мне в лицо заглядывает, восторг, значит, хочет увидеть, — так вы уж постарайтесь, голубчик, только чтобы роллероны обязательно было видно! Непременно, чтоб роллероны!

А я стою и думаю про себя: какое оно, это Х-90: большое, в ангаре стоит, или наоборот, маленькое, на столе в лаборатории и не заметишь с первого раза, какие мне объективы-то брать? Да еще роллероны эти... Потом, конечно, привык. Даже нравиться стало. На «Мосфильме» ведь как? Там что ни режиссер, то, непременно, гений. Один, помню, на съемках ни минуты спокойно посидеть не мог, все по павильону бегает-бегает, а потом вдруг себя за голову схватит, да как закричит: «Боже! Как я гениален!». Да.... А здесь — дело другое. План на день смотришь — а там: «Изделие 065-2МР, вид сверху» или «Изделие Стрела-5. Вид со снятой крышкой». Красота! И никакой тебе сверхзадачи, проникновения в образ и прочей дряни. Покойников и то трудней, наверное, снимать.

Но тут, уволился у нас оператор, который вел воздушные съемки, и начальство подъехало ко мне: дескать, давай, проходи медкомиссию, ты человек молодой, здоровый, будешь летать — и денег больше и пенсия раньше. Ладно, — говорю, — согласен, родни у меня нет, если что, считайте меня коммунистом. Посмотрели на меня, как на придурка, но, люди вежливые, ничего не сказали. Правда, в «бегунке» у меня почему-то первым психиатр оказался, а не терапевт, но, может случайно...

И вот — первая командировка. Снимать нужно было дозаправку в воздухе. Прилетели на Украину, к «дальникам». Оказывается, есть такой город: Узин, я-то про него раньше и не знал.... Гарнизон у них хороший, гостиница там, столовая, все честь по чести. И тут майор из местных мне и говорит: «Пойдемте, мол, с экипажем вас познакомлю». Пошли. Сидят они в комнате предполетной подготовки, карты какие-то, схемы кругом, на стенах плакаты «Действия экипажа в особых случаях», а из-под самой большой карты роспись «сочинки» выглядывает.

— Познакомьтесь, товарищи, это оператор из Москвы, Владислав Сергеевич, он с вами завтра на дозаправку полетит, прошу любить и жаловать. А мне пора!

Стали знакомиться. Сказать, что это были здоровые мужики, значит не сказать ничего. Я с моим ростом 1.80 ощущал себя недомерком. У них, помнится, еще присказка такая была: «Я тебя что, в истребитель что ли заталкиваю?». В истребитель никто из них точно бы не уместился.

Сидят они, меня разглядывают, а я перед ними стою. Ну, и чтобы неловкость сгладить, я им предлагаю, мол, заходите ко мне вечером в гостиницу, мы там за знакомство по чуть-чуть, или перед полетом нельзя? Они переглянулись, а командир и спрашивает:

— А вы в первый раз летите?

— В первый...

— Не только можно, — серьезно так отвечает командир, — но и нужно, чтобы стресс снять, потому что полет у нас завтра будет не только трудный, но где-то даже и опасный. Вечером мы к вам зайдем. А пока штурман вам поможет обмундирование подобрать, расскажет, как парашютом пользоваться, ну, и вообще... Иваныч, обеспечь!

Пошли мы на склад АТИ. А я про себя думаю, сколько же мне водки брать, чтобы этих бегемотов-то напоить?

Вечером экипаж в полном составе прибыл в гостиницу. Трехлитровую банку спирта и закуску, правда, принесли с собой. Но и водка моя тоже не пропала.

Утром просыпаюсь и ощущаю в себе какое-то томление, переходящее в вялость в членах и сморщенность в организме. Доктор полковой на предполетной мне давление померил, головой покачал и кислородную маску сует: «Подыши пока, полегче будет», а командиру и говорит: «Вы бы ребята, все-таки полегче, без привычки ведь человек...».

На Ту-95, понятно, для оператора место не предусмотрено, поэтому посадили меня на резиновый транспортер за пилотскими креслами. Я еще удивился, что это за штука? Оказалось, для аварийного покидания самолета. Надо по очереди ложиться на этот транспортер, а он подвозит к люку. Кстати, люк этот выходит в нишу для передней стойки шасси, так что при покидании шасси должно быть выпущено.

Взлетели. Тесно, неудобно, шумно очень, да еще мне возиться запретили, чтобы ненароком чего не нажать. Минут через десять у меня руки-ноги затекать стали, а тут еще тряска. На Ту-95 трясет не так, как, скажем, на вертолете. Там вибрация постоянная, а здесь она волнами гуляет от носа к хвосту, от хвоста к носу. И вот сидишь, а тебя периодически трясти начинает, как в лихорадке, потом проходит, потом опять...

Но когда облака пробили, я про все забыл! Такой красоты никогда не видел: небо ярчайшего синего цвета, огромное, глубокое, солнце сияет и вот уже самолета под задом как бы и нет, а летишь наподобие орла в эфирных потоках...

И я уже тянусь за кинокамерой, чтобы все это великолепие заснять и заодно свое имя увековечить в истории мировой кинематографии и вдруг слышу в СПУ:

— Эй, наука, не спишь? Справа десять танкер!

И точно. Вон он, Ил-78. Земли не видно, мы выше облаков летим, и поэтому кажется, что танкер как бы висит в небе, лампочки на нем разноцветные горят, как на елке, даже на шланге, который из танкера полез, тоже красная лампа мигает.

Тут наш командир за штурвал покрепче взялся и командует:

— Экипаж, внимание!

Стали мы к танкеру подходить, а я с кинокамерой между креслами раскорячился и снимаю. А зрелище, я тебе скажу, дух захватывает! Ту-95 самолет здоровенный, но, когда мы стали к танкеру подходить, ощущение такое, что на горбатом «Запорожце» под задний мост КРАЗа на полном ходу заезжаешь. Ну, думаю, тормознет он сейчас на светофоре, от нас даже соплей не останется...

— Есть сцепка! Перекачка пошла!

Номер, как в цирке: висят в небе два здоровых сарая, да еще веревкой связаны, а ну, порвется! Минута, вторая, пять, десять...

— Конец перекачки! Расцепка!

Наш бомбер начал потихоньку отставать, и тут из шланга танкера вырвался здоровенный радужный пузырь и понесся прямиком на остекление нашей кабины. Я, как его увидел, дар речи потерял, командира за плечо хватаю и ору:

— А-а-а, там э-э-то!!!

А командир ко мне голову поворачивает и спокойно так:

— Ну все, пиздец!

У меня аж ноги отнялись. Ну, думаю, отлетался, сталинский сокол, да удачно как, в первом же вылете...

Между тем, шар долетает до нас, ударяется об остекление и разлетается мельчайшей пылью.

Командир опять поворачивается и, увидев мои глаза на пол-лица смеется:

— А, это танкер остатки керосина выбросил, я в смысле, пиздец, камеру можно выключать, домой идем...

82. Причины и следствия

Иногда мелкие, незначительные события неожиданно влияют на ход истории. Наполеон Бонапарт заболел насморком и проиграл решающее сражение. Тракторист колхоза «Хмурое утро» Семен Аркадьевич Приставко при утреннем опохмеле допустил передозировку, поэтому при выезде из гаража вместо привычных двух опор линии электропередачи увидел три. Сдержанно подивившись этому обстоятельству, знатный тракторист выполнил привычный вираж вправо, в результате чего его «Кировец» снес единственный столб ЛЭП, идущей в соседний гарнизон. Рядом с тремя пеньками появился четвертый.

Командир 1 эскадрильи гвардейского истребительного полка подполковник Владимир Васильевич Чайка собирался бриться, когда в квартире погас свет. Поскольку, благодаря тарану тракториста Приставко свет погас во всем гарнизоне, остановились насосы на водокачке. Чертыхаясь, комэск полез на антресоли за «тревожным» чемоданом, в котором лежала заводная бритва. Вместо чемодана на него со злобным шипением свалился кот, расцарапав щеку. Мерзкое животное привычно увернулось от пинка и спряталось под шкаф. Под раздачу также попали дочь, заступившаяся за кота и жена, заступившаяся за дочь. Из-за отсутствия воды вопрос с завтраком решился сам собой, голодный и злой летчик отправился на службу. День не задался.

В эскадрилье Чайке сообщили, что его вызывает командир.

— Вот что, Владимир Васильевич, — сказал командир, пряча глаза. — познакомься с товарищем журналистом. — Из кресла выбрался длинный тощий тип в джинсах и с неопрятной рыжеватой бородой веником.

— Товарищ заканчивает киносценарий о летчиках и ему необходимо слетать на истребителе.

Товарищ журналист неуловимо напоминал бородатого хорька.

— Из Главпура уже звонили, так что, надо помочь... Что у вас сегодня по плану?

— Облет наземной РЛС, а после обеда — пилотаж в зоне.

— Ну, вот и отлично, можете идти.

Чайка молча откозырял и вышел.

По дороге хорек, размахивая руками, шепеляво рассказывал о своих знакомых генералах, маршалах и авиаконструкторах, забегая вперед и заглядывая комэску в глаза. Тот молчал.

Кое-как подобрали пассажиру летное обмундирование, для порядка измерили в медпункте давление и запихнули в заднюю кабину спарки.

— Убедительная просьба, — хмуро сказал комэск, — в кабине ничего не трогайте.

— А за что можно держаться на виражах? — бодро поинтересовался пассажир. Чайке очень хотелось сказать, за что, но он с трудом сдержался и ответил:

— За рычаг катапульты! Он у вас между ног.... Впрочем, нет, за него держаться тоже не нужно. За борт держитесь.

Чайка аккуратно поднял машину, походил по заданному маршруту и плавно, как на зачете, притер истребитель к бетонке.

После посадки из задней кабины извлекли зеленоватого, но страшно возбужденного хорька.

— Разве это перегрузки, — орал он, — да я на карусели сильней кручусь! Не думал! Разочарован!

— Ладно, мрачно сказал комэск, — подумаем, где вам взять перегрузки. А сейчас — на обед.

В столовой их пригласили за командирский стол, где журналюга тут же начал, захлебываясь, и заполошно размахивая руками, рассказывать, что он ждал гораздо, гораздо большего! При этом он ухитрялся стремительно очищать тарелки.

— Товарищ командир, — продолжал наседать журналист, — а можно, я после обеда еще слетаю?

Всем было ясно, что отделаться от настырного дурака можно только двумя способами: пристрелить его прямо здесь, в столовой, или разрешить лететь. Несмотря на привлекательность первого варианта, командир все же остановился на втором.

— Товарищ подполковник, самолет к полету готов! — доложил старший техник. Чайка взглянул на его улыбающуюся физиономию и вспомнил, как на вечере в доме офицеров этот самый стартех, танцуя с его дочерью, держал свои поганые лапы у нее на заднице, а эта дурища еще к нему прижималась. Ему стало совсем тошно.

Взлетели, вышли в пилотажную зону и комэск тут же забыл про пассажира: бочка, боевой разворот, еще бочка, петля...

После посадки подполковник Чайка подозвал техника и, показывая через плечо на равномерно забрызганное остекление задней кабины, приказал: «Достаньте ЭТО и по возможности отмойте».

Впервые за день он улыбнулся.

83. Самец Дудочкин

Капитана Дудочкина перевели в наш гарнизон из танковых войск, поэтому первые полгода службы в авиации он щеголял в брюках с красным кантом, пугая до тихого обморока вороватых тыловиков.

Однажды на утреннем построении командир вывел из строя маленького капитана.

— Товарищи, представляю вам нового командира роты связи капитана Дудочкина. Прошу любить и жаловать.

Дудочкин подошел к строю своей роты, петушиным взглядом оглядел подчиненных и голосом профессионального танкиста, привыкшего перекрикивать мощные дизеля, гаркнул:

— Здорово, самцы!

Вопрос с кличкой нового ротного решился сам собой...

В канцелярии мы разглядели новое приобретение части подробнее. Сравнительно молодой человек, Дудочкин был катастрофически лыс. По этому поводу он сильно переживал, таскал с собой карманное зеркальце, постоянно расчесывал оставшееся и, чтобы как-то компенсировать отсутствие волос на макушке, отрастил пышные бакенбарды, отчего был похож на Александра I Благословенного, правда, сильно приплюснутого.

А еще был он патологически и безнадежно глуп. Сложную и разнообразную технику роты связи он не знал и знать не хотел. Когда в запас уволились солдаты, подготовленные прежним ротным, капитаном Москвитиным, для связистов наступили черные дни. На каждый полевой выезд требовались радиостанции с расчетами. Под командой бравого Дудочкина аппаратные лихо, как махновские тачанки, вылетали в указанное место, разворачивали антенны и... не входили в связь! Напрасно ротный метался между машинами, дергал за кабели и неизобретательно матерился. Связи не было.

На очередных учениях округа начальник связи дивизии, с полчаса прождав связи с подразделениями, наконец не выдержал, плюнул и лично полез в аппаратную.

После того, как связь была установлена, Дудочкина вызвали в штабную машину. Начальник связи при подчиненных изо всех сил старался сдерживаться, поэтому не говорил, а шипел, как проколотая камера:

— После того, как ты, Дудочкин, со своей ротой так обосрался, ты... у тебя... у тебя... волос на голове от стыда отрасти должен!!!

84. Особенности африканского домино

Торговля оружием — штука тонкая.... Был период, когда некоторые африканские государства, которые, как тогда говорили, избрали некапиталистический путь развития, активно покупали нашу авиационную технику, хотя никто из покупателей толком не мог объяснить, что они с ней собираются делать, и для чего им нужна аппаратура для дозаправки в воздухе, если на штатной заправке Су-24 можно пролететь пол-Африки?

Но, желание клиента — закон, самолеты поставили, а для обучения местного персонала отправили в загранкомандировку советских авиационных инженеров.

По замыслу командования, наши специалисты должны были обучить африканских товарищей передовым методам эксплуатации авиационной техники, а затем отбыть на Родину. Однако, возникли проблемы. И первой из них была проблема языковая. У наших инженеров никак не выходило изложить передовую техническую мысль по-французски, и, тем более, по-арабски, а местные, в свою очередь, дружно не понимали по-русски. Имелись, конечно, и переводчики, но толку от них не было никакого, так как просьба перевести на французский простейшую фразу «Увод строба системы автосопровождения по дальности» вгоняла их в состояние элегической грусти.

Пришлось разбираться самим. Местных товарищей быстренько обучили Самым Главным Словам, и процесс пошел. Любо-дорого было смотреть, как утром на вопрос: «Как дела, месье?» — африканец отвечал с приветливой улыбкой:

— Карашшо, заэбись!

Вторая проблема состояла в том, что у наших свежеприобретенных друзей руки росли анатомически неправильно. Выполнение любой работы на авиационной технике неизбежно заканчивалась ее разрушением, разодранным обмундированием и отдавленными пальцами. Как-то раз понадобилось заколотить деревянный ящик, и наш инженер по природной русской лени, чтобы не идти за молотком, забил гвозди пассатижами. Еще 3 гвоздя пришлось забивать «на бис».

Местным почему-то очень нравились советские кипятильники. Причем, особо ценились чудовищные агрегаты, способные за минуту вскипятить ведро воды. Зачем в засушливой Африке кипятить ведрами воду с помощью советских кипятильников так никто и не понял, но привозили и дарили их исправно. Попутно выяснилось, что нигде в мире, кроме СССР, их не делают.

Но лучшим подарком, без сомнения, оставалось домино! Советские специалисты привезли его с собой и по неистребимой технарской привычке, в перерывах между полетами начали ворочать плиты.

Местные заинтересовались. Им объяснили. Вскоре африканские товарищи научились кричать «Риба!» (с буквой «ы» были проблемы) и лихо стучать локтем по столу, дуплясь на оба конца.

Как-то раз с очередным транспортником наши привезли ящик домино и подарили всем офицерам авиабазы.

Рассыпавшись в благодарностях, местные инженеры сказали, что они в благодарность русским друзьям сами (!) сделают стол для домино, чтобы показать, чему научились.

Тут же была отдана команда, по аэродрому заметались солдаты, вскоре в комнате отдыха появился набор великолепного французского электроинструмента и фанера. Лист тщательно раскроили. Взвыла электропила. Первый перепиленный стул распался на две части. Подивившись качеству распила, наши продолжили наблюдение.

Постепенно помещение наполнялось обломками мебели, опилками и кусками фанеры странных форм. Каким-то чудом обошлось без отпиленных рук и ног. По комнате шарахалось эхо арабского мата. Наконец, последний распиленный лист фанеры признали условно квадратным. Нужно было прибивать ножки. Из ящика извлекли хитрый инструмент для забивания гвоздей, с ружейным лязгом вставили обойму с гвоздями, включили в сеть, местный с инструментом наперевес задумчиво подошел к столу.

Но тут у нашего инженера по авиационному оборудованию сдали нервы: он вскочил с места и с криком:

— Стой! Убьетесь на хрен! Дай молоток! — бросился к столу...

85. По имени Чмырь

Нет, дураком он, пожалуй, не был. Как и другие солдаты, он азартно рубился в волейбол, с удовольствием смотрел единственное тогдашнее эротическое шоу «Аэробика» и всячески старался уклониться от занятий по марксистско-ленинской подготовке. А вот был ли он умным? Нет, скорее, чудным, даже чудноватым.... И фамилия у него была подходящая — Чмырь.

Знаете, как отличить хорошего солдата от плохого? Ах, не знаете? Легко. Дайте солдату выполнить неполную разборку автомата «на время». Если он самостоятельно сумел разобрать и, тем более, собрать автомат, ничего не потерял и ничего не сломал, у него есть шанс. Может быть, он даже станет сержантом. Но если при попытке достать пенал с принадлежностями у воина застревает палец в прикладе, жди беды.

У нашего героя палец застревал в десяти случаях из десяти. Пару раз даже пришлось отвинчивать накладку на прикладе, хотя обозленный старшина предлагал куда более радикальные меры.

Родился и вырос Чмырь в какой-то глухой деревне, а службу в армии воспринял как дар судьбы.

Маленького роста, кривоногий, плешивый Чмырь сильно напоминал мелкого гоблина, если бы не громадные голубые глаза и совершенно детское выражение лица.

В армии Чмырю было интересно абсолютно все. Простой огнетушитель вызывал у него живой, неподдельный интерес. Чмырь его долго рассматривал, поворачивал, потряхивал. Наконец, обнаружив рычаг, Чмырь его с удовольствием нажимал, мгновенно покрываясь слоем пены. Любое техническое устройство, сложнее лома, вызывало у него приступ тихого восторга. Устройство немедленно подвергалось дотошному изучению со случайным, но неминуемым его разрушением.

Всему, что говорили офицеры, Чмырь верил истово и безоговорочно. Впрочем, верил он и прапорщикам, и солдатам. Его никогда не разыгрывали, потому что это было неспортивно.

Любое дело, порученное Чмырю, было обречено на провал. «Засланный казачок» обладал мистической способностью совершать невозможные ошибки, нанося боеготовности части максимальный урон.

Чмырь очень любил воду. Его слабостью был Енисей.

Енисеем у нас называли маленькую речушку, в которой солдаты мыли машины. Просто загоняли Урал или КРАЗ на середину и мыли. Большей частью Енисей состоял из нефтепродуктов и старых покрышек, однако, мертвым водоемом он не был. В нем зародилась какая-то странная жизнь, в воде раскачивались черные водоросли, а в тени берегов прятались ротаны. Мы долго спорили об их метаболизме и пришли к выводу, что ротаны либо питаются бензином, смешанным с соляркой, либо жрут друг друга. Больше никакой органики в Енисее не водилось.

Как-то раз, вечно голодный Чмырь наловил на пустой крючок ротанов и решил их поджарить. Ротаиы на сковородке так страшно шипели, пуская радужные бензиновые пузыри, что есть их никто не решился. Учуяв омерзительный запах, дежурный офицер приказал закопать опасную рыбу как можно глубже, а Чмырь до вечера драил сковородку песком.

* * *

В то воскресенье рота должна была ехать на экскурсию. Веселые, наглаженные солдаты давно сидели в автобусе. Не хватало Чмыря. Наконец, он появился, мокрый, запачканный тиной и водорослями и сильно похожий на грустного Дуремара, у которого Буратино увел из-под носа золотой ключик.

— Ты где был, убоище? — горько спросил ротный.

— Я думал, что построение на аэродроме...

— Ну?

— А там никого нет... Я обратно побежал и в Енисей упал...

— Все, — махнул рукой ротный. — Не знаю я, что с тобой делать. Завтра пойдем к командиру, как он скажет, так и будет. В казарму иди, а то еще и простудишься.

В понедельник ротный повел мрачного Чмыря к командиру, втайне надеясь, что его куда-нибудь переведут.

Однако попали он не в добрый час. Командир изучал свежеполученный приказ министра обороны.

«На основании приказа МО СССР № 85/12/1 и в соответствии с директивой Генштаба № Д14/267 считать утратившими силу пункты 2.11 и 5.2 вышеупомянутого приказа и изложить пункт 4.5.1 в следующей редакции...» — тупо повторял про себя командир, силясь вникнуть в хитросплетения военной мысли. Как всегда, документ был написан темным, путаным языком, изобиловал ссылками на какие-то другие приказы, а также разъяснения, исправления разъяснений и уточнения исправлений. Командир разложил руководящие документы на столе в тщетной надежде уловить хоть какие-то признаки смысла...

— Разрешите, товарищ полковник?

— Чего тебе? — хмуро отозвался командир, не поднимая головы.

— Да вот, у меня Чмырь совсем от рук отбился, не знаю, что с ним делать...

— А я-то причем?!— мгновенно обозлился командир, — не хочет служить, и хрен с ннм, отведи за капонир да грохни!

Внезапно от двери послышался тяжелый удар. Командир поднял голову. Доверчивый Чмырь упал в обморок.

86. С низкого старта

Эту историю поведал мне приятель-кинооператор. Работал он в одной крупной фирме, которая занималась испытаниями авиационной техники.

В тот раз предстояло снимать взлет МИГ-21 с пороховыми ускорителями для какого-то рекламного фильма «Оборонэкспорта». В те годы о взлетно-посадочных характеристиках современных самолетов, вроде СУ-27, только мечтали, поэтому применение ускорителей считалось весьма перспективным. Ускорители представляли собой две здоровенные металлические сигары, которые навешивали на фюзеляж истребителя. В кабине ставился маленький пультик, на котором было только две кнопки: «Пуск» и «Сброс». Отработавшие ускорители, чтобы они не мешали, после взлета сбрасывали.

Казалось бы, самым простым решением было поехать в полк ПВО, где ускорители широко применяли, но командование, как всегда, решило по-своему. Съемочная группа отправилась в полк истребительной авиации ВВС, где для съемок был специально оборудован истребитель.

Для пущего эффекта снимать решили зимой и в сумерках. Гостеприимные хозяева упаковали оператора в зимний технарский комплект: ватные штаны-ползунки, валенки с галошами типа «слон», теплый бушлат, шапку, рукавицы на собачьем меху. Чтобы не обморозить органы репродуктивной системы, мой приятель натянул также две пары кальсон «с начесом».

Доковыляв кое-как до полосы, он уселся на снег, выбирая наиболее выигрышный ракурс.

Звон турбины истребителя перешел в визг, затем в грохот, разметая облака мелкого снега, самолет помчался по бетонке. Вот он задрал нос, отделился от полосы и начал набирать высоту. Раскорячившись на снегу, оператор вел его камерой, боясь пропустить момент запуска ускорителей. Однако, внезапно ускорители отделились от фюзеляжа самолета и, подобно, крупнокалиберным бомбам, с воем понеслись вниз. Позднее выяснилось, что тщательно проинструктированный пилот в нужный момент в место кнопки «Пуск» случайно нажал кнопку «Сброс»...

С земли совершенно невозможно определить, куда летят бомбы, во всяком случае, оператору показалось, что точно в него. Повинуясь могучему инстинкту, мой приятель бросился бежать, однако принять естественное для бегуна положение ему помешали ватные штаны и валенки.

Позднее, перепуганный солдатик из роты охраны рассказывал, как мимо него огромными скачками пронеслось какое-то четвероногое существо, похожее на небольшого медведя, причем задние лапы у него были в валенках, а в правой передней оно почему-то сжимало кинокамеру...

87. Старательный

В одном подмосковном авиационном гарнизоне ждали Министра Обороны.

К приезду высокого гостя гарнизон блестел и переливался всеми оттенками свежей зеленой краски, подобно изумрудному пасхальному яйцу работы Карла Фаберже.

Асфальтовую дорожку от первого КПП до Гарнизонного дома офицеров вымыли с мылом, поэтому после первого же дождика она начала источать одуряющий запах земляники, а на поверхности луж возникали красивые радужные пузыри. Вытоптанную вратарскую площадку на футбольном поле аккуратно подкрасили зеленым, а вместо урн расставили железных пингвинчиков с широко раскрытыми клювами. Из винного магазина исчезли суровые крепленые напитки по 2.20, вместо них красивыми шеренгами расставили бутылки с кубинским ромом, шампанским и югославским вермутом. Ходили слухи, что в Военторг завезли копченую колбасу и венгерских кур, но их пока не продавали.

Военный комендант умиленно бродил между штабными и казарменными зданиями, наслаждаясь выбеленными бордюрами и художественно выполненными табличками: «Сооружение № 34/2-11. Отв. ст. пр-к Забодайло», «РЩ-4-ЗПДРЦ», «Стой! Граница поста! Стреляют без предупреждения!» Все было параллельно и перпендикулярно, ничего не валялось.

Однако у коменданта был враг. Сильный, жестокий и беспощадный — осень. Она сеяла дождем, оставляя на асфальте неуставные лужи, разбрасывала на асфальте желтые листья, а спелые каштаны оставляли на тротуаре возмутительные кляксы.

Около КПП комендант долго из-под козырька фуражки разглядывал зеленые насаждения, затем внезапно просветлел лицом и скомандовал: «Комендантский взвод ко мне, со швабрами и тубаретками!»

К обеду комдиву позвонили из Москвы и сообщили, что Министр выехал. Управление дивизии попрыгало по тачанкам и рвануло к КПП.

Очевидцы рассказывали, что, когда генерал вылез из «Волги» и огляделся, у него подогнулись ноги. Он плюхнулся обратно на сидение, судорожно вытер вспотевший лоб и сумел только прохрипеть: «Идиот!..»

Устав бороться с листопадом, комендант приказал обтрясти все деревья вдоль дороги. И теперь министру предстояло ехать по абсолютно черной, мертвой аллее. Голые ветки безжизненно тянулись к дороге, как будто на ней разлили синильную кислоту или шарахнула нейтронная бомба.

А дальше переливался желтыми и багровыми красками осенний парк...

88. Не судьба

Начальник Академии генерал-полковник Н* получил директиву Главпура. Невзрачная бумажка, отпечатанная на серой, оберточной бумаге, производила странное впечатление. В типографии даже не удосужились разрезать страницы, и брошюру надо было читать, развернув ее в один лист. Страницы в этом полиграфическом шедевре шли, как водится, не по порядку, поэтому генерал, с трудом отыскав следующую страницу, успевал забыть содержание предыдущей.

Директива громыхала сталью: «Вести бескомпромиссную борьбу с пьянством и алкоголизмом... до конца месяца доложить списки офицеров, склонных к употреблению... развернуть широкую пропагандистскую кампанию...». Генерал матерно выругался в селектор и вызвал начальника политотдела.

На следующий день в актовом зале собрали профессорско-преподавательский состав Академии. Начальник зачитал Директиву. Ее содержимое возмутительно диссонировало с лицом генерала, который, как всем было хорошо известно, пришел на Академию с должности Командующего округом и был, что называется, «не любитель».

— И еще, товарищи офицеры, — хрипел генерал, — есть информация, что некоторые преподаватели после окончания служебного времени употребляют прямо на территории кафедры! Прекратить! А чтоб было неповадно, после окончания рабочего дня приказываю в Академии отключать электроснабжение!

Начались репрессии. Свежеиспеченные кандидаты и доктора военных наук организовывали банкеты в глубокой тайне и, подобно франкмасонам, обменивались в коридорах многозначительными взглядами и перебрасывались записками. Обсуждать вслух запретную тему боялись. Получение очередных воинских званий превратилось в унылую процедуру, которая никого не радовала.

Постепенно, однако, о грозной директиве стали забывать, тем более, что несколько раз все желающие видели начальника Академии в состоянии глубокой алкогольной задумчивости.

Однажды зимним вечером генерал собрался домой. Выйдя на улицу, он хозяйским взглядом окинул корпуса Академии и обомлел. Обесточенные здания возвышались мрачной черной громадой, однако во многих окнах теплился слабый свет. Это горели стеариновые свечи из «тревожных чемоданов». Привыкшие к тяготам и лишениям военной службы пехотинцы нашли способ припасть к любимому напитку.

Генерал достал сотовый телефон.

— Дежурный, это начальник Академии. Во изменение моего приказа, свет в корпусах включить и более на ночь не выключать! А то спалят на хуй Академию!

И, выключив телефон, про себя добавил: «Видать, не судьба...»

89. Achtung, Partisanen!

— Ну почему я, товарищ полковник?!

— А кто? — искренне удивился начальник штаба, — Начхим был в прошлом году.

Да, действительно.... Все знают, что в авиационном полку в мирное время два безработных: химик и инженер по радиоэлектронной борьбе. Химик был в прошлом году...

— Давай, иди к мобисту, личные дела уже пришли, и потом, чего ты так расстраиваешься, две недели всего!

Мобист сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним горой были навалены личные дела офицеров запаса.

— Вот! — горько произнес он и открыл наугад картонную папку, — музыкальный критик! Панка полетела на стол. — Артист цирка! У нас своих клоунов мало! Врач ветеринарный. Трейдер! Что это за блядь такая — трейдер, скажи ты мне, а?!

Я не знал.

Каждый год повторялась одна и та же история. По плану мобилизационной работы мы должны были проводить сборы офицеров запаса, приписанных к нашей части. Однако военкоматы с упрямством, которому позавидовало бы стадо матерых ишаков, каждый год облегчали себе задачу, призывая на сборы не тех, кого надо, а тех, кого удалось отловить, кому было лень доставать медицинские справки или скорбных на голову экстремалов, фанатов «Зарницы». Два дня ушло на создание программы учебных сборов, ругань с вещевиками и прочие захватывающие мероприятия, а в понедельник мы с мобистом на КПП встречали автобусы с партизанами.

По замыслу командования, тыловики должны были развернуть ППЛС — пункт приема личного состава. Представлял он собой анфиладу палаток, с одной стороны которой должно входить дикое и неотесанное гражданское лицо, а с другой выходить полноценный воин, переодетый, постриженный, со всеми необходимыми прививками, «с Лениным в башке и с наганом в руке», радующий своей формой и содержанием командиров и начальников всех степеней.

Тыловики, однако, решили по-своему. Прививок на две недели решили не делать, табельное оружие, даже без патронов, выдавать побоялись, а парикмахер из КБО по понедельникам работать не мог по чисто техническим причинам. Поэтому работа ППЛС ограничилась переодеванием наших партизан в х/б образца 1943 г. Как известно, в армии существует только два размера формы одежды: очень большой и очень маленький, всякие там XL не прижились, поэтому наши воины, надев слежавшиеся пилотки, косоворотки и «кривые штаны» мгновенно превратились в клонов Ивана Чонкина.

Лысые, усатые, бородатые партизаны расползлись по гарнизону, пугая своим диким видом мирное население.

Продавать водку в те годы в военных городках запрещалось, однако суровые напитки, вроде «Белого крепкого» или «Золотой осени», которую в народе называли «Слезы Мичурина» на прилавках имелись в изобилии.

Один мой приятель, помнится, все возмущался: «Д'Артаньян заказал дюжину шампанского!» «Эка невидаль! — попробовал бы он дюжину портвейна заказать, заблевали бы весь Париж...»

Через три дня меня вызвал начальник штаба.

— Днем иду по гарнизону, а навстречу этот твой, партизан: борода веником, пузо на ремне, в руке сетка с бутылками «партейного». И честь не отдал!!!

— А вы бы с ними не связывались, товарищ полковник. А то, например, если бы вы у них вздумали бутылки отнять, еще и побили бы... НШ задумался.

— Так. Ну-ка, майор, какого солдата можно назвать хорошим?

— Заебанного, товарищ полковник! — радостно доложил я, вспомнив курс военной педагогики.

— Правильно! Поэтому проведешь с ними тактическое занятие на местности в индивидуальных средствах защиты. Чтоб у них мысль была потом только одна: спать!

На следующее утро полусонное и отчаянно зевающее воинство отправилось в поле. Разобрали автоматы. Самые глупые схватили ручные пулеметы, не сообразив, что с ними придется бежать. Начали надевать ОЗК. Рота быстренько превратилась в скопище угрюмых монстров.

Я наскоро поставил задачу, указал ориентиры, которых на самом деле было совершенно не видно из-за густого тумана, и скомандовал «Вперед!»

— Ура! — дружно хрюкнуло в противогазы воинство и с тяжелым топотом ломанулось в туман.

Собирать партизан я решил с другой стороны поля. Рядом какой-то мужик на экскаваторе мирно копал траншею. Внезапно из тумана рядом с ним вынырнула троица в комбинезонах грязно-зеленого цвета с ручными пулеметами. Один из них постучал прикладом в кабину. Экскаваторщик обернулся и обомлел.

Стучавший стянул противогаз и с противным иностранным акцентом спросил:

— Эй, мьюжик! Do you speak English? До Москвы далеко?

90. Большие гонки

Возвращаюсь из командировки. Пассажирский поезд Калининград — Москва, как пудель на прогулке, тормозит у каждого столба. Скучно. После полутора месяцев в Шяуляе смертельно хочется домой. В соседнем купе едут два майора, комэска. Майоры едут поступать в Академию. Первые 15 минут после посадки они молчат, подавленные ощущением навалившейся на них свободы. Впереди Академия, столица, развлечения, новые знакомства и должности, наконец, просто 36 часов отдыха, а позади — полеты, боеготовность, нежно любимый личный состав, сварливые жены.... На 16-й минуте поездки, не выдержав остроты нахлынувших ощущений, один из майоров водружает на столик канистру с антидепрессантом.

В моем купе нижние полки занимает пожилая пара, а на второй верхней оказывается весьма симпатичная барышня. Знакомимся. Барышня, оказывается, едет поступать в мединститут. Поскольку прибалтийские женщины вызывали у меня только одно желание — убежать, то при виде хорошенькой попутчицы гормоны начали цепную реакцию размножения. Сосед — старичок быстренько смекнул в чем дело и начал мне с нижней полки азартно подавать знаки, давай, мол, вперед, гвардия. Бабка тоже все поняла — да и чего бы тут не понять? — но со змеиной усмешкой на физиономии сидела в купе, как приклеенная. Все с нетерпением ждали темноты.

Увлеченный флиртом, я как-то забыл о своих попутчиках и вспомнил о них, только когда поезд подтягивался к Белорусскому вокзалу.

Когда пассажиры вышли в тамбур с вещами, я увидел майоров. Сказать, что они были пьяными, значит не сказать ничего. Одеты они были по форме, но по каменным физиономиям и глазам, как у снулых судаков, я понял, что они находятся «в последнем градусе». Один из них шел по вагону передо мной на подгибающихся ногах, причем казалось, что ноги в коленях у него сгибаются не только вперед, но и назад.

Майоры вывалились на перрон и, пошатываясь, тупо оглядывались по сторонам. Я со своей попутчицей стоял в стороне, уговаривая ее первые дни пожить у меня, а не в институтской общаге. Барышня для виду упиралась.

Внезапно одни из майоров сфокусировал взгляд на носильщике. Он вместе с чемоданом рухнул на тележку и приказал: «Г-г-гони!».

Привычный ко всему носильщик покатил тележку к выходу с перрона.

Второй майор, увидав, что ведущий уходит из зоны видимости, повалился на вторую тележку: «Если того обгонишь — четвертной!». Гонки начались. Носильщикам мешали пассажиры, которых они разгоняли гортанные криками и столбики кровли перрона. Столбики на крики не реагировали, и их приходилось объезжать.

Захваченные неожиданным зрелищем, пассажиры расступались и подбадривали болиды одобрительными криками.

С не меньшим интересом за гонками следил начальник комендантского патруля, который стоял у выхода в город...

91. Вампир и Бабища

(неприличная история)

Внезапно Родина потребовала от капитана Воробьева подвига. Во главе роты курсантов Академии он был брошен в битву за урожай.

Битва разгорелась на полях подмосковного колхоза «Победа». Несмотря на воинственное название, колхозники терпели от природы поражение за поражением, отступая по всем фронтам и бросая на поле боя искореженную сельскохозяйственную технику и невесть каким чудом выросший урожай.

Борьбу пришлось вести на двух фронтах: на зернотоке и уборке картофеля. История военного искусства учит, что войну на два фронта выиграть невозможно. Курсанты, однако, мужественно боролись, несмотря на то, что ангина, простатит и отравление некачественными спиртосодержащими напитками неукоснительно собирали свою дань.

Вообще-то в колхозе была еще и птицеферма, но курсантов туда не пускали из-за запаха, гарантированно валившего с ног нетренированного горожанина. Куры на ферме аккуратно дохли, поэтому курсантский рацион состоял в основном из продуктов переработки куриных трупиков. На первое была куриная лапша, на второе — жареные или вареные куры. Салат по выходным и праздничным дням был тоже с курятиной. Ходили слухи, что отмороженные колхозные повара изобрели способ варить компот на куриных ножках.

На зернотоке распоряжался маленький, поросший серой шерстью и оттого очень похожий на домового мужичок. Звали его дядя Саша. Как и большинство колхозников, дядя Саша был тихим хроником. С годами он перестал экспериментировать, раз и навсегда остановившись на одеколоне, который ласково называл «резьбовое». С утра дядя Саша потерянно бродил по току, повторяя в зависимости от технологического момента: «Мятите, хлопцы, мятите», или: «Грябите, хлопцы, грябите». В 10 часов открывался аптечный киоск, и он на правах эксклюзивного клиента покупал флакон одеколона без очереди. За то, что дядя Саша умудрялся высасывать одеколон прямо из флакона, а также за то, что во рту у него осталось всего 2 передних зуба, он получил кличку «Вампир».

Картофельный фронт возглавляла злобная тетка неопределенного возраста и чудовищных размеров типа «Мечта Зураба Церетели». Казалось, вся она была отлита из серого пористого чугуна. Курсанты сразу прозвали ее Бабищей.

Каждое утро Бабища беззастенчиво вваливалась в барак, включала свет и орала: «Рота, подъем!» Два дня ее с удивлением терпели, однако на третий день она успела только вякнуть «Рота...», как попала под кинжальный обстрел солдатскими сапогами. С тех пор Бабища изменила тактику. Утром она осторожно открывала дверь, из коридора просовывала руку, на ощупь включала свет и орала «Рота, подъем!», не входя в спальное помещение. Со всей остротой встал вопрос, как взнуздать злобную бабу? За дополнительной информацией решили обратиться к Вампиру, соблазнив его хорошими сигаретами.

— На зернотоке курить нельзя — наставительно заметил Вампир, смачно затягиваясь халявной «Явой», — полыхнет — хрен потушишь.

Помолчали. Наконец, погасив сигарету, старшина роты приступил к главному:

— Слышь, дядь Саш, а чего это бабища наша картофельная злобная такая? Как эта... Гингема!

— Ну, дык,— хмыкнул Вампир, — дело ясное, мужик ейный от нее еще прошлым летом сбежал, так что она, почитай, уж год живого хуя не видала, а когда баба долго неебанная ходит, она кого хошь загрызть может...

— Хуя, говоришь, не видела, — задумался старшина, — а что, это мысль! Подлетаев где?

— Здесь я, товарищ сержант.

— Это у тебя шкворень, как у жеребца под Юрием Долгоруким? Вечером после отбоя ко мне в каптерку! Будем приводить Бабищу к нормальному бою.

* * *

На следующее утро офицеров вышвырнуло из коек истошным воплем.

Бабища стояла в коридоре, прислоняясь к стене и голосила, не переводя дыхания. Казалось, что к ней подключили магистраль сжатого воздуха. В руке у нее было что-то зажато.

— Лидия Федоровна, что с вами? — испуганно спросил Воробев.

— Я... утром... свет включить, — давясь рыданиями, проблеяла Бабища, — а там... на выключателе во-о-от э-э-т-о-о!

Воробьев опустил взгляд и оторопел. В руке Бабищи был зажат мужской член с яйцами устрашающих размеров. Приглядевшись, Воробьев понял, что член был все-таки не настоящий, а вырезан из здоровенной картофелины. За ночь картофелина посинела, поэтому холодное и скользкое творение неизвестного скульптора приобрело пугающее правдоподобие...

92. Терминология

Идет совещание у главного инженера завода, производящего РЛС.

Как всегда, смежники подвели, часть рабочих забрали на овощную базу, военпреды беспредельничают, план квартала опять удастся выполнить не раньше 33-34 числа, в общем, все плохо!

На совещании присутствуют начальники цехов и отделов. Все давным-давно друг друга знают, за исключением свеженазначенного начальника цеха зеркальных антенн, в просторечии называемых зеркалами. Начальник цеха — сынок какого-то крупного чиновника из Минрадиопрома, назначен по команде сверху и, что называется, не в курсе.

Наконец, главному инженеру надоедает перебранка подчиненных, и он говорит:

— Так, товарищи, будем подводить черту. Сборочным цехам задача ясна, регулировщикам тоже придется упереться... Так... (обращаясь к новому начальнику цеха) К концу месяца надо изготовить 12 зеркал. Справитесь?

— Владислав Алексеевич, будет стекло, сделаем!

93. Легенда о железном Меире

Профессор, доктор физико-математических наук Меир Абрамович ** был легендой кафедры высшей математики, да что там, кафедры — всей Академии! Высокий, сутулый, с оттопыренной нижней губой, он сильно напоминал унылого верблюда из зоопарка. Лекции он читал превосходно, конспектом никогда не пользовался, однако, войдя в математический транс, мог закончить вывод формулы на стене, если не хватало доски.

Как и всякий уважающий себя математик, Меир Абрамович имел причуды. Например, он курил исключительно «Беломор», причем папиросы хранил в старинном серебряном портсигаре. Перед лекцией он неизменно заходил в курилку, извлекал из кармана портсигар, обстукивал об него мятую папиросу, ловко обминал и закуривал. Глаза у него при этом затягивались мутной пленкой, как у курицы. Считалось, что так профессор «собирается» перед лекцией. А еще всех преподавателей и слушателей, независимо от воинского звания и занимаемой должности он называл коллегами. Так и говорил: «Коллега, а вы материалом владеете не вполне. Неудовлетворительно! Да-с». Сдать ему экзамен было непросто, никакие шпаргалки не помогали, поэтому иначе как «Железный Меир» слушатели его и не звали. Меир Абрамович об этой кличке знал и втайне ей гордился. Вообще, преподаватели кафедры высшей математики славились своей въедливостью и занудством. Каждый курс называл их по-своему, наибольшей популярностью пользовались «зондеркоманда» и «веселые ребята». Хуже них была только кафедра тактики ВВС, она была в основном укомплектована отставными генералами и именовалась «деддом». Начальника кафедры общей тактики, пехотинца, и его подчиненных втихаря называли «Урфин Джюс и его деревянные солдаты».

Пересдавать заваленный экзамен по «вышке» полагалось у Меира Абрамовича на дому. Жил он на маленькой даче в Сокольниках с совсем старенькой мамой. До обеда Железный Меир был в Академии, но слушатели, проинструктированные старшими товарищами, отправлялись в Сокольники с утра.

Маме Меира Абрамовича очень нравились молодые веселые старлеи и капитаны, и, пока они поливали огород и кололи дрова, расспрашивала их о международном положении, театральных премьерах, родителях, планах на будущее и о тысяче других важных и интересных вещей.

Наконец, прибывал Меир Абрамович и экзамен начинался.

Усаживались на веранде. Слушатель, путаясь и запинаясь, начинал отвечать.

— Ну что ж, коллега, произносил наконец Меир Абрамович, — пожалуй, можно поставить «удовлетворительно».

Немедленно открывалась дверь в комнату, и мама, которая неизменно подслушивала под дверью, произносила кукольным голосом:

— Меир, ставь «пьять»!

Меир Абрамович начинал нервничать: на «пьять» слушатель явно не тянул, но... мама сказала!

Тогда задавался дополнительный вопрос, слушатель что-то бормотал и Железный Меир, опасливо оглядываясь на дверь, объявлял:

— Оценка «хорошо»!

Дверь снова открывалась, и старенькая мама с великолепным акцентом объявляла:

— Меир, уже ставь «пьять» и приглашай молодых людей обедать!

И Железный Меир ставил «пьять».

Математика математикой, но какой еврей не слушает свою маму?

94. Боевой фристайл

«За персидскими же всадниками обыкновенно бежали пешие воины, держась за хвосты лошадей. Так они пробегали большие расстояния, удивляя тем лидийцев.»

вроде бы из Геродота

Утром за завтраком начфиз полка ВДВ сообщил жене:

— Сегодня еду встречать комиссию из Москвы, домой приду поздно.

— Ты уж, Васенька, постарайся пить поменьше, — заволновалась жена, — помнишь, как тебе в прошлый раз нехорошо было?

— Постараюсь, — горько ответил начфиз и поднялся из-за стола.

Как заведено в любой уважающей себя части, начфиз десантников отвечал за спецсауну, поэтому культурная (в военном понимании) программа проверяющих в буквальном смысле ложилась на его плечи, и ему не раз приходилось выволакивать из предбанника практически бездыханных командиров и начальников всех степеней.

Обычно комиссии из верхних штабов встречал сам командир, но в этот раз ответственное мероприятие было возложено непосредственно на начфиза, из чего он сделал вывод, что, либо едут проверять физподготовку полка, либо комиссия какая-нибудь незначительная, вроде котлонадзора или ВАИ.

На практике, однако, вышло по-другому.

После того, как схлынула толпа пассажиров с московского поезда, на перроне осталась странная компания: бомжеватые граждане с киноаппаратурой в облезлых кофрах и полковник-пехотинец с вдохновенным лицом идиота. И вещи у них были странные — мотки веревок и деревянные рукоятки, наподобие деревенских коромысел.

Вскоре выяснилась страшная правда. Полковник был изобретателем. Светоч военной науки разрабатывал способ буксировки солдат на поле боя. По его замыслу, если солдат поставить на лыжи, дать им в руки веревку, веревку привязать, например, к танку, а танк пустить на поле боя, то ошеломленному противнику останется только одно: сдаться. Полковничья диссертация была практически готова, но нужен был эксперимент.

На следующее утро эксперимент не состоялся по техническим причинам: после посещения сауны съемочная группа, не привыкшая к десантному гостеприимству, не смогла выйти из состояния нирваны. Непьющий изобретатель отпаивал их кефиром.

Наконец вышли в поле. Бойцам выдали стандартные военные дровяные лыжи с мягкими креплениями, подогнали БМД, к корме привязали две веревки с перекладинами, после чего полковник подошел к строю. В пламенной получасовой речи он обрисовал важность эксперимента для укрепления обороноспособности государства, отметил, что буксировка лыжников на поле боя — наш асимметричный ответ наглым проискам НАТО, а в заключение сказал, что эксперимент снимают на кинопленку и, может быть, покажут в программе «Служу Советскому Союзу!».

В свою очередь, начфиз отвел в сторонку механика-водителя и предъявил ему увесистый кулак:

— Устроишь автогонки — до дембеля будешь гальюны драить... Механец ухмыльнулся.

БМД потихоньку двинулась.

Поначалу все шло хорошо, бойцы с гиканьем резво катились на лыжах, однако, вскоре в идее обнаружился изъян.

Как ни странно, местность не была идеально ровной, на ней попадались канавы, бугры и полузасыпанные снегом пни. Головные лыжники пытались их объехать, не бросая веревки, из-за чего она начала опасно раскачиваться, увлекая за собой остальных. Через пару минут научный эксперимент превратился в смесь цирковой эквилибристики с клоунадой: стремясь объехать препятствия, бойцы скакали, как обезьяны, совершая немыслимые пируэты, один потерял лыжи, но, не желая сдаваться, веревки не бросил и несся за БМД гигантскими скачками, вздымая тучи снега. Зрители одобрительно матерились.

Начфиз с замиранием сердца следил, как БМД входит в поворот. Проклятый механик все-таки слихачил и развернул БМД-шку практически на месте. В строгом соответствии с законами физики лыжников вынесло вперед, и они исчезли в облаках снежной пыли. Проклиная дурака-изобретателя, начфиз побежал на финиш. Второй заплыв решили не проводить.

Вечером съемочная группа уехала, а через месяц на имя начфиза пришел автореферат диссертации с дарственной надписью. Пролистав брошюру, он плюнул, аккуратно содрал с научного труда обложку и собственноручно повесил его в гальюне разведроты.

95. Пан Володыевский из Буратиновки

Капитан Яков Яковлевич Любомирский прибыл в нашу часть из захолустного гарнизона «Бутурлиновка», который в народе иначе как «Буратиновкой» и не называли.

Маленький, подтянутый капитан с черными усиками очень напоминал пана Володыевского из известного польского фильма, да и поляки в родне у него, кажется, были.

Яков Яковлевич был женат и многодетен, однако приехал к новому месту службы один. Обещанная ему квартира оказалась занятой и, ожидая, пока старый хозяин уедет в Германию, Любомирский завис в чудильнике — общежитии для холостяков.

Отсутствие жены сказалось на Любомирском довольно быстро. Через неделю холостой жизни любой разговор в его присутствии мистическим образом сворачивал на обсуждение полового акта, причем эротические фантазии капитана простирались значительно шире границ, положенных советскому человеку, коммунисту и офицеру. Целомудренные выпускники военных училищ, присутствующие при разговоре, неудержимо краснели, более искушенные двухгодичники-пиджаки хихикали.

Вскоре по техническим причинам Якову Яковлевичу пришлось отказаться от просмотра передачи «Аэробика». К исходу второй недели, глядя на абсолютно бесполую дикторшу программы «Время», он задумчиво, как бы про себя, спросил: «Интересно, а в рот она берет?».

Стало ясно, что капитана Любомирского надо спасать. Предложение посетить одну из гарнизонных маркитанток он отверг: «Нельзя мне, мужики, жена все равно дознается, гарнизон ведь, он как деревня: я еще подумать не успею, кого бы мне это... а уже слух пошел! Из-за этого из Буратиновки и уехали...»

В чудильнике был буфет. Заправляла им Надюша — женщина неопределенного возраста и страховидной внешности, к тому же хромая. Днем она торговала страшненькими бутербродами, рыбными консервами и вареными яйцами, а ночью снабжала жаждущих водкой из-под полы. Жила она в комнате рядом с буфетом.

И вот, эта самая Надюша начала делать недвусмысленные авансы Якову Яковлевичу. Мы обрадовались: «Давай, Яков, действуй, и женщине хорошо, и тебе облегчение, да и нас она, может, такой отравой больше кормить не будет...»

— Да вы что! — замахал руками Яков, — она же страшная, как... как... как вся моя воинская служба!

Заканчивалась третья неделя холостой жизни Якова Яковлевича. По случаю пятницы в чудильнике накрыли поляну. Выпили по первой, потом по второй. Разговор вяло крутился вокруг служебных проблем, потом сказалось присутствие Любомирского и заговорили о сексе. Кто-то достал набор порнографических карт. Яков Яковлевич стасовал колоду, изменился в лице и вышел.

Вскоре обнаружилось, что закончилась закуска. Внимательный анализ ситуации показал, что ее еще и нечем запить. Скинулись по десятке, и я привычной тропой отправился к Надюше.

На первом этаже в коридоре лампы не горели и я, спустившись с лестницы, увидел у дверей буфета расплывчатую тень. Тень царапалась в дверь и что-то бормотала. Я прислушался.

— Надюша, открой, это я, Яша, я к тебе...

— Что ты, Яша, уже поздно, я спать легла, неудобно...

— Надюша, я тебя хочу, то есть, это... люблю, открой, а?

— Да ты что, соседей перебудишь, уходи, — кокетничала Надюша.

Изнывающий от страсти Яков топтался у двери, и вдруг его озарило. Он опять постучал в дверь, нагнулся к замочной скважине и прогундосил:

— Пусти, а то закричу!!!

96. Пять или шесть?

Каждый человек талантлив по-своему: один решает в уме криволинейные интегралы, другой открывает зубами пивные бутылки, третий на 15-й минуте знакомства способен затащить в постель практически любую женщину.... У неразлучных прапорщиков из батальона связи талант был один на двоих. Стоило только где-нибудь кому-нибудь в пределах гарнизона открыть бутылку, как через пять минут в дверях показывалась умильная рожа одного из прапоров, а вскоре подтягивался и второй. Это называлось «Чип и Дейл спешат на помощь». Их чутье на халявную выпивку не укладывалось в рамки современной позитивистской науки, однако срабатывало в десяти случаях из десяти. Инженер по радио как-то высказал идею, что прапора ощущают флуктуацию электромагнитного поля, неизбежно возникающую при открывании бутылки. Для чистоты эксперимента инженеры укрылись в камере биологической защиты, которая использовалась для проверки спецаппаратуры и была наглухо экранирована. Не помогло. Ровно через пять минут после экспериментального откупоривания в дверь поскреблись. После этого бесполезную борьбу с нахлебниками прекратили, перед очередным употреблением просто планируя два резервных стакана.

Звали прапоров Мокров и Петя. Петя был румяным, кругленьким и очень жизнерадостным, а Мокров, наоборот, тощим, сутулым и мрачным. Он страдал геморроем, отчего на лице у него застыло выражение брюзгливого недовольства. При ходьбе Мокров сильно сутулился, глядел всегда исподлобья и вообще напоминал германского шпиона из предвоенных советских кинофильмов.

Однажды в полку проводили тактическое занятие по охране и обороне аэродрома. Рота почетного караула лихо нападала на ЗКП, а рота охраны не менее лихо отражала нападение. Управление полка, забравшись на крышу командного пункта, увлеченно наблюдала за редким зрелищем. Радист нападающих зацепился антенной за колючую проволоку, второй солдат взялся ее резать. Увидев это, обороняющиеся с криком: «Суки! Кто потом будет колючку чинить?!» бросились в контратаку. Неизвестно как попавший сюда Мокров хмуро наблюдал за происходящим. Петя потихоньку подошел к командиру и прошептал:

— Товарищ полковник, скажите, чтоб за Мокровым приглядывали, а то еще переметнется...

Но однажды дружбе собутыльников пришел конец. Внезапно в штабном коридоре раздались матерные вопли, послышался звук удара, и в инженерный отдел бомбой влетел Петя, прикрывая ладонью быстро запухающий глаз.

Выяснилось, что предыдущим вечером Мокров и Петя мирно отмечали окончание рабочего дня и по какому-то прихотливому случаю заспорили о том, сколько Звезд Героя у Дорогого Леонида Ильича. Мокров утверждал, что пять, Петя склонялся к шести. Поспорили на бутылку. Решено было утром прийти в штаб и посчитать Звезды на портрете, который тогда висел, почитай, в каждом служебном кабинете.

Утром похмельный Мокров заявился в канцелярию, где его уже ждал сияющий Петя. Он предъявил портрет Верховного, на котором отчетливо были видны шесть звезд. Делать нечего, Мокров со вздохом отсчитал деньги и поплелся к себе на БП. В его комнате висел точно такой же портрет. Прапор злобно покосился на Ильича, плюнул, но вдруг насторожился. Что-то было не так. Приставив к стене стул, Мокров подобрался к портрету и начал его подслеповато разглядывать. У Вождя было 4 Звезды! Как же так?! Мокров снял раму со стены, подтащил к окну и тут ему открылась суровая правда.

Хитрый Петя рано утром вырезал недостающую Звезду с его портрета Брежнева и приклеил на свой...

97. Случай на полетах

Эту историю мне рассказал коллега.

Дело было в группе советских войск в Германии, в одном авиационном полку. Полк был вооружен истребителями МИГ-23.

МИГ-23 вообще машина странная: сколько на нее ни смотри, не поймешь, как она летает? Фюзеляж толстый, широкий, крыло какое-то маленькое, нелепое, топорщится, да еще шасси расположено очень интересно, если смотреть сбоку, то создается впечатление, что самолет присел, как бы покакать... Да еще шумный запредельно. Когда стоишь рядом с газующим самолетом, то звука уже как бы не слышишь, а только уши чешутся и живот начинает трястись противной мелкой дрожью.

В довершение всего, у этого самолета была изменяемая геометрия крыла, то есть, взлетал он на минимальных углах стреловидности, а на большой высоте, когда нужно было разогнаться, угол стреловидности увеличивался специальным механизмом. Собственно, и шасси у него поэтому было такое чудное — не удалось его в крыло засунуть.

Взлетать истребителям полагалось парами, благо полоса позволяла. Впереди справа разбегался ведущий, а сзади слева — ведомый.

И был в полку летчик по фамилии Коптелов. Не летчик, а ходячая предпосылка. Летал-то он как раз неплохо, но был этаким Чкаловым, любил полихачить, попугать бюргеров, ну, уж и заодно, родимое командование и партийно-политический аппарат.

Как-то раз, на заседании парткомиссии Коптелова насаживали на конус за какую-то очередную провинность: то ли не заступил куда-то вовремя, то ли, наоборот, сменился откуда-то раньше времени, не знаю, врать не буду. Но, в заключение аутодафе, замполит полка поднялся на трибуну и гнусным голосом заявил, что, дескать, если капитан такой-то не изменит своего отношения к службе, то придется решать вопрос об его отправке в Союз.

Капитан такой-то поднялся и в ватной тишине задал вопрос:

— Товарищ полковник, я что-то не пойму: вы меня что, Родиной пугаете?!

От неожиданности замполит пал на задницу прямо в трибуне. Хитроумный капитан загнал его в положение цугцванга: ни «да», ни «нет» он, естественно, сказать не мог, поэтому промолчал, но злобу затаил. Впрочем, случай отомстить представился довольно скоро.

На очередных полетах Коптелов, будучи ведущим, проводил жалом, и ведомый, не дождавшись его, начал разбег. Увидев такое дело, ведущий запустился и кинулся по ВПП вдогонку. Однако, обогнать ведомого он не мог: мешало крыло врастопырку. Тогда было принято гениальное решение: крыло на земле (!) было переведено в положение сверхзвука, взвыв движками самолет ведущего обогнал ведомого, опять изменил стреловидность и спокойно взлетел.

Привлеченный непривычным звуком, пожилой руководитель полетов обернулся и наблюдал акробатический этюд, держась за сердце. Скрюченными пальцами он ухватил микрофон командной радиостанции и прохрипел, грубейшим образом нарушая правила ведения радиообмена:

— Ноль шестнадцатый, ноль шестнадцатый, Коптелов, еб твою мать! Немедленно на посадку! С рубежа! Убью на хуй! Пизда нестроевая!

Чем же это кончилось? — спросите вы. А вот чем. Во-первых, до отправки в Союз, которую с удовольствием организовал замполит, Коптелов был бессменным дежурным орнитологом, то есть во время полетов бегал по взлетке с ракетницей образца 1942 года и пугал нахальных ворон. К окончанию второй смены полетов от пороховой копоти он разительно напоминал югославского Чингачгука Гойко Митича. А, во-вторых, фамилия его очень быстро забылась, так как на смену ей пришла гораздо более емкая и выразительная кличка: «Таксист».

98. Спасти рядового Курбанова

Бывают солдаты, которых не замечаешь. И лицо у него обычное, и фамилия какая-нибудь совсем не запоминающаяся, никаких подвигов за ним не числится, отслужил солдат два года, уволился, а на следующий день про него забыли. А бывает наоборот.

Рядовой Курбанов был узбеком. Окончил 10 классов, вполне сносно говорил по-русски, довольно быстро научился есть свиную тушенку и пользоваться нехорошими русскими же словами, но была у него одна проблема. Курбанов абсолютно не переносил холода. Летом, на учениях, когда весь личный состав умирал от жары, узбекский воин работал за троих, он был как змея: чем жарче, тем лучше! Но стоило только начаться сереньким промозглым подмосковным дождям, стоило только на лужах появиться первой ледяной корочке, а на антеннах локаторов пушистому инею, Курбанов впадал в безысходную депрессию и какой-то фантастически упорный, неизлечимый насморк. Никакие медикаменты на него не действовали. Жаль было парня, но что сделаешь?

Однажды зимней ночью я вышел из домика дежурной смены РЛС, чтобы решить мелкие, но неотложные житейские проблемы, ну, и заодно, проверить патрульного.

Был легкий морозец, только что выпал снег, небо было усеяно зелеными точками звезд и оттого походило на индикатор кругового обзора РЛС. На вышке эскадрильской стоянки часовой баловался с прожектором и снег переливался разноцветными огоньками, как хрустальная люстра. Где-то далеко стучал дизель.

Внезапно я осознал, что на этой рождественской открытке недостает такой существенной детали пейзажа, как патрульного. Я огляделся. Куда же это он делся? Может, обошел домик с другой стороны и через окно в ленкомнате смотрит телевизор? Нет. Может, зашел за дизельную? И там нет. И тут я заметил еще кое-что. На свежем снегу не было следов. Вообще никаких. Значит, солдат пропал давно. Тут мне стало худо. В те годы о дезертирстве из армии никто и не слыхал, о существовании терроризма мы знали исключительно из программы «Международная панорама», поэтому исчезновение солдата с оружием могло означать только одно: напали, убили, забрали автомат! Я метнулся в домик: «Кто в патруле?!» — «Рядовой Курбанов...» Я так и сел.

Хорошо, попробуем рассуждать логически: украли бойца — допустим. Но куда делся Агдам? Украсть его решительно невозможно, в конце концов, не самоубийцы же нападавшие?!

Агдамом звали громадного кобеля неизвестной породы, который жил на точке. Это было мощное, угрюмое и злобное животное, к тому же невероятно похотливое, на аэродроме сложилась целая популяция его потомков от различных мамаш, от дворняги до непонятно как попавшего сюда бассета. Агдам ненавидел офицеров, вернее, чужих офицеров. Своих он даже по-своему любил, а вот на чужих бросался молча, без объявления войны, валил на землю и пытался загрызть. Такого уникального результата солдаты добились всего за месяц, ежедневно тыкая псу в морду старой офицерской фуражкой. Командир несколько раз грозился пристрелить бешеную тварь, однако Агдам охранял позицию лучше любого часового, так как местные не понаслышке знали о его боевых свойствах.

Ночью Агдам всегда патрулировал точку вместе с солдатами, а теперь исчез вместе с рядовым Курбановым.

Машинально я побрел к будке Агдама. Солдаты сколотили ему из добротной военной тары настоящий утепленный дворец, в котором поместился бы, наверное, медведь. Днем Агдам в нем отсыпался, сидя на цепи.

Я заглянул в будку. Там темнело что-то мохнатое. Луч фонарика осветил Агдама. Он тихо и выразительно зарычал, задрав верхнюю губу. Под лапами у пса лежал... АКМ! — Сожрал он Курбаныча, что ли?! — в панике подумал я. — А где же недоеденное? Сапоги... шапку он бы вряд ли стал бы есть, и вообще, не мог же он сожрать ЦЕЛОГО солдата?

Я повел фонариком. Под мохнатым боком пса, уютно свернувшись калачиком, спал согревшийся Курбанов. Агдам охранял его сон.

99. Страшный враг

Есть такая буржуазная, безусловно чуждая нам теория под названием «социал-дарвинизм». Дескать, все процессы в обществе основаны на явлении естественного отбора. Сильный набрасывается на слабого, как Мцыри на барса, слабый, ясное дело, пытается увернуться, но при этом не забывает дать пинка еще более дохлому, который бездарно путается под ногами и неприятно визжит. И всегда в этом биоценозе находится этакий зайчишка с пушистым хвостиком, которого никто не боится, а, наоборот, норовят тихо придушить или ошкурить по живому.

На оборонном предприятии такой зайчик — инженер-конструктор. Кто же его враг? Может, технолог? Конечно, технолог. Стоит только принести на подпись чертеж этому монстру, как он начинает глумиться:

— Нетехнологично! И здесь нетехнологично, и тут... А это вообще дешевле отлить из золота, чем делать по вашему чертежу! Сколько у вас тут толщина стенки заложена? 0,25? А у нас такого сортамента нет. Или 0,1 или 1,0. Выбирайте.

— Да как же выбирать? Если взять 0,1, оно развалится, а если 1,0 — и вовсе не взлетит...

— А это уж, голубчик ваше дело, вы же конструктор! Да, кстати, вы тут диаметр отверстий 4,5 заложили, так мы на 6 поправим. У нас на складе как раз кондукторы «на 6» остались, ну да, те еще, с 1957 года которые. Хорошие кондукторы, еще спасибо скажете... Эх, слабак... ну, вызовите ему кто-нибудь скорую...

А еще кто? Представитель заказчика? А как же!

— Товарищ майор, разрешите обратиться!

— Ну-ну, что это вы, товарищ конструктор, даже неловко... Что у вас?

— Да вот тут, по чертежу болт с закладной головкой, а мы предлагаем заменить на круглую.

— Как это — заменить?

— Ну, видите ли, болты делали в Прибалтике, а она, Прибалтика эта, теперь стала суверенной и болты поставлять начисто отказалась! Письма присылают, но никто ничего понять не может, потому что написано на прибалтийском.

— Вы с ума сошли! Да на этом болте, может, держится вся обороноспособность государства! А вдруг наш солдат при исполнении воинского долга зацепится за этот болт полой шинели?

— А как же быть?

— Согласовать с производителями шинелей! И чтоб виза начальника ГРАУ была! Нет! Министра обороны! Кру-гом! Шагом — марш!

Много врагов у конструктора: снабженец, гегемон-пьяница, тупоголовый солдат, который вешает портрет любимой девушки на вентиляционные отверстия капризной аппаратуры, прикуривает от маячковых ламп и открывает бутылки с газировкой об угол серебряных волноводов. Но самый страшный, смертельный, беспощадный, жестокий враг — изобретатель. Если его впустить на территорию, дать освоиться, развернуться — пропал завод! Пропал план, пропала премия, как ежемесячная, так и квартальная! Если только где-то вдали прошелестят страшные слова — «рационализаторское предложение» — надо срочно закрывать ворота, подниматься на стены, лить на головы неприятеля горящую смолу и нечистоты, кидать ящики с запчастями и сборники ГОСТов!

Однажды на пороге нашего КБ появился человечек в потрепанном костюме. Оглядев присутствующих просветленным взором фанатика, он представился:

— Лев Абрамович Меерович, изобретатель. - Мы вздрогнули.

Выяснилось, что вдохновенный Лев Абрамович изобрел складную антенну, которая очень бы пригодилась, ну, например, для аварийно-спасательных радиостанций и (тут Лев Абрамович понизил голос) для решения разведывательно-диверсионных задач. На стол рухнула пухлая пачка каких-то сомнительных документов и черный цилиндр, наподобие чертежного тубуса. Делать было нечего. Пригласили главного конструктора, начальника военной приемки, кого-то еще и обсуждение началось.

Сначала все было, как говорится, чинно-благородно, Лев Абрамович уверенно жонглировал «затуханиями», «коэффициентами бегущей, а равно стоячей волны», ошеломил присутствующих шикарным словцом «вобуляция» и, наконец, смахнув с вдохновенного чела трудовой пот, произнес:

— Ну, а теперь, товарищи, посмотрим, как это работает, — и дернул за кольцо в торце тубуса. У меня сразу возникли нехорошие ассоциации с метанием ручных гранат, но как следует обдумать эту мысль я не успел. Тубус звонко щелкнул и раскололся.

Самым умным оказался начальник военной приемки: тучный генерал, профессор, доктор и лауреат с неожиданной прытью перескочил через стол и оказался у входной двери. Проверив, что дверь не заперта, он успокоился и с интересом стал следить за происходящим.

Инженеры, не обремененные многолетним опытом военной службы, оказались отрезанными от двери и наблюдали за работой адской машины, постепенно отступая к стене.

Между тем, антенна работала с тупой мощью и непреклонностью шагающего экскаватора: щелкали какие-то задвижки, скрипели пружины, постепенно на полу возникала громоздкая конструкция, отдаленно напоминающая Эйфелеву башню. Технолог попытался остановить работу дьявольского механизма, но с матерным воплем отскочил, облизывая порезанные пальцы. Лев Абрамович не позаботился «завалить» кромки деталей. Внезапно на головы нам посыпались осколки неоновых ламп, это антенна добралась до потолка и начала разворачиваться вширь. Запахло жареным электричеством. Изобретатель с умиленным лицом матери, только что разрешившейся первенцем, наблюдал за работой своего детища. Внезапно в верхней части антенны раздался сухой револьверный щелчок и из недр конструкции выскочил тонкий штырь с алым вымпелом. На вымпеле можно было различить какие-то кривые буквы. Приглядевшись, я смог прочитать слово «Ура!»

Очевидно, надпись на вымпеле прочитали и другие. Главный конструктор, страшно побагровев лицом и, надувшись, как токующая жаба, смог прохрипеть только одно слово:

- Вон!!!

100. Еврейский погром

На вертолетный полк обрушилось стихийное бедствие в виде учебного сбора студентов одного из московских ВУЗов. Специфика бедствия состояла в том, что студенты обучались по специальности «Прикладная математика и кибернетика» и по национальности были... ну, в общем, понятно. Правда, было их немного, всего 12 человек...

Начальником сбора назначили майора Тарасенко, по национальности украинца. Впрочем, товарищи, нет. Хохла! Чистейшего, классического, самого наихохлейшего из хохлов. Понимаю, что звучит неполиткорректно, но — из песни слов не выбросить!

И вот, «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень».

Первое построение. Студенты еще в гражданке. Тарасенко берет строевой расчет:

— Альтман!

— Я!

— Бронштейн!

— Я!

— Векслер!

— Я!

— Певзнер!

— Я!

— Цветков! - Тут Тарасенко с надеждой поднимает взгляд.

— Я! — отвечает двухметровый Цветков и вежливо приподнимает над головой кипу...

— Блин! Разойдись на хуй!

— Ну, и что мне с ними делать? — возмущенно спросил Тарасенко у майора с военной кафедры.

— Да как обычно! Для начала — строевая, уставы, огневая: начальное упражнение из АКМ, первое из ПМ...

— Да на что им АКМ?! — взвился Тарасенко, — все равно потом на «Узи» переучиваться придется! Зря мы здесь горбатимся! Все равно ведь уедут все!

— Постой, постой, — вмешался я, — ты что это, антисемитизм здесь разводишь, а?! Ты коммунист или нет? Может, ты еще еврейский погром здесь устроишь?

— И устрою! — окрысился Тарасенко и вышел, грохнув дверью канцелярии.

Через пару дней он заявился в казарму перед отбоем. Студенты построились. Запинаясь от неловкости, московский майор объяснил цель прибытия начальника сбора.

— Всякая власть — от бога, — задумчиво сказал кажется Певзнер, — пусть смотрит, товарищ майор.

Тарасенко с ухватками профессионального вертухая полез по тумбочкам.

В первой, кроме разрешенных туалетных принадлежностей и конвертов, он обнаружил книги. Названия книг разбирались с явным трудом, некоторые были написаны на языке вероятного противника. Тарасенко надолго задумался над увесистым кирпичом «С++ Builder», затем перешел к соседней тумбочке. Там было примерно тоже самое, только вместо «Buildera» красовался справочник по непонятному «Prolog'у». Пролог чего описывается в книге, начальник сбора выяснять явно побоялся. В четвертой тумбочке лежала православная Библия...

— Ну чего ты к ним привязался, — спросил я у Тарасенко, — нормальные парни, грамотные, спокойные. Может, тебе чего сделать надо или починить? Они могут...

— И тренажер могут? — задумался Тарасенко, — мне командир за него задницу разодрал уже по самые плечи. Там вроде компьютер какой-то... Не понимаю я в них ни пса... А второй месяц уж не работает.

На следующий день студенты отправились знакомиться с тренажером.

Когда в ангаре вспыхнул свет, кто-то из студентов, кажется, неугомонный Певзнер, не сдержал удивления:

— Ни хрена себе, уебище, товарищ майор! Античная техника! Ладно, парни, взялись!

Несколько дней я был занят своими делами и на тренажер не заходил. Наконец, любопытство взяло верх.

В ярко освещенном ангаре мощно гудели вентиляторы, завывали сервоприводы, приборные щитки в кабинах Ми-24 весело светились. На полу были расстелены трактовые схемы. Два студента, направив в зенит задние мосты, затянутые в х/б образца 1943 года, ползли вдоль схемы. Периодически они теряли нужный провод и переругивались, используя родные для всей общности советских людей слова.

— Здорово, умы! Как дела?

— Нормально, — не разгибаясь ответил кажется Альтман, — уже взлетает... правда, пока хвостом вперед. Но это — ерунда. Поправим. Мы его тут поапгрейдили немного, — усмехнулся он, — летать будет, как «Команч»

— А где Тарасенко? — спросил я, — где этот местечковый антисемит?

— Жарко, — невпопад ответил кажется Векслер и опять нагнулся над схемой.

— Так где он? — не понял я.

— Ну, я же сказал — жарко! — пояснил Векслер, — за пивом нам поехал. Два ящика он нам уже должен — за то, что включилось и взлетело, а третий он обещал, если все остальное заработает. Ну, я ему сказал, пусть сразу три берет, чего два раза ездить?

АЛЕКСАНДР СКУТИН

Произведен на свет в Сибири в 1960 году.

В Крыму удалось закончить школу и научиться управлять трактором. Управлял им до призыва в армию.

Служба в военно-строительных отрядах оставила неизгладимые впечатления. Продолжает ими делиться до сих пор.

После армии увлекался управлением грузовиками, кранами и вечерним обучением в Политехе.

Особое место в судьбе занимает встреча с прекрасным в Эрмитаже.

В начале девяностых работал там инженером охранной сигнализации.

Сейчас — отец двух подрастающих дочерей, трудится в одном из научных учреждений Питера и вспоминает о службе.

Лесоповал

1980 год, Северная Карелия, гарнизон Верхняя Хуаппа, вахтовый поселок 909 военно-строительного отряда.

Вахта — это фанерные вагончики в два ряда, в которых живут военные строители, занимающиеся заготовкой леса, и их командиры. Крайние два вагончика занимали дорожники, строившие дороги для вывозки леса. Подразделение называлось: дорожно-строительная колонна, в миру — просто дурколонна. В этой дурколонне я был водителем МАЗа. Еще два вагончика-камбуза стояли поодаль, у речки.

Лето 1980 года, года Олимпиады, было очень жаркое, лесные пожары нас постоянно донимали. Нас, солдат, мобилизовали на их тушение. Мы, солдаты, в меру сил сачковали от таких мероприятий. В тот год даже карельские болота все пересохли. Сразу за нашим вахтовым поселком было такое высохшее болото, куда мы ходили по нужде.

И вот как-то после ужина я пошел на это болото «подумать». К процессу я подошел серьезно: во-первых, взял с собой большую газету, почитать и вообще. Летом там шикарные белые ночи, поэтому было светло, читать можно без помех. Во-вторых, обломал себе ветку, чтобы во время процесса подмахивать снизу, иначе всю задницу искусают комары.

И вот сижу, значит, думаю, читаю. Вдруг вижу, как из-за вагончика выскакивает молодой салага и, не разбирая дороги, молча бежит в лес.

«До чего все-таки дедовщина в отряде свирепствует», — подумал я. — «Молодым совсем житья нет». Сам я уже отслужил 8 месяцев.

Но через несколько секунд с вахты выскочил старослужащий Читашвили, в одном сапоге, по пояс голый, с недобритой физиономией. И тоже молча умчался в лес, выпучив глаза от страха. Ему тоже, что ли, в морду дали? Не похоже. Грузины у нас были известны как люди отважные и друг друга в обиду они не давали. Пока я думал над этим, из-за вагончиков выскочили два молдаванина моего призыва и также беззвучно скрылись в лесу.

Я уже и не знал, что думать. Но это было еще не все, главное потрясение было впереди.

Через секунду буквально все (!) солдаты выскочили с вахты и тихо, беззвучно, мгновенно скрылись в лесу, словно их и нe было. Это такая армейская особенность: солдаты, в отличие от штатских, драпают всегда тихо, без звука, чтобы не демаскировать себя. Командиров, правда, среди убежавших не видел.

Я обалдел окончательно!

Что случилось на вахте? Что могло так перепугать сотню, в общем-то, непугливых ребят? Как говорится, пьяный стройбат страшней десанта. Может, уже война началась и на вахту высадился китайский десант? Или банда беглых вооруженных зеков забрела по дороге к финской границе?

Может, в вагончиках сейчас лежат наши ребята с перерезанными глотками? Ну ладно, а что мне делать? Тоже бежать? Но куда, зачем, от кого?

Решил все же осторожно подкрасться к вахте и высмотреть, в чем дело. (Разведчик, блин, Чингачгук хренов.)

Я подполз к крайнему вагончику и осторожно выглянул из-за него. На вахте внешне ничего необычного не увидел. Вагончики в два ряда. И от вагончика к вагончику ходят лейтенант и прапорщик.

От сердца отлегло. Слава богу, если командиры здесь, значит, никаких убийств тут не происходит.

На другом краю стоял трехосный армейский ЗИЛ-157, крытый брезентом. Водителем в нем был мой земляк Толя. Вот у него-то я и узнаю в чем дело.

— Привет, Толя.

— Привет.

— Как дела, — осторожно начал я.

— Да все нормально в целом.

Ничего себе, нормально. Вся вахта ломанула в лес, сломя голову, а ему все нормально. Флегматик хуев.

— А чего тогда ты приехал? Ты же в гарнизоне был?

— Да возле гарнизона лес горит, меня и двух командиров прислали, чтобы собрать людей и везти их на тушение.

И в это время подошедший к нам лейтенант строго крикнул мне:

— Давай, военный строитель, забирайся в кузов, поедешь тушить лес!

— Еб твою бога душу мать, блядь!!! — с досадой воскликнул я.

После чего я грязно выругался.

ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВ

По ряду причину я не могу изложить всю правду в автобиографии для широкого круга. Связан некоторыми обязательствами перед конторой и работодателем (в том числе). Если только коротко.

Родился 10.11.71г. в г.Александрове Владимирской обл. С родителями переехал на север, где и закончилось детство. 1989 — 1991 срочная в Погранвойсках. Командир отделения на заставе 3 Учаральского погранотряда. Кавалерист. После армии серьёзно «взялся за ум», и долго учился. Сейчас юрист, женат, растёт сын.

Слесарь-коновал

Как известно, чтобы лошадь чувствовала себя комфортно, ее подковывают. Функции по обслуживанию конского состава погранзаставы исполняет специалист под названием «ковкузнец». У нас их было трое. «Техобслуживание» лошадей проводится время от времени по мере необходимости, допустим при наступлении зимы, подковы ставят шипованные (на полном серьезе), или по износу, или вдруг, если разболталась. Ежедневно назначается ДНК (дневальный по конюшне), обязанностью которого является уборка, кормежка, выгон свободных на выпас, и загон обратно. Не всегда ДНК назначается ковкузнец, чтобы убрать навоз и замочить фураж знаний особенных не надо. В конюшне висит журнал, где специально для ковкузнеца указывают проблемы, просьбы и пожелания конкретного наездника относительно лошади или упряжи.

Есть также и автопарк. У нас он состоял из двух машин: УАЗика и «Шишиги» ГАЗ-66. (УАЗ был вечно на приколе, хотя прапор Арбеков умудрялся списывать на него сотни баррелей ГСМ), а с Шишигой постоянно трахался наш единственный водила Олег Зашинский (недавно заменивший дембеля), родом из тамбовской глубинки, носитель соответственного сермяжного менталитета и матерно-автотракторного лексикона. По причине нехватки личного состава, иногда происходили удивительные совмещения видов работ. Однажды выпало Олегу совмещать ТО своей многострадальной Шишиги и впервые в жизни дневалить по конюшне. Возмущения были громкие, но бесполезные, все это лучше, чем 4 часа на вышке над заставой торчать, а потом также лезть под машину. У меня как раз был выходной, и я тихонько чинил недоуздок, сидя на летней коновязи и поэтому все нижеследующие события наблюдал сам, и даже являлся их генератором в определенной степени. Выйдя из бокса с загадочными словами: «Ебись-не-ебись, а давления хуй-да-ни-хуя», Олег направился на конюшню. Убрал, напоил, накормил под моим руководством, и спрашивает, чего дальше-то делать? Я говорю, загляни в журнал, может подремонтировать чего надо. Приходит, говорит — нет там никаких заявок, только Верда перековать заказано, мол, я здесь не помощник, перебортовывать скотину не обученный.

Будучи командиром отделения, в коем числился Верд со своим хозяином Касымом, который в свою очередь в данный момент томился на вышке, я сказал Олегу, чтобы он хотя бы снял изношенные подковы и подшлифовал копыта для установки новых. Почесав репу, Олег согласился, но при условии, что я помогу. Необходимо было отогнуть гвозди, выдернуть их, выкинуть подковы, и обработать подошву копыта специальным рашпилем. Дело похожее на слесарное, и особо я не тревожился. Сообща загнали жеребца в летний станок рядом с конюшней, закрепили его, и я пошел в дежурку трепаться. Через некоторое время, вопреки поставленному приказу, с вышки матерясь сбежал часовой Касым. Я перехватил его, буквально силой остановил и спрашиваю, в чем дело, чего за фигня. Касым, путая киргизские и матерные слова, объяснил, что наблюдал за Олегом с вышки в бинокль, ведь родной конь в станке, душа болит. И увидел, что Зашинский ушел в бокс, вышел с удлинителем и электродрелью, и направился опять к конюшне. Тут уже и я выполнил норматив по стометровке. Примчались к конюшне, а там... В станке в пене бьется привязанный Верд, в глазах которого был такой Ужас, и лужа с кучей под ногами. Рядом, с дрелью в руке стоит Зашинский и явно настроем серьезно. Касым молча загнал патрон в патронник, я сказал Олегу — «беги» и, успокаивая Касыма, отвязал жеребца. Отправив часового обратно на вышку, разыскал забившегося в яму в боксе Зашинского. Выяснилось вот что. Концы гвоздей этот изверг срубил зубилом, а шляпки утоплены в подкове, и он, ничего не придумав оригинальнее, решил их ВЫСВЕРЛИТЬ. Как он собирался это делать видимо не продумал, так как гвозди квадратного сечения, вот он и стоял в раздумьях, повжикивая дрелью, тут как раз и мы подоспели. Последствия трудно себе представить. Вечером с хитрой миной подошел Касым и высказал мне резонные претензии по поводу случившегося, при этом заметив, что уже отомстил. Я направился в бокс, с ужасом представляя себе дохлого Зашинского с запломбированными дрелью зубами, но обнаружил его пригорюнившегося рядом со своей осевшей на обода Шишигой. Ко всем четырем колесам были прибиты подковы.

ВАДИМ ФЕДОТОВ

Вадим Федотов родился в богом забытом Прикаспии в 1952 году (в этом году родилась масса замечательных людей, Покровский, например).

Как и Литовкин, безуспешно учил местные языки в школах Советской Прибалтики (в бывшем Пиллау). Вместе с Акиндиновым оказался на 1-й флотилии СФ (Ара-губа), где и служил. Потом продолжал это дело на командных должностях ЧФ, который после дележа оставил без особого сожаления. Считает себя североморцем.

Первый блин

Добравшись со своим крокодиловым чемоданом до пятиэтажки, где размещались экипажи атомных подлодок, увязших в среднем ремонте, свежеиспеченный лейтенант медслужбы огляделся и перевел дух.

Итак, Полярный, Дивизион ремонтирующихся кораблей, должность целого начальника медицинской службы подводного крейсера, который через полгода должен вернуться в боевое ядро Северного Флота — все пока складывалось неплохо.

По приказанию командира, как раз покидавшего расположение части, размещен он был с маститым механиком парохода — капитаном 2 ранга, который сейчас находился с семьей. По словам дежурного, это тоже было удачей, т.к. все офицеры, включая «старых майоров» (врач понятия не имел, кто они такие), были размещены в помещениях, именуемых каютами, по 4 человека, независимо от звания и должности. Исключением были жилищные условия командира, замполита и старпома, проживавших в одиночку, и механика, делившего до недавнего времени кров с прежним майором медицинской службы, наконец-то убывшим к новому месту службы.

Напялив первый раз в жизни военно-морской китель с девственными лейтенантскими погонами, мягкими шагами любознательного котенка близорукий начмед начал свое самостоятельное движение по коридору.

Двери всех кают были прикрыты за исключением одной, ярко освещенной и выбрасывающей излишек света в сумрак коридора. Остановившись в дверном проеме, врач смутно различил сидящую за письменным столом фигуру, с желтым блином лица, излучающего, как и положено блину безграничное добродушие и приглашение к более близкому контакту. Желая ответить на этот посыл, врач, широко улыбаясь предстоящему неформальному знакомству, вкрадчиво шагнул за порог.

Вблизи блин превратился в тщедушную головенку с зачесом редких волос, уткнувшуюся в какую-то сразу видно ненужную писанину.

Возникла пауза, выдержав которую, застольная фигура вдруг заскрипела голоском повзрослевшей деревянной куклы, выкрикивавшей скороговоркой следующие суровые слова:

«Вы что, не знаете, как нужно нормальным образом входить в кабинет старшего, е-бить, начальника?? Вы кто вообще?? Выйдете и нормально зайдите как положено»... Отверещав, головенка уткнулась в ненужную писанину, вновь превращаясь по мере удаления от нее в знакомый желтый, но уже неприветливый блин, а на двери вдруг прочиталась отчеканенная на медном листе и ранее не замеченная поясняющая надпись: «Николай Павлович Ариненко — старший помощник командира».

«Вот тебе и Добрый Блин», — подумал лейтенант, после чего, вновь нормально зайдя и представившись, отправился к себе и принялся безмятежно сочинять бравое письмо родне — самое первое письмо с Краснознаменного Северного флота.

Часы

Старший брат с первой офицерской получки часы мне подарил. Красивые, серебристые. Очень мне они нравились. Я свой воинский долг тогда на Северном флоте на сырую околачивал, и они мое безрадостное существование очень здорово скрашивали.

И тут назначают нам на дивизию нового замкомдива по боевой подготовке. О нем говорили, что он «моряк до безобразия», волевик, грамотный, попадал во время пожара под «дачу ЛОХ в отсек», но остался единственный в живых, и еще, понизив голос, говорили, что в одной из автономок он морячка расстрелял в гальюне десятого отсека за невыполнение чего-то или неподчинение чему-то.

Огромный, с виду орел, свирепый взором, грудь расправлена, взгляд за горизонтом.

И вот я как-то бодро топал на ПКЗ, совершенно отрешенный, и, спускаясь по плавпирсу, вдруг увидел впереди замкомдива с сопровождающими в «шапках с ручками», наддал и решил их обогнать с этаким молодецким «отданием чести в движении». Но чего-то не рассчитал и при обгоне упал, поскользнувшись на металле, рожей, продолжая «отдавать».

Замкомдива безразлично перешагнул через меня и дальше проследовал с сопровождающими, ни ругать, ни наказывать не стал.

Тем моя любовь к нему и кончилась.

А часы я тогда о морозный металл расшиб.

Напрочь.

Лежат сейчас где-то, как память о былом.

Волчий хер и ливерная колбаса

Лодка заканчивала многолетний средний ремонт и старых майоров на ней было как тараканов.

Капитан 3 ранга Инварцев был племянником связиста, служившего на «К-21» у Лунина (эпохальная атака на фашистский супер-линкор «Тирпиц»), и сам тоже возглавлял героическую боевую часть связи атомной «ревущей коровы», с которой уже не чаял как смыться. Был он рыхловатым, добродушным и лысеющим товарищем, слегка похожим на популярного актера Феклистова.

«Король говна и пара» — капитан 3 ранга Федоряко Александр Васильевич по кличке «Шарошка» — являл ему полную противоположность: был ни на что не похожим низкорослым жилистым существом сорока лет с широкоскулой монголоидной физиономией, покрытой шрамами и почти лишенной штатной растительности. Волосы его скальпа напоминали тонкую, но жесткую проволоку цвета «соль-с-перцем», а ногти выглядели неразвитыми узкими противными пластинками... — да, можно сказать, они почти что отсутствовали.

Темперамент он имел суворовский, нрав не злой, но вздорный, интеллект нулевой. Жили все на 4 этаже дивизиона ремонтирующихся кораблей, над экипажем Суворова (еще одна тень генералиссимуса), которой позже утонет на Дальнем Востоке и будет командовать «выходом личного состава из затонувшей ПЛ через торпедный аппарат».

А в санузле комсостава были выгорожены дощатыми кабинами «чаши «Генуя».

Инварцев со страдальческим выражением лица по великой нужде брел туда через день, по-стариковски волоча ноги и постанывая еще в коридоре. Потом, уже тщательно запершись, продолжал причитать, охать, кряхтеть и печалиться, чтобы, наконец, жалобно пискнув, затихнуть в изнеможении.

После него в корзине появлялось много скомканных мягких бумажных салфеток.

А вот Александр Васильевич, свирепо сверкая мятыми брюками, целеустремленно пер к дучке, не запирая, с грохотом захлопывал дверь, которая тут же открывалась, и с диким криком совершал все моментально! И вся чаша («Генуя») и подступы к ней были забрызганы обильно кровью.

А салфеток вообще никогда не наблюдалось.

Севастопольские рассказы

Крым. Холмы. Воздух топленный. Он поднимается от земли и от чего придется нежными струйками. Степь дрожит и меняет свои вертикальные очертания. Кое-где у небес от жары разорвался подол, а у офицеров — забег.

В черных брюках, кремовых рубашках, черных туфлях и фуражках.

Не совсем трезвый начальник физической подготовки и спорта встречает всех на финише вместе с врачом и полуистлевшей машиной УАЗик.

Бегут по растрескавшейся бетонке, утекающей за холмы. Вылетают из-за них и, широко дыша, устремляются к финишу. Многие уже добрались и теперь поджидают отстающих, утирая лицо.

Вот показывается последняя группа, и вот уже добегает и она.

А потом тишина.

А потом томление ожидания, взоры на дорогу, крики «кого нет то?», предложения «проверить по спискам» и «осмотреться». Наконец, обнаружили кого нет: не хватает Багрова Александра Эмилевича.

Еще мгновенье — а вот и он: из-за холма появляется нечто, бегущее странной, вымученной рысью. Зад при беге куда-то заносит, и для его исправления на ходу крениться корпус, вытягивается шея и голова, и при этом, приостанавливаясь; наотмашь срывается с головы фуражка и вытирается потная лысина какой-то ветошью, после чего фуражка — на голову, и бег возобновляется.

Все внимание приковано к нему, и вдруг, когда до финиша остается каких-нибудь пятьдесят метров, фигура резко разворачивается и начинает гораздо более стремительный и безостановочный бег назад, к вершине холма.

После краткого, но выразительного оцепенения группа встречи срывается с места и бросается в погоню за бегуном. Заводится даже искалеченный УАЗик, на котором, стоя, азартно чем-то размахивает и орет начальник физической подготовки и спорта.

Догоняют беднягу практически сразу. Куча мала: навалились, некоторые пытаются его вязать, или дать в морду, другие требуют объяснений, а врач что-то бормочет про тепловой удар. В общем, хватают героя за лицо, а герой, вывернув прелую рожу из чьих-то цепких, потных лап, отчаянно, продолжая вырываться, орет: «Заначку! Заначку из фуражки выронил!»

И все. Всех словно разобрали.

Меланхолия

Опять казарма (а что прикажете делать?)

Исполняющий обязанности (ИО) помощника командира по кличке Казик, старлей — ракетчик Петров и лейтенант с соседнего экипажа, чье имя память не сохранила, отдыхали в конце изнурительного парково-хозяйственного дня.

Имеющие право схода давно разлагались в местных рассадниках офицерского досуга «Ягодке» и «Сугробе», а наши герои изображали «обеспечивающую группу» и потому отдыхали рядом с любимым личным составом.

Уже две бомбы «Алазанской долины» были успешно опустошены, и уже гость с Петровым исполнили под аккомпанемент обернутой в бумагу расчески «Мой Фантом в тумане мглистом», когда в дверном проеме возникла коренастая фигура капитан-лейтенанта Юрия Байдакова, занимающего в неофициальной табели лодочных типажей почетное место «живой легенды».

«Легенда», обряженная в неуставное пальто толстого шинельного сукна и держащая на отлете раскрывшийся портфель с каким-то хламом, поколбасившись на пороге, ввалилась в комнату и бухнулась задом на казенную коечку Петрова столь мощно, что от этого сотрясения висящая на стене копия гравюры Дюрера «MELENCOLIA» с легким стуком исчезла за кроватью, а сидевшая на затылке цигейковая шапка наехала вечному командиру группы «КИП и Автоматика» на красный курносый нос.

После этого сразу раздался исполинский храп.

— Вот сволочь, задвижку выломал, — в сердцах промолвил Петров, осматривая дверь, — и еще развалился тут, ракло.

При этом он замахнулся и осторожно пнул вытянутую байдаковскую ногу.

И зря!

Неуставное пальто задвигалось и из-под по-прежнему надвинутого на нос головного убора хрипло и повелительно прозвучало: «Ну-ка «шила» мне, живо!»

Затем суконная фигура приняла сидячее положение и, устремив в сторону друзей правый рукав, оканчивающийся черной перчаткой с оттопыренным указательным пальцем, изрекла:

— Лейтенант, за «шилом!»

— Это — гость, — ответил ИО помощника Казик.

— Тогда — ты, — рукав «слепца» указал на Петрова.

В принципе ничего страшного не происходило: хотя Байдак был крепким мужичком, парням ничего не стоило отлупить его, да еще и связать для верности — такие случаи уже бывали. Но!

Во-первых, он был «легендой» всей дивизии атомоходов, и среди аборигенов своего парохода старше его возрастом был лишь «король говна и пара» капитан 3 ранга Федоряко (командир ПЛ и механик в сравнение не брались, так как были людьми пришлыми).

Во-вторых, он действительно был неплохим кадром, а в-третьих, всем как-то хотелось «продолжения банкета».

Недавно назначенный на лодку врач еще не имел в городке боевой подруги, а потому ночевал в казарменной комнате (каюте), которую он делил с маститым механиком. Ракетчик Петров без особых церемоний попросил врача об одолжении, а врач легко откликнулся на просьбу и нацедил в извлеченную из стенного шкафа пыльную бутылку темного стекла вполне приличный объем гидролизного спирта из хранящейся у механика 20-литровой канистры.

Праздник был продолжен.

Во время 3-го тоста Байдак, обнаруживший в своем стакане несколько дохлых тараканов, заявил, что должен немедленно уехать к семье на побережье и готов взять с собой двух человек. Ехать предстояло на его «К-750-М» — мощном отечественном мотоцикле с коляской.

Желающих куда-то переться в мороз естественно не нашлось, и матерый каплей, проклиная малодушных собутыльников, стал утеплять себя перед неизбежной схваткой с заполярной стихией: вниз — нательное шерстяное белье подводника, затем — водолазное белье из верблюжьей шерсти, а сверху — резиновый КЗИ. При этом он совершал топтательно-круговые движения на свободном пространстве комнатки, чем вызывал у наблюдающих этот медвежий танец шалопаев дерзкие смешки и ядовитые реплики. Стремясь набросить на свои плечи верхнюю часть резинового комбеза, Байдак странным образом запутался руками в его складках, согнулся в древнерусском поясном поклоне и с заломленными назад верхними конечностями уткнулся головой в стену над знакомой коечкой.

А, уткнувшись, начал медленно сползать. Однако, сползши до какого-то уровня, резким движением кряжистого тела оторвался от стены, но не удержал равновесия и вновь уткнулся... и вновь начал сползать. Так повторилось несколько раз.

Наконец тело ночного мотоциклиста неподвижно застыло в прежнем «Г-образном» положении.

— Может он сдох? — спросил гость-лейтенант.

— Да нет, спит собака, — по-доброму ответил Казик, — пусть спит, а то уже всех задолбал.

Некоторое время сидели молча.

— А это что за «фигура умолчания»? — весело спросил ввалившийся с ночного мороза 36-летний балагур-штурман — красивый поджарый брюнет с ассирийской бородой.

— А это — полярный исследователь Пири, — в тон ему устало пошутил Казик.

— О! Тю-тю, Юрочка! — заглянув в лицо спящему воскликнул штурман и, обхватив руками его бедра, сделал несколько нескромных движений тазом. — Не снял никого! — объяснил он окружающим свою игривость, — вот и пришлось переться в казарму.

— А, кстати, почему это Байдак не падает? — озадачился навигатор и, вновь подойдя к «фигуре умолчания», принялся ее рассматривать.

Оказалось, что действительно спящий Юра, сползая по стене, всякий раз цеплялся скальпом за вбитый без шляпки гвоздок, на котором висела милая сердцу Петрова «Меланхолия» — три маленькие кровавые дорожки теперь уже проявились на беленой стене. Дорожки располагались строго параллельно и столь же параллельно им свисала тонкая нить слюны из приоткрытого рта «человека-легенды».

Вновь потревоженный лекарь не нашел у снятого с гвоздя и продолжающего дрыхнуть Байдака ничего страшного, вылил ему на башку остатки спирта с тараканьими останками и, чертыхаясь, ушел спать.

А бойцы закурили и, рассевшись вокруг так и не рассупоненного капитан-лейтенанта Байдакова Ю.С., затянули в сопровождении обернутой в бумажку расчески:

Когда усталая-я подлодка

Из глубины идет домой...

Средиземка

«Средиземное ночью... Впервые.

Лицо покрыто пепельной маской соли, царапины на руках напоминают о себе легкими укусами, мокрая одежда пахнет незнакомо, но по-простому приятно... и все это при каком-то особенном, восторженном смятении души. Зачарованный разум не слышит привычных буднично-трезвых сентенций, жадно впитывая теплый, треплющий волосы и стегающий лица солью средиземноморский ветер.

И как в религиозном экстазе, напряженно смотришь на непривычно яркие южные звезды, гладишь пальцами влажную сталь рубки, стараясь как можно полнее впитать в себя торжество темно-звездного мерцающего безмолвия и могуче-бескрайней красоты сказочного теплого моря!»

Лейтенант-штурманенок поставил восклицательный знак и, упав головой в ворох исчерканных им бумаг, моментально заснул.

Лодка который час шла в кильватерной колонне кораблей средиземноморской эскадры, и ее экипаж все это время имел редкое счастье наслаждаться «Готовностью два, НАДВОДНАЯ», а проще говоря, дышать свежим морским воздухом, свободно гуляющим по отсекам.

Грузный седеющий штурман сполз с «моста» и, втиснувшись в рубку, первым делом глянул на прямую линию курса, а затем автоматически прочел каракули штурманенка.

Перечитал, удивленно поглядел на спящего, хмыкнул и, буркнув: «Надышался, салага», проследовал в кают-компанию, куда уже потянулись «принимать пищу» офицеры его смены.

Заглянувший вслед за ним в рубку и попытавшийся из любопытства тоже прочитать написанное, не по годам шаловливый комдив-3 сразу же запутался в малознакомых словах и совсем незнакомых словосочетаниях, а потому, треснув спящего по башке, убежал в кают-компанию, откуда вскоре донесся его дежурный вопль: «Картошки и мослов!»

Лейтенант от шлепка обалдело подскочил и несколько секунд смотрел перед собой, ничего не соображая, затем, придя в себя, выглянул в «центральный», после чего неторопливо изорвал и выбросил в корзину черновики, а чистовик аккуратно сложил и спрятал в нагрудном кармане.

Через два часа лодка вновь погрузилась.

А всплыла через полтора месяца уже за Полярным кругом.

«Чистыми руками»

(сюита)

Гальюн второго отсека был недоступен всякой корабельной шушере — в отсеке были расположены каюты командиров боевых частей и начальников служб атомного подводного крейсера. Упомянутое заведение, являясь на корабле символом домашнего уюта, способствующим поддержанию высокого морального духа комсостава, находилось под особо пристальным контролем лодочного замполита. И горе было простому бойцу, застуканному здесь бдительным замом: гневные обличительные речи по всем правилам военно-морского ораторского искусства водопадом обрушивались на незадачливого посетителя до тех пор, пока тот, мокрый от нервной перегрузки и красный от стыда, не был готов признать себя преступником и вообще тайным агентом мирового капитала.

Действительно оберегать было что: за неброской, окрашенной «слоновкой» металлической дверью в тесной выгородке возвышался, подобно предмету культа какой-то экзотической религии, блистающий золотом воронкообразный унитаз, увенчанный, отшлифованным поколениями офицерских задниц, деревянным кольцом. У впервые попавшего в святилище возникали невнятные мысли о некоем полным тайного смысла «приобщении и священнодействии».

И лишь один человек, допущенный в капище, никаких чувств восторга и благоговения не испытывал. Этим человеком был гидроакустик старшина 2 статьи Саша Скоморохин — невысокий тонкошеий мальчик со спокойными серыми глазами и застенчивой улыбкой. Из всего личного состава, расписанного по приборкам в этом отсеке, Саша до недавнего времени был самым молодым, а потому отсечный гальюн являлся объектом его заботы.

Среди нехитрых навыков заурядной приборки умение «продуть гальюн» стояло особняком: в отличие от всем известного сортирного устройства, используемого на железных дорогах МПС, в нашем случае содержимое блистающей медной чаши проваливалось в баллон-накопитель, откуда воздухом «среднего давления» через заранее открытый кингстон с шумом извергалось в окружающий лодку таинственный и манящий подводный мир. И не приведи господь нажать на педаль, если баллон с его содержимым находится под давлением.

Вышеупомянутый Саша и с чисткой медного «изделия», и с продуванием баллона-накопителя справлялся вполне успешно, однако, в последнее время настроение его отравлялось появлением в отсеке нового штатного лица — молодого электрика Сереги Веселкина, слегка прыщавого, сонного паренька. Тонкие Сашины намеки, а затем и прямое обращение к командиру отсека с предложением передачи постылого заведования в новые руки успеха не имели, и это рождало у старшины 2 статьи мрачные мысли о человеческой неблагодарности, несправедливости и вообще бессмысленности службы.

Своими печалями черт дернул его поделиться на вечернем перекуре со своим земляком — присланным откуда-то на перевоспитание лупоглазым трюмным специалистом. Выведенный в люди дедушкой-алкоголиком штрафник, сыпля нецензурными поговорками, вник в трудности кореша и заверил последнего, что берется устроить все быстро и надежно, а на робкую просьбу раскрыть суть замысла, несущего чудесное избавление, цинично отрезал: «Не сцы, карась, прорвемся, все будет АБГЕМАХТ!»

Докуривая сигаретку, Сашок увидел бойко двигавшегося по пирсу командира своей боевой части — похожий на певца Пенкина капитан-лейтенант Процентюк семенил на борт атомохода своей знаменитой походкой, дающей местному злопыхателю капитану 3 ранга Виталию Кувшинко повод постоянно утверждать, что, передвигаясь таким образом, вышеупомянутый офицер регулярно проносит на лодку через разного рода КПП сжимаемую ягодицами бутылку водки. И хотя все это было гнуснейшим враньем, и в штанах начальника связи ничего сверхштатного не было, Процентюка в этот поздний час с нетерпением ожидала на борту небольшая группа товарищей. Но об этом — чуть позже.

«Пикантность» несения ночных вахт дежурным электриком второго отсека состояла в том, что для отправления даже самой малой нужды он должен был бежать через весь пароход к месту проживания родного электротехнического дивизиона, ибо многонациональные коллективы отсеков, имеющих гальюны, чужаков не жаловали, а молодых и подавно туда не допускали. Только это и заставляло дежурного электрика, нарушая строгое «табу» замполита, под видом осмотра систем периодически заскакивать в заветную выгородку... и затем с легкой душой продолжать нести вахту.

Так вот, бойкий лупоглазый штрафник, отнюдь не лишенный чувства юмора, замыслил в ночное дежурство Веселкина «надуть» вышеописанный баллон-накопитель, чтобы после неизбежно разразившегося скандала и ликвидации его последствий «заведование» автоматически перешло в руки молодого электрика.

Отсек спал: тонкие носовые рулады выводил в своей каюте замполит, отчего-то хныкал во сне престарелый начальник химслужбы по кличке СуслО, уверенно храпел старпом, носящий грозную фамилию одного из членов сталинского Политбюро, и только в рубке гидроакустиков без шума и треска обсуждала итоги прошедшего периода обучения группа партийцев в составе:

— самого командира боевой части связи,

— минного офицера по фамилии Приютто — голубоглазого литовца с ранними залысинами и сломанным в курсантские времена носом,

— вечно заспанного, похожего на непропеченного колобка в очках, врача Карлушкина

— и примкнувшего к ним кандидата в члены КПСС — тонкого эстета — штурмана Невалякина.

Совещание близилось к концу: штурман, вяло жестикулируя, обстоятельно докладывал торопливо пожиравшему остатки консервированной тушенки начмеду тактико-технические данные французской дизельной лодки «Сюркуф»,

Процентюк, крепко сомкнув усталые веки, периодически всхрапывая, размышлял о чем-то возвышенном, а Приютто, прилипнув левой половиной лица к экрану и навалившись всем телом на приборную панель, казалось, сосредоточенно вслушивался в звуки, исходящие из нутра обесточенной гидроакустической станции. Было слегка душновато.

«Творянская морта», — неожиданно отчетливо проговорил Приютто, с усилием оторвав всклоченную голову от экрана. «Молчи, быдло», — парировал тощий штурман, не прерывая основного доклада. Очнувшийся Процентюк, распахнув глаза и неуверенно держась за окружающие его предметы, незаметно для окружающих покинул тесное помещение рубки.

Все происходящее ни для кого не являлось неожиданностью: по заезженному сценарию в финале каждого «совещания» минер предлагал кому-нибудь померяться с ним силой рук. «Тавай сюда лаппу, и ты пожалеешь о своей турацкой полтовне», — обращаясь к штурману, зловеще проговорил жилистый Приютто, закатывая правый рукав своей репсовой куртки.

Штурман действительно имел слабость иногда приврать о своем якобы благородном происхождении. Кодекс чести, который он сам для себя выдумал и заложником которого являлся, заставил бледного навигатора, вместо того, чтобы послать минера куда подальше, отважно шагнуть тому навстречу и, протянув худую десницу, охваченную крахмальной манжетой с аляповатым фальшивым бриллиантом, схватиться в рукопожатии.

С плотоядной ухмылкой минный офицер начал свой знаменитый чудовищный жим, от которого штурман, с искаженным судорогой боли лицом начал, извиваясь, садиться на палубу. «Ты у меня встанешь на колени, творянское отродье», — беззлобно, но сосредоточенно приговаривал Приютто, внимательно вглядываясь в лицо Невалякина. «Никогда! Никогда невалякины не стояли на коленях», — елозя уже спиной по грязному линолеуму рубки, но так и не приняв требуемого жестоким минером положения, патетически хрипел штурман.

Переживать за бойцов вовсе не стоило — и этот неравный поединок традиционно закончился бы самым мирным исходом, как заканчивались все предыдущие. Однако, на этот раз финал схватки был неожиданно смазан приглушенным хлопком и последовавшим за ним нечеловеческим ревом.

Ревел высунувшийся из гальюна окруженный облаком едкого коричневого тумана Серега Процентюк...и узнать его можно было только по голосу.

Заниматься изучением обстоятельств этого грязного происшествия никто на пароходе конечно не стал. Результатом же доморощенного расследования, проведенного замполитом, явилась тайная сделка, в результате которой старшина 2 статьи Скоморохин неожиданно для всех заявил о своем горячем стремлении влиться в ряды Коммунистической партии, а за гальюном второго отсека был закреплен новый (беспартийный) приборщик.

Игра в карты

(блеф)

Полярное лето. Погожим субботним днем лодка мирно стояла у пирса, загружая какие-то запасы, часть офицеров и мичманов без напряжения служила, остальные были отпущены по домам, так как выход ожидался лишь через пару дней.

Штурман атомохода был официально откомандирован старшим помощником командира в гидрографию для получения карт района предстоящих учений.

Полученное приказание о немедленном выходе никого особенно не взбудоражило: было проиграно оповещение, и защитники Родины группами и поодиночке заспешили на пароход.

События развивались вполне пристойно: представители штаба соединения были на борту, сосредоточенный кэп грузными шагами привычно мерил пирс, а рыжий старпом напряженно вглядывался с помощью корабельной оптики в две тесно прильнувшие друг к другу фигуры, продвигавшиеся по пустынной дороге, ведущей в базу, каким-то странным манером.

Вскоре и невооруженным глазом стадо видно, что в данном случае первый инженер-управленец ЯЭУ (ядерной энергетической установки), Боб Бобцов, обеспечивает движение штурмана, а также доставку на ПЛ опечатанного тубуса с навигационными картами. К большому неудовольствию старпома, продолжавшего наблюдение за сомнительными поклонниками венского вальса, командир штурманской боевой части, преодолев КПП, окончательно потерял способность к самостоятельному передвижению.

После легкого переполоха, вызванного удалением с верхней палубы мирно куривших ненужных свидетелей, бравый офицер был спущен в лодку через верхний рубочный люк с помощью талей. Первый же управленец Боб Бобцов, оскорбившись справедливыми упреками старпома, «спускаться» на талях категорически отказался и самостоятельно свалился вниз, ободравшись где только можно и прервав этим глубокий послеобеденный сон унылого двадцатипятилетнего корабельного врача.

Никто из присутствовавших не предполагал, что только что загруженное на борт тощее военно-морское тело было, говоря метафорически, «бомбой замедленного действия в мягкой оболочке», способной взорвать самую благополучную ситуацию и в самый неожиданный момент.

Поставленный лекарем каким-то варварским способом на ноги, но так и не пришедший в себя навигатор поднялся в центральный пост под укоризненные и сочувствующие взгляды сослуживцев, однако, после беглого осмотра старпомом и последующего пинка сполз вниз и надолго успокоился в гиропосту.

А лодка, недавно вернувшаяся в линию после многолетнего среднего ремонта, беззаботно бежала под водой в назначенный ей район встречи с эскадрой. Пока еще беззаботно...

К исходу вторых суток этого действительно безоблачного движения на пороге каюты-амбулатории возник невысокий суетливый человек с лицом, излучающим дружелюбие и головой неправильной формы — это был корабельный замполит, который, пряча бойкие глаза, задушевно поинтересовался у заспанного эскулапа, не обладает ли последний какими-либо картами (!?) С трудом уразумев, о каких примерно картах идет речь, врач лениво протянул заму малоформатный «Атлас мира», и тот, осторожно освободив руки от складного иконостаса с моложавыми ликами кремлевских старцев, молча и глубокомысленно стал его изучать. После ухода заместителя, так и не объяснившего своего неожиданного картографического интереса, отсечная тишина вновь легко усыпила начмеда.

И лишь спустя два часа, поедая с помощником командира неучтенные котлеты, врач узнал, что вышеупомянутая «бомба» сработала — ШТУРМАН ЗАБЫЛ в гидрографии КАРТЫ района!!!

Тут же помощник совершенно конфиденциально сообщил, что кэп уже провел обсуждение ситуации в узком кругу посвященных, где ему довелось как младшему из присутствующих озвучить свой великолепный замысел нестись на всех порах в район предполагаемого нахождения эскадры, всплывать и, вертя лопатой радиолокатора, определяться более конкретно... Как ему показалось, идея командиру понравилась, а вот предложение замполита, всплывать среди болтающихся наверху рыбаков и одалживать у них требуемые карты, похоже, вогнало его в состояние шока, и выслушать предложения рыжего старпома в тот момент не удалось никому.

Можно только догадываться о душевном состоянии командира: ведь если после доморощенного «военного совета в Филях», с нелепыми и вздорными предложениями подчиненных, ему стало ясно, что рассчитывать приходится только на себя самого, то после углубленной, с глазу на глаз беседы с представителем штаба соединения капитаном 2 ранга Глебом Мальковым, надежда на чудо стала его единственной надеждой.

А лодка продолжала свой бег, и ломаная линия ее курса неотвратимо приближалась к кромке ПОСЛЕДНЕЙ КАРТЫ.

На пароходе установилась тревожная атмосфера ожидания. Ожидания чуда. И, наконец, чудо, сопровождаемое аварийной трелью звонков, произошло!!!

Как это было

Отбеседовав с командиром лодки, капитан 2 ранга Мальков направился в корму, и вскоре в реакторный отсек в результате разрыва трубопровода начала поступать забортная вода. После объявления аварийной тревоги, записи в вахтенный журнал и всплытия в центр «улетела» шифровка о разрыве трубопровода 4-го контура. Упоминание слова «контур» ускорило принятие Центром решения о возвращении лодки в базу в надводном положении.

Назад бежали уже не беззаботно: командный состав был напряжен и сосредоточен, упомянутый представитель штаба, сидя в луже собственной мочи у кормовой переборки второго отсека, грозно разговаривал с женой по громоздкому телефону внутрилодочной связи, вахтенные опасливо его перешагивали.

Вместо эпилога

По возвращении первыми с борта соскочили старпом со штурманом и, подобно известным героям О'Генри, дробно стуча ботинками флотского образца, пронеслись по уже упоминавшейся дороге в направлении, о котором читатель проницательный уже, без сомнения, догадался.

И для всех без исключения читателей добавим, что решением командира дивизии капитану 2 ранга Малькову было дозволено приобрести автомобиль марки ВАЗ-2106 вне существующей в соединении очереди.

В то славное время все было по спискам.

Заснеженная гавань

Когда б вы знали....

А. Ахматова

Командир дивизиона ремонтирующихся кораблей был Поэтом, а его начальник штаба (НШ) — пьяницей и сквернословом — оба были в высоких чинах капитанов 1 ранга. Вдали они были неотличимы — оба худощавые и мелкорослые — а вот вблизи очень разными. Поэт — аккуратен, благообразен и сдержан, а НШ — краснолиц, нервозен и суетлив. Фамилия у первого была возвышенно-парящая, а у второго — приземленно-профессиональная.

Оба находились в финале своей служебной карьеры.

Служба была непыльная: приходящие в ремонт экипажи атомоходов попадали во временное и достаточно условное подчинение дивизиону, корабли переставали называться лодками, а обзывались «заказами» с присвоением трехзначного номера, большие проблемы решались начальством, оставшимся на побережье, а малые чаще всего рассасывались сами собой.

Нельзя сказать, что упомянутые личности были бездельниками и баловнями фортуны, напротив, они прошли суровую офицерскую школу мужества на дизелях, заслуженно попали на атомоходы и теперь исправно, но без надрыва исполняли свои предпенсионные должности.

Одинаково без надрыва и одинаково исправно, а то, что выглядели при этом по-разному — так что тут поделаешь...

Командир дивизиона сидел за своим обшарпанным столом и, безучастно слушая доносящиеся из-за тонкой стенки вопли своего НШ, меланхолически созерцал в окне картину пуржистой заполярной осени.

У него никак не складывался финал очередного стихотворения — не хватало вдохновения, мобилизация всех навыков и приемов ремесла тоже пока результата не давала. Из мутного потока воинственных криков начштаба ничего нового извлечь не удавалось, а условно литературные «серпом по яйцам», «засажу по самые помидоры» и «карасиные морды», уже давно стали заштампованной и серой продукцией, и в дело не годились.

Настойчиво зазвонил местный телефон — телефонистка сообщила, что его «домогается» начальник судоремонтного завода — тоже капитан 1 ранга и давний-давний знакомый. «Какие-то проблемы», — подумал комдив и изрек в трубу, что он весь внимание.

— Привет, Аркадий! Помнишь меня еще?

— Здорово, Игорек! Куда ж от тебя денешься... Какую-нибудь мне гадость приготовил?

— Смотри, почти угадал. Но не напрягайся — это несерьезно. А ты что грустный? Командующий что ли с утречка уестествил-взбудоражил?

— Ну, взбудоражил, взбудоражил, в общем и целом. А сейчас его начштаба моего Штукатурова взбудораживает, но уже в деталях — от матюгов уши вянут — тебе не слышно?

— Ну, я думаю, Штукатур твой переживет — они с адмиралом одного поля ягоды. «Бронированные ягоды» — здорово я загнул? Запиши себе в блокнот... А вообще-то что случилось?

— Да старлей один, вроде с какого-то атомохода, вчера по пьяни нарвался на коменданта, и тот самолично его на губу определил. А там запарка, так как по случаю выходного народу отловлено много, и служба естественно буксует...

— Аркадий, только давай короче излагай, а то так мы до моего вопроса никогда не доберемся.

— Ну, а короче — так: старлей на этой «губе» сам не раз службой руководил, поэтому, когда слегка протрезвел, то предложил такому же балбесу с повязкой помочь регистрировать поток поступающих. А когда тот с радостью согласился и допустил до журналов, то «наш» прохиндей все упоминания о себе любимом грамотно повырывал, а, выйдя на крыльцо под видом перекура (офицер все-таки), испарился.

— Молодец! Гигант! И от тебя теперь требуют его найти и обезвредить?

— Ну да, Командующий требует построить всех старлеев, чтобы этот козел-комендант его опознал. Так что я сейчас весь в организации этого важного мероприятия.

— Все понял. Еще раз: молодец, старлей! А у меня для тебя как раз обратный случай. Ты меня внимательно слушаешь?

Вопрос начальника завода был не лишним, потому что комдив уже отвлекся от беседы и почти «улетел», пытаясь как-то все же завершить поэтический сумбур, клубящийся в его голове. Однако, достойного завершения не получалось: «гавань, березки, долг, честь, нелегкая доля подводника» и пр. — уже были зарифмованы, а вот концовка так и не приходила.

— Да я слушаю, слушаю, но ты тоже давай покороче, а?

— Вот у меня рапорт начальника ВОХР о задержании его стрелком, то есть попросту — «мухобойкой», двух злоумышленников, которые проникли на территорию СРЗ около 23-х часов. Злодеев определили — это два упитанных капитана 3-го ранга с «114-го заказа».

— С «Хиросимы» что ли?

— Ага, с Нагасаки... Я смотрю, ты совсем на службу забил и даже номеров заказов не знаешь, Аркаша ты мой северный. Запомни, «Хиросима» — это «117-й заказ», а «114-й» — это неделю как пришедшая из Нерпичьей «Ревущая по волнам». Усек?! Герои твои вначале отмалчивались, но девки их быстро вычислили: «Лощеные, — говорят, — мужички — в отличие от наших обдергаев. Сразу видно, что недавно в ремонте».

— Понятно, это — дятлы со «132-й». Да я, дурак, и сам мог догадаться, что «хиросимские» уж давно все входы-выходы в твоем хозяйстве знают, как, впрочем, и мухобоек твоих. Ладно, Игорь, все что ли у тебя?

— Заканчиваю. Их вообще-то «холеных-лощеных» трое было, но третий — кстати, тоже каптри — не побоялся нагана, а перевалился через забор и исчез. В пурге...

— Ясно, мне уже совсем смешно. Что ты предлагаешь — всех капитанов 3 ранга построить?

— Да успокойся ты, ничего я не предлагаю. Официальный рапорт — передо мной, реагировать на него я должен — вот я и реагирую. Ясно, что третьего своего собутыльника они не назовут. Хочешь — воспитывай их старпома, хочешь — пусть его твой Штукатур вразумляет. А хочешь — так и вовсе забудь. Ты мне друг или портянка?!

— Лады, Игорь, спасибо. Я решу. Звони.

— Пока, Аркаша, не печалься. И это пройдет...

За разговором с начальником СРЗ Журавский пропустил финал «общения» адмирала со Штукатуровым и сейчас слышал уже вопли последнего по выполнению указаний, полученных свыше: «Суки! Суки! — орал начштаба кому-то. — Кто как хочет — так и дрочит... Какие каплей?! ...Твоя инициатива?... Да я на нее клал с прибором... Всех старлеев — к 12 часам, я сказал... Быстро! Ты меня понял?!... Чтоб яйца в пене!» — и так далее, и тому подобное...

— С прибором — с пробором... яйца в пене — яйца в пене, — бездумно повторял Журавский и вдруг радостно подскочил. — Вот оно! Сложилось! Наконец-то оно сложилось.

Концовка получилась вполне достойной:

«...и близко-близко мы с тобою,

Полночный гул почти затих,

И пена твоего прибоя осела на висках моих.»

Он почувствовал знакомое чувство умиротворения.

А за тонкой перегородкой как-то тоже стало тихо, и в этой тиши вдруг аккуратно звякнула железная дверца сейфа, и послышалось негромкое бульканье.

Наступил «адмиральский час».

«Голова негра»

Пятнадцать человек — на сундук мертвеца!

Йо-хо-хо и бутылка рома

(из пиратской застольной)

Роста — судоремонтный завод на окраине славного Мурманска.

Подлодка — в доке, экипаж — на плавказарме. Заканчивался зимний воскресный день.

Залив парил и странно пах арбузной мякотью, когда во время осмотра моряков, вернувшихся из увольнения, у одного из них была обнаружена бутылка ямайского рома «Голова негра».

И обнаружен ром был опять у матроса Сапожникова — малограмотного девятнадцатилетнего «шарикова» оказавшегося в результате какого-то кадрового недоразумения в рядах радиотехнической службы подводного ракетоносца. Уже два раза он приводил себя в нетрезвое состояние одеколоном, бузил и пел матерные частушки, за что был наказан по строевой линии (чихал он на эту линию), а по инициативе замполита заслушан на комсомольском собрании парохода (чихал он на это собрание — в ВЛКСМ он никогда в жизни не состоял). И в этот, очередной раз прихваченный своим непосредственным начальником при проносе на борт алкоголя замухрышистый малорослый морячок был представлен пред светлые очи самого Старшего Помощника Командира (СПК) вместе с вещественным доказательством преступного умысла.

СПК Николай Палыч Ариненко считался людоведом и в области воспитания личного состава слыл большим докой. Статью и внешностью чем-то был схож с нынешним президентом страны, в службе косил под волевого руководителя, а близорукость свою от окружающих всячески скрывал.

Старпом начал ошеломляюще: отлив в где-то найденную мятую алюминиевую кружку полбутылки экзотического напитка, воспитатель, импровизируя на тему несовместимости алкоголя и боеготовности, доверия и неблагодарности, размахивая руками и щедро уснащая свои тирады присказкой «е-бить, пымаешь», начал совать в морду Сапога посуду и требовать, чтобы тот незамедлительно засосал злосчастный напиток, на что последний, вместо того, чтобы воспользоваться моментом и резко проглотить содержимое кружки, подобно капризному животному, упрямо воротил рыло от ароматного пойла. Считая, что воспитательный процесс достиг кульминации, а также не без оснований опасаясь, что матрос наконец-то исполнит предложенное, старпом гневно вылил содержимое алюминиевой тары на стриженую башку Сапога.

И грозный старпомовский вопль: «Вон отсюда!» ознаменовал блестящее завершение воспитательного акта.

Блестящее завершение. Просто блестящее... Так, наверное, воскликнет думающий читатель. «Николай Павлович!» — и нам хочется крикнуть, аплодируя, — Ах, Николай Павлович! Как хорошо, как красиво, доходчиво и убедительно Вы отыграли этот воспитательный эпизод, сохранив оставшийся ром для следующего педагогического раза! Какое это счастье: служить рядом с Вами, засыпать рядом и вместе с Вами встречать утро следующего дня!»

Утро следующего рабочего дня просто не могло не начаться с традиционного утреннего доклада. Но, тем не менее, с него оно не началось. Дверь старпомовской каюты с выбивающейся снизу полоской света была заперта, хотя за ней и слышалась какая-то неясная возня. Потолкавшись у двери и не получив возможности отбубнить свое дежурное, что, мол, во вверенном подразделении замечаний нет, помятые после бурно проведенных выходных начальники вываливались на палубу — кто за глотком утреннего морозного воздуха, кто за глотком сигаретного дыма, где и натыкались на разоряющегося помощника командира по кличке «Драгун» — красивого, рослого и ужасно перспективного капитан-лейтенанта, с которого, опять же, по традиции и начинался каждый утренний доклад.

Довольно быстро становилось понятным, что он разоряется давно, и с каждым новым слушателем вынужден по новой крутить рукоять шарманки своего большого негодования. Негодования, адресованного лично и конкретно старшему помощнику командира.

«Нет, вы подумайте, какая сука, — делал вид, что никак не может успокоиться Драгун, — облевать прямо в моих руках суточный план части, и это вместо того, чтобы просто утвердить его! Прекрасный продуманный и взвешенный план, который он должен был утвердить — просто вот так взять и облевать! Нет, я не стану его переделывать! Какая гадость — взять и облевать!» Немногочисленные слушатели, заценив сообщение, разбредались по теплым каютам, вяло обсуждая возможные причины только что обнародованного конфуза.

А Драгун, даже оставшись в гордом одиночестве, продолжал страдать и сотрясать пространство ритмичными вспархиваниями кончиков своих нафабренных иссиня-черных усов, которые, подобно «небесным ласточкам», безуспешно рвались полетать над парящим заливом, который опять странно пах арбузной мякотью.

Оборотень

Худощавый мужчина затрапезной наружности неуверенно вошел в винно-водочный отдел.

Его изможденное лицо, изборожденное ранними морщинами, синева вокруг печальных глаз и седая суточная щетина наводили на мысль о принадлежности их обладателя к религиозной секте, практикующей аскетизм.

В простом сером плащишке и спортивных штанах, с клеенчатой хозяйственной сумкой в руках мужчина ничем не выделялся среди публики, толкавшейся у прилавка.

«Алканавт», — наметанным взглядом сразу определила для себя социальный статус нового посетителя матерая продавщица, обслуживая короткую, но нескончаемую очередь.

Аскет, между тем, был начальником политического отдела дивизии атомоходов, заявившимся в магазин по случаю выходного дня «по гражданке».

С присущей ему партийной скромностью он дождался своей очереди, положил деньги на прилавок и, тыча пальцем в сторону какого-то крепленого пойла, робко поинтересовался у труженицы прилавка крепостью этого солнечного нектара.

Краснорожая толстуха сначала не поняла, а когда до нее дошел смысл вопроса странного доходяги, почему-то подпрыгнула и с криком «Да бери — НАЖРЕШЬСЯ!!!» грохнула перед покупателем требуемую бутылку.

«А начпо?!» — ехидно спросите вы...

А начпо, мгновенно оценив ситуацию, вдруг странно скукожился, громко просипел: «Прости, сестренка!» — и шаркающей походкой записного алкоголика вышел из магазина.

Леопольд

«Быть или не — вот в чем вопрос/»

Шекспир, «Гамлет»

Из-за поломки подъемного крана погрузка ракет на подводный крейсер остановилась, и настал неожиданный перерыв, для заполнения которого офицерский состав атомохода собрали в кают-компании.

То, что никто не знал причины сбора, было делом обычным, и потому каждый стал заниматься своим делом: кто-то пытался дремать, кто-то беседовал, один «старый майор» колотил кулаками по столу и дурашливо орал: «Картошки и мослов!», другой — виртуозно дудел в воображаемый саксофон и т. п.

Наконец объявился старпом и сообщил, что сейчас замполит приведет представителя политотдела, который «ответит на вопросы». Какие такие вопросы? Вопросов ни у кого не было, — и все почему-то опять зашумели.

Командир БЧ-5 встал и, яростно выдохнув: «А не пошел бы я на ...!?», покинул кают-компанию. Старпом, побаивающийся взрывного и авторитетного механика, возражать не решился, но других, пожелавших смыться следом за ним, решительно осадил.

Впрочем, бурчали недолго, т.к. вскоре в сопровождении лодочного зама в кают-компанию втиснулся персонаж, обряженный в синее «РБ» без опознавательной бирки на нагрудном кармане. Это был инструктор политотдела капитан 3 ранга Леопольд Пендайкин, тут же объявивший публике, что прибыл на пароход по приказу начпо «осветить текущий момент и ответить на вопросы».

Внешностью инструктор напоминал безвредного мучного червя, покрытого белесыми волосами и украшенного очками в тонкой золотой оправе. Вне разговора он имел привычку, прикрыв глаза, складывать губы трубочкой и вытягивать их вперед на манер чернокожих служителей африканского культа «Вуду» (правда, злобный лодочный лекарь утверждал, что это движение характерно для периода внутриутробного развития плода, а у Пендайкина это сохранилось в силу какого-то природного недоразумения), а во время разговора — многозначительно бормотать загадочное слово «dirigere».

Его нечастые появления перед массами всегда сопровождались яркими словесными новациями, которые с восторгом впитывались слушателями, а затем разносились по миру.

Безучастно отбубнив о «необходимости донести грозные ракеты до точки залпа» и «неизбежной победе передовой системы в противоборстве двух антагонистических мировых систем», Пендайкии, не оправдав ожиданий почтенной публики закончил «текущий момент» и попросил задавать вопросы.

Возникла небольшая пауза, но старпом в считанные секунды с помощью непристойной жестикуляции поручил задавать вопрос командиру турбинной группы старшему лейтенанту Зеленскому, третий год проживающему с женой и двумя детьми в комнате коммунальной квартиры и уже задолбавшему командование и политотдел своими слезными обращениями по поводу улучшения условий проживания. Исправный Зеленский встал и около 10 минут гладко и доходчиво излагал свой вопрос, умеренно размахивая руками и приседая при упоминании о своей не совсем здоровой жене и не совсем взрослых детях.

Пендайкин слушал внимательно, периодически делая пометки в записной книжке.

Наконец, воплем «Доколе терпеть?!» турбинист закончил свой вопрос и с облегчением исчез в ветвях.

Настала очередь Леопольда. «Спасибо! Все понял. Я доложу Ваш вопрос начальнику политотдела. Но у меня к Вам тоже есть вопрос, - Пендайкин сделал эффектную паузу, - Вы ЖЕНАТ?!»

...

Всех разорвало, скорчило, скрючило, разбросало по переборкам.

Всех, кроме спящих и старых майоров — те «не въехали».

Это был момент истины. Это было то, чего все ждали от Леопольда все время.

Вместо эпилога

После описанного случая фраза «Вы... женат?!» прочно вошла в экипажный лексикон и особо часто использовалась в общении с любимым личным составом.

Пендайкин вскоре демобилизовался. Взяли его на буксир матросом, и там все были с ним на «ты». Но его это не тяготило. Вне разговора он по-прежнему демонстрировал наличие «хоботкового рефлекса», а в разговоре — многозначительно проборматывал загадочное немецкое слово «Dirigere»...

Мать-командирша

Все те же северные края.

Известное сегодня всему миру Видяево с еще новыми тогда пятиэтажками, вознесенными военными строителями, светлая картина первого дня лета.

Отмечали мы у штурмана отъезд его семьи в Питер, да и решили жену командира поздравить — у нее как раз день рождения случился. Она тетка была кобылистая, крупная, под стать супругу, гульливая и любящая выпить. А лицом — пригожа и с роскошной золотой косой, часто уложенной в корону, с голубыми задорными глазами и румяными щеками в свекольных прожилках — короче, та еще славянская душа. Где-то в архангельских краях командир ее надыбал (впрочем, говорили, что «ни он ее, ни она, а само как-то получилось — в поезде вместе очнулись»). Одним словом, визит был допустим!

Завалились вчетвером: кроме Бобцова и штурмана еще Юра Боровков на хвост присел — вот уж чего никогда не бывало — жадный и прижимистый был Юрок, в склонности к компанейству не замечен, жену заставлял в Заполярье на инженерскую получку средней полосы существовать, хотя сам был ленинградец, выпускник Дзержинки и внешность к тому же имел обманчивую: нежная кожа щек с девичьим румянцем, бледные губы, светло-русые александровские полубачки, холеные руки и каплейский чин.

Встретили радушно, усадили за стол среди других гостей, Юрок-подлиза с мамой Зоей за столом как-то рядом оказался. Магнитофон «Чингисхана» воспроизводит, мама — в подпитии — что-то Юру спрашивает, и тот ей что-то тихо поясняет. Все расслаблены.

Вдруг она резко отшатывается от него, единолично выдвигается на выделенное у стола танцевальное пространство и, стараясь попасть в такт музыке, начинает, колебаться, пританцовывая, и в жанре народного плача вскрикивать-приговаривать пока еще негромко: «Ах, вот как... Вот, значит, вы как... Так вы, значит... Родину мою род-ну-ю... Роди-ну мою лю-биму-ю!!!??» — и еще примерно это же.

А тут как раз негры на кассете (а может, и не негры вовсе) к припеву забойному подошли: «Moscow, Moscow! Там-тарам-тарам-там-там, там-тарам-тарам-там-там»... И мать-командирша, выбрасывая вперед согнутую слегка в локте левую руку, а правую приложив поперек ее (в известном жесте), двигаясь на удивление в такт, громко, не попадая в ноты, вдруг как выдаст под музыку: «Вот вам! Вот вам! Вот-вам-всем-сто-..уев, там-парам-парам-пам-пам ...100 (Сто) хуев в мешок!!!!!!!!!!!!»

Потом она Юрка в тихом углу прижала и требовала у него интимной встречи, но тот — бздиловатый и вообще не по тем делам — очень уж неловко как-то от этого предложения отказался, и она законно взбеленилась — просто взяла и выгнала нас. Почти взашей. Но обидно не было.

Юрок — гнида ленинградская — уже в подъезде признался, что она его за столом-то спрашивала, о чем это папуасы собственно поют, а он ей, не подумав, брякнул-ответил, что, мол, не папуасы они, а самые натуральные немцы и Родину нашу они, гады, по-прежнему ненавидят, и «Moscow» — славную столицу Страны Советов, разбомбить хотят (!)

Макаршак

(полярная фантасмагория)

Макаршак — это не предмет, а существо одушевленное. Но и с литератором Маршаком путать не следует, так как что там какой-то литератор — этот был начальником тыла флотилии подводных челнов, по словам разбитных гарнизонных женщин обладал определенным чувством юмора, а погоны носил аж первого ранга (хотя, по правде говоря, фигурой был неказист: малоросл и щупловат, а ликом черен. Но это я потом увижу, когда флагманский мне навяжет тому посылочку передать в славный город Питер, на улицу Ракова).

Мы тогда Ара-губу осваивали, казарм на берегу не было, часть лодок еще в Нерпичьей оставалась, так что экипажи на двух плавказармах поместились. Нам посчастливилось на новеньком ПКЗ финской постройки устроиться, палубой ниже штаба дивизии.

А я у приятеля туфли купил классные (все тот же флагманский — питерский франт, косящий под Розенбаума, потом остро завидовал и все выспрашивал: «Витольд Венедиктович, а у Вас они итальянские или югославские? А где купили? А скольки стоят?») и решил в них чуток пройтись для души. Поднялся из палубы прямо у рубки дежурного по соединению, — а там никого: ни дежурного, ни помощника... и телефон звонит, — ну я автоматически и взял трубку. А в ней — резким волевым голосом и дословно: «Это первого ранга Макаршак, здравствуйте!» — «Здравствуйте», — вежливо по-доброму так отвечаю...

Как взорвалось в трубке — визг—рев—рык: «Выы.... Должныыы ...мнеее ...отвечать «Здравия желаю!!!!» Вы там что??? Сгною!!! Представьтесь немед...»

Нет-нет, я трубку не бросил, а аккуратно так молча положил, вот, думаю, тварь — актерская душонка, огляделся — вокруг вроде никого — провернулся на каблучках (все-таки классные туфельки!) и опять вниз сошел — как вроде и задумывал.

А когда через минут двадцать вылез полюбопытствовать, то в рубке дежурного увидел полулежащего незнакомого мне истерзанного старшего лейтенанта с повязкой помощника, который, видимо, посылал всем последнее «Прости» в занюханную амбарную книгу с грифом «Совершенно секретно», а рядом — вздрагивающего потерявшего сознание впечатлительного дежурного по дивизии в перепачканной шинели.

Больше я этих военных не видел. Ходили слухи, что той же ночью они были осуждены военным трибуналом и, после отказа совершить ритуальное самоубийство на манер японских самураев, были утоплены в студеных водах залива.

Но вы в это не верьте.

Чайная церемония для главкома

При высоких посещениях Адмирала Флота Советского Союза Горшкова на флотилии (или флоте?) формировали бригаду из холуев — как правило это были мичмана-снабженцы — которые должны были поддерживать высокого гостя в привычных ему «кондициях». Одним из таких холуев был интендант с соседней атомной «коровы» — презренная воровская личность, с определенным высокомерием взиравшая на окружающих. Чего мог украсть интендант на атомной ПЛ и в ее окрестностях, всем и так ясно, но вот когда он «не добирал», то делал себе командировочное предписание и занимался извозом по Мурманску и оттуда на побережье, взимая помногу и потом хвастаясь этим.

Так вот, его в бригаду холуев ВСЕГДА брали в качестве подавальщика-официанта, парильщика, может и еще кого... Адмирал Флота Советского Союза требовал, чтобы чай был очень горячим и проверял эту самую «очень горячесть» прикосновением к тонкостенному стакану в подстаканнике, а если температура была недостаточной, то гневался. У холуя был свой «ноу-хау»: он кипятил стаканы в кастрюле, доставал их перед самой заливкой, и главком на него никогда не гневался, но хвалил и давал руку поцеловать. А потом холуи дружно и с восторгом доедали и допивали за высоким гостем, а что не успевали на месте уничтожить, то домой уносили. В другой раз холуй прибрал роскошную махровую финскую простыню, в которую державный старичок в сауне заворачивался: просто забрал из предбанника и вынес себе. А когда подлетел в поисках с высунутым языком и большим вопросом помощник командира ПКЗ, он, не моргнув глазом, заявил убогому, что главкому простыня понравилась, и адъютант ее забрал — к нему и все вопросы(!)

Вдруг вспомнилось: холуя фамилия была Гневачев (их в дивизии два брата-акробата было, но другой был боцманом и ничем, кроме как извозом и обычным воровством по боцманской части, не запомнился).

Сенатор

Как-то в незапамятные времена Министр Обороны СССР, очутившись за Полярным кругом посетил один из стратегических «Азов» гаджиевской дивизии (вот уж все вокруг трепетали, изворачивались и об колени терлись — куда там Дедушке-Главкому с его «чайной церемонией»), где, узнав, что командир крейсера, распоряжающийся под водой аж 16-ю баллистическими ракетами, всего лишь капитан 1 ранга (по-армейски — полковник), очень этому удивился — в Армии ракетами с ядерной головой только генералы командовали, на секунду задумался, вперив орлиный взгляд в кого-то из свиты, и вдруг, взмахнув маршальским жезлом, повелел в резко наступившей тишине: «Быть этому славному моряку генерал-майором!»

Никто и не пикнул — слава аллаху, что он про остальные атомоходы не вспомнил — начштаба этой славной дивизии в звании опять же кап.1 ранга и вообще-то прямой начальник везунчика, — сцепив зубы написал на него представление к высокому званию «контр-адмирал», командир дивизии — сам всего-то контр-адмирал, — скрепя сердце, подписал (ну, а что делать!?) это самое представление и отправил его «наверх».

А мощный политотдел тоже с великим почином вылез — «выдвинул» того перца аж в депутаты Верховного Совета СССР.

И что вы думаете?

Правильно! Так все и сбылось, как в кошмар..., вернее, сказочном сне.

Сшил он себе фуражку здоровенную из хорошего черного материала, получил в народе кликуху «Сенатор», а на начальников «болт забил». В памяти народной не сохранилось, куда он дальше делся.

Историйку эту вполне можно было бы назвать «Обыкновенное чудо», да так уж и быть — пусть остается как названа.

Торпедные катера

Да, у Сенатора на пароходе служили почти сплошь блатные и особо одна парочка выделялась.

О них — совсем просто: два симпатичных разгильдяя средней руки, два тощих старлея: один — сын начальника Управления кадров Северного Флота, другой — начальника Управления кадров ВМФ.

Первый был командиром штурманской боевой части, а второй — командиром боевой части связи.

Второй, когда напивался, делался злым и задиристым, первый — никаким.

Отдыхая и раздевая в этом состоянии доверчивых официанток, почему-то любили друзья говорить нараспев:

«Североморск... ТОРПЕДНЫЕ КАТЕРА... » Их за глаза так «торпедными катерами» и называли.

Старпом (тоже из блатных) с трудом их терпел и все колебался, все колебался.

В чем? Не в чем, а между чем: колебался между двойным убийством их и самоубийством.

Однажды «катера» были на сходе в Североморске и пропали в праздники (но перед тем оставили на всякий случай телефоны, где могут отдыхать). Их долго ждали и почти начали искать, когда старпом сообразил позвонить.

По первому телефону не отвечали, а по второму — степенная жена Командующего Северным флотом вполне вежливо попросила не беспокоить, т.к. мальчики отдыхают.

Стрелка старпомовых колебаний резко замерла и напряженно затрепетала в строго определенном положении.

Партактив

(триптих)

Сборы

«А-А-А!!!», — разносится по казарме, — это старпом народ на партактив отправляет (зам, сучара, куда-то подевался).

— Вы что тут толчетесь, что вы тут телитесь?! Вам что не ясно? Транспорт ждет, а вы — все тут?!!

— Я на скотовозе не поеду!

— Что-о-о!?

— Я сказал нормально — на скотовозе не поеду!!!

— Нет, поедете... поедете. А иначе — нормально поедете мимо своего очередного высокого звания — на херу боком (?!) восемь раз! Так...а вы тут что?! Почему — здесь? Почему в кителе? Форма одежды на партактив — тужурка, белая рубашка!

— Я не знал, тащ 3-го ранга, я — только с лодки... Да и я вообще еще — в комсомоле!!!!!!

— В каком еще комсомоле — не колышет ни разу!!! Сказано — на партактив, значит нормально: жопу — в горсть и скачками... скачками!!!!!!! Транспорт ждать не будет!

Вздрагивания

Яркий электрический свет. Духота. Сидящие в центре на последнем ряду — абсолютно беззащитны перед президиумом, с которым их соединяет крытый ковровой дорожкой центральный проход. Те, кто в рядах, как-то еще могут, спрятав головы за спины впереди сидящих или затолкав их куда-нибудь вниз, кратко вздремнуть.

А «центровым» бедолагам — никак!

Так и сидят, напряженно растопырив локти, клюя носом поодиночке или вместе и периодически резко вздрагивая.

А за столом президиума величаво сидит начпо флотилии подводных челнов (но называть его надо только «ЧВС» — член военного совета, значит), украшенный благообразной сединой и церковно-прикладной фамилией.

Он все прекрасно видит:

Треть зала стыдливо спит, а эти, на «камчатке», все вздрагивают.

Движением бровей к ним посылается шестерка-пропагандист, Согнувшись, как на киносеансе, и, добежав, каплей делает возмущенные глаза и шипит: «Вы что куняете, товарищи офицеры?! Член Военного Совета на вас нормально смотрит, а вы тут куняете!».

Отшипев, убегает.

Шепот

Вдруг впереди — грохот и лязг: это из ряда в проход выпадает заснувший старлей, одетый почему-то в парадный мундир и при кортике, который, выскочив из ножен, отлетает в сторону.

Старлей, невозмутимо подобрав холодное оружие моряка, возвращается на место, а церковно-прикладной начпо опять делает движение бровями, и от президиума к задним рядам, волнообразно перекатываясь и нарастая, несется шепот:

«С какой дивизии?... С какой дивизии?... С какой дивизии?» — а после отражения уносится, ослабевая, назад к президиуму: «С 33-й дивизии...С 33-й дивизии...С 33-й дивизии...»

Честь мундира

Однажды, утомившись барахтаться вместе с офицерами-слушателями в скучной теме, касающейся какого-то «мобилизационного развертывания», заслуженный преподаватель позволил себе передохнуть и чуть-чуть отклониться от нее.

А, отклонившись, поведал окружающим, как в незапамятные времена в ряды офицеров флота был призван гражданин, который по прошествии некоторого времени, облачившись в парадную форму старшего лейтенанта, совершил попытку самоубийства. Его спасли, а в ходе последующего расследования выяснилось, что в результате возмутительнейшей халатности, допущенной специалистами ВВК из запаса призвали личность мужского пола... с отсутствующим половым членом.

И вот тут-то слушатель Командного факультета парторг и отличник major Zaozersky, дидактически подняв указательный палец правой руки и многозначительно сведя глаза к кончику носа произнес свою, ставшую исторической, фразу:

— Офицер не может быть не укомплектован!

А на требование объяснений, легко и непринужденно объяснил, что упомянутый персонаж, живя-поживая в статусе гражданского лица, был вполне самодостаточной личностью, но с переходом в статус офицерский столкнулся с внутренним конфликтом огромной разрушительной силы, результатом которого и явилась попытка суицида.

Калининградский эпизод

«И если очень повезет, тебя дорога приведет опять — на Океанский Флот!»

(из лихой военно-морской песни)

Долгий пролог со Щелкунчиком

Офицеры, заканчивающие Командно-Медицинское Отделение Академии, освежали свои связи и заручались поддержкой флотских авторитетов, наивно веря в то, что «по-правильному» после Тихоокеанского и Северного Флота посылают продолжать делать карьеру на Балтику или Черноморский флот, а служившие в «теплых» местах после факультета будут в свою очередь пахать в удаленных флотских районах ради звезд на погонах и «славы, осененной знаменами», как говорил генерал де Голль.

Финальным аккордом беспечного двухлетнего существования вдали от суровых реалий «войскового звена» должна была стать командно-штабная стажировка на Балтике. На служебное совещание кафедры, посвященное итогам учебного года были приглашены и офицеры, заканчивающие свое обучение.

В краткой речи, носившей характер почти отеческого напутствия, седовласый начальник кафедры в звании генерала предостерег слушателей от каких-либо эксцессов при следовании на стажировку и во время ее, а затем, надувшись и одновременно сморщившись, страдальчески поведал офицерам о том, как некий подполковник позапрошлого выпуска «позволил себе явиться к поезду выпивши» (можно поаплодировать деликатности генеральской формулировки, представив себе того невесть-кем-ведомого подполковника), чем наложил пятно на безупречную репутацию славной кафедры и этим же пятном замарал высокое имя выпускника КМО ВМФ etc.

Вслед за генеральским «спичем» вниманию присутствующих был представлен руководитель предстоящей стажировки — статный сорокатрехлетний кафедральный Щелкунчик — склонный к интригам белокурый преподаватель, с собачьим прикусом и пучками безобразных колосьев под носом, лишь привлекающих чужое внимание к растущим как попало передним зубам.

Затем на минуту приподняли старшего группы — очень перспективного слушателя — немолодого полнотелого майора, с гладким лицом чеканного профиля, украшенного иконостасом многочисленных наград за выслугу лет и какие-то округлые юбилеи. Пригладив грибоедовский кок, венчающий его редеющую уставную шевелюру, тот со всей партийно-политической ответственностью кратко заверил аудиторию, что, говоря сегодняшним языком, все, типа того... будет в ажуре...

Провожать бойцов в далекую Неметчину кроме нескольких жен прибыл и руководитель стажировки, который порадовал отъезжающих известием, что решил добираться к месту командировки на личной автомашине «ГАЗ-21», пожелал счастливого пути и пообещал встретить всех на перроне знаменитого крытого кенигсбергского Bahnhof'a.

И скорый поезд, лязгнув своими тамбурными площадками, отвалил от Варшавского вокзала, сопровождаемый раскатами какой-то бравурной музыки.

Основная часть. Дети лейтенанта Шмидта

Все было впереди,

все еще только должно было случиться...

После того, как стол одного из занимаемых слушателями купе был сервирован всякой домашней вкуснятиной, из раздувшегося портфеля предводителя этой короткой экспедиции, начали как по волшебству самостоятельно выскакивать одна за другой бутылки — всем предстояло отметить день его рождения!!! И понеслось...

Вскоре для большинства участников торжества события, происходящие вокруг них, потеряли стройность и последовательность, предметы вокруг — осязаемость, а собственные поступки и поступки окружающих — всякую осмысленность и, как ловко заметил кто-то: «Распалась связь времен» ...

Для кого-то окружающая обстановка застыла в виде наблюдаемого из купе пульсирующего фрагмента залитой солнцем заплеванной привокзальной площади неведомого города с пыльными хилыми деревьями и замызганным киоском, для кого-то вдруг завертелась дьявольским калейдоскопом, в котором бешеная чечетка железнодорожных шпал, сосредоточенно наблюдаемая через диафрагму сортирного очка, перебивалась жуткими перемещениями фрагментов нелепо раскрашенной женской физиономии в железнодорожной тужурке и черном галстуке под сбившимся воротником и, сменяемая то космами чьих-то седых волос, то вампирическими образами каких-то до боли знакомых бледных людей в кремовых рубахах без погон, безразлично глядящих навстречу из-за грязного окна вагон-ресторана, вдруг великодушно обрывалась медленно гаснущим стоп-кадром: одинокая скамейка на пустынном ночном перроне, мертвая луна и неподвижный плохо освещенный транспарант «Резекне-II».

И теперь ничто уже не мешало остальным гражданам пассажирам без ажиотажа наслаждаться беседами с чайком из стаканов с подстаканниками на фоне мелькающих фонарных сполохов, картишками и прочими прелестями короткого купейного существования.

Правда, несколько раз летящий в ночи и медленно засыпающий вагон наполнялся вдруг бессвязными выкриками, яростным сопением и беспомощными звуками, отдаленно похожими на борьбу — это шарахались по составу успевшие за очень короткое время подружиться и упиться военнослужащие срочной службы — украшенные знаками воинской доблести ефрейтор ракетно-артиллерийских войск и флотский из студентов старшина 2 статьи, следовавшие в заслуженный отпуск в город Калининград к своим близким.

Летним утром скорый поезд плавно вкатился под знаменитую кровлю. Вывалившись на перрон вместе с остальными немногочисленными пассажирами и обменявшись рукопожатиями с встречавшим их руководителем стажировки, слушатели привычно образовали подобие шеренги.

Вполне довольный до сих пор жизнью кафедрал, не дождавшись доклада, осмотрел прибывших, пересчитал их, затем пересчитал еще раз, затем резко вдруг понял, что доклада не будет, что «ИХ» только шестеро и что старший группы отсутствует. Возможно также, что в тот момент он еще не прочувствовал скрытой угрозы случившегося. Выбрав самого свежего (а «свежим» был тот, который, проблевавшись и отрубившись ранее всех, полноценно выспался и теперь неплохо выглядел на общем фоне), Щелкунчик вкрадчиво попросил у него объяснений, но, получив какой-то чудовищный по лицемерию и безразличию ответ, вздрогнул и, вдруг ощутил явные признаки нестабильной работы кишечника. С трудом сдерживая позыв и облизывая враз пересохшие губы, увидел он внутренним взором заседание Высокой Парткомиссии, безжалостные глаза начальника Академии, злобное барственное лицо главного политического авторитета и частокол единодушно голосующих рук — и.... прощай, Питер.

Кратко опрошенная проводница, узнав о таинственном исчезновении, тут же перешла на конфиденциальный шепот и высказала твердую уверенность, что имеет место уголовное преступление, и причастна к нему, без сомнения, вагоноресторанная бригада. «Там все — мерзавцы! Его сбросили с поезда эти злодеи!» — безапелляционно заявила она и без того поникшим слушателям.

Эту версию и начала отрабатывать следственная группа, обследуя вместе с однокашниками пропавшего отогнанный в тупик состав, однако, после того, как в тамбуре вагона-ресторана были найдены обрывки отпускного билета какого-то ефрейтора, а в сортирной луже смежного вагона — раскисший военный билет старшины 2-й статьи, на свет появилась другая версия — героическая, согласно которой исчезнувший старший офицер, пытаясь сберечь мирный сон советских граждан, изъял у дебоширов документы, чтобы на ближайшей станции сдать последних в военную комендатуру, однако, сделать этого не успел, так как подлость, коварство и нежелание отвечать по Уставу, толкнули негодяев на страшное воинское преступление.

Следственная машина была запущена, Академия, уже извещенная о чрезвычайном происшествии, зловеще безмолвствовала, а прибывшие на стажировку слушатели разместились в ведомственной гостинице в центре города, где не без оснований стали ожидать телеграмму от своего загадочно пропавшего предводителя. И на вторые сутки после описываемых событий телеграмма, состоящая всего из одного слова, поступила: «СЛЕДУЮКУРСОМШМИДТ».

Еще через сутки немногочисленные привокзальные обитатели могли с удивлением наблюдать, как радостно встреченный группой майоров неопрятный мужчина в отвисших на коленях трико, грязной офицерской рубахе и пыльных военно-морских ботинках на толстой микропоре, небрежно помахивая букетиком тюльпанов, вальяжно проследовал в сторону гарнизонной гостиницы.

В его по-военному кратком докладе были упомянуты неприятное пробуждение на пустом перроне некоего латышского местечка с утренним толканием на привокзальной площади в поисках бесплатной оказии в сторону славного города К., поиски мелочи на телеграмму верным товарищам, вынужденная необходимость выдавать себя за работника судостроительной промышленности, отставшего от поезда и даже уволакиваемые куда-то военным патрулем двое сомнительных молодых оборванцев в остатках казенной одежды, судя по всему отставшие от этого же поезда. В пути следования очень удивило нашего странника неудовлетворительное содержание материальной части подвижного состава МПС, на которой ему удалось все-таки достичь цели. А доски, брошенные в проходах тепловоза для преодоления машинистами соляро-масляных луж, просто поразили его закаленное военно-морское воображение.

Эпилог с Героем

По окончании стажировки все распределились соответственно своим намерениям и усилиям. Все, кроме нашего героя. Как все уже догадались, поехал он продолжать свою службу туда, откуда прибыл на учебу — на самый океанский флот, дорос на Камчатке до полковника, а сейчас, наверное, живет себе, выйдя на пенсию в славном городе на Неве.

P.S. Но в памяти своих прошлых товарищей, разбросанных ныне жизнью по градам и весям необъятной Отчизны, так и запечатлелся он тем, моложавым, загоревшим и неунывающим, с осунувшимся, но веселым лицом медального профиля и упрямым грибоедовским коком редеющих немытых волос.

Прыжок на заре

«Герой он и есть герой, если даже официально считается предателем...»

В середине 80-х годов группа флагманских специалистов одной из бригад черноморского подплава возвращалась домой из Средиземки на вертолетоносце «Москва». Во время утреннего прохождения Босфора, появившийся на палубе крейсера флагманский штурман прыгнул с многометровой высоты во враждебные воды живописной бухты «Золотой Рог», уцелел и изо всех сил поплыл в сторону прогулочного пассажирского катера, пересекавшего бухту.

На катере отреагировали и подняли ныряльщика на борт, где тот и попросил политического убежища. На крейсере тоже отреагировали — подняли сигнал «Человек за бортом». Советская сторона на всякий случай потребовала у турок вернуть «случайно оказавшегося за бортом» человека, но получила отлуп. Дальше «Москва» следовала, имея на одного пассажира меньше, чем было и на одно чрезвычайное происшествие больше (чем было).

Особисты долго и нудно трясли вислоносых флагманских собутыльников беглеца, на предмет отсутствия оперативной информации о злом намерении штурмана, пытаясь пришить им сначала «преступный сговор и пособничество в совершении воинского преступлении», затем «преступную утрату бдительности», потом что-то еще...

А когда ничего путного добиться не удалось, точку в этом деле поставили ухватистые севастопольские замполиты, организовавшие отдельным пассивным участникам прискорбного инцидента «фитиль» по партийной линии.

Штурман (объявленный трибуналом предателем Родины и на Родине же приговоренный к четвертованию) по прошествии некоторого времени проявился в Балтиморе в должности капитана портового буксира, через добрых людей прислал жене гостевое приглашение в Штаты и вскоре воссоединился с семьей.

Прошли годы...

Можно только догадываться, как он сегодня тоскует по Родине.

Флотский характер

Плавные повороты залитой солнцем оживленной севастопольской улицы. Поток машин. Мягкий асфальт. Неожиданно впереди идущие легковушки ударяют по тормозам — кто-то юзит, кто-то уходит в занос, но в целом, терпимо — никто ни на кого не навалился.

Авария впереди — всего в полутора десятках метров: БТР морской пехоты «соприкоснулся» с легковушкой. Тяжелый случай — левая сторона желтой «троечки» отсутствует, выскочившие из своих тачек водилы заканчивают извлечение из груды металла пострадавшего. Подбегаю, подхватываю, помогая аккуратней перенести на тротуар. Незнакомец в погонах капитана 1 ранга — без сознания, изо рта при дыхании — кровавые пузыри, запаха алкоголя нет, правое бедро подозрительно искривлено. Неожиданно быстро появляется «скорая», очевидно вызванная кем-то по мобильнику. После краткого осмотра врачом укладываем каперанга на носилки и волочем к машине.

В это время пострадавший приходит в сознание и, беспокойно двигая глазами, пытается что-то сказать, продолжая пускать кровавые пузыри.

«Молчи, молчи, тебе нельзя говорить!» Но он непреклонен и, растопырив руки в дверном проеме «скорой», продолжает что-то возбужденно хрипеть. Наклоняюсь ниже, чтобы разобрать слова.

«В бардачке — водка...забери — выпьешь с ребятами...!»

С тем и отъехал.

Парад планет

Вообще-то «Парад планет» — это явление из области астрономии, и чтобы его наблюдать, нужно всего-то иметь телескоп и знать точную дату события. Фантазии тут вовсе никакой не требуется.

А вот для нашей истории без фантазии, наверное, не обойтись.

Итак, если смотреть на феодосийский залив сверху, с возвышенности, то нафантазировать можно много всего. Например,

остатки стен генуэзской крепости над Карантинной бухтой мысленно восстановить, вооружить старинной артиллерией (бомбардами), а у бойниц расставить живописных солдат в кованых панцирях и строгих шлемах, наблюдающих в красках умопомрачительного заката за венецианским парусником, прибывшим в Кафу из стран Леванта;

или,

оторвавшись от берега и вперив свой блистающий взор в даль переменчивого и вероломного моря, представить себя адмиралом от живописи Айвазяном, засасывающим из пустоты Пространства и Времени бешеный коктейль романтических сюжетов, выплевываемых впоследствии на холсты своих помпезных картин;

или,

совершив изрядный скачок во времени и переведя взор от Карантина влево, рассмотреть свирепый десант, выброшенный на причальные стенки морского порта и под яростную ружейно-пулеметную стрельбу, сопровождаемую буханьем корабельной артиллерии, растекающийся по припортовым улочкам Феодосии.

Но все это можно, если смотреть сверху, прерывисто дыша и непрестанно фантазируя.

А внизу — труднее: парение духа улетучивается, дыхание восстанавливается, а состояние восторга съеживается, когда, миновав каштановую аллею, взгляд упирается в пыльную кирпичную ограду, окружающую территорию упомянутого морского порта, занятую знаменитой на флоте бригадой кораблей охраны водного района (ОВРа).

Очень специфическая эта бригада: в ее составе — Особый дивизион, состоящий из разнокалиберных судов, суденышек, уродин-пароходин и просто состарившихся и вышедших в тираж боевых кораблей флота. Но в этой разнокалиберности таится огромный военно-морской смысл, о котором, наверное, даже сегодня нельзя говорить открыто. А вот то, что в описываемые дни возглавлялось все это плавсборище малоперспективными бедолагами-командирами, никакой тайны никогда не составляло и приходилось лишь констатировать печальный факт, что карьерным ростом в каютах командиров не пахло, а попахивало чаще всего винно-спиртовым перегарчиком, вчерашней закусью да несвежим холостяцким бельем.

Переведенный с Севера по состоянию здоровья комбриг отложил в сторону брошюру с макиавеллиевским «Государем», которую он, занятый своими невеселыми мыслями, бездумно рассматривал долгое время.

Позавчера умер очередной генсек, а сейчас требовалось проститься с ним на всесоюзном уровне. Где-то в Москве, видимо, помнили, что необходимым элементом прощания страны с выдающимся государственным мужем является всеобщее гудение, и в славной Феодосии на совместном совещании гражданских и военных властей высокое право первого гудка, по которому будут равняться все остальные городские гудящие, уже предоставлено знакомой нам бригаде, разношерстные корыта которой оснащены самыми разнообразными средствами дудения: мощными гудками, пронзительными сиренами и визгливыми свистками. Береговая котельная тоже могла неслабо гуднуть.

В связи с нехваткой времени вечером был проведен инструктаж, под запись доведено до ответственных лиц время Всесоюзного гудка, а вместе с рассветом наступил день «Д».

Хотя комбриг и не является героем этого повествования, можно, походя, уделить ему несколько строк. С соответствующей поправкой на 42-х летний возраст он до странности являл собой почти полное подобие примелькавшегося на российском телеэкране спикера парламента Крыма Леонида Грача, был человеком рослым, очень начитанным и слегка романтичным, ностальгировал по своему заполярному прошлому, а нынешних подчиненных, за редким исключением, презирал.

По случаю выходного дня комбриг принял решение обойтись без офицеров своего штаба, начальник же политотдела (начпо) — напротив, собрал всю свою занюханную братию и внезапно выступил с инициативой проведения митинга и прощального парада, против которой комбриг возражать не мог.

Митинг сляпать особого труда не представляло («Фас!» — и побежали шнурки политотдельские по дремлющим и не подозревающим о такой подлянке пароходам, грозя и мобилизуя), а вот с прощальным прохождением войск предполагались определенные трудности.

По случаю выходного дня и некоторой забывчивости начпо траурного антуража для прощальной церемонии под рукой не оказалось, подведомственный политотделу оркестр отсутствовал, а его руководитель — мичман-герой Ворошилов — лечил фурункул носа в лазарете береговой базы. Начпо принял молниеносное решение выдернуть бедолагу-трубача из койки и усилить прощальное соло ударами большого барабана. А траурный антураж — изготовить! И опять бежали политотдельцы, обеспечивая исполнение высокой воли своего лихого предводителя.

Нацепив маску свирепого зверя-начальника, затянутый в сбрую мрачный комбриг шагнул на плац и монументально двинулся в сторону причальной стенки с привязанными к ней плавсредствами. Казалось, что сотрясается земля.

По ритуалу, вбиваемому им в незадачливые головы командиров, шаги командора вдоль причальной стенки следовало расценивать как событие чрезвычайной важности: вахтенные у трапов должны были звонками и воплями вызывать дежурных по кораблям и трепетать вместе с ними от усердия, особо напрягаясь к моменту, когда комбриг окажется рядом с их посудиной.

До начала всесоюзного рева оставалось 12 минут, с отсутствующим взором погруженного в себя государственного мужа комбриг продолжал свое движение вдоль плавсредств, на которых служивые исправно трепетали и демонстрировали готовность к немедленному, прямо сиюминутному, дудению.

И тут кто-то неубедительно гуднул. Видимо, перетрепетав... или задремав на пусковом устройстве гудка.

Секунда оцепенения, и соревнуясь в ретивости, в дело включился весь плавсостав. Следом тяжелым басом ударил гудок котельной, ему ответил грузовой порт, завывания каких-то сирен послышались со стороны города. Рев проглотил все, и в этом реве продолжалось уже «немое кино».

Командор, сбросив окаменелость, бесшумно метался по пирсу с широко разинутым ртом и грозил кому-то кулаками, бесшумно металась вахта, бесшумно надрывались от хохота собранные в траурное каре военные моряки. Наконец рев стих.

Бледный от унижения комбриг прошел прямо через расступившееся перед ним каре и, бросив начальнику политотдела фразу «примешь парад!», скрылся за дверями штаба.

Когда через несколько минут действительно пришло время, такого мощного и воодушевленного дудения уже не случилась, так как по словам флагманского механика «весь пар был истрачен». Парад пошел.

И запершийся в кабинете комбриг видел из окна, как под завывания волшебной трубы мичмана-героя Ворошилова, сопровождаемые уханьем большого барабана, старательно топая вразнобой позади боевых дивизионов и пуча глаза в сторону обшарпанного стула со стоящим на нем портретом, украшенным скорбным бантом, вырезанным из ватмана и наскоро измазанным черной тушью, проплывали мимо кучки политрабочих нестройные коробки Особого дивизиона — все эти разнокалиберные «орионы», «венеры», «сириусы» и «антаресы».

...

Какая-то желчная ассоциация попыталась родиться в начальственной голове комбрига, но этому помешало лицезрение совершенно неожиданной фигуры — во главе «космического воинства» пытался печатать шаг не ко времени оказавшийся в бригаде флагманский врач — тучный малорослый офицер преклонного возраста, в коротковатых брюках и постоянно сползающих с носа больших немодных очках.

Карикатура

Когда-то еще в выпускном классе средней школы попалась мне в руки очень занятная книжка: «Английская классическая карикатура XVIII-XIX веков».

Среди множества забавных рисунков были там и карикатуры на наших соотечественников — Суворова, Потемкина, императора Александра II и других.

Но более всех мне запомнилась карикатура, изображающая какого-то несуразного урода. Это был полукарлик, с физиономией, изуродованной жуткими шрамами, обряженный в мундир и украшенный устрашающего вида саблей, длиной в его собственный рост.

«Всякий годен в офицеры! — гласила подпись под этим лихим рисунком. Ниже помещалась еще дополнительная подпись, поясняющая тем, «давним» читателям смысл изображенного: «Падение нравственных основ общества достигло такого уровня, что любой человек может купить себе патент на высокое звание офицера. Ранг зависит лишь от величины суммы».

От души посмеявшись над карикатурой, я, уже выбравший для себя «флотскую» линию жизни, помнится, подумал тогда, что возможно в армии и могут прикупить патент такие вот уроды, но флоту любой страны это не угрожает. Потому, что офицерский состав флота — это каста...

В «Моонзунде» Пикуля один из героев романа изрекает: «Война свирепо подкосила нашу касту...»

Последующая служба показала, что в советском флоте такой касты не было, да и не могло быть (а так хотелось побыть в касте).

Флот — часть общества: были «сынки» и были «пасынки», «майор-вихри» и «старые майоры», везунчики и трудяги и т.п.

Как везде.

А потом пришло время перемен, «завалившее» престиж офицерского звания ниже некуда.

И лихая карикатура давно истлевшего художника вместе с сопровождающей ее подписью вдруг демонстрирует нам сегодня совершенно другое содержание. Вдумайтесь: «Всякий годен в офицеры!»

Похоже на то...

Сменилась только поясняющая надпись: «Бесплатно!»

P.S. Правда, в душе я надеюсь, что конкурсы в училища подплава продолжают иметь место.

ЮРИЙ ЗАВРАЖНЫЙ

Завражный Юрий Юрьевич, род. 1960, закончил в 1982-м ЧВВМУ им. П. С. Нахимова, Севастополь. Служил всю дорогу на Камчатке (Бечевинка и Вилючинск). Сейчас в запасе (с 1995), кап. 3 ранга. Работает вебмастером. Хобби: гитара, горные лыжи, парус, графомания. Собирается уйти 7-9 июля на яхте «Апостол Андрей» (ищи на Яндексе) из Петропавловска в СПб через север Канады и Гренландию.

Боинг-шпиен

...Я уже целый год таскал лейтенантские погоны — они помялись и потерлись, и уже не считался абсолютным салагой. Тогда еще в лейтенантах ходили по два года, кроме подводников. Меня даже офицером стали иногда называть. И даже доверяли ходить в караул начальником. Охраняли мы тогда не что-нибудь, а Важный Государственный Объект Краснознаменного Тихоокеанского Флота. Если честно, объект в самом деле был важным, потому что лежали в полуподземных бетонных сооружениях не коробки с уставными носками, а такие разные штуки, которые (не дай Бог!) взрываются очень громко. Хотя, в то время все, что охранялось караулами, кроме гауптвахты, почетно именовалось особо важными государственными объектами, дабы повысить ответственность часовых, которые всегда на постах спали, спят и спать будут, пока существуют объекты и караулы. По наш объект и в самом деле был важным.

Над важным объектом всяким там самолетам и вертолетам летать не положено — мало ли что с них упасть может, в конце концов, они и сами могут свалиться сверху на этот объект. Если над объектом все-таки что-то летит, часовой с вышки докладывает мне, я — дежурному по части, он — начальнику штаба, а тот сразу же напрямую — в штаб флотилии, и теоретически — летчики потом получают по башке. Практически — не знаю. Вообще-то над нами мало кто летал — заброшенный гарнизон на восточном побережье Камчатки, вдали от цивилизации. Максимум — вертолет рыбнадзора или военно-транспортный Ми-8, который летит к нам же и что-нибудь нам такое интересное везет. Например, очередную комиссию по воинской дисциплине.

Короче, где-то в час ночи щелкает матюгальник и хрипит:

— Часовой второго поста старший матрос Кирпиков, на посту без замечаний. — Потом помолчал... и, задумчиво: — Над зоной летит самолет.

— Какой самолет?

— А... мне не видно. Темно. Высоко летит.

— Козюля! По звуку — реактивный или какой?

— А фиг знает, тащ лейтенант, я в них что — разбираюсь? Говорю ж, высоко летит.

— Огоньки видать?

— Не видать. Вообще, улетел уже... Куда-то туда... — видимо, показывает пальцем, хотя мне до него двести метров непролазной ночной тьмы, и вообще я в помещении, а они с самолетом на улице, на природе.

— Ну, добро... — отпускаю кнопку.

А что? Летит, и нехай летит. Тем более, что уже улетел. Летел высоко, сбить мне его все равно нечем. Пролетел — и ничего не случилось. Я позвонил дежурному по части, сказал ему про самолет («Да и хрен с ним!»), а потом прилег на полумягкий (для нормальных людей — жесткий и обшарпанный) топчан, сладко сомкнул глаза и продолжил несение службы. На следующий день благополучно сменился...

А еще через день весь мир узнал, что корейский «Боинг» сбился с маршрута, пролетел над Камчаткой, как раз над нами, и наши ПВОшники его где-то у Сахалина лихо завалили, приняв за самолет-шпион RC-135. Кто помнит — так целая история была.

Вот тут-то и наступил звездный час замполита. Наше чудо эволюции затеяло обширную лекцию о злобных выпадах преступного американского «империализьма», сказав, в частности, что «у них руки по колено в крови» и что «все наши мирные происки для них как лбом об гороховую стену». Наш зам был мастер подобной казуистики, потому что был потомственным колхозным секретарем парткома и вообще достоин отдельного рассказа. Он согнал офицеров и мичманов в тесную, пестро обклеенную ленкомнату, повесил на стенку карту советского Дальнего Востока, полувысохшим фломастером коряво нарисовал на ней свой вариант маршрута полета «Боинга» и вдруг неожиданно для себя обнаружил, что несчастный аэробус-шпион пролетел прямо над Шипунским полуостровом, то есть, непосредственно над нами. То, что это был не разведчик, а пассажирский лайнер, до него так и не дошло. Он тыкнул в карту указкой, чуть не пробив ее, и повернулся к аудитории с выпученными глазенками.

— ...Прямо над нами! Нет, вы поняли? — зам поднял к потолку мясистый палец и пригнулся, словно «Боинг» летит снова, но уже с атомной бомбой. Собравшиеся с интересом следили за вольным полетом замполитовой мысли. Зам перешел на свистяще-зловещий шепот. — А мы с вами — что?

Все замерли — а действительно, что?

— А мы его прощелкали!

Прощелкали! Ух ты. Такого логического вывода не ожидал никто. Распознавать и сбивать самолеты — вообще-то, как-то не наша функция... Опять же — чем? Во дает!

— Кто стоял в карауле первого сентября?

Пришлось встать и назваться.

— Стыдно должно быть, товарищ лейтенант! Не так вы службу начинаете! О-ох, не так! Я поражен вашим благодушием! Вы что, бляха-муха, забыли, что мы тут все — на

дальневосточных рубежах?

— ???

— Какие меры вы приняли к тому, чтобы не пропустить самолет-шпион?

Не пропустить — это в смысле «задержать»?

— Я? — я обалдело пожал плечами. — Меры? Доложил дежурному...

— И все?!

— И все...

Теперь зам имел полное право торжественно подытожить.

— И это — все, на что способен начинающий офицер! Слышали? Нет, я говорю — вы слышали? А я в ваши годы служил иначе! Я...

Все прекрасно знали, что в мои годы он не столько служил, сколько грузил лопатой навоз и доил козу, мечтая о высшей партийной школе.

— ...а кто был дежурным?

— Я! Капитан-лейтенант Бочкарев.

— Ну-у... Вы, Виктор Степанович, вы меня просто... поражаете. Ладно там — лейтенант (зам брезгливо ткнул морковкой пальца в мою сторону), он молод и глуп (так точно-с!), он может и не знать... Но вы-то, вы-то! Вы же без пяти старший офицер! Где же ваша политическая бдительность и сознательность? Вы же опытный кадр, у вас ведь хорошие конспекты и у вас достаточно власти, у вас в сейфе лежат специальные пакеты, у вас пистолет, в конце концов, вы не где-нибудь там-сям, а целый дежурный офицер... А если вы не знаете, как действовать, то могли позвонить мне. Или хотя бы командиру с начальником штаба... Я прям не знаю, что сказать...

И в таком духе — полчаса. Жаль, я не помню дословно весь этот бессмертный монолог. Никто так и не понял, что должен был делать я, а что дежурный, чтобы вовремя опознать «самолет-шпиен» и предотвратить его наглое проникновение в священные воздушные просторы нашей Родины, но по строгачу мы с Бочкаревым на всякий случай от зама получили. Так что настоящую службу офицерскую я начал с блестящего показательного пистона.

Уже потом, через пару лет, командир на своей отходной сказал мне, что они с начальником штаба специально не перебивали зама, потому что все нормальные люди любят цирк. А выговор — он не триппер, с ним жить можно...

МАКСИМ ТОКАРЕВ

Токарев Максим Юрьевич. Родился в 1971 году в Днепропетровске, в семье, как водится, советского офицера. Учился — военно-морское училище в Калининграде. Связист. Но училище - это одно, а флот... В результате общения с ВМФ в Балтийске сильно захотелось поберечь душевное здоровье. Поэтому летом 1993 года попал в лейтенанты морчастей Погранвойск.

Сейчас — капитан-лейтенант запаса. Посмеиваясь, живет в Минске.

К читателю

Литературная традиция требует обращения к читателю.

Здравствуйте, Читатель. Надеюсь, у Вас все хорошо, и после рассказиков будет лучше. Я старался.

А еще литературная традиция требует посвящения — пожалуйста. Посвящается людям из морчастей Погранвойск, как бы их не обзывали в будущем. Здесь все неправда про них, но они сами — правда. Надеюсь, кто-нибудь еще напишет об этих людях, и получится гораздо лучше. Они того достойны.

Ну и, конечно, литературная традиция желает, чтобы я не нес никакой ответственности за содержание рассказов. Что ж, можно и так: это не мои тексты. Я нашел их...в окопе. Поверили? Вот и правильно. На самом деле они были засунуты в папку с техописанием на корабельный передатчик.

Зелень - она радует глаз!

(из народного)

«Служить в морчастях погранвойск, — говорил мне часто древний мичман Витя, — значит постоянно общаться с кучей командиров из вышеползущих пехотных штабов. Сапог — это такой организм, который изначально ждет от моряка подлянку. Так вот, когда от тебя будут прилюдно ожидать подлянку, обязательно сделай простое лицо. У них так принято. И если лицо будет достаточно простое, обязательно появится повод поржать. Уж поверь».

Действительно, очень скоро я, лейтенант, столкнулся в коридоре штаба с очередным проверяющим из округа, и был сей голубь о генеральских погонах главным округлым замполитом. Я сделал простое лицо.

— Эт хто? — тыкнув в меня пальцем, вопросил «хенерал» у бригадного зама, услужливо изогнутого с утра в позу бегущего ебиптянина.

— Эт, — грамотно подстроился родимый затейник, — помощник флагманского связиста.

— Ах-га-а, — обрадовался зеленый комиссар, — литинант, у тебя сопли! Сопли!!! Да я тя щас уволю в запас!!! (Душа из пяток: Хаааааааа!Уррррааааааа!) Па-а вссси-му штабу сопли-и-и-и!

— Да-а! — заорал вторым голосом бригадный, — кто за приборку штаба отвечает?! А?! Узел связи!!! Тебе личный состав пох...! Сморкаются во время приборки на объектах! Убирать должны! При-би-рать! А они сморкаются! Шмыргают! Со-пли па-а всему штабу-у!!!

— Постой, — встал вдруг на паузу генерал, — как сморкаются? Зачем?

— Так ведь, товарищ генерал, сморкаются везде... здесь, в штабе... — навострил уши бригадный.

— Где?!

— Да вот, везде...

— Хм, — сказал генерал, — ты, литинант, пройдись вокруг здания штаба, посмотри — между окнами провода какие-то висят. Провисают! Сопли разные!!! Пожаробезопасность! Взрыво! Сопли подтянуть! Штоб параллельно и перпендикулярно почве!! Да-ла-жить!!!

И уже ни к кому конкретно не обращаясь, генерал закричал громко:

— На-чаль-ни-ка-уз-ла-свя-зи-ка-мне-ни-мед-линнн-на-а-а!!! И-и-й-а и-и-му вы-дам на-са-вы-й-е-е плат-ки-и-и!!! Полну-йу-у жо-пу-у-у!!! (Свистящий вдох) Урро-ды-ы! Смаркаться-а! Ф штабе! Насссрите еще-о-о-о!!! У-у-бью-у-у!!!

Пенициллин

Было время, когда балтийские границы охраняли катера типа МО — «мошки», спроектированные еще в годы войны. Тяготы и лишения тогда были обычным делом, и на «мохах» не хватало очень многого, без чего сейчас в море люди не ходят вообще. На маленьких крылатых копиях таких катеров не было даже гальюнов.

И еще на «мошках» не пекли хлеб. О продуктах и вообще питании тогда заботились по принципу «лишь бы не было голодного бунта». Это на больших кораблях и лодках есть возможность хлеб печь, или замораживать и потом отогревать, или хавать спиртованный (редкая гадость). А «мошки» брали хлеб на полную автономность — дней на десять — в базе, да так и хрумкали всю службу.

Морской погранец, как и ОВРовец, ведь как обижен — стоишь в дозорной позиции почти рядом с домом, пока погода хорошая. А когда штормит, надо укрываться. И, естественно, укрываться разрешат где угодно, только не в базе. Нефиг баловать. Государственные интересы. И еще одна вещь роднит погранцов с ОВРой — корабли маленькие, «кладбища старлеев», командиры — майоры. И если флотский офицер при некоторой пронырливости может перевестись на берег — флот большой, то куда деваться погранцу? Особенно если он уже каптри и командир. Вот и сидели замшелые мамонты в майорских погонах по триста лет на своих командирских креслах. И нормально.

Вот один такой командир «мошки» на службе, получив штормовое, почесал репу, удобно сел в свое кресло на ГКП, и сказал экипажу:

— Экипаж, укрываться не пойдем. Будем оморячиваться, тля. По местам стоять, на якорь становиться. Всем добро блевать в шпигаты...

И заснул в своем командирском кресле, как в колыбельке.

Так и поползли мимо штормующей «мошки» на якоре длинные пограничные сутки. В море, естественно, больше никого. Сделали ужин, кок нарезал хлеб. Сели бойцы питаться, и смотрят — снаружи нормальный хлеб, буханка как буханка, а внутри все заплесневело.

А годки, они так устроены, что обязательно имеют свое мнение по любому поводу. Если разобраться, то больше ничего у годка и нет, кроме его мнения. Оно ему заменяет все остальное. И появилось годково мнение, что этот хлеб команда есть не будет. Посовещались годки, числом четыре, еще, и постановили — идти к командиру с ультиматумом. Идти там метров восемь. Послали самого безрассудного.

Заглядывает Безрассудный в люк ГКП и говорит нагло так:

— Прошу добро на вход!

Командир спит. Безрассудный потоптался и:

— Товарищ командир, прошу разрешения!

Штурман, пару часов до этого с интересом разглядывавший качающийся микрофон «каштана» неохотно отвлекся и зашипел на Безрассудного:

— Ты, рыло, совсем опух по приказу? Че ревешь? Чего ты здесь забыл, а?

Безрассудный ему:

— Тщщ старшлейнт, рште отицца кмандиру?!

Командир разлепил веки и медленно повернул голову.

Много, много где уже написано про такие вот мгновения, когда кто-то главный медленно, с достоинством передвигает точку прицеливания на возмутителя спокойствия. Безрассудный под таким взглядом поежился, но решил идти до конца

— Слышь, Безрассудный, — говорит командир, — ты что это? Надо же, годок пришел к командиру. Можно сказать, ногой дверь открыл. Тебя, может, обидел кто? А может, тебе заняться нечем, а, Безрассудненький?

А тот и выдает:

— Тщщ командир, хлеб есть невозможно, заплесневел, и (он же — Безрассудный) команда осталась голодной! (А дальше, сами знаете, «Потемкин», офицеров за борт и бегом в нейтральный порт...)

Штурман аж взвился:

— Ты, рыло, да я тебе! Я тебя! Убью! СУКА! Метрист! Буди помощника! (Тот сменился с якорной и спит в каюте).

В люке ГКП появляется боцман, без которого, как известно, вода не святится.

И вдруг командир спокойно говорит:

— Стоп, стоп. Боцман, кока на ГКП.

Появляется кок:

— Вызывали?

— Да, дорогой, спустись-ка вниз, принеси сюда разделочную доску, нож и целую буханку... Давай... (кок исчезает).

— Ты вот, Безрассудный, — продолжает все так же тихо и спокойно командир, — смотри сейчас только на меня, мне в глаза, моргнешь — поедешь в дисбат за неуставняк. Обещаю!

Вновь по трапу грохочут гады — кок с заказом. Медленно, не мигая, безотрывно глядя на Безрассудного, командир положил доску на колено. Отрезал горбушки. Потом снял корку до середины буханки. Положил нож, взял рукой зеленеющую сердцевину — самую плесень.

Плавным, артистичным движением поднес кусок ко рту, откусил и начал жевать. Море билось в железное дно «мошки», как в пустую бочку, тарахтел где-то далеко, в другой галактике, ДГР, клацала командирская вставная челюсть и шумно, ручьями, потел Безрассудный. Земля летела в космосе и легонько терлась о него атмосферой.

Время остановилось.

Командир засунул в рот последний кусочек, покрытый веселеньким зеленым налетом.

Взял микрофон. Включил все цепи трансляции.

— Это, — пронеслось над заливом, — не плесень.

— Это (и все это время, не мигая, только глаза в глаза, Безрассудный совершенно мокр), это — ПЕНИЦИЛЛИН!

— Ты, сука, знаешь, сколько он в войну людей от смерти спас?!!

Ну и, конечно, дикий рев:

- И ВООБЩЕ! КОМАНДИР ЖРЕТ! И ВЫ НЕ ПОДОХНИТЕ! ПШЕЛ НА X...! В ТРЮМА-А-А! СГНОЮ-У-У-У!

Занавес.

Приход

С началом бардака в стране военный люд сначала потерялся. А так как русских людей всегда заносит, многие в ауте и по сей день. Самые просекающие (замы в первую очередь) сразу свалили на гражданку, чтобы успеть поделить шмотье из большого красного баула, выпавшего из арбы мировой цивилизации на крутом вираже истории. А многочисленная прослойка, что посередине, стала приспосабливаться.

Приспосабливаются воины в основном трояко:

а) Переводятся в крупные города и начинают по ночам охранять кабаки или разгружать всякую хрень;

в) Стараются занять хоть какие-то должности на складах и в тыловых службах, а также в кадровых и строевых отделах, и потом запускают конечности в огромные закрома и карманы желающих поступить по вариантам «а» и «с»;

с) Переходят в другие военные ведомства, где, как им кажется, лучше.

Вот этот последний вариант выбирают многие. Меняется только цвет мундира и обязанности, а это для нашего военного сословия — ерунда. Танкист — это же готовый милиционер, разве не ясно?

В погранистические войска, учитывая их былую элитность, народ из ВС повалил косяками. Сухопутные погранцы даже придумали название для перебежчиков — «арбузы», внутри красный — бронетанкоголовое прошлое, снаружи зеленый — пограничное настоящее. Морские погранцы, наблюдая этот цирк, веселились, конечно, от души.

Но скоро полилось к самим.

Первыми прибыли ребята из аэродромных служб сокращенного полка морской авиации. Неплохие, душевные люди, но абсолютно нулевые в предстоящей службе.

«Куда же их девать?» — подумали кадры в штабе округа и вдруг вспомнили про бригаду сторожевых корабликов. Мерзко ухмыляясь, кадры позвонили комбригу и сказали:

— Эта, вроде у вас там замов некомплект?

Комбриг тактично объяснил в трубку, что замов действительно некомплект, но нужны реально только киевские, от которых в море есть прок ввиду их хорошей штурманской подготовки. И он, комбриг, молчит про штурманов и тем более помов, а посему он лично, комбриг, не возражал бы, если бы они, кадры, провели соответствующую их задачам работу в частях и соединениях ВМФ, и обеспечили бы, мля, штатную комплектацию соединения специалистами, а (пи-ик)доболов здесь и так хватает.

Ну, кадры в ответ прохрюкали, что пусть, нах, берет, кого дают, и спасибо, нах, скажет, что вот они лично, кадры, до сих пор сидят в этом сраном округе, вместо того, чтобы каждый день жрать икру ложками в столице, и учитывая все это, нах, они направляют морских летчиков замполитами на пограничные корабли.

— Летчиков?!! — заорал комбриг, — Давай! Ты же знаешь, у меня здесь на границу каждый день толпами ходят неукомплектованные авианосцы! Ядерные! С боеголовками! А я сам — главком НАТО в зоне... проливов! Отливов! И задних, тля, проходов, ногу через забор к позвоночнику!!! У меня здесь стра-те-ги-чес-ки-е интересы! У меня здесь свой Донбасс-с! И Байконур! Так что остро нуждаюсь еще в ШАХТЕРАХ! И КОСМОНАВТАХ!

Бригадный зам, хихикая, потом говорил, что комбриг после этой тирады улыбнулся в усы и медленно, мягко положил трубочку на штатное место.

А дневальный по штабу матрос, идиот, рассказывал всем, что многие осколочки той самой трубки весело разбежались по обширному кабинету и долго потом скакали по углам, звеня и подпрыгивая.

Расход

— Однако, — говорил Виктор, — попадались и засранцы. Помню, пришел помом флагманского связиста один лейтенант. Пришел он к флагману и говорит:

— А у вас на кораблях есть спутниковая связь?

— Нет.

— А мощные передатчики?

— Тоже нет. А на кой?

— А-а, тогда у вас неинтересно. Меня готовили как ха-арошего специалиста, так что буду я переводиться на флот.

И наструячил рапорт. В тот же день. Прошу, мол, перевести меня в распоряжение ВМФ. А это, граждане, даже не межвидовой перевод, а межведомственный. Проще на Луну слетать. Вот только на кой?

— А на кой? — спросил НШ у флагмана, когда тот протянул ему лейтенантский рапорт.

— Он, говорит, хочет сполна применить полученные в училище знания и умения. Всесторонне.

— Да? Веди-ка этого отличника, сейчас я от него производное получать буду.

Лейтенанта отловили, отодрали, представили пред ясные очи НШ.

— Лейтенант, вы отличник?

— Так точно!

— То есть вы знаете устный счет и таблицу умножения?

— Так...точно...

— Вот и отлично. Надо обойти все жилые и служебные помещения береговой базы и посчитать, сколько огнетушителей нам там надо держать, исходя из вот этих норм на единицу площади. Длину на ширину. В столбик. Что? Планы помещений? Проекты зданий? Нету. Сгорели. По ошибке. Как секретные документы. Рулетка? Складной метр? Лейтенант, вы меня сейчас рассвирепеете! Вы что, дитя малое? Сделайте шаг. Вперед! Замрите! (Дневальному:) Померяй у него между ног... Расстояние, дурак, расстояние от пятки левой до носка правой... Спичечным коробком! Сколько? Восемьдесят три сэмэ? Вам ясно, лейтенант? Идите и меряйте! Шагами! Да!!! ДА!!! И поточнее! Я уже послал мичмана, вы его не знаете, и если результаты не совпадут, будете перемеривать!!!

Через три дня ходьбы циркулем лейтенант приплелся к флажку и рухнул на стул:

— Из-з... миня-а... сделали... посмешище...(хлюп) я... так... гордость... и честь офицерская-а-а...(шмыг).

— Дурачок ты еще, — ласково сказал флагман, — у нас люди растут по службе только потому, что шкура становится толще, и вот такие запилы становятся пофигу. Ты вообще зачем в училище шел, а? Зорко смотреть из-под козырька? Чтоб девки пачками, да? Романтика, правда? Это пройдет. В «гадах» изящно не танцуют. И первый шаг ты уже сделал. Ровно восемьдесят три сэмэ... Знания! И умения! Ты школу тоже с медалью?

— Да...

— Вот скажи: не взяли бы тебя на любимую твою связь в училище, ты что сделал бы? Другой факультет? Другое училище?

— Да...наверное...

— В общем, все равно научился бы с отличным результатом какому-нибудь тупорылому военному делу, да?

— Наверно...

— Вот и учись. Философии деревьев! Исключительно полезная в войске вещь, — флагман достал два стакана и набулькал но половинке шильца, — С почином... и в добрый путь по навозной круче служебной реальности...

И это сработало. Лейтенант получил старшего, потом куда-то перевелся. Затем все же уволился... А после просился обратно (на кой?), но его не взяли, начинались сокращения. И в конце концов пропал. Работает где-то, наверно, дворником. Отличная специальность. И все — честно.

Связисты

В школьных учебниках истории древнего мира написано, что кроманьонец, в отличие от неандертальца, научился пользоваться дымящим костром как сигнальным средством. И никаких больше данных о герое.

Исправим историческую несправедливость: это был старший мичман Витька. Он и всех остальных научил. И с тех самых пор и по сей день служит Виктор связистом в бригаде кораблей МЧПВ (Мы Чтим Печень Выносливую). Вообще, у связистов всех времен и народов возникали очень трогательные взаимоотношения. В частности, эти люди первыми научились, находясь на разных континентах, не только посылать друг друга на хер в реальном времени, но и так, чтобы это слышала вся планета.

Вот и мы, морские погранцы, живем со своими зелеными собратьями мирно и дружно, основываясь на натурально-спиртовых отношениях. Это, дорогие, совсем не то же самое, что товарно-денежные. Это — гораздо эффективнее. Здесь нет дефолтов и неплатежей. Нет инфляции и дефицита бюджета. Здесь нет культа денег. Здесь есть культ веселой красной морды. Поэтому, когда прапора-связисты из сопредельного погранотряда просят к телефону Викториуса, они сначала спрашивают, не нужно ли ему чего? И только потом сами просят... И, сами понимаете, когда кто-нибудь из отряда приезжает за выпрошенным, он обязан принять деятельное участие в переговорном процессе, у которого есть одно отличие от бизнес-понимания такового.

Бизнес-переговоры могут закончиться неизвестно когда, а вот наши, военно-связные — неизвестно где. Обычно, конечно, в кабаке. Однако, случается получать и секреты, и тогда переговорщики, сами понимаете, переползают к кому-нибудь домой. Сразу предупреждаю — эту хохму мне Витька не рассказывал. Эту — показывал, так как он сам был ее непосредственным участником. Ну, поэтому ему было не так смешно.

В среду днем приехал к нам из отряда прапорщик Петро. Он из первых Витькиных учеников по разжиганию дымного костра, поэтому переговоры начались немедленно. А получал он всякую очень секретную хрень, поэтому приехал с пистолетом на брюхе. Пистолет был настояш-ший. Для обороны этой секретной хрени от, например, троцкистов, или скажем, зиновьевцев, которые могут захотеть эту хрень похитить и передать потом иностранным разведкам. И все плавное течение переговорного процесса этот пистолет сопровождал Петра, весело поскрипывая изнутри складками кобуры.

Однако не договорились. Посему, обнявшись и громко крича каждому встречному «Опыт не пропьешь!!!», кроманьонцы поплелись домой к Виктуару. Утречком в четверг бледненькие друзья вдвоем молча погрузили засекреченное барахло в «уазик», тепло простились, и Петро уехал. Ну и ладно. Возвращаюсь я с обеда и вижу: все постовские сейфы распахнуты настежь, на полу груды бумаг, в которых весело, как дети в песочнице, роются мои мичманы — болеющий еще Витюша и компания. Время от времени Виктор хватает телефонную трубку и орет:

— На какую полку-то, помнишь?! А?! Самый большой?! Маленькое отделение внутри?! Щас... — оторвался от трубки, глаза в потолок, — самый большой, с отделениями, у нас в подвале!!!

— Да не ходили вы в подвал, — говорят мужики

— Мы скока съели-то? Можно и забыть. Говорит, в самый большой сейф положил, на полу который стоял, а он не приседал даже... — бормочет Витька

— Чего положил-то? — спрашиваю у моего ошалелого войска.

— Да пи-сто-лет, блин, будь он не ладен. Выложил, говорит, в сейф, чтоб не потерять... На хрена он его тащил??!! Кому его ЗАСкорузлая фигня нужна??!!

А Петро из трубки на всю комнату:

— А-астави-и-л Ф сейф-ф-ф....Думал, как лю-у-ди-и.... Ищщщи-и-те-е-и-и!!!

— Да ты не ссы! — уговаривает его Виктор, — мы те в Питере другой купим. Сбросимся, и купим. Номер набьем, что и был. Новый пистолет! (Поворачивается и подмигивает) С глу-ши-те-лем!!! (Из трубки слышен рев раненого слона).

Искали целый день. Вечер уже. Телефонный звонок. Витькина жена. Голос такой встревоженный, заикается:

— Ви-и... Ви-тю-тю... мож-ж..

— Витька берет трубку:

— Да! Да.... Что случилось?! Ты что!!! Где?! Ничего не трогай!!! — и улетел.

Вот говорят, не бывает. Большой такой, с дверцей... Ржали потом год. Только Петро приедет — все хлоп на спинку и хохотать, до колик. А жена Витьке устроила сцену из фильма «Бриллиантовая рука»:

— Это чье?

— Мае...

— Полезла... — и давай ржать, аж слезы разлетаются, воздуха не хватает.

— Полезла, ха-ха, я, значит, ха-ха-хо, за мясом, хо-хр-р-ха-ххх-ха, В МА-(ох!) РА-(ух!) ЗИЛ-(хрр!) КУ!!!

Граница

— По широкой глади моря....

— Ты что несешь??

— Хм... По широкой гла....

— Опять?!

— Да-а! Ну, скажи литературнее! Скажи!

— И скажу! Пиши!!!

Заливом он называется только потому, что воды здесь ровно столько, сколько нужно, чтобы прикрыть земельку. Если бы был такой спорт — подводный альпинизм — то здесь как раз подходящее место для начинающих. И как раз, блин, здесь, блин, по воде, блин, змеясь меж туевой кучи островов, островков, островочков, островочечков, э-э (словарный запас исчерпан)... и торчащих из воды миллионов камней, камушков, камушечков... (опять) и так далее, ползет по замкнутому где-то далеко контуру Расейская окраинная линия. Государственная граница. Во как. В самой же середке этого треклятого залива, в котором штурманские работники всех времен, наций, рангов и возрастов громко и отчетливо матерятся до дрожи толстых стекол ходовых мостиков и рубок, обходя все эти природные подарки, стоит на якоре измученный пограничный кораблик (Торпедный катер по понятиям. По флотским).

Славный боевой костяк данного плавсредства составляют:

1. Командир — 3-го ранга, зубы с напылением, спец по вистам, позеленевший краб на пилотке, давление, пенсия, дочь на выданье, «Жигули», засаленный спортивный костюм;

2. Замполит — каплей, пробор, киевский аристократ, английский язык, камни в почках, стихи по ночам, внимание: не жополиз (!), поэтому натянутые отношения с замом бригадным, красивая стерва-жена, курительная трубка, относительно новый камуфляж;

3. Механик — старлей, оттопыренные уши, крестьянский сын, но: герань и аквариум в каюте, мать-перемать, гастрит, внимание: белая (!) рубашка с галстуком, чистый (!) комбез;

4. Штурман — лейтенант, молодой олень, два ларька на Белградском и доля в автосервисе на Чугунке, зачем-то подписал контракт (???); ежик, огнестрельное ранение в ногу, байка, гавайские шорты.

5. Этой компании по штату положен был еще и помощник, он же командир почти всех не указанных выше боевых частей и служб, весельчак и разгвоздяй, надзиратель и палач, в общем, Универсальный Солдат. Но он этой самой ночью, находясь в отпуске, усердно выпивал с кадровиками УВД его родного города, и ему уже обещали хлебное место, хлопали по плечам и дарили сорванные с себя ментовские погоны. Посему его служебные обязанности добросовестно размазаны на всех остальных.

Заму не везет больше всех — он командир осмотровой группы, начальник трех замызганных оболтусов и водителя командирской радости, бензинового катера «Нырок», пришедшего уже в состояние кучи хлама и металлолома, но незаменимого по причине отсутствия денег в государстве. Вечер закончился рядовым приключением: береговая застава запасла малую цель, быстро уходящую в проливы. Что там такого, в этих проливах, никто не знает, но почему-то при культе личности их закрыли для плавания всего невоенного. А потом, наверно, просто забыли открыть. Мало ли.

А вот оперативный, видите ли, хотел, чтоб корабль дернулся, полетел, понесся, опознал, остановил, осмотрел, задержал и сопроводил. Чтоб флаги развевались, зеленые огни, ракеты и предупредительная стрельба. Чтоб дырочку для ордена. А лицо, простите, вареньицем? Прямо на якоре, даже не играя тревогу, сбросили на воду «Нырок» с громко матерящимся замом и четырьмя оболтусами. Катер, против ожидания, сразу завелся, так что зам напрягался авансом. Почапали на перехват. Естественно, не рассчитали и пришлось догонять. Повыть слегка сиреной и помигать прожектором. Остановили токаря-судоремонтника 6-го разряда, который на своей моторке поставил волговский движок. Токарь ехал на рыбалку, имел крайне смутное представление о лоции, навигации и госгранице и был сильно пьян, а потому выражался крайне непочтительно. Ну, что с ним делать? Пожурили слегка, слили бензин и даже весла в уключины вставили. Вежливый зам показал рукой направление на бухточку. Заставским сообщили, что погреб, родимый, к ним. Пожелали счастливого плавания... Но бензин-то перекачали к себе. Механик говорил потом, что это не горючее, а ослиная моча, и непонятно как это работало у токаря. Короче, через кабельтов хода с довольными мордами моторчик зачихал, закашлял и остановился. Намертво. Из темноты за кормой долетал злорадный мат мстительного многостаночника. Но чинить разборки на веслах, согласитесь, несолидно. Саламин двадцатого века... Плюнули и погребли к кораблю. Раскладными алюминиевыми веслами (ты бы еще вилки взял...). Под килем — ровно три метра. Наша переносная пограничная связь, посмотрев на это дело, тоже захандрила и начала работать только в одну сторону. Зам орет командиру, что мол, двигатель вышел из строя, гребем, тля, а тот ему отвечает прожектором. Добро. Длинный, два коротких. Что же я, мол, могу еще сделать? Глубина... Через часик галерства зам понял, что течение сильнее его викингов. И взмолился последними электрончиками из батареек рации, помогите, мол, не выгребем. И командир, бегло прикинув финансовые последствия энэсэса (на другие ему давно было наплевать), снялся-таки с якоря и одной машиной пошел выручать свою скорлупку, чиркая кромками лопастей по граниту материкового щита...

— Чтоб я еще раз дернулся ?! — сказал командир потом в тесненькой кают-компании, — да хрен им всем в ...!!! И так все хорошо видно. А еще и регата, яхты эти уродские... Яхты — это жизнь!!! Для кого?! Может, и Джек Лондон хороший писатель?! (Ну, это явный плагиат...) Яхты, мать их!!! Какой там осматривать?! Их бы сосчитать все... — и тихо, чуть погодя, добавил заму, — Я скоро срать совсем перестану. Очко — иголку не просунешь...

Летними ночами над этим заливом в воздухе вьется куча какой-то мелкой насекомой шушеры, вахтенный сигнальщик лениво отмахивается от нее руками. Прямо под ним, на ГКП, тащит якорную вахту молодой современный штурман — спит, гад, в командирском кресле. Ему снится, как его училищный однокурсник на далеком Севере, высунув язык, старательно выводит на трафарете свою новую кличку — «кэнг», и штурман улыбается во сне. Затем ему сниться мягкий кожаный салон BMW-736, и штурман бесстыдно роняет слюни на зеленый экран РЛС, по которому бегает веселый лучик, моргая сполохами на островах, островках, островочках... (см. выше). Здесь же дремлет молодой вахтенный метрист, которому назначены контрольный пеленг и дистанция, время плановой побудки штурмана и условие неплановой — если кто-то поползет по трапу на ГКП... На палубу ниже механик дремлет в каюте, принюхиваясь к корабельным запахам. Командир и зам играют в кают-компании в гусарский преф. Игру, естественно, опошлили — играют на сигареты. Кому в море нужны деньги? А еще ниже вахтенный радист играет в другую интересную игру: «очко Пиночета». Играет с семью коллегами и мичманом Пиночетом, начальником приемного центра, который сидит на берегу и отвечает в бригаде за радиодисциплину. Смысл игры состоит в том, что двое радистов, используя индо-монголо-цыганский язык, прыгают по частотным каналам, разрешенным, запрещенным, запрещенным строго и строго-настрого, затаиваясь на тех, куда за ними прибегает злобный чилийский диктатор. Так скачут четыре пары. Стоит только Пиночету объявиться на каком-либо из каналов, чтобы наказать нарушителей, его немедленно посылают поочередно страшными голосами в очко, сразу вслед за этим ныряя на заранее договоренную нычку. Но можно и нарваться на Пиночета в засаде. Поэтому не угадаешь. Годки просто чувствуют напряженное мичманское ухо на новой частоте. И вдруг начинают здесь работать по всем правилам, бегло отрываясь по второй радиостанции. «От курвеныши», — бормочет Пиночет, ухмыляется, и снова ищет негодяев ручкой настройки. Главное — как можно чаще посылать мичмана, но так, чтобы тебя не узнали. Какие там позывные... Между прочим, для радистов, которые месяц шесть через шесть, это — единственный способ не заснуть на вахте.

Чуть дальше в корму мирно тарахтит дизель-генератор, и вахтенные бойцы БЧ-5 играют на пульте в дурня, на щелбаны. Нет, положительно, офицер по-прежнему морально на высоте.... А еще дальше, в своей каюте, упираясь жопами в транец, двое старшин-срочников жарят яичницу в большой сковороде на ТЭНах. Чуть позже сюда неожиданно нагрянет чуткий мех и утащит, мать-перемать, уже готовую яичницу в кают-компанию. Бакланству — бой.

Что там еще ниже? Водичка плещется. Ну, не линкор, блин, у нас...

Вы когда-нибудь видели веселую пьяную толпу, бредущую под утро с шумной свадьбы? Знаете, с гармошкой и песнями... Вот примерно так же и тащится по заливу куча яхт очередной юбилейной регаты. Пьяненькими разрозненными группками, обползая острова и мели, по заранее определенному маршруту. Вползают в наши воды, покрутятся, и — обратно. Днем и ночью. Энтузиасты... И пограничный экипаж, причитая и постанывая, снова снимается с якоря, чтобы носиться без отдыха узкими и мелкими межостровными проливами, чтобы опознавать, считать, орать, докладывать, осматривать, помогать, объяснять и морячить, морячить, морячить...

— На яхте!!! Спустить паруса, лечь в дрейф!!! — орет зам по трансляции верхней палубы, — поднимите руку, если поняли!!! Поняли...

Кораблик малым подходит к отбившемуся от стада круизеру, зам один спрыгивает на яхту. На борту пятеро немцев, один восточный, потому и поняли. Вернее, догадались... Документы в порядке, но разряжены аккумуляторы. Ни света, ни связи, и дизелек только место занимает. Пока мех, мать-перемать, запускает Гансам движок, зам оттачивает знание английского. Он просит закурить. И ивен не закурить, плиз, а покурить. Всей, сорри, кают-компанией. Немцы радостно соглашаются, и предлагают три сорта сигар, блок легкого «Мальборо», упаковку черного трубочного и даже пачку жевательного. Обалдевший зам кричит командиру, что не знает, что и выбрать....

— Итс олл зе сэйм!!! — орет сверху командир, перекрывая грохот главных, — Уже од-но-х...-ствен-но!!! Ик...с..къ-юз-ми-и!!! Монопенисуально!!! Все бери, пока даю-у-у-т!!!

Зам с мехом и со смехом залазят обратно, а повеселевший круизер, подергивая одновинтовой задницей, бросается догонять своих. Беги, беги.... Жизнь, понимаете ли...

Сирень

Эту историю мне рассказал старший старый (наоборот) мичман Витя. Его байки выстроены примерно по одной схеме (он же военный), но зато они обо всем. «Думаешь, я завидую офицерам? — сказал он мне при знакомстве, — чтобы срать из-за каждой железки на погонах? — и протянул руку, — Витя».

Так как полностью передать на письме все интонационные и смысловые издевательства этого человека над собеседником нет ну никакой возможности, в тексте иногда встречаются его оригинальные вставки, которые являются неотъемлемой частью истории...

Сирень. У нас на Питере она распускается в начале лета, так как вторая столица все-таки столица северная. Ранним летом над Балтикой полыхают белые ночи. И вот однажды кропотливая трудовая пятница, кончаясь такой вот белой, прозрачной ночью, плавно перетекла в субботу (ничего, конечно, удивительного), а суббота эта в бригаде (весь флот почему-то говорит «на бригаде», хотя это по-нерусски, но у флота много веселого за душой) пограничных кораблей МЧПВ (Мы Часто Пьем Водку), была рабочая.

Прислуживающие, служащие, служивые и разгвоздяйствующие в таком именно порядке лениво тянулись на службу, пропихивая свои тела через узкое горлышко КПП и, хочешь-не хочешь, попадали прямо на кромку строевого плаца бригады — по-другому, сам понимаешь, не пройти.

Там, в левом верхнем углу плаца, нависал над муравьиной струйкой заспанных военных не кто иной, как начальник штаба Хохлов (да нет у хохлов такого штаба, это просто фамилия). Капитан 2 ранга. Он проверял.

Вот так сразу на вопрос: «Что проверял?» — не ответишь. Самый полный вариант — «Все». Проверял все. Но что интересно — отодрав того за форму одежды, этому вставлялся чоп (Как это куда? Куда человеку можно вставить? Чоп?) допустим, за вчерашний суточный план, выкраденный для НШ минувшей ночью с корабля специально подосланным офицером. Следующий выслушивал пространное восклицательное предложение относительно подчиненного личного состава. То есть НШ, как любой хороший поэт, не повторялся.

Так и тянулся людской поток, приходя после встречи с Хохлом в соответствующее рабочее состояние и забывая про погубленный выходной. Некоторые даже были благодарны ему за подъем жизненного тонуса, так как за давностью лет на службе потеряли вкус к другим методам личностного оживления. Часть штабных по пути отсеивалась в курилку. Хохлов косился на них, но при плавсоставе дрючить не стал.

И был, как всегда, один человек, которому НШ сильно мешал. Так всегда бывает. Инженер электромеханической службы («масленок», вроде и невелика птица, есть еще начальник службы и его зам, но — офицер управления и может построить любого бэчепятого) дико страдал только-только начавшимся похмельем, в котором кроме самого состояния еще есть намек на желание просто продолжить.

Самым паскудным являлось то, что БЫЛО. Но «масленок» был офицером плотным и черные форменные брюки, давно выслужившие свои сроки, облипали его со всех сторон, как проверенное электроникой изделие № 2. Так что с огромным трудом засунутый в карман фанфурик выделялся на бедре так отчетливо, что через ткань вполне читалась этикетка. А тут — НШ...

Инженер, собственно, начал сбавлять обороты еще метров за двадцать до КПП, когда услышал песнь о достоинствах ДВС роты обеспечения, но был уже в боковом поле зрения начштаба и знал, что шутить с ним не стоит. Медленно переставляя ноги, резко обернулся, мол, позвал кто-то. И счастье! Позади тоскливо плелась мамзель из секретки с пышным букетом благоухающей сирени.

— Тамара Петровна, а сирень-то у тебя завянет сразу же, — заголосил инженер.

— Это почему? — оторопела секретчица.

— Э-э и запаха нет! Разве это сирень? Это, прости, дорогая, веник! Где наломала? Алексеич подарил? Каз-зел он после этого! Слушай, дай сюда это убожество, ты же посмотри, ни одного пятилопастного (механик!) цветка нет. Не могу я это издевательство выносить!.. Жди в обед, Петровна, меня с настоящей сиренью! Белой! Кам-па-зицию увидишь! Икебану! Вот увидите, на что способны офицеры из трюмов!

Слегка окосевшая Петровна ослабила хватку, и «масленок» радостно рванул куст на себя.

Знаешь шотландских гвардейцев? Ну, в Англии дворцы охраняют? И ружья еще так на руке вертят, что туристы паром ссут? Так вот, по сравнению с инженер-механиками, они — закаканые пацаны.

Во всяком случае, ни Петровна, ни дежурный по КПП не заметили, как пузырь нырнул в самый центр композиции из растопыренных листьев и затих там под раскидистыми душистыми гроздьями.

— Кто умер? — прогрохотало над ухом, — или опять что-то с календарем?

— Так ведь лето, Владимир Иваныч, природа радуется, а у нас в водолазном все резиной провоняло (и спиртом), так это, чтобы по-человечески было...

Хохлов, удивительное дело, даже помягчел лицом:

— Да, лето на дворе, — пробормотал он и пару раз задумчиво кивнул, мол, бежит время, да, а мы стареем и не замечаем этого...

И на такой вот человеческой ноте, воскликнув: «Ой, мне еще на стоянку надо!», масленок бодренько поскакал через плац по диагонали, помахивая кустом и по инерции бормоча что-то жизнеутверждающее, мечтая скрыться за углом классов, и уже почти достиг цели, как вдруг обратил внимание на вопиющую тишину, повисшую над бригадой.

Но что-либо еще подумать по этому поводу он уже не успел.

— А-лек-санр-Се-ме-но-вич! — раскатился в легком летнем воздухе над пустым плацем мощный, проникающий во все закоулки голос НШ — Я так водку носил, когда был курсантом! Ко мне в кабинет через полчаса вместе с НЭМСом!

P.S. Штабные в курилке попадали, говорят, с мелкими травмами...

Адмирал

Комбриг встречал адмирала. Хороший, в общем-то, мужик пытался напялить на лицо маску подобострастия. Маска не налазила, комбриг был не так давно из тех краев, где служат много и напряженно, с Кривого моря (Ах, Амур, река пограничная?) Витька сидел у приоткрытого окошка секретки на солнышке и общался с разомлевшими военными, заскочившими сюда с начальственных глаз долой:

— Адмирал — это не звание. Это счастье. Подмечено давно и верно. Вам случалось когда-либо наблюдать хорошо поевшую ленивую свинью в луже теплым летним днем? Согласитесь, в сущности, это тоже счастье.

Адмиралы, конечно, бывают разные. Например, флотские и пограничные. Выглядят они совершенно одинаково. И вообще, у них много общего — мимика, например. Свита там, всякая флагманская шушера и жирные мичмана с крысиными глазами. Они одинаково двигаются, сидят, стоят. У них одинаковые разлапистые дубы на козырьках. Совсем хрестоматийный пример — они оба не знают, как, например, запрягать оленя.

Но есть и отличия. Пограничный адмирал не отличает прочный корпус от легкого и не знает, что крылатые ракеты и баллистические — это разные вещи. А флотский не может себе представить, что капитана либерийского танкера с закрытой границей на якоре у приемного буя Северной столицы можно отодрать просто за то, что он есть на свете.

Конечно, в последние годы многие адмиральствующие представители славного флота расейского перескочили в приграничное болото (срочное погружение пограничному сторожевому катеру), но общего соотношения это не изменило. Главное отличие — в морчастях адмиралов мало, не то что на флоте, где они ездят на службу трамваями, и почти каждый считанный пограничный адмирал аккуратно вписывается в социальную роль мелкопоместного феодала.

Наш пограничный адмирал выражался исключительно матом. «Я, — говорил он, — хамло». За что конкретно он получил свою кличку, должны знать бабаклавцы. Но их разогнали по всей стране или поувольняли. Кличка была незатейлива и понятна всем — Скотина. Контр-адмирал Скотина. Нам сначала тоже было интересно, за что, а как увидели — так сразу все вопросы и отвалились. Как риторические. А что? Живет, жует, пользу приносит. Мычит на всех. Хлев ему чистят. И никаких серьезных вопросов не решает. Хорошо!

Скотина обожал комфорт. И когда за ним тащились упитанные окружные флагмана его штаба, и без них, Скотину всегда сопровождал «уазик» и банным веником, тапками, ящиком «Распутина» и простолицым мичманом на посылках.

А Скотинины выходы в море превращались в полный гоп со смыком для всей бригады. Сперва назначался обреченный корабль, как правило, под Скотинину жопу готовили новые пароходики, светлячки. И лица у экипажа сразу делались такими недобрыми. Дробь на сход. С вечера ставили раком помощника и боцмана, и те хватали матросов и начинали ими красить и прибирать до утра. Ночью грузили выпить и закусить. Непосредственно в кают-компанию. Выпивать и закусывать должен был Скотина со своим штабом. Средней семье тех харчей хватило бы на год. Потом тщательно продумывали свои действия на все случаи Скотининых вводных, заправлялись, чистили документацию, мыли и переодевали бойцов. К утру были злые, как сволочи. Для экипажа этот выход означает еще и беспросветное кукование на своих постах независимо от готовности, и жратву урывками там же, так как во всех немногочисленных каютах пограничного кораблика, включая командирскую, непременно будут зависать потные окружные флагмана и под шильцо вспоминать о своих лейтенантских годах, а кают-компанию плотно оккупирует сам Скотина с ближайшими, и потом, какой же высший штаб ходит в море без низшего? Когда выдрать некого? Поэтому в море автоматически прется и комбриг со штабом бригады. Вот и считайте: на кораблик в полста метров длиной с майором-командиром и экипажем в тридцать с хвостиком душ заползают один адмирал и с ним человек двадцать офицеров. И вся эта толпа будет шляться, жрать, срать и давить на психику измордованному заранее экипажу.

Уф... оставим эту шушваль на время. Поговорим об израсходованных офицерах. Есть на свете такие звери. Знаете, что такое амортизация? В бухгалтерском смысле? Это когда нечто работающее в поте лица медленно подыхает от трудов своих праведных, и считается, что свои жизненные соки это нечто перекачивает в объект приложения своих усилий. То есть дело вытягивает из человека жизнь. Поэтому, если я назову офицера, отдавшего все свои силы и долгие годы служению стране, самортизированным, вы не удивитесь. От самортизированных офицеров стремятся избавиться, по достижению предела возраста или предела состояния здоровья. Такой офицер никого и ничего не боится. Такой офицер похож на погибшего лейкоцита. Кого может бояться мертвый лейкоцит?

Но тогда по закону слить офицера, не дав ему квартиру, было нельзя. Квартиру давали, чтоб офицер мог разложить все свои натруженные десятилетиями члены по углам с тараканами и отдыхал бы там, всеми забытый. Ну, а с квартирами, вы знаете, было плохо всегда. Из хрестоматии известно, что на флоте «Ботики Петра» иногда дослуживались до второго ранга. В морчастях — только до каплеев. И сидели, как старики на динамите в «Белом солнце», по пятнадцать лет на своих должностях. Пятнадцатилетние капитаны.

Вот одного такого, штурмана, как раз и перевели с корабля на должность бригадного флагмана, чтоб дать третьего ранга и тут же уволить в запас. Перевели как раз под зимний отстой, когда залив во льдах и кораблики на границу не ходят, а значит, флагманский штурман округа в бригаду ездить не будет и, соответственно, избежит встречи с бригадным флагманом и, конечно же, не будет отправлен им немедленно на буквы. Три. И вот как раз тогда, по морозцу, когда лед уже стал и кораблики добросовестно в него вмерзли, нахлобучили на мачты снежные шапки и задремали до весны, в бригаду приехал Скотина. Один. Попариться в баньке и заодно выдрать штаб бригады за подготовку к осенне-зимнему периоду. Ситуация осложнялась тем, что комбриг был в отпуске.

— А-а-а-а, — орал НШ в телефон, — А-аперативны-ый-й! Фсех афицерав уп-рав-ле-ния на пирс!!! Па-астраение черес три минуты-ы-ы!

Только что назначенный на флагманского штурмана, маленький и худой каплей-птеродактиль оказался в строю как раз за долговязым лейтенантом - помощником флагманского связиста. Сам связист, почуяв неладное, день назад свалил в госпиталь, на обследование. Такое положение в строю давало штурманскому динозавру отличную возможность бубнить вполголоса, доводя до плотно сбившихся на морозе штабных свое личное видение обстановки и создавая коварную оппозицию Скотине, который, не жалея глотки и русского языка, старался безраздельно завладеть вниманием подчиненных.

— Эф-два, мать!!! — орал Скотина, — У тибя, сука, мать-мать, пачиму брезент на пушках разного цвета? А?!! Ф пятнах?!! Ты ссыш, мать, на него, да, мать-мать-мать?!! Может, мать-мать, ты и на пушки свои, мать-мать, ссыш?!! И на миня ссышь, да, мать (17 раз)?!!

— Ты, урод, — бубнил штурман, — ты когда видел корабль изнутри последний раз, а? Педрила!!! Сколько у тебя слюны внутри! Или это моча? Или говно такое старческое? Адмирал! Орел! Красноречивый какой... А когда тебя спросили, какие действия твой штаб совершил, чтоб бригада топливо своевременно получала, ты что сделал, а? Достал свой конец и немедленно запихнул его себе в рот! Так и стоял потом! У-убблюдок!!!

— Минер, падла!!! Румын-н, мать!!! Ты заешь, мать-мать, что ба-айцы, мать, у тибя, мать, в аппаратах, мать-мать, водку прячут??!! Прячут, мать, я точно, мать, знаю!!! Расчехлить аппараты нимедлин-на, мать-мать-мать-мать-мать!!! На фсех, мать! Караблях, мать! Пра-ви-рять буду!!!

— Как же, будешь. Ты же на трап лишний раз не ступишь. А зачехлять, уродина, дашь добро, уже сев в «уазик»? Каз-зел!!!

— Связист! Где этот кусок гав-вна?! Нету?! Ли-ти-нан-та, мать, и-му, мать, дали? Вот это-то-го? Ли-ти-нант, мать-мать-мать!!! У ти-ибя пра-жек-тар ни за-чих-лен! Этот? - ка-сорок-пятый-мать! Што-о? За-чих-лен?! Эт-та фуй-ня, а ни чи-хол!!! Штер-том, мать-мать-мать, не при... принай... прихвачен, ух, мать-мать-мать!!!

— Во-во? мастер изящной словесности! Щегол... Как так получается, ребята, что академия Генштаба делает для нас одних недоносков? Вот абсолютно всех наших адмиралов. Из одного и того же говна!

— Штурман, мать!!! Радуешься, сука, что у тибя снаружи ничего ни торчит, мать-мать-мать?!! Мать-мать! Щас я у тибя, мать, найду снаружи!!! Вси-го наружу выви-ирнуууу!!!

— Тщ адмирал, разрешите вопрос! — рявкнул вдруг маленький штурман так зло и страшно, что Скотина вздрогнул и зашатался. Мертвая тишина. Ветерок с поземкой только так шур-шур по льду, по лицам, шинелям и раскоряченным адмиральским звездам.

— Тщ адмирал, а для чего в каюте командира пограничного корабля 3-го ранга верхняя шконка? Командир-то один. А койки в каюте — две, — неожиданно зычно для своих размеров заговорил штурман с дико горящими глазами, оттолкнув длинного связиста и подавшись грудью вперед. По-прежнему, молчание.

— Давайте я отвечу сам, — мощь голоса штурмана росла и росла, — ВТОРАЯ Шконка Там Для Вас!!! Чтобы Было Где Кости Бросить!!! Чтобы В Море Выходить Наравне С Офицерами!!! И Жрать То Дерьмо, Что Продслужба Выдала!!! Без Водяры И Свиты!!! И На Полную Автономность, Не Вынимая!!! Хоть Раз В Навигацию!!! Чтоб Помнилось Постоянно, Что Адмирал — Пусть Высший, Но Офицер!!! Со Своей Офицерской Честью!!! Матом Орать На Офицера Может И Пьяный Годок!!! А Адмирал Должен В Море Ходить!!! В Декабре!!! Голова-Ноги!!! Чтоб Знал, С Кем Служишь!!! Орлы На Погонах — Это Ответственность!!! Отвечать Надо За Свои Слова!!! И Дела!!!

И, махнув рукой, развернулся и пошагал прочь.

Скотина, очнувшись минут через пять в мертвой тишине рядом с окаменевшим штабом, дернул головой, прокашлялся и потрусил к КПП. Сел в «уазик» и уехал.— Ну вот, — пробормотал НШ, — никогда, капитан, ты не станешь майором...

Ан нет. Представление-то уже ушло. А приказы о назначении подписывает командующий пограничным округом генерал, и согласовывать их со своим подчиненным адмиралом он не обязан. А Скотину он вообще не переваривал. Так вот и стал старый дерзкий штурман капитаном третьего ранга. Ровно на три месяца и пять дней. Живет сейчас с женой и тремя детьми в отдельной квартире. «Рафик» купил, такой же древний. Яблоки по рынкам развозит. А форму он свою всю-всю отдал, до шнурков. Контрактникам. На фига, говорит, мне дома столько спецодежды.

Скорость

Нет-нет, дорогие мои, здесь не будет страшных лиц и вспотевших подмышек. Не боевик.

Два «кондора» возвращаются с границы. Да вы их видели, в советском кино их регулярно выдавали за вражеские. Пограничный катер «кондор» — это примерно сорок тонн АМГ, дизелей, пулеметов, соляры, замызганных бойцов, один крохотный гальюн, два горластых мичмана и, если повезет, командир — старший лейтенант. Везет немногим, и поэтому командует обычно один из двух штатных мичманов - такой профессиональный воин в пилотке поперек. Это наш универсальный солдат. Ближайший флотский аналог — командир торпедолова, и близко не валялся (хотя, может, и валялся — на День флота). Командир пограничного катера — высший взлет тщеславия плавсоставного мичмана. На берегу есть маленькие узлы связи, учебные классы и, конечно же, СКЛАДЫ, но это — от мудрости. От честолюбия же — рубка пограничного катера, из уважения к статусу и наличию пулемета гордо прозванная — ГКП.

Но! Не стоит забывать, что мичман, как любое дитя природы, резв и непредсказуем. Это не офицер с его комплексом какой-то там чести и желанием карьерного роста. Мичман растет корнями из срочной службы. То есть он сначала, куда ни целуй, везде задница. А потом сразу профессиональный военный. Гусеница и бабочка. Яйцо и курица. Мичман и личный состав. Все это шутки. Лучшие люди народа — всегда из народа. Демонстрируем:

Два «кондора» идут домой. Позади десять дней беготни по камушкам. Тридцать два узла. Знаете ли вы, что такое тридцать два узла? На крейсере на такой скорости можно спокойно играть в кают-компании в бильярд, поглаживая пальцем шары (на столе!) и согревая в ладони бокал мадеры. Или хе-ре-са. А в бокале вольготно плещется, например, таракан, и лицо такое холеное и невозмутимое. И у таракана тоже. Но это крейсер. Кто их в нашенские времена в море видел? Так, сутки — другие...

Тридцать два узла на катере — это совсем по-другому.

Это суровая песнь о желудке наизнанку. Это нарисованные на истыканной морской карте два современных русских рубля при попытке поставить карандашную точку. Это, наконец, азартная рожа мичмана-командира, который хочет пройти лоцманскую станцию первым. Дальше все равно надо сбавлять, так как оперативный иногда не спит. Но от Круглого мыса до лоцманского островка традиционное возвращение в базу происходит по стандарту «формулы-1». Только шуба заворачивается.

Свою УКВ занимать рискованно и мичманюги сидят на 16-м, веселя всех желающих. Собственно, орет только Лысый, потому что Квелый прикусил на вибрации язык и затих. Брызги там и сям...

Потом Лысый расскажет, что у Квелого катер на две тонны легче, команда у него жрет больше и на границе был меньше, значит, живности на брюхе меньше наросло, и так далее. Не-а. Дело в том, что Лысый ссыт. Боится смыть лоцманов, рассмотрев там у них довольно богатую по здешним меркам яхту.

А вот Квелому плевать. Он стар, пенсионер, с квартирой. И в море больше идти некому. Так что по фигу ему лоцмана. Пусть купаются. А потом свой «пайлот» на ручках обратно на воду сносят. Семеня ножками. Жалобку настрочат... Пусть. Зато он — первый.

Ошвартовались. НШ бригады звонит в дивизион, там дивизионный штурман.

— Приехали твои сундуки-то?

— Так точно!

— Ну... и кто первый?

— Мягков...

— Передай комдиву: пусть немедленно берет этого старого козла, мою машину, краски, шила сколько поднимет и дует к лоцманам — там яхтой какого-то бургомистра каких-то земель снесло волнолом. Он у них, понимаешь, полностью бетонный. Был. Не уладит — пусть оставляет им Квелого. В рабство! Чтоб сам, гад, яхту и восстанавливал. Шумахер хренов!

Так-то вот. Думается мне, что командиры атомных крейсеров в ВМФ в основном не из матросов. И это хорошо. Подставьте в рассказанную историю вместо катеров «Петра» и «Нахимова» — и прощай, Североморск. А все-таки, тридцать два узла — это классно!

Эсминцы УРО и тяжелый невроз

И понаехало к нам людей...

— Это — не люди.

— А?

— Людей флот не отдаст. Эти флоту не нужны. Это — балласт, от которого флот опорожнился. Прямо нам на маковку, с огромным вздохом облегчения...

Два флагмана — артиллерист и минер, представляющие в данной экспозиции штаб бригады МЧПВ (Морское Чудо Просит Выпить), сидели в припаркованной у КПП бригады «копейке» ствола и мрачно разглядывали огромную по здешним меркам толпу офицеров несметного количества вышестоящих управленческих органов, возжелавших поковыряться в системе охраны границы на море и заодно в нервной системе командира бригады по причине начала стратегических командно-штабных учений — действа, известного лишь небольшому числу погранцов по военно-морской академии.

Огромное большинство этих скорбных птиц перелетели с флота из-за сокращения, еще носили флотские погоны и имели в головах вероятным противником почему-то эсминцы УРО типа «Льютенс» ВМС ФРГ. Им, вероятно, снилось, как в темени ночи злобные стаи эсминцев УРО под командованием самого старика Гюнтера окружали государственную границу Российской Федерации на море и, глотая слюну, кровожадно глядели на молодую рассейскую демократию. И ужасающе светились в ночи яркие глаза лазерных дальномеров... Среди ночи подскакивали капразы и капдвазы, и громко произносили перепуганным женам строки из детской книжки «Командные слова» наизусть. Меня как-то поймали два таких капраза и сказали: «Та-ва-рищ старший лейтенант, вы кто?». «Кто в пальто, конь? — подумал я, — или, например, член?» Тем более, что и то, и другое где-то соответствовало истине, и я действительно был в пальто, как и капразы.

Неправда, что военный что думает, то и говорит. У него просто эти два процесса никак не связаны. Они параллельны и, по школьному определению, не пересекаются. Поэтому бывает, что офицер что-то думает, и в то же самое время что-то говорит, и по теории вероятности содержание может совпасть. А если учесть, что темы и для того и для другого всего-то — служба и женщины, то совпадает часто, и очень часто нас неправильно понимают. И дабы пресечь позорную традицию я сказал: «Я — офицер Федеральной Пограничной Службы Российской Федерации, срок действия контракта по пункту «А» истекает через два месяца и пять дней, старший лейтенант Одуванчиков И.М.». Громко и отчетливо. «Наглец, — сказали капразы, — но так как услать тебя на службу в Дальние Санкт-Епенищи мы тебя до конца контракта не успеем, доложи-ка нам состав и возможности вооружения эсминца УРО ВМС ФРГ типа «Льютенс».

Когда говоришь с капразами, даже если видишь их впервые в жизни, главное — остановленный взгляд и твердый голос. Оч-чень четко я рассказал капразам, что сейчас главное в море — это ПВО, а ПВО указанного корытца в мирное и военное время обеспечивает полк истребителей типа МиГ-29, который был позорно брошен отступившей Красной Армией непосредственно в самой Германии и мне, как грамотному офицеру и истинному гражданину, интересно, как фрицы теперь будут их там латать и подмандячивать. «Мы не знаем, — сказали капразы, — мы ведь не летчики. А вероятного противника надо знать всесторонне, хорошо, что вы интересуетесь авиацией. Будете внесены в приказ о поощрении». И ведь будет, будет там какой-то старлей Одуванчиков И.М. Интересно посчитать всех Пупкиных в разнообразных военных документах. Сделать, так сказать, перепись населения.

Ну, и что я придумал нового? Ни-че-го. Тыщи лет люди так вот отвечают на разного рода глупые вопросы. Это я к тому, что у военных тоже есть мозги, и они тоже работают. Надо только понять, как.

Ну ладно. Если честно, никто из нас, погранцов, не питает никакого уважения к такому мероприятию, как «учение». Усердно учились мы только сдавать курсовые задачи, и говорили друг другу: вот, типа — флот, учения-приведения-готовности-отработки, а нам границу охранять надо. Какие там, на хрен, учения... И пусть штаб бригады всякие бывшие флотоводцы за такое отсутствие понимания политики партии натягивали с завидной регулярностью, их правое дело не двигалось — чему командир подводной лодки, пять лет перед переводом в МЧПВ простоявший в заводе, может научить командира пограничного корабля (сторожевого катера, а то и просто морского буксира), если общее для этих плавсредств оборудование представлено исключительно типовыми пепельницами военно-морского образца? К тому же через посредника — измочаленного и изорванного в клочья бригадного флажка.

И вот прет вперед пограничный корабль, отрабатывая вводные этого долбанного СКШУ, тяжело неся на крохотном ЗКП с десяток капразов и штук тридцать вспомогательного калибра, всех умных, классно и академично образованных.

А два матроса-комендора, матерясь, заводили тем временем боезапас за подающий палец... Я что-то не то сказал? Палец? Нет, нет, они... Ну, скажем, заряжали пушки. Извините. Пушек там две в носу да две в корме, все по тридцать миллиметров. Крайне красиво наблюдать, как разлетаются чайки с бакланами, когда эти пушки трах-тах-тах. Впечатляют там не пушки, а бакланы.

Исключительно грациозная птица, когда перепугана. А пушки — они даже не шестиствольные. Неэффектные, в общем. АК-230.

И вот в разгар борьбы и с огнем, и с водой в результате попадания в кораблик трех «томагавков» и пяти «гарпунов» (шестой и седьмой тоже попали, но не взорвались), трех торпед, тридцати семи пятидюймовых снарядов, подрыва на двух донных и одной якорной мине, и (я сам считал по плану вводных и, уверяю вас, на свой страх и риск исключил воздействие авиации, так как с ним общий вес попавших боеприпасов уже примерно соответствовал массе кораблика) детонации собственных глубинных бомб в корме, и все это в условиях подавленной помехами связи и всякого другого великолепия вследствие прогремевшего только что прямо над ГКП тактического ядерного взрыва, Главный Капраз гордо поворачивается к командиру, по ушам которого стекает зелеными радиоактивными каплями предыдущая вводная.

Поворачивается капраз и командует:

— По пеленгу... в дистанции... обнаружен (ну, кто? что? Правильно-о-о-о!) эскадренный миноносец УРО типа «Льютенс» ВМС ФРГ. Приказываю уничтожить цель артиллерийским огнем!

А еще на борту главный флагманский артиллерист имеется, и он хочет посмотреть, как его опосредованно подчиненный личный состав справляется с тяготами и лишениями. И он громко кричит:

— Командир! Новая вводная! Носовая артустановка выведена из строя ...ударом камикадзе!

И вы знаете, что в тех конкретных текущих условиях сделала чудом уцелевшая кормовая? Ну, конечно! Прямо на рейде! Она открыла огонь на поражение! Эскадренного миноносца УРО! Еще одного! Еще! На всей доступной обзору акватории Мирового океана шли на дно ненавистные гансы, и казалось, что осатаневший помощник, он же командир БЧ-2, замыслил стереть с лица планеты все, что хоть в каком-то приближении могло напомнить его взорванным мозгам эсминец УРО.

Короче, все, кто имел в тот день случай наблюдать сей славный бриг с кормовых курсовых углов, незапланированно облегчились, а два сейнера и один БГК незамедлительно встали на средний ремонт.

А капразы с челядью, как только полетели грациозно в разные стороны бакланы — конечно! — упали все прямо на палубу ЗКП. Большой, сплоченной группой, с невозможным доселе единодушием, и место же нашлось. А когда пошел рикошет от дебаркадера, в котором озверевший пом узрел очередную жертву, на ЗКП настало самое время играть химическую тревогу, с обязательным обеззараживанием. Просто удивительно, как иногда пахнут офицеры руководящего состава.

Механик. Он лез из самой машины по трапам и пробивал заторы из капразов последовательно в двух проходах. Капразы не хотели пробиваться, и механик, каплей, молотил их огнетушителем. Он и оторвал пома от ВК.

В тот же день мичман Санька Барбоскин пробирался прибрежными дебрями в свое неврологическое отделение военно-морского госпиталя, где он неделю уже лечил свою головушку.

Голова, говорят, предмет темный. Санькина же башка была идеально круглой и белобрысой, и всем своим видом внушала умиление. Что очень подходило к статусу, так как в свободное от разгвоздяйства и возлияний время он служил боцманом на ракетном катере, который, говорят, авианосец утопить может, если повезет, конечно.

Вот стоял Санька солнечным утречком неделю назад на баке своего катера и учил молодых бойцов рубить леера. На флоте иногда надо рубить леера. И в то утро Санька ощущал себя надсмотрщиком на плантациях, и был он одет в свободный плащ и мягкие сандалии, а в руке была массивная плеть... Набиравшее силу солнце золотило гладкие воды Нила и согнутые спины рабов...

А народец катерный как раз потихоньку провертывался. Пришел рыжий комбат, сплюнул за борт, дал по уху какому-то матросу и залез в свою трехдюймовку. Пушка за Санькиной спиной была как раз развернута на правый траверз, уставлена в зенит, и совсем ему не мешала. Сашка стоял, широко расставив, ноги, и диаметральная плоскость корабля делила его на две симметричные половинки, а солнце било прямо в него и ничего, как справедливо было замечено ранее, не могло с ним поделать.

А в посту РТС два практикующихся курсанта уныло крутили всякие железки и пластмасски, тщетно пытаясь сопоставить цветастые училищные стенды с суровой флотской реальностью. А помнились в основном научные азы, из которых следовало, что радиолокационная станция MP-123, как, собственно, и все остальные, умеет показывать, чего вокруг, только при наличии высокого напряжения.

Курсанты — народ любопытный и изобретательный. Они подали высокое.

Эти скотские системы так устроены, что при подаче высокого на стрельбовую станцию руководимая ею пушка автоматически приводится в диаметраль...

В общем, тихонько провыли привода, и трехдюймовый ствол с широкого размаха врезал Саньке сзади справа, чуть повыше уха, отправив его в глубокий нокаут на недорубленные карасями леера левого борта.

Обычно это убивает.

Когда Саньку грузили в «скорую», он открыл ясные глаза и пробормотал что-то о новом учителе плавания для дочери фараона, прикованном длинной цепью к бортику дворцового бассейна.

— Ой-ой, — сказал доктор, и стал требовать от командира двух больших матросов для сопровождения...

Так вот и попал мичман Барбоскин в психоневрологическое отделение госпиталя.

Там ему просветили со всех сторон башку, но кроме огромной шишки над правым ухом, не нашли никаких отклонений. И после этого начальник отделения, старый веселый полковник-психиатр, официально вставил эпиграфом к своему докторскому диссеру бессмертную фразу санитарки Фроси: «Совершенно, господа, невозможно в природе сотрясти то, что абсолютно отсутствует».

Но это былое. А сегодня, напомню, Санька перелазил госпиталев забор в состоянии среднего подпития в компании с двумя пузырями настоящего немецкого шнапса, которым его по старой памяти угостили кореша из десантуры, только что пришедшие с очередной «Кильской недели». Причем фанфурики были предусмотрительно завернуты в большой цветной плакат с фотографией какого-то корабля и красивой надписью «Бундесмарине» на обороте.

В палате Саньку ждали отставной каптри, прапорщик-баклан и банка помидоров. Четвертая койка пустовала.

Прошмыгнув на веранду через открытое окно, Санька прокрался мимо ординаторской, из которой доносились громкие крики и стоны явно терзаемого здоровенными санитарами новичка.

— Буйный! — оскаблившись, пробормотал Санька и сиганул в свою палату.

— Еп-тать, — всплеснул руками запасной каптри Трофимыч. — Да ты косой уже! Принес?!!

— Да принес, принес, — пропел Санька, разворачивая плакат, — во, и стол застелим...

— Ну зачем же, такую красоту, — просипел перебинтованный баклан Миша, — это надо на стенку, вот здесь, — и полез в тумбочку за пластырем.

И только сели трое больных на голову военных выпить шнапса под большим цветным плакатом, как в коридоре послышались голоса, шаги и возня. Средоточие жизни отделения выскреблось из ординаторской и покатилось по длинному коридору отделения, гомоня и шевеля конечностями.

Опыт не пропьешь. Палата была приведена в исходное в аккурат к распахиванию двери. Начальник отделения, дюжий санитар, старшая медсестра с ошалевшими глазами... врач пограничной санчасти и еще один санитар, волокущий на себе кого-то завернутого в смирительную рубашку.

— Так-то, милок, — широко улыбаясь, проворковал полковник, — вот тут мы тебя и разместим. Ты кто по должности-то? А, помощник... А здесь мы тебе поможем. Отдохнешь от своих пограничных дел. Народ, смотри, боевой, орлы, чисто, свежо, цветочки... Да, смотри ты, плакатик какой повесили... Кораблик!

Запасной Трофимыч, прогибаясь, прищурился и прочитал подпись под фото на плакате:

— Лью-тенс. Это немецкий эсминец УРО. «Льютенс»

Входивший в этот момент в палату начмед госпиталя на всю жизнь запомнил стремительно вытянувшиеся в грациозном прыжке все восемьдесят пять килограммов капитан-лейтенанта МЧПВ вместе со вставными зубами и смирительной рубашкой, уходящие строго головой в плакат на стене, прямо над столом, и все это резко, на фоне большого окна.

Стены между палатами в психоневрологических отделениях обычно толще остальных. Три матроса из обслуги, которые на следующий день таскали в отделение кирпичи и цемент, очень удивлялись...

Говорят, что немцы вроде выводят из состава флота эсминцы типа «Льютенс». По выслуге лет разрезая их на иголки, мол, старые уже корабли-то.

Но мы-то знаем, почему. Нет ведь никакой возможности защитить от массовой гибели корабли, которые стали так ненавистны простому капитану-погранцу почти сопредельного государства.

Связь и шведы

Служил-был на пограничном корабле командир БЧ-4, связист. Шла его лейтенантская весна, и корабли, встряхнувшись от зимней спячки, опять начинали ходить на службу.

А лейтенант этот считал себя несправедливо обманутым человеком. И вот почему. Флагманский связист бригады прошлым летом, вяло отмахнувшись от бодрого лейтенантского представления, сразу спросил:

- Ты, надеюсь, не отличник?

А лейтенант был как раз отличником, и его отличная сущность этим гордилась, как английский лорд своими лошадками, и поэтому лейтенант тупо молчал. Флагман поднял бровь и сказал:

— Правда? Ой как тебе не повезло... Здесь есть одна КВ-радиосеть. И одна УКВ. Вот из них двоих ты и будешь лепить свою профессиональную состоятельность. Начинай!

И началось. Две несчастные пехотные сети были разделены на дальнюю оперативную и оперативно-тактическую, из них вытащены функциональные каналы и расчет антенн под земную волну, все это было солидно приправлено отработкой взаимодействия с флотом и дикими усилиями по обучению личного состава.

Результат преподнесся флагману.

— Слышь, лейтенант... Тебя узловские еще не посылают? Пошлют... Ты пойми: люди не будут ползать там, где можно ходить. Учти, начальники всех степеней к связи относятся, как к эрекции: как только ее нет, начинается паника. А пока есть — ну и хорошо. Есть хоть какая-то связь с кораблями? Ну и хорошо. А ты — каналы, радиотрассы... остынь. Подумай о себе.

Но лейтенант не хотел остывать и надрывался по-прежнему. Он всех достал настолько, что от него бегали. Бывают такие люди, дурни с инициативой.

И вот однажды его прикомандировали на пароход, который с хозяйственными целями уходил в другую бригаду, повинуясь, видимо, закону сохранения материальных средств, которые изначально неправильно поделили при бегстве из Прибалтики. И пароходик отвозил соседям неправомерно хапнутое...

Флагман сказал:

— Ты, это, слушай... есть там пара частот, на которых и тебя и нас будет отлично слышно... Да нет их в радиоданных, нет. На них ты и работай...проверено, — и чирканул цифирь на сигаретной пачке.

Частоты, само собой, были запрещенные. Для русских водоплавающих частоты обычно разрешают такие, что проще докричаться в голос. Так что лейтенант решил блеснуть эрудицией и использовать на переходе связь через ВМФ, Минрыбхоз и Минморфлот. Рисануться решил. Зашел в секретку и выгреб все, что касалось документов по организации связи министерств и ведомств. Начальник секретки хотел сказать, что там половина давным-давно отменена, а вторая сто лет не корректировалась, но лейтенант не слушал.

Сигаретную пачку со спасительными частотами он выбросил в мусорную корзину в каюте.

И вот далеко за пределами тервод, когда на бригадных частотах уже переливались качественная немецкая дикция и песни Надежды Бабкиной, лейтенант решил, что настал его звездный час.

Поставив матроса рулить передатчиком, он сел за ДКМ.

И полилась песня. Сначала лейтенант звал ближние флотские узлы. Боец на «Окуне» крутил баранки, как дрессированный хомяк. Узлы не отвечали, так как вместо них на этих частотах уже полгода трудились геологи Зимбабве.

Потом лейтенант звал отдаленные узлы. Узлы его слышали, но по позывным лейтенант опознавался как пункт управления какого-то полка химслужбы центрального подчинения в ближнем Подмосковье. В полк позвонили и выдрали какого нашли дежурного, который сказал «есть» и лег спать дальше. Узлы и успокоились.

Затем озадаченный, но по-боевому настроенный лейтенант начал плакаться зональникам. Скучающий командир в это время привлекся отчаянным писком морзянки и забрел в радиорубку:

— Ну что, — спросил командир, которому связь была на хрен не нужна до самого поста рейдовой службы порта назначения, — есть связь-то?

— Устанавливаем! — бодро ответствовал лейтенант. — С Кубой сегодня плохое прохождение.

— С кем - с кем? — слегка опешив, спросил командир

— С Кубой.

— А-а.. — протянул командир, подумав, что это какой-то флотский позывной...

Hо холодной и неприступной осталась гордячка Куба, и потом знойная Ангола, и сидящий на рисовой диете Вьетнам, и даже почти родной Кыргызстан. Тихо паникующий лейтенант перешел на рыбачьи частоты, потом на трансфлот, совался в сети ПВО... И только суровое потрескивание радиопомех и какие-то далекие чужие голоса строго судили профессионализм лейтенанта и сводили его с ума.

В отчаянии лейтенант перешел в телефонию и стал звать на помощь всех, кто его слышит, мешая русские устные слова с английскими, всеми, которые он знал. Потом вернулся к родной бригадной сети. Без толку. Стрелки на морских часах неумолимо двигались, отсчитывая время безвозвратно потерянного управления. И глядя на эти часы, лейтенант подумал о необходимости прослушивать частоты 500 и 2182 кГц, и звать, звать хоть кого-то... И только единожды разогнанная стенаниями завеса мирового радиомолчания приподнялась, и на 2182 лейтенант услышал далекий и родной русский женский голос, который сообщил ему, чтобы он не заходил из Балтики в какой-то район юго-востока Тихого океана, так как там работает китобой. И все.

Прошла ночь, и чистое, умытое весеннее утро увидело сверху ползущий зюйдовым курсом морской буксир Морских Частей Погранвойск, совершенно без какой бы то ни было связи с внешним миром. Как во времена Колумба.

Всклокоченный лейтенант, глотая слезы, рвал на себе все, что отрывалось, и вспоминал сигаретную пачку. Пачку искали всю ночь и не нашли.

А потом позвонил штурман. Штурман позвонил и сказал, что на связь на 16-м канале вышел корабль шведской береговой охраны и предложил всяческую помощь, в том числе и медицинскую для вахтенного радиооператора. Лейтенант поднялся на ГКП.

В ярком блеске штилевого моря справа на траверзе параллельным курсом шел радующий глаз бело-сине-оранжевый кораблик с бородатыми добродушными викингами на борту, которые были готовы на все, лишь бы только упомянутый радиооператор больше не выходил в эфир.

— Ну что, как связь-то, — улыбаясь, спросил подошедший сзади командир

— Не-ту-у связи, товарищ командир, — всхлипнул убиенный горем лейтенант, предчувствую оценку своих знаний и умений.

И тут шведы опять повторили свое предложение. На достаточно понятном русском языке.

— Ну вот, — сказал командир, а ты говоришь, нет связи... — и вытащил из зажимов трубку «Рейда»:

— This is the commanding officer. Can I use your «INMARSAT» with the help of this VHF? (Эта, типа, командир. Дайте звякнуть по космосу, чтоб я с этой трубочки говорил, а? (англ.))

И шведы радостно согласились. Командир позвонил жене, родителям, родственникам и однокашникам, сказал «Ах, да», и попросил шведов в очередной раз набрать городской номер. Оперативного дежурного своей бригады. Которым оказался флагманский связист.

— Я от шведов. Почему связи-то нет? — переспросил командир и покосился на лейтенанта, — так ведь антенны мне все оборвало. Штормом. Это у вас не было, а здесь был. Лейтенант всю ночь временные антенны натягивал... - эта, и штыревые...втыкал!

А радостный лейтенант, благодарно глядя на командира, потом взял трубочку и выклянчил у флагмана те две несчастные частоты. Мол, потерял бумажку, борясь со стихией...

Так что в порт входили с гордо задранными носами. Связь была.

По возвращении лейтенант получил старшего. И засунул свой красный диплом. Ага, туда-туда.

Нет, не зря все-таки Петр так шведов гонял...

Носки

(лирическая версия)

Первым впечатлением от Мурманска был железнодорожный вокзал. М-да... Вторым — кабачок «69 параллель», у входа в который двое местных как-то вяло и без энтузиазма били третьего. И жизнерадостные торговцы сигаретами на Пяти углах.

Первым впечатлением от Гаджиево была дорога на Гаджиево... Сизый шофер сказал (сверясь с состоянием резины), что, может быть, доедем, если заведемся... За два с лишним часа сидения не заднике «ЛАЗа» у меня полностью высохли носки. Белые, естественно.... И я заснул на жестком плече друга. На широком плече курсанта пятого курса, отправленного на стажировку...

Нас было восемь. Все остальные молчали и попали на стратеги, и только я у флагмана флотилии спросил «а в море сходить», — и попал на велосипед. Правда, велосипед был совсем новым. Начинался 199... год...

Первым впечатлением от весьма популярного нынче 971 проекта была труба рубочного люка, в самом конце рубки, там, где она сужалась, и человек заглядывал в эту трубу из положения в три и более погибелей. Над открытым люком плавало неявное таинственное сияние, как у входа в другое измерение. В сущности, там, на другом конце этой трубы, в которую мой чемодан входил только винтом по диагонали, действительно существовала совсем другая реальность... И, хотя подобный путь есть абсолютно на каждой лодке, на стратегах, как я узнал потом, он был не таким удручающим, и даже тайно попахивал паломничеством, так как там тоже перед спуском вниз сначала надо было подняться наверх. Ерунда, конечно, но из-за нее бомбовоз воспринимался изнутри почти как пассажирский самолет. Кто-то говорил, что подводник обязан быть тупым и не понимать, что над ним километры воды. Хотя в реальности, на эсминцах, например, тупых гораздо больше.

И еще была бортовая электросеть. Она в каютах офицеров — 127 вольт. И кофе в моей походной скороварке варился три с половиной часа. И не сварился, зато я поссорился с замом. Его звали ПК РЛС. Пэка эрэлэс. Вслушайтесь — Эр Эл Эс. Локатор, вращается и показывает картинку. Кто понимает...

Мне сказали: «Тебя срочно требует пэка эрэлэс». Я сказал: «Я связист». Мне сказали «А?» Я повторил. Мне снова сказали «Че?» Я поднял палец, условно обозначая антенну. И чтоб понятно было, я еще сказал: «Я — не РТС (эртээс)». И слегка покрутил пальцем. Вопрос, говорю, не по ВУСу.

Пэка эрэлэсу сказали: «Там курсант тебя на х... послал. Знаешь, как в кино, типа «фак ю». Изрек, что в гробу видал всю твою деятельность с потрохами и личным составом. Он, мол, приехал сюда на стажировку по специальности, и не хрен всякому уроду отвлекать будущего офицера от дум о радиосетях. И радионаправлениях».

Все это сказали пэка эрэлэсу. Я так и не узнал, кто. Да, неважно... Зам прилетел ко мне в каюту и сразу заорал про трюма, говно и мое брюхо. И про свое брюхо, так как он будет неотрывно контролировать. И убежал. Прибежал опять и принес бланк «Боевого листка». Пришлось написать ему оду. Ода удалась. Зам липко пожал мою руку и оставил свой домашний адрес. От первого «А?» прошло минут пятнадцать. Хм...

Все мои в экипаже, связисты, то есть, были какими-то никакими. Можно сказать, что их не было. Во всяком случае, в абсолютно необслуживаемом посту приемников-передатчиков мне понравилось больше, чем в тесном КПСе с задумчивыми и неприметными «радистами».

Однако жизнь — это общение. Тенеобразные братья по разуму, липкий зам и больно умный курсант-минер из Ленкома, писавший весь стаж свой диплом... ирония горька, но именно по «толстой» торпеде. Ну, может, еще сотни три тараканов.

Короче, через пару дней мне захотелось на волю и я, пересекшись с корешами на бомбовозах, влился в шумный водопад лейтенантской жизни...

Совершенно незаметно прошуршал месяц. Я зачем-то съездил к тогдашней жене.

А в Гадюкино единственной досадой был визит в комендатуру, оказалось, что и старлеи в патрулях бывают козлами. Меня успокоили, сказав, что этот — козел по жизни...

А потом, в магазине на Вертолетке, я увидел ее.

Супруга ее я знал уже пятый год. Год назад попал он космонавтом на бомбовоз.

Месяц назад бомбовоз вернулся из автономки с пробитым легким корпусом, а Коля — с воспаленными глазами в черных-черных кругах на белом-белом лице. Да... и опять ушуршал в море, прикомандированным. Спокойный и немногословный, каким и был в училище.

А вдвоем мы оказались совершенно неожиданно и как-то непонятно, толпа рассосалась по комнатам, а мы с ней сидели и курили не кухне. Калининградка, неоконченный технологический... довольно высокая шатенка. Серые глаза.

Сколько есть женских историй, в каждой — своя трагедия. Когда скрытая, чаще — на поверхности. По любой можно ставить спектакль. Будет интересно. А здесь...

Место трагедии занимала надежда. Так ее и звали. Надежда.

Она затягивалась как-то ненастояще, то есть Надя отдельно, а все, что курит — отдельно. Какая-то неассимилированная получалась роль. То есть, могла бы, наверно, не курить вообще...

Я-то, конечно, распрягал. Про лодки, море и ни в жисть не приехать сюда служить. И вообще не получать погоны. А сюда приехал посмотреть. Просто посмотреть.

— Ну и как, насмотрелся? — спросила она, взглянув сквозь дым.

— Да нормально, — я слегка сипел из-за постоянных вечерних отдыхновений, — только кореша-то все на бомбовозах, так что день можно из жизни вычеркивать. Остается только вечер... понимаешь, Надь, здесь, по-моему, можно жить только семейному человеку, бобылю рехнуться можно.

— Да... — протянула она, выпустив дым тонкой струйкой под стол, внимательно посмотрела на меня и вдруг, выпалила, вспыхнув глазами:

— А хочешь, я нарисую тебе БДРМ?

И все. Вот, бывает, говоришь чего-то, несешь чушь, видишь, как дама киснет, и хочется совершенно в духе Райнова плюнуть и отмочить что-то вроде, может, хватит играться, зачем тянуть время? Вы привлекательны, я — чертовски... Ну и тому подобное. И сразу, как ляпнешь, становится проще. Или никак. Но все лучше...

А здесь — БДРМ.

— Смотри, вот здесь, на хвосте, трубка — шахта антенны ГАС, «пеламида», по-моему...

— А БДР — точно такой же, только весь дырявый, клинкеты — вот здесь, и ТПЛ другой формы... — и тетрадный листочек быстро покрылся еще одной лодочной тушкой...

— А это — бэдэшка, у нее хвост гладкий, — хрясь, еще листочек, — и морда совсем другая... букаха — вот такая, но они все в Гремихе, ну, азуха совсем простая, смотри, горба почти нет. Любят ее, почему-то, особенно...

Вот скажут — тьфу, бред, а я был очарован. Работал мастер. Профессионал, влюбленный в свое дело. Ткнув окурок в пивную крышку, она закусила губу и задумалась, прищурив глаз. А-я достал еще пива. Что мне оставалось делать?

— На, держи. Будет, что вспомнить о Северах... — она протянула мне листочки и опять закурила.

И улыбнулась, неожиданно абсолютно по-детски. И сразу стало просто, как-то по-другому, но... Через открытую форточку уплывал сигаретный дым, и над нами в воздухе воспарила легкость. Я задрал голову, прислушался, и услышал — легкость. Мы были одни. Мы говорили обо всем. Ржали с бородатых анекдотов и училищно-северных приколов. Пили пиво. Нашли под холодильником банку шпротов.... Не то, чтобы мне не хотелось поближе... Отнюдь. Просто мы остро ощущали, что нам есть что делать друг с другом и до этого. И вместо этого... И было ясное понимание того, что со скрипом пружин этому остальному — кранты. Немедленно. В самом начале процесса... А так — не хотелось.

Я не помню никаких мыслей. Без них было легко и счастливо. И — не было времени. Просто не было.

Мы протрепались всю ночь. Сказка. Ни до, ни после со мной ничего такого не случалось. Сварили кофе. И перед тем, как скорбно потащиться на подъем флага, я просто пожал ей руку. Галантно. Мы снова расхохотались. Она не сразу разжала ладонь.

— Спасибо тебе. Я что-то такого вообще не припомню. Да... знаешь, почему мы не комячили простыни? Носки...

В мою голову стрелами вонзились две звуковых дорожки: песенка «Сектора Газа» и параллельно «Билли Джин» Майкла Джексона. Я аккуратно приподнял штанины и посмотрел на свои носки. Те же самые застиранные и перештопанные белые носки. Но чистые и стильные. Хрен его знает, зачем я их надел.... Видимо, вид у меня был такой глупый, что она опять захохотала до дрожи в комнатных стеклах.

— Да нет, ох, нет, не эти.. — она отдышалась и снова стала серьезной, — Понимаешь, Коля, когда их стукнули америкосы, мне рассказывал, что прибежал в пост как был, в разухе и шлепанцах. И — с носками в руке. Рухнул за «Цунами» и думает — надевать их, или уже не надо, и так опознают... Одел. В мертвой тишине. И тут же начали экстренное. В общем, он после этого очень трепетно к носкам относится. Ну и я, как твои увидела... белые... Да и вообще. Извини, старик, здесь лучше держаться до последнего. За грубые общечеловеческие ценности. А все-таки — весело с тобой. Заходи...

Но уже не получилось. Получилось только попрощаться. Пару, ну, может, пяток минут. Сказал только:

— Когда я найду такую, как ты, обязательно женюсь ...

Она по-своему прищурилась:

— Развод, дружок, штука длинная и неприятная... Дети, опять-таки...

— Да, — туповато пробормотал я, — значит, просто помечтаю....

И пошел. А потом и поехал, в обратном порядке — автобус, поезд... Тундра.

Больше мы не встречались.

Дальше — смешно. Я действительно поменял подход к женщинам. Потом была служба, дембель, ой-ой, развод и всякое такое. Жизнь, видимо, решила показать мне все свои грани, и неудобно ворочалась во времени и пространстве.

А потом одна юная леди научила меня танцевать быстрый фокстрот. Сейчас вот я стучу по клавишам, а она укладывает дочку. Мужской шовинизм налицо... Как-то мы гуляли с ней по красивому большому городу в центре континента. Кончалось лето, и вечера охватывали людей какой-то необъяснимой первобытной ностальгией по всему на свете.

Возвышенной, так сказать, грустью...

В гранитную набережную несильно, с ленцой, стучались темные речные волны. Женщины — люди практичные. Глядя на эти волны, моя спутница сказала мне:

— Слушай, я никогда не понимала, как люди могут жить на воде. А тем более, под водой. Это же масло кругом, соляра, перепачканные морды, а еще и света белого не видно. И потом — одни мужики... В том смысле, что я представляю себе, какие там у них, например, ну, носки... Возможно, я пойму кайф погружений и всплытий, это похоже на взлет и посадку, но вот носки?

Я смотрел на едва различимый в сумерках купол церкви. Долго смотрел. Под нами великая река, родившаяся из крохотных, трудолюбивых и неунывающих ручейков, тащила послания их первозданных душ к большому морю. Как минимум, несколько тысяч лет. С одинаковым отношением к снулым толстолобикам и человеческим инженерным сооружениям, таскающимся в толще вод над величественными безднами и потухшими вулканами. И была в этом отношении своя правда...

— Дурочка ты моя, — произнес я, повернувшись, — хочешь, я нарисую тебе БДРМ?

Инстинкт и навык

Один милиционер не верил в инстинкты. Милиционер — он ведь что? Он с людьмями работает. Наш-то по службе вообще ни за что конкретно не отвечал. Он в ОВИРе сидел, бумаги перекладывал, иногда подписывал что-то, обедать ходил строго по часам, и домой — строго. В 17.30 встал, оделся и пошел. Не волновали его многодетные переселенцы и цыганские лица без гражданства. И миграция. И безработица. А если возникал какой-то спорный вопрос, наш милиционер, вздохнув, доставал из сейфа толстенную папку, профессионально находил необходимую бумагу и тыкал больно любопытного носом непосредственно в параграф. Брал при этом нежно за затылочек и слегка придавливая, водил несчастного носиком по сухим государственным строчкам. А что? Зато запоминалось. Это он не сам придумал. Это ему когда-то давно в его ментовской школе показали. Ученик он был прилежный. Главное, чтоб наглядно было.

Дома у милиционера была жена и дети. Жена была обязана ежедневно записывать доходы и расходы в толстенный гроссбух, а дети каждый вечер предъявляли дневники на проверку. При этом суммы расходов и оценки милиционера совершенно не волновали. Говорю вам, не было у человека эмоций. Главное — установленный порядок. Вот учительница, ставя сыну два шара по математике, не расписалась непосредственно за оценкой. А ведь там графа специальная есть. И написала снизу, что хочет, мол, видеть родителей. Ну, милиционер и пошел. С дневником.

Зашел в учительскую, поздоровался, открыл дневник и вежливо поинтересовался, что это за недобросовестность? Училка, не просекая ситуацию, сунулась в дневник и сказала, что это действительно недобросовестность — не учить уроки всю четверть. Милиционер терпеливо повторил вопрос. Училка спустилась на уровень ниже и объяснила, что данная конкретная оценка получена за действия с десятичными дробями, которых его сын абсолютно избегает. Милиционер смущенным голосом повторил вопрос еще раз. Несколько опешившая преподавательница, внимательно оглядев на собеседника и обнаружив наконец форменные серые брюки и ботинки, сообразительно сбросила еще года три среднего образования и сказала, что дети в школу ходят учиться разным полезным в жизни вещам. При этом днем они должны внимательно слушать учителей, а на вечер им задают домашние задания по пройденным днем темам, и выполнение этих заданий проверяется на следующий день. Так что, если родители хотят, чтобы их дети далеко пошли, они должны проверять выполнение домашних заданий, хотя бы чтоб знать, что отпрыски сейчас изучают.

Милиционер все терпеливо выслушал, приложил указательный палец к каллиграфически выписанной двойке в дневнике и вежливо попросив учительницу «сатреть суда», повторил свой вопрос в четвертый раз. Мадам близоруко уткнулась в дневник, окончательно замешалась и замолчала. Милиционер, порывшись в обширном, но весьма однообразном жизненном опыте, решил, что, пожалуй, самое время. Он осторожненько взял училку за затылок и, несильно прижав ее носом к бумаге чуть правее пальца, проникновенно сообщил, что в графе «роспись», которая находится у нее перед глазами черным по синему и расположена непосредственно за графой «оценка», отсутствует роспись как таковая. Вот в соседней строке, сказал он, нет оценки, поэтому и нет никакой необходимости в росписи.

А раз есть оценка, извольте, пожалуйста, учинить и роспись, чтобы не нарушались вопиющим образом правила делопроизводства. И слегка повозил носом.

Как вы думаете, что было потом? Оскорбленная таким наглым действием мадам открыла рот, чтобы громко позвать на помощь от хулиганских посягательств. А кого у нас обычно зовут на помощь? Конечно же. Вот поэтому, учитывая реалии происходящего, так и осталась она с открытым ртом.

На счастье, в учительскую засунул нос завуч, плюгавенький ботаник без возраста, подленький и мстительный, и посему весьма нелюбимый и школьниками, и учителями. Поэтому единственным утешением несчастной математички в тот вечер стало наблюдение за полным (до мелочей) повторением носовозящего действа над непосредственным начальником. И так далее... Словом, милиционер не ушел из школы, пока ему не поставили злосчастную подпись. Сделала это уборщица из гардероба, которая сразу поняла, что к чему. И довольный страж государственных интересов, скромно извинившись за беспокойство, пошел домой. Все?

Ну, нет. Самое интересное только начинается...

Дома милиционер остался в рваной под мышками майке и спортивных штанах, которые зимой снимал только в туалете. Сгреб с плиты сковороду с заботливо пожаренной картошкой и уселся, чавкая, смотреть телевизор. Жена уложила детей, постирала, прибралась и затихла в спальне. Досмотрев хоккей, милиционер икнул, уронив сковороду на пол, щелкнул резинкой трико и пошел спать.

И приснился ему сон.

В страшной пляске огненного вихря спустилась с небес рыжеволосая (простите, Михаил Афанасьевич, но это — архетип) дева в коротеньком белом халатике верхом на огромном и злом драконе. Непосредственно в спальню. Как всегда, в критический момент, жены под рукой не оказалось. Дракон облизнулся и немедленно наступил тяжеленной лапой на милиционерову грудь, а дева, эротично перебросив ножку через драконьи рога, выхватила из ниоткуда огромный том «Жизни животных» господина Брэма.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — бойко затараторила дива, — сегодня назначена арттерапия. А именно — литературные чтения. Она наугад развернула том посередине:

— А-га, свиньи... Южная Америка.... О-о! Бабирусса!

— Статус совпадает, — повествовательно произнес дракон.

— Ну, тьфу-тьфу... Разряд! — скомандовала дева сама себе и с широкого размаху, развернув томину в воздухе текстом вниз, грохнула ее на милиционерово рыло.

Он, бедный, чувствуя, как холодеют конечности, успел увидеть реактивно увеличивающуюся в размерах цветную иллюстрацию южноамериканской болотной хавроньи. В маленьких глазках у нее был ужас. И когда сельва поглотила его, милиционер издал один-единственный всхлип, который не получился, а получилось громкое «хрюк!», что и разбудило супругу. Милиционер, хрюкая и мотая головой, метался по кровати, с каждым движением последовательно приближаясь головой к массивному деревянному подлокотнику стоящего рядом кресла. «Бум» — сказало, наконец, кресло — и милиционер со словами: «Ой, тля!!!», вскочил с кровати. Проснулся. И тут же рухнул без чувств.

Пока жена будила соседей, пока те измеряли давление, пока заливали нашатырь, пока звонили в «Скорую», пока то да се, милиционер лежал, вытянувшись, на диване, стонал, и не хотел умирать. Чтоб снизить давление, ему дали соседского кота, так как кто-то слышал, что коты снижают давление, и милиционер сразу же потащил бешено упирающееся животное ко рту, но тут ему сказали, что кота надо просто гладить, и вот он лежал, вцепившись в ополоумевшего зверя, и ждал Судьбу.

И что вы думаете? Она пришла. В такие моменты эта дама всегда появляется эффектно. С треском распахнулась дверь, и вслед за цоканьем каблучков собравшиеся услышали экспрессивное и виртуозное исполнение лаконичной матерной партии красивым контральто. Ветер-предвестник ворвался в спальню, принося с собой запах незакушенно чистого медицинского спирта, и появилась Медсестра.

Она была очень похожа на наездницу дракона, только шатенка. И выпимши была. Сильно. Она вошла и, тщательно сохраняя равновесие, остановилась над больным, одновременно мрачно и деятельно глядя на страдающего и сбившихся в кучку домашних.

Милиционер приоткрыл глаза и увидел, что тонкие черные резиночки чулок на стройных медицинских ножках начинаются там, где кончается халатик, увидел это так близко от себя, что жить захотелось совсем нестерпимо.

— Живой еще? — произнесла медсестра, покачнувшись, — ты, голубь, наверное, военный?

— Да мент он, мент! — возбужденно заголосила соседка, — милиционер, то есть...

— А-ах, ми-ли-ци-о-нер... Помирать собрался! Ик! Ну, п-приступим, — и котяра полетел в угол, смачно шмякнувшись там о батарею.

— Давление у него, — наглым голосом опытной стервозы вещала пьяная спасительница, сидя над мучеником и жмякая резиновую грушу, — ментяра! Сколько безвинных пострадали сегодня от деяний твоих, сволочь? Отвечай, гад!

— Т-трое... — пролепетало что-то внутри милиционера, и ему вдруг стало чуть легче.

— Жопу подставляй! Жопу! Тройную дозу! Это тебе за всех. Жаль, скипидара нету! — посетовала спасительница и всадила иглу в толстую милиционерову задницу.

— Помирать! Ты еще здесь за все ответишь! Голову лечи! — она распрямилась, поймав при этом для устойчивости кого-то за воротник, что-то чирканула в карточке и вдруг, на инерции обратного движения сильно размахнувшись, звонко припечатала бумагу к медленно розовеющему милицейскому фейсу.

— Читай! По-бук-вам! Нев-рал-ги-я! Понял?! Не хрен людей по ночам дергать! — закрыла свой саквояжик и держась за косяк, шатаясь, поднялась.

— Ну пока, лютик. Еще раз вызовешь, я таки найду скипидар. И аминазин! — и исчезла, цокая высокими шпильками по темной лестнице.

Через минуту с уровня второго этажа раздался грохот катящегося по крутым ступенькам тела с последующей по-подъездному гулкой серенадой с многократным упоминанием Министерства Внутренних дел, больного и его родственников, уродского текущего дежурства и вообще ублюдочной этой работы, скотского освещения и много чего неразборчиво.

А не службе его потом не узнали. То есть он по-прежнему любил документы, но к затылкам больше не прикасался. Проняло. Вы спросите, при чем здесь морские погранцы? Да ни при чем. Бардак весь этот охраняли в ту ночь, как всегда. Что им сделается?

Мадьяро-японский десант

Реликтовый уоррент-афисэр последнего класса Виктуар, который еще молоденьким матросиком морпогранохраны стоял в почетном карауле на похоронах Рамзеса Второго (помню, говорит, жарко было, пирамиды тень-то не отбрасывают, зато я, говорит, чуть лапти не отбросил...), так вот, фейсом своим крайне похож на Главного Российско-белорусского Пассажира кампании «Swiss Air» Петр-Петровича.

И я вот часто думаю, что, если бы по взаимной договоренности Витюша слетал бы в Женевку вместо него на уик-энд и рассказал бы там господину Д. Дефо, Робинзону и Пятнице сказку, например, про десант, данные господа меж нечетким выговариванием франкоязычных идиом «На-ha-ha» («Ха-ха-ха») и «Yo-ho-ho» («Йо-хо-хо»), подписали бы Петровичу вольную на всю жизнь от всякой ответственности, в том числе и за базар, так как описываемые в сказке события не могли происходить нигде и никогда.

Кроме, конечно, заброшенных в настоящее время островов в океане, которые хочет не скажу какая нация (так и говорят: «Хасю асрава»). Во времена тех сказочных событий на этих стремных земельках стойкие (оловянные) советские человеки пытались наладить быт и от нечего делать производили консервы для крестьян Нечерноземья, а чтобы начинку для этих консервов, которая в изобилии плавала вокруг, не тырили близко живущие люди не скажу какой национальности, советские человеки держали на одном из островов что?

Верно. Кучку вечно настороженных корабликов из состава мучимого частыми пьянками войска, МЧПВ.

Собственно, сие славное (кроме шуток) соединение проживает там и по сей день. Вот только резко поумневшие рыбари-консерваторы, кто остался, уже совсем перестали быть советскими, а половина из них заодно и человеками, поэтому служить там сейчас тяжело и не до смеха.

А вот раньше...

— Короче, — изрек Витька, эффектно затянувшись, — знаете старую байку про мадьяро-японский десант?

— Чей-японский?

— Понятно. Тогда поехали. В общем, дело было так:

Мадьяры — это венгры. Венгрия. Горошек там зеленый, помидоры... Восточная Европа. Так что если хоть один мадьяр когда-либо и бывал на тех островах, то это был либо больной на голову, либо беглый каторжник, который сдуру поучаствовал в русской жизни. То есть даже в глубоком коллективном бреду руководство страны Венгрии, вне зависимости от политического строя, не могли счесть те острова зоной своих интересов. Ха-ха.

А вот, например, строгое выполнение требований руководящих документов по базированию кораблей МЧПВ при обычной боевой готовности в любом уголке Вселенной призваны обеспечить два несчастных лица дежурно-вахтенной службы — дежурный по соединению и его помощник по живучести. Известно, что в тот зимний день и в той бригаде эти несчастные заступили на службу установленным порядком и без энтузиазма, так как большая часть службы должна была пройти в воскресенье. Причем сам дежурный заметной роли в истории не сыграл, а вот помощник...

Помощник по живучести — это обычно корабельный механик, командир БЧ-5. В Потертых Войсках корабли маленькие (их прямо распирает от гордости за свое название, на флоте ведь точно такие же лайбы называются катерами, чем в сущности и являются), механики на них — капитан-лейтенанты без серьезных перспектив роста.

О механиках известно, что их ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра, так как попавший на свободу механик сразу теряет все житейские навыки на фоне резкого усиления спонтанного глотательного рефлекса. В отношении всех без исключения спиртосодержащих жидкостей.

О капитан-лейтенантах же известно, что это единственная категория морских военных (в пехоте так же повезло некоторым высшим офицерам), не нарушающая моральных заповедей в отношении одиночного распития, так как капитан в любом случае пьет с лейтенантом.

Наш помощник по живучести был механиком. И капитан-лейтенантом. Без перспектив. Готовы? Понеслась.

Дежурили молча. Скучно. Дежурный к обеду свалил по своим командирским делам, сказав на прощание: «Я щас». И исчез. Стало совсем скучно. Механик ОСТАЛСЯ ОДИН... Ну, конечно! Начал работать рефлекс. «Да ну его... — сказал он сам себе, — может, не так муторно будет.» Взял-то с вечера. Плеснул, подождал немного... и повторил... Короче, получалось где-то раз в полчаса. В общем, когда стало смеркаться, стало уже совсем хорошо! Но скучно, Боже мой, как скучно...

— Даа-ста-ли фсе-е! — заорал механик на весь пирс, выйдя из рубки и сняв шапку, — и ка-раб-ли эти скот-ски-е-е, и сл-у-жба, и а-а-стра-ва-а!!!

Летаргические вахтенные у трапов снулых корабликов встрепенулись, переглянулись, пожали плечами, и снова захрюкали. Воскресенье... Мало ли что человеку приснилось. Там, в рубке дежурного, тепло...

Видя такое явное отсутствие интереса к своим эмоциям, механик немедленно усугубился еще глубже. До дна (там оставалось грамм триста). И сразу получился совсем другой человек, потому что оборвалось все. Моментально.

— Ну-у, — бормотал он, скатываясь по трапику на бетон пирса, — я щас ат-дах-ну-у!!! Мы дуреем на этой войне, Д'ар-тань-ян-н-н! — пропел он с интонацией Владимира Семеновича, совмещая несовместимых классиков — Мы ус-с-с-пеем доесть этих кур-р-р!

И, как был, без шапки и в снаряжении, с оружием, рванул из части через забор. На волю!

Созвучный этому выражению глагол как-то сразу приходит на ум — гулять! Естественно. В кабак! И неважно, что скрывается за этим словом, неважно, кто и как на тебя смотрит, ведь идет, летит, несется! Свободное самовыражение! Ду-ша! На-рас-паш-ку! Кстати, говорят, потом он не мог ничего вспомнить. Ну, неудивительно...

Танцы на столе... Звон стекла... Ветер в лицо...Неважно, куда, главное — через зиму и снег, ветер и метель, холмы и кусты! Кусты!!! Кусты... Кусты? Сбился с курса... Забл... Ага.. ну, щас...Тяжело дыша, безумный взгляд по сторонам... И вдруг, где-то там, в темноте, мелькнул огонек! Из глубин потопленного разума продувала балласт опасная ассоциация с Прометеем...

«И-й-а! Дам! О-гонь! Лю-дям!», — и, указав себе направление рукой, греческий герой рванул вперед. Через тернии!

В единственной в здешних краях гражданской медсанчасти со стационаром на двадцать койко-мест все спали. Все шестеро обожравшихся тухлой икрой докеров и одна пожилая уже медсестра. В комнатке приемного покоя традиционно горел свет.

Далее в хронологическом порядке:

1. Проснувшаяся от резкого удара в дверь медсестра обнаружила сползающего по косяку капитан-лейтенанта морских частей Пограничных Войск, в шинели, без головного убора, с окровавленным лицом и ладонями (кусты) и при оружии;

2. На вопрос медсестры «Что с тобой, милок?» растекшийся по порогу офицер неожиданно резко и громко заявил, что пока они здесь спят, пограничники доблестно отражают удар третьей уже волны воздушно-кавалерийско-морского десанта. Причем из соображений скрытности враг использует исключительно луки, стрелы, копья и деревянные тараны. Офицер очень хотел сказать, что десант — манчжуро-японский, так как слышал где-то, что Манчжурия и Япония как-то связаны, что-то было у них в истории общего, и потому еще, что не могли они так охаметь по-отдельности во время его дежурства. Только попробуйте выговорить слово «Манчжурия» после хотя бы полпузыря. А механик-то в это воскресенье оставил такую дозу настолько позади, что даже смешно. Ха-ха. Так что медсестра поняла, что десант — м-ма-дьяро-японский. Что тут такого? Офицер-то весь в крови...Ранен, значит, в бою. Врагов, по традиции, не считают, где уж там выяснять национальность. Тем более, медсестре;

3. В санчасти упомянутым офицером был произведен экстренный подъем больных, одевание, построение, проверка формы одежды, после чего состоялось доведение обстановки и постановка задач, а именно: рытье окопов по периметру санчасти с оборудованием огневых позиций на танкоопасных направлениях. Рытье осуществлялось лопатой, ломом, багром, ведром и топором с пожарного щита. При этом один больной, по фамилии Полумедведев, которому было предложено, на выбор, рыть окопы огнетушителем или ящиком с песком, учинил попытку позорно дезертировать вглубь острова, но был отловлен остальными трудящимися больными и после восстановления патриотических чувств стал рыть окопы самим пожарным щитом;

4. Офицер же некоторое время управлял работой личного состава непосредственно из ординаторской, получив предварительно от медсестры, оказавшей ему первую помощь, трехлитровую бутыль спирта «для сопутствующих нужд»;

5. И только убедившись в наличии трудового энтузиазма и понимании поставленных задач среди работающих докеров, офицер оставил расположение санчасти, пообещав проверить ход работ к утру, при этом отсутствовавший форменный головной убор на нем был заменен белым докторским колпаком. Остатки сопутствующего спирта убыли вместе с офицером.

Сквозь ночную тьму шел снег и... Во дворе санчасти, подбадривая друг друга гулкими криками, рыли окопы больные докеры. Медсестра позвонила в охрану порта — как там десант?

— Какой десант, дура? — сказали ей, — Четыре часа утра!!!

— Э-э.. мадьяро-японский!

— Че-го?!

— Мадь-я-ро-я-пон-ский! Погранцы давно в одиночку воюют!

— Ни хрена себе! — сказали ей и на всякий случай объявили пожарную тревогу. Мало ли.

И еще позвонили на самую верхушку острова — точку ПВО — не видно ли, как там десант?

Граждане! Ну сколько можно повторять! Никогда не шутите с ПВО! Они же при заступлении сдают чувства юмора на ответственное хранение. В специальные сейфы. Не знали? То-то! Работа такая.

Короче, не прошло и пяти минут, как бодренький дежурный генерал в ГШ ПВО воткнул узловатый палец в текст шифровки и схватил телефонную трубку:

— Какой десант?! Какой, мать-мать-мать, десант?!! По буквам давай!!! Марфа! Анфиса! Двора! Знак?! Какой знак??!Я те щас такой знак на жопе нарисую!!! По новой давай!!! Быстра-а-а!!!(На том конце сообразили) Варфоломей! Еремей! Никодим! Гарик! Ефстафий! Ромуальд, е.. Что?! Венгерский?! Ты дурак, да?!! Венгры?!! В океане?! И еще японцы?!! Быть на связи!

Хвать другую трубку:

— ОД Главного штаба погранвойск! («Это ж комитет, — ныло в голове. — Ну почему, почему на моем дежурстве!!!») Алло! Что у вас происходит на Среднем Крокодильском? Ничего?! Постоянная готовность?! А мне доложили — бригада пограничных кораблей отражает высадку морского десанта! Чей десант? Хм... не имею четкой информации! Моим очень плохо видно. Но воздушной поддержки десант не имеет! Докладываю на «Бриллиант»!

В первую трубку:

— Усилить наблюдение! Оставаться на связи! Об изменениях в обстановке докладывать немедленно!

И глубоко вдохнув, зенитный генерал трепетно взялся за трубку прямой связи с Генштабом...

Спасла ситуацию, как частенько бывает, сама природа. На многострадальный островок, который во все глаза разглядывали сотни своих, а вследствие хорошего качества радиоперехвата, и противных глаз, величественно накатил рассвет. Смотрят вояки всея земли — а береговая линия чистая... Пялятся во все глазки на бригаду — огоньки зажглись, бойцы с кораблей на зарядку потянулись... Спокойненько так. С ленцой.

Ну, а вернув боеголовки в исходное и выдрав подчиненных, стали генералы истерично хихикать, затем смеяться, а потом и заржали в голос.

Точка ПВО сходила в гости к диспетчерам порта — в санчасти прибавилось постояльцев.

А медсестра — что с нее взять?

Окопы? Вырыли. Аккурат к утру. В полный профиль. Потом прямо в них и бухнули теплотрассу.

А каплей-то... что каплей? Утром нашли спящим на штатном месте — в рубке дежурного. Спиртом пах сильно, но ведь механик... кто на такие мелочи внимание обращает? Говорю, не помнит ничего. Хотя больничные его опознали. Хотели судить — да не за что. Пистолет в сохранности, на соединении все в порядке, даже удивительно. Уволили орла. Комиссовали. Как прямую угрозу миру. Что и говорить, не место красит человека...

АЛЕКСЕЙ МЯГКОВ

Мягков Алексей Николаевич. Родился в 1952г. в г. Ленинграде в семье офицера флота, которого вскоре перевели в Порккалла-Удд (советская военно-морская база на территории Финляндии). Детского сада там не было и командир базы, чтобы облегчить жизнь офицерских жен, приказал выделить для пригляда за малышами какого-нибудь матроса-сверхсрочника трезвого поведения и доброго нрава. И вот каждое утро пожилой старшина 2-й статьи Сенько обходил наши домики, собирал детей и целый день с ними возился.

В детстве для меня все люди делились на моряков (офицеров, старшин, матросов) и женщин. Первое, что поразило, когда мы вернулись в Ленинград — мужчины не носят формы!

В 1969г. окончил среднюю школу и собрался поступать в Гидрометеорологический институт, океанология тогда была в большой моде. Однако, муж моей учительницы, кап. 1 ранга С.Я.Генералов — выпускник ВАМУ выразился категорично: «Не валяй дурака! Ступай в "Макаровку", станешь гидрографом и человеком!» Я послушался и гидрографом стал, а по второму пункту высказываться на стану. ЛВИМУ им. адм. С.О.Макарова было гражданским заведением, однако его строгостям могли позавидовать и военные поселения. Распределили меня в Гидрографическую службу ВМФ, и начались дальние походы по всем океанам и морям. Продолжительность от 3 до 9 месяцев. Сначала я эти походы считал, а потом сбился, но полагаю, их было примерно 25. Позже я понял, что при всех глупостях и трудностях плавали, мы по сравнению с моряками боевого флота в условиях курортных.

Писать начал сравнительно поздно и первые рассказы прочитал В. В. Конецкому. Викторыч был человеком резким, но доброжелательным. Он сказал так: «Все, что я услышал — полная чушь! Но писать вы можете и будете, если поймете, о чем нужно писать.» Каюсь, так и не понял, но писать продолжаю. Вот уже много лет участвую в работе Литературного объединения при Доме ученых, печатался в периодических изданиях, альманахах, выпустил книгу «7 футов над килем», принят в Клуб русских писателей Нью-Йорка. Живу в С-Петербурге.

Неофициальный визит

Русским боевым кораблям иногда давались имена мифологические — «Аврора», «Диана», «Венус», иногда богоугодные — «Двенадцать апостолов», «Богоявление», иногда исторические — «Александр Невский», «Князь Потемкин-Таврический». Очень мне нравится название плавучей батареи — «Не тронь меня». Отсюда один шаг до еще более решительного «А пошел ты на...» После революции корабли стали переименовывать по моде того беспокойного времени, и появились «Карл Маркс», «Ленин» и «Сталин». С развитием класса эскадренных миноносцев стали называть именами прилагательными — «Дерзкий», «Гневный», «Пылкий» — подчеркивались решимость, мощь, страсть. Это я к тому, что название корабля зачастую отражает его характер. С людьми сложнее. Если твой прапрадед назывался Трусов (может, и не без оснований), так и ты, сколько не геройствуй, будешь Трусовым, если, конечно, не сменишь фамилию на Смелов, что будет отдавать неуважением к памяти предков. Но случаются и счастливые совпадения...

Капитан 3-го ранга Безмятежный служил в должности командира дизельной подводной лодки и в чинах продвигался медленно, однако, никто не помнил, чтобы его, как других за что-нибудь наказывали. Весь его облик являл невозмутимую уверенность, и это спокойствие невольно передавалось строгим начальникам... Конечно, и на лодке Безмятежного случались нарушения и даже происшествия, но в обстоятельных докладах командира оказывались уже не безобразными отступлениями от Устава, а обычными проявлениями жизненного разнообразия, преследовать за которые глупо и неловко.

К Безмятежному на зависть другим командирам просились и офицеры, и мичмана, и матросы. В его экипаже никогда не бывало склок, интриг, а шла нормальная, по возможности, жизнь и нормальная же, по возможности, служба. Не было «годковщины», то есть жесткого угнетения новичков старослужащими. Причем сам Безмятежный не только ничего не предпринимал для создания столь благоприятной обстановки, но, вроде, вовсе и не замечал ее. Невообразимая идиллия дополнялась тем, что командир не любил командных слов и употреблял их лишь по необходимости, в присутствии проверяющих, а в остальных случаях обходился выражениями нормальными, человечьими. Например, вместо того, чтобы проорать: «По местам стоять, со швартовов сниматься!», он спокойно объявлял: «Отвязываемся!», и все понимали, что именно следует делать.

Некоторые высказывания Безмятежного давно уже стали на флоте поговорками — «Пребывание на берегу — уже служба», «Ездить по морю нужно спокойно и обстоятельно, а под — тем более!», «Сколько не кричи на дурного матроса, он от этого не поумнеет!» — и прочие. Прозвища Безмятежный не имел, да оно при его фамилии и не требовалось. Сам же клички давать любил. Штурмана он окрестил Буратино — и действительно, молодой офицер обладал острым, длинным носом, ртом до ушей, а физиономия его всегда светилась лукавством. Старпома он поименовал Плюшкиным за привычку тащить на борт все, что попадалось на глаза.

— Во, боцман, — говорил старпом, протягивая какую-нибудь ржавую железяку, — это я по дороге нашел. Может, сгодится в нашем хозяйстве?

— О! Это очень полезная вещь! — радовался боцман и, когда старпом уходил, тут же выбрасывал полезную вещь за борт.

Форму одежды Безмятежный в разумных пределах соблюдал и просил остальных поступать так же. Для себя же сделал одно исключение — завел фуражку с таким огромным козырьком, что позолоченные дубовые листья пришлось заказывать специально. Некоторые недоброжелатели утверждали, что неимоверный козырек нужен командиру, чтобы прятать под ним маленькие, близко посаженные глаза, но это, конечно, глупости. Глазенки Безмятежного, удивительно идущие к простодушному картофельному носу, лучились таким собачьим добродушием, что прятать их не было никакой нужды. Тело Безмятежный имел плотное и широкое, хоть и не толстое, передвигался медленно, без суеты, руками в разговоре не размахивал и любил вздремнуть после обеда.

— Всякое тело в природе стремится занять положение с наименьшей потенциальной энергией, — объяснял он и добавлял: — Для человека это — горизонтальное положение.

Невозможно поверить, но крысы на лодке Безмятежного не кусались и не носились как ошпаренные по отсекам, а деликатно уступали дорогу. Если на хвост корабельному животному наступал какой-нибудь задумчивый матрос, то на лице его изображалось глубокое, искреннее раскаяние.

По флотским понятиям Безмятежный был малопьющим, то есть следовал мудрому правилу — «Выпил 500 граммов — оглядись! Потом еще 300 — и хватит!» В маленькой его каютке на переборке была укреплена емкость с краником и мерной трубкой. В емкости хранился спирт, и Безмятежный порою подносил стаканчик, другой, своим офицерам, не забывая сопроводить подношение каким-нибудь полезным для службы напутствием. Однажды он заметил, что расход спирта превышает количество поучений. Безмятежный обследовал емкость и обнаружил, что в задней ее стенке просверлено отверстие, вставлена резиновая трубочка и выведена через переборку в соседнюю каюту. Сначала он, было, рассердился, но потом вспомнил, что сам же и рассказывал о подобном фокусе, который проделал еще в лейтенантстве. Он приказал заварить отверстие и перевесить емкость на другую переборку. Однако, после этого спирт стал убывать еще быстрее, ибо и за этой переборкой жили нормальные офицеры. И пришлось спрятать емкость в кладовую, а дверь опечатать.

— Олухи вы! — сказал Безмятежный в кают-компании. — Я, когда этим делом занимался, так не нагличал и спирт замещал водичкой.

Несообразительные офицеры пристыжено промолчали.

При своем благодушном нраве Безмятежный вовсе не отличался робостью, бывал упорным до занудства и умел настоять на своем.

В Средиземном море, где лодка периодически несла боевую службу, особенности характера командира проявились в полной мере. Однажды он умудрился заправиться топливом с американского военного танкера. Поступил он так не из хамства и не по лихости, а просто у него кончилась солярка, наше судно запаздывало, американец же торчал неподалеку на якоре. Безмятежный подошел к борту, подал швартовы, а затем и топливные шланги. Объяснялся он жестами и улыбками. Так и не ясно, то ли американцы приняли лодку за свою, то ли решили, что если русские действуют столь уверенно, значит, есть распоряжение. Кто знает, может эта ржавая посудина участвует в какой-нибудь совместной акции?

Безмятежный заполнил половину топливных цистерн, пока американцы не пришли в себя и не прогнали его. Вообще, он доставлял массу хлопот Шестому флоту США. Что делают боевые корабли в мирное время? Правильно, производят покраску. Но кроме того они еще отрабатывают всяческие боевые задачи. Это значит, подлодки выслеживают надводные корабли, а те, в свою очередь, гоняются за подлодками. Так вот, Безмятежный вносил в эту боевую жизнь затейливый артистизм. Получив приказ наблюдать за чужим транспортом, находчивый подводник обнаружил его и спрятался под корпусом. Правда, американцы быстро догадались, что под ними, как рыба-прилипала, болтается лодка. Будь это на войне, Безмятежного утопили бы в пять минут. А в мирное время что с таким гадом поделаешь? Не бросать же в него кирпичами! Да и кирпичей на кораблях нет. Однако, судно, под которым Безмятежный ходил, как на привязи, пыталось из самолюбия оторваться и тут командир показал свое искусство, повторяя все маневры противника. Неизвестно, сколь долго продолжалось бы это единоборство, но тут доложили, что обнаружилась некая досадная неисправность, и ход придется уменьшить.

— Нехорошие вы люди! — упрекнул Безмятежный электромехаников. — А если бы мы на войне были?

— Тогда бы давно рыб кормили! — резонно ответили ему.

— Может, и так! — честно подумал Безмятежный и скомандовал: «Тормози!».

Лодка уменьшила ход и американцы, вздохнув с облегчением, умотали по своим делам.

— Штурман! — запросил Безмятежный. — А вот интересно знать, где мы сейчас находимся?

Вопрос был не праздным и своевременным, пока лодка шарахалась вместе с транспортом, меняя курсы и хода, точное место, естественно, было потеряно. Впрочем, Безмятежного это не слишком волновало, он был уверен, что его подводный корабль за это время не проскочил через Дарданеллы и Босфор в Черное море и не вылез через Гибралтарский пролив в Атлантику. А большего ему на первое время и не требовалось. Штурман довольно долго пыхтел над картой, сверяясь с черновыми записями, при этом энергично работая резинкой. Наконец он разогнулся и, ткнув карандашом, объявил: «Вот наше место!» и добавил: «Счислимое». Безмятежный приблизился к столу, полюбовался на прокладку и, ничего не сказав, отошел.

— Надо бы подвсплыть под перископ, — извиняющимся тоном посоветовал штурман, — я бы хоть по солнышку определился.

— Нельзя, Буратино! — напомнил командир. — Сам знаешь, до темноты нельзя. Приказ! Кстати! — обернулся он к вахтенному офицеру. — Пусть ушастые доложат, как и что!

— Акустики! — скомандовал вахтенный. — Послушать горизонт!

Поступил доклад о нескольких надводных целях.

— Вот видишь, деревянный человечек! — Безмятежный укоризненно поглядел на штурмана. — А ты — «всплывать, всплывать!»

— То-то они нас не видели, не слышали и знать не знают, где мы есть! — проворчал Буратино, избалованный простотой обращения.

Старпом покосился на Безмятежного, даст он взбучку вконец обнаглевшему кормчему или спустит и на этот раз? Командир же, немного подумав, снял с головы черную пилотку и молча поклонился штурману. В центральном посту замерли, не зная, как воспринимать этот неожиданный жест.

— Разглядел, Буратино? — спросил Безмятежный, водворяя пилотку на прежнее место. — Лысину видел? Нет лысины! Седину видел? Нет седины! А почему, Пиноккио, нет у меня ни лысины, ни седины? А потому, что еще с курсантских годков осознал я, что самый идиотский приказ может содержать в себе потаенное золотое зерно флотской мудрости. Искать ее, эту мудрость, не обязательно, однако верить в нее полезно для офицерского организма и для службы. — И добавил: — Поехали в свой район, да пусть, если готовы, раскрутят машину пошибче!

— Полный ход! — скомандовал старпом и лодка, плавно ускорив движение, устремилась в квадрат, который покинула, болтаясь под транспортом. Прошло два часа, в центральном посту привычно жужжали приборы, штурман терся тощим животом о край прокладочного стола, Безмятежный, сидя в своем кресле, читал прошлогоднюю газету, время от времени удивленно поднимая брови. Свежие газеты он не жаловал.

— Новости меня слишком волнуют, — объяснял он, — совсем другое дело, когда узнаешь о чем-то, что уже давно стряслось.

— Пересекли границу района! — доложил штурман.

— Вот и хорошо, — отозвался командир, — давайте-ка на тридцать! — И ткнул пальцем вверх.

— Рули на всплытие! — скомандовал старпом. — Держать дифферент десять на корму!

Лодка чуть задралась нос, поднимаясь к поверхности.

— Глубина тридцать метров! — доложили Безмятежному.

— Продуемся, да так и поедем потихоньку, — решил командир.

Все необходимые команды были тотчас отданы, и лодка пошла на малой глубине, как и предписывалось вести себя в районе. Безмятежный мысленно признал, что скрытности в таком движении немного, но тут же вспомнил про таинственную военно-морскую мудрость.

— А, может, так и надо? — утешил он себя. — Может, мы себя выдаем и тем отвлекаем внимание от других кораблей? Конечно, так оно и есть!

И, повеселев, приблизился к штурманскому столу, взглянуть на карту. Буратино указал место и опять напомнил, что оно всего лишь счислимое.

— Это я понимаю, — согласился Безмятежный, — а как иначе после таких кренделей? Но счисление-то, надеюсь, ты нормально вел? Давай-ка я проверю на всякий случай.

В этот момент послышался какой-то странный звук — не то шелест, не то свист, причем всем показалось, что это звук издает сам корпус. Одновременно поступил доклад об уменьшении глубины и скорости. Произошла мгновенная перебранка с электромеханиками, которые клялись, что обороты держат, как приказано. Рули глубины также оставались в прежнем положении.

— Интересно, что это под нами скребется, и почему мы всплываем? — поинтересовался Безмятежный.

— В океане еще много непознанного, — осторожно заметил штурман, и в этот момент лодка замерла.

— Глубина? — запросил командир.

— Нет глубины! — честно ответили ему.

— Тогда глуши! — распорядился Безмятежный и минуты две вглядывался в карту. — Ладно! — наконец решил он. — Трубу наверх! — И когда перископ был поднят, привычно повис локтем на левой рукоятке, правую крепко ухватил в кулак и прильнул к окулярам. Находившиеся в центральном посту не видели его глаз, но заметили, как по спине пробежала легкая, трепетная волна. Безмятежный долго топтался, держась за рукоятки, поворачиваясь и громко сопя. Потом оторвался и кивнул старпому: «Погляди-ка, Плюшкин, на эти чудеса!» Старпом, привычно расставив ноги, ткнулся в окуляры, и тут же ЦП огласил громкий матерный вопль, а старпом отпрыгнул от перископа, словно его шибануло током.

— Вот такие дела, моряки, — удостоверил Безмятежный. — Ну пошли наверх.

— Отдраить рубочный люк! — машинально скомандовал старпом и двинулся вслед за командиром.

Поднявшись наверх, Безмятежный первым делом закурил папиросу и только потом отворил глаза. Вечернее, но все еще жаркое Солнце ударило по зрачкам, но постепенно пейзаж начал прорисовываться. Лодка стояла на ровном киле, и палуба местами уже покрылась сухими пятнами.

— Пора бы покраситься, — машинально отметил Безмятежный, оглядывая потеки ржавчины, и поднял бинокль.

Сильная оптика приблизила горы, поросшие низкой зеленью, красивый белый город невдалеке, желтый пляж и загорелые тела. Часть тел уже застыла, с изумлением разглядывая вылезший из пучины грозный корабль, а другие еще только начинали шевелиться, встревоженные окружающим волнением.

— Давай сюда штурмана! — Безмятежный передал бинокль старпому, снял пилотку и пригладил волосы.

— Штурмана наверх! — заорал старпом таким голосом, что присевшая, было, на палубу чайка от страха нагадила.

— Ну, флотоводец, — спросил Безмятежный вмиг появившегося Буратино, — и куда же ты нас привез, Сусанин гребаный?

— По моим расчетам, начал объяснять штурман и тут же замолк, увидев берег.

— Бинокль возьми, посоветовал Безмятежный.

Штурман вооружился линзами и, ткнув пальцем, воскликнул:

— Там что-то написано!

— Что именно? — В голосе Безмятежного проскользнули нотки любознательного туриста.

— Не разберу, — покраснел штурман.

— Дай-ка! — командир отобрал у него бинокль, навел на пляж и вслух прочитал: «Welcome to Cyprus!», — а прочитав, посмотрел на штурмана долгим, изучающим взглядом.

— Ну? — промямлил тот.

— Баранки гну! — вдруг заорал Безмятежный. — Послать бы тебя к папе Карло! Пусть бы дострогал до ума! Тебе зачем азбуку с цветными картинками купили? А? Чтобы ты учился, деревяшка! А ты ее прогулял, в балагане заложил! Учиться надо, штурман, учиться! В том числе и языкам, тогда сможешь определяться методом чтения вывесок, если по-другому не умеешь! — И, привычно остывая и смягчаясь, добавил уже спокойно: — Мы на Кипре! Что ты там, давеча, говорил про непознанные тайны океана?

Старпом непроизвольно сжал кулаки и поднес их к лицу штурмана, однако, поймав неодобрительный взгляд командира, кулаки разжал и руки опустил.

Штурман взвизгнул и вдруг завыл, раскачиваясь:

Видел я Кипр, посетил финикян, достигнул Египта,

К черным проник эфиопам, гостил у сидоян, эрембов,

В Ливии был, наконец, где рогатые агнцы родятся...

и замолк, поперхнувшись.

— Что это было? — с дрожью в голосе спросил старпом.

— А это, Плюша, отрывок из «Одиссеи» Гомера, — объяснил Безмятежный. — Был такой поэт в Древней Греции. Кстати, неплохо разбирался в морском деле. Я бы его с удовольствием сменял на нашего Буратино. Грек, хоть и вовсе слепой был, но так задешево нас на Кипр не высадил бы. Обвинение в необразованности пока не снимается, — повернулся он к штурману... — Может, кроме Гомера, еще чего знаешь?

— Остров в восточной части Средиземного моря, — забубнил штурман. — Берега преимущественно низменные, изрезаны слабо, на севере — крутые, скалистые. Преобладает гористый рельеф. Разделен на греческую и турецкую части. Климат субтропический, средиземноморский, в древности один из центров Микенской культуры.

— Пожить бы здесь, — неожиданно выдохнул Плюшкин.

— Живи, где родился! — строго указал ему командир. — Тем более, что здесь ржавое железо на пирсах не валяется, быстро соскучишься. Штурман! Вон, видишь, маячок и вершинка приметная. Возьми-ка пеленг, покуда нас отсюда не поперли.

Буратино вздохнул и занялся своим делом.

— К нам катер идет! — доложил старпом.

— А вот это уже лишнее! — нахмурился Безмятежный. — Пошли вниз!

— Экстренное погружение? — уточнил старпом, проваливаясь за ним в люк.

— Какое уж там погружение, — махнул рукой командир, — поехали назад. Отползаем потихоньку.

И отползли. Катер береговой охраны покрутился некоторое время на взбаламученной воде и вернулся к берегу.

— Можно сказать, на Кипре побывали! — удостоверил не терявший бодрости духа командир. — Ты, штурман, хоть сейчас-то место нанеси по-человечески, а то здесь и другие острова имеются.

И лодка Безмятежного продолжала суровую боевую работу. Командир не стал спешить с докладом о незапланированном визите, справедливо рассудив, что и без него будет кому наябедничать, а со временем, глядишь, и рассосется. Так и случилось. Пока ломали головы, какую кару избрать для невозмутимого командира, островитяне, обиженные военным вторжением, устроили скандал на весь мир, обвинив одно из арабских государств, которому Россия в свое время поставила несколько однотипных лодок в обмен на обещание ускорить строительство социализма. Лодки взяли, а со строительством начали волынить. Наши, понятное дело, обиделись, а тут как раз и подоспел Безмятежный, и очень это оказалось кстати. Газеты кричали, что, мол, эти арабы нахапали себе боевых кораблей, а плавать на них так и не научились, болтаются по морю и забредают, куда ни попадя. Уж, если русские дарят им подводные лодки, так пусть бы заодно научили, как ими пользоваться! После такого резонанса наказывать Безмятежного стало совершенно невозможно.

Пытливые умы

что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать...

Михайло Ломоносов

Еще как рождает! Российская земля хронически брюхата Платонами и Невтонами. Плодятся, как дрозофилы, и регулярно ошарашивают мир необычными идеями и поступками. При этом они честолюбивы и желают признания.

Старые люди еще помнят, как в конце сороковых годов разразилась в нашей стране битва за приоритеты. И оказалось, что все великие открытия сделаны именно русскими. Иностранцы же либо открыто воровали наши достижения, либо не давали им ходу. Поминать среди изобретателей радио Маркони было неприлично и опасно, вольтметр собирались переименовывать в «напряжеметр», ходила шутка о том, что «Россия — родина слонов». Я сам читал статью, в которой утверждалось, что Васко де Гама на самом деле был сибирским казаком Васькой Дагамовым. Каким-то манером этот хлопец оказался в Португалии, очаровал своими познаниями короля, принял командование над отрядом кораблей и проторил морской путь в Индию. Желание казаться лучше свойственно как людям, так и народам. На окраине Щецина располагались в свое время две войсковые части — польская и советская. Называлось это — братство по оружию. Так вот, жолжнежи, маршируя вдоль нашего забора, обязательно запевали:

Кеди поляк Берлин брал,

Русски трохэм помогал...

Один умный приятель объяснил, что, когда говоришь: «Мой народ — хороший народ» — ты патриот. Если утверждаешь: «Мой народ — самый хороший!» — ты националист. А если кричишь: «Мой народ — самый хороший, а остальные дерьмо!» — ты шовинист.

Однако, правда и то, что многие наши первооткрыватели остались непризнанными. Взять хотя бы капитан-лейтенанта Сипунова. Он придумал штуку, которая могла бы изменить всю последующую историю, а кто об этом помнит?

Началось все в ресторане на Литейном. Сипунов встретил двух однокашников, у которых тоже заканчивались сроки отпусков. Решили слегка расслабиться, хотя в кошельках ощущалась тоскливая пустота. Однако, наскребли кое-как деньжат, договорившись сэкономить на закуске. За дружеской беседою выкушали один графинчик, потом другой. Народу в зале было немного, оркестр тихонько наигрывал, в общем, был хороший, душевный вечер. Службу и жизнь свою бывшие курсанты, как водится, ругали единообразно. При этом не забывали пить за флот и клясться ему в пожизненной верности.

— Очень мне, ребята, хочется, стать капитаном третьего ранга, — признался Сипупов.

— А мне — сразу адмиралом! — хихикнул Черноморец. — Да, что-то никак не выходит!

Черноморец был щеголем — форма сшита на заказ по флотской моде, звездочки на погонах — с высокими гранями и покрыты золотом. Даже пуговицы на тужурке — тяжелые, литые и тоже позолоченные.

Фуражка с невообразимо острыми полями, впереди возвышалась над козырьком гордым утесом, а сзади ровной чернотой простиралась далеко за спину. Кокарда — не металлическая, а искусно сшитая и в меру потемневшая, как и требует хороший тон.

— Хочется мне, — Сипунов пропустил иронию мимо ушей, — носить на козырьке дубовые листья каждый день, а не только по праздникам. Потому, как это есть зримое доказательство признанной карьерной умственности офицера, — и вздохнул мечтательно.

— А чего еще хочется? — спросил Североморец.

В отличие от Черноморца форму он носил с уверенной, продуманной небрежностью.

— Скажу, — Сипунов прикусил веточку петрушки, — только, чур, не смеяться. Хочется мне увидеть парад, но не простой, а генеральско-адмиральский. Собрать всех крупнозвездных. Тех, кто в отставке или в запасе поставить в оцепление. И вот, представьте, солнечное утро над Москвой, Красная площадь надраена с мылом. Бьют часы на Спасской башне и звучит ликующий командный голос: «Парад! Смир-р-р-но! К церемониальному маршу! Побатальонно! Дистанция на одного линейного! Ша-а-а-гом! Марш!» И вздрогнула площадь. Просела брусчатка, когда вступили на нее тысячи генеральских и адмиральских башмаков. Вот они! Все в золоте, нашивках, шевронах. Полощутся на ветру штаны с лампасами и без. Лупят по коленкам кортики, трясутся прижатые к толстым ляжкам ладошки. Гремит многоголосое «Ура-а-а!» Идут маршалы, генералы и адмиралы, неиссякаем их грозный поток. Плечом к плечу! Животом к животу! Идут наши защитники, наши полководцы и стратеги! Иностранные военные атташе судорожно щелкают затворами фотоаппаратов и в растерянности восклицают: «О-о-о-о!»

— Это ты от закомплексованности такую пошлую гадость придумал, — укорил его Черноморец, — знаешь, что уж тебе-то в подобном параде не участвовать. Был у нас офицер непутевый, вроде тебя. Все жаловался, что карьеру могут сделать только адмиральские сынки. Скулил он, скулил, а тут и родители его померли. Начальник штаба флота прослышал про жалобы своего подчиненного, да и усыновил его. А чтобы не упрекали в потворстве родственнику, услал его подальше, к черту на куличики, в бригаду ОВРа. Через месяц офицер этот сошел с ума.

— Лучше бы он просто взял фамилию какого-нибудь адмирала, — заметил Сипунов, — если проныра, ему бы и одного звучания хватило. Только это звучание должно быть именно адмиральским. У нас на эсминце мичман служит, и фамилия его — Биздюк. Сколько лет уламывают его: «Смени фамилию! А то, когда по трансляции тебя вызывают, весь рейд хохочет!» — «Нет! — отвечает. — Не фамилия красит человека. Дед мой был Биздюком, отец был Биздюком, сам я природный Биздюк и дети мои такими же будут!» Очень гордый.

— Фамилия большое значение имеет, — Североморец взялся за графинчик. — К нам на корабль явился лейтенант, прямо после выпуска. Докладывает командиру: «Лейтенант Прикипайло прибыл для дальнейшего прохождения службы!» Командир пригляделся и спрашивает: «Скажи, паренек, а бывший начальник нашего политотдела не родственник тебе?» Лейтюха кивнул и от удовольствия, аж, зарделся, вот как его фамилия известна!

Но видит, что командир никакой радости не проявляет, а наоборот, побелел глазами и шарит ручками по столу, ищет что-нибудь тяжелое. И уже нащупал массивную морскую пепельницу полную окурков. Все тут понял юный лейт, затрясся и прокричал: «Сын за отца не отвечает!» Кстати, оказался неплохим парнем.

— Я глупых баб, то есть дур противных, определяю по ногам! — вдруг заявил Сипунов.

— По кривизне что ли? — спросил Черноморец, ничуть не удивившись резкости перехода. — Так это откуда посмотреть, сбоку-то все ноги очень даже хороши!

— Бестолковый ты! — укорил Сипунов. — Кривизна, она понимающему человеку не в убыток. Иная так тебя обхватит, как прямыми век не сотворить. Я, братцы, о другом толкую — у дурных баб есть в ногах что-то такое... настораживающее, что-то такое... подозрительное, оно не от ног идет, а из души... Не могу этого объяснить, однако всегда чую, избегаю и предохраняюсь.

— Это ты-то избегаешь? — поразился Североморец. — да ты...

— Всяко бывает, — признался Сипунов, — однако мой завет насчет дурных ног сохраните, друзья, в своих нетрезвых сердцах.

— Что тут сохранять? — рассердился Черноморец. — ты же, гад, ничего толком не объяснил. Вот выйдем на улицу и попробуй по ногам отличить дуру от...

— Да, это не всякому дано, — вздохнул Североморец, — я вот, сейчас оторвусь от стула и сниму первую, до которой добреду. Причем, сниму по любви. А ты мне потом толково объяснишь про ноги и прочие органы женских чувств.

— По любви не получится, — охолодил его Сипунов. — Здесь день бесплатной любви — четверг, сегодня — вторник. А на продажную любовь у нас денег нет.

— Ладно, — Черноморец примирительно помахал рукой. — Хватит спорить. Вот, если ты, Сипунов, такой знаток, растолкуй все же, чем дура, которую ты снял в кабаке отличается от умной из того же кабака?

— В рассуждении последствий, — Сипунов принял значительный вид.

— Ну, не знаю! — развел руками Североморец. — Бывало и от умных наматывали, и от глупых, и от толстых, и от тонких, и от холостых, и от замужних, и от...

— Стой! — прервал его Сипунов. — Я же не о медицинских последствиях толкую, а об отношениях чувств.

На это приятели ничего не сказали, ибо не знали, что сказать.

— Все женщины делятся на две категории, — продолжал вещать Сипунов, ободренный молчанием. — Это «спокушки» и «вертлявки». Причем, заметьте, речь идет не о темпераменте наружном, ибо он обманчив, а о нраве в широком смысле.

— А как в смысле экстерьера? — полюбопытствовал Черноморец.

— Учитывается, — заверил Сипунов. — Здесь две основные подгруппы — это «пучки» и «сюськи». Ну, это объяснять не нужно...

— Кажется, понимаю! — обрадовался Сервероморец. — Значит, могут быть спокушные сюськи и, например, вертлявые пучки, верно? И наоборот!

— Молодец! — одобрил Сипунов, — теперь вы понимаете, что все огромное разнообразие женских характеров и внешностей может быть описано простой комбинацией этих понятий! И нрав, и интеллект, и внешность, и уровень отдачливости, и степень стервозности — все!

— Гениально! — сказал Черноморец. — А, вот хорошо у нас в Севастополе. Выйдешь на Б. Морскую и никаких проблем.

— Что означает литер «Б»? — полюбопытствовал Североморец.

— Это значит, Большая. И на этой Б. Морской по вечерам все женщины, женщины, женщины! И у всех мужья в море!

— Откуда известно, что в море? — недоверчиво протянул Североморец.

— По глазам. Когда у женщины муж в море, глаза у нее какими-то особенными делаются. Однако, разговоры эти меня возбуждают, а попусту возбуждаться обидно. Давайте сменим тему. Слушай! Помнишь, как ты загипнотизировал офицеров крейсера «Адмирал Хрыч»? Усовершенствовал с тех пор свое искусство?

— Кое-что еще могу, — скромно признался капитан-лейтенант.

— А покажи! — потребовали приятели.

— Могу усыпить, — предложил Сипунов, но офицеры сказали, сто спать еще рано.

— Надо, чтобы было эффектно, — вслух размышлял Сипунов, — а то вы не поверите. Вой! Давайте я вас обоих сейчас сделаю абсолютно трезвыми, а?

— Болтаешь! — не поверили друзья. — Мы, конечно, не пьяные, но все же два графина... Нет, это хвастаешь!

— Ах так? — Сипунов поднялся. — Ну, смотрите! Только сидите смирно и закройте глаза!

Он встряхнул руками и, закусив от напряжения губу, стал делать плавные пассы над головами товарищей. Те иронично улыбались и украдкой переглядывались.

— Все, — сказал экстрасенс, вытирая салфеткой вспотевшие ладони. — Можете очнуться!

— Ничего себе! — ошарашено протянул Черноморец. — И, правда, ни в одном глазу!

— У меня тоже, — покрутил головой Североморец. — Ну, ты молодец! Здорово! Тебе бы в цирке выступать. А теперь, давай, возвращай нас скорее в исходное.

— Не могу! — Сипунов развел руками. — Этому еще не научился.

— Как так?! — с трезвым негодованием вскричал Североморец. — Это, значит, мы, выходит, зря пили, зря, получается, деньги только истратили? Возвращай, тебе говорят!

— Да не могу, братцы! — Сипунов только сейчас понял, что свалял дурака. — Честное слово, не могу. Я бы вам с чистой душой еще водки купил, да денег нет!

— А сам-то ты как? — Черноморец с надеждой пригляделся к Сипунову. — Смотри, он как был поддатый, так и сидит, гипнотизер хренов!

— А ну-ка, выйдем! — Североморец взял Сипунова за рукав. — Пошли, поговорим на свежем воздухе!

Разговор вышел настолько бурным, что привлек внимание проходившего мимо патруля во главе с майором трубопроводных войск. Быстро разобравшись в ситуации, он предложил нетрезвому Сипунову следовать за ним. Тот попросил разрешения высказаться. Майор оказался человеком спокойным и с любопытством выслушал сообщение, что все офицеры трубопроводных войск — мутанты, ибо были зачаты противоестественным способом, с применением запорной арматуры, посредством... Еще он выразил опасение, что мутация трубопроводных офицеров носит генетический характер, а значит будет отражаться на потомстве, которое тоже пойдет служить в сантехнические войска и станет задерживать ни за что бедных моряков.

— Вот за что я вашего брата люблю, так это за бойкость, — оценил его речь майор. — Вы оба свободны, а вас, — улыбнулся он Сипунову, — отпустить никак не могу. Мечтаю продолжить ученую беседу с вами в соответствующем месте, а именно — в комендатуре. Поверьте, редко случается встретить офицера столь красноречивого, да к тому же способного выражаться образно и возвышенно. Прошу следовать за мной и не надо пытаться бежать, мои бойцы живо вас поймают.

— Пошли! — сдался Сипунов. — Прощайте, братцы! Простите, что отрезвил вас, не рассказывайте знакомым. Это я не со зла. Увидимся! — И пошел почти твердым шагом впереди патруля.

— Едрена кочерыжка! Сколько лет, сколь зим? — заорал начальник гауптвахты, помнивший Сипунова еще курсантом. — Дорогому гостю — почет! Рассказывай, как живешь, где служишь?

Понятно, что после такого душевного приема содержание под арестом оказалось для капитана-лейтенанта не слишком тягостным. Компания подобралась веселая, интересная. К слову сказать, скучные, занудные люди попадают на гауптвахту чрезвычайно редко. И ничего удивительного. Для того, чтобы совершить нарушение, необходимо обладать определенной широтой взглядов, раскованностью и даже артистизмом. Досиживая остаток отпуска, Сипунов, в свободное от арестантских забав время, предавался глубоким размышлениям о своей жизни и судьбе России. Думы породили вывод простой и банальный до неприличия — во всех бедах виновата водка, изобретенная зловредными генуэзцами и распространившаяся на просторах отечества. Подобное грустное озарение рано или поздно посещает каждого. Сколько отважных умов это открытие повергло в ужас и бессильную тоску! Но не таков был капитан-лейтенант Сипунов! Он вдруг почувствовал, что со дна живота поднялось неведомое прежде светлое чувство, заполнило грудь, окрасилось решимостью и выплеснулось в радостном восклицании: «Водка — гадость!» Офицеры-арестанты побросали карты и принялись лупить в дверь, крича, чтобы немедленно позвали врача.

Отсидев на гауптвахте и возвратившись в базу, Сипунов эсминца своего не обнаружил. В штабе ему сообщили, что корабль переведен в одну из бухт Полуострова.

— Зачем? — не по-военному удивился офицер.

— Для освоения пункта маневренного базирования! — наорали на него. — Отправляйся! — и добавили уже мягче:

— Не переживай! Там городишко небольшой имеется, а в нем ресторан, все же — цивилизация. А к зиме назад вернем.

Сипунов, меняя виды транспорта, пустился в путь и наконец-то воссоединился со своей ратной семьей. Гражданская же семья, а именно, жена, осталась в Ленинграде у родителей. Надоело жить на краю земли и в мороз бегать по нужде в деревянную будку во дворе.

Добравшись до эсминца, Сипунов устроил по обычаю холостяцкую пирушку, не поскупился на угощение, но за весь вечер даже не пригубил спиртного. Сначала над ним посмеивались, потом стали бранить и, наконец, перестали обращать внимание.

Но прошло время, и сообразили, что дело-то серьезное! И вот что удивительно — бросил человек пить, — так порадоваться бы за него, а тут наоборот возникала тревога, появились сомнения в годности к дальнейшей службе.

Нахлынувшая внезапно тревога изменила и выражение лица капитан-лейтенанта. Оно утратило привычную нахальную живость и сделалось задумчивым. Казалось, поселился под офицерской фуражкой некий мучительный вопрос важности чрезвычайной. Внезапные физиономические трансформации сами по себе внушают опасения, но были признаки еще более пугающие, например, посещения читального зала. Если бы друзья заглянули в библиотечный формуляр, то, конечно, тут же бросились бы спасать Сипунова. Задумчивый моряк штудировал книги по химии, истории, ботанике и уже добрался до философии. Чтение, похоже, не дало ответа на проклятый вопрос, и выражение лица капитан-лейтенанта оставалось неудовлетворенным.

Постепенно привыкли к его новому облику, а начальство даже ставило в пример, хоть и неискренне, поскольку не верило в добровольную абстинентную аскезу. Служба катилась по-прежнему, словно тяжелый шар, пущенный рукой шаловливого творца по бесконечному извилистому желобу.

Сипунов обнаружил в себе склонность к уединению и полюбил прогулки в окрестностях городка. Однажды, лазая по прибрежным сопкам недалеко от пирамиды светящегося навигационного знака, он заметил дым, поднимавшийся из распадка. Дым был ярко-желтого цвета. Сипунов принюхался и услышал явственный спиртной дух.

— Самогон варят! — догадался капитан-лейтенант. — Однако же, почему дым желтый?

Приминая влажный мох, он приблизился к склону и увидел внизу приземистую избушку, сложенную из толстых черных бревен. Пока Сипунов разглядывал строение, дым из трубы внезапно приобрел изумрудный оттенок. Стараясь не поскользнуться, путник спустился в распадок и двинулся к покосившемуся крыльцу. Из трухлявой будки вылез огромный, лохматый пес таинственной породы, хромая подошел к Сипунову и недобро улыбнулся, показав первобытные клыки.

— Хорошая, хорошая собачка! — Сипунов застыл.

Пес гавкнул низким, тяжелым басом и тут же явился тигровой масти кот. Изогнув хребет, он потянулся, обошел вокруг офицера, обнюхал его ботинки и успокаивающе кивнул псу. Тот зевнул и забрался назад в будку, а кот повел Сипунова на крыльцо и оставил у дощатой, щелистой двери. На стук никто не ответил, и капитан-лейтенант, потянув за обрывок веревки, переступил порог. Пройдя темные сени, он отворил еще одну дверь и очутился в сумрачном помещении, освещенном пламенем очага. Над огнем висел медный котел с бурлящей зеленой жижей. Худощавый мужичок, с белыми узорами на физиономии, не обращая внимания на вошедшего, надел на голову убор из перьев, бросил в котел щепотку порошка и воздел руки к закопченному потолку. Жижа хлюпнула и, перевалившись через край, окрасила огонь в ярко голубой цвет. Мужичок в сердцах топнул мокасином, тихо выругался, обернулся к Сипунову и горько молвил:

— Не в том беда, что люди пьют. Беда в том, что они от этого пьянеют!

От внезапного просветления Сипунов покачнулся и брякнулся на грубо сколоченный, некрашеный табурет.

Хозяин меж тем достал с полки бутыль и плеснул в алюминиевую кружку жидкости того же цвета, что бурлила в котле, после чего, сделав руками какие-то индейские, видимо, приветственные жесты, протянул кружку Сипунову.

— Спиртное не принимаю, — извинился капитан-лейтенант.

— А зачем тогда пришел? — В голосе хозяина прозвучало удивление.

— На дым. На запах, — пояснил Сипунов.

— Это я понимаю, — кивнул индеец. — А все же, зачем, если не пьешь?

— За истиной! — выпалил Сипунов.

— В-о-о-он как! — удивился самогонщик. — Тяжелый случай. По себе знаю. Как зовут?

— Капитан-лейтенант Сипунов! — офицер, не вставая, щелкнул каблуками.

— А я — Жора, — хозяин протянул руку.

— Имя, вроде, не индейское? — Сипунов снял фуражку и положил на колени.

— По индейски я — вождь Нуль Глубин, — признался Жора и вдруг спросил: — Что есть человек?

— Венец природы, — неуверенно пробормотал Сипунов.

— Глупости! — индеец покрутил в руках пузатую колбу н рассказал свою историю.

Родителей он не знал и воспитывался в семье тетки, которая про мать еще кое-что рассказывала, а про отца то ли сама знала немного, то ли не хотела говорить. Закончив школу, приемыш поехал в Ленинград поступать в училище им. Адмирала Макарова. Жора хотел стать штурманом, но в очереди на подачу документов познакомился с бойким земляком, и тот уговорил его подать заявление на гидрографическое отделение, красиво расписав престижность морских наук. Советчик этот недобрал на экзаменах баллов и вернулся домой, Жора последующие шесть лет носил грубые суконные штаны с клапаном вместо ширинки. В то время считалось, что гидрограф должен быть моряком универсально образованным, и в программу обучения включалось огромное множество предметов, начиная с навигации и кончая силовыми установками. Среди них был и такой, как «Средства навигационного ограждения», то есть описание маяков, знаков и прочих устройств без которых не обходились еще древние финикийцы. Все знают, что такое маяк, но не всем известно, что источник света помещается в специальный выпукло-ребристый фонарь, называемый линзой Френеля. Фонарь замечателен тем, что свет выходит из него параллельными пучками с наименьшей аберрацией. Впервые увидев линзу, Жора испытал внезапное волнение. Он любовался маячным фонарем, оценивал стройную логичность оптических формул, но при этом смутно подозревал, что в простом и полезном устройстве есть какая-то мистическая тайна, унесенная в могилу его создателем. Со временем другие заботы отвлекли курсанта Жору, но внутренняя перемена уже произошла и на комиссии по распределению он попросил определить его в организацию, занимающуюся установкой и обслуживанием навигационного оборудования. Это считалось делом куда менее престижным, чем экспедиции в теплые банановые моря, и комиссия, несколько удивившись, просьбу исполнила. Отправили Жору в буквальном смысле слова на край земли. И вот на этом самом краю Жора много лет занимался тем, что таскал на горбу по галечным и песчаным береговым откосам аккумуляторы и баллоны с ацетиленом, катал бочки с горючим, носил тяжеленные ящики с аппаратурой. Иногда приходила ему в голову мысль, а нужно ли было учиться шесть лет, чтобы заниматься этим? Но с другой стороны, где, как не здесь, имелся шанс раскрыть, наконец, тайну линзы Френеля?

Так продолжал он жить в трудах и размышлениях, постепенно освобождаясь от груза невостребованных знаний. На третий год обнаружил, что забыл таблицу умножения, но не слишком огорчился и даже испытал стыдливое облегчение. Он вообще стал рассматривать свою жизнь, как цепь неизбежных, закономерных явлений и каждое новое событие воспринимал с интересом, но без удивления.

Однажды в порт пожаловало с визитом американское гидрографическое судно, и Жора отправился поглазеть на заморских коллег. Взойдя на борт в числе прочих посетителей, он обратил внимание на широкоскулого офицера с лицом бронзового оттенка.

Офицер также уставился на Жору, причем с неприличным любопытством. Пока группа осматривала судно, широкоскулый шел следом, не упуская Жору из виду. Когда же экскурсия закончилась, он приблизился, представился на ломаном русском и пригласил к себе. Жора не стал отказываться. В каюте офицер снял фуражку, водрузил на голову убор из перьев, другой такой же нахлобучил на гостя и проделал несколько жестов, знакомых Жоре по фильмам. Жесты были неторопливы, сдержаны и благородны.

— Рад познакомиться, — ответил Жора.

— Я — вождь! — торжественно провозгласил американец. — И ты — вождь! Мы должны заключить союз!

— Я не вождь, — растерялся Жора, — я — гидрограф!

Услышав это, индеец издал гортанный возглас ликования, сорвал форменный галстук, расстегнул верхнюю пуговицу, вытащил блестящую золотую пластинку на тонком кожаном ремешке и передал Жоре. На пластинке был вырезан какой-то рисунок.

— Так хотят боги! — Американец закатил глаза. — Великий день для нашего народа!

— Псих! И как такого на службе держат? — Подумал Жора, но пластинку взял, чтобы не обижать больного.

А индеец, уловив недоверчивое сомнение, притушил недостойную горячность, предложил сесть и, коверкая слова, пустился в объяснения. Он оказался тлинкитом, то есть потомком обитателей крайнего американского Севера. Племя позаботилось, чтобы он получил хорошее образование, и парень после окончания колледжа поступил в военно-морское заведение. Вообще-то говоря, в моряки он не собирался, но тут выяснилось, что среди морских офицеров слишком мало индейцев, а гидрографов и вовсе — раз, два и обчелся. Администрация США, испугавшись, что ее упрекнут в расизме, предприняла решительные меры, и молодец очутился в Аннаполисе, штат Мериленд, где его стали нашпиговывать знаниями, от которых не так давно избавился Жора. Связи с племенем он не терял, им гордились и после окончания учебы избрали почетным вождем. Имя он себе выбрал соответственно занятиям и звучало оно, как Дирекционный Луч. Этого, конечно, индеец по-русски объяснить не смог, а просто сделал на бумаге набросок и Жора догадался, как зовут нового знакомого.

Представившись таким образом, вождь торжественно объявил, что Жора тоже тлинкит, а раз он еще и гидрограф, так это не иначе милость богов. Индеец подвел гостя к зеркалу. Тот поглядел на знакомую физиономию и впервые по-иному оценил широкие, выступающие скулы, нос с широким переносьем, прямые черные волосы. Жоре частенько намекали на его не русскую породу, однако сам себя он определить не мог, а спросить было не у кого. Теперь все разъяснилось. Дирекционный Луч меж тем продолжал торжественную речь. Он поведал, что раньше их с Жорой народ был могуч, славен и владел землями на обоих континентах. Теперь же о племени почти забыли. Жора с этим согласился. Он, действительно, ни черта о тлинкитах не знал, хотя слово это ему как-то встречалось в кроссворде. Казалось бы, новость об индейском происхождении должна была ошеломить. Однако Жора сохранил спокойствие, поскольку искренне считал, что национальность есть вопрос убеждения, а не происхождения. А Дирекционный Луч, обрадованный встрече с единоплеменником, поведал Жоре, что подобно тлинкитам гидрографы также были славным народом, придерживались странных для непосвященных обычаев и передавали по наследству герметические знания. У них был оригинальный устный фольклор и приметы, по которым они узнавали друг друга. В процессе эволюции гидрографы расширили ареал обитания на всю планету, но при этом оставались разобщенными и лишь иногда собирались в Монако на многодневные бдения, которые именовались конгрессами. Но, вообще, были вымирающей популяцией.

Идея Дирекционного Луча состояла в том, чтобы объединить два реликтовых племени в надгосударственный союз, к которому впоследствии неизбежно примкнут прочие народы, соблазнившись нестерпимым благополучием. То есть задумано было создание всемирного братства, свободного от пороков и предрассудков цивилизации. Земляне должны будут жить в миролюбивой справедливости и трезвости. Дирекционный Луч, помаявшись, признался, что последний пункт представляет особую сложность. Как известно, тлинкиты и гидрографы выпивали.

Эта застарелая дурная привычка не позволяла славным племенам занять лидирующее место среди прочих народов. Дирекционный Луч выразил глубокое убеждение, что если бы удалось отвратить братьев от порока, то дело возрождения пошло бы вперед семимильными шагами, потом испытующе посмотрел на Жору и спросил, изучал ли тот «способ наименьших квадратов»?

— Как же! Способ отыскания наиболее вероятного значения величины, — Жора изумился, что еще помнит эти слова.

— Многие так думают, — Дирекционный Луч сложил губы в мудрой усмешке, — Смотри! — он изобразил на листке квадрат и внутри нарисовал квадрат поменьше, а внутри того еще один. — Видишь? В каждый квадрат можно вписать другой квадрат меньшего размера. Это зашифрованный путь в бесконечность через тоннель квадратного сечения. — Впрочем, — он опомнился, — это тебе еще рано понимать. Главное...

Прозвучавшая по трансляции команда заставила его вскочить и сменить перьевой убор на фуражку. Решив, видно, что дело обращения в тлинкитство можно считать завершенным, он торопливо нацарапал на листке несложный чертеж и сказал, что не знает, как обозвать это по-русски, но Жора сам догадается, о чем речь.

— Теперь ты тоже будешь вождем Евро-Азии, а это будет твоим именем! — заявил индеец. — Поклянись исполнить великое предназначение!

— Ну, ладно, раз так! — растерянно пробормотал Жора, и на этом историческая встреча закончилась.

Сойдя с трапа, Жора развернул листок, вгляделся в схему, начерченную вождем и сообразил, что теперь его индейское имя — Нуль Глубин. Рисунок же на подаренной пластинке оказался стилизованным изображением линзы Френеля.

С этого дня жизнь одинокого вождя пошла путем извилистым и странным. Жора рассудил, что в его теперешнем положении Евро-Азиатского вождя выполнять прежние служебные обязанности обременительно и не по чину. Требовалась свобода, досуг и уединение. Он устроился смотрителем небольшого маяка и поселился в избушке, что стояла неподалеку. Жора был человеком последовательным и дело всемирного объединения определил, как задачу завтрашнего дня, решив для начала целиком сосредоточиться на борьбе с пьянственным недугом. Проанализировав историю вопроса, он пришел к неутешительному выводу: что с людьми не делай, — они все равно пьют. Значит, нужно измыслить напиток, который по всем показателям будет удовлетворять потребителей, не смущая при этом рассудок. Требовалось исходное сырье для опытов и Нуль Глубин соорудил аппарат оригинальной конструкции. Скоро избушка маячника сделалась местом притяжения обитателей полуострова. Жору несколько смущало, что он использует людей в качестве подопытного материала, но утешал себя тем, что они идут на это добровольно и при этом отчасти приобщаются к тлинкитско-гидрографическим таинствам. К тому же благодарные приходимцы доставляли все необходимое для научной работы — химическую посуду, необходимые ингредиенты, продовольствие, дрова и ограждали от посягательств невежественных властей. Постепенно Жоре удалось довести напиток по органолептическим показателям до параметров казенной водки. Но главная задача оставалась нерешенной — эликсир, как называл свое изделие Нуль Глубин, приводил-таки к опьянению.

Сипунов спустился в распадок как раз в момент острого научного кризиса и сумел вдохнуть в Жору новую надежду. Они быстро подружились и разделили обязанности. Нуль глубин ставил опыты, а капитан-лейтенант штудировал специальную литературу и намечал новые направления поиска. Посетители вскоре привыкли к тому, что кроме тронутого самогонщика в избушке частенько сиживает задумчивый морской офицер. Однако все труды оказывались тщетными, водка меняла вкус, цвет, вязкость, но продолжала шибать в голову. Любой экспериментатор упал бы духом, и Нуль Глубин в тоске стал сам прикладываться к реторте, ибо поселилось в его беспокойной тлинкитской душе пагубное сомнение в способности усовершенствовать мир. Сипунов, также ощутивший спад пассионарности, все чаще подумывал, не бросить ли эту затею и не вернуться ли к безнадежной ясности скептицизма?

Однажды Нуль Глубин изготовил очередную порцию эликсира, отведал, залил в банку и со вздохом надел на голову перья. Сипунов придвинулся к очагу, хорошо зная, что будет дальше. Вождь измазал краской лицо, напялил черную морскую плащ-палатку, расписанную кабалистическими знаками и ударил в бубен.

— Локсодромия! Ортиодромия! — орал он, прыгая вокруг банки и стуча в бубен. — Референц элипсоид! Первый вертикал!

— Здорово его шарахнуло в этой самой «Макаровке»! — с жалостью подумал Сипунов. — Ишь, корежит как!

Вождь, помянув напоследок проекцию Гаусса, еще раз пригубил напиток и дал попробовать Сипунову. Тот нехотя отхлебнул. Вождь закурил длинную трубку и уселся, пуская дым, покачиваясь и продолжая что-то бормотать.

— Нет! — Сипунов поднялся, — опять ни черта не вышло. Он протянул руку и, не глядя, взял с алюминиевой тарелки соленый огурец. — Иди-ка ты, прогуляйся по бережку, проветри свои индейские мозги.

Вождь вздохнул, вытащил из-под кожаной рубахи амулет с изображением таинственной линзы Френеля, поглядел на него, в сердцах рванул шнурок и забросил амулет в угол. Потом влез в резиновые сапоги и толкнул дверь. В дом ворвалась дождливая ветреная ночь.

— Не свернул бы себе шею, — подумал Сипунов. — Однако, что же нам делать?

Он покосился на чучело крокодила, на связки сушеных летучих мышей, гирлянды трав и сушеных грибов. Все уже было испробовано. На дворе послышался ленивый лай, потом в дверь постучали, она приоткрылась, и в избушку проскользнул кот, а за ним в проем вдвинулся блин зеленой пограничной фуражки, и широкоплечая фигура в мокром плаще, пригнувшись, грохнула тяжелыми сапогами.

— Приветствую тебя, о Нуль Глубин! Мой вождь — отважный майор Глюкин, защитник рубежей, послал меня, своего воина за волшебным эликсиром... — монотонно забубнил вошедший, — в дар же тебе наш великий майор посылает канистру бензина, — при этом солдат поклонился, автомат, висевший на плече соскользнул и, ударившись об пол, выпустил очередь, едва не прикончившую кота.

— Придурок! — заорал Сипунов. — На предохранитель нужно ставить!

— Ой! — испугался гость. — Виноват, товарищ капитан! У него, когда зацепишь, спуск клинит. А где вождь?

— Ушел на тропу войны! — огрызнулся Сипунов, пытаясь успокоить мелко дрожавшего кота. — В башке у тебя клинит!

— Виноват, товарищ капитан! — повторил солдат. — А только великий майор Глюкин приказал, чтобы я без эликсира не возвращался. Сказал, если не принесу, отдаст меня на съедение этим... как их... диким койотам. Он, ведь, товарищ моряк, такой, он отдаст...

— Слушай, — спросил Сипунов, — а ты, что, тоже индеец?

— Наверное, теперь так, — равнодушно предположил пограничник, — раньше-то великий майор Глюкин простыми словами нас обзывал. А как с вождем спознался, — солдат кивнул на сушеного крокодила, — так стали мы все этими... красножоп..., не краснорож...

— Краснокожими! — подсказал Сипунов.

— Точно! — подтвердил воин. — Так как насчет эликсира? Великий майор Глюкин...

— Все! Все! — замахал руками Сипунов. — Я уже понял! Возьми вон там бутыль и топай отсюда. Канистру оставь у сарая.

— Великий майор Глюкин просил синего эликсира, — ворчливо заметил порученец, — великий майор Глюкин...

— Кончился синий! — заорал взбешенный Сипунов. — забирай, что есть, пока не передумал!

Воин пограничной стражи, недовольно сопя, спрятал бутыль под накидку и задом выбрался вон. Сипунов поглядел ему вслед и затосковал. Ветер бросал в окно пригоршни дождя, шумел близкий прибой и довольно сопел пригревшийся у очага кот. Сипунов взял банку зеленого эликсира, поглядел сквозь нее на остывающие угли, поставил на стол и, чиркнув спичкой, зажег над горлышком колеблющееся, прозрачное пламя. Потом, сам не зная для чего, снял с широкого подоконника линзу Френеля и накрыл ею банку. Тут же изба озарилась диковинным, волшебным светом, блики побежали по стенам и потолку. Зелень в банка начала светлеть. Сипунову почудилось даже, что зазвучала какая-то странная тревожная мелодия. Но тут снова отворилась дверь, и порыв холодного ветра колыхнул пламя над линзой. Вместе с холодом в избу ввалился мужик в ярко-желтом непромокаемом рыбацком костюме. Вошедший повозился на пороге и захлопнул дверь ударом пятки, руки его были заняты двумя большущими рыбинами, которых он крепко держал за хвосты.

— Во! — желтый ткнул пальцем в линзу Френеля.

— Угу! — кивнул Сипунов.

Косолапо ступая, рыбак подошел, полюбовался на спиртовое свечение, наклонился и фукнул в линзу. Пламя погасло, а немногословный гость достал банку, закрыл крышкой и двинулся к двери. Отворив ее, он обернулся и, кивнув Сипунову, проговорил:

— Ага!

— Эге! — приветливо улыбнулся капитан-лейтенант и подумал, что язык тлинкитов, оказывается, не так уж и труден.

Сипунов убрал линзу, выгнал во двор подбиравшегося к рыбе кота. Зажег старую керосиновую лампу и стал читать какое-то ветхое руководство по черной магии. Вскоре явился мокрый, унылый Нуль Глубин. Сипунов рассказал ему о визитерах. Вождь некоторое время бродил по избе, оставляя грязные следы, потом уперся лбом в холодное стекло и выразил намерение прекратить опыты.

Сипунов не стал возражать, более того ему захотелось малодушно оставить впавшего в депрессию вождя, но тут послышалось псиное гавканье. Дверь распахнулась и перед ними явился пошатывающийся желтый рыбак с банкой в руке. Эликсира в банке оставалось на треть.

— Обман! — Рыбак со стуком поставил посудину на стол. — Пахнет! Горит! А все равно — обман! Пьешь его, пьешь, а все трезвый, как последняя сволочь! По ногам бьет! Глаза косеют! По голове не бьет!

Взмахнув резиновыми рукавами, он развернулся и вышел, захватив по дороге подаренных рыбин.

Сипунов и Нуль Глубин уставились друг на друга. Потом вождь взял банку, понюхал, залпом залил в себя изрядную порцию прозрачного, как слеза, эликсира и передал емкость Сипунову. Тот принял банку и допил остаток.

Следующие полчаса прошли в молчаливом волнении. Вдруг вождь стал и нетвердо проговорил:

— Получилось! Хвала предкам! Расскажи, брат, как ты добился этого?

Сипунов не только рассказал, но и показал. Нуль Глубин воодушевился и, следуя указаниям, изготовил и с помощью линзы преобразовал изрядное количество эликсира. Далее, как истинные подвижники, они принялись испытывать продукт на себе. Результат оказался ошеломляющим — напиток горел, при поступлении в организм усваивался чрезвычайно быстро, приводил к нарушению координации, речи и зрения. Но при этом голова оставалась ясной, свежей, способной к размышлениям. Чудо свершилось! Было наконец получено действенное средство, призванное объединить тлинкитов, гидрографов, а потом и все прочие народы! Заплетающимся языком Нуль Глубин восторженно излагал проекты промышленного производства эликсира, создания специальных заведений, где будут употреблять только этот напиток. И много бы еще всякого наплел окосевший, но при этом трезвый вождь, да Сипунову пришло время отправляться восвояси.

По прибытии на корабль столкнулся он со старпомом и получил выговор за пьяный вид. Сипунов начал, было, оправдываться, но в ответ прозвучала грубость.

— От вас же пахнет! — горячился старпом. — Значит, выпивали!

— Вы тоже не фиалками благоухаете! — дерзко ответил капитан-лейтенант. — Однако же я не утверждаю, что вы ели говно! Разрешите идти?

— Не покачивается, — рассеянно подумал старпом, глядя ему в спину, — а запах есть! Причем тут говно и фиалки? Глупый он все же!

В каюте Сипунов достал из кармана шинели захваченную склянку с эликсиром, поставил перед собой и подпер щеку рукой. Тут заявился его приятель-минер.

— Что это? — он ткнул в банку. — Спирт?

Сипунов пожал плечами.

— Нет, это не спирт! — удостоверился минер, понюхав склянку. — Эта, пожалуй, водка. Ты зачем водку в банке держишь?

— Где же ее держать? — меланхолично осведомился капитан-лейтенант.

— А еще вообще держать не нужно! — разгорячился минер. — Не для того она делается, чтобы ее держать!

— Понимаешь, это не совсем водка, — Сипунов отвел руку приятеля.

— Поддельная, что ли? — упрямый минер все же дотянулся до сосуда и вторично обнюхал склянку.

Пришлось пуститься в объяснения. На протяжении длительного доклада, включавшего собственные, невнятные соображения о судьбе человечества, а также отдельные повествования об участи тлинкитов и гидрографов, друг-минер то впадал в задумчивость, то вставал и нервно перемещался по маленькой каюте, то грязно ругался, а единожды забормотал не то молитву, не то статью из Корабельного устава.

— Теперь ты все знаешь, — закончил Сипунов, — можешь пить, если все еще охота.

— Охота! — ответил не до конца поверивший минер и, скорчив рожу, несколько раз от души хлебнул. — Ох! — он подергался телом. — Правильный эликсир! Врешь ты, как обычно! Ну, ладно, спасибо! И угостил, и распотешил! Тебе бы книжки писать! Я чуток оставил. Пойду, утром увидимся.

Но увиделись они раньше. Минер явился с окосевшими глазами, сел на диванчик, закурил и некоторое время переводил мутный взгляд с банки на Сипунова и обратно.

— Значит, кайфа не будет? — с трудом выговорил приятель.

— Я же тебя предупреждал! — поморщился Сипунов. — А прочие ощущения соответствуют?

— Соответствуют, — подтвердил минер, вылил остатки эликсира на голову Сипунову и убыл, не прощаясь.

Капитан-лейтенант вытер голову полотенцем, грустно сказал: «Нет пророка в своем отечестве!» и решил некоторое время не навещать вождя.

В тот же вечер старпом, сидя в каюте замполита, за чаем, нажаловался на появление Сипунова в нетрезвом виде.

— Как так? — удивился политработник. — Я его уже два месяца ставлю в пример. Он и раньше-то особо не злоупотреблял, а в последнее время...

— То-то и оно! — старпом звякнул стаканом. — Я почему волнуюсь? Когда человек пьющий, тут все понятно. Когда непьющий — оно, конечно, странно, хотя тоже случается. А, вот, когда малопьющий становится совсем непьющим, а потом опять возвращается в исходное, вот это уже тревожно! В такой, мать его, ситуации не знаешь, чего от него ждать.

— Да, — согласился замполит, — я всегда говорил, что постоянство есть залог спокойствия.

— Ну и что делать будем? — старпом со всхлипом втянул в себя чай. — Ждать, пока он чего-нибудь выкинет?

— А мы его в командировку ушлем! — придумал замполит. — Вырвем на время из нашей среды. А там видно будет. Сегодня как раз пришло указание укрепить воинскую дружбу кораблей и береговых частей. Пошлем Сипунова, пусть укрепляет.

— В процессе укрепления и святого можно споить до синевы! — резонно возразил старпом.

— А мы его пошлем на остров Проклятый, — нашелся комиссар, — говорят, жуткое место, водку завозят редко и даже брагу ставить не на чем. И потом — все будет подальше от глаз.

— Ну, что же, — старпом пожевал правый ус, — давай попробуем. Командир, я думаю, возражать не станет.

Вопрос решился мгновенно, и уже через день Сипунов обнаружил себя на клочке суши, окруженной со всех сторон соленой водой. Встретили его со всем возможным гостеприимством и, несмотря на помянутые замполитом трудности, расстарались изготовить для гостя праздничный напиток из каких-то подручных средств. Сипунов, которому после индейского эликсира уже все было нипочем, не стал кочевряжиться, и вечер прошел весело и, что удивительно, весьма пристойно. Однако на утро капитан-лейтенант, сославшись на слабость почек, вежливо, но твердо от предложения отказался. Пытались уломать гостя, но тщетно. На третий день отступились от странного моряка и предоставили Сипунову заниматься чем заблагорассудится. Две недели командированный охотился, ловил рыбу, читал старые журналы, вел себя просто, доброжелательно и всем полюбился. Провожали его с искренним сожалением.

А пока Сипунов крепил боевую дружбу, на материке произошли события важные и удивительные. Всякое благо должно проникать в мир постепенно, украдкой и обязательно с оглядкой. Украдка и оглядка позволяют своевременно притормозить, а то и прекратить внедрение блага, если при ближайшем рассмотрении оно оказывается пакостью. А Нуль Глубин за время своего затворничества трансформировался в личность романтическую, следовательно, безответственную. Впрочем, ошибка была совершена в самом начале.

Следовало бы прежде задаться вопросом — а для чего люди вообще пьют ее, проклятую? Если нравится вкус, то следовало создать напиток только вкусом и схожий. Если приятен запах, так на нем и сконцентрируй поиск. Тем, кого забавляет раздвоение в глазах или обретаемая легкость походки тоже можно было бы помочь. А если объект пьет для веселья, так нужно было не экспериментировать с первачом, а вовлечь такого человека в художественную самодеятельность, да выдать ему турецкий барабан. Почему же из всех возможных направлений цивилизаторской деятельности было выбрано самое сложное и непредсказуемое по последствиям? А потому, что все перечисленные решения оказались бы частными, учитывающими индивидуальные склонности. Мы же — люди широкие. Мы, если приглядеться, внутри себя гораздо больше, чем кажемся снаружи, а потому от природы тяготеем к глобальному. Как пелось в одной хорошей песне — «Если радость на всех одна, на всех и беда одна». Значит, рецепт счастья должен быть простым и подходящим абсолютно каждому. Если вместо счастья выйдет горе, так тоже одно на всех, а в компании, известное дело, веселее. Гидрограф-тлинкит по-своему верно определил вектор неблагополучия — беда в том, что люди пьянеют. И тут же на борьбу с этим следствием был брошен огромный духовный и умственный потенциал. А ну, как задуматься, может люди оттого и пьют, что им нравится быть пьяными? Если так, проблема становится неразрешимой. Значит, нужно плюнуть и заняться чем-нибудь иным. Но такая простая мысль может прийти в голову людям простым, не отягощенным избытком любви к человечеству. Что поделаешь, в истории планеты появилась еще одна страница, на которой большими печатными буквами начертано: «Хуже нет дурака, чем дурак с благородными намерениями!» Беда в том, что не нашлось мудрого человека, который объяснил бы доброхотам, что феномен русского пьянства так же непознаваем, как сущность Троицы. Однако, что ни говори, открытие состоялось, хотя, в отсутствие Сипунова и оказалось в руках восторженного фанатика.

Срок двухнедельной командировки закончился, Сипунов сердечно распрощался с островитянами и с опаской влез в старенький, бренчавший вертолет. С высоты океанская поверхность напоминала простыню после пьяной групповухи, а сопки, с вершин которых стекали белые снежные полосы, наводили на мысль, что человеку вовсе не следует селиться где попало.

Миновав КПП военного аэропорта, Сипунов к своему удивлению обнаружил такси. Офицер уселся на переднее сиденье и с грохотом захлопнул дверцу.

— Поосторожнее! — воскликнул всклокоченный шофер и, обернувшись, обдал Сипунова облаком спиртных паров.

— Друг, да ты никак пьян? — удивился капитан-лейтенант.

— Так, самую малость, — икнул водитель.

— Через два километра — пост, — напомнил Сипунов.

— Ерунда! — отмахнулся лохматый. — Меня сегодня уже два раза проверяли, да я сказал, что пил «сипуновку», ну они и отвязались.

— Чего пил? — Сипунов мгновенно покрылся испариной.

— А-а-а! Ты еще не знаешь? — обрадовался водитель. — Тут у нас какой-то умник придумал новую водку! Пахнет, горит, косеешь от нее, — ну все, как положено. А голова нормальная! Понял? И любая экспертиза показывает, что ты трезвый! Понял? А главное, каждый может ее сам приготовить. Хочешь из настоящей водки, хочешь из первача. Все годится! Нужно только засунуть в маячный фонарь и подогреть чуток. Здорово, да?

— А почему называется «сипуновка»?

— Наверное, по имени изобретателя, — предположил разговорчивый шофер.

«А это уже минер, сволочь, проболтался», — мысленно удостоверил Сипунов. — Слушай, — попросил он водителя, — ты бы приоткрыл свое окошко. Пусть сквозит. Не знаю, что ты пил, но дух от тебя, как от недельного покойника!

— Это я лучком с рыбкой закусывал, — охотно признался лохматый и опустил стекло.

Милиционеры на посту, завидев за рулем знакомую физиономию, лишь махнули полосатыми палками: «Проезжай!» Лица инспекторов были злыми и обиженными.

— А если все же на экспертизу? — Сипунов покачнулся на повороте.

— Так лаборатория теперь отказывается такие анализы делать, — хохотнул шофер. — Люди, ведь, не дураки. Я тоже с утра на всякий случай действительно «сипуновки» принял. Пусть бы проверяли! Я тебе так скажу, большое облегчение для нашего брата этот напиток. Раньше, бывало, заявишься домой — жена сразу орать начинает: «Опять нажрался!» А теперь — кукиш! Пил «сипуновку» и весь ответ! Значит, трезвый. Поди проверь! Ее теперь даже в ресторанах подают. Так и спрашивают: «Вам нормальную или безалкогольную?» Начальство, конечно, бесится, теперь человека взять за жопу — ногти обломаешь!

— Так можно ее запретить, — предположил Сипунов.

— А за что ее запрещать? — дивился шофер. — Она же безалкогольная, это что кисель запретить. Нет такого закона, чтобы кисель запрещать! На всех светящих знаках уже фонари посворачивали и к маякам подбираются, там стекла большущие! Представляешь, какая производительность?

Сипунов попытался сопоставить эту самую производительность с ожидающими его неприятностями, но не смог. Правда, как и всякий флотский человек, он всегда помнил, что мера возмездия никогда не превышает уровень опасности для самого наказуемого. Например, хочется ли вам сварить кого-нибудь в кипятке. За дело, конечно. Отчего бы и не сварить. Но, если для этого вам придется забраться в котел, то вы призадумаетесь, а может, применить чего попроще? Сипунов почувствовал, что нехитрое соображение может оказаться для него спасительным и поднялся по трапу своего корабля с достоинством на лице. Вахтенный офицер долго обнимал возвращенца, с восторгом заглядывая в глаза и заливался жизнерадостным смехом. Отцепившись от него, Сипунов отправился прямо к родному командиру.

— Прошу разрешения? — Он прикрыл за собой дверь, отдал честь и бодро отчеканил: — Товарищ капитан второго ранга! Капитан-лейтенант Сипунов из командировки прибыл! Задание командования выполнено! Боевая дружба укреплена! — Потом опустил руку и с наивозможнейшей интонационной горечью добавил: — Виноват. Знаю. Хотел, как лучше. Готов понести самое суровое наказание!

И рассказал все честно и подробно.

Почему, спрашивается, было не свалить вину на тлинкита-гидрографа? Да потому что Сипунов, на беду свою, при живости нрава отличался застенчивой порядочностью. К тому же поздно выкручиваться, когда изобретение получило твое имя. И еще он понимал, что командиру глубоко наплевать на всех индейцев и гидрографов вместе взятых, что бы там они не натворили, но Сипунов был его подчиненным. Капитан второго ранга выслушал подчиненного, не вставая из-за стола.

— Садись! — велел он. — Скажу тебе, Сипунов, как на духу, каждый раз, когда ты покидаешь корабль, я надеюсь, что ты не вернешься.

— Что я, дезертир, что ли? — обиделся капитан-лейтенант.

— Наоборот! Ты у нас герой! И есть у меня давняя мечта. Чтобы ты пал поскорее смертью храбрых. Это не со зла. Никакого зла у меня, Сипунов, к тебе не осталось. Просто психологические возможности человека ограничены. И ты меня, Сипунов, каждый раз подводишь к пределу этих возможностей. Но дело не только в этом. Ты, Сипунов, посягнул на самые основы российского миропорядка. Ты смешал критерии оценки добра и зла, трезвости и пьяности. Да, таких как ты в добрые старые времена сжигали на кострах!

— Поверьте! — Сипунов понимающе понурил голову. — Я вас очень уважаю, как офицера, командира и даже просто человека. И мне больно сознавать, что своим необдуманным поведением я накликал эту самую комиссию.

— Какую еще комиссию? — командир невольно привстал. — Откуда комиссия?

— Из Москвы, — шепотом проговорил Сипунов, — из Министерства обороны.

— Откуда информация? — взволновался командир. — В штабе ничего не известно!

— Так. Поговаривают, — Сипунов смирно сложил ручки на коленях, — а что командование еще не в курсе?..

— Будут, значит, с тобой разбираться? — командир злорадно потер ладони.

— Я же сказал, что готов понести... заслуженное... Только я — человек маленький. Для столичных адмиралов какого-то капитан-лейтенанта с дерьмом смешать — никакого удовольствия. Другое дело, скажем, капитан второго ранга...

— Заткнись, пожалуйста! — попросил командир и на некоторое время задумался. Верить Сипунову, конечно, было нельзя. А не поверить...

— Есть, заткнуться! — согласился капитан-лейтенант. — А только, если действительно проверка сюда летит, так лучше бы меня отправить отсюда куда подалее. В отпуск, например.

— По тебе не отпуск, по тебе гауптвахта плачет — твой дом родной! — машинально отреагировал командир, продолжая размышлять. — Ладно! Проверим! Пока можешь быть свободным.

В коридоре Сипунова караулил минер. Капитан-лейтенант хотел, отвернувшись, пройти мимо, но приятель схватил его за рукав и виновато зашептал:

— Ну, виноват я! Виноват! Прости, что облил тебя тогда, сразу не сообразил, что к чему. Зато теперь, будь уверен, всем рассказываю, с каким великим человеком служу!

— Ага! — процедил Сипунов. — Спасибо тебе за такую славу!

— Так это ж разве я? — искренне удивился минер. — Это народная молва! Гордиться должен! Кстати, за твое возвращение по рюмке безалкогольной? Ну, как хочешь! Пойдем ко мне, чайку сварганим. Я тебе еще не все рассказал, — погрустнев добавил он. — Тут наведался к твоему вождю, хотел кое-какую дополнительную информацию получить. Ну, пойдем, в каюте доложу.

И рассказал, что домик индейца-гидрографа нашел он сгоревшим дотла. Накануне пожара тлинкит отдал пса и кота пограничникам.

Видели, как шел он в сопки с перьями на голове, держа в одной руке бубен, а в другой линзу Френеля. В ту же ночь в той стороне, куда он удалился, случилось извержение вулкана. Видно, сжалились тлинкитские боги и забрали к себе беспокойную душу.

И никому, похоже, не принесло счастья преждевременное открытие — ни бедному Нулю Глубин, ни Сипунову, ни индейцам, ни гидрографам. Ходили, правда, слухи, что «сипуновку» пытались использовать в качестве топлива для новых ракет и поначалу, вроде бы, получалось. Но потом, как водится, стали нарушать технологию приготовления, и ракеты взяли манеру возвращаться к месту старта. Также поговаривают, что одна из могущественных сект продолжает использовать «сипуновку» в своих изуверских ритуалах. Так что, ежели встретится вам крепко окосевший, нетвердо шагающий человек с явственной спиртовой аурой, утверждающий, что он абсолютно трезв, то... Лучше не связывайтесь с ним, вдруг он как раз из такой секты? И уж, совершенно достоверно известно, что «сипуновку» занесли в один из районов Африки. Там и по сей день бушует межплеменная война.

— А это тебе, — минер протянул пластинку с изображением волшебной линзы. — Нашел, как говорится, на пепелище.

— Раз так! — опечалился капитан-лейтенант. — Давай помянем. Как положено. Эх, судьба наша бестолковая!

На другой день Сипунова вызвал командир.

— Вот что! — он постучал костяшками пальцев по столу, — сведения о комиссии не подтверждены, но и не опровергнуты. А раз так, действительно лучше тебя отсюда на время убрать.

— В отпуск? — обрадовался Сипунов.

— Отпуск тебе не положен, — командир поглядел исподлобья. — Решено отправить тебя в Ленинград на учебу в высших офицерских классах. — Ты, конечно, этого не достоин, но другого выхода нет. Может, после окончания тебя куда-нибудь в другое место переведут, — с надеждой добавил он.

Послышался гудок и над бухтой заорал взволнованный голос, усиленный динамиками. Ему ответил другой. Командир «Непросыхающего» подошел к открытому иллюминатору.

— Разрешите доложить? — начал было Сипунов, но капитан второго ранга жестом остановил его.

Рыболовецкий траулер, только что отваливший от стенки, пытался разминуться со сторожевым кораблем. Места было достаточно, командир и капитан действовали по правилам, но посудины упрямо пытались воткнуться друг в друга.

— Куда прешь? — кричал командир сторожевика, грозя кулаком. — Прими вправо, зелень подкильная!

— Придурок вооруженный! — отвечал ему капитан траулера. — Дай мне выйти отсюда! А потом засунь микрофон себе в задницу!

— Так выходи, вонючка селедочная! — негодовал командир. — Ты же не выходишь! Ты же крутишься, как вошь на гребешке!

Командир «Непросыхающего», сам нередко бывавший в сходных ситуациях, злорадно усмехнулся. Траулер прибавил обороты и решительно устремился в борт сторожевика. Тот, однако, увернулся, и рыбак, оцарапав левый борт о серый транец, выскользнул из бухты.

— Ушел-таки! — посетовал капитан второго ранга. — Бойся пьяного рыбака и военного дурака! Что-то я хотел тебе, Сипунов, сказать на дорожку... Ага! Если все до тебя в Питере доберутся, то про индейцев и все эти обряды помалкивай! А то припаяют кроме самогоноварения пропаганду шаманизма. Про тлинкитов своих вообще забудь. Они же с Аляски, скажут, что потворствовал ползучей агрессии американского империализма. Ступай!

Сипунов козырнул, повернулся через левое плечо и заметил краем глаза, как блеснула под вешалкой из-под шинели небольшая линза Френеля.

В ленинградском аэропорту Сипунов, утомленный долгим перелетом зашел в кафе и попросил налить рюмку водки.

Буфетчица, оценивающе оглядела офицера, оглянулась по сторонам и шепнула:

— Вам простой или «сипуновки»?

АНДРЕЙ РЫЖКОВ

Рыжков Андрей Борисович. Родился в 1969 году в Ленинграде в семье технических интеллигентов. Читать научился еще до школы, а вот писать до недавнего времени не пробовал. В 1986 году поступил в ЛИАП, а после второго курса пошел отдавать долг Родине в ЗРВ ПВО. На протяжении целого года сам не летал и другим не давал. Благодаря очень своевременной директиве тов. Горбачева, отпустившего студентов по домам, службу закончил в звании сержанта. Нашел в себе силы закончить институт, к 1993 году превратившийся в академию. Работает почти по специальности, живет в Питере. К текущему моменту (за давностью лет) об армии вспоминает только хорошее, каковыми воспоминаниями регулярно делится с посетителями сайта www.bigler.ru, а теперь хочет поделиться с уважаемыми читателями.

День гнева

Верите ли вы, что бывают на свете замполиты, которые не являются законченными дармоедами и паразитами? Не знаю, как сейчас, а в конце 80-х годов прошлого века, когда я имел удовольствие проходить срочную службу, встретить исключение из этого правила было труднее, чем найти солдата, не ругающегося матом. Но мне повезло: в нашем краснознаменном гвардейском полку ПВО и именно в моем дивизионе одновременно существовали оба уникума. Замполит, как мог, скрашивал личному составу унылые будни, не донимая людей политикой партии, да к тому же с матчастью был «на ты» (о алмаз среди замполитов!), а солдат-толстовец был конкретно штатским человеком, всем своим видом каждую минуту показывавшим, какой нелепостью оказался его призыв в армию. Нет, Дима (так звали солдата) вовсе не был тем, что в армии определяется словом ЧМО. Свой пофигизм он стойко и сознательно пронес сквозь все воспитательные мероприятия, при помощи которых отцы-командиры и боевые товарищи пытались привить ему военную выправку. В его биографии были и гауптвахты, и комсомольские собрания, и кроссы в ОЗК... Принципиальность вызывает уважение и, в конце концов, от него отступились, услав с глаз подалее в глухую командировку. И, как я уже сказал, наш принципиальный Дима принципиально не выражался матом.

Счастье не бывает долгим — душевный замполит пошел на повышение, а взамен дивизион был осчастливлен новым кадром. Явился он к нам с далекой точки, затерянной в лесах, и первое время просто упивался близостью нашей части к Питеру. Упоение не мешало ему жестоко угнетать личный состав, избалованный аполитичностью его предшественника. Излишне говорить, что с техникой он был абсолютно незнаком (служил на другом комплексе), желания освоить ее не испытывал, зато не гнушался подъедать солдатские заначки. Эта скотина за один присест (поджарив себе гренки) ухитрилась извести ВСЕ подсолнечное масло, заготовленное для священной процедуры: жарки картошки на БД. За свои паразитические наклонности и сволочной характер, а также за жгучие усы новый замполит быстро получил кличку «Таракан».

Зуб на него имели многие, но час возмездия наступил не скоро. Было это летом, когда большая часть господ офицеров разъехалась по отпускам, и нашему Таракану пришлось пойти дежурным по части. Служба непыльная, но надо учесть, что наш полк (целых 5 дивизионов) был, как уже сказано, гвардейским и краснознаменным, и в этом качестве являлся излюбленным объектом для посещения всяких мимоезжих генералов. Опыта обращения с ними Таракан (по причине своей лесной службы) не имел и боялся их до жути, а потому всячески избегал этой почетной должности. Но — пришлось, пришлось...

Ваш покорный слуга наблюдал все эти муки в качестве помдежа (припахали опять-таки из-за нехватки офицеров). Для начала Таракан никак не мог отпустить предыдущего дежурного, в сотый раз пытаясь запомнить, какому начальнику какую команду подавать, и даже порепетировав подход-отход к воображаемому генералу. Но вот все успокоилось, и в дежурке наступило затишье. Таракан пару раз ответил на звонки, почувствовал себя увереннее, и тут в дежурку зашел местный писарь-ефрейтор, король строевой части. Не удостоив Таракана даже взглядом, не говоря уже о «Разрешите войти!», он нажал кнопочку на пульте громкой связи и завел разговор со своим земляком с дальнего КПП.

— Товарищ ефрейтор!

В ответ — тишина.

— ТОВАРИЩ ЕФРЕЙТОР!!!!!

Вопросительный взгляд ефрейтора.

— Прекратить разговор, к вам обращается КАПИТАН!!!

Легкое пожатие плечами.

Потеряв дар речи, Таракан попросту нажимает на рычаг, прерывая связь. С великолепным самообладанием ефрейтор вновь нажимает на кнопку и продолжает разговор, впрочем, недолго. После чего, напрочь игнорируя взбесившегося Таракана, идет к выходу.

— Я вас не отпускал!!! — из последних сил кричит Таракан. И вот тут, уже стоя в дверях, ефрейтор удостоил его буквально несколькими словами:

— Да пошел ты на х#й...

И скрылся.

Бедный замполит, уже в отсутствие ефрейтора, кричит, что он его сгноит, мелькают слова «губа», «дисбат»... В воспаленном мозгу возникает идея: нужна докладная, а для докладной:

— Сержант, будешь свидетелем!

Я, из последних сил сдерживая смех:

— Не могу быть свидетелем, тащ капитан, я вам по службе подчинен!

Тогда взгляд Таракана падает на часового, который, стоя у знамени, делает каменное лицо:

— Ты, ты будешь свидетелем!!!

— Тащ капитан, это ж пост N1! Не вынуждайте часового нарушать устав караульной службы!

Таракану уже не вспомнить все тонкости Устава, он начинает творить докладную... И тут с КПП звонят: встречайте гостя с большой звездой!

...Дальше было то, что на флоте называется «черный песец». Таракан забыл все, чему его учили, закричал не то, доложил не так... Был выдран по самые гланды, да еще — о злобная усмешка судьбы! — получил дополнительных звездюлей за НЕУСТАВНУЮ ПРИЧЕСКУ! А поскольку генерал приказал «доложить об устранении» в течение 30 минут, был срочно вызван с позиции наш внештатный парикмахер, который и достриг несчастного Таракана в штабном туалете... А когда удовлетворенный генерал отбыл, настала очередь начштаба, который (в отсутствие комполка) отымел Таракана уже по-доброму, по-домашнему, заодно объяснив ему, как нужно себя держать, чтобы не быть посланным на х#й личным составом.

Когда замполит вернулся в казарму, все уже были в курсе всех подробностей. Его взор, на кого бы ни упал, всюду встречал лишь кривые ухмылки. И тут замполит наткнулся — правильно, на Диму, мирно шествующего по коридору. Вот на ком можно все зло сорвать! (толстовец же!)

— Почему воротничок не застегнут, товарищ рядовой?

Дима воззрился на замполита с высоты 190 см и задумчиво проговорил своим интеллигентным голосом:

— Товарищ капитан, видите ли, как бы это вам попроще объяснить... У меня такое впечатление, что если вы, так сказать, не перемените свое отношение к людям... Ну в общем, такие случаи, как сегодня, они ведь будут повторяться...

Этот день вошел в историю дивизиона как «День гнева». А назавтра Дима и был услан в командировку. От греха подальше.

ДМИТРИЙ СУХОРУКОВ

Сухоруков Дмитрий Андреевич, родился во второй половине XX века на территории плодородной Украины в г. Запорожье. Все детство провел за приобретением специальных навыков, как то: изучение языков, нравов и обычаев вероятного и маловероятного противников, плавание, прыжки в воду и куда придется, стрельба из большой винтовки в маленькие мишени. В результате в возрасте 17 лет окончил спецшколу без отличия, но с баротравмами уха, залысинами, близорукостью и бирмингемским акцентом. Впоследствии благодаря волосатым рукам, ногам, свирепому прищуру и бирмингемскому акценту поступил в Санкт-Петербургский Государственный Университет на факультет международных отношений. Вследствие крайней провинциальности (все время путал поребрик с бордюром, а парадное с подъездом) был зачислен на заочную форму обучения. Через некоторое время получил диплом специалиста и принялся за подъем экономики Украины частным образом.

За время сбора информации о С.Д.А. также было выяснено следующее:

Имеет пагубную страсть к дайвингу — PADI Rescue diver, к стрельбе из винтовки и пистолета, к путешествиям (объект часто появлялся на побережьях Азовского, Черного и Красного морей, а также реки Днепр, с 1995 года был неоднократно замечен в сети под ником Demigod). Активность объекта в сети неравномерная, но продолжительная, владеет сайтом www.demigod.com.ua (сайт посвящен мобильным коммуникациям), наиболее часто посещает сайты: www.hpbt.org (кладезь сакральных знаний снайперов всех времен и народов), www.bigler.ru (место сбора темных личностей в штатском с военной выправкой).

Заключение: в данный момент объект работает и проживает на территории Украины, может отличить швеллер от шнеллера, а атташе от пресс-папье, четвертую рюмку выпивает за мир во всем мире, к своим литературным способностям относится скептически, не тщеславен — может поесть алюминиевой ложкой из общего котелка.

Осень

Осень 1995 года выдалась в Югославии очень теплая и ясная, щебетали птички, светило солнышко, травка зеленела. Не замечали всего этого только 40 человек, которые в этот момент стреляли в белый свет как в копеечку, перебегали туда-сюда и требовали вертолет и «сраных ЮэНовцев». А суть дела была такова: черные выслали к белым (не буду называть стороны, дабы не «разжигать») разведгруппу числом 8 человек, в их обязанности вменялось записать на карту минные укрепления приграничного района. Но разведгруппа случайно наткнулась на вооруженную группу ополченцев. Стороны разбежались по разные стороны шоссе и начали палить в сторону вероятного противника. Все бы было неплохо, если бы в этот момент мимо не ехал автобус со студентками церковного училища, разведгруппа разделилась, четверо выскочили на дорогу, расстреляли лобовое стекло автобуса и взяли 35 человек в заложники, потом под прикрытием заложников переместились на 150 метров от шоссе к заброшенному зданию тракторной мастерской. Требования их были простыми — вы нас отпускаете, мы под прикрытием заложников уходим на 2 км южнее, заложников отпускаем и до свиданья. Ополченцев это не устраивало, их условия были простыми — отпускайте заложников и будем стрелять друг в друга «по-честному», пока кто-нибудь не победит. Такой вариант не устраивал разведгруппу, потому как они — разведгруппа — им карту надо домой принести, а не погибнуть смертью храбрых. Переговоры зашли в крепкий тупик. Спустя полчаса прибыл серый броневик UN, оттуда вылезло два офицера, выслушали доклад ополченцев, попросили не стрелять над ухом и связались с ближайшей станцией по рации. Ополченцы приободрились, смекнули — тут заложники, значит — пришлют снайперов, перебьют разведгруппу и вообще, этот прецедент не пойдет на руку противнику, война войной, а терроризм — это плохо. Еще через полчаса вместо элитного подразделения спецназа, громыхая на ухабах приехал УАЗ, из него, потеряв каску, нетвердо вышло тело — оно было двухметрового роста, имело внушительное пузо и «на глаз» весило 200 кг. Тело нагнулось, подняло голубую каску, одело — на каске красной помадой поверх белых букв UN MP была нарисована красная звезда, а слева криво написано ЛЕХА. Из машины тело вытащило снайперскую винтовку Драгунова, закинуло ее за спину и пошло в сторону стрельбы. Ополченцы растерялись и перестали расстреливать небо, офицеры UN заулыбались и достали телу из броневика мегафон, разведгруппа выслала на 25 метров вперед бойца, который поднял в двух руках автомат и крикнул: «Мы все умрем, но не сдадимся». Тело выдвинулось в сторону разведгруппы метров на 10 и подняло вверх СВД, потом поднесло ко рту мегафон, включило его и на ужасном английском спросило — ду ю спик инглиш? Разведгруппа ответила после паузы — йес. Далее привожу стенограмму диалога: Т. (тело), Р. (разведгруппа).

Т. — Я тут охотился на кабана, у вас кабаны худые, как велосипед и слишком быстрые, вот у нас на Украине кабан толстый (снимает винтовку, кладет на землю) и непуганый (идет в сторону мастерской).

Р. — Стой, где стоишь (лязгает затвор).

Т. — Можно, я выйду из кучи говна, в которую я стал? (Медленно идет вперед).

Р. — (сдавленный нервный смех).

Т. — (расстегивает кобуру, достает ПМ) — Тут у нас все есть: горячая вода, спутниковое телевиденье, вертолеты, компьютеры, но нету патронов на этот сраный пистолет, а я все по пьяни расстрелял позавчера. (Кладет пистолет на землю и продолжает медленно идти).

Р. — Стой! Мы будем стрелять.

Т. — Если убьете меня, никогда не узнаете анекдот про исповедника и обезьяну (уже отошел от автобуса метров на 50).

Т. - Вообще-то я дипломат, не тот, конечно, который ходит в дорогом костюме, пьет мартини и трахает топ-моделей.

Р. — (смеются).

Т. — Я плохо учился, меня одели в это (показывает лопающуюся на нем форму полиции UN) и отправили получить пулю в живот (смачно хлопает себя по животу).

Р. — (смеются).

Ополченцы тоже начинают посмеиваться и переводят тем, кто не понимает по-английски.

Т. — Если у вас там есть красивые девушки — найдите самую красивую и передайте ей, что сюда идет герой в чистых трусах, и он утром мылся в душе и вечером, если его не убьют, приглашает ее в кино.

Р. — (ржание).

Т. — (подходит уже практически к мастерской, достает флягу из нержавейки, откручивает, отбрасывает в сторону мегафон, в одной руке держит флягу, второй стучит в стену) — Открывайте — я выпивку принес.

Его заволакивают внутрь, через 10 минут он передает приказ по рации — броневику и ополченцам отойти на 500 метров на север. Ополченцы ворчат, но подчиняются, из мастерских вываливает стайка девушек и водитель автобуса, бегут в автобус, автобус заводится, сдает назад и уезжает. Еще через 5 минут из мастерских выходит разведгруппа и перебежками уходит в посадку; из посадки крик: «Так что там про обезьяну и исповедника?» В ответ тело хохочет. Еще минуты через 3 выходит, подбирает мегафон, идет в сторону УАЗа, подбирает ПМ, подбирает СВД, садится в УАЗ, машина, выписывая кренделя проезжает мимо броневика, мимо ополченцев, мимо автобуса, в котором офицеры осматривают девушек на предмет ранения, мимо колонны грузовиков, мимо войны — в лес, к кабану, в теплую Югославскую осень.

СЕРГЕЙ ЛИТОВКИН

Литовкин Сергей Георгиевич. Родился в 1951 году в Калининграде (бывшая Восточная Пруссия) в семье советского офицера. Говорить по-русски научился в Каунасе, а читать и писать — в Риге. Школу закончил в Ленинграде и начал казенную службу, поступив в военно-морское училище в Петродворце. Близко познакомился с кораблями ВМФ в Средиземном море и Атлантике, а также с испытательными подразделениями на всей территории СССР и за его пределами. Завершил военную карьеру в Генштабе ВС России капразом (полковником). Есть масса печатных научных трудов и десяток изобретений в специальных изданиях для ограниченного круга узких специалистов. Первая литературная публикация: стихи «Автобиография избирателя» в газете «Известия» в 2000 году. В редакции предложили попробовать написать что-либо в прозе, что и делаю до сих пор.

Рассказы и стихи появлялись в газетах, ежемесячниках и в «Антологии русско-немецкого стиха» и «Новая Стихия». Прописан в Москве, но живет в подмосковном поселке и делает это с удовольствием.

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ ИЗ ЦИКЛА «НА ФЛОТЕ БАБОЧЕК НЕ ЛОВЯТ»

Валютчик

Случилось мне в начале семидесятых годов уже ушедшего двадцатого века окончить военное училище и в звании лейтенанта прибыть на Черноморский флот. С распределением на конкретную должность вышла заминка. Все мои сокурсники уже зарабатывали «фитили» на кораблях, а я еще затаптывал ворс ковровых дорожек штабных коридоров, общаясь с флотскими кадровиками. Особенно я не переживал, полагая, что подобрать достойную службу для реализации моих исключительных способностей — задача непростая. Значительно позже я понял, что при плановой системе заявок на выпускников, запрашиваемое количество всегда превышает необходимое. Заявку в тот год неожиданно удовлетворили в полном объеме, что и сказалось на моей судьбе самым парадоксальным образом.

Каждый будний день в течение полутора месяцев я просиживал в кабинете одного доброжелательного кадровика — капитана третьего ранга, списанного из плавсостава ввиду его несовместимости с качкой. То есть по болезни. Морской. Он называл себя моим шефом, гонял с мелкими поручениями по флотским частям и оставлял дежурить на своем телефоне, отлучаясь по служебным или иным надобностям. Обычно, после обеда шеф отпускал меня домой в арендованную в частном секторе халупу с дворянскими удобствами, но божественным видом на море. Я чувствовал себя полноценным курортником южного берега Крыма.

Как-то утром шеф встретил меня вопросом:

— Ты какой язык, кроме русского, знаешь?

— Английский, — ответил я, забыв добавить стандартный анкетный шаблон, — читаю и перевожу со словарем, что не оставляет иллюзий у понимающего человека. Такая забывчивость вскоре вышла мне боком.

К вечеру я уже оказался прикомандирован в качестве переводчика на военное гидрографическое судно, уходящее через сутки в Средиземное морс.

— Не психуй, — сказал шеф, когда я узнал, что приказ подписан и назад хода нет. — Там и без тебя почти все переводчики. Тобой мы просто закрываем амбразуру. Нельзя корабль в море отправлять с дырками в штатном расписании. А пока будешь морячиться, я тебе толковое место подберу. Говори, чего хочешь? Мои крестники все в люди вышли.

Я сиял полки потертый справочник по кораблям всех флотов и народов «Джейнс» и нашел свое судно. Информация была убийственной. Супостатский справочник утверждал, что это переоборудованный китобой.

По водоизмещению он незначительно превышал «Санту Марию» Колумба, а по скорости хода не оставлял надежды на реализацию проекта Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней». Он был моложе меня, но ненамного.

— Кранты, — произнес я вслух и повторил раза три без всякого выражения, хотя несколько крепких выражений построились в очередь, чтобы сорваться с языка при первой возможности. О такой ли службе я мечтал?!

* * *

— Ерунда, — заявил командир гидрографа — капитан-лейтенант небольшого роста, но с высокой уверенностью в себе, когда я представился и честно поведал историю своего прикомандирования.

— У нас половина специалистов в бригаде может только автономный паек на дерьмо переводить, и переводят. Не рассказывай больше никому эти глупости. Постарайся быть полезным, а если не справишься — отдам тебя замполиту для проведения политзанятий с матросами. Он давно просит еще одну жертву.

Я поблагодарил за доверие, щелкнул каблуками и направился в отведенную мне каюту. Она оказалась маленькой, как стенной шкаф, но зато одноместной.

Я побросал в угол вещички и задумчиво уселся на койку. По громкой связи прохрипело: «Корабль к бою и походу приготовить!» — застучали башмаки, завибрировали агрегаты, койка начала подпрыгивать в такт вращению какого-то скрипучего вала. Я прижал койку своим телом и, почувствовав себя частью дребезжащего организма, решил постараться быть полезным.

* * *

Шел третий месяц похода. Я уже успел не только уяснить свое невежество, но и кое в чем поверхностно разобраться, считая, правда, свое понимание достаточно глубоким. Удалось подружиться с несколькими офицерами-ровесниками и не поссориться с остальными, что давалось нелегко, учитывая замкнутость пространства и сообщества. Отсутствие в подчинении личного состава позволяло иногда ощущать себя пассажиром круизного теплохода, что неизбежно разрушали звуки бурного потока ненормативной лексики, тоже отличающейся известной гармонией. Все шло нормально. И этот день тоже не предвещал ничего дурного. С утра побаливала голова после вчерашнего застолья. У доктора Олега был день рождения, и он угостил резервным спиртом (в просторечии — шилом) своих земляков-ленинградцев. В этот круг вошли связист Саша, я и штурман. Все — лейтенанты. К концу посиделок в амбулаторию, подделав условный стук, проник особист старлей Виктор. Пить он не стал, доел праздничную закуску и посоветовал не болтать лишнего. Никто не понял, что он имел в виду, но беседа скисла, и все разошлись по каютам.

Слева по курсу в двух милях виднелся американский авианосец, за которым мы ползли уже несколько часов. Размеры плавучего аэродрома поражали, особенно в сравнении с нашим убогим челном. Мы выглядели как граненый стакан рядом с бочкой квашеной капусты.

— Боцманской команде приготовиться! — проорал в КГС старпом с мостика.

— Будет грандиозная операция, — услышал я за спиной и обернулся. Виктор показывал на огромный сачок, который не без труда волокли мичман и три матроса. Я вспомнил слова шефа о том, что частое явление особиста — одна из самых плохих примет, но тут же забыл, а, наверное, напрасно.

Мы замедлили ход и, как только авианосец скрылся из виду, боцмана начали вылавливать сачком из-за борта здоровенные пластиковые мешки. Казалось, что авианосец оставил за собой след из нескольких десятков поплавков. Мусор, — догадался я, — на америкосе закончили приборку и повыбрасывали мусор в море в полимерной упаковке. Тогда это было в диковинку.

— Жду, не дождусь, когда нам с сачком выдадут премиальные за разоблачение козней противника, — устало, но гордо прогудел мичман, когда штук шесть мешков было выброшено на шкафут. Этим операция и завершилась. Мешки начали тонуть, а шестиметровое древко уникального инструмента уже перестало повиноваться опытным боцманским рукам.

Замполит, особист и еще несколько офицеров, в том числе и я в качестве официального переводчика, были допущены к вскрытию добычи. Кто-то из классиков очень верно сказал, что разведка — грязное дело, думал я, натягивая на руки толстые резиновые перчатки. Надпись на перчатках об их испытании на 6000 вольт создавала некую иллюзию безопасности. Отходы жизнедеятельности ярко демонстрировали благополучие американских ВМС. На авианосце вкусно ели, пили и выпивали, ухаживали за телом и его элементами, брились, листали красочные журналы, слушали музыку и играли в карты. Радиоактивность мусора соответствовала норме. Качество наших отходов проигрывало почти по всем пунктам, кроме последнего. Замполит собрал пачку полиграфической продукции, судя по обложкам, крайне аморального свойства, и удалился восвояси. Мне досталось с десяток суточных планов, представляющих собой нечто вроде корабельных газет, несколько деловых писем и стопка стандартных бумажек туманного содержания. Почти на всех документах было написано запрещение выносить их за пределы корабля, или стояли грозные грифы секретности. Все это я разложил на столике в каюте и приготовился к ответственной аналитическо-переводильческой работе. В каюту без стука ввалился связист Саня и грохнулся на мою койку.

— Голова болит. Не иначе доктор нас хреновым спиртом напоил, — простонал он.

Я кивнул, голове действительно было некомфортно.

— Помнишь, он хвастался, что четыре аппендицита у матросов вырезал? Еще большущую банку показывал, где эти отростки плавали, — продолжал Саша.

Я кивнул и насторожился.

— Так, я думаю, что он нас из этой банки и угощал. Ведь неделю назад, когда мы солидарность с Африкой отмечали, божился, что шило у него давно кончилось. Женой, детьми и Гиппократом клялся.

К горлу подступила тошнота. Я выронил из рук сдвоенный лист суточного плана, он развернулся, и из его середины на палубу спланировала небольшая, похожая на лотерейку, бумажка. Саня поднял бумажку и осмотрел со всех сторон, с заметным затруднением концентрируя внимание на изучаемом объекте.

— Пять долларов! Вот проклятые буржуины — деньги свои выкидывают, а мы настойку на человеческом ливере пьем. — Никогда не слышал в его голосе столько искренней обиды и классовой ненависти.

Я отобрал у него зеленый символ золотого чистогана и пришпилил на переборку между календарем и семейной фотографией.

— Все! — сказал я, — Хватит болтать. Пошли к Олегу. Он — доктор, а мы теперь — пациенты.

* * *

Когда Олег понял суть предъявленных обвинений, он пару минут беззвучно открывал рот и интенсивно вращал указательным пальцем сначала у своего, а потом и у Сашиного виска, после чего заорал:

— Вы идиоты! Это мой НЗ, а аппендиксы у меня в формалине купаются. Пить надо меньше и закусывать лучше! Кроме желтого аспирина ничего у меня теперь не получите.

Мы искренне покаялись и признали свою умственную ущербность. Доктор остыл и даже повеселел. Глубокомысленно заявив, что подобное излечивают подобным, он нацедил каждому по тридцать грамм, тщательно скрывая свой НЗ от посторонних глаз. В качестве закуски он высыпал на столик из огромной банки две горсти канареечного цвета шариков. «Гексавит» — прочитал я на баночной наклейке и, боясь гнева доктора, проглотил с отвращением несколько витаминок вслед за лечебной дозой спирта ужасающей противности.

Из выловленных бумажек, кроме прочего, стало известно, что по случаю какого-то американского праздника намедни на палубе проводились для развлечения гонки на электрокарах, а матрос Давыдофф оштрафован на двести долларов за нетрезвое состояние организма в служебное время. Кажется, я правильно перевел формулировку. Меня охватило чувство славянской солидарности, да и состояние организма тоже соответствовало.

Некоторые суточные планы были в нескольких экземплярах, и я решил, что без ущерба для дела могу оставить пару штук себе на память. Что я и сделал, засунув дубликаты под стопку словарей в рундук. Пока я работал, ко мне периодически заглядывали офицеры и мичмана с просьбой показать выловленные доллары. Конвертируемая валюта в Союзе находилась под запретом и каждому было интересно пощупать диковинку. Весть о чудесном явлении быстро распространилась благодаря длинному языку связиста. Последним, прибыл уполномоченный особого отдела.

— Замполит меня обскакал. Он доложил на эскадру, что ты проповедуешь чуждый образ жизни. Как это тебе удается?

Я показал Виктору пятерку и описал историю ее появления, а также живой интерес экипажа к находке.

— Да, разум ограничен, но дурь — беспредельна. Может быть, ты ему где-то на мозоль наступил?

Тут я вспомнил и рассказал о том, как пару дней назад дублировал на мостике вахтенного. А было вот что:

Командир дремал в углу в своем эргономичном персональном кресле. Время — за полночь. На мостик поднялся замполит показать командиру перед отправкой очередное политдонесение. Тот сонно глянул на текст и пробурчал:

— Ну, что там? Опять матрос Пупкин превзошел нормативы по борьбе с противогазом? Смотри-ка, четыре листа накатал. Докладывал бы ты, комиссар, покороче, например: ПОЛИМОРСОС НА ВЫСИДУРЕ.

— Что, что? — удивился замполит.

— Сокращение: политико-моральное состояние на высоком идейном уровне.

Замполит окинул взором затемненный мостик. Похоронное выражение лица рулевого матроса у штурвала его удовлетворило, но легкая ухмылка на моей физиономии заставила нахмуриться и поджать губы.

— Шутите. А идеологическое противоборство не знает компромиссов!

Командир, а вслед за ним и я изобразили глубокую скорбь, но было уже поздно. Замполит покинул мостик в сильной обиде.

Эх! Зря я тогда осклабился, такое не прощается.

— Да, — подтвердил Витя, — Вполне возможно.

— Виктор! Забери у меня эти доллары в качестве вещественного доказательства империалистической диверсии. Они, небось, нас ждали с мусором и специально их подкинули. И порнухи для замполита накидали чертову уйму.

— Э, нет, милый. Особиста за пятерку не купишь. Попробуй всучить замполиту, но, думаю, не возьмет. Он уже раззвонил на весь мир и на твоем примере воспитательную программу построит. А те, кто валюту лапал, будут руки прилюдно скипидаром оттирать и двойной комплект первоисточников марксизма-ленинизма конспектировать.

— Что же делать? — от нарисованной особистом картины мне стало худо.

— Смирись и кайся. Дурак, мол, не понял, принял за салфетку. Только не умничай, чем глупей — тем лучше. Попробую я с ним поговорить, но в успех не верю. И про порнуху молчи. Замполит ее с закрытыми глазами уже сургучом опечатал для сдачи в политотдел.

Виктор собрался, уже было, уходить, но вдруг спросил:

— Да, кстати, у тебя не остались такие помидорчики в томате, что ты вчера к доктору на день рожденья приносил?

Особист убыл, унося память о семье и родине — двухлитровую банку эксклюзивной домашней закуски, а я остался комкать в руках чуждую мне по духу и сути находку.

К вечеру у нас с Сашей здорово разболелись животы. Наверное, витамины у доктора были сильно просроченные. Мы к нему лечиться не пошли, потому, что при таких симптомах он всегда ставит диагноз — аппендицит....

* * *

Партсобрание прошло под знаком борьбы с заразой — долларом и со мной, как с разносчиком этой заразы. Сразу после оглашения повестки, командира пригласили на мостик, и он уже не вернулся на поле идейной брани. Возможно, это приглашение он спланировал заранее. Вступившемуся было за меня Саше досталось самому, как соучастнику. Еще ему замполит припомнил прошлогоднюю стычку с патрулем где-то на танцах. Больше никто не пикнул. Решение было гуманным — поставить на вид; мне, естественно, а не доллару.

— Хорошо, что ты прикомандированный, — сказал Олег после собрания, — своего истоптали бы всмятку.

— Где у вас это, — обратился ко мне замполит.

— Заберете? — обрадовался я.

— Ну, уж нет, храните. В базе посоветуемся с руководством и примем решение, — поднял он указательный палец, - Это ж - ВАЛЮТА.

В его произношении каждая буква в этом слове была заглавной и вызывала отвращение. С того дня ко мне надолго приклеилась кличка — валютчик.

* * *

Возвращение в базу было неожиданным. Мы уже недели две ждали заправку топливом и продовольствием с какого-то танкера, но встретиться с ним никак не удавалось. Питание однообразное. Выгребли все баталерные припасы и заначки. Большой ларь с картошкой и овощами, установленный на баке, сорвало с креплений и смыло волной еще месяц назад во время шторма где-то около Мальты. Очевидцы успели заметить, как он воспарил над палубой и пронесся в пяти дюймах от надстройки со скоростью встречного экспресса Октябрьской железной дороги. Из крупы у нас — только немного риса, а из мясных продуктов — только консервированные деликатесные говяжьи языки в желе. Я с тех времен никогда не допускал представлений о языке в кулинарном смысле, да и к рису отношусь с предубеждением.

Говорят, что окончание моторесурса нашего корабля было для всех неожиданностью, причем продлить его без капремонта никто не решился — регламенты, однако. Срочно в базу — решило руководство. Заправлять нас, естественно, не стали и еще дней пять-шесть предстояло оставаться «язычниками». А ведь баталер-кормилец эти консервы наверняка берег для выгоднейшего бартера.

* * *

В базу нас сразу не пустили и оставили ночевать на внешнем рейде, предупредив, что с утра будет заслушивание по результатам похода с прибытием на корабль комбрига со свитой. Всю ночь вылизывали пароход, драили медяшки, писали доклады и справки. Шел инструктаж личного состава о том, как правильно отвечать на провокационные и дурацкие вопросы. Готовился праздничный завтрак из известных деликатесных продуктов — «язык проглотишь».

Утром, после бессонной ночи корабль, ведомый командиром, блестяще швартанулся на свое штатное место. Подтащили сходни, и на борт, отдавая честь флагу, словно отмахиваясь от назойливых насекомых, проследовали один за другим крупнозвездные офицеры, числом не менее двадцати.

Заслушивание в кают-компании проходило спокойно. Результаты похода были приличными: задачи выполнены, люди живы, техника условно исправна. Диссонансом прозвучала лишь баллада замполита о его поединке с долларом, который пытался искушать личный состав. Моя роль троянского коня, носителя коварной зелени выглядела роковой. Это выступление внесло некоторую живинку в массы и проверяющие, сдерживая улыбки, разошлись по постам в хорошем настроении. Меня подозвал к себе начальник политотдела, потеребил мою галстучную заколку и, повернувшись к замполиту, повелел:

— Сдать в банк.

Я ляпнул:

— Спасибо, — и попросил разрешения удалиться. Тот, по-отечески кивнув, мечтательно погрузил взгляд в украшение кают-компании — картину морского сражения времен парусного флота. Замполит бдительно прочесал левым глазом картину, не отрывая от меня взора правого глаза. Уходя, я слышал басок НачПО:

— А тебе, дорогой, пора в академию. Перерос ты здесь себя, перерос.

В ответных словах замполита сквозила глубокая сыновья благодарность и горечь от возможного расставания. Я быстренько вышел в оптически-мертвую зону относительно политруководства и успешно покинул кают-компанию.

В тот же день под конвоем пропагандиста N-ской бригады я отправился в банк.

Девушка из банковского окошка в ответ на просьбу принять пять долларов, нажала на какую-то кнопочку, вследствие чего из боковой дверцы появился мужчина не первой молодости в сатиновых нарукавниках.

— Я начальник отдела банка. Чем могу служить?

Мы рассказали легенду о волне, выкинувшей на палубу бутылку, в которой вместо призыва о помощи оказалась зловещая валюта.

— Лучше бы там оказался волшебник-джинн, — доверчиво улыбнулся банкир, — С ним у Вас было б меньше проблем.

Он объяснил, что из-за такой мелочевки не собирается тревожить свои многочисленные гроссбухи и вносить путаницу в отчетность. Да и мне нет резона писать заявления и собирать справки и характеристики.

— Доллары принадлежат Вам, но владеть ими Вы не имеете права, — закончил речь банкир.

От этой фразы несло мертвечиной и мне стало грустно.

— Как же быть?

— Есть один элегантный выход. Я позвоню в наш магазин, и Вы там что-либо себе купите на имеющуюся сумму, а чек отдадите своему бдительному начальнику.

— Умные и благородные люди, — подумал я тогда про банкиров и долго и горячо благодарил моего спасителя. (Интересно, дожил ли он до времен банковского расцвета. Боюсь, что нет: я не встречал его фотографий на журнальных обложках...)

В валютном магазине, куда нас запустили с черного хода, услышав пароль: «Мы ото Льва Семеновича», БЫЛО ВСЕ.

Мой конвоир с ходу отверг предложение о покупке нескольких флаконов экзотического спиртного и выбрал для меня водолазку, а для себя — главное оружие политрабочего — авторучку.

Мне было уже все равно. Инцидент исчерпан. Я счастлив, жив и даже в водолазке.

С причала я позвонил шефу, который радостно сообщил, что завтра я убываю в Николаев на строящийся там головной крейсер нового проекта, куда назначен командиром группы радиолокационного комплекса.

— Но я же штурман, а не радиотехнарь!!!

— Отставить отговорки. Кадры решили и ШA! Заходи за документами. Потом еще благодарить будешь, Валютчик.

Я чертыхнулся и пошел на почти родной гидрограф собирать вещички. Без разбору я затолкал все подряд в большую хозяйственную сумку, а сверху уложил горкой словари из рундука. Их надо было успеть до отъезда сдать в библиотеку. После второй попытки застегнуть сумку несколько книг вывалилось на палубу, и посыпались листки. Я нагнулся и поднял суточный план с авианосца, автоматически безотчетно развернул его и сразу сел на койку — подкосились ноги. Между листками уютно устроилась почти новенькая купюра номиналом пять долларов. Сейчас я уже не так уверен, но тогда мне ясно почудился запах серы. Глядя в лицо заокеанского государственного мужа на банкноте, я впервые в жизни истово перекрестился. Он подмигнул.

* * *

В прошлом году я случайно в метро столкнулся с изрядно постаревшим, но узнаваемым шефом. Пока мы хлопали друг друга по плечам, я четко вспомнил, в какой из книжек на дальней полке запрятана злополучная пятерка баксов. Мы ее нашли и успешно пропили по случаю такой редкой и радостной встречи. Если бы не шеф, нам вполне хватило б этой суммы, но ему позарез захотелось на закуску заливных языков...

Членский билет

Вырос я в семье православных атеистов и прошел обычный маршрут советского инкубатора. Он включал: ясли, детсад, школу с октябрятской звездочкой, пионерией и комсомолом, военное училище и, наконец, партию. С раннего детства я усвоил, что система управления обществом и принятия решений построена разумно и служит всем и каждому. Постепенно накапливались сомнения, и ко времени окончания КПСС изрядная доля цинизма заместила иллюзии. Теперь уже мне казалось, что почти все руководящие действия продиктованы личными пристрастиями, глупостью, жадностью, завистью, гордыней или, в лучшем случае, ленью. Обстановка обострялась разрушением контрольно-карающих монстров типа парткомов, КГБ, женсоветов, комсомола и других системообразующих агрегатов. Крах жизнеустройства был очевиден и неизбежен, однако, он затягивался. Я квалифицировал это как чудо и, на всякий случай, принял крещение для приближения к силам, созидающим и поддерживающим мировую гармонию. Но это все — совсем недавние годы, а тогда — в семидесятых прошлого века был я умилительно наивен и гордился записью в аттестации: «Политику Партии и Правительства понимает правильно. Делу КПСС — предан». Так оно, наверное, и было на самом деле.

Имел я звание лейтенанта ВМФ, пару морских походов за плечами и полтора года партийного стажа, а также — партбилет нового образца. Надо сказать, что проходившая тогда шумная кампания по обмену партдокументов была в самом разгаре. Однако носителей новых корочек на флоте можно было пересчитать по пальцам. Мне они достались по случайному совпадению сроков и обстоятельств, но я был горд своим билетом и не упускал возможности похвастаться.

Вторую неделю я пребывал в Николаеве в судостроительном заводе, где уже водоизмещала у причала коробка головного крейсера последнего проекта, на который я получил назначение. Мои новые сослуживцы базировались в береговой части с замечательным названием — Экипаж. В процессе достройки и оборудования корабля шло его изучение и освоение командой. Возглавлял это дело старпом — человек, по общему мнению, грубый и бесчувственный, как, впрочем, и все известные мне старпомы. Остается, однако, тайной: откуда появляются командиры кораблей — поголовно демократичные, душевные и заботливые, если все они неизбежно прошли через должности старпомов? Командир нашего корабля (бывший старпом с БПК) был уже назначен, но находился, по слухам, в госпитале. Злые языки утверждали, что он перенес трепанацию черепа, возможно, как раз для блокирования старпомовских рефлексов. То ли отсутствие командира повлияло, то ли общая неразбериха сыграла роль, но формирование команды корабля было пущено на самотек. В бригады ушла разнарядка на откомандирование к нам определенного количества матросов разных специализаций. Но непосредственно на корабли за ними никто из наших не ездил и отбором не занимался. Поступила уже почти половина требуемого количества матросов. Большинство — «годки» последнего периода службы в полной готовности к ДМБ. По горькому заключению старпома, их морально-нравственные качества были таковы, что треть из них следовало удавить еще в колыбели, а остальных — заключить в исправительные лагеря на срок от десяти лет и более. Мы, несомненно, получали сливки, что было совершенно естественно. Какой нормальный командир по своей воле отдаст на сторону приличного, с потом и кровью воспитанного бойца, оставляя у себя неукомплектованным комплекс или боевой пост? Четверо моих новых «однополчан» уже неделю находилось в бегах, а на двоих или троих было возбуждено уголовное дело по причине их агрессивных домогательств к заводским работницам малярного профиля. Определение: «охренительный бардак», которым старпом завершил свою речь на сборе офицеров и мичманов, только частично отражало остроту ситуации. Была дана возможность высказаться и остальным желающим, но ничего, кроме: «Куда матроса ни целуй — везде задница», — они не сообщили. В результате, старпомом была сформирована группа офицеров для десантирования в главную базу флота. Замполит должен был обеспечить циркуляр от политотдела с предъявлением повышенных требований к кандидатам в нашу команду, вплоть до выдачи им комсомольских путевок. Остальные десантники получили спирт и дефицитную краску для подкупа офицеров на кораблях-донорах.

Я тоже напросился в эту группу. Меня взяли за обещание организовать поддержку нашей миссии со стороны флотского отдела кадров, где у меня был знакомый столоначальник. Мне хотелось самому набрать матросов в свою группу РТС, а самое главное — повидать жену и дочку.

* * *

В Севастополь я добрался на автобусе вместе со старлеем из БЧ-5, который очень красочно описывал свои посещения машинного отделения. Перед спуском в низа он всегда запасался тяжелой двухметровой стальной цепью. Уже несколько раз ему пытались сделать темную, вырубая освещение и накидывая на голову брезент. Он отбивался, ловко отмахиваясь цепью. По характерным отметкам на физиономиях он определил злоумышленников. За небольшую плату в «жидкой валюте» с местной гауптвахтой заключили договор об их перевоспитании. Но эти субъекты удрали в самоволку. Ищи ветра в поле. Я поинтересовался перспективами подобных взаимоотношений в дальнейшем, на что механик спокойно ответил:

— Притремся, не впервой.

Я почувствовал к нему огромное уважение.

* * *

К своему знакомому кадровику (моему шефу — как он себя называл) я прибыл с двумя здоровенными банками салатовой корабельной краски и сурика. Считалось хорошим тоном, покрыть такой краской стены кухни, а свинцовый сурик был незаменим для предохранения индивидуальной автотехники от коррозии. Шеф щедро поделился краской с сослуживцами и вскоре, после нескольких телефонных звонков, вопрос комплектования моей группы отличниками боевой и политической подготовки был решен. Более того, на бригады пошла указивка об ограничении отправки «уголовников» на нашу новостройку, впредь до особого распоряжения. Теперь у меня было время сгонять на какой-нибудь корабль с последней модификацией радиолокационного комплекса. Такой комплекс должны были поставить в моем боевом посту на строящемся крейсере. Хотелось хоть немного с ним ознакомиться. Я сказал об этом шефу. Тот наморщил лоб, изображая задумчивость.

— Послушай, — произнес он. — Вот, возьмешь ты отличных матросов, отвезешь их в завод в Николаев. До выхода корабля на испытания больше полугода, а то и целый год. Деградируют у тебя матросы. И сам ты сдуреешь на этой стройке.

Зная изобретательность шефа, я настороженно попытался поймать его взгляд.

— Сделаю я для тебя еще одно доброе дело, — продолжал он, пряча глаза. — Отправим на твой корабль молодого мичмана с матросиком для охраны боевого поста от разграбления, а тебя с новобранцами — на эсминец «N-вый». Он через неделю идет на боевую службу. Там как раз некомплект личного состава РТС. Вашей группой мы его и компенсируем. И станция там — совсем как твоя. Вернешься через пару месяцев с крепкими знаниями и спаянной группой. Во, как! Ну, я пошел готовить директиву. Не спеши благодарить, но банкет — за тобой.

— Да Вы, что?! — возмутился я, — всего-то двадцать дней, как я с моря вернулся и снова?! У меня семья. И вообще...

— Предупреждали меня, что ты неблагодарный, а я — простак, не верил. Подумай! В заводе — дурдом. Семью в Николаев везти нельзя — дома, все равно, бывать не будешь. Жена обидится, разругаетесь. А я даю тебе возможность изображать гордого скитальца морей и океанов. Романтика! Деньжат заработаешь, боны получишь. Планируется заход в Алжир. Отращивай усы, учи французский. Я сам бы рад, да кто меня пустит? Ну?! Вижу, что согласен. Ступай домой, обрадуй жену. Завтра — ко мне, обговорим детали, получишь предписание. А на крейсер я сам сообщу, что ты в интересах подготовки подразделения командируешься по адресу: Севастополь-50 ЮЯ. Гы, гы!

* * *

В те годы в Средиземном море и восточной Атлантике находилось не менее полусотни кораблей ВМФ СССР от тральщиков до вертолетоносцев. Корабли выходили на боевую службу (БС) па срок от двух до шести месяцев и более. Некоторым здорово везло: они получали заход в иностранный порт в Алжире, Египте или Сирии на три — четыре дня для заправки, отдыха и демонстрации флага. Команде доставалась инвалюта или ее эквиваленты. Другие — возвращались с БС, не ощутив за много месяцев ни разу земли под ногами, отдыхая в точках якорных стоянок, заправляясь топливом и харчами от наших танкеров, а то и от случайных траулеров, охотно подкидывавших рыбки отощавшим военным землякам. Вероятные тогда противники — американские авианосцы и фрегаты через каждые две недели в обязательном порядке посещали какую-либо крупную базу, например, Неаполь или Афины, и расслаблялись по полной программе не менее недели, частенько с прибытием семей моряков на самолете из Штатов. Мы были круче, беднее, злее и боеспособнее. Служба наша была утомительна и тяжела, но создавала неповторимый психологический фон: чувство избранности, причастности к чему-то настоящему и значительному и особый вкус взаимопонимания и братства.

После нескольких дальних и продолжительных походов я испытал это на себе: через полмесяца нахождения на берегу начинало непроизвольно тянуть к причалам, появлялась хандра и неуверенность. Наверное, хорошо, что жизненные обстоятельства через несколько лет после описываемых событий вытолкнули меня далеко от береговой черты в сторону суши. Сухопутные друзья, замечая иногда за мной излишнюю задумчивость, шутили, что мне необходимо выдавать солидную спецдобавку к окладу за удаленность от моря, вроде доплат «за вредность» или особые условия службы. С этим я был согласен.

Прошли те времена. По полгода и более не появляется наш военно-морской флаг в Средиземноморье, штурмана ведут прокладку только на картах. Вернемся ли?...

* * *

Этот поход на эскадренном миноносце ЧФ «N-вый» был в моей жизни этапным событием, серьезно меня закалил, переколбасил и утрамбовал как личность. Сказал бы иначе — да не могу. За эту БС один старлей попытался с ума свихнуться, и ему это удалось, а один матрос — повеситься, но — неудачно: его на этот раз спасли. Другим тоже есть что вспомнить. Стоит ли? Я, пожалуй, когда-нибудь расскажу подробно об этом походе, но пока морально не готов к процедуре последовательного извлечения из памяти событий и сопровождавших их эмоций. Не прошло еще и тридцати лет. Скажу сейчас только, что мы вернулись не через два, а через восемь месяцев, пришвартовались у Минки и находились в состоянии типа: «Неужели здесь ничего не изменилось? Неужели это мы здесь?»

* * *

Как я узнал, мой крейсер уже прибыл в главную базу ЧФ в ходе заводских, медленно переходящих в государственные испытания и торчал на внешнем рейде. Не составило большого труда найти буксир, который по два раза в день курсировал к крейсеру, подвозя аппаратуру, рабочих, моряков и членов комиссий. Не теряя зря времени, я отправился туда в надежде на хорошие вести. Дело в том, что прошло уже больше месяца, как истек срок присвоения мне очередного звания — старлей. Еще с БС я инициировал пару похвальных радиограмм с намеками о том, что надо бы все бумаги отправить своевременно куда положено. Я полагал, что все уже решено и даже проковырял в погонах пару отверстий под звездочки. Поймав на палубе крейсера начальника РТС, я несколько минут объяснял ему кто я, откуда взялся и что мне требуется. Ответ меня разочаровал. Обо мне давно забыли и никому нет до меня и моего звания дела. И РТС пожаловался мне на многочисленные «фитили», полученные им лично и всеми офицерами, и категорически отказался принимать в свое подчинение блудного сына без указания старпома. Командир, по-прежнему, хронически отсутствовал.

Я отыскал по громкой матерщине старпома и внаглую накатил на него, спекулируя своими, якобы, необычайными заслугами перед Родиной на дальних рубежах смертельного противостояния с империализмом. Старпом устало огрызнулся, пообещал мне «губу», но потом, вникнув в проблему, приказал самому срочно нарисовать на себя представление, подмахнуть у мелких начальников, у него самого, у замполита и живо тащить на горку в штаб. В старпоме, похоже, проснулось что-то человеческое, возможно, он готовился стать командиром. Печатая одним пальцем на машинке, я передрал стандартный текст представления на звание, добавив несколько намеков на свои загадочные заслуги на БС. Все подписали не читая, кроме замполита. Тот долго меня расспрашивал о семье, походе, моем отношении к какому-то БАМу. Замполита живо интересовало: не подавал ли я милостыню нищим в иностранных портах, и за сколько можно толкнуть там наш фотоаппарат «Зенит-Е». Я держался как партизан в фильмах о войне. Потом инквизитор потребовал показать партбилет. Дескать, все ли в порядке с взносами? Я ответил, что документ в корабельном сейфе на эсминце, а сейф будет вскрыт только завтра.

— Вот завтра и приходи, — дружески похлопал меня по погону замполит, — да, кстати, подготовь-ка на себя еще одно представление на медаль «За боевые заслуги».

Я чуть было не споткнулся о комингс и вопросительно уставился на политвождя. В глубине души я, конечно, считал, что достоин и большего, но, чтобы так просто и быстро награда нашла героя — не верилось. Я вытянулся по стойке смирно в готовности заявить, что служу Советскому Союзу. Замполит смерил меня взором, почесал за ухом и произнес нечто обидное:

— Надо же кому-то дать медаль после приемки нового проекта. Вон, вчера разнарядка пришла. А ты у нас — единственный офицер без взысканий. У остальных — как в книжке Чуковского — от двух до пяти. В твоем боевом посту, между прочим, самогонку в заводе гнали и по огнетушителям разливали. Тогда за эту чачу строгачей раздали — штук шесть. Тебя на месте не было — про тебя забыли, а жаль.

Я пробубнил что-то про свои заслуги на БС, но замполит противно хихикнул и грубовато вытурил меня из каюты.

* * *

Примчавшись на эсминец «N-вый», я разбудил вздремнувшего после обеда парторга — мичмана из БЧ-3 и уговорил его выдать мне из хранилища партбилет. Он сделал мне отметки об уплате взносов, но вышла заминка. Денег в карманах почти не было, но были боны. Я успел вместе с командой эсминца получить боны — валютные чеки Морторгтранса, приблизительно по двадцать с гаком чеков-рублей за каждый месяц похода, случившийся после нашего посещения алжирского порта Анаба. Вот этими чеками я и расплатился с партией. Вместо общепринятого курса — один к десяти, мичман потребовал расплаты из расчета — один к одному. Призывы к совести результата не дали, только угроза прославить его имя в известных кругах позволила добиться более приемлемого курса — один к пяти. Занять обычных рублей на эсминце было нереально — у всех только боны, а мотаться по другим кораблям — некогда. Ни до, ни после этого случая партийные функционеры не наносили мне столь очевидного ущерба. Засунув партбилет в левый нагрудный карман офицерской рубашки (поближе к сердцу) я отправился в каюту к своим друзьям — соседям. Это были: начальник радиотехнической службы капитан-лейтенант Александр Александрович Курбатов — мой непосредственный начальник на период прошедшего похода и его сокоютник — артиллерист старлей Анатолий Лом. НРТСа мы звали Сан Санычем и уважительно выслушивали его иногда излишне длинные умозаключения. Был он доброжелателен, сдержан, но умел настоять на своем в подавляющем большинстве случаев. Некоторые в его присутствии намекали на его дворянское происхождение, что он не подтверждал, но и не оспаривал. Толик Лом оправдывал свою фамилию на сто пятьдесят процентов. Как по внешнему виду, так и по характеру он напоминал тяжелый, надежный и несгибаемый инструмент, способный пробить стену и расколоть льдину. О таких, наверно, и говорят, что против лома — нет приема (если нет другого лома). Решения Толика иногда были весьма оригинальны. Например.

Сидели мы однажды с Сан Санычем и обсуждали взаимоотношения духа и интеллекта в человеческом обществе (шел шестой месяц похода и на корабле выпили уже все, что напоминало выпивку). Человек, говорили мы, отличается от прочих живых тварей способностью разумно, по плану и расчету строить свою жизнь. Он способен прогнозировать результаты своих решений и действий. Тем удивительней, нам казалось, что в обществе принято выше всего ценить так называемые поступки по велению сердца — то есть неразумные и даже вредные. Женитьба на бродяжке без роду и племени с перспективой нежизнеспособного потомства, но по любви, оценивалась предпочтительней брака по расчету на богатой, здоровой и достаточно привлекательной девице из хорошей семьи. Кажется, вспоминался нам какой-то индийский или итальянский фильм. Речь шла и о фольклоре. Беседа была в разгаре, но вошедший Лом, заявил, что все закономерно:

— Общество благодарно вахлаку, влюбленному в бродяжку, за снижение опасной конкуренции в борьбе за руку, сердце и капитал девицы из приличного сословия. Кроме того, выбрав бродяжку, этот тип показал свою умственную недоразвитость, поэтому иметь детей ему противопоказано. Естественный отбор.

Мы с Санычем переглянулись и, по достоинству оценив заявление Толика, перешли к оценке возможности возвращения живьем в базу еще до наступления в мозгах полного маразма. Кстати, корабельный врач Боря пояснил как-то в узком кругу:

— Маразм — это неспособность оспорить собственное мнение, не будучи политработником.

Мне тогда эта формулировка показалась натянутой, но жизнь, похоже, подтвердила правоту медика.

Вот к этим соратникам я и забежал в каюту и попросил Сан Саныча засунуть на время в свой персональный сейф мои валютные поступления в виде нескольких книжечек чеков Мортранса. Мы быстренько обсудили возможности получения звания и медали (все это можно было обмыть, значит — представляло интерес). Были еще темы для обсуждения, но раздался стук и в каюту проник матрос со шваброй — наступило время вечерней приборки. Я резко поднялся с банки и тут меня заклинило. Кто страдает радикулитом — знает, что это такое. Кто не страдает — никогда не поймет. Застыл я в полусогнутом состоянии и попросил товарищей великодушно меня пристрелить. Однако они аккуратно оголили меня по пояс и уложили на палубу, предварительно подстелив шинель. Когда-то кто-то сдуру сказал Лому, что из него выйдет хороший костоправ, и тот — поверил. Возможно, что в его действиях и был какой-то смысл, но, по-моему, он пытался переломать мне хребет, ребра и свернуть шею. Когда я уже не мог орать, а начал вяло и нудно подвывать, наконец позвали доктора — старлея Борю. Тот вкатил мне в задницу два укола и диагностировал у всей компании инфекционный кретинизм. Мне он рекомендовал постельный режим на жестких нарах. И больше никогда в жизни не работать грузчиком.

Доктор был прав. Первый свисток из страны Радикулитии я получил с месяц назад во время перегрузки аппаратуры с борта на борт в довольно свежую погоду. Мы получали для своей РЛС новые блоки весом по двадцать килограмм с гаком взамен старых. Блоки были секретные, поэтому к погрузке были допущены только офицеры, а особист торчал на видном месте с расстегнутой кобурой. Борт плавбазы, с которой мы обменивались коробками, был выше нашего, а тут еще и волна. Одним словом, когда я самоотверженно ловил тяжеленную коробку далеко за бортом, в хребте что-то треснуло и хряпнуло. Это было начало.

В качестве гонорара доктор любезно принял из рук Сан Саныча рюмочку коньяку, а под закуску переименовал Толика в Долболома. Толик не был излишне обидчив, но, бережно относясь к своей фамилии, сказал пару ласковых по адресу родственников Бори, именуя его военврачом корабл...ской службы. К тому времени, когда они пили мировую, уколы уже подействовали, и я смог самостоятельно встать. Сан Саныч отдал мне штук двадцать фотографий — свидетельств нашего пребывания в дальних морях, которые я распихал по карманам рубашки. Перенося свою поясницу шаг за шагом как драгоценный сосуд, я отправился домой.

* * *

Собираясь добывать себе очередное звание, я хотел выглядеть достойно и даже решил надеть новую рубаху. Попросив жену разгрузить карманы и передав ей снятую с себя одежду, я рухнул в кресло. Удалось расслабиться, превозмогая боль в пояснице. Мне давно не приходилось общаться с дочкой, которой недавно исполнилось два с половиной годика. Только вчера я появился дома после восьмимесячного отсутствия. С громадным удовольствием полистал вместе с ней детские книжки и попытался поиграть в ладушки. Было уже часов десять вечера, когда я начал загружать карманы новой рубашки. Отложив в сторону пачку фотографий от Сан Саныча и засунув в правый карман удостоверение, я собирался положить в левый — партбилет, но его не оказалось. Поиски не увенчались успехом. Жена уверяла, что выложила на стол все содержимое карманов. Дочка охотно подтвердила, что взяла красную книжечку и через каждые пять минут показывала новое место, куда она ее спрятала. Дочурка воспринимала поиски как игру и очень веселилась. Вместе с ней я облазил всю квартиру, бродил под окнами и перешуровал мусорное ведро. Наконец интерес к игре она потеряла, и поиски приостановились. Я уже забыл о своем радикулите и ползал на четвереньках под столом и за диваном. Результат — нулевой. Ситуация была катастрофической. Утеря партбилета грозила мне суровым партийным взысканием — строгачом с прицепом. Со званием я, конечно, пролетал. О медали и речи быть не могло. Партийный «фитиль» в то время весил намного больше нескольких служебных. В будущем мне грозила убогая судьба бесперспективного младшего офицера на занюханном периферийном пункте базирования в местах, известных только комарам, крысам и тараканам. Такая возможность жену не обрадовала, и она тоже провела активные поиски. Безрезультатно.

Совершенно неожиданно в комнату с характерным гоготом и шуточками ввалился мой стародавний приятель - однокашник, уже старлей, Юрик Лужский, которого я не видел года полтора. Его подводная лодка осталась на ремонте в Египте в Александрии. А экипаж, отправленный на Север, задержался на несколько дней в Севастополе. Юра приволок в подарок для моей дочери огромного плюшевого медведя. Обняв игрушку с себя ростом, она, не удержавшись на ногах, упала, не пройдя и пары шагов. Это совместное падение стало залогом их дальнейшей многолетней дружбы.

Поиски были прерваны на время праздничного ужина, но пропажа документа отравила мне радость встречи. Гость, выпытав у меня причину тревоги, ужаснулся и посоветовал вернуться на эсминец, продолжить поиски там. Я собрал оставшиеся бумаги и документы и, с последней надеждой, в сопровождении соратника отправился на корабль.

* * *

Было уже около нуля на часах, однако Сан Саныч, Лом и Боря продолжали вести беседу за коньяком. Вчера вечером на эсминец передали портфель для начальника РТС с полудюжиной бутылок этого напитка. Ни письма, ни записки не было. Поэтому каждый третий тост был «За скромность!». Мне с большим трудом удалось привлечь их внимание криком: «Спасите, люди добрые!» Дважды я четко изложил свою трагическую историю, после чего был усажен на койку, а мне в лицо нацелились два отражателя. Саныч сурово потребовал правдивых ответов на его вопросы. Минут десять спустя этот Пинкертон сделал первый обнадеживающий вывод. Осмотрев пачку фотографий и удостоверение, он сообщил, что места в карманах для партбилета в обложке уже не оставалось. Значит, домой я ушел без него. Ура! С дочки сняты страшные подозрения. Таким образом, билет исчез в период моего пребывания в дружественной каюте. Скорее всего, потеря произошла в то время, когда с меня сняли рубаху, а тело уложили на палубу. Мы облазали всю каюту, но ничего не нашли. Сан Саныч, видимо, из добрых побуждений, желая меня успокоить, произнес небольшую речь:

— Известно, в каком виде и из какого места ты вывалился в этот мир. Партбилета при тебе тогда не было. Постоянно помни об этом, будь скромнее, но не унижайся — все окружающие ничем не лучше тебя. Даже если им удалось приобрести и сохранить нетронутыми свои интимные политические взгляды и документы.

Грубить в ответ я не стал, но посмотрел на него с укоризной.

Саныч строго допросил Толика и Борю, но те ни в чем не признались. О себе он заявил, что считает свою персону вне подозрений, если дело не касается женского пола. Коньяк, видимо, ударил ему в голову. Он забыл, что последние полгода видел женщин только на картинках. Его смена сойдет на берег только завтра, впервые после возвращения с БС.

Тут доктора осенило:

— А за мной вы кого посылали?

— Приборщика! — дуэтом ответили Лом и Саныч.

— А кто у нас приборщик? — спросил Сан Саныч у Лома.

— Точилин из моей БЧ-2, второгодник, тихий такой.

— Тихий, говоришь? — Сан Саныч нахмурился.

Толя вскочил и заявил, что, используя легкие подручные средства, сейчас же добудет и Точилина, и истину. Однако, Саныч Лома остановил, а меня отправил за старшиной второй статьи Чекрыгой. Он был известен тем, что из-за задержки с возвратом корабля в базу переслуживал свой срок уже месяца на четыре и на днях готовился, наконец, к ДМБ. Саныч послал нас всех в амбулаторию к Боре, а сам задержался в каюте для разговора с Чекрыгой, после чего присоединился к нам.

— Подождем немного, — сказал он и начал склонять Борю к дегустации его свежевосполненных запасов медицинского шила. Боря не поддавался. Минут через восемь-десять появился Чекрыга и сообщил, что билет нашелся, якобы, за рундуком в каюте, и вручил его Санычу. Тот открыл книжечку и достал боновый чек, номиналом в один рубль.

— Ты чего это, валюту в билете хранишь? — спросил он.

Я был страшно удивлен. Дело в том, что после уплаты партвзносов у меня оставался оторванным от чековой книжки всего один листок — одна копейка, который я и оставил в партбилете вроде закладки. Копейка реальной стоимости не имела. Рубль же в боновом виде был суммой немалой. Это — бутылка армянского коньяка тамошнего разлива в экспортном исполнении или псевдофранцузские духи арабского изготовления — мечта соотечественницы. Правда, эти чеки по размерам и цветам почти не отличались. Сан Саныч выслушал меня и, передавая красную книжечку, заявил:

— Не удивляйся. Этот бончик — результат многократного деления твоей одноклеточной копейки. Набежали, понимаешь, проценты на вложенный в партбилет капитал.

Всех очень интересовало, что Саныч сообщил Чекрыге такое, из-за чего мгновенно нашелся партбилет, да еще и с подорожавшим чеком. Однако, он ничего не хотел рассказывать, а требовал продолжения праздника. Добыть в тот период очередной борьбы с алкоголизмом ночью выпивку было весьма проблематично, но я справился, благодаря бонам Мортранса. Их тогда ценили гораздо выше, чем сейчас — баксы. Ближе к утру Саныч поведал, что «по секрету» предупредил Чекрыгу о пропаже из каюты партбилета нового образца, которая может быть результатом происков иностранных разведок. На весь экипаж падает опасное подозрение. Прежде всего, наверное, будут допрашивать в застенках особого отдела «годков» и «дембелей». Так что и Чекрыга мог подзадержаться еще месяцев на несколько до полного прояснения ситуации.

Утром на приборку в каюту НРТС прибыл молодой матросик, а про Точилина стало известно, что тот обварил себе правую руку на камбузе горячим компотом по самое плечо и убыл в госпиталь на излечение.

Благодаря помощи шефа и собственной беготне, старлейское звание я получил уже через три дня, но позже всех своих однокашников на ЧФ. В этот же день с эсминца, наконец, проводили в запас старшину 2 статьи Чекрыгу Петра Сергеевича. Я подарил ему на память свой значок «За дальний поход» с редкой подвеской за участие в каких-то маневрах. В ответ на мои вопросы о бонах в партбилете, он сделал круглые глаза и пожал плечами.

Медаль мне так и не досталась — представление, по-видимому, затерялось в наградных или иных органах.

Для ношения документов Сан Саныч презентовал мне специальный пояс с карманами и карманчиками, снять который возможно только с бездыханного тела. Он взял с меня клятву, что я никогда не буду вкладывать в документы деньги, чеки и другие приманки для воров. Эту клятву я не нарушаю.

Когда Сан Санычу подошел срок получать очередное звание — капитан 3 ранга, он подал заявление на вступление в партию. Я дал ему рекомендацию. Для перехода в разряд старших офицеров партийность была условием совершенно необходимым, но не всегда достаточным.

* * *

Моей дочери сейчас столько же лет, сколько было в то время Сан Санычу. Она беспартийная, но в детстве была пионеркой. Сын мой сегодня чуть-чуть моложе меня и Лома тех лет. Он был октябренком. Ужас опасности утраты партбилетов им, слава Богу, неведом.

Для меня так и осталось загадкой: почему матросы заменили мою копеечку на полноценный инвалютный рубль? Наверное, впопыхах просто перепутали бумажки. Но возможно, это — плата за молчание. Я и молчал больше четверти века. А таких обалденных дивидендов на вклады не давал ни один МММ!

Я почти научился не делать резких движений, крайне опасных, для разведчиков и радикулитчиков. Изредка меня беспокоят во сне погони за похитителями красных книжечек. Я их всегда ловлю, но, пробуждаясь, чувствую огромную усталость.

Записываю по памяти: 03402992. Это — номер моего членского билета единственной партии, уже несуществующего, к горечи моей, государства. Документ лежит в нижнем ящике письменного стола в шкатулке с дипломами, патентами, грамотами и медалями.

Он теперь кажется мне билетом на рейс «Титаника» или, пожалуй — паспортом гражданина Атлантиды.

Никому - ни слова

Мы сидели с шефом на его кухне и отмечали получение мною очередного воинского звания — старший лейтенант. Шеф (он себя так называл, а я не возражал) был солидным офицером-кадровиком, с которым нас свела судьба с момента моего прибытия на ЧФ в начале семидесятых годов. Наверное, он испытывал ко мне чувства, похожие на отцовские. Его единственный сын учился на втором курсе военного училища в Киеве и, проявляя заботу обо мне, шеф компенсировал отсутствие основного объекта приложения воспитательных усилий и родительского участия. Вместе с тем, судьбу мою он постоянно пытался подворачивать в совершенно неожиданном для меня направлении. Его безапелляционное заявление, что только так можно стать настоящим мужчиной, вызывало у меня большие сомнения. За пару лет пребывания на ЧФ я успел побывать и переводчиком, и радиолокаторщиком, будучи по образованию штурманом. Во всем этом явно прослеживалась рука шефа. Было очевидно, что останавливаться шеф не собирается. Он обещал, что сделает из меня человека. Я же подозревал наличие в этом процессе некоторых препятствий.

Присвоение звания я отмечал уже вторую неделю потому, что, по крайней мере, три экипажа считали меня своим членом, а я их — своей родней. Множество раз с подгулявшей компанией я выписывал большие и малые круги, неизбежно включавшие в себя Большую Морскую, чудом избегая офицерских патрулей и героически сохраняя соратников в строю. В такой артели шеф выглядел бы противоестественно, поэтому я попытался пригласить его в кафешку, но он зазвал меня к себе домой. Мы были одни — жена шефа поехала проведать сына и пока не вернулась. Когда полностью допили мою водку и я, уже в который раз, чуть не проглотил звездочки со дна стакана, шеф извлек из холодильника марочное вино. Он начал издалека подъезжать к

загадочной для меня теме.

— Водка — крепкий ядреный продукт. Хорошо согревает и валит с ног. Но ведь есть и другие веселящие напитки. Вино, к примеру, — шеф ласково погладил запотевшую бутылку. — Тут тебе и аромат, и букет, и вкус, и, даже, послевкусие, а не только убойная сила. Так вот и жизнь наша, и служба — тоже. Необходимо им разнообразие и творческий подход. Разомлев от выпивки и обильной закуски, я не придавал большого значения вялотекущей беседе, но тут насторожился и взглянул в лицо шефа. Он сразу отвернулся к окну и присвистнул.

— Смотри-ка, уже темно. Давай, я тебе винца еще подолью.

— Вы что задумали? У меня нормальная должность и перспектива. Лучшая группа РТС на крейсере. Даже старпом с уважением относится. При последней встрече не обматерил, а руку пожал. Про службу спросил, не давит ли. А я на таком корабле всю жизнь готов служить.

— Запомни и передай наследникам, — на всю жизнь бывает только глупость, а все остальное приходит и уходит, дают и отнимают. Молодой ты еще, вспыльчивый. Сразу думаешь, что шеф плохое хочет что-то сотворить. А я к тебе всегда — как к родному. Только добра желаю и счастья всему твоему семейству. Так жене и передай. Вот.

— Слыхал я, что добрыми намерениями какую-то дорогу замостили. Не подскажете, как конечный пункт называется?

— Язва ты. Ну, ладно. Слушай. Хочу я предоставить тебе небольшой перерыв в мореброжении. Везде уже там наследил. Все волны пометил. Есть очень хорошая должность на берегу. Шесть часов вечера — море на замок, курс — к жене под бок. Оклад на двадцатку больше твоего, а звание по категории даже на ступеньку выше. Грех такое упускать. Тебе — отдам, а боле — никому. Есть один малюсенький нюанс, но это — позже.

— Нет, уж. Давайте сразу.

— Тогда поклянись, что никому ни слова не расскажешь. Никогда. Только клянись чем-либо конкретным. А то пошла мода — честью клянутся все, кому не лень. А что это такое честь, позвольте узнать? Взять под козырек, это называется, честь отдать. Как ею можно клясться, если по сорок раз на день отдаешь. Я-то с детства помню: «Погиб поэт — невольник чести». К этой чести, я тогда ненавистью горел. Такого поэта — в неволе держать. А один щеголь, тут недавно, заявил, уходя: «Честь имею». А? Как это тебе? Ладно, не будем о грустном. Одним словом — клянись, но конкретно.

Я выбрал самое безобидное и торжественно произнес.

— Клянусь правым усом.

Усы я носил всего только год и собирался со временем сбрить.

— Отлично, давай, — удовлетворенно ответил шеф, внимательно осмотрев меня в фас и профиль. — Помнишь, у Чехова? — «Мужчина без усов, все равно, что женщина с усами».

Начитанность шефа начинала вызывать у меня легкое раздражение. Я зевнул. Однако, в ходе дальнейшей беседы, от сопливости не осталось и следа.

— Слушай. — Шеф понизил голос и, комично вращая глазами, поведал мне совершенно невероятную историю.

В своем кадровом органе шеф отвечал за укомплектованность квалифицированными человекоштуками соединения боевых кораблей, двух вспомогательных и трех небольших разноплановых береговых частей. Возни и нервотрепки хватало со всеми, кроме одной, вызывавшей удивление воинской части. Дислоцировалась она где-то на северной стороне бухты, а связаться с ней удавалось только по ЗАС. Кураторство над этой частью подвесил шефу его бывший руководитель, ныне находящийся в запасе. При этом он рекомендовал в дела в/ч не соваться, а при необходимости обмениваться с ней входящими и исходящими бумажками. Он завещал выполнять главное правило: «Больше бумаги — чище задница». Закрытое наименование части — «Сорок второй многоцелевой отряд резервных сил» (сокращенно — МОРС). Ныне хлебнувший уже заслуженного отдыха, бывший шефов шеф отказался тогда сообщить, чем пахнет этот популярный напиток, ибо давал кому-то подписку о неразглашении. Единственное, что он поведал: МОРС замыкается только на некое верхнее руководство в Москве. Шеф отбрыкивался, как мог, зная какие крупные неприятности могут доставить избалованные и неприкасаемые создания центрального аппарата. Но его сломали, пообещав повысить в должности при первой возможности. Ученого шефа теперь на такое обещание поймать уже не удастся никому. Новый руководитель, заслушивая своего подчиненного, обнаружил неполную укомплектованность МОРСа и повелел шефу ликвидировать недостатки, лично проверить на месте кадровую дисциплину и соответствие людей штатным клеткам. Шеф заготовил себе новое удостоверение на право личного контроля частей по кадровым вопросам и сообщил ЗАСом в МОРС о своем скором прибытии. Однако, часа через полтора из столицы пришла телефонограмма, запрещающая кому-либо совать нос и другие части тела в дела МОРСа. Фамилию должностного лица, подписавшего это указание, шеф сообщил мне шепотом, предварительно оглянувшись по сторонам. Шеф со своим начальником малость струхнули, но решили продолжать изыскания с особой осторожностью. Вкрадчивые расспросы, посредством задействования специфических информационных каналов, показали, что в/ч к разведке, контрразведке, спецконтролю, спецпропаганде и всяким особым и специальным органам отношения не имеет. Кадровики задумались и попытались пригласить на беседу за рюмочкой чая пенсионера, навязавшего когда-то шефу кота в мешке. Тот, узнав о теме возможных обсуждений, сказался больным, а через час выехал в аэропорт с намерением вылететь в Харьков на постоянное жительство к любимой дочери. Такие сведения, во всяком случае, сообщила по телефону теща пенсионера, попросившая в дальнейшем по этому номеру не звонить. Запахло жареным.

— Ты погляди, что делается, — сказал шефу его соратник-руководитель, — они, похоже, какую-то гадость затеяли, а случись чего, вот тебе и пожалуйста. Особисты с политиками в нас пальцами тыркать будут. Скажут, что этот МОРС на наших штатных клетках настаивался.

— Может быть анонимку вбросить? Так, мол и так. Что-то странно. Надо бы меры принять.

— У тебя еще вкус клея на языке не исчезнет от марки с конверта анонимного, а на нас уже дело заведут, как на лиц, несанкционированно постигших гостайну. А что мы знаем? Пенсионеру хорошо. У него в Харькове родня. А нам с тобой куда? К моей куме в Сибирь намыливаться?

Тогда-то шеф и предложил заслать на одну из вакантных должностей в МОРС своего человека, который сможет выяснить — насколько опасна вся эта лабуда. После обсуждения различных кандидатур, выбор пал на меня. Для роли агента-резидента кадровых органов никого более подходящего не нашлось. Можно было гордиться. Теперь я понял, что имел в виду шеф, говоря о необходимости внесения разнообразия в жизнь и службу.

— Ты веришь, что я тебя выручу и всегда прикрою, ежели что? — Спросил шеф после окончания своего занимательного повествования.

— Нет.

— Ну, и правильно, но можешь быть во мне уверен. Я постоянно буду мысленно с тобой. Согласен?

— Я хотел бы подумать.

— Такое желание тебя характеризует с очень хорошей стороны. Редко, кто этим теперь занимается. Но времени на раздумья нет, да и выпивка уже заканчивается.

— Ладно. Только недельки на две — не больше. У меня еще с прошлого года полтора отпуска непрогуляно.

— Я в тебе не ошибся. Гарантирую тебе головокружительную карьеру в подведомственной мне зоне. Теперь, обсудим легенду прикрытия.

На мою должность на крейсер назначили выпускника этого года. Сначала он попал на бригаду тральщиков, но его отец — крупный деятель тыла, был очень недоволен. Отец заказал для сына должность на боевом корабле высшего класса последнего проекта. Это была моя должность. Моим перемещением с крейсера в МОРС шеф, как всегда, убивал двух зайцев. Командование корабля было радо, что теперь проблем с харчами и шмутками станет намного меньше. А прилично подготовленной группой РТС даже полный олух сможет теперь успешно командовать. А парень, таковым не являлся. Кроме правильных родителей, у него была правильная жена из потомственных политрабочих. За него я был спокоен. За группу — тоже. Пожав руки матросам — соратникам по последнему мореплаванию, попросил не поминать лихом. Прощание с крейсером было стремительным, как неожиданное падение в воду с моста.

* * *

Второй день я сидел дома с семьей, что удавалось весьма нечасто. Это мне нравилось. Единственный недостаток — нельзя никуда отлучиться, даже с ребенком погулять нельзя.

Шеф приказал ждать от него указаний и читать толстую книгу, которую он на время одолжил у особистов. Книжка была переводом с английского и повествовала о том, как втереться в доверие к людям, добиться их расположения, а потом уже — их обчистить или всучить им за бешеные деньги какую-нибудь дребедень. Когда я попробовал поговорить с женой, пользуясь полученными при чтении рекомендациями, она решила, что я переутомился на службе и посоветовала принять душ. Так я и сделал. Вскоре появился матрос-посыльный от шефа, призывавшего меня к себе условной кляксой в третьей строке безобидной записки.

Шеф нарисовал мне план, по которому я должен был найти МОРС среди множества различных объектов, расположенных в пляжной зоне.

— Как литература? — Спросил он.

— Хреновина — все это, — заявил я, возвращая книгу.

— Ну, не скажи, — шеф обиженно погладил книжкину обложку, — американцы в психологии поднаторели.

— Нет. Добиться доверия русского человека словами, улыбками и жестами невозможно. Он норовит в душу заглянуть. Выпей с ним ведро водки, поговори начистоту, набей ему морду, — может быть и поверит. А иногда, незнакомцу червонец отдаст и фамилию не спросит. Так-то.

— Где-то, по-своему, ты прав, но и заокеанские разработки надо брать на вооружение. Понятно?

Я кивнул. Показав, кто здесь начальник и оставив за собой последнее слово, шеф заставил меня выучить наизусть пару номеров телефонов для срочных докладов обстановки. Он внимательно осмотрел мою расчетную книжку и аттестаты, полученные на корабле, после чего выдал предписание и справку о допуске к секретам.

— Документы приличные, не подкопаешься. — Сказал шеф, задумчиво потирая висок.

— Так они же настоящие.

— Ах. Ну да. Конечно. Но, мало ли что бывает.

Все было, как в шпионском романе.

— Почему ты попросился служить на берег? — Резко прозвучал вопрос шефа.

— Остобрыдло мне. Все море и море. Песка хочется.

— Неправильно отвечаешь. Вот тебе текст. Иди учи уроки.

Минут двадцать я заучивал ответы на изрядный перечень возможных вопросов, которые выдумал шеф. Он кадровик — ему видней.

* * *

КПП МОРСа я нашел с большим трудом. Дорога к нему шла через незаметную лощинку, которую я раза три проскакивал на полном пешем ходу. Глухая трехметровая стена из ракушечника окружала часть. Колючая проволока поверх стены указывала на нешуточный характер организации, а звезды с якорями на воротах — намекали на ее военно-морской статус. Рядом с широкими воротами имелась небольшая пристройка — КПП с караулкой при железной двери с дыркой-глазком. Не обнаружив кнопки звонка, я начал стучать, а потом и дубасить в гулкую дверную массу. Не прошло и десяти минут, как что-то заскрежетало, дверь открылась и появился толстенький мичман в тапочках-вьетнамках на босу ногу. Накинутая на голое тело тужурка с погонами, не скрывала обильной мхоподобной растительности на теле.

— Чего трэба? — довольно грозно спросил мой новый сослуживец. Затем он обиженно протарабарил на коктейле из русского и украинского, что ходят тут всякие, порядок нарушают, шумят и безобразничают. Такой диалект, кажется, называют суржиком. Мощным волевым усилием я сдержал естественное желание выдрать оборзевшего мичмана за нарушение формы одежды, неотдание чести, игнорирование субординации и прочее. Всего четырнадцать пунктов. Доброжелательно улыбнувшись, как рекомендовалось книгой, я назвал себя, сообщил, что назначен в часть главным инспектором-инструктором по технике безопасности. И попросил доложить обо мне командиру. Мичман, видимо, вспомнив, что он на службе, попытался застегнуть тесную тужурку. Это ему плохо удавалось из-за цеплявшихся за пуговицы и попадавших в петли волос маскировочного покрытия груди. Он крякнул от боли и, бросив бесперспективное занятие, проводил меня в довольно большую комнату, предложив («будь ласка») подождать. Помещение имело казенный вид и содержало в себе две койки рядового состава, стол для чистки оружия, решетку на окне и пару картин в золоченых рамах. Одна — изображала В.И.Ленина в Разливе, сочиняющего на пеньке апрельские тезисы. Вторая — была классическим культовским портретом в полный рост Иосифа Виссарионовича в форме генералиссимуса. Бирка на боковой поверхности рамы свидетельствовала, что портрет был поставлен на инвентарный учет еще при жизни товарища Сталина. Решив ничему не удивляться, я присел на койку. Приблизительно через полчаса, осторожно приоткрыв дверь, в помещение проник аккуратненький мужчина, лег пятидесяти, в коричневом, отглаженном до блеска костюме-тройке — ровеснике портрета вождя.

— Здравствуйте, — тихо вымолвил он, — я вольнонаемный сотрудник части. Заведую строевой канцелярией. Зовут меня — Семен Ефимович. Готов принять у вас документы.

Отдав ему пачку бумаг, я поинтересовался, когда смогу доложить командиру о своем прибытии.

— Не будем торопиться, — прошелестел строевик, не отрываясь от изучения текстов.

Кроме костюма, в облике Семена Ефимыча не было ничего запоминающегося: он был по всем параметрам средний и бесцветный, без особенностей и примет. Работа с документами заняла у него довольно много времени, причем он ни разу не присел, а несгибаемо стоял у оружейного стола. Возможно, берег стрелку на допотопных брючках.

— Итак, Вы собираетесь у нас служить? — наконец спросил он.

— Там все написано. — Я не собирался обсуждать свои планы с каким-то шпаком, но, на всякий случай, — улыбнулся. Это вышло почти автоматически. Читать надо меньше всяких психологов — подумал я.

— Хорошо, — продолжал он, делая вид, что мой ответ его удовлетворил. — Допуск на территорию части возможен только по указанию командира, а он — на мероприятиях. Попрошу Вас прибыть сюда завтра к одиннадцати ноль-ноль. Я доложу командиру. Возможно, завтра по Вашему делу будет принято решение.

— А можно переговорить с кем-нибудь из офицеров?

— Никого нет. Все на объектах. Я здесь — единственное ответственное лицо. Жду Вас завтра. Документы останутся у меня.

Недолго препираясь, я настоял на возвращении мне удостоверения личности. С некоторых пор очень болезненно переношу расставание с туговозобновляемыми корочками. Убывая, я широко и открыто улыбнулся Ефимычу и мичману в точном соответствии с рекомендациями американских специалистов. По их физиономиям было понятно, что сотрудники МОРСа этих рекомендаций не читали. А может быть, им нечего было мне продать?

* * *

Позвонить шефу и доложить о первых впечатлениях я смог только поздним вечером, потому, что подвергся перехвату по пути группой подгулявших знакомых офицеров. Они были уверены, что продолжают отмечать присвоение мне старлейского звания. Отпираться было бесполезно. Шеф докладом остался не слишком доволен и просил быть еще внимательнее и осторожнее. После высокопарных слов об ответственности моей миссии для судеб шефа и Флота, мне оставалось только проорать: «Так точно!», что я и сделал.

* * *

Ровно в 11.00 я постучал в известную железную дверь. Похоже, меня ждали. Выросший на пороге мичман, казался образцом строевой выправки. На его «Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!», я выставил особо открытую расширенную свежеотработанную улыбку и бережно пожал ему пухлую руку. На этот раз мичман, заперев входную дверь, провел меня сквозным коридором на территорию части. Выйдя из здания, я обомлел. Огороженная зона охватывала не менее полукилометра прекрасного песчаного пляжа. Справа вдалеке виднелись крупные ангары, а всего в сотне метров в том же направлении наблюдалось чудо. Настоящий сказочный дворец. Здание имело сравнительно небольшие размеры, но поражало великолепием и изысканностью архитектуры. Будучи полным дубом в зодчестве, я интуитивно понимал, что это — шедевр. Именно таким, я себе представлял пристанище Шахерезады, где могли полноценно звучать сказки «Тысяча и одной ночи». Хотелось стоять и любоваться, но мы повернули налево и направились к группе КУНГов (закрытых автомобильных кузовов, похожих на подсобки строителей), установленных на покосившиеся бетонные или кирпичные столбики.

Наличие таких, достаточно убогих, помещений на берегу позволяло штабным офицерам сносно трудиться и отдыхать на твердой почве. При этом числились они в составе экипажа или плавучего штаба, получая приличное морское денежное довольствие. Переход в капитальные береговые сооружения мгновенно лишал их таких благ. Про хитрости эти, придуманные ушлыми финансистами вместе с хитрыми штабистами, я узнал в период своего пребывания на бригаде кораблей вспомогательного флота. Подобные КУНГи были обильно расставлены почти по всем причалам. Не удивительно было бы их увидеть и на газоне у штаба флота. Но до этого дело не дошло.

Мичман подвел меня к самому левому КУНГу, открыл дверку и жестом предложил войти, сам оставаясь снаружи. Увидев Семена Ефимыча, я поздоровался. При этом, отработанным у зеркала методом, состроил улыбку. Возможно, она оказалась недостаточно открытой, так как он брезгливо поморщился, начиная свое бюрократическое вещание.

— Принято решение предоставить Вам отпуск по семейным обстоятельствам на трое суток. Вот — отпускной билет. Ваше назначение к нам было ошибочным. К нам уже направлен выпускник академии, который целенаправленно прошел подготовку для службы в специфических условиях. Вашей вины здесь нет. Думаю, что допустившим ошибку лицам, будет указано. (Я чуть было не вздрогнул, по сдержался.) Возможно, мы сможем к моменту Вашего возвращения из отпуска, предложить Вашему вниманию другую должность в другой части.

— А что именно? — Я уже был изрядно утомлен этой «семеноефимчией».

— В должностном окладе и штатной категории Ваш статус ущерба не понесет.

— Надеюсь. — Мне показалось, что он ухмыльнулся уголками губ. Издевается, что ли?

— Может быть, я все-таки здесь пригожусь?

— Нет. Решение уже принято. — Указательный палец собеседника уперся в потолок. Поскольку Вы были допущены на объект, подпишите обязательство о сохранении в тайне любых сведений о нашей части.

Я расписался, причем Ефимыч потребовал повторить подпись — ему показалось, что какая-то буква выписана недостаточно четко.

— Пройдите в соседний КУНГ. Мичман Вас проводит. Получите там денежное довольствие и можете быть свободны.

Выходя, я непроизвольно состроил на физиономии кривую мину. Выполнение задания находилось под угрозой.

В соседнем кузове на койке за цветастой занавеской валялся капитан с малиновыми просветами на погонах. Судя по мешкам под глазами, он систематически и с удовольствием нарушал сухой закон. При моем появлении он резво поднялся и радостно захлопотал.

— Здравствуй, здравствуй, мореход. Я о тебе все знаю. Не хотят тебя брать в наш МОРСик, а зря. Был бы у меня друг-товарищ. Но ты не горюй. Они тебе место подберут — закачаешься.

Андрей, так просил называть себя капитан, быстро насчитал мне все выплаты по окладам и даже подъемные. Он выплатил подъемные и на семью, не спросив справок с места жительства и свидетельств о браке, рождении, убытии и прибытии. То есть всего того, без чего ни один финансист даже не почешется открывать ведомость на выплату разновсяких пособий и дотаций. Я насторожился. Такой халявы со мной никогда не случалось. Андрей раздухарился и отстегнул мне еще пол-оклада сверху за какие-то особые условия службы. От денег я не отказывался и, расписавшись раз пять в графе «получатель», сложил купюры в отдельный карман для последующей проверки на подлинность. Покончив с расчетами, капитан достал из шкафчика слегка початую бутылку виски «Белая лошадь» и пару стопочек.

— Давай-ка обмоем твое прибытие-убытие.

Я согласился, но с условием, что возмещу ему со временем алкогольные запасы, правда, учитывая свои возможности, — только водкой или коньяком. Он небрежно кивнул, разливая напиток по емкостям. Закусывали виски мы, необыкновенно вкусными, вялеными фруктами. Их названий я раньше никогда не слышал и даже не предполагал о возможности существования чего-то подобного. Когда Андрей, отправив под стол опустошенную бутылку, предложил закурить «Марльборо» — в мою нетрезвую голову закралась страшная мысль. Здесь — шпионское гнездо американского империализма. Наверное, их прикрывает московский резидент, окопавшийся в верховном военном руководстве. Не исключено, подумалось мне, что их щупальца широко раскинулись по соединениям и частям Флота. Возможно, они готовят плацдарм для высадки десанта. Вроде, как на Кубе. В заливе гусей или свиней, не помню. Отечество в опасности?! Я должен быть хитрым, осторожным и внимательным, чтобы разоблачить врагов. «Вы — болван, Штюбинг» — выплыла из памяти фраза главного героя фильма «Подвиг разведчика». Что там еще можно почерпнуть для применения в моей ситуации? «Никелированная кровать с тумбочкой». Не то. «Ваша щетина превратится в золото». Нет — это не годится. Делая вид, что ничего не подозреваю, а питье «Белой лошади» и курение «Марльборо» для меня дело вполне привычное, я сердечно распрощался с сомнительным капитаном и под конвоем не менее сомнительного мичмана покинул часть. Всевозможные предположения не позволяли мне полноценно осклабиться, но я пытался это сделать как положено.

Опасаясь прослушивания агентами телефонных сетей, я лично прибыл к шефу домой и, взяв с него ужасную клятву молчания, рассказал ему все. Помнится, он поклялся своим новым автомобилем, в очереди на который стоял лет пять, а деньги копил всю жизнь. Иначе я поступить не мог, поскольку дал подписку о неразглашении любых сведений. Шеф выразил недоверие моей версии, особенно после того, как я, по его просьбе, на него дыхнул. Потом задумался и погрустнел. Дело пахло уже не жареным, а горелым.

— Брякнуть бы особистам, — сказал шеф, — да что мы сможем им сообщить? В каком-то странном МОРСе капитан-финик глушит виски, курит «Марльборо» и денег отваливает сверх возможной меры всем, кому ни попадя. Кстати, о деньгах. Насколько я в них разбираюсь, а разбираюсь я в них неплохо, они — настоящие.

Мое предложение, подождать несколько дней и еще разок оглядеться на месте, было принято шефом, но с отвращением. Мы оба были в растерянности и расстались, ощущая наличие в мозгах чего-то, вроде тараканов.

* * *

Уже на второй день своего неожиданного отпуска я не выдержал и самовольно отправился в разведывательный дозор. Изображая отдыхающего, я хотел нацепить шорты, однако полное отсутствие загара на ногах показалось неубедительным. Пришлось надеть спортивный костюм и кеды. Для повышения маневренности очень кстати оказался соседский велосипед. Бабушкин театральный бинокль (семейная реликвия) с украшениями из слоновой кости и кухонный топорик-секира дополнили мою экипировку. Стараясь остаться неузнанным, я надвинул на глаза кепку и надел темные очки. Дорога была неблизкой, колеса велосипеда зверски восьмерили, но часа за два все-таки удалось добраться до места. Мне повезло обнаружить заросший кустарником пригорок, с которого открывалась почти вся панорама МОРСовской ограды и даже просматривалась часть побережья с КУНГами, а, самое главное, были видны ворота и КПП. При помощи секиры я расчистил себе от кустов наблюдательную позицию и отрыл небольшой окопчик. Часов до шести вечера практически ничего не происходило. Стало, однако, понятно, что часть охраняется сменой из четырех пожилых ВОХРовцев (почему-то, называемых в народе мобутовцами). Они только однажды за несколько часов сделали имитационную попытку обхода охраняемой зоны. Задора хватило только на десять минут моциона и двадцатиметровое удаление от караулки. Ровно в восемнадцать часов из ворот выехала «Победа», а вслед за ней выбежал мичман, размахивая руками. Из притормозившей машины вылез Семен Ефимыч, выслушал соратника и жестом пригласил его в салон. После их отъезда в течение часа движения в обозреваемом пространстве не наблюдалось. Дрема свалила меня в окоп, но громкое тарахтение заставило продолжить наблюдение. Звуки издавались мотоциклом, на котором восседал мой знакомый финансовый воротила — капитан из МОРСа. Был он в комбинезоне песочного цвета, но узнаваем по почти неуловимым повадкам самоуверенного и независимого человека. Из доступной моему обзору части земной тверди мотоцикл вылетел почти мгновенно. Я уже было собрался покинуть свой пост, но снова появился мотоцикл, теперь — с двумя седоками. Крепко обняв капитана от финансерии, на заднем сидении мотоцикла возлежала дама, одетая соответственно верховой прогулке — в брючный костюм. Мотоцикл направился в противоположном от ворот направлении и заглох, где-то метрах в двухстах, левее КПП. Уже темнело, но благодаря своей оптике, я увидел, что две тени проскользнули к КУНГам от ограды. Ага, — подумал я, — там есть пролом или лаз.

Оставив велосипед на наблюдательном пункте, я, соблюдая правила маскировки, двинулся в направлении возможного пересечения границы МОРСа. Довольно быстро обнаружилось место в стене, где вообще отсутствовало несколько ракушечниковых блоков, оставляя широкий вход в загадочную область побережья. Поблизости под деревом остывал от гонки тяжелый темно-синий аппарат. Вспомнились слова шефа: «Все, что между ног — транспортным средством не является». Захотелось с ним подискутировать, но шеф был далеко и вовсе не подозревал о моих изысканиях. Стало грустно. Я убедил себя, что, формально будучи военнослужащим МОРСа, имею полное право находиться на его объектах. И смело пересек границу ползком, скрываясь в высокой растительности. Когда половина пути к КУНГам была преодолена, неожиданно послышались громкие удары по металлу, шумы автомобильных моторов и человеческие голова. Через открывшиеся ворота в направлении моего местонахождения проехали «Победа» и фургон-санитарка. Я залег и замер. Машины остановились метрах в десяти от моего лежбища. Из них вылезли Ефимыч, мичман и еще одна крупногабаритная личность, судя по дальнейшему поведению — грузчик. Открыв первый КУНГ, они начали загружать в санитарку извлекаемые из него коробки, ящики и мешки. Семен Ефимович подергал дверь финансового пристанища и громко спросил:

— Капитан, Вы здесь?

— Здесь, здесь, — как эхо ответил Андрей, появляясь на пороге в купальном халате, — что случилось? Почто в столь неурочный час посмели мой покой нарушить?

— Опять девчонку притащил? — Ефимыч понизил голос, взял капитана под руку и проволок его в моем направлении шагов шесть. — Доложу я о твоих фокусах, допрыгаешься. Ты должен меня слушаться. Я дольше пожил, а потому — умнее.

— Видал я дураков и постарше. — Финансист, похоже, разозлился. — В чем дело?

— Ладно. Погоди, — обиженно прошептал его собеседник, но продолжил: — Приказано сворачиваться. Наверное, где-то что-то просочилось. То кадровики рвутся с ревизией. То улыбчивых придурков на вакансии присылают (Вот, ведь гад. Это он обо мне). А вчера пришла директива представить сорок шесть человек на диспансеризацию и вакцинацию (Узнаю руку шефа).

— Ваши недоработки по административной линии. — Андрей хихикнул. — У меня все тип-топ. Никаких проблем. Копейка к копейке. А теперь, из-за Ваших проколов, всю документацию надо заново оформлять. Как не стыдно! На меня еще и наговаривать?

— Велено сегодня свернуться и перебазироваться на маяк. Все почти по плану. Только на месяц раньше. Мичман остается сдавать территорию базе отдыха, а мы — по маршруту.

— Велено, так велено. Только я приеду завтра утром. Как джентльмен — не могу оскорбить даму своим бегством. Подождите, сейчас вынесу документацию.

Капитан вытащил из своего жилища штук восемь коробок и портфелей, пару ящиков с бутылками, ружье и два мотоциклетных колеса. Все это, как и многое другое из соседних КУНГов, было погружено в санитарку, а что-то, видимо особенно ценное, засунули в «Победу». Я повторял шепотом буквы и цифры автомобильных номеров, но был уверен, что забуду, если не запишу. А писать было нечем, да и не на чем. Лежа в темноте, я выложил цифры наощупь из мелких камушков, слева от себя. Машины со всеми, кроме Андрея, уехали, а я выбрался за пределы забора и устроился в засаде около мотоцикла. Через пару часов ожидание увенчалось успехом. В то время, как капитан со спутницей садились на своего боевого коня, я незаметно подобрался сзади и стальным голосом советского разведчика повелел:

— Капитан, признавайтесь. Ваша карта бита! — В качестве веского аргумента, в моей руке ослепительно блестела кухонная секира.

— Наденька, познакомься пожалуйста, это — мой добрый приятель и сослуживец, мэриман. Все, ниже ватерлинии, — в ракушках, девчонкам нравится. А ты подожди меня десять минут, — обернулся ко мне Андрей, — подругу отвезу и поговорим. У меня еще немного виски осталось.

— Угу, — ответил я, пораженный доброжелательностью его тона и железной выдержкой в сложной ситуации, — я подожду, только недолго.

Мотоцикл резко рванул с места. Через секунду он исчез из вида. Я успел заметить, как девица помахала мне левой рукой, делая правой — захват на шее Андрея.

— Как я мог его упустить? Наверно, сработал гипноз или что-то в этом духе. Ну как я мог поддаться? — Ругал я себя, ругал, но тут раздался шум мотора, и возвратился мой, чуть было не потерянный «язык».

Он поставил мотоцикл на то же место и тем же маршрутом проследовал в свой КУНГ, я — за ним. Мы сели за столик, выпили по рюмке и, не успел я еще задать свои вопросы, как он начал свой рассказ.

— Пару лет назад служил я на одной небольшой бербазе финансистом и горя не знал. Но однажды случилась комплексная проверка нашей лавочки с полной ревизией всех складов и материальных ценностей. Я-то был за свой участок спокоен. Но командир трясся от страха и хорошего не ждал. Вызвал он меня и попросил найти средства для достойной встречи комиссии. Вино там, шашлыки, баня и прочие радости жизни. Мужик он был неплохой и мне очень хотелось ему помочь.

Взгляд капитана прошелся по помещению и задумчиво уперся в мое лицо. Я готов был поспорить, что он меня не видит. Где-то вдалеке заливисто залаяла собачонка, ей ответил целый кобелиный хор и только эти звуки вернули Андрея к реальности.

— Придумал я одну хитрость, — продолжил он и закурил. — Дело в том, что при бербазе давным-давно существовала какая-то лаборатория по контролю не то аккумуляторов, не то электрорегуляторов.

Мой собеседник поднялся с места, открыл дверь КУНГа. На берегу было совершенно темно. Ночь была безлунной.

— Давай прогуляемся к берегу, — предложил он. — Никому еще все это не рассказывал. В процессе ходьбы из меня легче слова выскакивают.

Мы не торопясь направились к береговой черте, ориентируясь по шуму волн.

— На чем это я остановился? Да, лаборатория. Важно то, что она была только на бумаге, а сократить ее все время забывали. Вот я и предложил командиру укомплектовать лабораторию, но не мертвыми душами, как у Гоголя, а увольняющимися в запас матросиками. Мы их оставили, якобы, на сверхсрочной службе, а документы продублировали. С ребят взяли подписку о готовности служить у нас при экстренной необходимости сверхсрочниками и о сохранении в тайне такой договоренности. Ибо американцы спят и видят, как бы нас объявить милитаристами, наращивающими численность военных рядов.

Накатывающиеся на берег водяные холмы выбрасывали к нашим ногам клочья пены, чуть светящейся во тьме. Происходящее казалось каким-то нереальным. События последних дней и наши разговоры виделись малозначительными. Более важной казалась судьба выброшенных на песок медуз, ежесекундно теряющих свою элегантную форму, растекающихся по суше.

— Матросы, — продолжал капитан свое повествование, — уволившись, поехали домой, но, вроде бы, остались «служить». Средства на достойную встречу комиссий появились, даже — с избытком. Мы реализовали еще штук пять весьма прогрессивных идей. Но нельзя себя считать умнее всех.

За все время его рассказа я не проронил ни слова. Но теперь Андрей уставился на меня, ожидая, видимо, какой-то реакции. Я трижды кивнул и хмыкнул. Этого оказалось достаточно, и он продолжил.

— Один из московских комиссаров умудрился проследить по бумагам несколько любопытных ниточек и взял меня в оборот. Вместо пребывания в уютной двадцатиместной камере, он предложил организовать с моим участием отдельную режимную часть, для изыскания финансовых средств в высших интересах. Каких? Клянусь — не знаю. Всех наших сотрудников ты уже видел. Семен — очень темная лошадка, я его опасаюсь. Мичман добрый парень, но ему в рот смотрит.

Мне тоже очень хотелось обругать Семена Ефимыча, но я сдержался и ограничился повторным одобрительным хмыканьем. А он резюмировал:

— Рассказал тебе это потому, что побаиваюсь за свою судьбу. Знаешь, что? Отдам я тебе один конвертик, а ты его только тому покажешь, кто тебе предложит виски морсом запить.

Он хихикнул, а я кивнул.

— Своим, родным, рассказать стыдно, — капитан насупился, — а ты и так почти все знаешь. Я тебя за КУНГами сразу приметил. Но на особиста, кажется, ты не похож. Из любопытства, что ли, или как?

— Ага, — вылетел из меня универсальный ответ.

— Так, согласен взять конвертик? А я тогда на все вопросы отвечу.

— Согласен. А почему МОРС? — задал я свой первый вопрос.

— Это просто. Помнишь, из какой ягоды морс делается? Знаешь, наверно, что означает — «развесистая клюква». Я сам придумал расшифровку: многоцелевой ... и так далее.

— А почему сорок второй? — меня радовала открытость собеседника, хотя и настораживала.

— Размер моей обуви — и только. — Он усмехнулся.

— Да уж. А теперь Вы куда со своим МОРСом? — осторожно подбирался я к самому главному.

— Полная смена названия, позиции, дислокации и всех параметров. С сегодняшнего дня МОРСа больше нет на ЧФ. Наверно, он передан на флотилию, а там, уже расформирован. Где он возродится — не знаю. А тебе лучше и не знать. — «Язык», казалось, ничего не скрывал. А нет ли здесь подвоха?

— Почему ты не смоешься? — Взял я капитана за локоть. — Неужели, невозможно? Давай что-нибудь придумаем, может я помогу.

— Дурные привычки появляются быстро, а избавляться от них приходится долго. У меня есть сейчас все, что пожелаю. — Он явно играл на публику. — Люблю виски, хороший табак, мотоциклы и веселых подружек. Но, кроме того, на меня есть где-то дело заведенное. Как его закрыть?

Нет, подумалось мне, на «Подвиг разведчика» это явно не тянет. Совсем другие коллизии. Из классики, ближе всего к «Золотому теленку». Андрей со своей компанией изображают Корейко А.И., а Остап Ибрагимович сидит в столице, пасет этих гусей и командует парадом. Хорошо, что они от меня отказались. А то пришлось бы работать Шурой Балагановым, а не очень-то хочется.

— Послушай, а что там за дворец такой необыкновенный? Никогда не видел ничего подобного. — Попытался я перевести ход беседы в другое русло.

— Территория эта — база отдыха, — откликнулся на вопрос Андрей, пытаясь носком сандалии столкнуть медузу в море. — Место выгула местного и столичного начальства. Вот кто-то из них и заказал, кажется, в Индии уменьшенную копию знаменитого памятника архитектуры и культуры. Привезли, как миленькие. В обмен на поставки чего-то скорострельного. Говорят, что через месяц комиссия приедет на приемку объекта. В правый ангар уже завезли бочки с вином из Золотой Балки. Будет, чем приемку обмыть.

— Мне-то теперь куда податься? Я, ведь, сюда, кажется, назначен, — снова подкорректировал я тему.

— Думаю, тебя уже переназначили. Построят — скажут. Гуляй пока.

Все было ясно, но очень туманно. Откровения капитана вызывали у меня доверие, но оставляли впечатление чего-то недосказанного. Больше ничего существенного мне узнать не удалось. Покончив с последними заключительными каплями любимого напитка, Андрей упаковал дорожную сумку, и мы присели на дорожку. Пройдя сквозь стену, разошлись в разные стороны.

Пока я крутил педали велосипеда, мне стало очевидно для себя одно. Хорошо заниматься ясным и честным делом. Мысленно я подал в отставку из агентурной разведки кадровых органов.

Взяв с шефа еще одну страшную клятву молчания (связанную с вопросами интимного свойства), я поделился с ним всем, что узнал. Мы дружно решили никому ничего не рассказывать во избежание неприятностей, что и сделали. Всю эту ночь мне снились медузы в полосе прибоя. Наутро МОРС, как и ожидалось, испарился из числа подшефных организаций. Его как будто и не было. Учетные листы и книги увез нарочный.

* * *

Я получил назначение на прекрасную должность в научно-исследовательской организации, производившей на флоте испытания совершенно экзотического оборудования, за что очень благодарен МОРСу.

Через год ко мне явился Андрей и сообщил, что уволен в запас по болезни. Врезался куда-то на мотоцикле, вследствие чего, якобы страдает потерей памяти и головными болями. Возможно, был еще и тик — уж больно активно он подмаргивал левым глазом. Или подмигивал? Кто их знает — этих фиников. Капитан забрал свое письмо и угостил меня виски, а уходя, оставил блок американских сигарет. Лет двадцать с гаком ничего о нем не слышал, но недавно увидел по телевизору на какой-то крутой тусовке. Как я понял, он оказывает консультационные услуги частным фирмам в области финансов. Пользуется авторитетом. Выглядит отлично.

Думается, что срок хранения тайны МОРСа давно истек и ее разглашение никому не повредит.

Да! А тот дворец, кажется, похож на Тадж Махал. Очень похож.

Военморкор

Году, кажется, в семьдесят пятом или около того отправили меня в очередную экспедицию на эсминце ЧФ «В-вый». Был я в то время младшим научным сотрудником одной военной исследовательской организации в старлейском звании и готовности к «бою и походу». Снабдили меня четырнадцатью ящиками аппаратуры, которую надо было проверить в экстремальных условиях морского похода, и помощником — мичманом, мгновенно исчезающим из виду при малейшем намеке на потребность в выполнении любой работы. Прикомандирование на корабль перед походом на боевую службу (БС) редко обходилось без проблем и разногласий. Командир эсминца — пожилой (в моем тогдашнем восприятии), среднего роста, полноватый капитан второго ранга тяжело вздохнул, понимая, что отделаться от меня он не сможет (есть директива сверху), а для размещения железяк и двух человек требуются помещения, каюты, места за столом и дополнительные пайки на камбузе. Он поинтересовался — будет ли какая польза от нас и нашей техники, кроме очевидного вреда. Я пообещал разбиться в лепешку, но показать на практике преимущества перспективной аппаратуры для облегчения военной службы.

— Ага, сказал командир, — слыхали: нажимаешь кнопку — рюкзак на спине и никаких проблем.

— У нас с собой новые приборы локации. Сядем на хвост американцам — не скроются. Наверняка половину похода корабль на слежении будут держать.

— Ну-ну, — скептически ответил он и, вызвав старпома, поручил ему вздорное дело по размещению нашей группы. Моего мичмана Валентина сравнительно безболезненно удалось внедрить в каюту к двум баталерам — продовольственнику и финансисту. Эти мичмана были, как бы, представителями отдельной касты и не допускали к проживанию в своей трехместной каюте членов других гильдий. Валентин, как человек со стороны, был допущен в узкий ограниченный круг. Аппаратуру пристроили в небольшую каптерку на надстройке, удалив оттуда запасы какой-то заплесневелой парусины. Боцман очень удивился, обнаружив это в своем хозяйстве. Старпом же, пользуясь его смущением экспроприировал помещение в мою пользу. Когда была предпринята попытка моего внедрения в каюту командира БЧ-2 при выдворении оттуда бычка-три, разразился скандал. Командир БЧ-3 капитан-лейтенант Михаил Врубель заявил, что скорее зарядит собой торпедный аппарат левого борта, чем покинет родную каюту. Он убедительно сообщил, что видал нас всех последовательно в одном и том же гробу, а ему срочно нужно готовиться к экзаменам в академию, что возможно осуществить только в своей каюте. А академия крайне необходима для того, чтобы покинуть, наконец, задолбанный плавсостав, наделать детей и жить по-человечески. Становилось ясно, что жена грозилась его бросить при невыполнении этой программы. Свою речь он завершил аксиомой, что жизнь дается один раз и прожить ее надо в Питере. Решение нашлось компромиссное. Мне выделили соседнюю, ужасно тесную одноместную каюту без умывальника и с малюсеньким, с ладошку ребенка, навечно заваренным иллюминатором. Но предоставили право посещения соседей для выполнения процедур самообслуживания и личной гигиены. Мое новое жилище корабельный врач старлей Женя ранее использовал как филиал амбулатории для хранения медикаментов и неприкосновенного запаса спирта — шила. Поэтому дверь в каюту была особо усиленной и оснащенной двумя внутренними запорами и одним навесным замком. При этом, доктор уверял, что шило кто-то ворует, разбавляя НЗ водой. Перебазируя свои запасы в другое секретное место, он для убедительности дал всем попробовать по двадцать грамм. Мы согласились, что продукт жидковат, но пить, все же, можно. Продолжить дегустацию старпом запретил, легонько всех обматерил для порядка и с чувством выполненного долга, отправился на мостик — готовить корабль к убытию на БС.

Не успел я осмотреться на новом месте, как появился Валентин и сообщил, что хочет припрятать у меня в каюте некоторые продукты, которыми с ним поделились баталеры. Я попробовал возразить, но мичман уверенно заявил, что к себе следует тащить все, кроме болезней. Было бы наивностью пытаться это оспорить, теряя в его глазах авторитет и вызывая сомнения в своих умственных способностях. Скрепя сердце, я согласился. Тем более, что после предложенного доктором шила-аперитива очень хотелось чего-нибудь съесть.

* * *

Поход был для меня, да и для всего экипажа, достаточно удачным и спокойным. Думается, в этом была большая заслуга командира, который изредка появляясь на людях, олицетворял своим внешним видом уверенность в успехе и основательность во всем. Многих удивляла его способность мгновенно вникать в обстановку, появляясь на мостике. Извлекая из своего подсознания никому не известную информацию о состоянии моря, глубинах, ветре, течении и множестве других факторов, он мастерски овладевал положением. Старпом и доктор, однако, были на него в обиде за то, что он слишком быстро уничтожал корабельные запасы шила. Заступая на командирскую вахту, он частенько позволял себе принять грамм сто пятьдесят неразбавленного и сладко задремать в полутьме мостика. Но стоило только вахтенному офицеру обратиться к нему с вопросом, он сразу поднимал голову и был готов к действию. Его неравнодушное отношение к спирту стало известно широко за пределами корабля и поговаривали, что после этого похода его планируют отправить на какую-то береговую должность. А тут еще и замполит перешел в разряд командирских недругов.

Однажды поздним утром командир, хорошо выспавшись, появился на мостике в отличном настроении. Погода была ясная, солнечная, но без жары и пекла. Средиземное море казалось спокойным и ласковым. Командир огляделся по сторонам, взял микрофон КГСа и скомандовал:

— Желающим ловить рыбу собраться на юте. Камбузному наряду вынести лагуны. Боцману выдать снасти!

Через две минуты на мостик с выпученными глазами примчался замполит и, задыхаясь от бега, сообщил, что командир своим объявлением сорвал ему политзанятия. Командир, пытаясь его успокоить, предложил перенести посиделки на период дождливой и ветреной погоды. Но тот, побледнев от такого святотатства, обвинил командира в оппортунизме. А борьбу с этим гнусным явлением замполит считал своей главной задачей в жизни и даже собирался написать философский труд на эту тему. Толстую тетрадь с заглавием «Оппортунизм в современном социал- демократическом движении» я видел как-то у него в руках. Они так и не помирились до окончания похода. А замполит слыл человеком злопамятным и мстительным.

* * *

Почти все свое свободное время я находился в соседней каюте, где обладал правом пользования умывальником. Особенно мы сдружились с Мишей. У нас оказалось много общего, а прежде всего, воспоминания детства, проведенного в Питере на Большой Охте. Свою художественную фамилию он носил с некоторым стеснением и затруднялся объяснить ее происхождение. В школе его обзывали «рублем», но финансов это не прибавляло. Он вполне ответственно готовился к поступлению в академию, ибо ультиматум жены воспринимал очень серьезно. Глаза покраснели от бессонных ночей за книгами и конспектами, но упорству его, казалось, не было предела.

Собравшись однажды небольшой компанией — человек пять, мы отмечали какой-то праздник, умеренно злоупотребляя алкоголем. Мы бы охотно перешли в неумеренную зону, но ресурс был крайне ограничен. Попытка втянуть Врубеля в преступный круг не удалась. Он вызывающе игнорировал коллектив, листая свои фолианты. Тогда он сам стал темой нашего разговора.

— Я думаю, — сказал механик, — что Мишка зря так надрывается. Он, как носитель боевой медали, пройдет в академию вне конкурса без всяких проблем.

(Медаль «За боевые заслуги» Врубель получил за участие в разминировании Суэцкого канала после арабо-израильских разборок. Несколько раз мы пытались выведать у него особенности боевых заслуг, за которые он награжден, но безуспешно. Единственный раз в состоянии легкого подпития он грубо обругал обе противоборствующие стороны. Его слова о том, что стадо баранов эффективнее и грамотнее своим дерьмом создает минную угрозу, остались нерасшифрованными.)

— Ничего ты не понимаешь, — ответил артиллерист Виктор, — наличие медали надо тщательно скрывать до последнего момента заключительного подведения итогов работы приемной комиссии.

Виктор дважды поступал в академию и знал в этом деле толк. Он был уверен, что не прошел из-за сомнительной национальности родственников по линии жены. Его готовность снова пытаться штурмовать вершины наук пугала и настораживала командование бригады.

— Почему это? — встрял в разговор сам Михаил.

— А потому, что медалисты ставят комиссию в затруднительное положение. Представьте: в день окончательного формирования списков лиц, зачисленных на учебу, поступает указивка сверху — принять еще Петрова, Сидорова и Пупкина. Надо кого-то вычеркнуть. А этот кто-то — кавалер «ЗБЗ». Вне конкурса, выкидывать нельзя. Комиссия — в ауте. Единственный способ состоит в отсеве медалистов еще на этапе медкомиссии или, даже, при отборе на флотах.

— И что же делать?

— Медаль держать в рукаве до последнего, как козырную карту, а для введения мандатной комиссии в заблуждение размахивать перед ее глазами какой-нибудь хреновиной, вроде почетной грамоты или статьи в газете «Стой! Кто идет?», посвященной отличнику БП и ПП капитан-лейтенанту Врубелю.

— Что за газета? — механик сделал круглые глаза.

— Так сухопутчики называют свои окружные печатные органы. А наша флотская, «Флаг Родины», ничем не хуже. — Виктор был доволен произведенным эффектом. Наконец-то пригодился его жизненный опыт.

После некоторых размышлений и обсуждений предложения артиллериста были приняты, и Миша сел переписывать характеристики и анкеты, выкидывая отовсюду упоминания о награде. Для создания дымовой завесы решено было отправить в газету статью об отличнике Михаиле. Корреспондентского опыта ни у кого не было. Однако, доктор Евгений предложил мою кандидатуру, ссылаясь на то, что научному работнику — мнсу, это ближе и доступнее. Он намекнул на то, что мне предстоит еще писать диссертацию и надо набираться опыта. Я начал отбрыкиваться, но, когда Виктор выразил сомнение в моих способностях («Куда ему, салаге?»), согласился. При этом было заключено пари о том, будет или нет опубликована моя статья. Мы с Витей, как положено, поспорили на бутылку. Остальные присутствующие и разбивающие сделали свои ставки. Мишка поставил на меня три бутылки коньяка против канистры шила механика.

* * *

В течение нескольких последующих дней я метался между своим экспериментальным локатором и мостиком. Стояла задача — выйти на визуальный контакт с авианосцем и доложить наверх о его местонахождении. Все имеющиеся данные указывали, что надо следовать на юг. Мой прибор — показывал на запад. Командир почесал затылок и приказал идти на юго-запад. Двое суток я спал урывками, постоянно пытаясь уточнять режимы работы капризного прибора, но он упорно показывал не туда, куда все остальные.

Даже мичман Валя проникся идеей и нес вахту у экранов, не высказывая отвращения. Наконец, мы вышли в точку, из которой невозможно было провести среднюю линию. Пути — диаметрально противоположны.

— Куда? — спросил командир, с подозрением глядя на меня.

— Курс — триста тридцать, — ответил я, пытаясь сообщить максимальную уверенность своему голосу.

— Рукой покажи, — уточнил командир.

Я вытянул руку в направлении северо-запада.

— Ну-ну, — произнес он и скомандовал: — Курс — триста тридцать.

На этот раз — повезло. Прибор оказался удачным, но лавры достались мне. Всегда бы так. Теперь командир всерьез относился к моим словам. А я вынужден был себя сдерживать, чтобы непродуманным заявлением не подорвать доверия к себе. Тяжелая ситуация.

* * *

Наступило время написания репортажа о Врубеле. Чего только я не придумывал. Собирал мнения всех офицеров и мичманов. Брал интервью у матросов. Заставлял Мишу рассказывать о семье, детстве и любимых фильмах. Фотографировал его в различной обстановке. Нашел трех матросов — любителей рисовать и вместе с ними сделал несколько зарисовок ком. БЧ-3 за работой. Взял у доктора справку о сделанных ему прививках и общем состоянии здоровья. После того, как я попытался отобрать у него письмо из дома и фотографию жены, он стал от меня прятаться. Когда через неделю мы встретились с танкером, следующим в Севастополь, я передал с почтой два экземпляра баллады о Врубеле. Там было все, что только возможно собрать на корабле, с художественными иллюстрациями, фотографиями, протоколами и выписками из вахтенного журнала. Моей особой гордостью был найденный у Миши в кармане билет на симфонический концерт, который он не смог посетить из-за выхода корабля в этот день на БС. Он на этот концерт идти все равно не хотел, но жена всучила ему билет насильно. Свой долг я выполнил. Такую статью нельзя было не опубликовать. Подписал я все это: «Ваш военно-морской корреспондент» (сокращенно Военморкор), звание и ФИО.

* * *

Не прошло и четырех месяцев, как мы вернулись в родную базу. Я был настолько умотанным, что не узнал жену и дочку, встречавших корабль на Минной стенке. Когда мы швартовались, Мишка показал в сторону причала и, причмокнув, сказал:

— Глянь-ка, какая женщина симпатичная с ребеночком, там, левее оркестра.

Михаил давно хотел завести детей и был неравнодушен к таким картинам.

Я пробежался взглядом по всем встречающим и констатировал:

— Моих нет.

Оказалось, Врубель показывал как раз на моих, что выяснилось уже на причале, когда я пытался пройти мимо, не отзываясь на оклики. Сейчас сказали бы — крыша поехала.

Мое семейство было замечено и командиром. Он прислал на причал вахтенного и пригласил жену осмотреть эсминец и условия нашей службы и быта. Пока она с маленькой дочерью на руках поднималась на корабль, по каждому борту пробежали мичмана и предупредили матросов о временном запрете на матерную лексику. Жене запомнились крайне испуганные лица матросов, неожиданно появляющиеся в иллюминаторах и проходах. Я показал ей соседскую каюту, моя была совершенно непрезентабельна. Командир лично нас проводил. Такой высокой чести я не ожидал. Спасибо локатору и вере в технический прогресс.

* * *

В Доме Офицеров я трижды пролистал подшивку газеты «Флаг Родины» и только на четвертый раз — обнаружил заметку за своей подписью. В четырехсантиметровом квадратике сообщалось, что хорошо руководит БЧ-3 на боевой службе каплей Врубель, а будет — еще лучше, когда закончит академию, куда его направляют командование и партийная организация. Ни хрена себе — статейка, подумал я, осторожно выдергивая газету из подшивки. Тем не менее, победителей не судят. Пари я, несомненно, выиграл, что и подтвердилось соответствующей расплатой на эсминце между участниками и свидетелями пари. Пили вшестером несколько дней в свободное от отдыха и службы время.

* * *

После похода командира перевели на берег каким-то полномочным руководителем по боевой подготовке. Встретил я его однажды на двенадцатом причале в мрачном состоянии духа. На мой вопрос:

— Не стала ли причиной ухода дурная примета — женщина на корабле?

Он невесело рассмеялся и сказал:

— Я знал, что ухожу и мог себе кое-что позволить. А жене — привет.

Как дорогую реликвию, храню я корешок почтового перевода на сумму один рубль четыре копейки от редакции флотской газеты. Это — мой гонорар за заметку о Михаиле Врубеле. Выполняя наш хитроумный план, он поступил в академию, что косвенно указывает на правильность выбранной стратегии. Помог ли мой военморкоровский труд? Не знаю. Но, уж точно, не повредил.

Официальный визит

В порту Алжир, столице одноименного государства, мне пришлось побывать в качестве пассажира эсминца «К-вый» в середине семидесятых. Любой, другой на моем месте считал бы, что ему повезло, а я до сих пор непроизвольно вздрагиваю, когда слышу название этого города.

Пассажиром я стал из-за необходимости срочно прибыть в Севастополь, распрощавшись со службой на Средиземноморской эскадре. Меня в очередной раз куда-то переназначили, и я, совершенно неожиданно, с получасовым лимитом на сборы был пересажен со штабного крейсера на эту достойную посудину, следующую в главную базу ЧФ. Подселили меня в каюту к командиру одной из боевых частей, который согласился потесниться только в предположении, что через пять-шесть дней походу придет конец. А в море ничего предполагать и уверенно планировать — нельзя.

Заняться мне было нечем. Поэтому, пользуясь редкой возможностью расслабиться, я второй день валялся голышом на ракетной площадке, загорая в группе себе подобных младших офицеров и мичманов, положивших нечто интимное на эту такую-растакую утомительную службу. Все давно устали. Поход эсминца продолжался уже шестой месяц без заходов в порты. Загорающие, находившиеся на площадке, попадали в оптически мертвую зону, не наблюдаясь даже с крыла мостика. В тот день над нами, грубо попирая все международные каноны, раз восемь очень низко прошелся «Фантом» с американского авианосца, маневрировавшего милях в шести по правому борту. Нас даже обдало какой-то горячей гарью из факелов его двигателей.

— Засветить бы в него картофелиной, — пробурчал мичман Крестинский, стыдливо прикрываясь одеждой, — какого хрена ему надо?

— Не иначе, как нашего Бальданова фотографирует, — предположил кто-то, невидимый из-за солнечной засветки.

Старлей Витька Бальданов слыл носителем выдающихся вторичных половых признаков и был мишенью завистливых шуточек.

— Бросьте вы, баламуты, — вяло огрызнулся тот, натягивая, однако, голубые форменные шорты, — к дождю это, или еще к какой-нибудь аномалии. Видите, как низко гад летает, замполит ему в бок?

Примета подтвердилась. К ужину пришла директива о включении нашего эсминца в состав группы кораблей, следующих в Алжир с официальным визитом. С одной стороны — это было хорошо, потому что экипаж мог получить инвалюту за поход, но с другой стороны — начинался мандраж по вылизыванию парохода и откладывалось возвращение на Родину. Группу возглавил сам командир эскадры. А это значит, что вокруг него будет вертеться вся свита, готовая растерзать любого за малейшие нарушения и недостатки в ходе визита. За полгода странствий корабль покрылся ржой, исправно замазываемой суриком. Такое пятнистое чудо и с рабочим визитом посылать было бы стыдно. А тут — официальный. Весь корабль превратился в малярный цех, а за бортом свисало полдюжины люлек с художниками шарового колера. За трое суток все, вплоть до старпома, перемазались как поросята, но эскадренный миноносец преобразился. У аллергиков, в том числе и у меня, от ядовитых запахов полились слезы и покраснели носы. Хотел сходить к доктору за таблетками, но передумал. Оказалось, что корабельный врач на «К-вом», капитан медицинской службы Оленев был человеком на редкость неприятным. Иначе как «Козлов» (пусть не обижаются настоящие Козловы), он в экипаже не именовался. Я всегда с докторами на кораблях дружил, уважая их приближенность к одной из редких флотских радостей — шилу (спирту) и гуманность профессии. Люди эти, почти всегда обаятельные, иногда чуть циничные, но — душевные и человечные. Среди них у меня много друзей. Однако Козлова хотелось избегать. Он называл всех только на «вы» и по званию, противно чмокал губами и каждого собеседника сканировал взглядом, как возможный объект вивисекции. Было совершенно очевидно, что его интересовал только ваш ливер. Согласитесь, как-то настораживает. Капитан, однако, сам меня посетил.

— А Вам, товарищ старший лейтенант, особое приглашение требуется, что ли? — спросил он, заглянув в каюту и просветив взглядом мои внутренние органы, — идите делать прививки.

Дело в том, что военные медики установили порядок, при котором весь плавсостав периодически подвергался этим процедурам, якобы препятствующим развитию десятка опаснейших заболеваний. Я попытался объяснить доктору, что три недели назад получил полный комплекс такой дряни перед заходом штабного корабля в Сирию. А на прививки эти — аллергия у меня обалденная. Капитан был непреклонен.

— Мне приказано сегодня доложить на эскадру о поголовной вакцинации перед заходом в Алжир, — гордо произнес он.

Как относительное большинство шпаков, случайно оказавшихся на военной службе, Козлов старался быть очень военным и в слово «приказ» вкладывал какой-то особо торжественный смысл. Пришлось послать его подальше, но он пошел с докладом к командиру. Командир, замученный глобальными задачами по подготовке к визиту, пожаловался мне, что причиной его гибели станут политрабочие, особисты, медики и финансисты. По его словам, они же погубят и страну. Наверное, он был тогда прав. Командир тактично попросил привиться и не создавать ему новых проблем, а я, по глупости, согласился. Командир, все-таки, просил.

Когда после прививок я добрался до каюты дыхалка начала давать сбои, волосы вставали дыбом от достоверности иллюзии собственного пребывания внутри муравейника. Аллергия, не иначе, — подумал я и заглянул в зеркало над умывальником. Ужас сковал меня. Вся физиономия бугрилась разноцветными наростами, красные глаза слезились, а шея напоминала шланг от противогаза. Хорошо, что нижнюю полусферу прикрывала одежда, не позволяя наблюдать нечто ужасное. Тогда еще не было нынешних фильмов, иначе я узнал бы в себе инопланетянина из космических сериалов. В надежде на помощь, я выполз из каюты и столкнулся с Бальдановым. Тот, видя меня, оцепенел. Я хотел что-то сказать, но объем языка уже превышал размеры ротовой полости. Удалось только прорычать нечто, похожее на ДРРР... ДРОЛЛЛ..., что должно было означать лекарство — «димедрол», которое, как я справедливо подозревал, могло мне помочь. Виктор состроил дурацкую мину, ничего не понимая. Я повторил свое рычание, сопровождая его общепринятыми жестами, показывающими в какое место и каким способом надлежит ввести лекарственное средство...

Очнулся я только через пару часов. Бальданов, оказывается, сразу после моей отключки, с помощью двух матросов доставил тело в амбулаторию, где под угрозой жестокой морской казни вынудил доктора выполнить завещанную мной процедуру. Думаю, это меня спасло. Заглянув в зеркало, я не нашел и следа прежних кошмарных изменений. Чудо, да и только. После этого я проспал почти сутки.

А Алжир — он и есть Алжир. Я один раз, когда полегчало, все-таки сошел на берег с навязанной мне в нагрузку группой из пяти матросов. Устал от прогулки как собака. Правда, попил хорошего кофе в маленькой забегаловке на бульваре, истратив на это почти всю свою инвалюту. Какой-то арабченок пытался утащить у меня карманные часы-луковицу, дернув за свисавшую с пояса цепочку. Цепочка, дореволюционного изготовления, выдержала атаку, а я успел подвесить убегающему парнишке легкий щелбан по лбу. Один мой моряк рванул было за ним, но я его удержал во избежание международных конфликтов. Визит-то был официальный.

Бычок

Какой бы ерундовиной мы систематически ни занимались — всегда пытаемся придать ей глубокий, а иногда и мистический смысл, вырабатывая определенную систему и последовательность манипуляций, окружая процесс мелкими деталями и формируя традиции. Так, например, обстоит дело с совершенно дурацкой, как я теперь считаю, привычкой — курением. Я азартно дымил и коптил больше тридцати лет, что позволяет мне довольно квалифицированно судить о предмете. Не рискнул бы писать об этом, если б не развязался с табаком на грани столетий. Еще круче звучит — «в прошлом тысячелетии». Короче, держусь уже несколько месяцев. До этого было несколько тренировочных попыток. Хорошо помню, как в самый первый раз собрался всерьез бросить курить.

Выходил я в море в семьдесят каком-то году на кораблике вспомогательного флота с военной командой. Строился он немцами в пятидесятых годах как рыболовецкий траулер, но служил на Черноморском флоте посыльным судном. По плану на этой посудине я с кучей аппаратуры должен был следовать до одной из точек якорных стоянок в Средиземном море, а там перебраться на эсминец «Л-вый». На нем-то и надлежало развернуть приборы для проверки их работоспособности в наиболее неблагоприятных условиях бурливой в это время года восточной Атлантике. За сутки до убытия удалось смотаться в тупиковую зону вокзала, где, разыскав вагон-ресторан ленинградского поезда, я скупил с незначительной переплатой все буфетные запасы «Беломора» знаменитой фабрики имени Урицкого. Набралось без малого сто шестьдесят пачек, чего должно было хватить для имитации дыма Отечества на полгода, даже с учетом стрелков среднего калибра. Пачка противного табака «Моряк» с ширпотребовской курительной трубкой и блок болгарской роскоши «Стюардесса» дополнили мое богатство и придавали чувство уверенности в личной независимости. Многое стерлось из памяти с предыдущего похода. Но ощущение собственной неполноценности, возникающее при попытках, как правило неудачных, стрельнуть хотя б окурок на корабле, где уже месяц, как закончились все запасы, незабываемо.

Определили меня на временное жительство в каюту, уже несколько дней как заселенную вторым временным постояльцем — флагманским спецом, «флажком» одной из бригад, следовавшим в распоряжение эскадры. Андрей (так звали флажка) недавно завершил бракоразводный процесс, и друзья устроили ему морскую прогулку подальше от политработников, азартно терзавших эту жертву бытового неустройства только уже за сам факт развода. Семилетние скитания по частным углам и многомесячные морские походы уморили советскую семью, как химические отходы рыбу в типовом рукотворном водохранилище. По различным политорганам и партсобраниям мужика таскали уже месяца три, что привело к совершенно неожиданному результату. Неокрепшая психика начинающего холостяка вытолкнула его на скользкую дорожку. Многочисленные публичные унижения требовали компенсации и самоутверждения личности в одной из областей человеческой деятельности. По иронии судьбы, свою дееспособность он начал проявлять в сексуальной сфере, доказывая всем и каждому, что прозрачные намеки бывшей жены носили клеветнический характер. Упущенное ранее Андрей наверстывал такими темпами, что опасения друзей за его физическое и душевное здоровье имели под собой вполне реальную почву. Будучи человеком общительным и доброжелательным, он в первый же вечер нашего знакомства поволок меня в ресторан на праздник жизни.

Не успели мы выпить и по рюмке коньячку, как к нашему столику слетелся квартет из говорливых девиц, не скрывающих весьма близкого знакомства с моим товарищем. Обладая широкой русской душой, тот активно знакомил меня со всеми своими приятельницами, подмигивая и делая не допускающие альтернативного толкования намеки. Да! А еще полгода назад считался образцовым семьянином. Учитывая возможные нюансы и варианты развития подобных знакомств, я предпочел допить уже налитое мне спиртное и ретироваться, взяв с товарища слово не пропадать насовсем. Завтра с утра предстоял выход корабля в море. На всякий случай, предполагая возможность вероятного поиска Андрея, я записал несколько номеров телефонов, охотно продиктованных его подружками. Не исключено, что мой интерес был понят превратно. Одна из девушек попыталась нарисовать номер фломастером мне на ладони, считая это место для записи существенно более надежным, чем сигаретная пачка.

Флажок не пропал. Он явился около семи утра и со стуком бросил в рундук столовый нож с ресторанной гравировкой на ручке. На мой вопрос о происхождении и назначении оного, Андрей вытащил еще несколько подобных клинков, ранее служивших предметами сервировки в местах общепита славного Севастополя, свидетельством чему были соответствующие насечки и надписи. По его, несколько путаным, объяснениям, выяснилось, что в период завершения обычных кабацких посиделок, как правило, происходит какой-нибудь конфликт с другими гостями ресторана.

Виноваты, естественно, они - эти недоделанные «посе-...си-..сти-...тели». Последнее слово ему удалось произнести в три приема, но зато с неподдельным сарказмом. Очевидно, что изыскание оружия в целях возможной самообороны являлось мерой вполне оправданной. Предполагалось, что приборы изымаются для временного пользования с последующим обязательным возвратом. Применять ножики в деле, к счастью, не требовалось, но показывать, якобы, приходилось, и не раз.

— Ежели такое дело, надо с собой кортик все время таскать, — предположил я.

— Что я бандит, что ли? — обиделся Андрей, с грохотом высыпая свои трофеи обратно в рундук. Его тело напоминало поле битвы после полного взаимного уничтожения противоборствующих сторон. Прощание с берегом было бурным. Падение в койку и первые звуки пронзительного храпа случились одновременно.

Сыграли боевую тревогу, но я, будучи пассажиром, а не членом экипажа, ее проигнорировал и, не вылезая из койки, обреченно загибал пальцы, уточняя перечень незавершенных на берегу дел и невыполненных обязательств. Когда серия характерных звуков, стуков и сигналов позволила предположить, что контакт с сушей успешно разорван, я решил прекратить самоистязание в несомненной уверенности в том, что море все спишет.

Разбудил меня троекратный стук, сопровождавший появление в каютном пространстве нового лица — старлея медицинской службы с портфелем в руках, одетого, как ни странно, в тропическую форму.

— День добрый. Меня в соседнюю каюту разместили. Зашел познакомиться — сообщил он, доброжелательно улыбнувшись и представившись Борисом.

— А чего так вырядился? Еще и Босфора не прошли, а ты уже — весь в голубом, — спросил я, вылезая из койки и пожимая руку новому знакомому.

— Тут дело такое: ничего другого не выдали. Призвали на сборы в качестве офицера запаса и отчего-то решили отправить на пару недель на эскадру для борьбы с кариесом. Я-то ведь стоматолог по специальности, кандидат от медицины. Отбивался, конечно, как мог. У меня куча проблем на работе в институте, поездка на носу по обмену стажерами в Венгрию и раковина на кухне течет. Никто ничего не слушает. Сказали: или в море, или на губу на тот же срок.

— Да, ясно. Наверно у адмирала зуб разболелся, он зубного врача и заказал на эскадру, а ты вовремя подвернулся под руку. Плохо, дантист, твое дело. Не хочу пугать, но застрянешь, не иначе, в штабе до прихода замены месяцев на несколько. У всех моряков зубья — ни к черту. Консервное питание и вода из опреснителей, понимаешь? Сверлить тебе — не пересверлить. Наберешь статистики на докторскую диссертацию.

Настроение у Бориса упало ниже ватерлинии. Чтоб его хоть немного утешить я предложил допить слегка початую бутылку шампанского, доставленную утром Андреем из мест неизвестных, но сомнительных. Попытка привлечь самого флажка к дегустации оказалась безуспешной. При виде эмблем — зловещих змей, намотанных на рюмки, на погончиках Бориса, полупроснувшийся Андрей простонал, — Доктор, скажите, я буду жить?! — и, не дожидаясь ответа, снова отключился. Шампанское оказалось сладким и почти без пузырьков. Выдохлось, как и наш флажок.

На опустошенную бутылку я сделал аккуратную наклейку «Для бычков и недокурков» и пояснил, вопросительно хмыкнувшему доктору, что в один из дней (трудно назвать его прекрасным) многие душу готовы будут заложить за пару затяжек. После этого я засунул еще дымящийся окурок в бутылку и сразу закупорил ее, положив тем самым начало созданию табачного резерва «черного дня». Закуривая предложенную мной сигарету, доктор поежился, косясь на законсервированный бычок. Через темное бутылочное стекло он в самом деле смотрелся очень непрезентабельно.

— Да! — воскликнул Борис, — я чуть было не забыл про это, — он открыл портфель и вытащил нечто объемное, завернутое в газету. «Это» оказалось трехлитровой пластиковой канистрой, по самую пробку заполненной медицинским спиртом. Решив, что после ужина встречаемся для полноценной беседы в нашей каюте, мы, хорошенько запрятав канистру, разошлись по делам. Я, например, намеревался проверить состояние своего груза и установить контакты с местным народом. Нам ведь, небось, около недели здесь крутиться и кормиться.

Когда я, облазив почти все судно и проторчав пару часов на мостике с командиром, вернулся в каюту, флажок с дантистом были уже хороши. Из канистры оказалась освоена изрядная доля «шила», а по помещению струились и циркулировали потоки табачного дыма, смертельной для любой биомассы концентрации. Смолили, естественно, мой «Беломор», поскольку позаботиться о создании табачных запасов на поход не сподобились. Они сидели, обнимая друг друга за плечи и обмениваясь какими-то междометиями и обрывками фраз, свидетельствующими о полном взаимопонимании и глубоком перекрестном сочувствии. Я открыл иллюминатор для проветривания помещения и прислушался к беседе. Далеко не сразу, но удалось понять, что доктор, как и Андрей, недавно пережил развод и все связанные с ним коллизии. Из словообмена следовало, что и в семейной жизни собутыльников было очень много схожих моментов, как правило, негативного свойства. Одним словом, складывалось впечатление, что они оба последовательно (а скорее всего — одновременно, что кажется противоестественным) состояли в законном браке с одной и той же мегерой, хитро притворявшейся обычной и, более того, привлекательной молодой женщиной.

Вся эта обстановка подействовала на меня угнетающе, тем более, что попытки вклиниться в разговор и перевести его на другие рельсы оказались тщетны. Я охотно бы обсудил особенности противоположного пола совершенно в другом, более радостном и оптимистичном ключе. Хлебнув немножко шильца, я попытался закурить, но закашлялся и, забросив с отвращением бычок в бутылку, ушел прогуляться по верхней палубе. В эту ночь мне снились малосимпатичные ведьмы, рассекающие воздушное пространство верхом на дымящихся папиросах типа «Беломорканал». Пробуждение было еще кошмарнее. В середине незавершенного сюжета в сон вклинился пронзительный победный клич:

— Ага! Попалась!

Выскочив из каюты с отвратительным предчувствием встречи со знакомой по сновидению дамой, я столкнулся, однако, с командиром, радостно размахивающим над головой подвешенной на леске крысой. Оказалось, что тот уже давно расставил в качестве капканов петли-удавки по трубопроводам у себя в гальюне и душевой, а теперь, наконец, торжествовал победу над злейшим врагом, сожравшим его шлепанцы, кобуру и конспект первоисточников по политучебе.

В течение последующих нескольких дней, пока наше суденышко продвигалось через проливы в зону восточного Средиземноморья, картина в каюте оставалась неизменной. Дантист и флажок в клубах густого дыма под легким алкогольным и мощным табачным дурманом снова и снова переживали и пережевывали минувшие события, обстоятельства и эмоции. Все это мне ужасно опротивело, надоело и действовало на нервы, причем отрицательное отношение распространилось и на табачный дым, и на сам процесс курения. Более того, даже к выпивке я совершенно охладел. Про женщин уже молчу, но их на судне, к счастью, не было. С удивлением обнаружилось, что закуривать мне стало неприятно и даже противно. Хотел обсудить это с дантистом и флажком, но им было не до меня: они еще не исчерпали богатую тематику своих бесед. По судну прошел слух, что кое-где можно разжиться на халяву хорошим табачком, и народ ко мне потянулся. Никого популярнее меня в тот период на этой суверенной территории СССР не было. Я решил, что можно и бросить курить, раз не слишком хочется. Спасибо товарищам, траванувшим меня моим же табаком и своими постбрачными мемуарами.

В N-й точке якорной стоянки неподалеку от Крита состоялась встреча с плавбазой, где в это время пребывал штаб эскадры. Мы бросили якорь и застыли в ожидании ценных указаний. Полученные известия не радовали. Случилось так, что эсминец, на который я должен был перебраться со своей техникой, уже убыл на смену какому-то десантному кораблю к атлантическому африканскому побережью. Там, для поддержки одного из свободолюбивых народов социалистической ориентации требовалось постоянное присутствие нашего боевого корабля в непосредственной близости от береговой черты. Удаление корабля за пределы видимости или появление плотного, скрывающего его, тумана грозили очередным военным переворотом. ТАСС, как раз успело уже заявить об отсутствии наших военных плавсредств в указанной географической зоне. Это противоречило данным космического и авиационного наблюдения вероятного, в тот период, противника, но внушало оптимизм на будущее.

С плавбазы прибыл баркас за дантистом, почтой и каким-то грузом в брезентовых мешках и фанерных ящиках оранжевого цвета. Отдельно, с особой осторожностью, перегрузили сияющий и пугающий хромом сверлильно-стоматологический агрегат. Распрощались мы с Борисом, как с родным — тепло и сочувственно. Андрей скорбел о потере родственной души и понимающего собеседника. Нам же было приказано ждать дополнительных распоряжений, что мы и делали неторопливо последующие несколько суток. Оказалось, что у некурящего и малопьющего человека, каким я вдруг стал, масса свободного времени. Оно было использовано на рыбную ловлю и общение с членами экипажа. У меня прорезался зверский аппетит, что, говорят, частенько бывает при отказе от курева, и я собрался наладить живой контакт с боевым расчетом кают-компании. В него входили два матроса — кавказцы. Готовили они очень хорошо, остро и изобретательно. Фамилия одного из них была Гаридзе, а другого, кажется, Пертахия. Приближаясь к месту приложения их талантов, я услышал возбужденные голоса. Разговор шел по-русски и был посвящен тонким кулинарным вопросам. Иногда что-то громко падало и гремело. Последняя услышанная мной фраза звучала так:

— Я — князь, а ты, вообще, и не грузин даже!

При моем появлении оба замолчали, подчеркнуто не замечая присутствия друг друга. Вручив каждому по несколько пачек курева, я приобрел право беспрепятственного питания в любое время по мере желания и настроения, чем не преминул сразу воспользоваться. Последующие несколько дней они не обменялись ни словом. В дальнейшем иногда опять наблюдалась гордая молчаливость наших кормильцев, что, однако, совершенно не препятствовало производству вкуснейших блюд при минимуме исходных продуктов.

* * *

Утро четвертого дня нахождения в N-й точке застало меня, Андрея и командира на мостике за чтением полученной директивы. Мягко говоря, мы все обалдели. Указания сводились к тому, что испытания техники, которую я сопровождал, надлежало проводить здесь же на посыльном судне. Командиру судна было приказано оказывать мне всестороннюю помощь, а флажку — принять организационные меры для обеспечения успеха операции. Нас, трех каплеев на мостике, это вовсе не радовало. Мы заговорили, не слушая друг друга, каждый о своем, но все вместе о том, что задача невыполнима.

У меня моторесурс кончается через неделю, запасов только на обратный путь и жена в роддоме, — жаловался командир.

— Где все раскрепить, куда подключиться, чем заземлиться? Откель взять операторов? — задавался я вопросами и отчаивался, не находя ответов.

— А я, вообще, не причем, не по моей это специальности и провались оно в тартарары, — ругался флажок и был совершенно прав.

Немного остыв, мы быстро изложили восемнадцать причин, препятствующих выполнению задачи, и командир уже было направился в рубку на УКВ связь с руководством, но Андрей задержал его.

— А если нас не послушают и пошлют подальше далекого? Давайте попробуем рассмотреть худший вариант и дернем хоть что-нибудь с эскадры для поддержки штанов, поторгуемся, — предложил он. Покумекав еще минут десять, мы были готовы уже ко всем вариантам. Дальнейшие события подтвердили дальновидность флажка. Отбиться не удалось, но временный статус особого исследовательского корабля с правом получения в течение полутора месяцев автономного пайка, включающего вино, воблу, шоколадки и массу других дефицитов, мы получили. Директива пришла на редкость быстро — через три дня. Мою инициативу о временном переименовании ПС (посыльное судно) в ПИС (поисково-исследовательское судно) было, однако, отвергнуто, видимо, по причине неблагозвучия. Я удовлетворился собственной ролью начальника экспедиции, которая в дальнейшем периодически оспаривалась Андреем. Несколько дней мы с ним активно суетились, преодолевая трудности и собственную бестолковость, но развернули всю технику, и работа, к всеобщему удивлению, пошла. Командир нам ни в чем не отказывал, дал мичмана и трех наиболее сообразительных матросов, но старался держаться от железа подальше. Это его поведение и удивительно обильный и богатый корм, вдруг появившийся на камбузе, натолкнули кое-кого на мысль, что техника наша или сама радиоактивна, или излучает что-то непотребное. Так кормить, решили матросы, могут только в условиях повышенного или смертельного риска. Слух распространился мгновенно, благодаря чему нашей работе никто не мешал, и все проходы по судну при нашем передвижении стремительно освобождались.

Кстати, о командире. Не стану приводить его звания, имени и фамилии, ибо это вторично и значения не имеет. На корабле, особенно за пределами тервод, он — правительство, суд, ЗАГС и генеральный секретарь. Мы с Андреем, правда, обращались к нему на «ты», пользуясь нашим особым положением на судне. Кроме того, мы были одного возраста. Командовал он уже пару лет и был, кажется, на своем месте. Единственное, чего он опасался — это периодически возникающих слухов о планируемой передаче судна гражданской команде. Месяца четыре назад он выклянчил, выписал и установил на надстройке скорострельный пулемет в качестве дополнительного аргумента для противодействия интригам. Штатскому капитану не полагалось по действующим правилам командовать столь вооруженным пароходом. Судно приобрело очень военный вид. Командир похвастался, что оборудовал артпогреб для хранения боезапаса пулемета и пары допотопных пистолетов ТТ. Иногда он любовно называл это помещение арсеналом.

На судне должности старпома не было, но был помощник — лейтенант, отвечавший на все обращения к нему и вопросы следующим образом:

— Простите, я трехгодичник, будьте любезны обратиться к боцману.

Командир этого лейтенанта получил в качестве нагрузки — неизбежного приложения к пулемету, и собирался со временем им заняться в спокойной, не наталкивающей на дурные мысли, обстановке.

* * *

В результате активной работы аппаратуры за месяц с гаком накопилась огромная гора всяких распечаток и графиков, которые я начал систематизировать и готовить для отчета. Это потребовало определенной сосредоточенности, достичь которой никак не удавалось. Случайно я наткнулся на курительную трубку, разгребая свое барахло. К моему удивлению, сохранилась и пачка «Моряка». Видать, я забыл про нее, раздавая свои запасы. Негативные воспоминания притупились, и я с удовольствием подымил трубкой, найдя решение одной из проблем, как мне тогда представлялось, под влиянием никотина. На запах явился флажок, потребовавший поделиться дымом. Табачные запасы у корабельных курильщиков подходили к концу.

В ходе очередной заправки водой и топливом нам перекинули мешок с почтой, но табака нашлось всего ничего. Оказалось, в почте письмишко и для меня. Послание было от старого приятеля и сослуживца каплея Дениса Силина. Начиналось письмо просто и элегантно: «Привет! Не злись». Из дальнейшего повествования следовало, что после возвращения из своей очередной экспедиции Денис не досчитался одного изделия под индексом «00-2700-у-ЭЗ».

«Наверняка мичмана в гараж уперли, — сообщал он, и ставил меня в совершенно дурацкое положение. — Я включил уже эту хренотень в перечень вывезенной тобой аппаратуры. Поставил росчерк за тебя очень похоже. Прости. Постарайся как-нибудь ее списать на шторм и прочее. Иначе, раздадут кучу фитилей сверху донизу. Изделие на матучете. С меня — банкет. Мысленно с тобой. Сид».

После троекратного прочтения письма осталось много вопросов. Во-первых, что это за изделие с таким хитрым зашифрованным названием? Ничего подобного вспомнить не удавалось. Во-вторых, какая польза от него мичманам в гаражах? В-третьих, где взять шторм? Мы уже больше месяца искали бури для штормовых испытаний приборов, но, как назло, вокруг покой и штиль.

— Не нравятся мне эти нули в начале индекса, — сказал флажок, прочитав текст, — похоже, что штука шибко секретная. Случись чего — по головке не погладят. Такую глюковину мало волной за борт скинуть, надо вообще по ветру пепел ее развеять.

Я попытался уверить Андрея, что ничего секретного Денису доверить не могли по причине его природного разгильдяйства. Сам я, однако, в этом был не слишком уверен.

После длительных размышлений и обсуждений мы решили, что выписка из вахтенного журнала должна свидетельствовать о полной деформации, сорванного с креплений в штормовой обстановке, изделия. В обязательном порядке надлежало сделать запись о его разрушении и разрыве на отдельные части с затоплением бесформенных обломков в забортном пространстве на километровой глубине.

— Все бы Вам в мой журнал какую-нибудь белиберду записывать, — произнес командир, не слишком высоко оценив наше творчество, — вон, в прошлом году отвозил я с эскадры группу ответственных работников из промышленности, кажется — из Минсудпрома. Вот у них, как в моем журнале справедливо зафиксировано, волна пять комплектов мехового обмундирования смыла. Гляньте, а! Мне теперь в любую погоду не страшно на крыло выходить. — Командир потряс перед нами кожаной курткой-канадкой с овчинной подстежкой.

— Ты нас с ними не ровняй, — обиделся флажок, — не ожидал я от своего брата-офицера таких слов. Не зря, видать, у тебя в каюте крыса повесилась. Мы за наваром не гонимся, а Родине служим. Шкуру бы спасти, и слава Богу. Все пропьем, но Флот не опозорим!

— Ну, вот вам и шторм, — хитро перевел командир тему разговора в другую область, рассматривая свежеполученную сводку погоды, — глядите, шесть часов хода на юго-запад и море — пять баллов, а ветер, тот и того шибче. Вполне хватит на испытания и прочие ваши глупости.

На всякий случай я подготовил муляж, который должен был оказаться за бортом после штормового воздействия. Старый матрац, завернутый в брезент, был привязан гнилой бечевкой к основанию одной из антенн на надстройке, имитируя злополучное изделие под таинственным индексом. Я решил разыграть все по принципам соцреализма. Свидетели будут настоящие.

За штормом мы гонялись еще около суток, но без толку. По данным метеосводки мы находились в центре возмущений, а вокруг — только тишь, да гладь.

— Ладно, — сказал командир, — возьму грех на душу, запишу волнение моря, как захотите. А сколько, кстати, Вам надо?

Пока флажок торговался с командиром, накручивая баллы, я полез к антенне отрывать веревку для отправки за борт муляжика. Надежда, что он сам, наконец, свалится уже растаяла. Когда я надрезал бечевку, собираясь отпустить «липу» в свободное плаванье, пришла Большая Волна. Она была настолько велика, что закрыла сначала собой весь горизонт и, казалось, застыла над нами, неторопливо заслоняя и заполняя все огромное безоблачное голубое небо. Стало тихо, словно и звук оказался поглощен волной. Потом, она свалилась на нас.

— Ой!!! — мелькнула короткая мысль.

Обнаружил я себя, сидящим на палубе, метрах в пятнадцати от исходной точки, мокрым и здорово помятым. Руки, вывернутые в неудобное положение, крепко сжимали леерную стойку.

Разжать пальцы я не мог. Не помог и подоспевший через четверть часа Андрей с помощниками. Освободился я от стойки только после приема внутрь универсального релаксирующего средства типа «шило». Надо сказать, что и нашли меня около кормового ограждения не сразу. Вообще-то и не искали, а случайно натолкнулись. Вахтенный клялся, что видел своими глазами, как я взлетел на гребень волны и исчез из зоны обзора. Еле удалось его убедить, что это было пресловутое изделие с двумя нулями, а вовсе не мое тело. Увидев меня, он потыркал пальцем в мой живот, проверяя плотность иллюзий, и осенил всех окружающих крестным знамением. В вахтенный журнал записали ранее подготовленную легенду об утрате изделия. Как ни странно, этим, да еще перебитой посудой на камбузе, ущерб от удара волны ограничился. Общее количество ушибов у членов команды не дотянуло и до дюжины, включая четыре моих синяка. Наша аппаратура испытания выдержала.

После этих будоражащих событий я снова начал курить, хотя курево, собственно, у всех на судне уже почти совсем закончилось.

В один из дней, когда мы получили добро на возвращение в базу, мне не досталось ни одной затяжки. Уши распухли. Я уже в который раз все перерыл в поисках бутылки с бычками, но ничего не обнаружил. Куда она могла исчезнуть? Неожиданно из памяти выскочила картинка:

«В самом начале похода я лежу на койке в каюте и закуриваю сигарету. Неожиданно раздается стук в дверь. Вестовой приглашает меня к командиру. Я тушу сигарету, почему-то, не найдя более подходящего места, запихиваю ее в щелку между двумя листами декоративной обшивки и спешу на мостик».

Чем глубже я погружался в свои воспоминания, тем крупнее мне казался засунутый за обшивку окурок. Когда я взялся за отвертку, чтоб до него добраться, он, в моей памяти, еще немного подрос, превышая по длине целую сигарету раза в полтора. Вывернул я ровным счетом пятьдесят два шурупа, что позволило сиять панель каютной обшивки и проникнуть в пространство, заполненное трубопроводами, кабелями, коробами и прочей начинкой. С каждым новым вывернутым шурупом надежда на предстоящий перекур росла и переходила в уверенность. Крах иллюзий был почти катастрофичен. Ничего похожего на сигарету, ни табачинки. А вот следы крысиной жизнедеятельности имелись в наличии и весьма обильные. Точно, решил я. Крысы, эти гнусные твари, сожрали мой окурок. С мыслями о страшной мести грызунам я отправился в кают-компанию, где видел в буфете коробку с крысиной отравой. Там мне повезло. Я застал грузинских кулинаров за вскрытием небольшой деревянной коробочки, содержимое которой составляла дюжина толстенных сигар. Это был подарок кубинских моряков — соратников по борьбе с империализмом, запрятанный горцами еще с позапрошлого похода, памятного братанием с экипажем корабля — посланца Острова Свободы. В обмен на страшную клятву о неразглашении тайны, я получил три здоровенные сигары и, забыв вздорные мысли о ядах, поспешил в свою каюту. Когда я, периодически надрываясь от кашля, с сигарой в зубах закручивал шурупы, восстанавливая обшивку, моя нога скользнула в проем за стенку рундука. Раздался стук и оттуда выкатилась бутылка из-под шампанского, содержащая пару десятков весьма ароматных бычков. Я был счастлив. До возвращения в базу оставалось только пройти проливы и Черное море наискосок.

* * *

Собираясь после похода в отпуск, я быстренько сдал все отчеты и аппаратуру, совсем было забыв про изделие под индексом «00-2700-у-ЭЗ». Но мне про него напомнил наш техник-комплектатор.

— А где рельса? — спросил он, просматривая расписки, акты и упаковки приборов.

— Какая рельса? — задал я встречный вопрос и тут до меня дошло. Рельсой мы называли огромный стальной профиль-станину, предназначенный для установки и крепления на нем всяких объективов, линз, прицелов и прочего добра для измерений высокой точности. По весу, размерам и внешнему виду эта штука мало отличалась от железнодорожного рельса. В начале индекса были вовсе не угрожающие нули, а две буквы «О». Теперь, я мог расшифровать таинственную аббревиатуру: «Оптическая ось — длина 2700 миллиметров — усиленного типа — производство экспериментального завода». Стало понятно подозрение Сида о возможном применении мичманами этого изделия в гараже. Действительно, чем не перекрытие над воротами под укладку бетонных плит? Я достал из-за пазухи выписку из вахтенного журнала, перечитал ее и мне стало неуютно. Невозможно было себе представить силу, способную так истерзать и изорвать трехметровую железяку, разве что ядерный взрыв, и то, — только в эпицентре.

— Волной смыло, — сказал я, отдавая бумажку и постукивая по колену потухшей трубкой, — штормило.

Техник, прочитав текст, испуганно попытался поймать мой взгляд. Я сосредоточился и с выражением лица побитого судьбой, по живучего и еще грозного пирата произнес:

— На Флоте бабочек не ловят!

Изделие под индексом «00-2700-у-ЭЗ» успешно списали с материального учета. Возможно, что никто не вникал в существо доставленной мной бумаги. Печати и подписи были на месте и сомнений не вызывали. Была и еще одна причина не слишком-то копаться в тонкостях. Как мне по секрету сообщили, при изготовлении рельсины на нашем заводике на нее ошибочно или злокозненно записали трудозатраты, достаточные для строительства небольшого корабля. Изделие по учету числилось если не золотым, то, уж точно, серебряным. Все были рады спрятать концы в воду, особенно — в морскую.

* * *

С тех пор прошло двадцать лет, и я решительно бросил курить. Всерьез.

Фотограф

Заболел фотограф. Не смертельно, но довольно тяжело. Если б это случилось в фотоателье на Приморском или Большой Морской, тогда нечего было бы и рассказывать. Но это был не рядовой кустарь, а военно-морской ас экстракласса в звании мичмана, правда, самоучка, как, впрочем, и множество других небесполезных для флота специалистов. Долбануло его буквально в бок. Аппендицит. Вроде, не проблема: вырезать да зашить. Однако, произошло это на гидрографическом судне в западном Средиземноморье. Судно следовало через Гибралтар для выполнения задания, главным действующим лицом которого и был, как раз, этот мичман. Требовалось засечь, подкрасться и сфотографировать во всех видах новую американскую атомную подводную лодку, ныне, по всем данным, пересекающую Атлантику по пути в Испанию в подводном, естественно, положении. Америкосы фотографироваться не очень любили и всплывали только почти у самого побережья, что препятствовало получению приемлемых снимков. Если, конечно, не впереться по нахалке в чужие терводы с приближением к объекту на дистанцию фотозалпа. Можно было, наверно, и чуток подождать, когда в зарубежных журналах появятся качественные изображения лодки на стапелях, на ходу и у причалов. Обычно, больших задержек с этим в семидесятые годы прошлого века не было. Налогоплательщикам исправно демонстрировали этих монстров, сжиравших их трудовые доллары в лихорадочных попытках запугать «красных», то есть — нас, а заодно и своих — «синих», наверно, или «голубых». Мы их такими цветами рисовали на своих оперативных картах. Руководство, однако, потребовало изображения новой супостатской подлодки безотлагательно, со сроком готовности — вчера и до обеда, что обсуждению не подлежало. Потому-то и был послан специалист по фотосъемкам с двумя ящиками уникальной техники, хитрыми объективами и многими километрами пленок. И на тебе — заболел.

Корабельный доктор на гидрографе, старлей Веня, был врач толковый, но вовсе не хирург, а дерматолог по призванию и основной специальности. Диагноз он поставил дня через два, пощипав кожную складку на пузе мичмана, пролистав стопочку своих справочников и переговорив в телеграфном режиме с флагманским медиком эскадры, тертым и опытным, как старая повитуха. Тот сообщил, не мудрствуя лукаво, что по собранной им за многие годы статистике, у моряков в этом месте может быть только один дефективный элемент — аппендикс. Дети, женщины, алкаши, слесаря, бухгалтера, администраторы и прочие штатские типы с такими симптомами способны страдать десятком заболеваний, что моряку — ни к лицу, ни к заднице. Поэтому, надо без сомнений и раздумий удалять лишний отросток, пока тот не рванул, как старая якорная мина, сорванная штормом с вечной привязи и выброшенная к причалам.

На живом человеке Вениамин раньше ничего более серьезного, чем волосы, ногти и прыщи, не терзал. Оперировать в одиночку он отказался категорически и потребовал себе в ассистенты хотя бы такого же пытливого медика, каким был сам. И надо же было случиться, что поблизости, в суточном переходе, оказался только один советский корабль — эсминец, на котором служили добрый доктор Леня и я.

Леня тоже не был хирургом, а имел прекрасную специальность анестезиолога, что позволяло ему безапелляционно заявлять о своей способности вырубить кого угодно по мере необходимости. Иногда, когда доктор был обижен или слишком возбужден, он обещал вырубить всех без исключения. Звучало это несколько самоуверенно, учитывая его небольшой рост и худощавое телосложение. Вместе с тем, он смело применял на нас все имеющиеся знания и заблуждения, а в прошлом месяце произвел уже вторую за этот поход операцию по удалению аппендикса. Его жертвой на сей раз оказался мичман Мизин, старшина команды БЧ-2, известный своей прижимистостью. На корабле с недоверием отнеслись к известию, что тот дал у себя что-то вырезать. Ассистентами в ходе данного действа были кок Слава и я. Кок был выбран, естественно, благодаря своему опыту работы с соответствующими продуктами животного происхождения на камбузе. Вторым подручным я оказался случайно, пытаясь выпросить у доктора стакан спирта для празднования Дня Парижской Коммуны. Он пообещал выделить даже больше запрошенного, но при условии моей встречной поддержки в ходе предстоящей операции. Добровольцев не было. А на прошлом аппендиците штатный санитар отключился, увидев первый неглубокий, но кровавый разрез, и чуть было не упал головой в операционное поле. Была небольшая качка и, к счастью, его отшатнуло в сторону. Я нерешительно колебался с ответом, но Леня подкупил меня тогда заявлением об ограниченности перечня лиц достойных доверия. По его мнению, в этот круг, кроме нас с ним, могли войти еще человека два-три, которые отсутствовали ныне в ближайшем и отдаленном окружении. Операция и праздник Коммуны прошли успешно.

Я был на вахте во время получения указания с эскадры встретиться с гидрографом и рубануть общими силами по отростку фотографа. У меня засосало под ложечкой и появилось нехорошее предчувствие, что без меня здесь не обойдется. С прошлого раза осталось тошнотворное впечатление от кровавых пятен, слепящего света и панического напряжения поиска куда-то пропавшего объекта удаления, а потом моточка ниток и, наконец, после завершения манипуляций, зажима с тампоном. Предположения подтвердились с избытком. Оказалось, что кроме работы ассистентом, мне предстоит еще одна особо ответственная миссия.

Дело в том, что прибытие лодки ожидалось в течение последующих двух-трех дней. Трудно было рассчитывать на эффективную работу фотографа сразу после операции и в ближайшую неделю. Его должен был кто-то заменить, желательно, знающий толк в технологии получения волшебных картинок. Об этом тоже было указание с эскадры, чему я значения почему-то не придал. Командир нашего эсминца, которому был поручен выбор фотомастера, назначил, однако, меня. Решение его было основано на одной несуразности, возникшей еще несколько месяцев назад при проходе Босфора на пути в Средиземку. Меня засек особист за киносъемкой чудесного моста через пролив. Я тогда прозевал появление нашего домашнего контрразведчика, рассматривая в видоискатель полуметровой толщины тросы подвески моста и красоты побережья. Кинокамеру отобрали на основании правил хранения подобного имущества на военных кораблях и заперли в старпомовский сейф. Через пару дней я погорел уже с фотоаппаратом, но успел его припрятать от экспроприатора. С тех пор я частенько выполнял групповые и индивидуальные съемки, выставляя дозор и оцепление, скрывая свой «Зенит» от неприятеля. Тот, однако, открыл на меня охоту и даже провел два обыска в каюте и на боевом посту, но безуспешно. Возможно, как мне тогда показалось, ему не очень-то и хотелось меня ловить, но долг, как он его понимал, был выше всего и требовал жертв. История эта стала широко известна, благодаря чему рядом со словом «фотография» мгновенно возникало мое подозрительное имя. Отбрехаться не удалось.

План был прост и легко выполним, а поэтому вызывал сомнения. Нам с Леней надлежало перебраться на гидрограф, который полным ходом аж в двенадцать узлов следовал к району предполагаемого всплытия лодки. Далее следующее: режем и откачиваем фотографа, ловим в прицел подлодку и делаем снимки, возвращаемся на гидрографе в Гибралтарскую зону, пересаживаемся назад к себе на эсминец, принимаем поздравления и грамм по сто с лишним, далее — по плану. Все довольны и радостны.

Проблемы начались уже на начальном этапе. Погода была, что называется, свежая. Гидрограф вышел в точку встречи с задержкой на десять часов и подскакивал на волне, как мячик. Доктор взял с собой небольшой чемоданчик с хирургическими штучками, медицинскими шпаргалками и роскошным атласом внутренней компоновки человеческих органов. Я же прихватил почти все свое имущество, включая съестные, табачные и алкогольные запасы в двух парусиновых сумках. Нацепил даже на себя шинель, которая не влезла в поклажу, но старпом, сделав несколько издевательских и едких замечаний, принудил оставить ее в каюте, о чем я потом жалел. Флотский опыт учил тому, что, перебравшись с корабля на корабль ты, вроде как, заново открываешь свой личный вахтенный журнал, делая первый ход. Каким будет ход ответный и куда тебя занесет — зависит уже от моря, корабля, звезд на небе и суммарного количества везенья у членов экипажа. Сменил борт — сменил судьбу.

Посадка на баркас и высадка из него прошли почти без происшествий и потерь, если не считать пилотки Лени, унесенной свежим атлантическим ветром, и трехлитровой банки консервированных огурчиков, разбитой вдребезги внутри одной из моих емких сумок при подходе к борту гидрографа. Кому-то пришло в голову использовать багаж вместо причального кранца. Запах ароматного маринада, мгновенно окутавший нас в тот момент, до сих пор ассоциируется у меня с безвозвратными утратами и незаслуженными обидами.

* * *

Фотограф, хоть и страдал от острых болей, не переставал давать мне инструктивные указания по фотоделу, пока не отрубился на столе в кают-компании под действием анестезии, сотворенной доктором Леней с высоким искусством и даже некоторой элегантностью. Врачи, Веня с Леней, вступили в препирательство относительно направления и длины необходимого разреза, периодически подкрашивая пузо мичмана йодом. Я же никак не мог вникнуть в суть длинной заключительной фразы фотографа, в которой единственными знакомыми словами были — «диафрагма» и «убью!». После завершения этой речи, как раз на последнем слове, он и отключился, изобразив на лице полное блаженство. Решив, что все это относится к наркотическому бреду, я раздраженно высказался,

— Ну режьте же, наконец!

Оказалось, что военной медицине не хватало именно этой команды. Пошла-поехала хирургическая страда, нарушить порядок которой не смогли даже мои неквалифицированные ассистентские действия и бездействия, волнение моря и выход судна в зону ожидания.

Все завершилось, как и хотелось — успешно. Пациент был отправлен в спецотгородку амбулатории с жесткими рекомендациями о полном и длительном покое, а я с фоторужьем наперевес залег в каюте в сладкую дрему, ожидая в любой момент вызова на мостик. Все кассеты заряжены мичманом и распределены по карманам куртки вместе с двумя экземплярами подробных его же указаний, предназначенных для полного профана, то есть — для меня.

Неплохо отоспавшись я заглянул в амбулаторию, где застал врачебный консилиум у постели спящего неестественным сном пациента. Консилиум был немножко навеселе. Предложили и мне отметить успешное окончание операции.

— Моя главная операция еще впереди, — ответил я с героическими нотками в голосе и сглотнул слюну, — нужен верный глаз, твердая рука и холодный ум.

При этом, пронзительно себя жалея, я потряс над головой тяжелым фотобластером, поймав восхищение во взгляде Вениамина. Леонида моя речь и отказ от выпивки удивили до потери голоса. Он просто покрутил пальцем у своего виска и пожал плечами. Следующий тост был за меня, но без меня. Уходя, я услышал, как Леня, обретя уже дар речи, что-то прозлопыхал по поводу охлажденного разума.

— Погоди, — подумал я, поднимаясь на мостик и перебирая варианты возможной мести доктору за оскорбление. Ход жестоких безжалостных мыслей был прерван окликом командира — Пал Иваныча, по кличке «Поляныч». Кликуха эта получилась из смеси звучания имени-отчества с образом круглой полянкообразиой лысины, украшавшей голову этого еще пока молодого морского волка.

— Хорошо, что ты подошел, а то уже вызывать тебя собирался. Глянь-ка, — командир подвинулся, уступая место у ВЦУСА — огромного бинокуляра, установленного на градуированной по курсовым углам турели, — левее, левее.

— Не иначе — она, давайте-ка поближе, — подтвердил я уверенным голосом. Мне никогда ранее в море атомные лодки не встречались, но ошибки быть не могло. В двух милях по правому борту из воды вырастало нечто невообразимо огромное, стремительное. Все, что поднималось над поверхностью было распятнено черно-белыми кляксами, сливающимися с бликами морской поверхности. Буруна за кормой видно не было, но перемещение относительно береговых ориентиров чувствовалось существенное.

Поляныч что-то сказал вахтенному и наша посудина, задрожав от напряжения, рванула наперерез супостатской подлодке. Сыграли боевую тревогу.

— До берега миль пять будет, — сказал командир, — Эй! Штурман! Когда к трехмильной зоне подгребем — доложишь. А ты, давай, щелкай, не зевай, — обратился он уже ко мне.

— Понимаю, что надо поближе, но, боюсь не успеть, — продолжал он. — В терводы входить опасно. Мне строго-настрого запретили ближе семнадцати миль к берегу лезть. Штурман так и ведет по прокладке и журналу, что мы, дескать, миль за двадцать отсель. Там ты, правда, только нас с замполитом заснять сможешь. Хорошо, кстати, что его здесь нет. Появляется обычно в самое неудобное время и вопросы задает. Много вопросов.

Нам повезло, в том числе и с командиром, который удачно выбрал точку ожидания, и мы сблизились с лодкой на достаточное для съемки расстояние. Только-только я отбил первые сорок кадров, как прибежал механик и заорал Полянычу, что машина рассыпается и требуется срочно сбросить ход, иначе он не ручается за дальнейшую возможность самостоятельного передвижения.

— Товарищ командир, входим в терводы, — дуэтом пропели штурман и вахтенный.

— Товарищ командир, слева тридцать — надводная цель, пеленг не меняется, — прозвучал очередной доклад, а вслед ему: — Цель опознана — эсминец тип «Гиринг».

— Тьфу, - сказал Поляныч. — Право на борт! Сматываемся!

Я лихорадочно отстреливал последние кадры на своих трех фотоустановках. Поймав в очередной раз рубку лодки в видоискатель, я увидел человек шесть американцев, размахивающих над головами своими кепочками. Видимо, прощались, заметив наш отходной маневр. Сделав им вслед последнюю полусотню экспозиций, я обнаружил с другого борта быстро приближающийся эсминец, по которому отстрелял заключительные кадры.

— Кто это? — задал вопрос командир, ни к кому и не обращаясь.

— Испанский эсминец, название из двух слов, первое — «Хорхе», — доложил вахтенный, листая справочник бортовых номеров.

— А второе слово?

— Второе невозможно прочитать.

— Что, опять на справочнике селедку кромсали?

— Нет. Тут дырка в бумаге. Прожгли чем-то, может пеплом, а может так просто, прогорело. Мы, когда эту книжку из штаба уперли, то дырок уже хватало.

— Ну-ну. Хорхе, значит. По-нашему — Георгий. Жорик. Кто видел замполита? Сюда его.

Вскоре появился замполит, снаряженный по полной форме.

— Это правильно, что ты, Юра, с противогазом, — сказал ему командир. — Кто знает, что враг-то удумал. Сейчас иди в радиорубку и крути по нижней трансляции «Варяга», «Не плачь, девчонка» и тому подобное, воодушевляющее. И приготовься уничтожать шифры, таблицы всякие кодовые со связистом. Но это — только по команде, после выстрелов и взрывов.

Замполит бодро, но с дрожью в голосе ответил: «Есть!» и попытался бегом начать выполнение задания, но был остановлен Полянычем.

— Только смотри, не перепутай. Готовься уничтожать бумаги с участием связиста, а не его самого. Его не трогать. А то я тут вдруг подумал, что не очень четко тебе задачу поставил. Связист все знает, он инструктаж получил. Ну, давай.

После ухода на негнущихся ногах замполита командир облегченно вздохнул и раздал дальнейшие указания. Весь личный состав был отправлен в низа, а присутствующие на мостике сняли куртки с погонами и приготовились изображать отдыхающих в морском круизе. Хотели было притвориться рыбаками, но обнаружили на карте запрет на рыболовство в этой зоне. Никто толком не знал, как выглядят отдыхающие круизники. Решили убрать с физиономий озабоченность борьбой с империализмом и загорать, имитируя игры в баскетбол и бадминтон. Так и сделали. Спрятав телеобъективы, я продолжал фотолетопись нашего похода.

Приближающийся корабль замигал светом

— Просит показать флаг, — доложил полуобнаженный сигнальщик с теннисной ракеткой.

— Фиг ему, — сказал командир, — набери что-нибудь трехфлажником.

— Набрал.

— Что?

— «Ваш курс ведет к опасности!»

— Молодец. То, что надо. Поднимай. Штурман, мы где?

— Из тервод вышли, товарищ командир. Минут пять — семь, как вышли.

Вскоре нагнавший нас эсминец снизил ход и приблизился к нашему правому борту. По громкой связи донеслось несколько коротких фраз, нам помахали рукой с мостика и эсминец лег на обратный курс.

— Что он сказал? — командир обратился на сей раз ко мне.

Признали они нас. «Советико», «камрады» говорили и «водка». Я четко слышал.

— Ага, и я слышал. А еще пару раз что-то, похожее на «трахать» или «траву хавать». А?

— Это у них значит — работа — «трабаха». Работайте, дескать. Не бойтесь.

— Откуда знаешь?

— Разучивал как-то с кубинцами русские пословицы. Они у нас на бригаде стажировались. Ну, там: «Работа не волк...», «Без труда и рыбку.... из пруда...» и все такое. Они выучили, и я запомнил.

Командир от воодушевления помотал над головой кулаком и прокричал — «НО ПАССАРАН!», однако на эсминце его услышать уже не могли. И Слава Богу.

— Наверно они америкосов не сильно любят, — сказал штурман. — Те их послали прикрыть прибытие лодки, а они из кожи вон не лезут. Хорошие ребята.

Мы все дружно согласились, что испанцы ребята хорошие, моряки отличные, а их «Жорик» — прекрасный корабль.

— Ну, — сказал Поляныч, — курс на Гибралтар! И ошибся.

* * *

Механик объявил, что машина устала и требуется три дня для профилактики. Еще пара часов ходу и машину уже никто восстановить не сможет. Нечего будет восстанавливать. Поляныч знал давно, что требуется сделать ТО, но было не до того. Всегда мягкий и тактичный механик, заняв жесткую позицию, сильно удивил командира, и он предпочел застопорить ход и отдать якорь.

Надо сказать, что в обычных обстоятельствах командир выбрал бы более удобное место для якорной стоянки. Здесь же и течение было неприятное, и ветер продувной, и, что самое противное, ужасное дно, устланное кусками огромных плит, как говорят — обломками строений древней Атлантиды.

За эти три дня я рассортировал все пленки, сделал на них наклейки с легендами и точными данными хронометров, совмещенных с фоторужьями. Хотел даже заняться проявкой, но вспомнил последнее слово мичмана перед операцией и решил не торопиться. Фотограф уже немного оклемался и требовал встречи со мной для обсуждения результатов съемки. Консилиум же, не приходя в трезвое состояние, решил, что ему необходим полный покой еще на пару суток, что и было достигнуто очередной инъекцией, в чем Леня знал толк, как никто.

В качестве тяглового устройства для выбирания якорной цепи на гидрографе был установлен брашпиль — горизонтально расположенная катушка с электроприводом. Когда-то, очень давно в этот комплект входил и автоматический выключатель, препятствующий излишнему натяжению цепи. Он щелкал всегда не вовремя и очень мешал работе боцманской команды. Кто-то его утащил и жалеть об этом не стали. Сегодня, как и всегда, пожилой мичман — старшина боцманов Василий Степаныч опытным взглядов взвешивал натяг цепи и руководил работой брашпиля, вытягивавшего цепь при съемке с якоря. Трудно теперь объяснить случившееся, но факт остается фактом — цепь лопнула. Корма гидрографа при этом чуть задралась и с плюханьем шлепнулась о воду. Вторым чудом было то, что никого при этом не убило. Мичман бросился в сторону клюза, свесился за борт и застыл, пронзая взглядом толщу воды. Возможно, что он видел дно и наш якорь, зацепившийся за монолитный постамент. Понимая, какое горе испытывает боцман, командир, сдержав собственный гнев, подошел к нему и, тихонько похлопав по плечу, произнес:

— Брось, Вася. Не жди. Не всплывет.

Мичман горько всхлипнул, но продолжал находиться в оцепенении до тех пор, пока его под руки не препроводили в лазарет. Поляныч дал указание отпоить его валерьянкой, но к вечеру от боцмана сильно несло спиртом, и он активно озвучивал версию о мстительных духах Атлантиды, которые, слава Богу, удовлетворились железякой в полтонны в качестве отступного, и только-то.

* * *

Еще до прохода Гибралтарского пролива стало известно, что наш эсминец, нас не дождавшийся, был отправлен в зону Суэца для обеспечения чего-то очень ответственного, но не подлежащего разглашению. Нам же с Леней было предложено оставаться пока на месте, перемещаясь вместе с гидрографическим судном в сторону Дарданелл и далее в Главную Базу.

— Ага, — сказал я себе, — а там, небось, зима.

А я без шинели, не говоря уже о Леониде. Ладно, на корабле не пропадем, Поляныч выручит. Это точно.

Вот уже несколько дней боцманская команда и несколько талантов, к ней примкнувших, ваяли деревянный якорь. По судну были собраны всевозможные древесные материалы, ставшие элементами муляжа. К концу творческой экспансии на баке было выставлено два одинаковых черно-битумных изделия. Только очень внимательный и въедливый наблюдатель был способен отличить деревяшку от железяки с расстояния в несколько метров. Необходимость этой работы диктовалась двумя важными причинами. Во-первых, утрата якоря для любого корабля — дело позорное и пакостное, ибо может стать поводом для издевок и острот недоброжелателей. Говорят, что для одного из командиров такой казус стал неодолимой преградой для карьерного роста. Про него говорили: «А! Это тот, что якорь в море посеял». Можно было сказать о нем много хорошего, но помнилось только это. Во-вторых, требования международных регламентов по проходу Черноморских проливов, не допускали отсутствия существенных элементов якорного оборудования на кораблях. Пойманный же на нарушении правил платил штрафы, сравнимые по величине с мечтой любого нормального человека о полном финансовом блаженстве. Муляж, достойный восхищения, был аккуратно и прочно размещен в клюзе и служил предметом тихой гордости боцмана.

Уже через неделю после операции мы с фотографом проявили почти все пленки и сделали пробные отпечатки. Лодка вышла превосходно. Все детали и оборудование четко просматривались на снимках. Были видны лица членов экипажа на рубке и надписи на кепках. Теперь уже я опухал от гордости. Однако, меня настораживало поведение фотографа. Если до операции он придавал нашей работе огромное значение и считал ее чуть ли не важнейшим делом своей жизни, то, лишившись аппендикса, утратил и интерес к фотографии. Теперь главным в его беседах были не ракурс, диафрагма и экспозиция, а чувство единства природы и сознания, почерпнутое им в постоперационном периоде под действием наркоза. Он утверждал, что видел свет, которого нет в этом темном мире. Я попытался осмеять его измышления, но натолкнулся только на скорбь в его всепрощающем взоре. «Извиняю тебя, неразумного», — говорили его глаза.

Допрос, который я учинил Лене и Вениамину успеха не принес. Оба, ссылаясь на усталость и алкогольно-абстинентный синдром, утверждали, что не помнят количество и комбинации болеутоляющих и снотворных средств, введенных пациенту. Дорога в верхний ярус осталась неизвестной.

— Пить надо меньше, — сказал я медикам, — такое открытие профукали. Хотя, может мы к нему и не готовы. Без Атлантиды здесь явно не обошлось.

Оба согласились, но долго еще расспрашивали фотографа о его видениях, пытаясь привести в систему собственные заблуждения.

* * *

Командир подгадал прибытие на внешний рейд Главной Базы к вечеру, когда боновые заграждения уже закрылись. Боцман на баркасе с запасом спирта и консервов был отправлен к морскому причалу судостроительного завода. К утру у нас оба якоря оказались металлическими, а деревянный муляж исчез в бездонных боцманских закромах. Вдруг еще пригодится. В Севастополь утром мы вошли победителями.

После этого похода я очень увлекся фотографией и достиг неплохих результатов. Думается, что помогло общение с профессионалом высокого класса. Фотограф же оставил службу и, говорят, удалился от мирских забот, принял сан духовный. Кто-то встречался с ним, якобы, в местах близких. Иные видели его в землях отдаленных. Все, однако, уверяли, что эта встреча доставила им радость. Мне бы, наверно, тоже.

СЕРГЕЙ АКИНДИНОВ

Родился таким же образом, как и все.

Случилось это ранним утром 13 июля 1951 года в подмосковном Павловском Посаде. Писать начал в первом классе палочками и крючочками.

Дальше — лучше. Консерватор. Это позволяло иметь в школе твёрдую тройку, а в жизни — мягкий стул. В 1975 году с треском закончил Севастопольское Высшее Военно-Морское Инженерное училище (ныне «Летучий Голландец»), после чего был послан... и служил на атомных подводных лодках и плавмастерских Северного флота. На берег выбрался только на Балтике. Когда осмотрелся, то понял, что это место — Рига. Вот, так и живет...

Весеннее ожидание

Старый московский дворик постепенно погружался в ночную темень. Подмораживало.

Весенняя капель все реже и реже барабанила о кусок старого железа, брошенного у водосточной трубы. Изъеденная ржавчиной, она обломилась на уровне второго этажа, но свою функцию выполняла исправно. Вытянувшись вверх по облупленной стене, она собирала в раструб, как в шапку-кубанку, вешние воды с крыши дома.

Шум городского транспорта, никогда не смолкавший на Садовом кольце, к вечеру становился менее интенсивен, но более нахален. А с приближением темноты этот гул все чаще сопровождался скрипом тормозов и криками, типа:

— Ты чо, козел?! Не видешь, кто едит?! Свалил, лох рублевый!..

Раньше Полкан выходил из своего закутка, садился в арочном коридоре и ждал, ждал, когда на проезжей части покажется козел. Но он не появлялся. Потом это перестало его интересовать. Полкан понял хватким собачим умом, что «козлами» называют людей, которые ездят в маленьких, «горбатых» автомобильчиках. Но иногда случалось, противный визг тормозов становился жутким и исполнялся несколькими автомобилями сразу. А после были слышны выстрелы и истошные крики:

— Лежать!! Руки, руки в стороны!..

Однажды, переборов в себе страх, Полкан наблюдал и эту сцену. Она была поинтересней, чем с «козлами», и тематика ее была чисто собачей.

С десяток ловцов, наряженных в тяжелые зеленые безрукавки, вылавливали бритых с затылка людей, в кожаных куртках и с толстыми желтыми цепями на мускулистых шеях.

И опять это для Полкана стало ясно, как Божий день: ловят людей, сорвавшихся с цепи.

— Эх, — думал Полкан, — недотепы эти цепные... Ну смог сорваться... Убежал... А цепь-то какого черта с собой таскать?... Недотепы, перво-наперво должны от цепи избавиться, чтобы и подозрений никаких, что ты цепной... А теперь что? Ведь, побьют — ладно, так ведь на более крепкую цепь посадят... Ясное дело! Эх-ма !!... Они даже дурнее, чем Гвидон, ротвейлер с Покровки. Его тоже два года назад на цепь посадили, автостоянку охранять. Но будку не построили, кормили нерегулярно, жарким летом, воды — и той не всегда... Забегал я к нему, он мне жаловался... А этой зимой он драпанул... И хоть недалек он по уму, в этих породистых — смекалки никакой, один гонор да родословная, но к Шарику из «Гастронома» прибежал. А тот, естественно, ему ошейник — долой, обрывок цепи — долой... Свобода! Два дня у меня во дворе отъедался... А сейчас где-то на вольных хлебах бегает... А у этих цепных,

как у нашего пуделя с пятого... Только и дел: стрижка да прыжки — лапами размахивать... Выставочный вариант... - умозаключил Полкан.

И ведь, между собой, хуже нет, живут. Перед Рождеством на двух лакированных лимузинах к нам во двор закатили. Мусорный контейнер сбили. Выскочило их из машин человек восемь.

Одни в пальто до пят, другие в куртках... Но с цепями все. Те, что в куртках, орут:

— Надоело ждать! С сегодняшнего дня на «счетчике», ясно?! Ты, не вякай, Азиз...

И этому Азизу по морде ногой. Ловко так, в прыжке. Арчибальд, пудель наш с пятого, так не может... А этих, видно, дрессируют лучше... Азиз в сугроб. А тот, в куртке, ему на цепь ногой наступил и говорит:

— Замочу... И здесь же, урою...

Нет ума, нет... Во-первых, откуда вода в мороз? А во-вторых, посмотрел бы я, как он здесь яму копал... Урою?! Так бы в метро и провалился. Вот оно, под животом у меня шумит, я-то чую.

Полкан потянул носом. Пахло рыбой и жаренным луком с Большого Козловского, мясом и уксусом — с Сухаревской площади, и чем-то непонятным и приторным — из Ленкиного окна.

Полкан не отрывая голову от передних лап поднял глаза и посмотрел на незанавешенное окно второго этажа.

А вот и Ленка... Опять перед зеркалом, в чем мама родила. Рисует у себя на лице. Хотя бы занавески задернула... Опять Макаровна с третьего, что напротив Ленкиного, орать будет на весь двор... Обзовет Ленку всякими словами. А что кричать? У Ленки работа трудная...

Бабочка она — ночная... Даже зимой ей работала. Мироныч мой работу эту не одобряет, но и Ленку в обиду не дает. А Макаровне он так и сказал: «Не богохульствуй, - говорит. — Наконец-то девка оделась по-человечески, да и харч у нее теперь завсегда... А что она научным сотрудником-то получала?... Слезы... Эх, Макаровна, жизнь ноне другая...» Мироныч — он мудрый и знает что к чему... А бабочкам зимой, конечно, не сахар...»

Полкан поднял голову и опять потянул воздух носом. Уловив что-то знакомое в его мартовской прохладе два раза радостно вильнул хвостом.

Под лапой кто-то зашевелился. Он сунул большой черный нос между лап, но тут же поднял голову и фыркнул. Из мехового коридора лежащих параллельно передних лап выскочил таракан. От него пахло химикатами. Описывая неимоверные зигзаги, падая и замирая, и опять поднимаясь, он добежал до открытой двери, как есть сопротивляясь состоянию невменяемости и выбежал на улицу. Полкан брезгливо посмотрел ему вслед.

...Странные все-таки люди... Зимой им обязательно надо быть бабочками. Перед тем, как выгнать таракана, они зачем-то меняют ему запах. С цепи сорвутся, а свободы не хотят... — философствовал Полкан, положив свою большую вислоухую голову на черный мех передних лап.

Вечерняя прохлада опять принесла знакомый запах и Полкан часто завилял хвостом. Он ясно представил себе грузно идущего Мироныча.

... Вот он, шаркая галошами, тяжело поднимается по Басманной... Останавливается у киосков метро. Здесь он купит 200 грамм водки в запечатанном стаканчике и два беляша у тетки в белом халате. Перейдет вонючую дорогу, почему-то названную Садовым кольцом, по которой ездят «козлы» и «люди, сорвавшиеся с цепи», войдет во двор, и скажет:

— Ну, Полкаша, заждался?... Экой у тебя хвостище...

Сядет на скамейку под лестницей, положит у моей миски беляш и продолжит:

— Живем брат!... Вот и весна на подходе... Живем. А ты, брат, зажрался... Эвон, сколько у тебя провианта. Непман ты, брат, непман...

Выпьет водки. И мы начнем закусывать беляшами...

Полкан сладостно зажмурился. Он вообразил, как Мироныч набивает курительную трубку, раскуривает и вздыхая говорит:

— А Москва-то нынче не та... Глаза лопни — не та... И народ глумной... Право дело, глумной...

Полкан почти ощутил этот выдох, пахнущий табаком и водкой. Он вспомнил фразу Мироныча, которую тот говорил всегда, перед тем, как уйти к себе:

— Прости, прости им, Господи! Ибо не ведают, что творят...

Полкан открыл глаза и жадно потянул воздух. Во двор въехала «Скорая помощь». Два дюжих санитара, открыв заднюю дверь, выдвинули носилки. Белая простынь накрывала человека в фетровых бурках с галошами. Полкан рванулся со своего лежака, подбежал к носилкам и жалобно заскулил.

— Ну, что ты, Полкаша... Живем брат... Весна...

Гулкий стук каблучков метался под аркой. Отражаясь от кирпичных стен быстрым эхом, тонул в колодце московского двора, на середине которого недвижно сидела собака.

Глаза ее были устремлены вверх. Серое мартовское небо застыло в ее просящем, немигающем взгляде. Она сидела так вторые сутки. Ни угрозы, ни уговоры жильцов никакого действа на нее не возымели. Если бы не изредка вырывающиеся вздохи, ее можно было принять за изваяние. Ночная изморозь блестела на ее черной шерсти серебренным бисером.

Но вот стук каблучков вырвался из кирпичного туннеля и через мгновение замер рядом с сидящей собакой. Это была Ленка. Не обращая внимания на соседей, глазевших из окон, она опустилась перед Полканом на колени и положила голову на росный загривок. Так они побыли какое-то время. Потом Ленка обняла Полкана за шею и сказала:

— Врачи утверждают, что есть надежда... Я думаю, все будет хорошо.

И поцеловала Полкана в прохладный и чуть влажный нос.

— Надо ждать, Полкаша... Надеяться и ждать...

Положив свою маленькую красивую ладонь на нос собаки, она также некоторое время смотрела в холодную синь мартовского неба. От ладони пахло апельсинами и чем-то приторным и непонятным.

— Пойдем... Он тебя услышал...

Полкан шевельнулся и встал. Его лапы мелко дрожали. Понурив голову, он пошел за Ленкой.

У самого подъезда, его чуткие уши услышали насмешливые голоса.

— Смотрите, Лепка, нового кобеля повела...

Полкан остановился и кротко взглянул в небесную даль.

— Прости, прости им, Господи! Прости!... Ибо не ведают, что творят...

г. Рига. Весна 1998 год.

Черная полоса

— Жив ... Я живой! ... Живой! ...

С вот таким криком с третьего яруса каютных коек на палубу рухнул Андрюха Шаров. Ощупав свое тело, он очумело посмотрел в сторону двух узких прорезей, в которых, как в склепе, лежали его собратья-подводники, КГДУ-первый Эдуард Филин и командир БЧ-4, РТС Борис Киселев.

Но их лица были спокойны. Глаза из полумрака смотрели с товарищеской мягкостью, а позы напоминали патрициев в римских термальных банях.

— Живой! — Андрюха с дьявольской улыбкой похлопал себя по лицу.

— Ну, живой, — апатично отозвался Филин, — а толку! Где этот, твой начинающий лейтенант? Ты ему зад скипидаром помазал перед тем, как дать задание? ...

— Он живой. А мы? ... Ты чувствуешь, Шар, как смерть уже вцепилась в мое пересохшее горло?!

И Киселев слегка застонал.

— Да не стони ты! ...

Шаров грузно сел на край нижней койки.

— Меня только что, чуть не закопали ...

— Кто? — Филин свесил голову со второго яруса и посмотрел на Киселева. — Боря, это ты пытался закопать Андрюху?

Но Киселев только дернул ногой, высвобождая штанинину брюк РБ из-под распластанного зада Шарова.

— Наш начштаба и старпом... — тихо и обреченно произнес Андрей. — А вот, какая падла гвозди забивала, я не видел, был под крышкой...

— Где ты был? — полюбопытствовал Киселев.

— Под крышкой… — почти шепотом выдавил из себя Андрюха, и в ужасе похлопал себя по ляжкам ног. — Представляете, меня нашли мертвым... То есть не совсем мертвым... в какой-то грязи...

— Где тебя нашли? — опять переспросил Киселев.

— В грязи ...

Шаров это слово произнес так мягко и задумчиво, что всем показалось, что слово «грязь» так звучать не может.

«Это, наверное, была все-таки не грязь, а жижа, или же грязь, но очень маслянистая», — подумал про себя впечатлительный Филин.

— Я лежал навзничь... С открытыми глазами... Я был недвижим... А эти двое подошли ко мне и без всякой жалости....

— Кто — «эти двое...»? — уже более участливо переспросил Киселев, глядя на бледное лицо друга, сидевшего в ногах.

— Начштаба и наш старпом... — эхом ответил Шаров.

— Эти мо-огут... — послышалось утверждение сверху.

— Андрюха, что ты нам «горбатого лепишь»? То-то он лейтенанта, как на тот свет послал... Теперь сдохнем, не дождавшись! Сам, как с того света с койки рухнул... Теперь он нам страшилки втюхивает!...

— Это не страшилки... Это вещий сон... — как из колодца, донесся голос Андрюхи Шарова.

Лежащие друзья поняли, что их собрат находится не только в полной послеотпускной депрессии, но и в глубоком провале нарколепсии. А это уже беда. Она связана не только с труднопреодолимыми приступами сонливости, но и утратой мышечного тонуса. И срочно нужен антидот. За ним и послали молодого лейтенанта, но он канул в вечность.

Из уважения к другу, возлежавшие попытались изменить позы на более примитивные, но они оказались донельзя неудобными. Пришлось опять вернуть свои тела в гуманный римский ренессанс. Потому как прогрессивное человечество в лице КБ, спроектировало эти испытательно-спальные места до такой степени скромно, что другой части прогрессивного человечества, в лице подводников, ничего другого не оставалось, как-либо спать «по стойке смирно», либо бодрствовать вычурно, по-римски.

Наблюдая за утухающим другом возлежавшие участвующе подбодрили:

— А-аа-а... — не сговариваясь протянули они.

— Интересно, интересно... — добавил кто-то из них.

Шаров слегка посопел, видимо справляясь с ударами «нарколепсии» и, немного оживившись, продолжил:

— Не ожидал я... Не ожидал я такого от старпома! — в отчаянии, но тихо вскрикнул он.

— Да, хряк с ним... Ты дальше рассказывай, — потребовал Филин.

За переборкой каюты послышались монотонные удары, но явно не по железу. Они привели рассказчика в трепет, и он надолго замолчал, прислушиваясь.

— Так вот, подходят ко мне эти двое... — Шаров опять сделал паузу и было видно, что он панически боится этого стука за переборкой, — и без всякой жалости берут меня за руки и за ноги, и кладут в гроб... Внутри гроб почему-то обит черным... Я все это вижу, но сказать ничего не могу.... Онемел от жуткого страха... Но про себя подумал, лучше уж я притворюсь на время, чем вам, сволочам, в таком непотребном виде... раскроюсь, что я живой...

— А ты что, пьяный что ли в грязь упал? — спросил Киселев.

— Не помню я... Но предполагаю - да. Вы знаете, ребята, как мне вначале хорошо было!... Хорошо... безмятежно....

Андрюха опять прислушался к тишине. Но в отсеке было действительно тихо.

— Вот, что безмятежно — помню, но смутно. Лежу я в гробу... Как положено... И руки скрещены, и ноги какой-то попоной накрыты... А эти двое постояли-постояли и ушли... Ну, думаю, пронесло... Но фиг там! Вернулись!.. Вернулись, да еще и крышку от гроба притаранили... Мне как-то сразу не по себе стало... Страшно... Но любопытно! Неужто накроют?...

Должны же своими бамбуковыми черепами прикидывать, какой я?!.

Мертвый или живой?... Лежу. Жду здравого решения... Не последняя я ведь скотина в нашей дивизии.... Какой там! Сразу крышку — хлоп! — и накрыли. Темно-ота... А я, как чукча в Африканской ночи... И крикнуть не могу. Рот открываю, а голоса нет... Отрезало... Тут-то, действительно, жутко стало... Пытаюсь, пытаюсь... руками крышку поднять. Не поднимается! Ногу хочу согнуть... Колени не гнутся... В общем, лежу «в лом»...

А тут еще... хрясь!... гвозди пошли... В кромешной темноте вижу, что сволочи криво бьют!... Глаз скосил, вижу... Первый, еще ладно, доски прошил и где-то возле уха торчит... А второй по темечку вскользь прошелся... Но третий!... Третий эти недоноски в крышку забивать стали... Вот уроды!...

Я шевельнуться не могу, а он мне своим концом в глаз лезет!... А они там, стук да стук... Все! Сливайте воду! Ослепят и закопают!... И ведь закопали бы, это я уж... из последних сил рванул...

За переборкой опять послышался монотонный стук. Андрюха трагически замолчал и вздрогнул. И пока этот стук не прекратился в каюте стояла гробовая тишина.

— Гвоздь в крышку... Это они твою фуражку прибивали... — находясь под впечатлением, задумчиво произнес Боря Киселев.

— И заметь, Борь! Что за привычка у наших дундуков все прибивать аварийными гвоздями! Вот пройди сейчас по отсекам ради интереса... Ведь ни в одном отсеке аварийный инвентарь аварийными гвоздями не укомплектован. Каждую неделю у себя в аппаратной выгородке их по десять штук кладу... Как положишь, так и пропали...

— В аппаратной... Да у меня в третьем, на верхней палубе, вообще, аварийную кувалду увели... Кува-алду, не молоток ведь! И это Центральный пост называется?!... Что за народ?...

Возлежавшие вдруг и опять же синхронно, вспомнили, что открывают тайны родного экипажа, по сути, чужому. Шаров-то к ним прикомандирован с другого экипажа, по причине отсутствия их «рыцаря вина и шпаги» КГДУ-второго Стаса Дзюбы. Не принято как-то критиковать родной экипаж при чужих офицерах. Им стало неловко за свою болтливость, и они тут же сменили позы патрициев на положение «смирно».

Но Шаров был от этого уже далеко. Он их не слышал. Пережив еще раз этот дурацкий сон, его отдохнувший в отпуске организм медленно адаптировался к привычным корабельным условиям. И преодолевая этот «водораздел», отпуск - корабль, внутренне эмоционально взрывался, раскрывая своему хозяину невесть откуда взявшуюся философию мысли: «Черная полоса, — томилась навязчивая мысль, — началась черная полоса».

Он многоэтажно вздохнул, почувствовал внутри легкое раздражение, но списав его на отсутствие «антидота», начал выстраивать логическую цепь причин, «благодаря» коих и началась эта «черная жизненная дорога».

«А началось все с телеграммы тещи... Вот он — корень зла! — эпохально пронеслось в голове, — Жили себе в Питере, спокойно отпуском наслаждались... И как хорошо было!... Все по распорядку. Утро. Иду в молочную кухню. Две кружки пива. Одна — иду туда, вторая — иду обратно. Скажи это сейчас любому, и любой позавидует.

Перед обедом... Жена посылает в магазин... Ну там, петрушка, укроп, свежесть всякая... Куда? И дураку ясно! На рынок... Двести грамм водки. И где? Ни один криминалист не догадается, а у барыги, что там оптикой с ЛОМО торгует.

Милиция:

— Водочкой приторговываете?...

Барыга:

— С чего это вы взяли?

Милиция:

— А вот бутылка!... У Вас там что??.

Барыга:

— Спирт.

Милиция:

— Ага-а!!... .

Барыга:

— Да, как вам не стыдно, гражданин начальник! Это же технический спирт, для протирки диоптрии окуляров. Ошибочка вышла!?...

Я:

— Вы этот телескоп продаете?

Барыга:

— Нет. Это образец. Можно посмотреть, понравится - через три дня придете, купите в упаковке и с годовой гарантией.

Я:

— Желал бы взглянуть...

Барыга:

— А вот пожалуйте в эту комнатку... Здесь темно, но это специальный оптический эффект. Вам какое увеличение?... Можно 100% или 50%...

Я:

— Настройте на 50...

Барыга:

— Будьте добры... Без проблем.

Быстренько захожу... Хлоп! Денежку в пустой стаканчик. Такса прежняя. И тебе ни очередей, ни талонов, ни долбанных перестроечных дурилок:

— Продайте мне два ящика водки, у меня похороны через неделю...

Вечером. Прогулка с сыном перед сном в коляске, во дворе дома... Жена в окне под японского шпиона маскируется. Зырь да зырь... А я и не скрываюсь. Сын в коляске спит. Я с мужиками за столом в домино играю...

Скинулись молча. Гонец побежал... Молча прибежал. Чего достал, то и выпили... Вот это — отпуск!...

А тут телеграмма: «Выезжайте. Скучаю. Жду. Мама»...

Шаров от досады, или, убеждаясь, что аварийный гвоздь макушку не зацепил, как-то остервенело ее поскреб.

«Приезжаем... Деревня-деревней, только за забором. Академгородок, называется... Здесь и раньше тишина была... А теперь и вовсе.

Академики - перестраиваются. Члены-корреспонденты — ускорение страны подсчитать не в силах. Дом тещи — частный сектор. Дворов нет. В домино не играют, неинтеллектуально... На рынке, три бабульки и шесть грузинов. Рассада, картошка, бананы... «Пажалайста, дарагой»... «Наливайки нет?»... «Э-ээ, дарагой, в рестаранэ пить нада...» В ресторане?! Я же офицер с атомных подводных лодок, на Севере служу... Откуда такие деньги? Мать вашу... Дарагие!...

По вечерам весь передовой отряд науки картошку сажают... По своим земельным наделам, как бакланы перед кладкой яиц, важно так расхаживают. Скучно... Говорю своей: «Давай к дядьке на Волгу на неделю смотаемся. Старшего сына возьмем, младшего твоей маме оставим». Согласилась.

Поехали... Просторы!!!... Красота!!... Русь исконная!... Но стон стоит... Превеликий! Некрасову и бурлакам такого и не слышалось... В магазинах, пустота. За сахаром очередь длиннее, чем к вождю в мавзолей. Водочные талоны мужики на самокрутки пустили... С этим делом — полный бесполезняк... Водка до них не доезжает. Борьба с алкоголизмом на последней стадии. Алкоголизм — побеждает. Пить стали больше, пить стали все... «А вот назло!» Самогоноварение, как металлургия во времена китайской культурной революции, в каждой семье... Но пить в компании невозможно. Общества до такой степени политизировались... Друг с другом спорят, друг друга выслушать не хотят... Кошмар! Такое впечатление, что у них конкурс на замещение вакансии должности начальника политотдела дивизии, не меньше... А после третьей вообще лучше не высказываться. Образ враз отрихтовать могут...»

За переборкой опять раздался стук. Шаров прервал анализ и зло блеснул глазами. Возлежавшие на койках пребывали в сладостном состоянии полудремы. Он втихую, не нарушая их забытье опять проверил свою макушку. Стук прекратился. Шаров облегченно вздохнул и продолжил анализ своих неудач.

«За неделю до конца отпуска теща начала преднамеренно накалять обстановку... Из гостей мы приходим очень поздно... Детей воспитываем не так... Как я могу читать «предателя» Лимонова, и вообще, оказывается, она на дух не терпит в доме «желтой литературы»... А потом, вот это ее выражение: «Андрей, у тебя носки несвежие...» Да тут и ангел взвоет!...

Но своего добилась. Поругались мы с женой за два дня до отъезда. Решили, что я один поживу месяц на Севере. И жена еще раз подчеркнула: — Один.

А она одна с детьми поживет у мамы. В выигрыше они оказались обе: теща при внуках, жена при маме и подругах...»

В отсеке опять раздался стук. Шаров напрягся. Вытянул ноги и агрессивно осмотрел пространство купе-каюты. Этот стук уже не вгонял его в ужас, а вызывал сатанинскую злость. Но стук быстро прекратился. А он нервно заерзал.

— Андрей, не сучи копытами. Иди уже, наверное, сам по следам своего Павлика Морозова. За это время можно добежать до гастронома в Лиллехаммере. Полчаса прошло...

Киселев посмотрел на светящиеся стрелки наручных часов.

— «А Германа все нет!» — послышалось сверху.

— Ребята, ждем командирские пять минут...

— Ну-ну, — соглашаясь, промычали возлежавшие.

Андрей уронил голову на грудь, закрыл глаза и погрузился в «философию мысли».

«Прилетев в Мурмаши, — он вспомнил, — как хорошо было осознавать свою индивидуальность на фоне часто встречающихся офицерских семей. Главы которых, как навьюченные ишаки тащили на себе чемоданы, сумки, малых отпрысков, какую-то неопределенной формы поклажу. При этом еще умудрялись идти след в след за своими благоверными, отвечая на их бесконечные вопросы, замечания, наставления... Как хорошо было налегке войти в двери аэропортовского буфета и, не поддаваясь сутолоке, потребовать сто пятьдесят грамм коньяку на последние деньги... Как приятно, там же за столиком, встретить незнакомца — Мишу, капитана 3-го ранга... И вести с ним беседу, не о политике и тотальном дефиците туалетной бумаги, а о возвышенно-облагороженном... Какая была приятность — выпить еще по его пятьдесят за его здоровье, а потом еще сто пятьдесят за его счет... Какое было благородство: благосклонно принять его предложение посетить с визитом его одинокое жилище в далеком Полярном... Какое единение душ! Какая благодать! И какой это удивительно мягкий, и человечный край — Крайний Север...»

В отсеке опять раздался стук.

— Нет, я сегодня, определенно, кого-то убью у вас в экипаже! Стучат и стучат, стучат и...

— Что? Головка бо-бо? А ты думаешь, нам легче? — сказал Боря Киселев, отворачиваясь к стенке. — Вот и убивай своего юного следопыта, а наших не трогай... Кто-то боевой потенциал корабля повышает... Вот и стучит...

Тот, в отсеке, видимо метафизически почувствовал сильный приступ гнева, исходящий от Шарова. Воцарилась полная тишина. Но она уже не была такой спокойной.

— На самом светлом месте мысль оборвать! - тихо, но в сердцах вспылил Андрюха.

— Слушай, Эпикур, мы сегодня твоего сатироподобного лейтенанта дождемся? Или как?.. — задал вопрос Филин.

Но ответа он не получил. Шаров принял позу роденовского «Мыслителя» и глухо ушел в себя.

То, как они с Михаилом, в буквальном смысле этого слова, «забылись» на три дня, воспоминанию не поддается. Провал. Шаров такие дни определяет одним словом — «улет». «Улеты» у него бывают двух видов: просто «улет» и «полный улет». То, что было в эти три дня, зная масштабы «вкусовых качеств», можно со стопроцентной уверенностью назвать — только «улет», и не более. После «улетов», по Андрюхиной теории, начинался «отпад». Под влияние «отпада» и попали Филин и Киселев.

А, впрочем, как сказал один поэт: «Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!..»

Шаров помнил, что «улет» был бы «полным», если бы Мишку не утащил патруль... «Это даже был не патруль, а какая-то группа захвата... Действовали они очень быстро и целенаправленно... Меня не тронули... И даже не разбудили...»

Разбудили Андрюху в части, куда он опоздал на двое суток.

Андрюха ясно помнил старпомовский искаженно-каннибальский вид лица. И также явно его рык со словами: «Разбудите Герцена!»

«Герцена» разбудили, и он долго стоял «на ковре» у старпома, который пытался его оглушить «стонами и всхлипами бушующего океана». А Андрюха и не пытался искать оправданий. Он просто медитировал, когда тирады затягивались. А когда они были короткими, он поднимал глаза и принципиально рассматривал потолок. «А вот назло!»

Все кончилось тем, что его прикомандировали к соседнему экипажу, который якобы собирался в моря. Конечно же командование знало истину — «суша коробит», а вылечивает только море. Но это была лажа чистой воды. За последние полгода лодки дивизии приросли к пирсам, и оторвать их мог только ядерный взрыв в районе Рыбачьего. В стране не было денег, в техническом управлении кончились запчасти, в тылу не было ни того и ни другого, и провианта тоже не было. Куда все делось? На этот вопрос отвечали замполиты на политзанятиях. Но неубедительно. Надо отметить, что замполиты тоже понемногу заканчивались в связи с тем, что на флоте исчез дефицит.

Прикомандировали Шарова не просто, а дали молодого лейтенанта, и как бы в обучение, и как бы в нагрузку. Так что, в отсеках он вроде был один, но за ним неотступно двигалась «тень отца Гамлета» в лейтенантском звании. Новоявленные выпускники добрых чувств у Андрюхи не вызывали. Сказывалась разница в возрасте. И не только. Во-первых, они казались ему «недалекими»... Фантазии от наук у них не было. Подготовка на уровне главного старшины в семидесятые... Во-вторых, романтический кураж у них напрочь отсутствовал. Голый прагматизм. Общая составляющая интеллектуальной кривой ограничивалась укороченной загогулькой. Гегеля от Гоголя отличали. Но по фамилиям... Но для Шарова это уже было несущественно. Лютая антипатия к старпому перечеркивала любые светлые проявления будущности...

— За фразу «разбудите Герцена», теперь ты у меня ответишь по всей строгости революционного времени!... Неотвратимость пьяного буревестника, это тебе... не жирный пингвин в клеточку! Я чувствую, чувствую бурю! — Шаров уже внутренне следовал тропою пламенного революционера. В голове звучали гимны, а знамя свободы вздымалось в его воображении.

— Я уйду, уйду с лодок... Уйду «с треском» — который обещал мне замполит... Уйду с «вечным фитилем во весь зад» — который предрек начштаба...

Хватит, хватит барражировать над городом, в котором гаснут огни!... Плавсостав, да и вся страна, добровольно выбросились на мель... Тухнут, протухают жаберные створки... Скоро протухнет и начнет разлагаться вся туша.

Кончился кураж. Кончилось преследование супостата. Он борзеет, но нет противостояния. Мир добра и зла смешался, образовав общую кучу дерьма.

Шаров откинул голову и всеми фибрами ощутил трезвость своей мысли, бодрость и легкость в чреслах. Энергия переполняла...

— Уйду!... Моя двенадцатилетняя карьера, сидевшая у кота под хвостом, закончится... Закончится фейерверком разгула и великого пьянства... Но и вы почувствуете вонючую мягкость в своей единственной извилине между ног...

За переборкой опять раздался стук.

Это было что-то... Андрюха так резко вскочил, что в узкостях каюты образовалась такая турбулизация воздуха, которая не мерещилась даже самым скоростным авиаторам на заре покорения «второго океана». Резкий грохот двери по межстеночному створу на секунды деморализовал возлежавших Филина и Киселева. И их тела еще минуту напоминали земляных червей после попадания молнии в место их скопления.

Шаров в два кенгуриных прыжка долетел до офицерской кают-компании, из-за угла которой и слышались эти удары. Впрыгнув в кают-компанию, он увидел одиноко сидевшего за столом лейтенанта.

Перед «тенью отца Гамлета» стояли две алюминиевые миски. В одной, лежали абрикосовые косточки, а в другой скорлупки от них. Между мисками лежала толстая разделочная доска, на которой начинающий подводник и колол эти косточки тяжелым отсечным ключом для поворота захлопок шахты вентиляции. Увидев резко возникшего почти ниоткуда, наставника, он по-курсантски мгновенно встал и принял строевую стойку.

Шаров, не ожидавший такой развязки, резко начал выпускать воздух из легких, притормаживая энергию, которой намеривался опрокинуть все, что здесь только что стучало. Он впился глазами в отсечный ключ, и тот начал отползать от него в противоположную сторону.

— Та-аак...

Вот и все, что мог вымолвить Андрюха в первые пять секунд. Отсечный ключ дрогнул и остановился. «Тень отца Гамлета» беззвучно развернулась в сторону этого «та-аак» и замерла.

Дальше была немая сцена из «Ревизора» до закрытия занавеса. Но занавес не закрывался. Шаров почувствовал, что в голове упала какая-то пластина, напоминающая нож гильотины и мгновенно рассекла присутствующую там «философию мысли» на две равных половины. В одной половине мелким бесом прыгало слово «напиться», а в другой веселились два слова-чертенка «напиться в улет».

— Тебя за чем посылали?...

Андрюха сделал выдох ноздрями, так как энергия внутри клокотала и буйствовала. «Тень отца Гамлета» опять беззвучно нагнулась, захватила что-то под ящиком сидения и также беззвучно выпрямилась. «Тень» молчала, но лицо у нее было такое, будто она собралась на пионерский утренник. Андрюху этой непосредственностью было не растрогать, но усилием воли он смягчился и произнес.

— Ну-уу...

После этой реплики «тень» согнула руку и на стол встала бутылка зеленого стекла, вымазанная рыже-коричневым веществом. Вещество было нанесено густо и от души. Так обычно заботливые ямщики смазывают втулки колес на своих телегах.

Опытный глаз старого подводника из механической боевой части безошибочно определил: бутылка вымазана антифрикционной смазкой, типа солидол, но уже побывавшей в воде. Горлышко бутылки было заткнуто пробкой из-под сухого вина. Пробка, в отличии от бутылки, была чистая. А это уже наталкивало на мысль, что в бутылке может быть и налито... что-то. Радоваться было рано.

«От этого херувимчика можно ожидать всего...» — с тоскою подумал Шаров, задавая риторический вопрос:

— Что сказали?

«Тень отца Гамлета» приосанилась и стала похожа на курсанта, сдающего экзамен по военно-морскому искусству.

— Товарищ капитан-лейтенант просили доложить, что ректификат-сырец плохого качества... — Дальше была пауза похожая на мозговую атаку на память, и, наверное, последняя должна была выдать информацию о численности галер при битве у острова Саламин в 480 году до нашей эры. Информация получена... Просветление. Немного смущаясь, рапорт чеканно завершался: — Так и передай Андрюхе, — «тень отца...» взмокла, — что «шило», обыкновенная «галоша»...

Лейтенант понял, что в запале, сказал лишнее и понурил голову.

Вы можете себе представить, чтобы суровый самурай, в мгновение ока предстал пред вами в образе сестры милосердия? Нет... Вот и лейтенант теперь этого уже никогда не увидит. А именно такая метаморфоза произошла с обликом Андрюхи Шарова. Как только его чуткое ухо уловило эту несуразицу — «ректификат-сырец», мимика угрюмости и отрешенности враз расцвела пышным цветом японской сакуры, а над головой можно было наблюдать свечение ореола торжества и благолепия.

— А почему в каюту не зашел? — это был не вопрос, а песня. — Что ты вскочил... Сиди...

Лейтенант умиротворенно полупал глазами, но продолжал стоять.

— Я заходил... Но вы и все... спали.

— А бутылка почему в смазке... — песня продолжалась.

— Я, когда на борт возвращался... — пауза, — старпом в Центральный спускался... — неподдельная гордость в словах, — ... вымазал ее для конспирации....

«Цветение сакуры» чуточку омрачилось от «дуновения бриза». А в голове проскочила мысль-сомнение: «Это, наверное, не наш урод, а старпом с этого экипажа...»

— И как конспирация? — Песенное благозвучие деликатно сменило «дольче» на «крещендо». — Пронесло?...

— Удачно!... — Лейтенант гордо приосанился и смеживал длиннющие ресницы. — Старпом спросил: «Морозов, смазку несешь?» Я ответил: «Так точно!», он уточнил: «Андрей Иванович посылал, для отсечных нужд?», я сказал, что да... А больше он ничего и не спрашивал... Вот сижу тут.

— А где старпом? — «крещендо» нарастало.

— Наверное в казарму ушел.

— А чей был старпом... С экипажа?

Андрюха вожделенно взглянул на невзрачность грязного зеленого стекла.

— Нет, наш.

— Наш?!

Дьявольские силы устроили в голове отчаянный канкан. Андрюха почувствовал, как их копытца дубасят теменной бугор. И даже если в этой бутылке был самый ядовитый яд, разбавленный слюною вездесущего старпома, да хоть и тещи, он бы выпил его не задумываясь. «А вот назло!»

«Цветение сакуры» моментально осыпалось. Лицо Андрюхи стало самоотреченным, суровым, готовым к любым революционным потрясениям.

Лейтенант, видевший это, испугался и обмяк. Он медленно опустился на диван и пролепетал.

— Андрей Иванович, не пейте, качество плохое... Вам будет плохо, как вчера... Отравитесь...

— Морозов, сколько у Вас было по химии и ботанике? — с мефистофельским сарказмом спросил Шаров.

— Четыре и пять, — тихо пропищала «тень отца Гамлета».

— Четыре и пять... — передразнил Андрюха, — и за такие оценки, вы не удосужились поглубже вникнуть в эти великие науки!? А знаете, мой юный друг, что вы сидели здесь и колошматили себе неотвратимое отравление? Спирт... Спирт — это «святая вода»!... А вы грызли синильную кислоту, которой изобилуют ядра семян косточковых...

Шаров зло и лукаво обвел глазами алюминиевые миски и понизив голос, добавил: — И сожрали их в большом количестве... Но не вздумайте притворятся мертвым, когда вам станет плохо... Наш старпом имеет привычку сразу закапывать... Без всякой жалости...

Шаров «воспарил» над столом, как дух демона. Обхватив бутылку пятерней чуть выше донышка, резко повернул в сторону каюты. Еще через мгновения, раздался звон разбитого стекла и замкнутый отсечный объем заполнился отвратительным запахом «жженой резины». Из двух больших зеленых осколков, лежащих на металлических паелах палубы, на остолбеневшего Андрюху, смотрели строгие и заботливые глаза старпома.

«А вот назло!»

Рига, май, 2002 год.

Из книги «Друзьям подводникам...»

ВАЛЕРИЙ КОРОЛЮК

Родился в Вологде, 20 марта 1956 г., в семье военврача. Через 23 года (после шестилетней учебы на 4-м факультете ВМА имени С. М. Кирова) очутился во Владивосток в качестве начальника медслужбы большой дизельной подводной лодки пр. 611, после которого «успел героически освоить» пр.пр. 877 («Варшава», 2-й корпус), 641 и 613 — в автономках и ремонтах от Камчатки до Приморья. Через 11 лет переквалифицировался в журналисты, чем выслужил звание подполковника флота и должность начальника отдела газеты КТОФ «Боевая вахта», стал членом Союза журналистов России, действительным членом Русского географического общества и членом-корреспондентом Всероссийского Геральдического Общества. Теперь оказался на посту директора пресс-центра Морского госуниверситета имени адмирала Г.И. Невельского (бывшего ДВВИМУ).

За это же время мизерными тиражами выпустил восемь книг (публицистика, история, поэзия, проза), одна из которых «Прощай, подплав!» (2001 г., тираж 150 штук) и посвящена, сами понимаете, тому изрядно протяженному периоду, когда он с молодецким задором «бороздил чугунным лбом свинцовые волны» Тихого океана.

Рацуха

Это теперь у нас почти не осталось дизельных подводных лодок, а какие и есть — те только большие-пребольшие. И «малые», и «средние» лодки все давно «на иголки» порезаны, либо за кордон проданы, либо ржавеют бесхозно по всему побережью... А вот когда я только начинал еще службу свою в славном советском ВМФ — и тех, и других, и третьих навалом было. Довелось мне послужить и на средней дизелюхе, на «эске». На ней, если кто помнит, торпедные аппараты располагаются и в носу, и в корме. Обычно на стрельбах в дело всегда пускали носовые аппараты — так проще и удобнее, кормовые же по назначению использовались редко, оставались как бы в запасе. Сама лодка — прямая, как труба, кажется, открой все переборочные двери — и из первого отсека последний видать будет...

Зам на нашей «эске», не в пример прочим, был дошлый, резвый и прыткий — как и положено лодочному замполиту. Именно это его тогда и подвело.

Вахтенный торпедист матрос Аполлон Семенюк, которого зам подловил как раз за полминуты до полного погружения в глубоко не заслуженный сон, выражение лица имел уже вполне задумчивое. Первая беда нашего Аполлона состояла тогда в том, что ни спать, ни, тем более, задумываться вахтенному никак не положено, а положено ему только одно — бдить. Вторая же, и главная беда матроса Семенюка была в том, что засек его именно зам... И один из них стремительно понял, что другой только политбеседой не ограничится. Что, захлебываясь «искоренением», дойдет до крайности — до самого командира.

Посему на вполне закономерный замовский запрос о причине заторможенного состояния А.Семенюк, моментально выбрав меньшее зло из двух возможных, ответил по-военному коротко и незамысловато:

— Думаю, тэрщ ктан-тр-ранга!

— Интересно бы знать, о чем же?

Спать Аполлону больше не хотелось, требовалось выкручиваться и как можно скорей.

— Рацуху вот одну замыслил, — известил он (у нас тогда как раз очередной этап развития рационализаторства и изобретательства заканчивался).

За недолгое время совместной службы наш замполит успел заметить, что матрос А. Семенюк — моряк вполне грамотный, даже эрудированный, одним словом — соображающий.

— Рацпредложение — это хорошо, — живо одобрил зам инициативу снизу. — Бери в соавторы, быстренько протолкнем и оформим... А в чем суть?

— Да вот, думаю я: к примеру, во время боевых действий выстреливаем мы весь боезапас из носовых аппаратов, а в кормовых в этот момент — наружные крышки заклинило. Как быть? Очень, думаю, хорошо было бы на этот случай те торпеды, которые у нас в корме еще остались, перетащить по лодке в первый отсек, да и стрелять ими через носовые — по врагу! Боеготовность сразу резко повысилась бы. Да и экономия какая — сами, тэрщ, понимаете...

Воинское преступление вахтенного торпедиста Семенюка — сон на вахте — тут же отлетело куда-то в далекое прошлое, будто его и не было. Зам оживился, забурлил, зажегся светлой идеей:

— Ну, боец — молодец! Это ж надо же! Оч-чень полезное предложение, а главное — жутко своевременное, в связи с международной обстановкой. Обязательно оформляй, а я пока к командиру доложу-сбегаю.

И побежал. И, разумеется, доложил:

— Вот, товарищ командир, я тут лично с одним матросом рациональнейшее предложение придумал!!!

И поведал, естественно, командиру свежую «свою» военную мысль, чрезвычайно полезную на случай войны и аварии наружных крышек... Реакция нашего старого командира, дослуживавшего последний год до пенсии, оказалась неожиданно молодой и горячей. Но альтернативной замовским ожиданиям:

— Ну, перенесешь ты, допустим, с твоим энтузиазмом все торпеды из кормы в нос. А стрелять-то ими как будешь - задом наперед, что ли?! В лодке ведь их, дурья башка, не раз-вер-ну-уть! «Рацуху» он мне приволок, скотина.

... Дело, конечно, прошлое, однако кормовые торпедные аппараты на нашей «эске» по прямому своему назначению так никогда и не использовались - ни до, ни после этого случая.

Чаша со змеей

Час назад старпом, заглянув в рубку, сказал ему: «Иди отдохни, штурманец. Но в шесть утра, чтоб как штык, на корабле: приготовление».

Такая щедрость была удивительной, отпускали не всех. Второй день подводная лодка собиралась выйти в море, второй день выход откладывался с часу на час, и второй день вся команда не сходила с корабля: сначала «крутили приготовление», потом «сидели по готовности», дожидаясь разрешения на выход в море. Потом высокое начальство, по каким-то одному ему ведомым причинам, резко меняло планы.

Приготовив корабль к бою и походу и продержав всех по «готовности-раз» пару часов, старпом, периодически бегавший к телефону на пирсе, чтобы получить очередные указания от командира, «заседавшего» где-то в штабе на сопке, бил очередной отбой, но экипаж на берег не отпускал.

Потом, когда все мыслями были давно уже дома, поступала новая старая команда «к приготовлению», следствием которой было новое «сидение по готовности»... Одуревший от такой «боевой учебы» экипаж тихо бесился.

Наконец, к исходу вторых суток, выход отложили аж до семи утра, и тогда старпом волевым решением (но с устного благословения командира) отпустил часть офицеров и мичманов — из тех, кому было ближе всех добираться — по домам, до утра. Младший из двух лодочных штурманов, лейтенант Раюшкин, попал в их число. Старшему, командиру «бэче-раз», не повезло — он остался на борту.

И вот теперь Раюшкин, благодаря судьбу за то, что хоть пару часов проведет у домашнего очага, стремительно несся по ночному пригороду — домой! О товарищах, оставшихся в душном, пропахшем соляром и потом «прочном корпусе», он сейчас не думал вовсе.

Всеми мыслями Раюшкин был там, за поворотом дороги, где на третьем этаже унылой рыжей громадины, зовущейся родным домом, мирно спит его счастье, его жизнь — Светланка. Выпорхнет сейчас ему навстречу в своем халатике, такая бесконечно милая и теплая со сна, прильнет всем телом, и время остановится...

Раюшкин почти бежал, бежал — как летел, и не было в мире такой силы, что могла бы его сейчас остановить! Автобусы уже не ходили, такси тоже не было видно — третий час ночи; круто взбегавшая в сопку бетонка, отгороженная от мира чертой кустарников, гулко отражала в пустынной темноте топот его каблуков.

«А Светланка-то сейчас спит себе спокойно и не ждет, не ведает, что мы все еще никак от пирса оторваться не можем, — радовался он на бегу, — думает: недели через полторы-две появлюсь, грустит... А я — прямо сейчас, сюрпризом!»

Стремительно взлетев на свой третий этаж, Раюшкин едва успел включить свет в прихожей и сбросить шинель, как из комнаты, неловко застегивая распахивающийся халатик, выбежала его Светланка. От радости и неожиданности, только увидев мужа, она — чего раньше никогда не бывало — побледнела вдруг и упала в обморок.

Раюшкин, к стыду своему, растерялся и никак не мог решить: что теперь делать? Постояв полминуты на месте, он заметался — бросился сначала к жене, потом на кухню за водой, потом зачем-то, прямо с кружкой, в темную комнату, но остановился на пороге, от стона лежащей в прихожей Светланки. Подбежав к ней опять, он попытался напоить ее, но не смог и, проливая воду, услышал ее стон: «Скорую!..» Быстро схватив шинель, он пулей бросился вниз по лестнице.

Как он выкатился на улицу, как бежал к телефону-автомату, Раюшкин не запомнил. В голове все путалось и мешалось в стремлении помочь, защитить жену, а сердце при этом гудело от дикой радости и восторга: «Но ведь как любит-то, а? — До обморока!!!»

На беду, ни ближний, у соседнего дома, ни дальний, через две улицы, телефоны не работали. Тогда Раюшкину пришла вдруг в голову светлая мысль: добежать до дежурной аптеки, благо, от дальнего телефона до нее — рукой подать. Уж там-то, в аптеке, наверняка знают, что делать, дадут лекарство какое-нибудь, на худой конец — совет...

Он вбежал в аптеку, тяжело дыша, и тут же бросился к дремавшей над книгой молоденькой медсестре. Та — видно, спросонья — все никак не могла взять в толк, чего это хочет от нее странный военный в расстегнутой шинели и съехавшей на затылок ушанке. С трудом переводя дыхание, Раюшкин, как мог, объяснил ей, что случилось.

Сестра поняла, наконец, что телефоны нигде не работают, что до аптеки ему пришлось бежать бегом, а сам он не знает, что ему делать с женой, которая упала в обморок. После этого в глазах медсестры вспыхнул какой-то лукавый огонек, она совсем несерьезно хихикнула и произнесла:

— Стыдно Вам, товарищ майор, не помнить, что делают при такой простой вещи, как обморок!

— Почему это мне вдруг должно быть стыдно? — подумал ошеломленный Раюшкин. — Почему это я должен все знать? Да, и почему это я... майор?!

Но тут он машинально перевел недоумевающий взгляд туда, куда так ехидно посматривала аптекарша, и вообще перестал понимать что-либо. На его шинели, на той самой шинели, которую он, убегая, впопыхах рванул с вешалки и, набросив на плечи, не успел даже застегнуть, на его родной новенькой шинели, на ее погонах... вместо привычных лейтенантских звездочек тускло поблескивали в двух красных просветах одинокие крупные звезды. И над каждой из них красовалась ненавистная с недавних курсантских времен эмблема медицины — чаша со змеей.

* * *

Так лейтенант Раюшкин впервые опоздал к выходу лодки в море и во второй раз в своей жизни попал на гауптвахту. Выйдя из-под ареста (после слишком бурного выяснения отношений с женой), он вынужден был, кроме всего прочего, «выкатить фугас» корабельному «лепиле», новую шинель которого, как выяснилось, в спешке прихватил еще на лодке, собираясь домой. «Врач-хирург корабельный», как старший товарищ, был (по его же словам) очень этим фраппирован.

Веское слово начальника

— Воинская дисциплина является бичом, и мы должны за него взяться!

* * *

— Разбирать негодяев - это и есть повышение воинской дисциплины.

* * *

— За матросов каждый из нас несет полную ответственность, но кто-то отвечает и головой.

* * *

— Наша главная задача - не лишить матроса жизни раньше установленного законом природы срока.

* * *

— И как бы ни было тяжело, нужно моряка жать, жать, жать и жать, но - разумно! Я вас прошу: не гнушайтесь этого, разозлите в нем зверя, пока не взбесится.

* * *

— Настроение среди нас с вами мы сами себе создаем.

* * *

— Старые замечания остаются на месте.

* * *

— Если моряки поют песню и идут строевым шагом - это еще не значит, что они пьяные.

* * *

— Грубых проступков у нас много. Почему? А потому, что, видите ли, идет широко и глубоко демократизация, плюрализм выполнения требований уставных обязанностей.

* * *

— Конечно, можно сказать, что не все девушки приходят на танцы к нам одинаковые, есть и сомнительные в легком поведении...

* * *

— По советским законам, незнание приказа не освобождает от ответственности.

* * *

— Хочется верить, что люди, которые дали обещание, никогда больше этого делать не будут.

* * *

— Торопить вас не буду, на устранение замечаний даю целых три дня: вчера, сегодня и завтра к утру чтоб все было сделано.

* * *

— Будущему офицеру не солидно бежать - спокойно одевайтесь, но не больше минуты.

* * *

— У нас есть силы справиться с теми моментами, которые мы упустили.

* * *

— За выдачу государственной тайны в военное время полагается высшая мера наказания с последующей ссылкой.

* * *

— Все, что я пока говорю, никакого труда не представляет, плюнуть - и то труднее.

* * *

— Так что с нарушениями у нас пока все в порядке.

* * *

— Наша задача - быть терпимым к своему мнению.

* * *

— Замечания по-прежнему остаются на месте...

* * *

— Общеизвестно, что настоящим разведчиком мог стать далеко не каждый мечтающий романтик.

* * *

— Мне нравится вдохнуть дух моряка в любого человека, даже в гражданского.

* * *

— Хорошие специалисты нам не нужны, нам нужны хорошие воины! Без специалистов мы как-нибудь обойдемся.

ОЛЕГ РЫКОВ

Рыков Олег, 1961, рожденный в семье морского авиатора с печатью якоря на лице. С тех пор с гордостью носит ее. Прошел вокруг «шарика» 2,5 раза, сделал 7 дальних морских походов и двух детей. Служил на ТОФе (37 причал), пока не получил самое честное флотское звание — капитан 3-го ранга. Ныне — инвалид воспоминаний о флотской юности.

Как бороться с врагом

Добрый старый Флот ушел. Новый не родился, а просто отпочковался и завял...

Будущим потомкам, которые будут ходить в моря, а по приходу — в кабак (если жалование позволит), передаю несколько «полезных» советов по борьбе с надводными и воздушными целями противника (в наше время — ВМС США) в условиях ограниченного оснащения вашего корабля оружием и боевой техникой.

Все испробовано на собственной шкуре:

1. Борьба с надводными кораблями.

ТОФ. 80-е. Наш корабль преследуется фрегатом ВМС США (Бортовой 27. См. справочник Jane's Fighting Ships. Зачем — поймете далее). До американского берега всего 5 миль, что и беспокоит фрегат. Он опасно маневрирует и пытается вызвать нас на 16 канале. Из динамика станции ежеминутно раздается, смазанное помехами и несовершенством нашего «Рейда»: «Ю-ЭС-Эс Махлон Пиздейл коллинг Совьет шип».

Мало знающие английский язык старпом и вахтенный офицер угрюмо переглядываются. Наконец старпом спрашивает: «Что он подразумевает, называя "Совьет шип" махлон пиздейлом»? Вахтенный лишь пожимает плечами. (USS Mahlon S.Tisdale или фрегат «Мэлон С.Тиздейл», названный в честь американского вице-адмирала Первой Мировой, тогда только что вошел в состав 3-го флота и еще даже не числился в Джейне).

Покурив и помолчав с минуту, старпом грустно говорит: «Обидно, мля», — и приказывает прибыть на ходовой продбаталеру и ответственному за арсенал.

Оба прибывают, выслушивают указания, убывают на время и появляются вновь для доклада о выполнении распоряжения, имея в руках: продбаталер — пустую банку из-под сухарей, арсенальщик — 5 противодиверсионных гранат и штык-нож. Вся процессия во главе со старпомом, обрастающая по пути зеваками, прибывает на ют и вызывает нарастающие подозрения о готовящейся диверсии против «Америка зе бьютифул» у фрегата ВМС США, чапающего в кильватере на удалении 3 кабельтовых.

Старпом мелко и густо дырявит ножом банку, предусмотрительно повернувшись к американцу спиной, выставляет на гранатах максимальную глубину подрыва, кладет их в дырявую тару и бросает за борт.

«Тиздейл» в панике — русские у пляжей Калифорнии, да еще и спускают в воду неизвестное... Jesus Fucking Christ!!!

Фрегат увеличивает обороты и начинает сближаться с тонущей банкой, но тщетно — она уже под водой. Янк явно включает ГАС для прослушивания, наезжает на место затопления супер-пупер-бомбы и... КААБЗЗДЫК!

Даже старпом прищурился. Гранаты подорвались гулко, но сердито.

Гидроакустики с «Тиздейла», отзовитесь! Напишите, что вы чувствовали. Понимаю, что вы ничего не слышите, но читать-то вы можете.

А фрегат, ну что — обиделся просто и больше не выходил на связь.

2.Борьба с воздушными целями.

а) вертолеты

Фролыч с детства обожал рогатки... Сохранилась эта страсть и в звании каплея. К походу на ЗПСША Фролыч подготовился: могучая рогатка из дуба в рундуке и запас болтов в кармане для воспитания матросов, высовывающих головы из иллюминаторов, и в ожидании более крупной добычи. А она всегда попадется настоящему охотнику.

У Сан-Диего она и прилетела, настырно жужжа и обдавая запахом керосина.

Фролыч — не чукча, но охотник. Знает, что бить птицу в глаз тяжело, лучше — в бочину. Вертолет же оказался не US NAVY, а гражданский с телевизионщиками местных новостей. Во времена Рейгана любое советское западло было им в радость, а уж советский корабль у Сан Диего просто Holy shit. Вертолет зависает над нами и чуть в стороне; парень-оператор (на тросе-страховке) вываливается из бокового люка и нагло начинает снимать советскую боевую технику!!! И ржавые борта!!! И матросов в семейных трусах!!! (замполит с особистом умные, спрятались).

Глаза Фролыча сузились, левая рука сжала рогатку в пролетарском гневе, правая оттянула резину и ... Бздынь! Ребята, минимум 20 метров до вертолета!!!

Флотский болт, обладая неизвестными до того момента баллистическими характеристиками, но явными убойными качествами советской стали, угодил бедняге-оператору прямо в лоб, закрытый шлемом. Удар оглушил охуевшего американца, который разжал руки, и профессиональная камера стоимость в несколько тысяч зеленых денег булькнула и ушла на дно.

Фролыч даже не улыбнулся победе, он лищь удовлетворенно кивнул и пошел строить личный состав для беседы об американской военной угрозе.

б) самолеты (Орионы, Викинги, Интрудеры, Проулеры и прочая сволочь).

Рецепт от старпома нашего парохода прост. Имей при себе отрезок железной трубы диаметром 10 см и длиной 150-180 см. При назойливом поведении иностранного летающего средства положи трубу на правое плечо и води ею за самолетом. Почему они пугаются и улетают, до сих пор не знаю... Память предков, наверное?!

Информация о печатном издании

УДК 882

ББК 84 (2Рос~Рус)6 П 48

СПОНСОРЫ ПРОЕКТА

"НОВАЯ ГАЗЕТА" NovayaGazeta.Ru

Андрей ТИНЬКОВ и Владимир КУЗЬМИН

АРТЕФАКТ — Российский свободный творческий портал. Литература, музыка, фотография, изобразительное искусство. www.artefakt.ru

БИГЛЕР.РУ — Веселые истории об армии и военных от кадета Биглера и других авторов. www.bigler.ru

ВИ-ГРУПП — Решения в сфере информационных технологий.

ООО «Ви-Групп», Новосибирск. http://VGroup.ru

Редактор Л. Васильева Художник М. Покшишиевская

ISBN 5-87135-141-7 © А. Покровский, составление, 2003 © Авторы, тексты, 2003 © ИНАПРЕСС, оформление, 2003

Впервые издается сборник рассказов, баек и зарисовок содружества «ПОКРОВСКИЙ И БРАТЬЯ».

Известный писатель Александр Покровский вместе с авторами, пишущими об армии, авиации и флоте с весельем и грустью, обещает читателям незабываемые впечатления от чтения этой книги. Помимо самого А. Покровского, автора знаменитой книги «Расстрелять», в сборнике представлены Михаил Крюков, Валерий Королюк, Сергей Литовкин, Алексей Мягков, Вадим Федотов, Максим Токарев, Сергей Акиндинов, Юрий Завражный, Андрей Рыжков, Александр Скутин, Дмитрий Сухоруков, Олег Рыков и Дмитрий Васильев. Часть авторского коллектива сформирована по результатам специального конкурса, проведенного в Интернете.

Выпуск сборника стал возможен благодаря поддержке, которую оказали: «Новая газета», военные моряки Андрей Тиньков и Владимир Кузьмин, интернет порталы «Артефакт», «Биглер.Ру» и компания «Ви-Групп».

Книга посвящается В. В. Конецкому.

Content

А. Покровский и братья
В море, на суше и выше...

АЛЕКСАНДР ПОКРОВСКИЙ

Вместо предисловия

Про Федю

Кухта

Ну?

Суточные планы

Пасха

Кое-что о командах

Калямбра

Для любви

Конструктора

Настоящие адмиралы

О свиньях и 9 мая

Дружеский визит

История имела продолжение

Дождь

В Змеином

Про крыс

Женсовет

Подвиг

Фикус

Случай

Эпидемиологическая обстановка

Письма

А вот еще:

Шизофрения

МИХАИЛ КРЮКОВ

100 ИСТОРИЙ КАДЕТА БИГЛЕРА

1. Наполеон Бонапарт и презервативы

2. Фары веером

3. Что сказал «чайник»

4. Приехали!

5. Спирт — имя существительное

6. Летит, орел наш!

7. Крутой экстрим

8. Наука побеждать

9. Пост сдал — пост принял!

10. Кто сказал «Мяу»?

11. Как слово наше отзовется

12. Паучок Ананси и вороны

13. Что немцу смерть...

14. Петроглифы

15. Куба — любовь моя

16. Хлорка, чмо и генерал

17. Высший пилотаж

18. Критерий курицы

19. Образное мышление

20. Зеленый вождь и пол-литра

21. Опасные связи

22. Как мы строили гараж

23. За что?

24. По Фрейду

25. Трах!

26. Мне отмщение...

27. Мы едем-едем

28. Впечатлительный

29. Хинди — русси...

30. Песец и Гориллыч

31. Ну, ты скажешь! Ну, ты спросишь!

32. Чего мы носим ...

33. Молекула по-капитански

34. Трофимов и «Анти-Дюринг»

35. Опасный дефект

36. Когда я ем...

37. Ему виднее...

38. Любовь к Ангине

39. Что такое «не везет»

40. О летающей корове и наглых духах

41. Дождались

43. На кого бог пошлет

44. Дурная примета

45. Штурман — минус — инженер

46. Красная помада, как тебе я рада...

47. Ответ по существу

48. Ленинский облом

49. За водкой

50. Тянут — потянут

51. Помойная история

52. Опасное поручение

53. Кто кого?

54. Прерванный полет

55. Помылся сам — помой машину!

56. Однажды в полете

57. Надежная маскировка

58. О роли личности в военной науке

59. Прикрой — атакую!

60. В когтях сирены

61. Где ж его взять?

62. Бедуин Вова

63. Как же так?

64. Пиф-паф

65. А мне летать охота!

66. Вызываю огонь на себя!

67. На смену крестьянской лошадке

68. Взгляд с другой стороны

69. Чпок! Ой...

70. Ведро

71. Зловредная мода

72. Техпомощь

73. Выгодное предложение

74. Боевая химия

75. Иншалла!

76. Коротко и ясно

77. Бомба для замполита

78. Записки о сумасшедшем

79. Душман

80. Знал бы прикуп...

81. Интересное кино

82. Причины и следствия

83. Самец Дудочкин

84. Особенности африканского домино

85. По имени Чмырь

86. С низкого старта

87. Старательный

88. Не судьба

89. Achtung, Partisanen!

90. Большие гонки

91. Вампир и Бабища (неприличная история)

92. Терминология

93. Легенда о железном Меире

94. Боевой фристайл

95. Пан Володыевский из Буратиновки

96. Пять или шесть?

97. Случай на полетах

98. Спасти рядового Курбанова

99. Страшный враг

100. Еврейский погром

АЛЕКСАНДР СКУТИН

Лесоповал

ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВ

Слесарь-коновал

ВАДИМ ФЕДОТОВ

Первый блин

Часы

Волчий хер и ливерная колбаса

Севастопольские рассказы

Меланхолия

Средиземка

«Чистыми руками» (сюита)

Игра в карты (блеф)

Заснеженная гавань

«Голова негра»

Оборотень

Леопольд

Мать-командирша

Макаршак (полярная фантасмагория)

Чайная церемония для главкома

Сенатор

Торпедные катера

Партактив (триптих)

Честь мундира

Калининградский эпизод

Прыжок на заре

Флотский характер

Парад планет

Карикатура

ЮРИЙ ЗАВРАЖНЫЙ

Боинг-шпиен

МАКСИМ ТОКАРЕВ

К читателю

Зелень - она радует глаз! (из народного)

Пенициллин

Приход

Расход

Связисты

Граница

Сирень

Адмирал

Скорость

Эсминцы УРО и тяжелый невроз

Связь и шведы

Носки (лирическая версия)

Инстинкт и навык

Мадьяро-японский десант

АЛЕКСЕЙ МЯГКОВ

Неофициальный визит

Пытливые умы

АНДРЕЙ РЫЖКОВ

День гнева

ДМИТРИЙ СУХОРУКОВ

Осень

СЕРГЕЙ ЛИТОВКИН

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ ИЗ ЦИКЛА «НА ФЛОТЕ БАБОЧЕК НЕ ЛОВЯТ»

Валютчик

Членский билет

Никому - ни слова

Военморкор

Официальный визит

Бычок

Фотограф

СЕРГЕЙ АКИНДИНОВ

Весеннее ожидание

Черная полоса

ВАЛЕРИЙ КОРОЛЮК

Рацуха

Чаша со змеей

Веское слово начальника

ОЛЕГ РЫКОВ

Как бороться с врагом

Информация о печатном издании