Алматинская Анна Владимировна

Гнёт. Книга вторая. В битве великой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ЗАРЯ-ЗАРЯНИЦА

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой…

А. С. Пушкин

Было раннее морозное утро. То время, когда долгая зимняя ночь медленно отступает перед надвигающимся рассветом, несущим с собою неповторимо нежные розовато-алые тона пробуждающегося дня. Далеко на востоке загорается тонкая полоса этой радостной расцветки. Медленно растёт и ширится она, позолоченная ещё не видимым лучом солнца, постепенно охватывая голубые дали неба.

Это раннее пробуждение зари русский народ называет заря-заряница.

Спит, ещё не проснулась старушка Москва, тихи её улицы. И кажется, что прошедшие века в дрёме повисли над славным русским городом. Чудится: веют старые предания над сонными площадями, над золочёными главами церквей, над остатками массивной стены Китай-города, над приземистыми Иверскими воротами. Ворота эти ведут на Красную площадь, раскинувшуюся у Кремлёвской стены. Там памятник Минину и Пожарскому напоминает о бессмертном подвиге русского народа, о его горячей любви и преданности родной земле.

Царские сатрапы и полицейские сыщики в поисках крамольников и бунтовщиков почти никогда не переходили Замоскворецкого моста, уверенно заявляя:

— Крепки там исконные русские обычаи и преданность престолу.

…На небольшой тихой замоскворецкой улочке, теряющейся в зарослях берёзы и тальника Москвы-реки, стоял старинный, но подновлённый деревянный домик с мезонином. Вокруг него теснились ветхие домишки с палисадниками и садами, что придавало улице деревенский вид.

Дом с мезонином своим фасадом глядел на восток, и заряница уже окрасила улыбчивыми розовато-алыми тонами его окна, покрытые морозным узором.

На безлюдную улицу из-за угла торопливо вышли два человека. Один был в тёплом пальто и в меховой шапке, другой — в полушубке и треухе.

Миновав крыльцо дома с мезонином, человек в пальто пошарил в кармане и, вынув затейливый ключ, открыл калитку в заборе. Пропустив спутника в сад, вошёл сам и аккуратно запер калитку.

— Смелей шагай за мной, Корней, вот в эту дверцу да наклонись: лоб расшибёшь. — Войдя в маленькие сенцы, оба поднялись по витой лестнице в мезонин. — Ну, раздевайся, будем отдыхать, а потом о деле, — говорил первый, снимая пальто и вешая его у двери. Сняв калоши и шапку, раскинул руки в стороны, сделал несколько гимнастических упражнении. — Вот теперь всё в порядке, согрелся. Садись в кресло, к печке…

Говоривший был совсем молодым человеком с нежным, ещё не знавшим бритвы лицом. Русые волнистые волосы упрямо спадали на высокий лоб с чёрными бровями. Большие серые глаза искрились, смотрели озорно и дерзко. Ступал он бесшумно и легко.

Корней, сняв полушубок, оказался в суконном кафтане, подпоясанном кушаком, за который был заткнут длинный охотничий нож.

Широкие плечи и большие крепкие руки указывали на недюжинную силу этого человека. Угрюмое лицо, обросшее русой бородкой и усами, было решительным, а глаза глядели неожиданно ласково.

Сдерживая раскаты басовитого голоса, спросил:

— Ну, Андрей, где твой товар? Покажь, может, вожжаться не след?

— Ладно, сиди. Сейчас разбужу Янека…

— А меня будить не надо…

Из-за перегородки вышел высокий тонкий человек в крестьянском платье. Его лицо альбиноса поражало бесцветностью волос, бровей, бороды. Но черты лица и вся фигура дышали таким величием, что ему под стать были бы рыцарские латы, а не крестьянская сермяга.

— Вот какой он, наш Яносик польский, ветер удалой! — воскликнул Андрей, отступив от двери.

Янек шагнул ближе к хмурому богатырю, зорко оглядел его, точно изучая. А тот разочарованно начал:

— Вишь ты, хлипкий какой, а…

Он не успел окончить фразы, как «хлипкий», молниеносным движением охватив его за плечи и дав подножку, повалил на пол.

Приглушая голос, воскликнул:

— Го-го-го! Какая дичина.

Неуклюже поднявшись, тот удовлетворённо гудел:

— Ну-ну, ловкач! Лесника свалил…

— Знай наших! Ну, как товар? Нравится? — засмеялся Андрей. — Только вы тихо, черти полосатые. Сейчас матушка поднимется: она чутко спит.

— Так мы тихо… — проговорил Ян.

— Тихо, тихо, а весь дом затрясся, — прогудел лесник.

В ту же минуту внизу раздался голос:

— Андрюша, что это загрохотало у тебя?

— Ишь, голос какой, точно горлинка воркует, — хрипло прошептал лесник.

Тем временем Андрей уже распахнул дверь, ласково говорил вниз:

— Это так, старый дуб с Воробьёвых гор рухнул. Мы потревожили твой сон?

— Нет, я уже встала, заряницу встречала. А твоему дубу не надо ли горячего чая и закусить? Спустись в столовую, забери.

— Мамочка, ты чудо из чудес и сама заря-заряница!

Послышался смех, хлопнула дверь, заскрипели ступеньки под ногами спускавшегося Андрея. Через несколько минут он вернулся с подносом всякой снеди и с чайником чая. Холодное мясо, колбаса, пирожки и тёплый белый хлеб сразу пробудили у мужчин аппетит.

— Так вот, — говорил Андрей, откусывая пирожок и запивая горячим чаем, — паспорт на имя Яна Кунайнена я достал. Ты финн, батрак из имения барона Остена. Отправлен был к барину с отчётом, но барин уехал за границу… Все документы в порядке. Это на случай, если задержат.

— Со мной кто его задержит? Провожу за самую границу, — проговорил лесник, благосклонно посматривая на Яна. — Ну, всем человек удался, только… — продолжал он, качая головой.

— Что только? — усмехнулся Ян.

— Белобрысый больно. Чухна да и всё тут.

— Вот перейду границу и опять чёрным стану.

— Краска! — догадался тот. — Ну, диви…

Когда покончили с ранним завтраком, Андрей убрал посуду на окно, разостлал на столе газету и стал выгружать карманы.

— Этот маленький револьвер бьёт хорошо. Вот паспорт, тут письмо-доклад управляющего. Адрес запомни, а то не будешь знать своего помещика…

— Учи! — засмеялся Ян. — А это что? — протянул он руку.

— Погоди! Забирай, снаряжайся к вечеру. Пойдёте на лыжах… А это «Искра», понимаешь? Ленинская «Искра», первый номер нашей газеты!

— Стой! Где отпечатана? Давай! — взволновался Ян.

— Не спеши, — Андрей отдёрнул руку с газетой, — какой невыдержанный товарищ!.. — Ян засмеялся, погрозив ему кулаком. — Этот номер вышел в Лейпциге. Но тебе надо пробираться в Мюнхен. Ленин будет там. Передашь ему все наши новости… Теперь на, читай, а мы с Корнеем завалимся спать. Всю ночь с ребятами в типографии листовки печатали, А Корней прошагал двадцать пять вёрст и на страже стоял… Притомился тоже.

Ян, откинувшись в кресле, положил газету на колени и внимательно всматривался в молодое лицо друга.

— Что смотришь? — спросил тот, проводя рукой со лба к подбородку.

— Да, хватка у тебя соколиная. Недаром прозвали тебя Соколёнком. И это спокойствие… Ведь ты каждую минуту рискуешь свободой. Выследят тебя — и конец.

Андрей весело усмехнулся.

— Ведь это Замоскворечье! На прошлой неделе проник сюда один шпик. Нюх у него был острый или заподозрил что… Только мы его изловили, намяли бока основательно и представили куда следует: агитатор, мол, непотребные речи говорил. Ну ему свои ещё подбавили за неумную провокацию, а нас одобрили… Теперь надолго гарантировано Замоскворечье…

— Организатор ты замечательный…

— Одно слово — Соколёнок! — пробасил Корней, направляясь в спальню.

— К обеду разбуди! — с порога обернулся Андрей.

— Ладно, спи.

Ян встал, запер на крюк дверь, выходившую на лестницу, и погрузился в чтение новой газеты. «Вот она, мечта стала явью», — радостно улыбаясь, пробормотал он.

* * *

Когда зимние сумерки стали сгущаться, с Красной площади по Замоскворечью поплыл тягучий колокольный звон, призывая верующих ко всенощной у Василия Блаженного. И потянулись богомольцы со всех улиц к Замоскворецкому мосту. Ожила и тихая улочка, на которой стоял дом с мезонином.

Из окна мезонина было видно, как открывались калитки или двери домов, выходили иг них закутанные люди, торопясь в церковь.

— Ну, други, пора. Вот провизия, вот охотничье ружьё. В добрый час, — говорил Андрей, провожая гостей.

— Передай Елене Сергеевне сердечное спасибо, Сам будь здоров и осторожен. Нам важно, чтобы ты был на свободе, — говорил Ян.

Они обнялись. Корней, вскинув двустволку за плечо, тоже обнял Андрея.

— Бывай здоров, Соколёнок. Когда понадоблюсь, шумни. Всё оборудую.

— К брату не зайдёшь?

— Недосуг. Вот товар свой переправлю, тогда.

— А верно, Ян. Ты — контрабанда.

Выйдя в сад, Андрей оглядел улицу. Кругом было тихо и безлюдно. Немногочисленные домики хмурились закрытыми ставнями…

Он, распахнув калитку, пропустил приятелей. Они свернули к реке и скоро скрылись в заснеженных зарослях ивняка.

В это время зазвучали бубенцы, и к крыльцу подкатили сани. Андрей быстро запер калитку и побежал к себе. Надо переодеться к обеду, на котором будут друзья матери, знавшие его отца.

Отца! Сердце болезненно сжалось. Старый дедка много говорил о нём, так много, что мальчик беззаветно полюбил того, кого никогда не видел. Он во всём хотел походить на отца. Бывало, старый башкир заберёт шестилетнего Андрея в лодку и едут они по Москве-реке. Потом пристанут к берегу и уходят в чащобу — наблюдают жизнь леса. Многому научился мальчик у старого башкира-охотника. Он без промаха стрелял из лука, из ружья.

Учил его Тюлябай ставить силки, охотиться с белым соколом, ловить рыбу, ставить шалаш, переплывать речку, разводить костёр. По два-три дня жили они в лесу. А мать — замечательная женщина! Она тревожилась, волновалась, но никогда не мешала этой суровой закалке. Глядя, как у исцарапанного, в ссадинах маленького лесного бродяги горят глаза, когда он рассказывал ей о своих приключениях, она говорила:

— Будь, сынок, таким как твой отец. Сильным и смелым.

Бурное, интересное детство. Такая же юность. А годы в университете? Как много они дали, открыли глаза на смысл жизни, на обязанности и долг перед угнетённым народом. «Однако пора спускаться к гостям», — подумал Андрей, тщательно одеваясь.

Через несколько минут он входил в гостиную. Да, там были две изысканно одетые красивые дамы и поседевший мужчина с военной выправкой. Они встретились глазами. «Что ты за человек?» — спрашивали глаза Андрея. «Так вот какой ты, единственный сын!» — казалось, говорили глаза Енанчинцева.

— Это мой сын Андрей, — сказала с гордостью Елена, когда он поцеловал её руку.

Молодой человек раскланялся с дамами и повернулся к мужчине, снова взглянув своими горячими глазами в пытливые глаза князя.

— Епанчинцев. Рад повидать вас…

— Князь Епанчинцев! Вы жили в Туркестане, вы знали моего отца?!.

Андрей радостно и сердечно пожимал князю руку.

— Знал и нахожу, вы очень похожи на него.

— Правда? Какую большую радость вы мне доставили своими словами!

Между этими двумя людьми сразу протянулись нити симпатии.

Горничная доложила, что обед подан.

Все двинулись в ярко освещённую столовую. Обращаясь к жене, Епанчинцев сказал:

— Салима, я тебе рассказывал о Громове, помнишь? Это его сын. Сходство поразительное, только Никита был жгучим брюнетом.

Обаятельная женщина в расцвете красоты приветливо улыбнулась Андрею.

— Далёкий Туркестан, шумный Яксарт… Всё это где-то вдали, в самом уголке памяти. А вы не бывали там? Моя дочь Дина мечтает побывать в Туркестане.

— Мы с ним поедем туда весной, — вмешалась в разговор Елена.

— Наконец-то! — воскликнул Андрей. — Мама давно собирается, но всё откладывает поездку.

С удивлением смотрел он на жену Епанчинцева. Не назови она эту белокурую полную женщину дочерью, он принял бы их за сестёр. «Сколько ей может быть лет, двадцать семь, тридцать?».

За обедом вспоминали Ташкент, тревожную жизнь тех лет, общих знакомых. Епанчинцев сказал:

— В Петербурге я встретил великолепную Катрин Буйницкую.

— Да? — живо откликнулась Елена. — Я потеряла их из виду. Помнится, генерал получил назначение в Финляндию…

— Теперь на покое, в отставке, и живёт в своём имении.

— Катрин замужем? За кем?

— За старым лысым сенатором.

— Жаль её, неужели не нашла лучшего мужа?

— Она довольна: сенатор богат.

— Но что за жизнь без любви, без романтики, — сказала Елена.

— Романтика — великое дело. Знаете, где я узнала своего мужа? — спросила Салима.

— Это интересно.

— В лунную ночь, в степи, на седле разбойника, увозившего меня в своё становье. А князь догнал и зарубил барантача.

— Необычно и потому прекрасно! — воскликнул Андрей.

— Расскажите, княгиня, — попросила Елена.

— Как-нибудь в другой раз муж расскажет, а то у меня от волнения голос пропадает при воспоминании об этой ночи.

На Елену нахлынули воспоминания. Ей живо представилась жизнь в Ташкенте.

— Князь, что сталось с Тугариным? Помните его?

— Как же, хорошие люди не забываются. Под Петербургом у него имение. Вышел в отставку, занимается сельским хозяйством, женился, трое детей. Но его мечтательность перешла в угрюмость. Думаю, не может забыть свою Марину.

— А Белоусов? Исключительно симпатичный человек был. Но пережил тогда семейную драму. Жена ушла с другим…

— Встретил его, когда ехал сюда. Преподаёт в академии. С женой развёлся, женился на курсистке туркестанке. Помните, у Галлер была опекаемая ею Липочка.

— Дочь мелкого чиновника? Помню, Хомутова организовала концерт, чтобы помочь ей ехать в Петербург учиться.

— Вот на ней и женился Белоусов.

Дамы заговорили о Ташкенте, а Епанчинцев с нескрываемым интересом наблюдал за Андреем, Ему очень нравился этот юноша. Хорошо воспитан, почтителен с матерью, но в нём чувствуется, как и у его отца, внутренняя сила и безудержная удаль.

Он заметил, что молодой человек в свою очередь приглядывается к нему. Хотел заговорить, но Андрей сам обратился к нему:

— Какая досада, что мы не встречались с вами раньше! Как много потеряно времени.

— Я тоже сожалею об этом, но вот уже восемнадцать лет, как мы живём за границей. Мы здесь проездом.

— Нет, это невозможно! Узнать хороших людей и сразу потерять их! А вы не можете переехать в Москву? Наверное, скучали о России?

— Конечно. Но после вчерашнего свидания с вашим губернатором меня опять потянуло в страну свободы.

— Но, право, наш губернатор милый старичок, — вмешалась Елена. — Чем он вам не угодил?

— Не он мне, а я ему. Я приехал в Москву, чтобы ликвидировать своё имущество, решил продать усадьбу под Москвой, а землю раздать крестьянам…

— Зачем? — насторожился Андрей.

— Именье мне не нужно. Доходом от него пользовался каналья управляющий, а сам обвинял в тяжких грехах мужиков.

— Повсюду такие конфликты с помещиками, — задумчиво сказал Андрей.

После обеда перешли в гостиную, Елену усадили за рояль. Она спела несколько романсов. Дина с чувством сыграла две-три вещицы.

— Ваш отец чудесно пел русские песни. А вы не поёте? — спросил Епанчинцев Андрея.

— Я уговаривала его готовиться в оперу, но он увлекается медициной, — не без гордости сказала Елена. «— Спойте же нам, — попросила Дина.

Андрей встал и, легко ступая, подошёл к роялю. Епанчинцев отметил, что он шагает так же упруго и решительно, как отец, только в сыне больше грации.

Андрей сел за рояль, взял несколько бурных аккордов. Комнату наполнил замечательно чистый и звучный баритон большого диапазона. Голос, полный страсти и переливов, невольно покорял слушателей.

Перед воеводой он в цепях стоит,

Голову повесил, сумрачно глядит.

С плеч могучих сдёрнут бархатный кафтан…

„Да ты, милый мой, настоящий артист. Не только сильный голос, но и мимика замечательная“, — подумал Епанчинцев.

Когда Андрей умолк, дамы взволнованно смотрели на него, а князь спросил:

— В самом деле, почему вы не выбрали сцену, ограничились скромной ролью врача?

— И юриста, — добавила Елена. — Он учится сразу на двух факультетах.

— Изумительно! — воскликнула Салима. — Но правда, почему вы хотите быть медиком?

Андрей встал, провёл рукой по непокорным кудрям и, улыбнувшись, ответил:

— Я хочу приносить людям не только удовольствие, но и пользу. А деятельность врача — это благородная, полезная деятельность.

Дамы настояли, чтобы Андрей спел ещё. Он не заставил себя упрашивать.

Около полуночи Епанчинцевы уехали, взяв с Громовых слово на другой день быть у них к завтраку, так как вечером того же дня Епанчинцевы возвращались в Петербург, откуда князь с женой выедут за границу.

* * *

Несколько месяцев для Елены пролетели незаметно.

Она устраивала свои дела, полагая в мае выехать с Андреем в Ташкент. Хотелось побывать в кочевьях, где знали и любили Громова, и узнать подробно о его судьбе. Но планы её были неожиданно нарушены.

Прокатилась бурная волна забастовок. В университетах устраивались демонстративные выступления против реакционно настроенных профессоров.

Старейшее, основанное по замыслу Ломоносова высшее учебное заведение, Московский университет, всегда отличался свободомыслием своих питомцев. В его стенах учились Герцен, Белинский, Лермонтов, Тургенев, Чехов, Тимирязев и многие другие знаменитые люди русской земли.

Чуть ли не со дня основания в стенах Московского университета царил дух свободы и протеста. Ещё Лермонтов писал:

„Пришли, шумят… профессор длинный напрасно входит, кланяется чинно — шумят… он книги взял, раскрыл, прочёл — шумят; уходит — втрое хуже. Сущий ад!“ А теперь, когда стачки стали вызывать репрессии со стороны полиции и жандармов, Московский университет забурлил.

Не проходило дня без инцидентов. Наконец высшее начальство обратило внимание на студенческие беспорядки и, возмущённое проявлением независимости, решило приструнить студентов.

Назначили нового ректора — профессора, зарекомендовавшего себя особой преданностью престолу.

Жёлчный, раздражительный, хмурый, с громовым раскатистым голосом, новый ректор хвастливо заявил, что сумеет с первого выступления обуздать крамольников. Для этого почтенный профессор в течение недели репетировал перед зеркалом свою грозную речь.

В огромном рекреационном зале собрались сотни студентов. Все были одеты в новые форменные тужурки. Кто не имел возможности приобрести этот дорогой костюм, того университет обмундировал за казённый счёт. Так было приказано свыше. Начальство думало, что форменное платье сделает студентов более дисциплинированными.

В назначенный час съехались почётные гости, среди них был министр просвещения. Министр считался либералом, и носился слух, что его хотят заменить.

Министр обратился к студентам с речью, его прервали аплодисменты, когда он напомнил, что Московский университет, воспитавший многих людей, ставших гордостью своей родины, должен дать России ещё много талантов.

— Ваша задача — закончить курс, получить диплом и стать полезными сынами своей страны. Вы должны вывести Россию на широкий светлый путь…

Выступление министра закончилось аплодисментами и криками „ура!“.

Но когда выступил новый ректор, его не стали слушать. Понеслись крики: „Долой!“ И вдруг прозвучал чудесный баритон, он вдохновенно пел рабочую марсельезу: „Отречёмся от старого мира…“

Хор сотен голосов подхватил бунтарскую мелодию. Она, властная, широко понеслась под сводами старинного зала.

В море звуков потонул громовой голос ректора, тщетно призывающего студентов к порядку.

При первых же звуках марсельезы министр встал и тихо вышел. Ректор неистовствовал на трибуне. Он стучал кулаками и ногами, но мощные голоса заглушили все его попытки восстановить порядок.

Когда стала затихать марсельеза, ректор, не считая себя побеждённым, зычно крикнул:

— Господа студенты! Волею великого русского царя…

Снова крики „долой!“, свист, шум — и опять взвился мощный баритон, заставив притихнуть студентов.

А баритон пропел:

В России нет царя и нет закона,

Есть столб, а на столбе корона….

Сотни голосов сопровождали эти слова свистом и улюлюканьем. Взбешённый, но обессиленный ректор поспешно ушёл. Студенты остались обсуждать план дальнейших действий. Сочиняли ультимативные требования: возвращение прежнего, либерально настроенного ректора, прекращение репрессий по отношению рабочих. Но предъявить эти требования не удалось.

На другой день университет был закрыт. Цепь полицейских и жандармов охраняла все входы.

Начались массовые аресты. Был арестован и Андрей Громов. Охранка не могла добыть прямых улик о его участии в революционных кружках. Его обвиняли в том, что он первым запел марсельезу.

Хотя доказать, что голос принадлежал именно Андрею, не сумели, всё же в административном порядке его выслали в Ташкент.

Елена была готова к худшему. Она выехала следом за Андреем.

Дело о студенческих беспорядках закончилось в августе, а выехать она смогла только в сентябре.

Глава вторая

ПРИЗРАКИ

"Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма".

Манифест Коммунистической партии

В тот печальный год войны весна наступала медленно. Улицы имели хмурый неряшливый вид, деревья стояли обнажённые, серые, колючие. Частые дожди превратили улицы в болота. Кирпичные тротуары словно осели, стали скользкими от липкой грязи. По-зимнему уныло молчали всегда говорливые арыки, вода ещё не наполнила их.

Солнце изредка выглядывало из-за лохматых зябких туч. Бывало и так, что после двух-трёх дней, хмурых и дождливых, вдруг ветерок разорвёт тучи, проглянет солнце и засияет, радостное, горячее.

А на другой день опять хмуро, серо, неприветливо, только молодая нежная травка, зеленея вдоль заборов и арыков, упорно твердит о приходе весны.

Как-то в солнечный день Древницкий сидел на Соборной улице возле вновь открывшегося модного магазина Дорожнова. В сутулом штатском с нахлобученной на лоб шляпой трудно было узнать когда-то подтянутого щеголеватого офицера. Год тому назад Древницкий вышел в отставку. Согласно воинскому уставу, его уволили с производством в следующий чин. Казалось, пенсия обеспечит семью, теперь такую небольшую. Сыновья выросли. Вова служил техником на заводе в Фергане, а Серёжа поехал в Москву поступать в Петровскую академию. В Москве юноша нашёл себе работу — урок и переписку бумаг в каком-то частном обществе. После студенческих беспорядков Серёжа принуждён был выехать из Москвы.

Вернувшись домой, сын понял, что на пенсию семье жить трудно.

Серёжа знал, что отец пытался работать в Каменной палате вольнонаёмным писцом. Оказалось, что, обладая неразборчивым почерком, он в писцы не годился, а другого дела не предложили. Пришлось от работы отказаться.

Сидя на своём любимом месте и поёживаясь под порывами холодного ветра, Древницкий в сотый раз обдумывал: куда ему устроиться на работу? Кто-то сел с ним рядом, но совсем не хотелось поворачивать голову. Почувствовав руку на своём локте, взглянул.

— Серёжа, ты? Что, дома не сидится?

— Я отыскивал тебя, папа, хотел порадовать: завтра устраиваюсь на работу.

— А зачем торопишься? Отдохни.

— Сколько можно отдыхать? Уже неделю сижу на твоей шее. И вообще работать надо.

— Вот о шее у тебя вышло плохо. Отец не может тяготиться ребёнком.

— Но "ребёнок" должен когда-нибудь встать на свои ноги… Я рад работе.

— Расскажи. Куда устраиваешься? Как? А мне не удаётся. Прихожу, показываю указ об отставке… Морщатся: "Военный, подполковник. Куда вас устроить?.." Отвечаю: "Мне всё равно, честно проработал тридцать пять лет". Опять морщатся. Коммерсанты откровенно говорят: "Нам важен оборот, а не честность".

— А в учреждениях?.. Там-то нужны честные люди…

Древницкий усмехнулся, ласково посмотрел на сына.

— Когда-то я тоже в это верил… А дальше капитана не пошёл. Все знают, что в России процветает казнокрадство. Рассказывают: министр финансов просил Николая Первого утвердить назначение на крупный пост честного человека. А тот ему ответил: "Не ручайтесь, в России не крадёт только один человек — я". Вот в учреждениях тоже морщатся.

— Папа, разве они смеют отказывать честному отставному офицеру?

— Они не отказывают. А спрашивают: "Имущественный ваш ценз?" Это какой же? "Ну, собственность, недвижимое имущество, дом, земля". Злость берёт, отвечаю: "Земля есть, две сажени на кладбище…" — И конец разговору.

Серёжа улыбнулся.

— Я удивлён, что ты так быстро устроился, — проговорил задумчиво отец.

— Через друзей, папа. Студент знакомый работает…

Серёжа как-то осёкся и замолчал. Ему не хотелось говорить, что устроил его Буранский, распутывающий жульническую сеть, в которую попал Евсеев. Он любил отца и берёг его.

— Здорово, Сергей! — прозвучал весёлый голос.

Мимо шёл молодой человек в новеньком офицерском пальто.

Серёжа усмехнулся.

— Здорово, герой! Смотри, без ног не вернись.

Тот на ходу обернулся, улыбаясь во всё своё молодое, круглое, чуть веснушчатое лицо.

— Вернусь капитаном, вся грудь в орденах. Япошек шапками закидаем! — Он засмеялся и бодро зашагал дальше.

— На войну собрался? — спросил отец, нахмурив брови. Он боялся, что задор молодости захватит сына.

— Был студентом, рубаха-парень, но крайне беспечным, пустым каким-то.

— Это и видно. "Шапками закидаем!" Экая пошлятина. Подхватил ходкую фразу и повторяет. А дела ваши плохи… Бьют нас японцы.

— Прекрасно вооружены, и выучка европейских военных.

— А тебя не тянет за наградами? — Древницкий выжидательно смотрел на любимого сына.

— Уклоняться от призыва не стал бы, но подставлять лоб под шальную пулю из-за интересов царского родственника Алексеева не буду. Хорошо, что уроженцы Туркестана на пятьдесят лет освобождены от воинской повинности.

— Это верно. Несчастная Россия! Кто только не вершит её судьбами?

— Придёт этому конец, я верю.

— Я тоже, сын, верил, а теперь изверился.

Сергей тревожно посмотрел на отца. Тот сидел сгорбившись, из-под полей фетровой шляпы на сына глядели карие померкшие глаза.

— Забыл тебе сказать, папа. Встретил отца Василия, священника, зовёт тебя на преферанс сегодня, в семь часов. Пойди, батя — славный человек.

— Да, симпатичный. Пожалуй, пойду. Растёт Ташкент, а всё же захолустье… Даже война не встряхнула.

— Далёкая окраина. А Петербург, напорное, бурлит… Ну, я пошёл.

Улыбнувшись отцу, Сергей встал и зашагал к скверу. Древницкий тепло смотрел на смуглого стройного юношу, такого рассудительного и спокойного на вид. Ему казалось, что Сергей походит на притихший вулкан, который может каждую минуту загрохотать и запылать.

Вечером Древницкий с Машей входили в квартиру отца Василия. Они застали за чайным столом доктора Смагина и акушерку Галлер. Жена священника Татьяна Андреевна завладела Машей и повела к столу.

— Наконец-то собрались. Давно жду, сама никак не вырвусь от малышей, а тут Вася задумал менять квартиру, укладываемся…

— Терпеть не могу переездов. Все мы кочуем, как помады. Умеют же люди устраивать свои дела, приобретают дома или дачи, — говорила Маша, здороваясь с гостями и садясь возле Галлер.

— Уж не на меня ли намекаете? — усмехнулся в усы Смагин.

— Нет, на мужа. Вольдемару давно предлагали купить землю за сквером, против нового офицерского собрания, по двадцать копеек за сажень… Пустырь был.

— А вы промашку дали, Владимир Васильевич, — проговорил Смагин. — Лежала бы да лежала земля, а теперь были бы богатым.

— Сговорись с ним… Не хотел быть помещиком, — с досадой сказала Маша.

— Напрасно. Я свой домишко купил за триста рублей десять лет назад, а теперь дают мне за него шесть тысяч.

— Продавать задумали? — спросила Галлер.

— Ну нет. Оставлю Антопиде, внучке. Ронин-то более двадцати лет мыкается по Туркестану, а не приобрёл даже простой хибарки.

Древницкий усмехнулся. Не один он оказался таким непрактичным. Ему живо припомнилась последняя встреча с Рониным вечером на Соборной улице. Как давно это было!

— Где же теперь Ронин? В Асхабаде?

— Там. Неприятности у него…

— Что так? Его не скоро обидишь.

— Он тоже, как и вы, вышел в отставку в прошлом году, учительствует. Травят его за свободные взгляды.

— Везде одно и то же. Экие подлые люди, — возмутилась Галлер.

— Татьяна Андреевна, куда же вы перебираетесь? — полюбопытствовала Маша. — Чем вам здесь плохо?

— На Андижанскую. Правда, дом хороший, сад громадный, и дёшево, но…

Смагин повернул голову и пристально посмотрел на попадью.

— Это не у Чечевицына ли сняли квартиру?

— Да, у него. Четыре комнаты, терраса, сад…

— Но там же чертовщина…

— Как? Что вы сказали? Какая чертовщина? — посыпались на Смагина вопросы.

— Самая обыкновенная. Привидения каждую ночь. Они и выжили хозяина. Выстроил он себе по другую сторону ворот новый дом в три комнаты.

— Разве, доктор, вы верите в чертовщину? Вот не ожидала, — удивилась Галлер.

— Чечевицын — чудак какой-то. Живёт анахоретом, в дом никого не впускает. Нигде теперь не работает, а богатеет. Ведь это он сумел отхватить целый квартал по Пушкинской улице, — припоминал Древницкий.

Маша внимательно слушала. Повела зябко плечами, оглянулась. Проговорила тихо:

— Он с чертями давно якшается. Когда мы жили на Наманганской улице, я с дочкой ходила через Лагерное шоссе на зелёный холм гулять. Лара там цветы рвала. А теперь всё это загорожено. Говорят, Чечевицын купил. Помню, там было старое кладбище и всё кто-то аукался.

— Пустяки, дети играли, — проговорил Древницкий.

— Что Чечевицын не совсем нормален, я это заметила. Играли как-то с ним в преферанс у Петра Васильевича, знаете, ветеринарного врача? У него. Всё было ничего, а когда стали рассчитываться, полез в карман, вытащил мелочь да и бухнул: "Чёрту дань уплатил". Мы засмеялись, а он так это серьёзно: "Верно говорю. Три золотых пятирублевика завернул в бумажку, исчезли…" Мы сами перетряхнули его костюм, хотели доказать, что говорит ерунду. Но денег не нашли. — Смагин посмотрел на окружающих.

— Ах, отец Василий! — воскликнула Маша. — Как вы решились жить по соседству с таким человеком в его доме? Я слышала, что в его кабинете был нарисован Христос, которого искушал Сатана, Говорили, что Чечевицын всегда молился этому Сатане, потому и разбогател. Там и теперь призраки каждую ночь являются, свистят, хохочут, стонут… ужас!

— Вот потому-то я и снял этот дом.

— А жена, дети? Они могут испугаться, стать припадочными.

— Ничего этого не будет. Отслужу молебен, переедем, и придётся нечистой силе уступить нам свои владения.

— Всё-таки я бы не решилась занять такую квартиру.

После чая сели за ломберный стол, а Татьяна Андреевна увела Машу в спальню показать трёхмесячную дочку. Между тем в столовой за карточным столом шёл разговор на ту же тему. Сдавая карты, акушерка Галлер говорила:

— Не могу понять, откуда пошла вся эта чертовщина? Люди точно взбесились: одни вертят столики и общаются с душами умерших, другие видят привидения. Кому всё это нужно?

— По-видимому, всё это идёт свыше, — разбирая свои карты, ответил Древницкий. — Видимо, хотят отвлечь внимание масс от революционных идей.

— Дух времени. С Запада всё это пришло. Там объявился спирит Юм, он, видите ли, на воздух поднимается, — Смагин рассеянно подбирал масть.

— Все газеты и журналы переполнены сообщениями о загадочных явлениях. Я — пасс! — заявила Галлер, откладывая карты.

— Что ты скажешь, отец Василий? — поднял Древницкий глаза на хозяина.

Тот тонко улыбнулся и в тон ответил:

— Без козыря, отец Владимир…

Все засмеялись. Древницкий усмехнулся.

— Я не о том… Зачем переезжаешь в дом с привидениями? Говори начистоту, здесь все свои.

Священник оглядел всех весёлыми голубыми глазами, оглянулся на дверь.

— Скажу по секрету. На днях вызвал меня настоятель собора. Показывает секретный наказ святейшего синода. Все силы употребить на то, чтобы зажечь веру в народе. Много развелось вашего брата, атеистов. Вот и приказано открывать мощи, совершать чудеса…

— Ну, а зачем вам надо вселяться в дом с чертовщиной? — недоумевал Смагин.

— Вот отслужу молебен, вселюсь — и конец привидениям. Вот вам и чудо.

Галлер внимательно посмотрела на говорившего.

— Значит, вы не верите в загробный мир?

— Клара Германовна, вы же знаете, что я преподавал физику, а физика с чудесами магии несовместима. Давайте доигрывать роббер…

Винтёры углубились в игру, а вернувшаяся хозяйка, усадив Машу, стала с помощью денщика накрывать стол к ужину.

Действительно, о пустующем почти год доме Чечевицына носилась худая слава.

Население русской части города волновалось. Обеспокоенный губернатор назначил совещание, пригласив настоятеля вновь выстроенного собора и бригадного священника — отца Василия.

— Как же так случилось, святые отцы, что нечистая сила одолела? — серьёзно и недоумённо спрашивал губернатор.

Отец Василий взглянул на иерея. Тот склонил голову. Священник уверенно начал:

— Святая церковь признаёт существование злого духа. Считаю, что борьба с ним должна вестись религиозными выступлениями и силой молитвы.

К концу заседания неожиданно явился пристав Кан-дыба.

— Что случилось? — спросил строго губернатор, впервые увидев в сильном смятении человека, видавшего виды.

— Им-ме-ю честь до-до-ложить… был с облавой в доме Чечевицына…

— Ну и что?

— В-о-от! — Кандыба разжал кулак — на ладони лежали две пули от нагана.

— Объясните! — приказал губернатор.

Кандыба попытался объяснить, но говорил сбивчиво, запинаясь. Порой совсем нельзя было его понять.

— Мне дали знать, что в запертый дом кто-то проник. Я и пять полицейских, один с фонарём летучая мышь, вошли в дом… Слышим — шаги в комнатах. Посвистывают. Я приказал двоим занять выходы, а мы, четверо, по слуху кинулись… Вошли туда, где картина… Сатана из мрака смотрит на нас, глаза горят, зубы скалятся. Кричу: "Вихров, мазни-ка эту рожу". В тот же миг за нами кто-то захохотал да как стукнет в бок меня, Вихрова и ещё одного. Подняли фонарь — откуда-то ветер дунул, огонь погас. Все испугались, я выхватил револьвер и бац в картину. Она мигом осветилась и погасла. Дьявол захохотал да в меня пулей бросил. Я опять выстрелил, и опять пуля обратно прилетела, горячая… Тут мы все выскочили на крыльцо… Отдышались, зажгли фонари да с молитвой опять вошли. Пули подобрали… Я сюда на извозчике приехал. Вот наган, пять пуль целые, а эти два патрона стреляные.

— Да, пожалуй, вы правы, отец Василий, — обернулся губернатор к священнику, — только молитвой можно бороться.

* * *

В то время, когда у губернатора велись взволнованные разговоры, в доме Чечевицына, в тёмной комнате, выходившей в сад, на разостланной кошме лежало четыре "призрака": Буранский, Серёжа, Хмель и дядя Ваня.

— Ловко одурачили полицию, — пробормотал дядя Ваня. — Мастер ты на выдумки мистер топо-граф.

Буранский покрутил головой.

— Боялся я, что Вихров не сумеет разрядить приставский наган….

— Эх, друг. Вихров так зол на них, что впотьмах насовал приставу кулаков, душу отвёл. А Кандыба здорово напугался, — говорил Хмель, похохатывая.

— Не вернулись бы они… — осторожно всматриваясь в лунный свет, лившийся из окна гостиной, сказал Серёжа.

— Нет, не сунутся. Пребывают во власти религиозных предрассудков. Всё же проверю наши запоры, — дядя Ваня подошёл к двери на террасу. Дверь была подпёрта изнутри. Боюсь, опять нагрянут днём, прощупают стены и обнаружат наш потайной ход.

— Ничего подобного! Слушайте прорицание оракула… — Буранский набрал полную грудь воздуха и замогильным голосом начал: — Завтра в полдень явится поп во всём параде с причтом, соберётся трепещущий народ, отслужит молебствие, обойдут с крестным ходом, со святою молитвой сад. Потом поп, отважный и лукавый, наймёт этот дом. Чудо совершится. Черти утихнут, а наши печатники, расширив тайник, спокойно будут печатать листовки.

— Ну и ну! Буран-бай, так ты и батю вовлёк в революционный заговор.

— Как ни береглись мы, а ряды наши поредели. Этот проклятый Крысенков многих угнал в отдалённые углы России, — говорил с грустью дядя Ваня.

— Знаете, что говорят узбеки? Возле Троицкого живёт семья Нурмата, у них родственник в старом городе, так он часто наблюдает со своей балаханы[1], как Крысенков и его начальник после полуночи мучают людей… — тихо рассказывал Серёжа.

— Где? Как они могли видеть? — спросил живо Буранский. — Сказки, видно…

— Окно кабинета выходит на Анхор. Летом жарко, окно открыто настежь. Ночью как-то встал старик, полез за клевером, подкормить лошадь. Взглянул и ахнул. Как на ладони и комната и люди. Мучили какого-то человека, потом пристукнули и выкинули через окно в реку.

— Сергей, устрой меня на этой балахане, сам хочу убедиться.

— Хорошо. Карим отведёт тебя завтра. А где Соколёнок? Давно его не вижу, уж не попал ли в застенок? — тревожно спросил Сергей.

— Этот не скоро попадётся, ловкий. Он поехал в Самарканд и Асхабад, ведёт работу среди солдат. Скоро приедет.

— Уже приехал, друзья, — раздался спокойный голос возле них.

— Фу ты, чёрт, Соколёнок! Напугал как… — Буранский обнял пришедшего за плечи.

— Как ты, парень, проник сюда? И шума никакого мы не слышали, — удивлялся Хмель. Он потянул к себе Андрея. — Садись!

Соколёнок сел на кошму, вынул из кармана свёртки, зажёг небольшой ночник, устроив из бумаги колпак, чтобы свет падал на кошму.

— Питайтесь, товарищи! О вашем сражении знаю. Два фараона на углу рассказывали. Всё время молитвы читали да зубами щёлкали.

— А как сюда проник? Словно мышь. Двери мы заперли… — спросил Буранский.

— Как? Очень просто. Подвальное окно оставили без наблюдения. Не одобряю. Вот через окно — и в тайник. Ну а двигаюсь-то я вообще бесшумно. — Соколёнок сообщил неутешительные вести. — В Асхабаде жандармы свирепствуют. Малейшее подозрение — сразу без суда и следствия в административном порядке высылают на три года и больше.

— У нас то же самое…

— Зато в Самарканд приехал из Баку большевик Морозов. Это голова! Сразу повёл деловую борьбу.

— Где он устроился?

— Работает редактором газеты. С ним считаются, печать — великое дело! Популярность у него громадная.

Буранский в свою очередь рассказал Андрею о том, что хочет ночью понаблюдать за кабинетом жандарма.

— Нет, Буран! Этим делом займусь я, у меня счёты с жандармами. Запомнят они Соколёнка!

— Надо тебе, Соколёнок, завтра побывать у комитетчиков. Собираемся мы редко, следят, но работу ведём большую. Вот когда сюда переедет отец Василии, будем чаще встречаться. Весь подвал в пашем распоряжении, Сюда ни охранка, ни полиция не сунутся. А ты поостерегись, как бы дьявол Крысенков не дознался. Хочет устроить облаву. — Дядя Ваня похлопал Андрея по плечу.

— Помнишь, Хмель, моего опекуна жандарма?

— Калач-то… Всё ещё служит? И богу молится?

— Служит у Крысенкова. Богу ещё больше молится, но, говорит, невмоготу. Хочет заявить начальству о делах ротмистра.

— Мне один врач говорил, что Крысенков садист и морфинист, — подал реплику Сергей. — Надо бы его устранить, — добавил он тихо.

— Многие так думают, но без указания комитета нельзя, — строго сказал дядя Ваня.

— Слушайте, товарищи, как вы считаете, не пора ли проверить комитетчиков? Странно, в последнее время почти каждое решение становится известным жандармам.

Андрей говорил спокойно, но веско. Буранский поддержал Андрея.

— Что касается меня, то находящимся здесь, хотя из них только один член комитета, я доверяю больше, чем всему комитету.

Дядя Ваня задумался, как бы взвешивая свой ответ, проговорил:

— Верно, несколько провалов было. Я и сам не всем доверяю. Вот Корнюшин, Баранов, Литвишко — это люди верные.

— Поживём — увидим, — откликнулся Буранский. — А сегодня ночевать придётся здесь.

* * *

На границе нового и старого города высятся крепостные стены. Хотя крепость утратила своё оборонное значение, там хранились запасы снарядов, пороха и оружия.

На одном из барбетов крепостной стены стояла пушка, из которой ежедневно, как в Петербурге, в двенадцать часов дня делали один-единственный холостой выстрел. По этому выстрелу жители проверяли часы.

В казармах, находящихся внутри крепости, расположились части Первого Туркестанского линейного, полка, команды артиллерийского склада и мастерских.

Возле крепостных ворот, под стенами крепости, было выстроено двухэтажное кирпичное здание — казармы Первого Ташкентского резервного батальона. К зданию примыкал молодой сад с маленьким домиком генерала Черняева.

Часто возле казарм появлялся босой парень узбек в длинной белой рубахе и коротких штанах из грубой маты. Обычно на голове он нёс кустарный кованый таз красной меди, завёрнутый в старую скатерть.

Солдаты всегда радушно встречали его появление и, обступив, раскупали горячие пирожки "самса" с мясом, обильно сдобренные луком и перцем.

Месяца два торговал парень. Каждый день после пушечного выстрела он появлялся в аллейках сада и, остановившись невдалеке от казарм, ставил на камень свою ношу и ждал покупателей.

Ждать ему приходилось недолго, обычно раздавался весёлый крик:

— Рустамка пришёл! — затем резкая трель разбойничьего посвиста — и солдаты толпой окружали торговца, хлопали по плечу и разбирали копеечные пирожки. Парень улыбался во весь рот, повторяя:

— Карош, яхши, горячика…

Кроме этих слов он ничего не знал. Каждый пирожок он завёртывал в листок бумаги, вынутый из-за поясного платка, причём, если покупатель брал сразу два пирожка, он один заворачивал в бумажку, вынутую с правой стороны, а для второго вынимал бумажку с левой.

Быстро распродав товар и захватив под мышку таз, он исчезал так же внезапно, как и появлялся.

Однажды, на беду парня, в час его торговли из казармы вышел офицер, дежурный по батальону. Он взглянул на пышную зелень молодого сада и устремился в тенистую прохладу. Он видел вдали группу солдат, обступивших продавца, и, наверное, не обратил бы на это внимания, если бы не наткнулся на солдата, прижавшегося спиной к дереву и жадно читающего листок с жирными пятнами. Он так углубился в чтение, что позабыл о зажатом в руке пирожке и не заметил подходившего офицера.

Тот хотел накричать на нерадивого солдата, но, подойдя ближе, узнал в нём взводного; восторженное выражение лица этого всегда уравновешенного службиста удивило начальство.

— Что читаешь, Замятин?

Читавший вздрогнул, побледнел и, вытянувшись в струнку, молчал.

Офицера Стречковского, карьериста с мелкой душой, товарищи не любили, а солдаты ненавидели.

— Я тебя спрашиваю! — повысил голос офицер.

— Бумажка попалась, завёрнут был пирожок…

— Дай сюда.

Тот безропотно протянул скомканную листовку. Офицер разгладил её и прочёл первые строки:

"Ко всем солдатам!

Товарищи солдаты! Объединяйтесь со своими братьями рабочими, боритесь за свои человеческие права. Царь и его свора сделали вас пушечным мясом…"

Стречковский не стал читать дальше, он обернулся и зычно крикнул:

— Задержать продавца! Эй, Кравченко! Скорей сюда, — позвал он вышедшего из крепости фельдфебеля. Тот пустился во всю прыть.

— Что прикажете?

— Сейчас же задержать продавца пирожков, доставить в канцелярию. Следи, чтобы солдаты не читали вот таких листовок. Всё собери и представь мне. Солдат, покупавших пирожки, перепиши, начни с Замятина.

— Слушаюсь.

Офицер направился в помещение канцелярии, а Кравченко побежал выполнять приказание. Но пока шла беседа офицера с фельдфебелем, половина покупателей растаяла в зарослях сада.

…Парень, добродушно улыбаясь, не делал попытки к бегству. Наоборот, он приветливо предложил фельдфебелю свой товар:

— Ашай, сарбаз… Яхши самса[2].

— Пойдём-ка, брат, до начальства. Иноятов! — позвал он стоявшего в стороне солдата татарина. — Стереги его, чтобы не убег. Стой, не уходить! Ишь, всего пять человек осталось. Куда подевались ребята?

— Не могу знать, — пробормотал белобрысый солдат, дожёвывая пирожок.

Фельдфебель всех переписал и повёл незадачливого торговца к своему грозному начальству.

Неповоротливый, как слон, добродушный и беспечный предстал парень перед грозные очи офицера. Он назвал себя Мансуром. На вопрос, где берёт запрещённые листовки, отвечал, широко открыв глаза.

— Зачем запрещённые?

Однажды он их нашёл целую пачку на базаре возле караван-сарая.

— Украл, значит?

— Зачем украл? Воровать грех. Мансур никогда не воровал.

Он смотрел так изумлённо, говорил таким искренним голосом, что невольно внушал доверие… Стречковскому стало скучно вести допрос, и он решил передать арестованного в жандармское отделение.

Так Мансур очутился в том неприветливом здании на крутом берегу Анхора, о котором носились такие мрачные слухи.

Три дня просидел бедный парень в тёмном сыром чулане. В ответ на все вопросы он глупо улыбался и твердил всё одно и то же.

Первые листовки он нашёл, вторые купил у "анашиста"[3] за три копейки, что раньше пирожки он не завёртывал.

Крысенков выходил из себя и требовал признания, что Мансур имеет связь с революционерами.

Хотя вызванные на допрос солдаты, опустив глаза, все как один подтверждали показания арестованного, ротмистр не прекращал дела. Ему нужна была жертва. Несколько месяце" он не вёл допросов сам. В одни из апрельских вечеров, когда пряный запах акации дурманит голову, а тёмные ночи дышат тайной и лаской, Крысенков сидел в своём кабинете, медленно потягивая коньяк из серебряного стаканчика. Неожиданно открылась дверь, в неё протиснулся толстый полковник. Несколько дней назад полковник поднялся с постели после мучительных припадков острой боли и печени.

Ротмистр встал.

— Прошу, полковник, в кресло. Не угодно ли? — Он указал на коньяк.

Полковник, вздохнув, облизнул пересохшие губы, сказал с сожалением:

— Запрещено строжайше. Ни спирта, ни волнений. Полное спокойствие.

— В наше-то время? Мудрено выполнять такие предписания.

— Подумайте, как нелепы врачи. С одной стороны — война, сын попал в плен, с другой — революция как на дрожжах поднимает все слои общества, а они — полное спокойствие…

— Революцнонеры-то обнаглели…

У полковника заблестели заплывшие глазки. Он плотоядно улыбнулся. Понизив голос, спросил:

— Сцапали кого-нибудь? Что они замышляют?

— Замышляют празднование Первого мая. Железнодорожные мастерские бурлят. Листовками наводняют город. Неуловимы, черти. Сцапали — так, мелочь, плотва.

Помолчали, каждый думая о своём. Наконец полковник спросил шёпотом:

— А позабавиться с кем-нибудь есть?

Крысенков окинул своего начальника пренебрежительным взглядом.

— Развлечься хочется? А потом будете труса праздновать как прошлый раз?

— Так это, того… Тот русский был. Рабочие шум и гам подняли… А вы бы этими, аборигенами, забавлялись, бессловесный народ, покорный…

Ротмистр, прищурившись, смотрел на лампу, казалось, что-то обдумывал. Потом, вздохнув, проговорил:

— Что же, потешу вас. Попался гусь, листовки распространял.

— Серьёзно? — полковник насторожился.

— Какое! Глуп, бестолков, по-русски — ни бельмеса! Но… бечара[4], о нём никто не вспомнит.

— Да ну! Давайте, давайте его!..

Ротмистр нажал кнопку настольного металлического звонка, тот резко заверещал. В кабинет вошёл степенный вахмистр и вытянулся у двери.

— Вот что, Калач! Там у нас сидит парень из старого города…

— Так точно. Мансуром звать.

— К чёрту! Как звать — наплевать. Тащи его сюда. Только руки свяжи: здоровый чёрт…

— Он смирный, ласковый…

— Не разговаривать! Исполняй.

— Слушаюсь.

Калач вышел, постоял в раздумье, перекрестился и тихо прошептал:

— Прости, господи, и помилуй. Нет моей вины в душегубстве.

Замедляя шаг, направился в небольшую каморку. Там было так тесно, что даже человек среднего роста не мог лечь. Калач открыл дверь. Свет от лампы, висевшей в коридоре под потолком, осветил арестованного. Он сидел на полу возле стены, охватив руками колени и опустив голову.

— Мансур! — окликнул вахмистр, с состраданием глядя на юношу. — Айда, допрос будет.

Мансур с недоумением смотрел на жандарма. Тревожный сон, едва смыкавший его веки четвёртую ночь, ещё не прошёл. Он встал, распрямил плечи, поднял и опустил, разминаясь, руки.

— Нима?[5] Моя айда дома?

Его глаза радостно блеснули. Калач сокрушённо покачал головой.

— Яман[6], Мансур, допрос будет, допрос… Сам шайтан мучить будет… Кончал Мансур. — Он говорил взволнованно, коверкая слова, хотя знал, не понимает по-русски парень. А тот стоял, как всегда широко улыбаясь, но что-то острое, грозное мелькнуло в глазах, быстро прикрытых веками. Он шагнул в коридор, опять развернул плечи, раскинул руки, сжал и разжал кулаки.

— Эх ты! Разминаешься, не знаешь, что ждёт тебя, — бормотал вахмистр, доставая ил ящика, стоявшего у стены, короткую верёвку. Отводя руки арестованного за спину, бормотал:

— Прости, господи Иисусе. Не моя пина.

Юноша охнул и, что-то бормоча, освободив руку, показал на вздувшуюся под рукавом опухоль.

— Болит? Ладно, я легонько. Приказал связать, — он махнул в сторону двери.

Действительно руки он связал только для вида, их можно было легко освободить.

Через несколько минут арестованного ввели в кабинет. Он был спокоен, добродушная улыбка освещала весёлое лицо. Он низко поклонился офицерам и встал посреди комнаты.

— Калач, можешь отправляться. Будь на крыльце, никого не пускай.

— Слушаюсь.

Жандарм повернулся налево кругом, бросил жалостливый взгляд на парня и вышел.

— Как вам нравится экземпляр? И ни слова по-русски не понимает. Прелесть? — спрашивал Крысенков, роясь в шкафу и доставая какие-то коробочки.

— Не нравится. Силён, как бугай. Всё перевернет…

— А мы ему вспрыснем укрощающее, вся сила исчезнет. А пока страхом…

Он приготовил шприц, наполнив его жидкостью, разложил иголки и, закурив, подошёл к Мансуру. Указывая на пол, приказал:

— На колени, мерзавец!

Тот добродушно посмотрел на ротмистра, догадавшись, опустился на колени, что-то жалобно забормотал.

— Вот видите, никакой эсперанто не сравнится с интонацией голоса толкового человека. Ну ты, ишак… Где брал листовки? Говори, скотина, да по-русски!

Арестованный затряс головой и жалобно забормотал:

— Бельмейман, бельмейман, тюря[7], пожалуйста… — Лицо его было робким и жалким.

— Ага, выучился по-русски. Не так ещё запоёшь.

Ротмистр подошёл, взял маленькие ножницы. Надрезал ворот рубахи на спине и разорвал до пояса. Не слушая жалобного бормотания, он прижал к обнажённому плечу папиросу. Мансур дёрнулся и закричал.

— Цыц ты, животное! — заорал Крысенков, беря шприц.

— Говорил, трудно будет. Скорее обессильте его, — просил полковник, горящими глазами наблюдая за искажённым болью и ужасом лицом юноши.

— Ничего, сейчас приложу другую печать, а потом шприц.

Он стоял, держа в правой руке шприц, а в левой папиросу. Но едва он сделал движение, как Майсур эластичным прыжком вскочил на ноги и крикнул на чистом русском языке:

— Другую печать я сам тебе приложу, проклятый?

В тот же момент сокрушительный удар по скуле отбросил ротмистра в угол, где он растянулся во весь рост. Поражённый полковник, выпучив глаза, смотрел на происходящее, почти инстинктивно схватил лежащий на столе револьвер, но увесистый кулак, сунутый ему в нос, заставил его взвыть; осев в кресле, полковник медленно сполз под стол. Очнувшись, ротмистр увидел в открытом окне широкую обнажённую спину и крепкий бритый затылок в старенькой тюбетейке.

Как молния, кинулся Крысенков к столу, схватив револьвер, выстрелил, целясь в затылок.

Ярость и вспышка от выстрела помешали увидеть результаты. В тот же момент послышался всплеск.

Из-под стола выглянуло бледное испуганное лицо с посиневшим и распухшим носом.

— Сбежал? — хрипло спросил полковник.

— Едва ли… Стреляю я метко, — шепеляво ответил ротмистр.

— А ведь, батенька, этот подлец свернул вам скулу… — говорил, соболезнуя, полковник, ощупывая свой нос.

Только теперь оба почувствовали боль в изуродованных лицах.

— Упустили опасного революционера! — негодовал Крысенков. — Чисто говорит по-русски и комедию ломает, артист!

— Что же делать? Искать?

— Кажется, я ухлопал его. Быть может, труп вынесет на отмель. Надо послать завтра. Ну я, поеду в госпиталь. Сил нет, болит.

— А я домой, — пробормотал полковник, прикладывая к носу смоченный коньяком платок. — Проклятый щенок!..

* * *

В маленьком дворике ювелира Рузмата на айване, закутавшись в тёплые ватные одеяла, спал хозяин. Хотя ночи были прохладные, старику было душно в комнатах. День и ночь он проводил на айване. По-стариковски чуток сон, перед самым рассветом Рузмат ощутил лёгкое сотрясение крыши и какие-то звуки, похожие на побрякивание ашичек[8], которыми правнуки играли с друзьями. Вначале старик подумал, что это землетрясение, но, проснувшись окончательно, понял — другое что-то. В это время на крыше раздалось заглушённое чихание. Рузмат встал, запахнул халат, всунул босые ноги в калоши и сошёл с айвана.

— Кто? Албасты[9], что ли?..

— Это я, дедушка, Рустам… сын Арипа…

— Так чего ты на крыше зубами стучишь? Скорей слезай.

По развесистому урюковому дереву быстро спустился внук. Мокрый и дрожащий, он пробормотал:

— Озяб… Не хотел вас пугать.

— Ийе! Нашёл время купаться. Снимай мокрое, ложись под одеяла. Сейчас принесу чай. В мангале стоит чайник.

Отогреваясь, Рустам рассказал деду, как, попав в жандармское управление, назвался Мансуром-сиротой. Как его там хотели замучить и как он ушёл, прыгнув из окна в Анхор.

— Едва успел, стрелял, дьявол. Оцарапала плечо пуля.

— Надо перевязать…

— Пройдёт. Только кожу содрало.

— Аллах велик! Спи, дитя, светать уже начинает.

* * *

…На тихой Карасу в курганче постаревшего Арипа — печаль и тревога. Вот уже двое суток мучается родами старшая дочь Малахат. Со всей махалли собрался целый синклит бабок-повитух, проделывающих с роженицей дикие ритуалы: то мнут ей живот, отчего у бедной жертвы вырывается мучительный крик, то начинают кружиться, ударяя в бубен и покрикивая: "Выходи, выходи!" А то ещё подхватят под руки и таскают по комнате, пока Малахат не потеряет сознания.

Арип сидел на айване, не замечая принесённой женой чашки с кислым молоком и горячей лепёшки. Мучения дочери болью отзывались в сердце. "Как облегчить их?" — спрашивал он себя и не находил ответа. Что может сделать тут он, мужчина? Если бы его дочери угрожала опасность или обида от людей, то засучил бы Арип рукава на ещё крепких руках и разделался с обидчиком. А тут он бессилен. Бессилен ли?

Он вспомнил. Русская женщина — врач Марьванна — вот уже два года работает в больнице старого города Ташкента. Так почему же он Арип, не свезёт дочь в старый город? Ведь он же знает, как сильна наука у русских, знает, как врачи поднимали на ноги больных, от которых отказывались табибы[10].

В это время раздался мучительный вопль Малахат, потом её жалобные причитания. К Арипу подбежала взволнованная Хасият. Опустившись на кошму, она простонала:

— О аллах… Мучается бедная. Кричит: "Хочу к Марьвание…" — Кондом головного платка утирая слёзы, Хасият робко взглянула на мужа. Арип решительно поднялся на ноги.

— Готовь её. Сейчас запрягу арбу, свезу в больницу. Ты тоже поедешь…

Жена благодарно взглянула на мужа и заспешила к больной. Минут через пятнадцать из ворот выехала арба, где на ворохе одеял лежала больная. Над ней, как птица над птенцом, распростёрлась серая паранджа Хасият.

В тесном переулке за мечетью Шейхантаур протянулось свежевыбеленное одноэтажное здание. Большие окна с чисто вымытыми стёклами, казалось, приветливо улыбались. Арип завернул в открытые ворота и остановился у крыльца. Тотчас из двери вышла немолодая женщина в свободном светлом платье и в белой косынке, закрывающей волосы. Серьёзное лицо с пытливыми чёрными глазами было приветливо. Она спросила по-узбекски:

— Братец, бы больную или роженицу привезли?

— Дочку привёз, сестрица. Вот мать всё расскажет…

Женщина понимающе кивнула головой и, указывая на следующую дверь, проговорила:

— Вот к тому крыльцу подъезжайте. Сейчас придёт доктор… Да вот и она!

Арип оглянулся. В ворота въехала маленькой пролётка. Сытая рыжая лошадь не спеша, повинуясь руке кучера, свернула под навес и остановилась. С пролётки сошла статная женщина лет сорока, и тёмной юбке, и светлом шёлковом лифе с пышными рукавами, на голове у неё была маленькая круглая шляпка.

Несмотря на некоторую полноту, легко ступая, она подошла к арбе.

— Что тут, Фатима? Роды?

Акушерка, уже переговорившая с Хасият, объяснила:

— Первые роды, два дня мучается.

Молодая женщина откинула с лица чачван и страдающими глазами смотрела на врача.

Мария Ивановна положила ей на лоб руку, погладила по волосам и ласково сказала:

— Всё будет хорошо, потерпи немного.

Видимо, тряска на арбе и волнение сделали своё дело, роды начались часа через три. Мария Ивановна, надев широкий белый передник и повязав голову косынкой, хлопотала около роженицы. Она сумела сделать нужный поворот, ребёнок вышел головкой, но был синим и безмолвным. Очевидно, старания повитух, их "массаж" привели новорождённого в состояние, подобное смерти. Заметив на шее ребёнка петлю пуповины, она размотала её и распорядилась:

— Горячей воды!

Сиделка бросилась выполнять распоряжение.

— Фатима, займитесь матерью, дайте ей рюмку портвейна. Я постараюсь вернуть к жизни ребёнка. Чудесный мальчишка!

В течение часа Мария Ивановна настойчиво боролась за жизнь этого крошки. Наконец она заметила признаки жизни и удвоила свои старания. И вот слабый писк прозвучал в комнате. Услышав его, Малахат счастливо улыбнулась. Передав ребёнка на попечение Фатимы, врач подошла к матери. Та взяла обеими руками крупную, ещё влажную от воды руку и прильнула к ней губами.

— Марьванна… джан… Рахмат![11]

Хасият, сидевшая на полу возле кровати, подтянулась ближе, со слезами обняла колени женщины, спасшей ей дочь и внука.

— Усни, Малахат, а потом покормишь ребёнка, — сказала Шишова, забыв, что узбечки её не могут понять.

Подошедшая Фатима перевела слова врача и показала женщинам малютку.

Мария Ивановна внезапно почувствовала страшную усталость. Проводя рукой по волосам роженицы, повторила:

— Спи, спи, кызым[12],— и вышла на крыльцо. День был жаркий, небо синее, деревья в полуденной дремоте поникли листьями. Мария Ивановна глубоко вздохнула. Как хорошо! Спасены две жизни. Ведь там, в ичкари, погибли бы и мать, и дитя.

* * *

Вечером на заседании Медицинского общества Мария Ивановна горячо выступала.

— Мало внимания уделяет Городская управа медицинской помощи женщинам-узбечкам. До сего времени у нас теснота и нехватки. Привезут роженицу, а положить её после родов некуда. В общее отделение нельзя: можно занести инфекцию. Вот и сегодня. Молоденькая, первые роды, трудные. Пришлось положить в кабинете.

— Позвольте, как это занимать кабинет больными? Это не порядок, — возмущался престарелый городской врач Баторов.

— Я трижды обращалась к городскому голове, просила достроить помещение. Свободная земля есть рядом. Вот уже год дело не двигается. Инструментов и медикаментов недостаточно, это мешает работе. Я прошу наше совещание вынести решение и опубликовать его в печати. Быть может, тогда управа раскачается.

Врачи горячо поддержали Марию Ивановну.

— Надо, надо бороться с рутиной в чиновном обществе. Будем выступать в печати. — Так суммировал выступления врачей председательствующий.

Глава третья

ВЕТЕР ГНЕВА

Так восстань же, сила мощная.

Против рабства и оков.

Суд чини, расправу грозную;

Зуб за зуб и кровь за кровь!

Революционная песня, 1876 г.

В конце апреля наступила яркая ташкентская весна, пронизанная золотом солнечных лучей, полная аромата цветов, трепетного лунного сияния, ликующих трелей соловья и ясной, глубокой синевы неба.

Казалось, с наступлением весны воздух был насыщен радостью и манящими обещаниями чего-то светлого, прекрасного. На улицах города днём, вечерами и даже ночью царило оживление.

Вечером в просторной комнате маленького домика в привокзальной местности, где Буранский снимал квартиру, было шумно и весело.

Хозяин праздновал свои именины. За длинным столом, украшенным букетом сирени и алыми тюльпанами, сидела молодёжь.

Окна были открыты настежь, лёгкие занавески колыхал ветер. Из окон лились звуки гитары, молодые голоса пели модные романсы, русские песни, декламировали, весело смеялись и спорили.

Мимо окоп прошли двое и встретились за углом дома.

— Ты, Вихров, кого заметил из гостей? — приглушая голос, спросил Крысенков.

— Всех узнал. Техник Глухов, евсеевский полевод Древницкий, барышня Ронина, гимназист — сын полицмейстера да ещё дочка нашего полковника.

— Ну, это все безобидные сверчки. Они только Горького декламируют, "Дубинушку" поют и думают, что в революционном движении участвуют.

— Так точно, да ещё амуры разводят.

— Вот-вот. А что за колпак там торчал? Я плохо разглядел.

— А это Буранский для шутовства дервиша позвал. Хорошо поёт своего Гафиза, что ли…

— Есть такой. Ну, я пойду. Ты понаблюдай немного — да в рабочую слободку. Там надо понюхать. Говорят, рабочие готовятся праздновать Первое мая. Нельзя допускать.

— Слушаюсь.

В это время подкатила коляска, из неё вышли полицмейстер с женой и пошли к Буранскому.

— Э, да это благонадёжная компания. Нам тут делать нечего. Надо переключиться на рабочий район.

— Так точно.

— Едем, у меня недалеко извозчик.

Между тем чета полицмейстера не торопясь шла к домику, заглядывая в окна.

Супруги вошли в тот момент, когда Андрей Громов напевно декламировал:

…Я — изысканность русской медлительной речи…

Предо мною другие поэты — предтечи,

Я впервые открыл в этой речи уклоны,

Переливные, гневные, нежные звоны…

— Чудесно, чудесно… Это же Бальмонт, король стиха! — воскликнула полицмейстерша, здороваясь со всеми, и добавила: — Нет, у вас так мило! Цветы, конфеты, Бальмонт… Это изысканно…

— Посмотри-ка, Мэри. Вот почему наш сын зачастил к мосье Буранскому. Они стол вертят, спиритизмом занимался, — проговорил, довольно усмехаясь, полицмейстер.

— Ах, это так модно. Я сама увлекаюсь. Как у вас? — обратилась полицмейстерша к хозяину.

— Ничего не выходит…

— Как! — вскричал долговязый гимназист. — Уже появились феномены, да ваш приезд, мама, всё спутал.

— Ах, как жаль! Теперь уж ничего не получится, я знаю. Правда, Владислав Янович? — обратилась к Буранскому эрудированная в области спиритизма мама.

Сдерживая улыбку, Буранский серьёзно ответил:

— Совершенно верно. Едва нарушится цепь материализации, дух удаляется, мучительно переживая разрыв с внешним миром.

— Мы сейчас едем к Багровым, там уже всё приготовлено для серьёзного сеанса. И твоя мама там, Ниночка. Мы обещали ей и тебя захватить, — обратилась она к дочери полковника.

— О, я с удовольствием поеду.

Едва заглох стук копыт лошадей, раздался весёлый голос Серёжи:

— Отчалили маменькины деточки… И зачем ты, Владек, их приглашал?

— Дипломатия, друг мой, дипломатия. Подрастёшь — догадаешься. Ну, а теперь пригласите-ка дядю Ваню и Хмеля.

— Разве папа здесь? — спросила высокая тонкая большеглазая девушка.

— Здесь, они у хозяйки переждали нашу маскировку.

— У страха глаза велики, — сказал Митя Глухов. — Сколько времени теряем…

— Пренебрегать маскировкой нельзя. Поэтому частые провалы. Снова административно выслано пять человек, — проговорил укоризненно Андрей.

— Верно. Нам надо копить свои силы, — раздался голос дяди Вани.

Он стоял в дверях, а за ним виднелась кудрявая голова Хмеля.

В это время во дворе залаяла собака, раздался голос Вихроза:

— Василий, подь на минутку…

— Чего там? Иди сюда! — крикнул Буранский.

Вихров вошёл в переднюю, стараясь держаться в тени.

— А мы часа полтора с Крысой около окон болтались. Подглядывали да подслушивали… Увидел он полицмейстера — и осаду снял.

— В рабочей слободке болтались, болтались… Темно и тихо, только всех кобелей растревожили. Такой лай подняли, что пришлось убраться.

— Где сейчас Крыса? — спросил Хмель.

— Поехал к Багрову, а мне наказал вас проведать. Я часа два покараулю. Коли кто появится, свистну, будто караульщик.

— Дело. Иди карауль, — согласился дядя Ваня.

— От Корнюшина должны быть люди, — напомнил Митя.

— Ну, я пошёл.

Вихров ушёл, остальные вошли в комнату, Буранский запер окна и завесил их одеялами.

— Теперь всё в порядке. Прошу к столу, — Буранский посторонился, пропуская хозяйку, внёсшую кипящий самовар.

Налил всем чаю, хозяин принёс стопку бумаги, чернила.

— Пейте чай — и приступим, — пригласил он.

В наступившей тишине особенно резко прозвучал свисток караульщика.

— Вихров знак подаёт, кто-то идёт по улице. А ну, ребята, помолчим. — Говоря это, Хмель бесшумно выскользнул во двор.

Вскоре залаяла собака, и спустя минуту вернулся Хмель вместе с Каримом и Рустамом. Рустам в узбекском щеголеватом халате, а Карим в форме русско-туземного училища.

— А, связные прибыли, пожалуйте! — Буранский приветливо поздоровался с юношами.

Заговорил Карим. Это был тонкий, высокий юноша с задумчивыми глазами.

— Товарищ Кориюшин просит ещё листовок. К празднованию Первого мая всё подготовлено. Сегодня он переехал на новую квартиру…

— Сходка-то состоялась? — Дядя Ваня внимательно смотрел на Карима.

— И сейчас ещё не закончили. Товарищ Кориюшин послал за листовками и сказал, что накануне Первого мая всем надо собраться у него. Будут разрабатывать план маёвки.

Буранский достал из отдушины вентилятора пачку листовок, передал Кариму.

— Не попадись с ними. А Корнюшину скажи, что Линяев ещё принесёт. Их сейчас печатают.

Пришедшие пили чай, и Рустам рассказал о своём аресте, о тех пытках, которым его собирался подвергнуть Крысенков.

— Счастье твоё, что Калач пожалел хорошенько стянуть тебя верёвками, — сказал Хмель. — Убить гада мало. Притих было — и опять!

— Буран, у тебя проект прокламации набросан? — спросил дядя Ваня.

— Сейчас прочту, быть может, добавим что-либо и передам листовки отпечатать. А кто будет распространить? Надо верных товарищей.

— Проверены. Рабочие Лаптин и Рудин.

Буранский принёс исписанный лист бумаги. Но не успел он его прочесть, раздался тревожный заливистый свист.

— Дуй, ребята, к Корнюшину. Там закончим совещание, — тихо сказал Хмель.

Погасив огонь, все, кроме Буранского и Сулеймана, вышли во двор и перелезли в соседний заброшенный сад.

Буранский снял одеяла, распахнул окно и, обратившись к Сулейману, сказал:

— Почтенный мудрец, твой номер. Начинай!

Сулейман, перебирая струны домбры, звучно затянул:

Не человек, а зверь жестокий тот,

Кто не скорбит, когда в беде народ…

И тот, кто смерти человека рад,

Шакал презренный, ядовитый гад…

— Вы не спите, господин Буранский?

— Нет ещё, слушаю газели Навои, их чудесно поёт Хаджи.

Буранский, успев скинуть пиджак и жилет, подошёл к окну. Там стоял освещённый лунным светом Крысенков.

— Простите, шёл мимо, решил поговорить с вами. Полицмейстер и его жена в восторге от вас. Расхваливали так, что губернатор поручил мне пригласить вас участвовать в благотворительном концерте. Хомутова, говорят, устраивает концерт с участием Громовой в пользу раненых на войне.

— Право, не знаю. Устроители меня не приглашали. Да и выступать на сцене мне труднее, чем в суде.

— Ну, спокойной ночи. Простите за беспокойство.

Крысенков удалился, звеня шпорами, а Буранский тихо выругался.

* * *

Далеко за полночь затянулась вечеринка у полковника Багрова. Вернувшийся Крысенков застал винтёров подводящими итоги сражения на зелёном поле.

Обращаясь к подошедшей кругленькой, как яблоко, девушке — старшей дочери Багрова, он галантно раскланялся:

— Ваше поручение выполнено.

— Вы пригласили Буранского участвовать в концерте?

— Он ждёт приглашения от распорядителен вечера.

— О, я об этом позабочусь. Ну-с, господа, ужин ждёт, идёмте!

Она, жеманясь, положила руку на локоть предложенной Крысенковым руки и пошла с ним в столовую.

Там гости, двигая стульями, рассаживались за обильно уставленный всякими яствами стол.

За ужином ротмистр стал в юмористическом духе рассказывать, как он, выполняя поручение очаровательней барышни, помчался к Буранскому. Рассчитывал застать оргию, но там уже никого не было, а хозяин слушал на сон грядущий вопли дервиша.

* * *

…Раннее майское утро светло и радостно глянуло на тихий город, утопающий в зелени садов. В конце апреля пронеслись весенние ливни. Посвежел и похорошел город со своими побелёнными к пасхе зданиями, с ароматом кудрявой сирени, выглядывающей из-за серых дувалов.

Тишину радостного майского утра прорезал мощный протяжный гудок Главных железнодорожных мастерских. Сегодня он гудел особенно выразительно, торжественно, могучим металлическим басом, возвещая о скором начале работы.

Едва замолк призыв этого великана, ему откликнулся более мягкий голос гудка временных мастерских Оренбург-Ташкентской железной дороги. Этот пел с радостными переливами, словно обещая что-то радостное, волнующее.

Хотя это были первые гудки, что давались за полчаса до работы, после них будет ещё два, но из улиц и переулков потянулись празднично одетые люди. Они шли за вокзал, туда, где высились громады длинных зданий.

Многие рабочие, стекаясь к своему гнезду, с гордостью смотрели, как в проходную вливались новые волны людей.

— Вот она, наша сила! Гляди, идут и идут, — проговорил Хмель шагавшему рядом с ним Рустаму.

У проходной столпилось много рабочих. Снова в голубизну неба поплыл мощный голос гудка. Это был второй призыв, и ещё можно было почитать листовки, обменяться мнениями. Ещё не замолк гудок, как в воздух взметнулась пачка листовок, она рассыпалась, и прокламации, как стая белых голубей, порхали над головами рабочих.

В тот же момент раздался звучный голос:

— Да здравствует Первое мая! После работы стройся, ребята, в колонну — и за город, на маёвку!

Всех охватило радостное возбуждение. Хлопали друг друга по плечу, жали руки с возгласами:

— С нашим Маем!

— С нашим праздником!

— Вот оно, наше воскресенье! Наша пасха!

Зашли во двор. И всюду — на стенах конторы, в цехах, в инструментальных ящиках — находили листовки.

— Вот как сумели организовать этот день, — говорил Хмель каждому встречному. — Гляди, как жадно читают… — ликовал он.

Обычно медленно тянувшийся рабочий день прошёл незаметно. Ещё не прозвучал сигнал об окончании работы, как все рабочие высыпали в обширный двор.

Всех захлестнул подъём, радостное праздничное чувство рвалось наружу. Склонявшееся к западу солнце ласковыми лучами пронизывало воздух, звало на простор. Все двинулись на улицу.

Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног… —

запели хорошо слаженные голоса. Напев подхватили сотни рабочих, и марсельеза гремела стройно, звала на борьбу и подвиг.

А из конторы выглядывали в окна пристав, полицмейстер и полицейские и недоумевали:

— Понимаете, это же революция! Не бунтарство, а революция. Ни ругани, ни беспорядка… — говорил старший инженер.

— М-да… И вот ведь как организована: ни руководителей, ни поджигателей не найдёшь… Нет их!

— Я уже приглядывался… Все как один, и никаких бесчинств, заметьте… — бесновался Крысенков. — Эх, казачков бы сюда с нагайками!

— Шутите, что ли? Ведь это сила. У нас полторы тысячи рабочих. Разнесут всё по брёвнышку. Да и что они делают? Окончили работу и с пением чинно ушли… А вы — казаков…

— Так это же из провокационных расчётов! — раздался насмешливый голос.

В комнате было много народу. Служащие заканчивали работу, ещё не разошлись. Все оглянулись на голос, но не могли понять, кто сказал. Конторщики прилежно щёлкали на счётах, переписчики скрипели перьями — все торопились подбить итог месяца.

Крысенков закусил ус и рысьими глазами прощупывал каждого железнодорожника. Вдруг ему пришло в голову: "А может, это кто-нибудь из моих жандармов? Кому теперь можно верить?"

* * *

Стройными рядами колонна демонстрантов шла по улице, огибая вокзал, чтобы выйти на простор за Тезиковой дачей. Привлекая всё новых и новых людей, в воздухе звучала марсельеза и "Дубинушка".

Возле моста через Салар стоял немолодой человек в длинной чёрной накидке и широкополой шляпе. Он внимательно вглядывался в ясные лица демонстрантов. Его хмурое лицо посветлело, а в глазах появился блеск.

Пропустив более половины колонны, он решительно направился к идущим и зашагал рядом с молодым рабочим.

— И вы, папаша, с нами? — спросил тот, улыбаясь.

— С вами, ребята. Всю жизнь ждал этого дня.

В это время смуглый молодой человек уцепился за складки накидки.

— Отец, ты?

В его голосе слышалось радостное изумление.

— Так это твой батюшка, Сергей? Вот славно, — проговорил рабочий.

— Папа, помнишь, зимой, на Соборке, мимо нас шёл офицерик? Ты ещё возмутился его фразой "шапками закидаем".

— Ну, ну… помню: молодой и, как телёнок в поле, задорный.

— Так вот, я с товарищами забегал в госпиталь. Помогали носить раненых, привезли их два вагона. И вот он… обрубок без рук по плечи и ног нет по колени.

Серёжа был явно расстроен. Отец проворчал:

— Пушечное мясо… Вот бы туда министров и всю царскую фамилию, в эту мясорубку.

— Верно, отец! — воскликнул рабочий. — А ты, Серёжа, не кручинься! Вот она, рать наша рабочая, гляди: крепнет!

Древницкий оглянулся. Конца колонны не было видно, к ней присоединялись новые и новые люди. Он забеспокоился:

— Серёжа, где тут распорядители? Ну, командиры?..

— А что такое?

— Когда я стоял у моста, полицейский ворчал, а потом кинулся бегом. Думаю, наряд полиции, а то и казаков пришлют. Надо предотвратить столкновение.

— А мы сейчас свернём и успеем провести митинг.

Действительно длинная живая лента свернула на левый берег Салара и вскоре, миновав развалины старых строений и остатки дувалов, остановилась. Древницкий с сыном подошли к руководителям. Одним из них был старый революционер Корнюшин. Он разговаривал с дядей Ваней.

— Разрешите вам заметить, что место для митинга выбрано неудачно.

Те вопросительно посмотрели на Древницкого.

— Это мой отец, — поспешил заявить Сергей.

— Что вы советуете? — спросил Кориюшин.

— Побыстрее отвести люден вон за тот бугор, а здесь оставить засаду. Полиция не замедлит явиться. Её надо обезоружить, тогда уж не откроют пальбы.

— А ведь это дельное предложение!.. — воскликнул Корнюшин, обращаясь к дяде Ване.

— Товарищ прав, вон полиция уже у моста, — ответил тот.

— Действуйте, товарищ Древницкий, вам поможет Сергей.

Сергей отошёл и свистнул. Моментально его окружили человек двадцать рабочих и гимназистов. Среди них была дочь полковника Багрова, бойкая брюнетка.

— Серёжа, ещё бы человек десять. Уже по мосту идут. Надо без шума…

Молодёжь по указанию Древницкого притаилась за развалинами, А за бугром уже шёл митинг. Ораторы сменяли друг друга под одобрительные возгласы рабочих.

Древницкий, окружённый десятком юношей, стоял на дороге, оживлённо беседуя. К ним быстро приближался молодой пристав, за ним шагал десяток полицейских. Поравнявшись, пристав остановился:

— Любопытствуете, господин Древницкий?

— Да вот уговариваю молодёжь заняться рыбалкой вместо митинга.

— А я с этим никак не согласна. Не правда ли, интересно послушать и понаблюдать? — Брюнетка кокетливо взглянула на пристава. Подойдя ближе, сказала:

— Ах, вы вооружены! Неужели решились бы стрелять? Или револьвер не заряжен?

Пристав, взглянув на элегантную барышню, заулыбался, щёлкнул шпорами, стал любезным.

— Долг службы. Если понадобится, будем применять оружие…

— Не верю… Для страха. Он не заряжен, покажите!

Пристав расстегнул кобуру. Молодёжь давно уже окружила полицейских, угощая их папиросами. Из-за развалин вышло ещё несколько гимназистов, рабочих.

В тот момент, когда пристав расстёгивал кобуру, Древницкий широким жестом снял свою шляпу, помахав ею, как бы освежая лоб.

По этому условному знаку началась шутливая возня. Девица быстро и ловко выхватила из кобуры пристава револьвер. Сергей мигом отстегнул его шашку, остальные с шутками и смехом обезоружили полицейских.

— Господа, что это значит? Вы не имеете права так обращаться с представителями власти… Отдайте оружие!.. Мадмуазель…

Но мадмуазель, убегая с револьвером, крикнула:

— Я пока спрячу оружие, а то сгоряча вы станете его "применять".

Молодой рабочий подошёл к приставу.

— Всё оружие в сохранности вы получите в городском саду возле сквера через… — он оглянулся.

— Через час! — крикнул издали Сергей.

Тем временем митинг закончился. Участники группами не спеша стали расходиться.

— Я не понимаю, что всё это значит? Что я скажу начальству? — лепетал растерявшийся пристав.

— Ах, поручик, — вздохнул Древницкий, — юность кипит… Вспомните, в военном училище не проделывали ли вы такие же шутки?

Поручик был смущён. Всего года два назад надел он офицерские погоны. Он вспомнил свои и других сорванцов проказы.

— Но ведь я под суд пойду! Нас обезоружили…

— Пустяки. Оружие получите через час, а начальству доложите, что при виде наряда полиции мирная демонстрация рассеялась без эксцессов. Только предупредите свой конвой, чтобы не болтали…

Пристав благодарно взглянул на доброжелательного пожилого человека и, заметив в его глазах вспыхивающие искорки смеха, окончательно смутился. Древницкий засмеялся.

— Полноте! Это весёлое приключение не станет достоянием пересудов. Порукой — моё слово. Молодые люди, — обратился он к молодёжи. — Умеете вы хранить тайны?

— Да, да! Тайны умеем хранить!

— Так вот: этот эпизод с митингом и разоружением полиции — глубокая тайна. Революционная тайна. Согласны?

— Согласны. Мы не болтливы, — раздались голоса.

— Ну, а теперь вам, поручик, пора. Пока дойдёте до сквера… — Древницкий взглянул на часы, приподнял шляпу и отправился в город. Ом думал: "Первый опыт организации народных масс, надо признаться, прошёл удачно и без кровопролития".

* * *

Дома Древницкого ожидало письмо от Ромина. Нетерпеливо распечатав его, прочёл:

"Дорогой Владимир!

Давно от тебя нет писем, всё ли благополучно в семье, сам здоров ли? Мы живём по-прежнему тихо, мирно. Лиза с ребятами возится дома, иногда участвует в благотворительных спектаклях. Я беспрерывно мыкаюсь в командировках. Недавно с генералом ездили на станцию Геок-Тёпе, где состоялось торжественное освящение военно-исторического музея. Открыли его в память М. Д. Скобелева и его знаменитого похода.

Глядя на прекрасный портрет Скобелева, я переживал те дни, когда служил под его началом. Как живой глядел на меня любимый генерал. Рядом карта с его пометками, она знакома мне. Кругом на степах развешано наше и трофейное оружие. Есть чудесная статуэтка — мчащийся туркмен с обнажённой шашкой. Конь и всадник полны движения, ярости. Я видел много таких во время боёв. Всё это уже история. А рыцари песков теперь мирно кочуют, разводят каракульских овец, а некоторые работают на железной дороге, перейдя на оседлое положение.

Хотя, надо оговориться, это только простой народ так миролюбиво живёт в содружестве с русскими. А вот их ханы… большей частью ненавидят нас, хотели бы изгнать русских, чтобы опять безнаказанно властвовать, казнить непокорных…

Один из ханов, получивший воспитание в Петербурге, ныне полковник, до того ненавидит русских, особенно меня, что при разговорах зеленеет и весь дёргается. Чувствую, будет у меня с ним стычка.

Не думаешь ли совершить путешествие в Закаспийскую область и побывать в Асхабаде? Ты же теперь вольная птица! Впрочем, и я тоже в отставке…

Приезжай, буду рад повидать старого друга".

Твой Виктор".

Прочитав письмо, Древницкий крепко задумался. Как живое стояло перед его глазами волевое лицо Ронина.

Глава четвёртая

ВОЗМЕЗДИЕ

…Чёрные дни миновали,

Час искупленья пробил!..

Из революционной песни

Ротмистр Крысенков был в прекрасном настроении. Вот уже неделя, как он ежедневно получает интересную почту. В канцелярии, как всегда, на письменном столе газеты, журналы и среди них много конвертов, открыток. Вот и сейчас сверху газет лежала пачка писем.

Усевшись поудобнее в кресле, ротмистр нетерпеливо отложил в сторону несколько пакетов с казёнными печатями и принялся вскрывать и читать письма. Читал он их медленно, смакуя каждое слово, улыбаясь или похохатывая.

Эти послания ротмистр называл корреспонденцией своих "обожателей". Удовольствие они доставляли ему огромное. Надо сказать, что в течение всей этой недели письма были однообразны и походили одно на другое, как листочки на ветке акации, заглядывающей в окно кабинета.

Вскрыв первый элегантный плотный конверт, на листке глянцевой бумаги Крысенков прочитал:

"Злодей! Нет сил терпеть твои злодеяния!..

Доколе ты будешь мучить людей?

Наш приговор — убить тебя, палача.

Молись!!!

Праведные судьи".

— Хе-хе, голубчики, вы не сильны в литературе… "Злодей — злодеяния"… Ну разве можно так? "Доколе" — это пахнет Цицероном. Милые мальчики. Третий раз угрожают — и все одинаково, фи!..

Он прочёл ещё несколько писем аналогичного содержания, и чем более было в них угроз и проклятий, тем веселее улыбался этот садист, скаля зубы и бормоча:

— Ничего, поживём ещё! Гимназистики, мелкота. Запугать хотят…

Но вот солидный казённый пакет, на углу крупно: "Лично".

— Что-то новое… Почитаем, видимо, пишет старик, почерк угловатый, неровный… Чинуша какой-нибудь. Ну-те!

"Выродок; и преступник! Прекратите пытки и убийства заключённых. Общество негодует" Есть ли в вас что-либо человеческое?.."

Не дочитав, пренебрежительно откинул в сторону.

— Скука. Старый моралист… Не суйся, куда не надо.

Следующий голубой конверт привлёк внимание размашистым почерком. Нетерпеливо распечатал. На голубом листке всего четыре слова:

"Час искупленья пробил!

Соколёнок".

Лицо сразу осунулось, брови нахмурились, прошептал:

— Значит, неуловимый московский революционер Соколёнок здесь?.. Нет! Не может быть. Смел до дерзости, но осторожен…

Настроение было испорчено. Нервно дёрнулся, встал, взглянул на часы. Уже четыре, занятия в учреждениях заканчивались. Неожиданно в голову пришла мысль: "Надо прекратить одинокие прогулки". Взял фуража, выйдя в коридор, спросил у дежурного:

— Где Калач?

— Так что, видать, занедужил… К доктору пошёл.

— Как? Без доклада? Л-лад-дно… — угрожающе протянул Крысенков и вышел на крыльцо.

На улице было людно и шумно. Ясный майский день сиял, наполненный солнечным светом, ароматом цветов, лёгкой свежестью. В синем небе с радостным щебетом носились быстрокрылые стрижи, в зелёных ветвях нежно ворковали горлинки… Люди, окончив трудовой день, шли с улыбающимися бездумными лицами, точно весна вливала в них живительный бальзам, создавая праздничное настроение.

Постояв немного на крыльце, ротмистр оглянулся и решительно сошёл со ступенек, Часто оглядываясь, зашагал по тротуару к Соборной улице. "Не опасно, людей много… Интересно, куда отправилась эта скотина Калач? Уж не заявлять ли?" Он поморщился. Выйдя на Соборную, где было шумно, где весело звучали голоса молодёжи, успокоился, перестал озираться, но шёл медленно, настороженно всматриваясь в лица прохожих. Изредка, опуская руку в карман, сжимал маленький браунинг. Вот идут два гимназиста, о чём-то горячо споря. "Уж не мои ли корреспонденты?" — подумал иронически, весь подобрался, готовый к отпору. Но юноши, не глядя, прошли мимо. За ними пожилой чиновник в фуражке с бархатным околышем, дальше красивый студент задумчиво мнёт красную розу в петлице белого кителя. Видно, подарила девушка. За ним, отстав шагов на десять, щебечет стайка гимназисток. Студент миновал ротмистра, и вдруг в затылок дохнуло слово: "Финис!"[13].

Около плеча почувствовал плечо студента, судорожно согнул руку, два выстрела слились в один. Ротмистр дёрнулся и во весь рост грохнулся на тротуар. Моментально столпились люди. Они глядели на неподвижное тело, на выпавший из руки браунинг.

— Странная манера. Стреляются на людной улице, среди публики, — прозвучал певучий баритон стоявшего в толпе студента. Тут же он добавил: — Надо вызвать следователя.

Повернулся и спокойно зашагал в переулок. Кое-кто видел, что он остановил извозчика и сел в пролётку.

Тихий город был потрясён этим происшествием. Скоро стало известно, что ротмистр был убит. Пулю из его браунинга нашли впившейся в ствол старого серебристого тополя. Шли розыски убийцы, но он словно сквозь землю провалился.

Одни ликовали и хвалили человека, освободившего общество от гнусного палача, другие помалкивали, я только немногие возмущались и поёживались, словно ожидая такой же участи.

* * *

…На балахане дома Арипа, возле Карасу, зарывшись в сено, лежал Андрей. Ранее весеннее утро звенело радостными майскими звуками: призывным ржанием жеребцов, блеянием овец, лаем собак, мычанием корон, петушиным криком и звонким кудахтаньем кур.

Андрей лежал, глядя в синеву неба, где птицы в вольном полёте чертили никому не ведомые иероглифы своих желании и надежд. Скрипнула ступенька лестницы.

— Арип? — спросил, приподнимаясь, Андрей, напряжённо вглядываясь в сторону торчавших концов лестницы.

— Это я к тебе!

— Дядя Ваня! Как я рад вам… Думал, все отреклись от меня.

— Ну, ну… Наделал ты дел, Соколёнок!

Дядя Ваня опустился рядом, опираясь на плечо сидевшего Андрея.

— Как же так? — продолжал он. — Без ведома организации ты самовольно выносишь приговор и казнишь гадину. Он должен был предстать перед судом. Это же анархия!

— Знаю. Об этом сейчас думал. В первый раз изменил дисциплине… Но… если бы кто из вас видел, как истязали Карима, как надругались над ним… Нет! Никто не выдержал бы. Я проклинал весь мир за то, что со мной не было моего карабина. Надо, надо было убить палача в тот же момент!.. Там, на балахане, на клевере, лежал я и смотрел, как в кабинете мучили юношу… А потом… выбросили в Анхор…. Не человека — мешок с костями… А мы могли предотвратить… — Андрей стиснул зубы и схватился за голову, повторяя: — Могли бы!..

Дядя Ваня мягко взял его руку в свою, поглаживая её, тихо заговорил:

— Понимаю и твоё состояние, и горе отца Карима. Он обвинял себя в том, что послал сына сообщить о найденном в Анхоре трупе. Сам отправил Карима в пасть зверю.

— Можно ли было ждать?! Почему мы бездействовали? Ведь после спасения Рустама они там замучили двух человек, Карим был третьим… Рустам рассказывал, что делают они с людьми… Почему же промолчала ташкентская группа революционеров? Это же организация!

В Москве давно бы пресекли такое явление…

— А ты думаешь, мы бездействовали? Не успели освободить Карима, но Калач подал заявление. Когда Крысенков позвал его выбросить труп, этот жандарм-службист пришёл в исступление, наговорил начальнику дерзостей. Заявляя обо всём военному прокурору, плакал и криком кричал…

— А Карима нет…

— Прокурор вынес определение на арест Крысенкова, только болезнь начальника края помешала арестовать его. А потом должен был состояться суд. Гласность, печать бы поднялась…

— Ничего бы вы не добились. Крысенкова признали бы ненормальным. Обычное дело — посадить в психиатрическую больницу, пока общественность не успокоится, и выпустить. Это же ясно…

— Мы получили указание переправить тебя за границу. Рисковать твоей жизнью не будем.

— Всё равно меня сцапают. Им уже известно, что я убил…

— Несомненно. Ты позаботился оставить свою визитную карточку. Теперь тебя ищут. По линии даны телеграммы, в поездах шпики. По железной дороге путь уже отрезан.

— Вот я и говорю — сцапают…

— Поедешь горами. Елена Сергеевна просила передать, что выедет поездом, якобы домой, а сама сойдёт на одной из станций и поедет в кочевье Молдабека. Там встретитесь.

Опять заскрипела лестница, появились Буранский и Рустам. Поздоровавшись, Буранский заявил:

— Всё подготовлено. Сейчас Арип отвезёт тебя к Нурмату. Оттуда с Глуховым пройдёте к Евсееву. Конь будет под седлом. В сопровождении старика киргиза поедешь в горы, А Соколёнок уже арестован…

— Как?

— Что ты выдумываешь?

— Говорю, арестован, в Мерве. При попытке к бегству в Персию.

Андрей понял. Хмурясь, спросил:

— Кого ты подсунул?

— Гм… подсунул? Что за выражение? Серёжа сам придумал. Пока внимание будет привлечено к нему, ты скроешься.

— Всё равно дня через два это обнаружится. Зачем Сергею страдать? Это не дело.

— Дело уже сделано. Вот Рустам принёс тебе снаряжение.

— Пускаясь в путь, надо подкрепиться. — Рустам разостлал скатерть. — Кушайте, пожалуйста. А потом одевайтесь, я пойду запрягать…

Рустам ушёл, а друзья принялись за завтрак. Буранский сообщил ещё одну новость:

— В ходжентском резервном батальоне отбывает воинскую повинность лихой кавказец Рагим-бек, он делегат второго съезда РСДРП, опытный революционер. Мы с ним разработали план митинга, организовать который поручено мне. Это отвлечёт внимание от дела Крысенкова.

Вскоре с балаханы спустились дядя Ваня и Буранский. Следом сошла закутанная в паранджу женщина.

Арип сидел на запряжённом в арбу коне и покрикивал:

— Эй, женщины, что долго возитесь? Пора!

Из ичкари вышли две женщины, как и полагается, в паранджах. Одна из них, пожилая, жена Арипа, покосилась на неведомо откуда взявшуюся гостью, сказала дочери:

— Садись, Малахат.

Несмотря на длинную паранджу, мешавшую движениям, Малахат быстро по колесу арбы поднялась наверх и, протянув руку, помогла матери вскарабкаться. Неизвестная гостья ловко влезла на арбу и молча сидела, тщательно укрывшись под чачваном[14]. Рустам открыл ворота, арба затарахтела по дороге.

* * *

С момента убийства жандармского ротмистра город, обычно тихий, точно встряхнув робость, буквально забурлил.

Участились сходки, о которых полиция узнавала с большим опозданием. Намечались забастовки и протесты на предприятиях. Среди интеллигенции появились кружки философии, литературы, краеведения. Но на собраниях этих кружков говорилось не о философии, не о литературе — там выносились порицания действиям местных властей. В городе распространялись листовки, их рассылали по почте всем начальствующим лицам, наклеивали возле учреждений.

Благотворительные общества участили устройство концертов, спектаклей и вечеров.

Военный губернатор негодовал:

— На кого опереться, кому доверять? Самые надёжные люди затевают смуту… Попробуй не утверди программы спектакля или концерта — сейчас же пойдут неприятности… Либералов развелось больно много.

— Позвольте, это дух времени… Жизнь идёт вперёд… — возражал собеседник.

Но губернатор только стонал, хватался за голову и спешно строчил объяснения высшему начальству. Пресечь мятежный дух суровыми мерами он опасался.

Весть об аресте Соколёнка взволновала рабочих и жителей города. Знали, что предстоит военно-полевой суд и казнь. Вскоре стало известно, что революционер Соколёнок не кто иной, как богатый, высланный из Москвы студент Громов. Этого участника всех благотворительных концертов хорошо знали и любили. Поэтому все политические и другие свободные кружки города срочно выносили постановления, вырабатывали петицию о смягчении приговора.

Совершенно неожиданно выяснилось, что задержан не Громов, а Сергей Древницкий, который со станции Мерв дал телеграмму Евсееву: "Удача поздравляю успехом приветом соколёнка".

Согласно данному по станции распоряжению о задержании человека с кличкой Соколёнок, Сергея задержали и направили в Ташкент. Через два дня его допрашивал следователь, и он показал:

— Зовут меня Сергей Древницкий. Ездил в командировку за семенами хлопка, называемого нами "соколёнок". Семена добыл и хотел обрадовать Евсеева, дал телеграмму.

Плантатор тяжело болел, и вызвать его не представлялось возможным. Следователь сам поехал в имение, где Евсеев подтвердил заявление Серёжи:

— "Соколёнком" полевод называл скороспелый сорт. Он поехал за ним в Мерв. Телеграммы от него не получил, хотя ждал.

Пришлось выпустить Сергея и снова приняться за поиски Соколёнка.

Из Петербурга был выписан опытный шпион-провокатор, на которого возлагали большие надежды. Приехал он под видом административно высланного рабочего Путиловского завода Семячкина. Он явился на сходку в квартиру Корнюшина и оказался разочарованным. Сходка была простой вечеринкой, где читали Некрасова, Горького и обсуждали вопрос об открытии воскресной школы для рабочих. Семячкин не выдержал:

— Товарищи, я привёз из Питера газету "Искра", занятная. Почитать?

— Послушаем, ещё не доводилось читать нелегальщины, — заметил красивый брюнет Литвишко.

Семячкин достал газету. Читал её с большим подъёмом, а под окном в это время подглядывал и подслушивал околоточный.

— Вот дура, — ругался он в усы, — сам читает, сам объясняет, а они молчат и зевают…

Вскоре стали расходиться. Вместе с Семячкиным пошли два рабочих, они объяснили:

— Живём-то мы на Варваринской, по дороге. Да и погуторить с питерским человеком лестно.

Проходя Саларским мостом, один из рабочих вдруг обернулся к Семячкину.

— А ты, язва, плохо замаскировался… Пока путал следы, я из тюрьмы убежал и не потерплю своего двойника.

— Давай-ка, Семячкин, окрестим его…

И не успел злосчастный провокатор сообразить, в шутку или всерьёз говорят ребята, как его раскачали и бросили через перила. На его счастье следовавший за ними вдалеке околоточный при свете луны видел всю картину и дал знать караульщикам тревожным заливистым свистом.

Сконфуженного "специалиста" вытащили из воды и препроводили к приставу, который поспешил вернуть его в лоно того ведомства, которое его рекомендовало.

Но охранка и полиция не дремали. Подкупами и запугиванием неустойчивых людей они навербовали доморощенных шпионов, которые были опаснее, так как к ним привыкли и подозревать не могли.

Глава пятая

СКИТАНИЯ

Темнеет. Пар струится синий;

В ущельях мрак и тишина…

А. К. Толстой

Знойный июньский день погружался в летние, полные истомы сумерки. Ещё не схлынула дневная духота, ещё не остыли стены зданий, железнодорожные рельсы, раскалённые солнцем, но дышать стало легче. Надвигающаяся ночь несла желанную прохладу. Пока она едва ощущалась в лёгком дыхании ветерка, несущего свежесть с берегов хлопотливой Исфары, стремящей свои воды к могучему Яксарту — Сыр-Дарье.

На маленькой железнодорожной станции Веревкино, затерявшейся в знойных просторах Ферганской долины, загорались огни. Малочисленное население станции и пассажиры из окрестных кишлаков — селений, сбившись на небольшой платформе, ожидали поезда. Уже ударил станционный колокол, возвещая выход товаро-пассажирского поезда с соседней станции.

Пожилой туземец в старом тёплом халате суетливо бегал по платформе, перетаскивая ковровый хурджун и мешок со своим имуществом поближе к остановке. Затем, усадив подле закутанную в паранджу женщину, кинулся к станционной кассе.

Там он торопливо расспрашивал, куда ему покупать билеты, чтобы попасть на Аюбские источники. Говорил он ломаным русским малопонятным языком. Наконец пожилая жена стрелочника, знавшая узбекский язык, растолковала ему, что надо брать билеты до Андижана, а потом ехать пятьдесят вёрст на арбе до селения Джалалабад. Там и находятся чудодейственные источники. Старик был рад этому разъяснению. Он купил два билета и, заслышав свисток приближающегося паровоза, опрометью бросился к своей спутнице. Едва подошёл покрытый пылью раскалённый состав, как чета кинулась к пассажирскому вагону. Но кондуктор, поглядев на них, указал на красный товарный вагон, на стене которого белой краской значилось: 8 лош. 40 чел.

Итак, в этом вагоне возили лошадей, а когда надо было, — и людей, помещая, согласно табличке, сорок человек. Дойдя до указанного вагона, путешественники увидели спущенную лестницу, по ней поднялись в переполненный вагон. Там были устроены нары в три яруса. Все места были заняты. Наши путники с трудом поместились возле двери в уголке за какими-то ящиками. Разостлав обрывок кошмы, сели, поджав под себя ноги.

Из-за страшной духоты никто не мог спать. Только под утро истомлённые пассажиры уснули крепким сном пол живительное дыхание ветерка-утренника. Никто не заметил, на какой станции сошли суетливый старик и его спутница. Они ушли в степь, в предрассветную мглу.

Небольшое селение Кара-Калпак приютилось в двадцати верстах от развалин старинного обширного города Быст-Гахва, бывшего когда-то, как думали местные жители, резиденцией царя, управляющего двадцатью народами.

Сюда, в каравансарай, ранним утром явились два пешехода: старик в халате из верблюжьей шерсти и ясноглазый молодой джигит в суконном чекмене. Они решили купить двух лошадей.

Жителям хотелось повидать пришельцев, послушать новости далёких городов и чем можно услужить им.

Но путники, поручив покупку коней и заботу о продуктах чайханщику, крепко уснули, расположившись в небольшом дворике под развесистым урюковым деревом.

Поздно вечером, когда маленький кишлак погрузился в сон, из каравансарая выехали два всадника, направляясь к далёким горам.

Прекрасны ореховые леса в междугорьях красавицы Ферганы. Широкие распадки и лощины тянутся десятки вёрст. Покрыты они буйными цветущими травами и великолепными ореховыми лесами, чистыми и улыбчивыми от пронизывающих их солнечных лучей. Могучие ореховые стволы с раскидистыми зелёными шатрами мощных ветвей, с крупными ароматичными листьями, тянутся на большие расстояния. Осенью эти леса ожидают. Обилие созревающих орехов привлекает стада кабанов, но в июне, месяце горной весны, в ореховом лесу царит тишина.

Этим лесом не спеша ехали два всадника, направляясь к Терек-Даванскому перевалу, через который легко попасть в Кашгар.

В предгорьях Заалайского хребта, возле истоков реки Гульчи, раскинул становье многолюдный род Средней Орды.

Там путникам предстоит длительный отдых.

— Сулейман, ты знаешь эти места. Долог ли будет наш путь? — спросил младший спутник.

— О молодой Сокол, ты разумен. Навои учит: кто спросил о том, чего не знает, — разумен. Кто стыдится спросить — сам себе враг. Путь наш долгий и тяжёлый.

— Но если он будет походить на этот необычайный лес, то пусть время тянется медленно.

— Нет, молодой Сокол, эти райские долины скоро перейдут в мрачные ущелья, а затем в угрюмые перевалы.

— Это когда мы свернём на север. Но пока ты посмотри, какие богатства хранит Туркестан.

— Эти богатства поедают дикие свиньи…

— Ты говоришь о плодах, а я о стволах. Вот взгляни на это дерево: кажется, что ствол его вырос из огромного камня. Но это не камень, а драгоценный наплыв. На юге Франции есть город Марсель, там эти наплывы ценятся на вес золота. Вот смотри, лежит упавший от дряхлости ствол, а наплыв ещё долго будет стоять… Ему нет цены.

— Но наплыв здесь, а французский город на берегу Средиземного моря.

— Да, ты мудр и поэтому прав. У нас гниют наплывы потому, что нет дорог и нет предпринимателей.

Дервиш поправил на голове свой колпак и, вздохнув, звонко запел стихи любимого Хафиза:

Звезда полуночи дугой золотою скатилась,

На лоно земное с его суетою скатилась.

Андрей слушал и переносился в далёкую Москву, где остались друзья, занятые кипучей опасной деятельностью.

— Молодой друг, вот неплохое место для нашего отдыха. Пора кормить коней.

Голос Сулеймана прервал воспоминания.

— О дервиш, в тебе сердце Хафиза и душа странника. Это чудесный уголок!

Действительно, место было красивое. Тропа прижалась к подножию дикого утёса, по обрывистому склону которого скользил кристально чистый ручей и с высоты двух метров падал звонким водопадом, разбиваясь миллионами алмазных брызг. Внизу вода наполняла естественную чашу и бежала весёлым ручейком, извиваясь среди изумрудных трав. Могучие деревья с поникшими от полуденного зноя листьями, казалось, дремали и в своих сновидениях грезили волнующими снами. А склоны скал, поросшие кизилом и цветущим шиповником, точно сторожили этот вековой сон ореховых лесов.

Быстро развьючив и спутав коней, растерев им потные спины, спутники пустили их на подножный корм, а сами принялись за приготовление пищи. Сулейман набрал сушняка, в большом количестве лежащего среди густых трав, принёс орехового корня, и через несколько минут запылал весёлый костёр.

Андрей достал кусок слегка присоленной баранины, которой они запаслись вчера в небольшом горном селении, положил в котелок, засыпал крупы, накрошил дикого чеснока и каких-то принесённых Сулейманом трав. Повесив котелок на треногу, он с большим удовольствием разделся и встал под водопад. Купанье освежило его. Одевшись, растянулся на разостланном тёплом халате, блаженно потягиваясь.

Лёжа, он наблюдал за Сулейманом. Все движения дервиша были размеренные, точные. Он привёл в порядок весь багаж, разостлал для себя попону, подбросил в костёр толстых сучьев и стал раздеваться. Андрей залюбовался бронзовым мускулистым телом этого пожилого человека.

— Сулейман, аллах тебя создал воином или борном… Почему ты стал дервишем?

— О молодой Сокол… Аллах создал человека не разрушать, а созидать. Нет ничего позорнее, как отнимать жизнь у себе подобного.

Андрей почувствовал укол в сердце. Неужели этот человек, это дитя природы осуждает его за убийство жандарма? Он с горечью спросил:

— А что бы ты стал делать с таким негодяем и зверем, как жандарм, которого убил я?

Дервиш задумался, точно проверяя себя, мог ли он поступить так, как поступил этот отважный русский юноша. Ответил тихо, но убеждённо:

— Я выждал бы, когда ты или Рустам выполнят волю аллаха.

— Так ты считаешь правильным убийство Крысенков а?

— Да. Слушай, молодой Сокол. Муфтия, мирзу и меня наши мусульмане посылали в Петербург с жалобой на притеснения полиции.

— И ты не побоялся?

— Нет. К царю нас не допустили. Министры держат его узником. Они делают всё, что хотят…

— Это всегда так. Каждый правитель — игрушка в руках своих визирей, он делает, что они хотят.

— Не всегда. Тимур делал, что хотел, а визири выполняли…

— Расскажи подробно, как вы беседовали с министром.

— Рассказывать много не о чем. Когда нас ввели в кабинет, там сидел не министр, а брат аллаха. Он был суров и неумолим. На его вопрос, что нам надо, мы не ответили, страх сковал языки. Он спросил ещё раз. Тогда муфтий локтем толкнул меня в бок, значит — говори.

— О чём же ты говорил?

— О, я был красноречив. Рассказал, как притесняют мусульман в городах, как худо с ними обращаются. Я сказал: "Наши люди больше боятся околоточного, пристава, чем бога. А жандарм — это их Азраил[15]. Мы просим защиты".

— Что же он ответил?

— Он был философом и ответил так: "Бог и Азраил наказывают людей. Полиция и жандармы делают то же… Терпите".

Вдруг Сулейман вскочил и подбежал к костру. Похлёбка кипела на медленном огне и была уже вполне готова. Он разлил её в деревянные чашки, достал лепёшку и, разломив её пополам, пригласил Андрея подкрепиться. Затем Сулейман пригнал ушедших далеко коней, привязал их и последовал примеру Андрея — растянувшись, уснул крепким сном.

Через час путники снова были в седле и поднимались по каменистому перевалу. Так ехали до поздней ночи. На ночлег остановились, когда перевал был взят и перед ними раскинулись густые заросли гранатовых кустов.

На другое утро Андрей стоял на уступе скалы и восхищённо смотрел перед собой на тот земной рай, который вчера ему обещал мудрец Сулейман. День только просыпался. Густая синева неба розовела, постепенно ширясь солнечной улыбкой утра. Яркую зелень кустарников, трав и деревьев окропила сверкающая роса. Свежий воздух расширял грудь и бодрил. Заросли гранатовых кустов радовали глаза неповторимым рисунком рубиновых цветов, обещающих богатый урожай. Местами, как исполинские колонны, высились арчовые, чинаровые и ореховые деревья, увитые виноградными лозами. Виноградники цвели, и тонкий пряный аромат разливался вокруг, а солнце, поднимаясь выше, золотило это горное богатство, лаская и насыщая живительными лучами растительное царство.

Очарование нарушил голос Сулеймана, шутливо затянувшего азан[16]. Это напомнило, что время спешно подкрепиться и двигаться дальше.

Две недели скитаний в глухих горах Заалайского хребта утомили тело, но влили столько бодрости и радости в сердце Андрея, что он опять был тем несгибаемым, полным энергии человеком, каким знал и любил его друг "Яносик польский, ветер удалой".

Наконец после нескольких дней трудной дороги по угрюмым горным тропам они остановились в ветхой лачуге горца. Два горных хребта пересеклись перевалами Экизляк и Керланкуль. Путникам было известно, что за одним из них раскинул свои становья Молдабек.

Горец встретил их по обычаю гостеприимно. Он сготовил сытный ужин из мяса горной козы, вскипятил кумган ключевой воды, извинившись, что не может угостить их чаем. Андрей достал свой чай, а одну оставшуюся целой пачку подарил хозяину. Этот подарок окончательно расположил угрюмого человека к пришельцам. Он предупредил Андрея, что на пустынном перевале могут встретиться барсы. Они здесь очень свирепы. Несколько лет тому назад барс напал на его жену, собиравшую валежник, охотник подоспел, казалось, вовремя, выстрелом уложил зверя, но жена умерла от ран. С того времени охотник стал беспощадно истреблять барсов. Вот эти восемь шкур — свидетели его мести.

После чая легли спать. Утомлённые путники быстро и крепко уснули. Они были удивлены, когда хозяин разбудил их.

— Неужели утро? — воскликнул Андрей, выходя из лачуги.

Кругом в ущельях лежали глубокие тени, но вершины гор посветлели. Пора было выступать в трудный поход. Позавтракав, тронулись в путь. Горец проводил их до того места, откуда козья тропа, хороша заметная, шла к перевалу. Простившись, он вернулся назад, чтобы следить за конями, которые могли уйти далеко.

Крутой подъём был труден. Андрей, утомлённый долгой верховой ездой, был рад случаю размяться и, не рассчитывая сил, шёл на приступ крутизны. Сулейман действовал иначе. Заложив посох за спину, он держал его двумя руками и, слегка наклонившись, шёл размеренным шагом. К полудню, когда стало сильно пригревать солнце, Андрей совсем выдохся и на привале лежал тяжело дыша. Сулейман набрал валежника, вскипятил чай и приготовил холодное мясо. Он казался совсем неутомленным. Отдохнув, опять двинулись в путь. Солнце зашло за горы, в долинах и ущельях сгущались тьма, только отблески заката догорали на вершинах гор.

Сулейман остановился.

— Вот наш ночлег. Это логово будет нашим приютом, — он указал на небольшое отверстие в скале, освещённое последними лучами солнца.

— Мой дорогой мудрец, вершина перевала близка, не лучше ли подняться и там заночевать?

— Молодой Сокол, вложи меня в пращу своего гнева и метни в пучину ничтожества… Но дальше и шагу сделать нельзя. Сейчас лучи солнца загаснут, а до восхода луны много длинных часов.

Говоря это, Сулейман сбросил с плеч мешок, нагнулся и заглянул в отверстие.

— Да, здесь жили барсы…

Он схватил близлежащий сук арчи, юркнул в лаз. И вот оттуда полетели кости и мусор. Затем, собрав сухую траву в кучу, он поджёг её и вылез наружу.

Между тем Андрей, освободившись от дорожного мешка, собирал сушняк для костра. Вид логова напомнил ему рассказ горца о свирепости барсов. Сулейман уже рубил топориком стланик, оплетающий склон горы. Нарубив его целый ворох, отнёс в логово, вымел золу, приготовил из принесённых ветвей две постели и перенёс туда вещи и карабин. Возле входа уже высилась большая куча хвороста. Когда Андрей подошёл с последней охапкой, стало совсем темно. Как-то сразу погасли лучи солнца, по-видимому, оно опустилось к самому горизонту и соседний горный кряж покрыл своей угрюмой тенью откос, в котором находился приют для ночлега уставших путников.

Лишь только пламя костра осветило небольшое пространство, Сулейман подошёл к отверстию, осмотрел его и позвал Андрея:

— Смотри, молодой друг. Когда-то, очень давно, тут жил человек. Он уложил эти огромные камни, чтобы загородить вход от зверей. Там, в пещере, лежит камень, которым он закрывал этот лаз. Но камень был недостаточно тяжёл, звери, вползая, сдвинули его и съели человека, а сами поселились в этом убежище.

— Откуда ты всё это знаешь, мудрец? Что ты делаешь? — спросил Андрей, внимательно вглядываясь в искусно сделанную кладку. Местами эта кладка была обмазана глиной, которую Сулейман не переставал разрушать ножом.

— Я разрушаю то, что сделал тот неразумный человек. А теперь помоги мне передвинуть вот сюда этот большой острый камень.

— Охотно. Но мне всё это непонятно…

Тем временем вдвоём они передвинули огромный обломок скалы над самым лазом. Сулейман удовлетворённо сказал:

— Сейчас всё хорошо. Освобождённые от глины камни шатаются. Когда зверь полезет внутрь, эта громада, которую мы едва передвинули, упадёт и перебьёт хребет зверю. Здесь были кости человека, истлевшие лохмотья и высохшая трава, служившая ему, а потом зверю постелью. Я её сжёг.

— Ты умеешь читать книгу судьбы и природы, — с уважением глядя на Сулеймана, проговорил Андрей.

Поужинав, они осторожно, чтобы не задеть качающихся камней, залезли в пещерку и большим камнем заложили лаз. Дервиш завернулся в попону и моментально уснул. Андрей, несмотря на усталость, осмотрел свой карабин, поправил на поясе нож и, завернувшись в тёплый чапан, улёгся на пышные ветки стланика.

Он с удовольствием видел сквозь большие щели лага, что костёр ярко горит благодаря подброшенному хворосту. "Он будет гореть долго, после полуночи взойдёт луна, звери не отважатся близко подойти", — сонно подумал Андрей. Вскоре глубокое спокойное дыхание возвестило о его крепком сне.

…С недавних пор в этих угрюмых пустынных местах поселилась молодая чета. Он был немного неуклюж, но крепок и силён. Она тонкая, красивая, с грациозными бесшумными движениями и с коварным огоньком в зелёных глазах. В своих прогулках они были неразлучны; она всегда впереди, настороженная и предприимчивая. Он двигался следом, не спуская с неё глаз и потому изредка оступался. Тогда она поворачивала голову, глаза её метали угрозу, и покорный спутник замирал на месте.

Ущербная луна выплыла из-за вершины горы и осветила всё вокруг мертвящим светом.

Впереди, как всегда бесшумно, двигалась она, вника-тельным взглядом окидывая вес вокруг и чутко вслушиваясь. Достигнув края площадки, легко вскочила на неё, покосилась на горячую золу костра и вдохнула запахи ночи. Да, несомненно здесь прячется человек! Вот в этом логове, из которого несёт запахом остывшего дыма и человеческого тела. Это логово всегда дышало безмолвием и тленом после того, как года два тому назад был выслежен охотником его обитатель. Большой пятнистый красавец. О, она помнит его, сильного и свирепого…

Бесшумно ступая, она подошла ближе, приникла к просторной щели и увидела спящего человека. Глаза вспыхнули зелёным пламенем: вот она, лакомая добыча!

Положив голову на бархатистые лапы, она лежала несколько минут, то жмурясь, то всматриваясь в неподвижный силуэт человека. Человек дышал ровно, спокойно… А за нею, в нескольких шагах, на краю площадки прилёг покорный спутник жизни, внимательно наблюдавший за своей повелительницей.

Прошло много времени, пока охотница пошевелила лапой, просунула её в отверстие между камнями и слога замерла, чутко прислушиваясь.

Но внутри всё было тихо. Тогда, осмелев, она протянула другую лапу и, сдвинув камень, просунула внутрь голову. Но едва её плечи, втискиваясь в узкое пространство, качнули камень, как тотчас же страшная тяжесть обрушилась на её спину. Дико зарычав, она вытянулась, хрипя. Сладко спавший Андрей мигом вскочил, инстинктивно схватив карабин. Сулейман тоже моментально поднялся, зажёг огонь и ударом топорика по черепу прикончил коварную хищницу. Андрей подбежал к выходу и через образовавшееся отверстие от упавшего камня увидел взметнувшееся пёстрое тело зверя. Андрей спустил курок. Зверь распластался.

Лохматая ветка стланика, зажжённая Сулейманом и воткнутая в трещину стены, ярко освещала пещеру. Андрей взглянул на часы, было три часа.

— Ещё два часа сна осталось нам, Сулейман. Твоя выдумка спасла нам жизнь и подарила две великолепные шкуры.

— Хитрость вернее оружия бережёт человека. Будем спать, смелый Сокол.

Дервиш хладнокровно взглянул на круглую голову зверя и, завернувшись в попону, растянулся на своём ложе. Андрей, зарядив карабин, затоптал угасающую ветку стланика и тоже погрузился в сон.

* * *

…Сияющая солнцем и зеленью шелковистых трав прекрасная горная долина пришла в движение после ночного покоя. Весело ржали кони, сбиваясь в табуны. Вот вырвался вороной красавец и помчался навстречу утренним лучам. Ветер развевает густую гриву, хвост стелется, точно струя дыма. Под атласной кожей скакуна играет каждый мускул могучего тела.

Из юрт выходили люди. Мужчины торопливо шли к табунам, женщины разводили костры, доили кобылиц и коров, стоявших недалеко от юрт на приколе. В небо потянулись седые дымки, распространяя терпкий кизячный запах. Становье зажило обычной жизнью. Шумливые ребятишки побежали к скалам, вот они уже лезут вверх, цепляясь за камни, собирают хворост, гоняются за резвыми тушканчиками. Солнце разгорается. Протяжная заунывная песнь повисла в воздухе, кое-где блеяние овец и мычание коров аккомпанируют этой песне.

На командной высоте зелёного холма стоит большая юрта, над ней лёгкий утренний ветерок колеблет жёлтую полоску ткани на бунчуке. Когда-то эта полоса приводила бедные улусы в содрогание: она несла грабёж и гибель. Когда Алшинбай со своим туменем налетал на мирные кочевья, громил, убивал и угонял отары овец, табуны коней — этот бунчук был зловещим. Теперь же этот жёлтый шёлк, золотящийся, как солнечный луч, звал под свою защиту, обещая мир и спокойную жизнь.

Молодой Молдабек, певец и мечтатель, верный ученик мудреца Абая, не только служил искусству, но претворял в жизнь заветы своего учителя. С того момента, когда его стрела сразила хитрого хищника Адшинбая на погребальном ритуале над местом гибели Громова, Молдабек сделался героем. Он приходился родственником убитому, но давно отрёкся от свирепого султана и кочевал со своими родными под бунчуком с голубой полосой — знаком другого дяди, Таджибая.

На большом курултае родичи отказались от близких наследников Алшинбая и выбрали своим главой — султаном — Молдабека, разумного, щедрого и отважного удальца. С этого дня он опять повесил на свой бунчук жёлтую полосу. Уже восемь лет он управляет родом, ежегодно к его становью прикочёвывают новые, ищущие спокойной жизни небольшие улусы. Род крепнет и богатеет.

В это сияющее летнее утро из белой юрты вышел Молдабек. Хотя ему было за сорок, но стан его оставался стройным, небольшая бородка и повисшие вниз усы делали его полное лицо мужественным.

Он был в своём обычном дорожном наряде: тёмно-зелёном суконном халате, жёлтых сапогах и лисьей шапке с зелёным бархатным верхом.

Едва он остановился у порога юрты и оглянулся, как нукер подвёл золотистого красавца карабаира. Молда-бек шагнул к коню, потрепал его по крутой шее и, указывая нагайкой в сторону небольшой серой юрты, спросил:

— Мерген[17], Громбатыр спит?

— Он ушёл в горы, когда горела яркая Зухра[18], предвещающая рассвет.

— Пошёл с ним кто-либо?

— Как ты приказал. Джигит Нурмат издали следует за ним.

— Я вернусь к закату. Вот там, рядом с юламейкой[19] мергена, поставить новую юрту. Всё приготовить для гостей. Если путники придут без меня, угостить их хорошенько. Гостей примет мой сын.

В это время из юрты вышел стройный юноша с ясными, как у отца, глазами. Он был высок для своих лет, горячий румянец оживлял смуглые щёки.

— Всё будет выполнено, отец, как ты приказал. Пусть твой путь будет благополучен.

Молдабек, сев в седло, направил коня к торной горной тропинке. Ему не терпелось встретить молодого друга, которого он видел ещё маленьким мальчиком. Хотелось обрадовать, рассказав одну из причудливых сказок жизни.

Лет восемь тому назад, охотясь, Молдабек заехал в глухой распадок. Там стояли три ветхие юрты. Эта был улус известного в степи лекаря Назарбая. Когда пять лохматых волкодавов с лаем кинулись на одинокого всадника, из юрты выбежал человек, свистом отозвал собак, подошёл взять у приезжего коня.

Молдабек внимательно вглядывался в подошедшего.

Человек лет пятидесяти, плечистый, с широкой грудью, двигался легко и по-кошачьи грациозно… Во всём облике его Молдабеку чудилось что-то знакомое. Когда же тот приблизился, то в заросшем поседевшей бородой лице султан узнал давно знакомые черты.

— Громбатыр! Брат и друг кочевий! Ты ли это? Разве мы не похоронили тебя? Разве моя стрела не сразила твоего коварного врага Алшнибая? Велик аллах!

Он обнял подошедшего. На него взглянули давно знакомые дикие глаза, но лицо оставалось невозмутимым. Точно тот, кого он узнал, не слышал или не понимал обращённых к нему слов.

У Молдабека защемило сердце. Он смотрел, как молчаливый человек уводил коня, и думал: "Что такое с ним? Или я ошибся?" К султану подошёл Назарбан с младшим сыном. Приветствуя, низко поклонился, пригласив в большую юрту.

Хозяин рассказал Молдабеку, что много лет тому назад, когда он кочевал в верховьях бурного Таласа, река выкинула этого человека, запутавшегося в ветвях плывущего дерева.

— Он всё понимает, но ничего не говорит, только бормочет: "Яман, яман". Так мы и прозвали его Яманбай.

— Что вы заставляете его делать?

— Помогает в хозяйстве, ходит на охоту.

— Но вы же слышали, что в верховьях Таласа погиб Громбатыр? Вся степь знает об этом.

— О султан! Слухи об этом дошли до нас поздно. Мы не знали, когда он погиб.

Султан не мог понять, искренне ли говорит Назар-бай или лукавит. Он приказал позвать Яманбая, долго всматривался в него, усадив рядом, угощал, напоминал ему прошлые дни, наконец, отвернув рукав рубахи, увидел то, чего искал. На локтевом сгибе была коричневая родинка величиной с муху.

Взволнованный Молдабек обнял невозмутимого Яманбая, прижал его к сердцу.

— Побратим моего дяди, друг… Ты поедешь со мной, будешь жить на покое, мы вылечим тебя…

Яманбай кивнул головой, наморщил лоб, силясь что-то попять и объяснить себе, потом погрузился в полусонное состояние.

Так Громив нашёл друга и покровителя. Окружён-вый заботами, всё время находясь среди внимательных людей, он стал беспокойнее. Когда Молдабек пел, играя на домбре, на него находили минуты просветления, и, казалось, он припоминал прошлое. Дикий и угрюмый раньше, он сам стал теперь искать общества людей.

Заходил то в одну, то в другую юрту, здоровался и сидел, прислушиваясь к разговорам, потом вставал и молча уходил. По-прежнему из обычного равновесия его выводили коми серой масти. Он кидался к такому коню, ласкал, оглаживал и что-то бормотал. Но память всё же не возвращалась, хотя Молдабек часто певал ему степную балладу о гибели Громбатыра. Обычно в такие минуты брови его хмурились, он пытался что-то припомнить, потом с мучительным стоном вскакивал и, захватив ружьё, отправлялся в горы. В таких случаях люди, посланные Молдабеком, издали следили за больным.

Так шли годы. Но вот однажды, когда род стал кочевать на границе с Кашгаром, с Никитой случилась беда. Покорный своей привычке одиноко бродить в горах, он зашёл в дикое заросшее ущелье. Там на него неожиданно накинулся барс. Громов был без ружья; несмотря на неожиданный прыжок зверя, он выхватил нож и всадил его в раскрытую пасть, затем вырвал и ударил в сердце, но острые когти зверя сильно изранили его. Подоспевшие охотники застали зверя убитым, а истерзанного Громбатыра донесли едва живым.

После этого случая память стала возвращаться к нему. Сильное потрясение вернуло её. Прошлое медленно стало всплывать перед ним. Постепенно Громов припомнил своё падение в реку, удар о плывущее дерево. Возвращение памяти к больному так обрадовало султана, что он не мог дня прожить без своего друга. Молдабек рассказывал о том, как ездил в Москву, как горевала Елена и какой у него чудесный сын. Но после таких бесед на Громова находила тоска, он снова уходил в горы.

Вот и сегодня, узнав, что ждут Андрея, что султан едет встречать его, Никита Громов под утро, захватив ружьё, отправился искать уединения. Вернулся он, когда затухала заря и костры становья ярко горели.

Никита подстрелил горную косулю, её несли охотники. Он далеко опередил их. Не доходя до белой, юрты друга, он услышал ласковый звон струп. Приостано-вившись, ждал, когда успокоится затрепетавшее сердце. Быть может, сын всё же приехал?

Точно в ответ на этот взволнованный вопрос, из юрты взвился сильный баритон. Никита замер. Что это? Тоскующий голос пел родную песню. После борьбы с барсом, выздоравливая, он стал понимать русскую речь и часто беседовал с Молдабеком по-русски.

Вот и теперь он понимал каждое слово, а мелодия, трогая сердце, лилась и уносилась в серебристые дали сумерек. И когда чудесный голос, замирая, пел:

Догорай, моя лучина…

Громов сам не знал, как у него из горла вырвались хрипловатые, но полные чувства слова:

Догорю с тобой и я..

Он шагнул в юрту, но на её пороге чьи-то крепкие руки заключили его в объятия, а взволнованный голос шептал:

— Отец, отец… Наконец-то я нашёл тебя!..

Глава шестая

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Или правду сказали, что

будто моя

Лебединая песни пропета.

Из старинного романса

…Наступили жаркие дни конца июня. В степи пожелтели травы; голубые краски неба побледнели от зноя, солнечные лучи обжигали, почва раскалялась, становясь твёрдой, как камень.

Нестерпимо душно в вагоне поезда, пересекающего Ферганскую долину.

Елена стояла у окна, любуясь цепью далёких гор. Туда она рвалась всей душой, там ждут её сын и тот человек, которого двадцать лет считали мёртвым.

В Ташкенте Елена заявила всем своим знакомым, что едет в Петербург, ходатайствовать о смягчении участи сына.

В номере она оставила запечатанный конверт с деньгами для управляющего гостиницей. На вокзале опустила письмо на имя Галлер, прося её отправить все вещи в Москву, сообщив, что случайно на вокзале встретила знакомых, которые сказали ей такое, что она решила немедленно возвращаться в Москву. Как будто всё было сделано, чтобы сбить с толку ищеек. Но Елена не учла одного — ненависти тупого, но хитрого и злобного человека.

Когда в охранке потеряли след Андрея, там началась тревога. Сыщики подглядывали, подслушивали, расспрашивали. Но никто не видел студента. Заставы на всех дорогах сообщали, что в течение двух недель из Ташкента Громов не выезжал.

К жандармскому полковнику явился Пашка-живоглот с жалобой на Буранского.

За Еленой всюду следовали люди-тени. На вокзале сыщик обнаружил, что, не беря билета, Елена вошла в поезд, видимо провожая старушку, ехавшую в Асхабад, и не вышла обратно. Сыщик кинулся к своему начальству. Но случайно болтавшийся на вокзале Пашка-живоглот на ходу вскочил в один из последних вагонов поезда, решив не спускать глаз с этой важной барыни, которую ненавидел уже потому, что она независима и богата, а в далёкие времена её муж, Никита Громов, за какую-то плутню отстегал его нагайкой.

— Ничего, сочтёмся, потягаемся. Теперя Пашка богат, посмотрю, как арестанткой будет барыня-то. А сынка — на виселицу.

Уплатив главному кондуктору, он узнал, что у Елены билет до Красноводска и немного успокоился. Добыча не ускользнёт.

Он видел, что его жертва почти на каждой станции покупает фрукты, пирожки. Она выходила без шарфа в своём заметном пыльнике и с маленьким саквояжем, куда складывала покупки.

На станции Урсатьевская поезд стоял двадцать минут. Пашка в толпе пассажиров не видел Елены, он метался, бегая в буфет, по ларькам и среди торговок; наконец увидел её в окне вагона.

— Тьфу, окаянная! Испугала как, думал, сбежала, а она пирожки жуёт…

Поезд тронулся, он кинулся в вагон, и в окно увидел Елену, растерянно махавшую руками и бегущую за вагонами. Её остановил дежурный, которому она стала что-то с жаром объяснять.

— Вот треклятущая баба… видать, от поезда отстала, — он ринулся на площадку, но дверь оказалась запертой, а поезд набирал скорость.

В это же время станционный колокол дал знать о посадке на андижанский поезд. Елена купила билет и села в вагон. На площадке стоял киргиз с хурдлеуном и руках. Он тихо сказал по-русски:

— Выходите на Горчаково, дверь будет открыта и сторону степи.

Она взглянула на худощавое, тёмное от загара лицо человека лет за пятьдесят. На неё доброжелательно глядели серые глаза. Кивнув головой, Елена прошла в вагон.

Елена долго старалась вспомнить обладателя этих глаз и голоса, таких знакомых и забытых. И только тогда на какой-то станции мимо окна прошёл этот кочевник и, покупая дыню, небрежно откинул в сторону хурджун, она вдруг вспомнила и узнала его. Несомненно, это был охотник Силин. Постаревший, с подстриженными усами, но всё с той же военной выправкой и чёткими движениями.

* * *

Поезд на Красноводск пролетел мимо разъезда и остановился на станции. Пашка, как ошпаренный, выскочил и побежал дать телеграмму жандармскому полковнику.

— А ну давай, пиши, что я скажу, живея!

Взглянув на взлохмаченного мужика, молодой пригожий телефонист в лихо сдвинутой на затылок форменной фуражке валено заявил:

— Ты, дядя, не в питейную пришёл. Нечего тут распоряжаться…

— Телеграмму ударь, срочную…

— Ах, телеграмму?.. Вот бланк, чернила возле вас, пишите! — И он независимо стал работать ключом аппарата.

Вот когда Пашка пожалел, что не слушал добрых людей и не учился грамоте. Сбавив тон, он уже просительно заговорил, растерянно глядя на телеграфиста:

— Тут такое дело, милок, телеграмма-то казённая, важнеющая. А я неграмот…

Он не закончил фразы. Послышались удары станционного колокола, паровоз дал резкий свисток, и поезд двинулся. Пашка ринулся к двери, но она оказалась внутренней; пока он метался, отыскивая выход, поезд ушёл.

— Батюшки! — завопил злополучный сыщик-любитель. — Картуз, кафтан, сумки… пропали.

Телеграфист презрительно оглядел растерявшегося клиента и внушительно проговорил:

— Не орите, почтенный. Никуда ваши вещи не денутся. Снимут их на следующей станции и вернут сюда с первым поездом.

— Поезд-то когда будет обратный?

— Завтра поутру.

Пришлось Пашке всю прохладную ночь продрожать в одной жилетке. Но всё же он дал телеграмму о том, что Громова отстала от поезда. Правда, ему долго пришлось уговаривать самолюбивого телеграфиста, чтобы тот написал текст телеграммы.

Когда из Ташкента была дана секретная депеша по всей линии Закаспийской и Ферганской железных дорог о розыске пассажирки Громовой, она в сопровождении Силина и его жены Анзират-ой, восседавшей на белом верблюде, ехала верхом на спокойном коне по степной тропе, направляясь к горам, туда, куда звало её сердце. Смуглое от орехового масла лицо под белой кисеёй тюрбана было привлекательно. Глядя на двух кочевниц под охраной пожилого степенного бая, никому не пришло бы в голову, что одна из них — Громова.

После непродолжительных скитаний верхом по горным дорогам Елена с Силиным и Анзират-ой приехала на летовку Молдабека. Её встретили с, большим почётом, поместили в юрте, которую поставили возле юламейки Громбатыра, и поднесли обильное угощение. Громов с сыном, не ожидавшие скорого приезда Елены, накануне отправились в горы на охоту.

Догадливый Молдабек послал к ним гонца с известием о прибытии долгожданной гостьи. На следующее утро Елена, заплетая свои длинные волосы в две косы, грустно думала: "Вот и серебряные нити появились. И Никита, верно, стал стариком. Много ему пришлось перемести… Ах, зачем я растратила лучшие годы на сомнения и страдания? Узнаем ли мы друг друга?"

Накинув на жёлтую шёлковую рубашку-платье тёплый камзол, Елена вышла из юрты по тропинке, направляясь в горы. Солнце только что поднялось над вершиной горы в освещало изумрудно-сочную траву долины. Чуть заметный ветерок веял прохладой с далёких снеговых вершин. Елена поднялась на крутой холм и с восхищением смотрела вниз.

Взволнованная своими мыслями, она закрыла руками лицо и повернулась в сторону гор. Когда же открыла глаза, увидела у подножья холма человека. Он, упруго шагая, быстро поднимался на вершину. Лицо его, ярко освещённое утренними лучами, было обращено к ней. Войлочная шляпа засунута за пояс, на котором висел охотничий нож. Чёрная голова с непокорными кудрями и небольшая подстриженная бородка были всё те же, знакомые и родные. Сердце Елены затрепетало, забилось, а потом на одно короткое мгновение остановилось.

Минуты счастья не считаны. Кто следит за временем, когда рядом бьётся любящее, много страдавшее сердце! Елена и Никита очнулись только тогда, когда солнце стало сильно припекать им головы. Они сидели на плоском камне, Никита обнимал жену за талию и тихо покачивал её. А она, прильнув головой к его плечу, прислушивалась к той неизмеримой радости, которая плескалась в её сердце.

— Никита, откуда этот тонкий аромат? Мне кажется, им пропитана твоя одежда?

Он вынул из-за пояса пучок нежной травки о мелкими, собранными в шарики сиреневыми цветами.

— Тимиан. Из него добывают тимол. — Он вложил пучок за отворот её камзола, снова взял руку и прижал к своему громко стучащему сердцу. — Я люблю этот скромный и полезный цветок.

Казалось, всё было сказано или угадано, даже наступившее молчание было красноречивее всех слов. На хотелось говорить без конца, без конца слушать ласковые слова, глядеть в яркие чёрные глаза мужа. И, припав головой к плечу любимого, Елена говорила о своих муках, о тоске. Но вот ослабла крепкая рука, охватывавшая её стан. Никита покачнулся и соскользнул в камня. Елена увидела бледное лицо с закрытыми глазами; ей показалось, что он умер. Вскочив, охватил его плечи, бережно опустила безжизненное тело на траву.

Елена стояла растерянная, испуганно глядя на помертвевшее лицо. До её слуха донёсся приветственный клич. Оглянувшись на тропинку, она увидела Андрея. Он бросил связку дичи возле кустарника и бежал к матери; вдали два охотника на длинной жерди несли косулю и несколько куропаток. Мать кинулась навстречу сыну.

— Андрейка, он умирает!.. — с плачем целуя сына, говорила она.

Андрей опустился на колени и приник к груди отца. Сердце медленно билось.

— Жив. Это только глубокий обморок. Он ещё очень слаб. Ведь всего с год, как память вернулась к нему.

Оставив добычу на кургане, охотники понесли больного в юламейку. Там напоили очнувшегося Никиту крепким сладким чаем и, укутав, оставили, только Елена сидела возле. Придя в себя, муж взял её за руку и не выпускал; засыпая, положил её ладонь под свою щеку.

Глядя на истомлённое лицо дорогого человека, Елена поняла, что он сильно болен. Она боялась, что потрясение может лишить его рассудка. Тяжёлые мысли и запоздалые сожаления мучили её. Вошедший Андрей заверил, что после крепкого долгого спа отец совсем оправится. Он осторожно освободил руку матери и увёл её в юрту.

— Тебе тоже надо отдохнуть, ложись, мама, я посижу возле отца.

Она передала ему привет от товарищей и совет Буранского скорее переходить границу.

— Мы хорошо спрятаны. Кроме того, Молдабек распорядился расставить свои пикеты. Если бы даже открыли моё пребывание, то горная почта — вечерние костры на вершинах гор — даст знать об опасности, и я успею скрыться.

— Но как ты будешь там? Могут арестовать и выдать.

— О нет. Не тревожь себя этими мыслями. Во-первых, в Кашгар много бежит народу от притеснений бухарского эмира и хивинского хана. Там издавна укрывают беглецов. А во-вторых, Молдабек послал гонца в Афганистан. Там при дворе эмира проживает знаменитый учёный врач Ходжи Акрам Мирза Мирсаид. Его там чтят как святого. Он стар и дряхл. Так вот, его последователь и ученик Рустам приедет к самой границе ровно через две недели и встретит меня на берегу реки Кзыл-су, возле нашего Иркештамского укрепления.

— А до границы как? — спросила обеспокоенная мать.

— Поедут Силин и отец. Он заявил, что проводит до самой границы.

— Боюсь я за него, Андрейка. Если бы ты знал, какой это был неутомимый человек, недаром степь звала его Громбатыр.

— Не тревожь себя, мамочка. Он и теперь батыр. Крепок и вынослив, мы с ним уже три раза ходили на зверя. Вот шкуры убитых им медведя и барса. Его сразило нервное потрясение.

Андрей вышел взглянуть на отца. Тот крепко спал, и смуглое лицо было покрыто лёгким румянцем.

Две недели для Елены пролетели как яркий радостный сон. С мужем и сыном они были неразлучны, точно спешили вознаградить себя за прежнюю разлуку. На семейном совете решили, что, проводив сына, вернутся в Ташкент, где Громов заявит о себе, получит с купцов старые долги и, вернувшись в Москву, приведёт в порядок дела Елены, а потом они вместе с женой выедут за границу, в Швейцарию, где их будет ждать Андрей.

Эти планы были нарушены известием о том, что старый учёный заболел и Рустам выедет на десять дней позже. Хотя Елена тревожилась за сына, но была рада пробыть лишних полторы недели в этой прекрасной долине. Прошла счастливая неделя — и вдруг вспыхнули сторожевые костры. Озабоченный Молдабек послал узнать, какая беда готова нагрянуть на становье. А Никита с Андреем стали спешно снаряжаться в путь.

Посланный вернулся с тревожной вестью. Недавно в улус приехал алшинбаевский родственник, считавший себя обиженным тем, что родом управляет Молдабек. Он давно затаил злобу на султана и ждал только случая отомстить ему. Алшинбаевец ускакал в Маргелан и заявил уездному начальнику о том, что преступника укрывает султан Молдабек.

Уездный начальник, недавно переведённый из России, где прославился репрессиями к бунтующим крестьянам, решил сделать, карьеру. Быстро организовал он отряд полицейских и договорился с предателем, что тот присоединится со своими родичами и внезапным набегом они сообща захватят Андрея, причём разграбят молдабековские отары и табуны.

Через несколько дней шесть конных полицейских и десяток алшинбаевцев ринулись за перевал. Они ворвались в становье через два часа после отъезда Громовых и Силина. Анзират-ой увела Елену в горы и там её спрятала в одном из тайников.

Очутившись в становье, которое насчитывало не менее двухсот джигитов, уездный поостыл. Всё же он решил запугать султана, добиться выдачи преступника и получить богатые подарки. Приказал позвать султана. Молдабек подъехал к юрте, поставленной для Елены, где остановилось начальство; его провожали несколько джигитов. Вокруг юрты толпились любопытные ребятишки.

Когда Молдабек вошёл, уездный, грозно нахмурив брови, закричал:

— Ты что это, негодяй, укрываешь преступников?! — Он ждал, когда переводчик переведёт его слова, но, к своему удивлению, услышал ответ султана на правильном русском языке.

— Обычай повелевает нам чтить гостей. Но гость никогда не начинает своего приветствия с бранного слова.

Уездный немного растерялся, он не ожидал получить урок вежливости от кочевника. Но, решив запугать его, заявил:

— Я не гость, а начальство, приехал наказать тебя за нарушение закона. Где Громов?

— Побратим нашего рода Никита Громов живёт у меня много лет. Месяц тому назад к нему приехали сын и жена. Это мои гости.

— Где они сейчас?

— Поехали на охоту за кинками.

— Сейчас же вооружи полсотни джигитов и задержи всю семью. Слышишь?

— Нет, начальник. Я вижу, рядом с вами сидит предатель, вкусивший моей соли, но таких презренных людей в степи немного. Я должен защищать своих гостей, выдать их мне не позволяет честь.

— Ах так! Эй, урядник! Арестовать султана, три сотни баранов и пятьдесят коней отогнать в Маргелан. Это контрибуция.

Молдабек иронически улыбнулся и вежливо сказал:

— Если вы считаете законными свои действия, то можете выполнять своё распоряжение. Но я буду жаловаться генерал-губернатору.

В это время послышался гул голосов и встревоженные крики.

— Что там такое? — спросил уездный урядника. Тот не успел ответить. Алшиибаевский родственник, выходивший к своему отряду, вбежал встревоженный. Нагнувшись к уху начальства, сообщил:

— Весь улус волнуется, человек триста окружили юрту, им сообщили, что султан арестован.

Положение было не из приятных, и уездный начальник понял, какую ошибку допустил. Надо было найти выход и спасти положение. Между тем волнение в толпе заметно росло. В юрту стали заглядывать свирепые лица. Начальник сделался вежливым.

— Султан, если вы отказываетесь задержать семью Громовых, то немедленно прикажите обменить наших коней на свежих. Мы сами их захватим.

— Ваше желание я выполню. Через час кони будут засёдланы. Я свободен?

— Можете идти. Поспешите отдать распоряжение.

Через час на свежих лошадях шестнадцать человек ринулись по следам беглецов. Предатель, хорошо знавший горы, вызвался быть проводником. Его брат, осмотрев следы, заявил, что по направлению к границе прошли три лошади.

— Значит, Громовы едут без проводника?

— Громбатыр — лучший проводник, — ответил следопыт. — Я разузнал, что молодой Гром едет на серой лошади.

— Вот это удача! Мы должны окружить и взять молодого. Жаль, нас мало, как бы не упустить…

Завернув за ребристую гору, ехавший впереди предатель указал уездному на три чёрные точки, почти достигшие перевала; они то скрывались за утёсами, то вновь появлялись.

— Они уходят! Проклятье! — воскликнул уездный, останавливая коня. — Что делать?

— Господин, лошади не наши. Так не будем их жалеть, поскачем. Пусть они поломают ноги, но мы догоним… — предложил предатель.

— Верно. Скачем, лошадей не жалеть? — подал команду уездный начальник.

Отряд вытянулся гуськом, коней погнали где рысью, где галопом, если позволяла дорога. Вскоре несчастные животные стали тяжело дышать, хрипеть и останавливаться. Сказался подъём на крутой перевал. В одну из вынужденных остановок преследователи обнаружили, что всадники на рыжем и гнедом конях поднимаются к вершине, а всадник на сером коне не появляется в поле зрения.

— Что это значит? — спросил начальник, растерянно глядя на спутников.

— Видать, затаился где-нибудь, ваше благородие… — ответил урядник.

— Где его искать?

— А мы поспрошаем у киргизина… Эй ты, проводник, айда сюда! — помахал рукой урядник.

Ехавший впереди предатель повернул коня, подъехал к ним.

— Молодой Гром прячься. Там каменный комната есть.

Выяснилось, что за крутым поворотом, невдалеке от тропинки, имеется пещера.

— Понимаю. Он решил переждать, когда мы спустимся с перевала, и ускользнуть, идя по нашим следам. В погоню! Не удастся, голубчик, твоя хитрость…

Пока преследователи, калеча коней, спешно добирались до пещеры, два всадника достигли перевала. На самой высокой точке они остановились. Один из них повернул коня в сторону пещеры и долго махал своим меховым малахаем[20]. Потом низко поклонился и скрылся за уступом горы.

— Слезай, ребята. Окружай пещеру, — скомандовал уездный.

Все спешились. Спутав поводьями ноги коням и рассыпавшись, поползли к пещере, прячась за камни. Они боялись выстрелов. Но там всё было тихо. Вскоре, однако, послышался какой-то стук и фырканье, все замерли. Наконец один, более отважный, подполз ближе, заглянул внутрь и, поднявшись во весь рост, махнул рукой другим. Когда люди вошли в пещеру, они увидели серого коня, привязанного к вбитому колышку. Пещера была большая, сухая и светлая, но с отвесными гладкими стелами. Спрятаться было некуда.

— Начальник, Гром спрятался наверху, в камнях, — заявил уверенно предатель.

Решено было обшарить вокруг всю местность.

— За перевал пешему пробираться долго, всё равно догоним. Они уехали утром, без отдыха не перевалят. Шарь за каждым камнем. Взять живым! — распорядился начальник.

После бесплодных поисков, когда утомившиеся преследователи потеряли осторожность, грянул выстрел, пуля снесла кожаный портсигар, оставленный на камне, за которым спрятался уездный.

— Эге, это предупреждение. Такого живьём не возьмёшь. Но откуда он стреляет?

Ответить на этот вопрос было трудно. Эхо подхватывало выстрел и перекатывало его в горах.

Уездный скомандовал залечь и открыть огонь. Но команда запоздала. Все его пятнадцать человек уже притаились за камнями. Надо было действовать и и первую очередь выяснить, где залёг Громов, чтобы открыть огонь. Наконец кто-то из казахов догадался на кнутовище высунуть из-за камня войлочный колпак. Моментально пуля прострелила цель, раздробив рукоятку нагайки.

Теперь, когда всё внимание было устремлено на укрытие стрелка, некоторым удалось заметить, как над отвесным выступом скалы из-за камней поднялось белое облачко дыма. Моментально в ту сторону грянул залп. Пули с цоканьем ударялись о скалу.

Было тихо. Стрелок молчал. Тогда, осмелев, многие поползли, стараясь подобраться ближе.

— Возвращайтесь назад! Живым меня не возьмёте, а я вас перестреляю, как куропаток, — прозвучал громкий уверенный голос.

Он проговорил это по-русски и повторил по-казахски. Смельчаки снова затаились.

— Сдавайтесь, Громов! Нас шестнадцать человек. Вам не уйти! — прокричал уездный начальник, прячась за камень.

В ответ он услышал следующее:

— Я давно мог сделать большую брешь в вашем отряде, капитан. Но я не хочу проливать крови. Вы могли убедиться в моей меткости. Подойдите на десять шагов для переговоров! — прокричал Громов.

— Вы меня, видимо, считаете дураком. Нет, лоб под вашу пулю я не подставлю… Сдавайтесь!

— Я вас всех хорошо вижу. Многих могу перестрелять. Повторяю, я не сдамся живым. Только случайная пуля может меня прикончить. Надеюсь, мертвец вам не нужен? Я никого не хочу убивать, кроме предателя. Уходите.

Всё это он повторил по-казахски. Среди осаждающих началось совещание. Лёжа за камнями, они перекликались:

— Оэй, Эрбол! У тебя две головы? Зачем лезешь за Громом? Урусу помогаешь?!

— Эгей, Бейсем! У тебя, видать, две жизни… Гром-батыр — друг кочевников. Его сын нам ничего плохого не сделал. Уйдём!

— Айда! Э-эй!! Громбатыр, мы уйдём, ты не стреляй в нас. Ладно?

— Я в спину никогда не стреляю. Идите домой с миром. Но кто повернётся лицом ко мне и пойдёт вверх, тому не жить.

Этот разговор никак не устраивал ни предателя, которому была обещана крупная сумма, ни уездного начальника, заботящегося о своей карьере. Но урядник, два полицейских и пять человек бедняков казахов отступили. Уездный взбесился.

— Стой! Под суд всех! Перестреляю, мерзавцы!..

Урядник и полицейские остановились и залегли. Казахи продолжали спускаться. Предатель кричал и грозил им, но они уходили всё дальше. Уездный выстрелил из нагана по отступающим, пуля задела одного. Остальные обернулись, разрядив ружья в сторону стрелявшего. Чуть затихло эхо, раздался голос Громова:

— Капитан, вы подлец! Я оставлю вам свою метку, Больше стрелять не будете…

Раздался выстрел — и рука капитана, целившегося в уходящих казахов, повисла, наган выпал. Он поплатился за свою неосторожность, выдвинув из-за камня плечо. В первый момент ярость заглушила боль, он дико зарычал:

— Вперёд! Сто рублей тому, кто убьёт его!

Вскочили два джигита и предатель. Этот последний ринулся вперёд, петляя и пригибаясь.

— Вот, получай! — крикнул Громов, стреляя.

Предатель полетел под откос, джигиты залегли.

Прошло несколько часов. Выстрелы смолкли, но осада продолжалась. Солнце склонилось к западу и светило в затылок Громову. Осаждённый не учёл тех щелей, что просвечивали между камнями, за которыми он скрывался. Брат убитого предателя, следопыт и охотник, был метким стрелком. Выжидая, он долго изучал сквозящие щели. Вот одна из щелей потускнела. Он спустил курок. Через некоторое время, переползая от камня к камню, он достиг укрытия. Встав во весь рост, он закричал:

— Я убил Громбатыра! Горе, горе мне! Кочевые роды не простят мне…

Тогда все, кроме уездного, которому один из полицейских кое-как перевязал плечо, бросились наверх.

Там, уткнувшись лицом в душистую травку тимиан, лежал Никита Громов. Пуля попала в сердце.

Когда урядник доложил капитану, что убит не сын, а отец — тот заскрежетал зубами. Он рассчитывал привезти если не живого, то мёртвого преступника и за своё рвение получить награду.

А теперь придётся доказывать, что невинный человек погиб вследствие роковой ошибки. Будет суд, презрение общества…

* * *

К вечеру Анзират-ой пошла в становье узнать, как обстоит дело. Было уже темно, когда она вернулась вместе с султаном. И Елена узнала о спасении сына и гибели мужа.

— Ханым! Отец задержал преследователей и спас сына. Да будет мир душе славного Громбатыра. Мы не забудем его.

Молдабек тяжело переживал утрату друга.

Все трое вернулись в становье в момент прибытия погребальной процессии с телом Никиты. За ним ездили уважаемые люди кочевья.

Почти одновременно полицейские и стражники принесли раненого уездного. Его поместили в отдельной юрте. Молдабек послал донесение о происшествии в Маргелан.

Родственникам убитого алшинбаевца велел сказать:

— Уходите домой и не попадайтесь на пути людям, над которыми реет жёлтый бунчук Молдабека.

Глава седьмая

КРЫЛО СМЕРТИ

За дело общее, быть может, я паду

Иль жизнь в изгнании бесплодно

проведу…

А. Шенье

Весь город был взволнован арестом бывшего капитана Ромина. Многие его знали как боевого офицера безупречной честности, смелого, правдивого человека. Разнеслась весть, что его обвиняют в попытке нелеального перехода персидской границы.

Военные, знавшие Ронина, не верили в его виновность.

— Помилуйте, Ронин — патриот! Он на деле доказал свою любовь к Родине. Зачем ему бежать за границу?

— Поговаривают, что Виктор Владимирович, вышедший в отставку, примкнул к революционерам и замешан в террористическом акте, — говорили другие.

За что и при каких обстоятельствах был арестован бывший офицер, никто не знал. Ждали суда и опасались за участь обвиняемого. Военный суд, как правило, был суров в своих приговорах.

Одновременно с капитаном должны были судить двух рядовых. Один из них, Качурян, дезертировал, захватив винтовку, из батальона, расположенного в Асхабаде. Другой обвинялся в покушении на фельдфебеля резервного батальона в Ташкенте. И тому и другому грозила смертная казнь. Качуряну ставили в вину связь с революционерами и подготовку солдат к бунту.

Рассказывали, что прокурору приказали требовать расстрела. Он всю ночь просидел над делами трёх смертников. Штудировал законы, читал и перечитывал показания и, когда загорелись первые лучи солнца, закрыл папку с делами, решительно написав на ней: "Не судите, да не судимы будете!" А ниже приписал: "Да здравствует солнце, да скроется тьма!" Солнечный луч заглянул в окно кабинета, прокурор откинулся в кресле у пустил пулю в лоб.

Как только Ронина привезли в Ташкент, Антонида сумела передать отцу записку, извещая об отъезде в Асхабад к семье. Там постарается выяснить все обстоятельства дела, а сообщать все новости будет ему Лия, подруга Антониды.

Известие о самоубийстве прокурора ему сообщила Лия. Как она сумела это сделать, он не понимал, хотя знал, что Лия с Антонидой являются участницами революционного кружка учащихся. Кружок состоял из гимназистов, реалистов и гимназисток. Знал и то, что Лия предана его дочери с момента своего поступления в пятый класс Ташкентской женской гимназии. В том году было жестокое гонение на евреев. В России начались еврейские погромы, возмущавшие всех честных людей. Все знали, что погромы организовывались при благосклонном участии полиции.

После одного из еврейских погромов в Казани оттуда в Ташкент приехала семья аптекаря Левина, после разорения его аптеки оставшаяся без средств. В Ташкенте отец поступил провизором в частную аптеку и трудолюбием завоевал доверие у владельца.

Старшую дочь Лию, желавшую учиться, в гимназию не принимали, ссылаясь на обязательный ничтожный процент для иноверцев, поступающих в учебные заведения. Между тем девочка была способная и стремилась к знаниям. Наконец, с большим трудом, стараниями настойчивой Хомутовой Лию приняли.

Одновременно сюда перевелась из другой гимназии дочь генерала, временно назначенного губернатором. Девица эта оказалась весьма самоуверенной и надменной. Дня через четыре она организовала свою группу "аристократок". Плохо пришлось скромной Лие. Красивая девочка с большими способностями возбуждала зависть и злобу в генеральской дочери. Она всячески третировала бедную еврейку. И вот однажды, когда Антонида, не посещавшая занятия из-за болезни, вернулась в класс под общие радостные возгласы подруг, она увидела новую ученицу — генеральскую дочь. Та стояла перед трепещущей Лией и грозно внушала ей:

— Тебе в гимназии делать нечего, ты — пария.

Антонида подошла ближе. Спокойно спросила:

— В чём дело? Почему между взрослыми одноклассницами враждебные отношения?

Генеральская дочь обернулась. Ока много слышала об Антониде и завидовала её авторитету. Теперь ей предоставился случай или померяться силами за влияние в классе, или привлечь на свою сторону эту "казака-девицу", как некоторые называли Ронину за её решительный характер.

— Ах, мадемуазель, понимаете, — начала она, подражая старшеклассницам, — эта ничтожная тварь осмелилась мне заметить, что я не имею права третировать её…

Так как всё это происходило до звонка, то много учениц столпилось возле возбуждённой группы. Дочь железнодорожного рабочего Лена, сама много испытавшая от чванливых девочек, злорадно прошептала:

— Ну и задаст же Антонида этой генеральской балаболке…

Некоторые согласно кивнули, некоторые считали, что Антонида отступит, но все они теснились к ней, ждали конца перепалки. Антонида раздельно проговорила:

— Совершенно правильное замечание. Но я вижу, оно вас ничему не научило. Вы имеете наглость называть тварью гимназистку…

— Как вы смеете! Я дочь генерала… — вскипело это чиновное дитя.

Антонида презрительно сощурила глаза.

— Только-то?..

— А вы, вы…

— А я дочь боевого офицера-туркестанца. Мы, туркестанцы, всегда даём отпор глупости и подлости! Обижать Левину мы вам не позволим! Правда, девочки? — обернулась она к окружающим.

— Не позволим!.. Долой генеральскую зазнайку! — крякнула Лена.

Той ничего не оставалось делать, как, заливаясь слезами, направиться к дверям под общие возгласы "Ябеда! Ябедница!..", но в это время раздался звонок на молитву, положив конец инциденту. С той поры Лия была самым преданным другом Антониды. И вот, спустя два года, она постаралась отплатить подруге за её защиту. Она сумела устроить так, что Ронин получал не только сообщения о всех новостях, но иногда и газеты.

Наступала осень, приближался день начала занятий в учебных заведениях. Антонида оставила заявление на имя начальницы гимназии, в котором сообщала, что принуждена срочно выехать в Асхабад к семье, находящейся в крайне тяжёлом положении. В тот же день, простившись с дедом, она села в поезд.

Отец давно писал ей о своих неприятностях с Аллаяр-ханом, мстившим ему за красавца Дастана. В дни каникул, проведённых у отца в Асхабаде, Анка сдружилась с конём. Часто скакала на нём по пустынным дорогам и однажды чуть не сделалась добычей калтаманов[21]. Выручил конь, за которым не мог угнаться ни один скакун. Потом выяснилось, что это нападение было организовано Аллаяр-ханом с целью завладеть конём.

Поезд пришёл в Асхабад вечером. На перроне Антонида случайно встретила Митю Глухова. Он обрадовался и вызвался проводить домой.

Антонида пыталась выяснить, почему арестовали отца.

— Виктор Владимирович вполне легально работал. Он читал лекции, обучал грамоте рабочих, разъяснял им права и законы. Это не нравилось полиции, но причин к высылке не было. Тогда на помощь пришёл Аллаяр-хан. Этот негодяй заявил, что задержал твоего отца при переходе границы. Это и послужило мотивом для ареста.

— Митя, но ведь надо бороться! Отцу грозит расстрел.

— Мы кое-что сделали. Раздобыли план границы. Виктор Владимирович ехал на своём Дастане вдоль границы в сотне шагов. Пограничники подтвердят. На него налетел Аллаяр-хан, выскочивший из персидского укрепления, он и решил свалить всё с больной головы на здоровую. Дозор видел всё.

Анка задумалась. Надо было как-то распутать запутанный врагом узел. Она спросила:

— Где Дастан?

— Его забрал Аллаяр-хан. Два раза за эти годы подсылал выкрасть коня. Один раз твой отец чуть не подстрелил вора, второй раз конь так потрепал похитителя, что его чуть живым отнесли в лазарет.

— А где Косовин? Он любил отца.

— Три месяца тому назад его перевели в Петербург, в министерство. Он бы, конечно, вступился.

— Митя, я хочу телеграфировать Косовину и министру. Пожалуйста, устрой, чтобы обе телеграммы были переданы без задержки.

— Сегодня же ночью будут переданы. На телеграфе дежурит наш человек.

Они подошли к, калитке и постучались. Во дворе залаяла собака. Стучать пришлось долго. Наконец послышались шаги и голос Димы спросил, кто стучится.

— Отвори, Дима, свои, — откликнулся Митя.

Калитка распахнулась и, при свете луны увидев сестру, брат и обрадовался, и испугался.

— Анка! Родная, как ты кстати… А с отцом что? — взволнованно спрашивал он, заключая сестру в объятия.

— Суд отложен. Прокурор застрелился. Я приехала за оправдательными документами.

— У нас тяжело в доме. Мама едва жива. Валюшка всё ревёт. Боюсь, у мамы сердце не выдержит.

Антонида вошла в комнату, из двери спальни выглянуло бледное личико Вали, она ахнула и кинулась обнимать сестру.

— Кто там? — раздался слабый голос больной.

При свете ночника она старалась разглядеть, кого обнимает девочка. Глаза Антониды освоились с полумраком комнаты, она увидела на подушке в ореоле спутанных чёрных волос худое, бледное до прозрачности лицо мачехи. В единый миг вихрем пронеслись перед ней годы детства. Вот она, восьмилетняя девочка, встречает эту женщину, вернувшуюся с отцом из-под венца. Больно сжалось маленькое сердечко — любимую мать заменила чужая… Девочка вся застыла, потом повернулась и бросилась вон из комнаты. Когда-то любимая, добрая, тётя Лиза причиняла ей много боли, между мачехой и падчерицей началась скрытая война, пока её не прекратил дед, взявший, наконец, к себе Антониду. За все годы она ни разу не назвала Елизавету Ивановну матерью. Но сейчас чутким сердцем поняла страдания мачехи, ей представилось, что та уходит из жизни, стало больно. Она шагнула к кровати:

— Это я, мама… — склонившись, поцеловала бледный лоб.

Та обхватила слабой рукой за шею Антониду.

— Анка, родная… Ты как солнышко, дочка милая.

Тёплые слёзы оросили щеку девушки. Мачеха никогда не плакала, и эти слёзы растрогали.

— Не волнуйся, всё будет хорошо… Поправляйся скорее. Отец просил успокоить тебя.

— Ты видела его? — оживилась Елизавета Ивановна.

— Ну что ты, он же подследственный. До суда ни с кем не разрешают свидания…

— Как же ты знаешь?

— А мы с ним секретно переписываемся.

— Умница наша. Теперь я верю, что всё будет хорошо.

— Я с Митей пошлю телеграммы в Петербург. — Лика поцеловала мачеху и ушла в кабинет.

Ответ на телеграфную жалобу дочери бывшего капитана Ронина вскоре пришёл. "Создать авторитетную комиссию из пограничников для выяснения виновности Ронина. Ахалтекинского скакуна, принадлежавшего капитану, немедленно возвратить его дочери Антониде Рониной".

Распоряжение военного министра было обязательным для нового нерешительного начальника Закаспийской области. Он послал к Рониным адъютанта, вызывая к себе Антониду. Она мигом собралась и на генеральской коляске приехала в управление.

Генералу поправилась смелая, решительная девушка, глядевшая на него правдивыми глазами, опушёнными мохнатыми чёрными ресницами. Айка рассказала, какую злобу питал Аллаяр-хан к её отцу с того момента, как отец укротил бесценного коня и получил его в дар согласно объявленному условию. Сообщила, как дважды пытались выкрасть этого чудесного коня и вот теперь, после возведённого навета, конь очутился во власти Аллаяр-хана. Генерал внимательно выслушал девушку, так смело защищавшую отца. Он распорядился немедленно написать приказ о возвращении коня.

— А вы, поручик, поезжайте вместе с мадемуазель Роминой к этому коварному подполковнику и вручите ему лично этот приказ. Коня пусть вернёт без проволочек. Будет сопротивляться — арестуйте.

Всё это было проделано так быстро, что бывалый интриган и лукавый дипломат Аллаяр-хан растерялся. Он не знал о приезде Анки и не ожидал решительных действий. Не исполнить распоряжения министра и приказ начальника области он не мог, но и отдавать коня, из-за которого он наделал подлостей, ему не хотелось. Ярость к этой девушке, так гордо стоявшей перед ним и глядевшей на него с явной насмешкой, всё сильнее охватывала его. Наконец он выдавил из себя:

— Пойдёмте в конюшню. Кто поведёт коня? К этому иблису[22] никто без риска не может подойти.

— Пусть это не беспокоит вас. Я сама поведу коня.

Злобный взгляд, если б имел силу огня, вмиг испепелил бы девушку. Она усмехнулась. Войдя в конюшню, хан шагнул к оскалившемуся Дастану и вдруг, выхватив револьвер, выстрелил. Как молния, метнулась к нему Анка, лишь только заметила в руке подполковника револьвер. Она успела коснуться его локтя, пуля чуть задела ухо коня. Захрапев, Дастан вздыбился, бряцая цепями. В тот же момент звонкая пощёчина, нанесённая сильной рукой девушки, прозвучала в конюшне.

— Мерзавец! Зверь! — воскликнула она, вытирая руку.

Аллаяр-хан в бешенстве направил на неё револьвер. Его руку схватил адъютант, и пуля ударила в потолок.

— По приказу генерала вы арестованы!

— Не подчиняюсь. Вы молоды арестовывать подполковника! — крикнул хан, выскакивая из конюшни.

Тем временем Анка стала ласково говорить с конём, он узнал её голос и позволил подойти к себе, приласкать, хотя шелковистая его кожа мелко дрожала, а глаз пугливо косился. Поглаживание по крутой шее и тихий голос успокоили коня; он доверчиво тянулся к девушке, тёрся о её плечо. Едва Анка вывела коня за ворота, как они снова распахнулись, и Аллаяр-хан на карьере вылетел из них и понёсся по направлению к фирюзинской дороге[23].

Адъютант моментально вскочил в генеральский экипаж и, козырнув Анке, помчался к начальству. Посланные вдогонку за беглецом казаки летели сломя голову, Догнали его, когда конь хана уже вступил в воду пограничного ручья. Однако меткий выстрел пограничника свалил его. Падая, конь придавил всадника. Подоспевшие казаки арестовали подполковника. Это происшествие раскрыло не только истинное лицо изменника, но и многие его проделки. В бумажнике Аллаяр-хана была обнаружена переписка с персидским комендантом пограничного пункта, в которой он сообщал, что Ронин выгнал купца, посланного к нему с предложением поступить на службу в кавалерию, охраняющую его величество шаха.

Всё это было достаточным основанием для оправдания Ронина. Получив все документы и погрузив коня в товарный вагон поезда, Анка, распрощавшись с семьёй, выехала в Ташкент.

Было ясное осеннее утро, когда поезд подошёл к ташкентскому вокзалу. Анку встретила Лия. Она торопила подругу.

— Скорее, скорее… Суд начался в девять часов. Ведь разбирать будут только дело твоего отца.

Зал суда был переполнен. Дело, о котором писали газеты, привлекло внимание общественности. На скамье подсудимых между двумя конвойными, стоявшими возле него с шашками наголо, сидел Ронин. Худой, сильно поседевший, но гладко выбритый и, как всегда, подтянутый, он был спокоен.

Сидевший среди зрителей Древницкий с участием вглядывался в лицо любимого товарища. Обвинение рисовало картину такого страшного преступления, совершённого бывшим капитаном Рониным, что ни у кого не оставалось надежды на оправдательный вердикт.

На месте защиты сидели два человека: казённый защитник, поручик, начинающий юридическую карьеру, и штатский, известный в Ташкенте адвокат либерального направления. Он добровольно предложил Ронину защищать его.

— Поймите, Виктор Владимирович, это будет бой, данный реакции. Надо бороться за справедливость, за новые формы суда.

— Если смотреть с этой точки зрения, вы правы. В России каждый день судят обвиняемых в "ниспровержении существующего строя"… Если будет польза, — не возражаю. Но платить мне нечем.

— Согласен.

Так в рядах защиты появился присяжный поверенный Согрин, ташкентский Плевако, как его называли за остроумие в перепалке с прокурором.

Когда кончилось чтение обвинительного заключения, защитники пошептались между собой. Поручик встал.

— Прошу слова для заявления…

В свою очередь: судьи перешепнулись, и председательствующий генерал разрешил поручику говорить.

— На основании свода законов Российской империи дело бывшего капитана Ронина подлежит не военному, а гражданскому суду. Прошу передать это дело на рассмотрение окружного суда.

Судьи переглянулись с прокурором, прокурор с военным губернатором, и ходатайство защиты было отклонено.

И вот, когда прокурор обрушился на него всей тяжестью законов, когда истратил весь запас ядовитой чёрной краски и настала очередь защиты, в открытом окне неподалёку от подсудимого появилась конская голова. Начался шум, послышались возгласы недоумения. В это же время распахнулась дверь, и на пороге появилась молодая девушка с золотисто-русой косой, уложенной венком вокруг головы. Её белая блузка была запылена, серая юбка для верховой езды помята. Лицо девушки сильно загорело и обветрилось, чудесные серые глаза глядели гордо и смело, она сделала шаг вперёд. Начальник караула бросился к ней, чтобы вывести нарушительницу порядка, но она звучно заявила:

— Я привезла документы, реабилитирующие отставного капитана Ронина. Я его дочь. Прошу председателя вскрыть пакет, данный мне начальником Закаспийской области для вручения суду.

Тишина дрогнула; казалось, зал вздохнул одной грудью. Все лица повернулись к дверям. Ронин тихо обронил: "Анка, родная…".

Точно заведённая марионетка, вскочил прокурор.

— Протестую! Во время судоговорения процессуальный кодекс не допускает перерывов!.. — вопил он.

— Прошу приобщить к делу официальные документы о моём подзащитном! — гремел Согрин.

Публика зашумела. Председатель пошептался с членами суда и приказал начальнику караула:

— Возьмите у дворянки Рониной пакет и предъявите его суду.

Получив пакет, суд удалился. Люди обменивались впечатлениями. Анка шагнула к отцу.

— Папка, тебя оправдают. Аллаяр-хан задержан при переходе границы, он арестован…

К ней подлетел начальник караула.

— Мадемуазель, прошу вас… С подсудимым нельзя разговаривать…

— Вот ерунда. Я же говорю со своим папкой, господин поручик, — она улыбнулась, взмахнула мохнатыми ресницами и ласково поглядела на офицера, он совсем смутился.

Публика аплодировала. Послышались реплики: "Чудесно! Наконец-то хоть одна живая душа объявилась! Прекрасная девушка! Вот отец, которому можно позавидовать!"

В это время, соскучившись стоять на одном месте и глядеть на людскую толчею, Дастан заржал. Девушка подошла к нему, погладила золотистую голову, приговаривая:

— Умница Дастан, скоро понесёшь в степные просторы своего хозяина.

Анка оглянулась на офицера, лукаво улыбнулась и сказала:

— Папка, позови Дастана.

Взволнованный Ронин ласково посмотрел на дочь и чуть присвистнул. Конь насторожил уши, всунул голову глубже в окно.

Каменные лица конвойных солдат потеплели. Один из них посторонился. Конь, увидев своего хозяина, весело заржал, требуя, чтобы тот подошёл и потрепал его по шее.

Но в это время дверь с шумом распахнулась, офицер возвестил:

— Встать! Суд идёт!

— Лия, уведи скорее зверюгу, — прошептала Анка подруге, державшей Дастана за чамбур.

Девушка, ласково уговаривая, увела коня, а Анка, стоя, прижалась к стене. Она бросила на отца любящий взгляд и, повернув голову к судьям, сурово сдвинув чёрные брови, застыла в ожидании. Председатель внушительным тоном прочёл:

— Военноокружной суд, в составе председателя и трёх членов, ознакомился с документами, присланными начальником Закаспийской области, и постановил: отставного капитана Ронина, как не совершавшего возведённого на него преступления, считать невиновным и немедленно освободить из-под стражи.

Буря аплодисментов встретила этот приговор. Сияющая Анка метнулась к отцу, за нею последовал Древницкий. Много знакомых и незнакомых окружили Ронина.

— Теперь, папка, домой! Дедуся болен, он ждёт тебя. Садись, на Дастана, а мы с Лией — на телеграф.

Ронин обнял и крепко поцеловал дочь.

— Пусть вся семья едет сюда, не задерживается… Он подошёл к своему любимцу, приласкал его и вскочил в седло.

* * *

На Касьяновской улице среди дачных садов, большей частью принадлежавших отставным генералам, приютилось владение доктора Смагина. В густом саду стоял небольшой дом в четыре комнаты. Это был уютный тихий уголок. На длинной террасе, обвитой каприфолией, уже облетевшей от дыхания осенних утренников, сидела стройная девушка в коричневом платье гимназистки. Её прекрасные глаза, как у врубелевской Царевны-Лебедь, были заплаканы. Она сидела в садовом плетёном кресле у открытого окна и чутко прислушивалась. Там, в полутёмной комнате, умирал человек, которого она горячо любила.

Много лет тому назад, как старый волшебник, он превратил мечту её детства в радостную действительность. Простая деревенская девочка, она рвалась к знаниям, хотела учиться и стать полезной людям. Этот старый человек открыл перед нею двери к знанию. Он взял её на воспитание, определил в гимназию, помогал учить уроки, рассказывал многое, что детскому уму казалось таинственной сказкой.

Умирал дорогой человек, полезный и нужный людям, а она бессильна отдалить роковую минуту. "Хотя бы на день или на два отступила смерть… — шептали пересохшие губы. — О, если б найти живую воду, вдохнуть жизнь в это старое тело. Но, увы, живая вода только в сказках". Сейчас он в забытьи, и дежурившая возле больного сестра милосердия из общины Красного Креста настояла, чтобы девушка отдохнула.

Сегодня дед в бреду звал Анку и её, Марину:

— Анка, Маринка… не уходите… Хочу, чтобы вы закрыли мне глаза…

Она припала к его руке, а любимица Анка далеко, уехала в Асхабад, нет от неё вестей. Что делать? Чем порадовать умирающего?

У калитки звонко заржал конь. Марина метнулась в сад… Распахнула калитку и застыла. С коня соскочил Ронин, а невдалеке мчалась извозничья коляска на резиновых шинах. В ней сидели Анка и Лия. Вот они, милые подруги! С ними горе легче перенести.

— Дядя Витя! А деда умирает… — Слёзы хлынули в заглушили слова.

Сильные руки подбежавшей Анки охватили вздрагивающие плечи подруги, Она прижала её к своей груди и поцеловала.

В комнате было темно, плотная штора закрывала окно. Ронин поднял штору. Солнечные лучи скользнули в комнату, заиграв на стене весёлыми бликами. Больной открыл глаза и, увидев Ронина, чуть улыбнулся ему.

В это время его лба коснулись горячие губы.

— Анка… ты… хозяйка дома… Прощайте, родные…

Глаза потускнели и тихо закрылись. Его рука держала руку Маринки, её пальцы ощущали слабое пожатие. Всё было кончено. Дежурившая сестра подошла и закрыла остекленевшие глаза.

Доктор Смагин окончил спой путь.

Хоронили старого туркестанца, отдавшего свои силы и знания на пользу любимого края, при большом стечении народа. На похоронах выяснилось, какой любовью пользовался старый доктор. Возле свежей могилы собрались его друзья, сослуживцы, солдаты, рабочие, которых лечил Смагин.

По завещанию Смагин оставил Марине три тысячи рублей и неоконченные труды о борьбе с малярией. Растроганная Марина, прижимая к груди исписанные старческим почерком страницы, поклялась быть врачом и завершить начатую им работу.

Анке дед оставил свой дом, а две тысячи рублей — Диме и Вале. Эти деньги пришлись кстати. У Ронина было много долгов.

* * *

С похорон Смагина Древницкий вернулся в грустном настроении. Уходят из жизни старые туркестанцы. Только надгробия с надписями отмечают пройденный ими путь.

Вот ушёл Смагин, милейший доктор. Крепкой воли был человек. Древницкому вспомнился ужин в Военном собрании, когда Смагин признался, что пьёт. "Вот ведь, переломил себя. Наполнил жизнь трудом, добрыми делами… Хоронили с почётом, с искренней любовью".

Невольно оглянулся на прожитую жизнь, горько усмехнулся… Пустота. И впереди ничего, не человек — пустоцвет. А ведь когда-то горел. Хотел сделать что-то важное, нужное людям. А вместо этого тянул лямку всю жизнь. Устал и не заметил подкравшейся старости.

Дома повесил накидку и шляпу на вешалку и прошёл в столовую, где стояла его кровать, несколько стульев, обеденный стол и шкафчик для посуды. Он сел на кровать, уставший и печальный.

Из кухни вышла рассерженная Маша. На ней была засаленная бумазейная кофта. Коричневую юбку прикрывал ситцевый передник. Стала швырять вилки и ножи на стол. Древницкий, не замечая боевого настроения жены, сидел в задумчивой позе. Маша взорвалась, зло выкрикнув:

— Долго ли буду видеть в доме твою кислую рожу? — Древницкий в недоумении поднял голову, посмотрел на жену, пожимая плечами. А она уже "закусила удила", как он определял её выходки.

Воспользовавшись минутой, когда Маша переводила дух, он с горечью сказал:

— Пора кончать. Тридцать лет ты заедала мою жизнь, довольно! Я ухожу… Будешь получать половину пенсии. Живи, как знаешь.

— Будь ты проклят! — завизжала Маша. — Сколько лет я говорила тебе, уходи… Так нет. Вымотал из меня все жилы. Видеть тебя не могу! Убирайся!

Он встал, прошёл мимо неё, надев шляпу и накидку, вышел. Вчера, проходя по соседнему переулку, он видел на окне низенького домика наклейку: "Сдаётся квартира". Издали увидел белые ярлычки на окне, ускорил шаг. Хозяин жил в этом же дворе, и они быстро поладили.

Возвращаясь домой за кроватью и носильным платьем, встретил Серёжу. Тот вышел из дому после разговора с матерью, был в курсе событий..

— Папа, я помогу тебе…

— Помоги, Серёжа, позови извозчика, сразу заберём пожитки, хотя тут всего два шага…

В столовой на кровати лежали вещи. Офицерское пальто с поперечными погонами отставного подполковника, два кителя, сюртук, выходной штатский костюм. Всё это раньше хранилось в большом сундуке, аккуратно разложенное и засыпанное нафталином. Маша любила порядок и вещи хранила бережно.

Древницкий достал свой военный сундук, в котором держал документы и кое-какие записи. Уложил туда бельё, а одежду связал в простыню. Маша не выходила. "Вот и разрушена привычная жизнь…" — подумал Древницкий.

Пока Древницкий устраивался на новом месте, Серёжа прошёл в магазин, расположенный на углу, купил эмалированный чайник, два стакана с блюдечками, сахару, чаю, колбасы и хлеба.

— Давай, папа, новоселье справлять, — проговорил, входя в комнату.

Тут только Древницкий почувствовал, что голоден.

— Нож у меня перочинный имеется, а вот как с чаем?

— Это несложно, — попрошу у хозяйки самовар, а завтра заведёшь керосинку.

Пока Серёжа разжигал самовар, Древницкий расстелил газету, нарезал хлеба и колбасы. Потом развесил на стене одежду, благо съехавшие квартиранты не повыдёргивали гвоздей.

В комнате было пусто и неуютно, но зато свободно дышалось и царила успокаивающая тишина.

Пришёл Серёжа с самоваром. Потом принёс лампу.

Долго сидели отец с сыном, беседуя на разные темы.

На следующий день, получая пенсию в казначействе. Древницкий разговорился со знакомым чиновником, тот пожаловался, что заведующий архивом внезапно бросил работу и уехал из города.

— Даже не оформил своего увольнения. Такой неблагонадёжный парод пошёл, — горевал чиновник. Древницкий предложил свои услуги, их примяли, быстро оформив поступление.

— Завтра к девяти часам приходите. Я вас введу в курс дела.

Так Древницкий впрягся в служебную лямку.

* * *

Словно гигантская голубая чаша опрокинулась над плоской пожелтевшей степью. Смотришь — и видишь, что по краям этой чаши вьётся причудливый матовый узор облаков. Но посередине голубизны жарко сияет солнце, и его лучи обжигают. Вот матовая кайма начинает менять свои очертания, местами разрывается, местами густеет и тянется к солнцу. Вскоре тучи закрыли огненное светило. Степь нахмурилась, воздух посвежел. Лёгкий ветерок потянул с запада, нагоняя новые тучи. На пегом иноходце ехала печальная Елена. Давно выбрались из гор, кругом широкая бескрайняя степь, скоро железнодорожная станция. Она сядет в поезд и через несколько дней пути в удобном вагоне, потом в каюте, морем, и опять в поезде будет дома, в привычной обстановке своего тихого Замоскворечья. А там поездка за границу, встреча с сыном…

Пышный погребальный ритуал совершил Молдабек над останками друга кочевых народов. Пять дней поминали славного Громбатыра. Из сорока кочевий съехались представители, уважаемые в своих улусах люди. Пять дней надрывали душу прощальные песни плакальщиц, дастаны акынов.

Но вот погребальные церемонии окончены. Елена собралась в обратный путь. Вернувшийся Силин привёз письмо от сына. Бедный Андрей! Не зная о гибели отца, сообщал ему о благополучном переходе границы. Просил скорее приезжать с матерью к нему в Швейцарию…

Проплакав над письмом всю ночь, Елена поспешила с отъездом. Провожать её двинулся большой отряд джигитов во главе с самим Молдабеком. Они простились лишь тогда, когда, выехав из ущелий, увидели широкую опалённую солнцем степь. Дальше с нею ехали верные спутники: Анзират-ой и Силин.

— Елена Сергеевна, дайте коню повод. Он чует грозу и тянет, — проговорил Силин, пуская своего коня рысцой. Тут только Елена заметила, что затянула повод; она ослабила его, иноходец пошёл размашисто.

А думы, неотвязные, как тучи, которые заволокли всё небо, росли, сгущались, давили, наводя уныние. Вот уже виднеется далёкая станция, точно карточный домик на ровной крышке стола. Вдруг вдали над горами прокатился первый раскат грома. Как бы откликаясь, зазвучал густой голос паровозного гудка, иноходец пошёл быстрее.

Опять загрохотал гром, значительно ближе, сверкнул ятаган молнии, и первые капли дождя упали на руку Елены. Ещё небольшое усилие, и кони подошли к станции.

Глава восьмая

ДЫХАНИЕ БУРИ

Буря! Скоро грянет буря!

М. Горький

Обширное здание Военного собрания на Московской улице ярко освещено. К большому крытому подъезду то и дело подъезжают коляски, ландо, пролётки извозчиков. На благотворительный вечер в пользу раненых и осиротевших солдатских семей едут все, кому можно бывать в Военном собрании, в этом чинном учреждении. После концерта устраивают танцы. Устроителям вечера немало пришлось потрудиться и понервничать. Новый военный губернатор очень строго относился к либеральным программам. Когда он видел в программе имена Некрасова, Горького и новых революционных поэтов, то приходил в ярость и с пеной у рта требовал заменить их произведениями, славящими царя и отечество.

Утверждая программу благотворительного концерта, губернатор, как мелкий лавочник, торговался за каждый номер.

— Как? Горького "Буревестник"? Да это же революционный призыв!

— Полноте, какой призыв? Вся Россия декламирует, пресса печатает, официально разрешён… — говорила Хомутова, иронически глядя на апоплексическое лицо губернатора.

Сев в свою пролётку, она дала волю раздражению:

— Удивительный дурак. Хочет всю Россию под жандармский сапог упрятать.

— Что делать, Екатерина Львовна? Бог разумом обидел… Греки уверяли, что на землю однажды спустилась наводить порядок богиня справедливости Астрея. Ничего, бедная, не смогла сделать с людской глупостью и коварством. Говорят, ещё в бронзовом веке покинула землю. Вот теперь, под именем Девы, сияет в созвездии Зодиака.

— Вечно вы выдумываете всякие истории, как Ронин. На любой случай — исторический пример.

Участники концерта собрались вовремя.

В чёрном безукоризненно сшитом смокинге с белым пластроном Ронин был элегантен. Проходя мимо девушки, которая пугливым взглядом провожала идущих на сцену Ронина и аккомпаниатора, он помахал ей белыми перчатками. Девушка ответила обоим слабой улыбкой, продолжая нервно мять ноты.

Подошла Хомутова, обняла её за плечи.

— Раскисла, девочка? Выход на сцену всегда волнует, особенно первый выход. Все мы прошли через эти страхи. А ты, Марина, не трусь. Ведь ты любишь петь?

Марина прижималась холодным лбом к тёплому плечу этой сердечной, всё понимающей женщины.

— Екатерина Львовна, а если у меня пропадёт голос?

— Фантазируешь, Марина. Когда выйдешь на сцену, не смотри на лица, смотри поверх голов. Вглядывайся в ту картину, о которой будешь петь. Пойдём. Слышишь, как Ронин декламирует.

Марина перевела взгляд на высокую, всё ещё стройную фигуру в чёрном костюме. Он только что изображал торжествующего воеводу, злорадно шипевшего в ухо своему пленнику.

Слышал я, ты мастер петь в весёлый час…

Завтра запоёшь ты у меня как раз.

Марина с удивлением увидела, как лицо декламатора сразу преобразилось, стало грозным, в глазах застыла мука, и голосом с раскатами грома.

Взговорил он мрачно: — Не услышишь, нет!

Завтра петь не буду… Завтра мне не след.

Оцепеневший зал взорвался оглушительными рукоплесканиями. Всё, что хоть отчасти напоминало протест против царского произвола, вызывало горячие симпатии зрителей.

Сидевший в своём кресле губернатор растерянно оглядывался. В чём дело? Баллада стара, как мир. Злобный воевода и смелый разбойник сводят счёты. Но почему так гремят аплодисменты? Непонятно!

Затем Рясинцев читал известные стихи Мережковского "Смерть и дурак". Читал он мастерски, по-актёрски, с мимикой. Когда пришло время для заключительных слов, круто повернулся в сторону удовлетворённо слушавшего губернатора и, широким жестом выбрасывая к нему руки, прочёл:

Гром побед отзвучит, красота отцветёт,

Но дурак никогда и нигде не умрёт, —

Но бессмертна лишь глупость людская!..

Голос, полный сарказма, и красноречивый жест были поняты всеми. Опять рукоплесканиями раскололся зал, стучали стульями, кричали "браво!".

У рампы появилась тонкая девушка в чёрном платье. Бледное взволнованное лицо с огромными глазами, устремлёнными вдаль, произвело сильное впечатление. Её встретили рукоплесканиями. Марина сразу успокоилась, и, не взглянув в ноты, выждав музыкальную фразу рояля, запела романс Тургенева:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

Мягкий задумчивый голос певицы захватил слушателей.

Сегодня его превосходительству положительно не везло. В антракте к нему подсел жандармский полковник.

— Пришлось арестовать одного участника. Изъяли тихо, незаметно.

— Кого же вы это? Что-нибудь политическое?

Полковник рассмеялся, рыжие усы топорщились, он был похож на облизывающегося кота.

— На днях в резервном батальоне раздавал прокламации, взять не успели… ушёл. Это студент Сергей Древницкий.

— Сын подполковника?

— Да, у которого в послужном списке красный крестик неблагонадёжного.

— А вы не поспешили с арестом, улик как будто нет?

— Удрал он из казарм, это верно. Но показания некоторых офицеров и солдат дают право выслать его в административном порядке, без шума. Война ожесточила людей и вызвала симпатии к революционерам…

Древницкий пришёл на концерт послушать музыку и выступление любимого сына. После того как круто переломил свою жизнь, стал значительно общительней и спокойней. Он шёл по проходу, направляясь к курительной комнате. Навстречу ему стремительно двигался взволнованный адъютант генерал-губернатора.

Давно, когда Древницкий был бригадным адъютантом, он выручил из беды "желторотого" подпоручика, по молодости и застенчивости попавшего в некрасивую историю. Проиграв казённые деньги, подпоручик решил пустить пулю в лоб. Древницкий сумел задержать следствие по его делу, и тот, заняв у дяди денег, внёс недостающую сумму. С тех нор он, теперь уже штабс-капитан, с большим уважением относился к Древницкому и всегда сердечно приветствовал своего спасителя.

Вот и сейчас, увидя Древницкого, улыбнулся, пожал руку. Затем, наклонившись, тихо произнёс:

— Вам первому скажу новость… Стессель сдал Порт-Артур. — Лицо его стало серьёзным, и он хмуро добавил: — Вот как торгуют нашей родиной чиновные проходимцы. Спешу сообщить губернатору.

— Ну, этот фарисей будет рад! Ах, какое, горе, отдать Порт-Артур, неприступную твердыню… — проговорил Древницкий с болью.

Это известие точно встряхнуло его. Он понял, что не может стоять в стороне от таких событий. "Замученный народ там, на далёких маньчжурских полях, проливает кровь, а семьи солдат обрекаются на нищенское существование. Там Стессель и ему подобные набивают карманы, торгуют славой и честью русского оружия".

Антракт окончился. Все поспешно заняли свои места. Сел и Древницкий с тревогой в сердце. Он так задумался об услышанной новости, что не заметил, как Маринка, смело владея своим небольшим, серебристым голоском, пела. Аплодисменты вернули задумавшегося Древницкого к действительности. Заглянул в программу. После пианистки, исполняющей сонату Бетховена, выступит Серёжа.

Наконец наступила долгожданная минута, Однако вместо Сергея вышел Рясинцев и объявил:

— Следующий номер должен исполнить студент Сергей Древницкий. Но по не зависящим от него обстоятельствам он лишён этой возможности. — Рясинцев сделал паузу, красноречиво взглянул на жандармского полковника, и тот весь как-то съёжился, злобно озираясь. А распорядитель бесстрастно продолжал: — "Буревестника" прочтёт Виктор Владимирович Ронин.

Публика зааплодировала. Рясинцев сел за рояль, проиграл бурное вступление, и когда вышедший Ронин начал торжественно произносить знакомые всем фразы, он подавал заглушённые музыкальные реплики. Благодаря этому голос чтеца выделялся, крепнул и вскоре загремел. В заключение, перед самым концом, Ронин сделал паузу и грозно крикнул в зал:

Буря! Скоро грянет буря!

Кажется, никогда ещё стены этого здания не слышали таких оканий.

Как только Ронин ушёл со сиены, Древницкий поднялся и направился за кулисы. Он видел, как Ронин, раскланявшись, быстро ушёл со сцены. Встретив Древницкого в дверях голубой гостиной, Ронин пожал ему руку, усадил в кресло.

— Владимир, Сергея взяли. Просил сказать тебе: "Пусть папа не горюет. Рано или поздно это должно было случиться". Улик у них нет, но вышлют его непременно. Свирепствуют мерзавцы. Хотят запугать нас.

— Как устроить свидание с ним? Помоги, Виктор…

— Поможем. Жаль, Буранский уехал в Баку, он очень ловко обводит этих господ. Но всё равно, связь у нас с ним будет. Пиши записку, завтра ему передадут.

— А ты знаешь, что Порт-Артур пал? Назревают большие события. Войну надо считать проигранной, следовательно, будет усиливаться революционное движение… Завтра с утра я дома, а после двух до четырёх на Соборке. Если будут вести о Серёже, сообщи.

Друзья распрощались. Древницкий ушёл домой. Шагая по комнате, он думал о сыне. Ещё так недавно Сергей помог ему перебраться сюда. С какой любовью, без лишних слов, он налаживал несложное хозяйство отца… А первая ночь, когда они отпраздновали новоселье…

На следующее утро Древницкий привёл в порядок комнату, вскипятил чайник, заварил чай и пошёл в лавочку за хлебом. За ночь выпал снег, и сейчас он хрустел под ногами. Морозец пощипывал нос и щёки. Возле лавочки встретил мальчика-газетчика, звонко выкрикивающего: "Война! Порт-Артур пал!.. Последние известия!"

Он окликнул газетчика, взял у него номер "Русского Туркестана", купил хлеба и поспешил домой. Там, развернув газету, впился в траурную рамку с печальным объявлением, прочёл:

"Тяжёлое известие принёс телеграф из Порт-Артура. Грудью защищая один из фортов, доблестно пал генерал Кондратенко…"

Дальше в телеграмме между строк читалось о сдаче. Слезливая телеграмма Стесселя царю о тяжёлом положении крепости, об истощении сил доблестных защитников.

Древницкий понял: цензура не позволяет печатать подробности о сдаче. Итак, конец Порт-Артуру, неприступной крепости, омываемой волнами Жёлтого моря.

В полдень пришла дочь Лариса. Она бывала редко. Девочку всегда пугал хмурый молчаливый отец. Постоянно слушая мать, в минуты гнева обвинявшую отца во всех житейских невзгодах, Лариса верила ей. Но с годами, когда она стала многое понимать, особенно после разрыва между родителями, она крепко задумалась над жизнью отца и ужаснулась.

Она сказала:

— Ты, папа, печальный какой-то…

Эта фраза точно растопила лёд. Он вздохнул.

— Серёжу арестовали… Вчера, на благотворительном вечере.

— Серёжу?! Как же так! Что ему грозит?

— Говорят, нет улик. Но раз забрали, значит вышлют.

— Надо маме сказать… — Лариса заторопилась домой. — А то узнает от кого-нибудь, сердце не выдержит…

Простившись и проводив дочь, надел тёплое пальто и не торопясь пошёл на Соборную. Когда проходил сквер, обратил внимание на дервиша, который вынырнул из-за угла и шёл за ним, что-то бормоча. Наконец дервиш, обгоняя, нараспев попросил подаяния, протягивая свою кокосовую чашку.

Древницкий порылся в кармане, достал мелочь и протянул дервишу. Тот подошёл ближе, указывая глазами на бумажку, прижатую пальцем к краю чашки, и сказал:

— Возьми, отец!

Сердце дрогнуло. Неужели весть о сыне? Он положил медяки в чашку и незаметно прихватил записку. Хотелось повернуться и бежать домой, поскорее прочесть. Но чувство осторожности остановило. А вдруг, арестовав сына, следят за отцом? Пошёл медленнее, следом за дервишем, который быстро удалился, бормоча молитву, иногда протягивая встречным свою чашку.

Пройдя половину Соборной, дошёл до аптеки Краузе, достал из кармана старый рецепт и зашёл внутрь.

— Не можете ли приготовить порошки от кашля? — обратился он к молодому провизору.

Тот взял рецепт, прочёл фамилию, быстро оглянулся, в аптеке никого не было. Он поднял внимательные глаза на клиента и доброжелательно тихо сказал:

— Господин Древницкий, мы сочувствуем вашему горю. — И громко добавил: — Я быстро приготовлю лекарство, присядьте к столику, просмотрите журналы. Что вам угодно?

Последняя фраза предназначалась посетителю, вошедшему после Древницкого.

Пока провизор отпускал покупателю какие-то капли, Древницкий сел в угол комнаты за столик, с волнением положил в журнал зажатую в руке записку. Прикрывшись журналом, волнуясь, читал:

"Дорогой отец! Не тревожься, не горюй. Ничего ист страшного или опасного. Я чувствую себя бодро, нисколько не волнуюсь. Обещали дать свидание перед отправкой дня через три. Крепко обнимаю тебя, мой хороший. Твой сын Серёжа".

Посетитель давно ушёл, фармацевт что-то растирал в фарфоровой ступке и не оглядывался на опечаленного отца. А у того билась в голове одна мысль: "Как они спешат! Три-четыре дня — и высылка. Успеть бы хоть тёплую одежду приготовить…"

Точно подслушав его мысли, фармацевт обернулся.

— Попрошу вас подойти. По три раза в день принимайте натощак… — И тихо добавил: — Сергею товарищи собрали денег, приготовили киргизский меховой чапан… С вас тридцать копеек, — громко произнёс он.

Древницкий поблагодарил, расплатился и пошёл быстро домой, ощущая возле сердца прощальные слова Сергея.

И в эту ночь долго не мог уснуть отец, думая о сыне. Решал он важный вопрос и, когда окончательно решил его, крепко уснул. На другое утро впервые он опоздал на службу. Причина была уважительная. Выйдя из дома, уверенным шагом направился к Ронину, работавшему в редакции. Вызвал его на крыльцо, сказал тихо, но проникновенно:

— Пришёл сказать тебе… Хочу заменить в ваших рядах сына. Примете?

Ронин пожал крепко руку старому другу, обнял его и сказал:

— Случилось то, что должно было давно случиться.

На другой день Древницкому дали свидание с сыном. Решение отца вступить в ряды революционеров обрадовало Сергея. Прощаясь, шепнул, когда его повезут на почтовых в Оренбург и дальше в Екатеринбургскую губернию.

Вскоре ташкентская социал-демократическая группа послала Древницкого для связи в Самарканд, Асхабад и Кизыл-Арват. Время было объединить революционные силы. Выполнил он это поручение блестяще. Никому не могло прийти в голову, что отставной подполковник развозит листовки и получает новинки нелегальной литературы.

В Самарканде на вокзале Древницкого никто не встречал. Пришлось ему на извозчике добираться до города. В одной из чайхан он выпил чаю, съел лепёшку и, расплатившись, пошёл искать редакцию газеты.

Холодный ветер нагонял тучи, знобил тело. Подняв воротник пальто, нахлобучив неизменную фетровую шляпу, засунув озябшие руки в карманы, он шёл по центральной улице, поглядывая на вывески. Вот она, наконец, желанная дверь, над которой вывеска с надписью: "Редакция газеты "Самарканд". Постояв с минуту на крыльце, вошёл в здание.

В обширной комнате было шумно. Тут стояло несколько письменных столов, вокруг которых теснилось по три-четыре оживлённо разговаривающих человека. В углу, возле окна, стучала на пишущей машинке женщина с решительным лицом. Брюнетка лет тридцати с тёмными волнистыми волосами, с характерным изломом чёрных бровей, она подняла взгляд на вошедшего, испытующе посмотрела ему в глаза.

Древницкий подошёл ближе, спросил:

— Где я могу видеть редактора Морозова?

Она кивнула головой на дверь в глубине комнаты.

— Заходите прямо без стука, он там пишет передовую.

Открыв дверь в небольшую комнату, Древницкий увидел склонённого над бумагами редактора. Морозов бегло взглянул на вошедшего.

"Вот он какой, большевик Морозов", — подумал Древницкий, глядя в смуглое волевое лицо с внимательными серыми глазами. Его остриженные в скобку волосы и борода буйно курчавились.

Древницкий подошёл ближе, назвал себя. Морозов встал и, протягивая руку, приветливо заговорил:

— Рад. Приехали крепить связь? Ну дело, давно пора всем объединиться… Расскажите, что у вас нового?

Древницкий вынул несколько листовок, протяпул Морозову.

— Хотелось бы обменяться литературой. Мы собираемся на дому у Корнюшина, а работать не с чем.

— Поделимся. Недавно получили журнал "Заря", там статья Ульянова-Ленина. Как там ваша печать?

— Плохо стало. Вам бы, Михаил Владимирович, перебраться в Ташкент, редактором "Русского Туркестана"…

— Вот сплочу самаркандскую группу и, пожалуй, перекочую к вам…

Больше часа продолжалась беседа. Древницкий удивлённо спрашивал себя: "Как это я так откровенно разговорился с человеком, которого первый раз вижу? Не бывало такого со мной".

* * *

Тяжёлая старость выпала на долю Маши. Часами сидела она одна и думала о своей нерадостной женской доле. Никак не могла понять, почему так сложилась жизнь. Когда она сделала ошибку?

Однажды после очередной вспышки, обрушенной на голову Ларисы, когда та в слезах убежала из дома, Маша сидела, горько размышляя о своей судьбе. У парадного прозвучал звонок. Маша недоумённо посмотрела в окно и пошла отворять. На пороге появилась Галлер.

— Клара Германовна! Наконец-то заявилась, и на стыдно?!

— Ох, замоталась совсем. Работа в женской больнице старого города занимает много времени, а после обеда отбою нет от пациенток… Что у вас?

— Вот сижу и реву. Мой-то старик с ума сошёл…

— Что вы! Как же это случилось?

— Ушёл от меня. Решил жить холостяком… Подумайте, прожили тридцать лет… и ушёл.

— Бывает. Как же вы живёте, на какие средства?

— Разве он об этом думает? Даст мне половину пенсии, а за квартиру плачу пятнадцать рублей… Дочь невеста, конечно, не хватает… Этот подлец ни о чём не думает.

Они уже сидели в гостиной, а Маша всё изливала своё горе, орошая дряблые щёки слезами. Галлер, критически оглядевшись вокруг, посмотрела на засаленный капот хозяйки и с обычной резкостью сказала!

— Сами вы во всём виноваты.

— Как так? Что я могла сделать? Работала, кухарила, из сил выбивалась, а он…

— Некому было вас ругать. Упустили такого мужа… Честный, не пьёт, в карты не играет, не ухаживает, всё в дом, для дома… Эх вы!

— Всё в дом… Тоже скажете! Его жалованья, а потом пенсии едва хватало. Другие богатеют, он и не думал о семье. Нам не хватало на жизнь, вот я и стала нервничать.

— Вы всегда были раздражительны, другой муж колотил бы вас или бросил с первых лет. Денег не хва-тало? Так опять сами виноваты. Образованная женщина — и стряпает. Наняли бы кухарку — гроши ей платить, а сами давали бы уроки.

Маша растерянно смотрела на приятельницу. Ей как-то не приходила в голову возможность самой зарабатывать деньги, хотя когда она давала уроки в Верном, они жилы в полном достатке.

— Но какие уроки? Я всё позабыла.

— Не болтайте глупостей. Вы хорошо владеете французским, играете, поёте. Да это же неисчерпаемый источник! — Помолчав, Галлер продолжала: — А вы, оставшись одна, опустили крылья, как мокрая курица. Ходите в засаленном капоте, возитесь, как мышь в норе. Зачем вам гостиная?

— Но как же без гостиной? Дочь невеста.

— А денег нет. Пусть привыкает работать. Можете разместиться в одной комнате с кухней.

— Так эта мягкая мебель и рояль — единственное приданое дочери.

— Не забивайте ей голову разговорами о замужестве. Пусть приучается быть самостоятельной. — Долго просидела за чаем Галлер. Прощаясь, сказала: — Жаль, на днях уезжаю в Самарканд. Переводят на новую работу… А то, право, я встряхнула бы вас хорошенько. Совсем обабились.

Этот разговор подействовал на Машу. На другой же день пошла к соседке и попросила помочь достать ей уроки музыки. Та обрадовалась:

— За этим недалеко ходить. Давайте уроки моему сыну. Платой не обижу.

Начав давать уроки, находясь каждый день на людях, Маша почувствовала себя увереннее и реже закатывала сцены дочери. Однажды, идя на урок, встретила мужа, они посмотрели друг на друга и — прошли мимо, не поклонившись, не заговорив, точно чужие.

* * *

Приближался Новый год. Группа социал-демократов очень выросла. Чаще и чаще происходили собрания, но приходилось их проводить в несколько приёмов. Зимою собираться было негде.

К Древницкому пришёл рабочий-печатник. Красивое полное лицо, обрамлённое чёрной бородкой клинышком, небольшие усы, приветливая улыбка, весёлые глаза поправились Древницкому. Особенно хороши были глаза, внимательные, ясные.

— Снимайте пальто, садитесь. Вот и чай готов, выпейте.

— Спасибо. На дворе студёно. Чаёк как бы и кстати, — проговорил пришедший, вешая пальто и шапку на гвоздь.

Он был плечист и ловок в движениях. Одёрнув пиджак, сел на стул, провёл рукой по чёрным волнистым волосам, сказал доброжелательно:

— Товарищ Владимир, вас приглашает Корнюшин встречать Новый год. Развернём наше красное знамя.

— Почту за честь присутствовать при этом историческом событии… — несколько напыщенно ответил Древницкий.

— Как ваше имя, товарищ? — спросил пришедшего.

— Зовите Константином. Приходите на квартиру Корнюшина. Будут там и беспартийные рабочие, привлекаем. Это необходимо. Надо крепить ряды. Война близится к концу, и пора смахнуть правительство, заварившее кровавую кашу. Вам, конечно, известно: общественность требует суда над Стесселем, предавшим Порт-Артур? — спросил Константин.

— Слышал. Кондратенко с единомышленниками предпочли славную смерть сдаче в плен. Имеется что-либо из Петербурга?

— Есть два номера нелегальной газеты "Впереди и статьи Ленина-Ульянова. Из Баку ожидаем Буранского с новинками. Приедет не сегодня-завтра.

Посидев ещё немного, Константин распрощался и ушёл, объяснив, как найти Корнюшина.

Вечером Древницкий шёл по указанному адресу. На окраине города близко к вокзалу раскинулась рабочая слободка. Домики стояли маленькие, низенькие, с небольшими садами и огородами.

Найдя нужный номер, Древницкий был удивлён. Через ярко освещённые окна с прозрачными занавесками он увидел за столом женщин и подростков. Они пели, щёлкали орехи и смеялись. "Вот так сходка!.."

Постучал в калитку. Вскоре калитку открыл Константин и, поздоровавшись, провёл гостя к большому сараю, превращённому в мастерскую. Там стояли верстак, стол, скамьи, табуретки и пустые ящики. В углу топилась железная печка.

Народу было много, не менее тридцати-сорока человек. На столе лежали листовки.

По-видимому, сходка началась давно, лица присутствующих были возбуждены, глаза блестели. Говорили рабочие, рассказывали о притеснениях мастеров и некоторых начальников.

К Древницкому подошёл Ронин.

— Скажи им что-нибудь, Владимир, пусть приглядятся к тебе, поближе узнают.

— Не мастер я речи говорить…

— Зачем речи, ты просто расскажи о чём-нибудь. Ну, из французской революции примеры…

— Это можно. Кто это сидит налево в углу? Лица не вижу, а что-то знакомое чудится.

— Да это прапорщик Рахим-бей…

— Социал-демократ? Как я сразу не узнал? Лихой офицер. Забубённая голова.

Когда Древницкий заговорил, глаза всех участников сходки смотрели на него. Стало не по себе, но вскоре, рисуя эпизод за эпизодом из восстания парижских рабочих семьдесят первого года, из которого выросла Парижская коммуна, он освоился, речь потекла плавно.

— Парижский пролетариат овладел столицей, сверг правительство буржуазии, провозгласил Совет Коммуны. Этот Совет создал в течение двух месяцев государство рабочих. Издал ряд законов по охране труда, закон о передаче предприятий в руки самих рабочих.

— Вот это дело!

— Нам бы эдак!

После сообщения Древницкого было решено поднять красное знамя. Хозяин дома прошёл в угол, взял в руки древко в тёмном чехле и при помощи Константина снял чехол, развернул знамя над столом. Радостный алый шёлк колыхался над головами собравшихся, возгласы одобрения раздались в комнате. Но вот возле стола столпилась группа, которая уверенно и стройно негромко запела:

Вставай проклятьем заклеймённый…

Вслушиваясь в малознакомый мотив и слова, многие стали подтягивать. Последние слова:

Это будет последний

И решительный бой… —

поднимали и звали на борьбу. Все участники сходки уже стояли и, охваченные воодушевлением, пели. Было красиво и торжественно, Древницкий, взволнованный до глубины души, видел вокруг радостные лица.

Закончив пение и бережно свернув знамя, хозяин, Константин, Рахим-бей и Ронин стали раздавать лежащие на столе листовки, А Корнюшин сказал!

— Помните, товарищи, в единении сила. Все за одного, один за всех! Только так мы победим. Скоро предстоят нам большие бои за счастье рабочего класса. Будем же стойкими и крепкими, завоюем это счастье для наших детей…

* * *

Приближалась знаменательная дата — стопятидесятилетие открытия Московского университета, Вся лучшая часть России праздновала Татьянин день, вошедший в анналы истории как день основания первого высшего учебного заведения — детища Ломоносова.

По всей России были раскиданы питомцы славного университета, Немало было их и в Ташкенте, старых и молодых.

Большею частью это были люди передовых взглядов, последователи Белинского, Герцена, Тимирязева, Сеченова. Они гордились традициями своего университета, всегда собирались в Татьянин день на дружеский банкет. Там произносились свободные речи — дань молодости. В беседах вспоминали профессуру, товарищей, традиции и анекдоты прежних лет.

Интеллигенция Ташкента готовила банкет в общественном собрании. Участники подписывались на крупные суммы. По традиции все, пожелавшие присутствовать, считались дорогими гостями, особенно рабочие.

Кровавое воскресенье, когда в Петербурге 9 января была расстреляна мирная демонстрация рабочих, грозным эхом откликнулось во всех уголках России.

В Ташкенте рабочие хотели тотчас же организовать демонстрацию под лозунгом: "Долой самодержавие!".

Их удержал комитет социал-демократов, который проводил широкую подготовку к грандиозной забастовке не только по всей железной дороге, но и на крупных частных предприятиях городов Туркестана.

Узнав о готовящемся в Татьянин день собрании, руководители рабочего движения стали подтягивать силы и привлекать рабочих к участию в банкете.

Каждый активный социал-демократ должен был разъяснить трём-четырём рабочим требования, которые комитет решил выдвинуть на банкете, а потом предъявить их администрации железной дороги. В случае отказа решено было объявить забастовку.

Час открытия банкета приближался. Устроители была приятно удивлены. Кроме интеллигенции и студентов, возле здания толпились сотни рабочих.

— Как приятно, — говорил видный присяжный поверенный судейскому, — тянется народ к нам, ищет поддержки.

— Пускай послушают, разберутся во всех вопросах.

Зал был переполнен, банкет открыл сытый, изысканно одетый пожилой судейский. В плавной красивой речи он поведал, что настало время великих реформ. Пора прекратить произвол правящих кругов. Закапчивая речь, пригласил:

— Прошу вас, господа, высказываться. Пора прозвучать свободному слову.

Выступило несколько ораторов, они говорили о необходимости требовать у правительства конституции.

— Нам не нужен сенат, в котором заседают старики, по рассеянности почёсывающие ногу соседа вместо своей, — ораторствовал молодой юрисконсульт большой фирмы. — Нам нужен государственный орган с представителями крупной буржуазии.

— Ишь, чего захотел… Денег ему мало; власть подавай… — тихо проговорил Древницкому пожилой рабочий.

— А как бы ты думал? Хотят стать хозяевами страны.

— Промахнётся, щёголь, промахнётся.

Древницкий, участвовавший в подготовке рабочих к банкету, с интересом наблюдал происходящее, внимательно слушал речи.

Вглядываясь в лица присутствующих, Древницкий подучал: "Знаменательное собрание, история делает крутой поворот. А рабочий народ не только проснулся, он почувствовал свою силу, понял свои права. Вот ведь рабочих пришло больше, чем мы предполагали, да и нашего брата, интеллигентов, немало собралось. А вот и чета Шишовых, видимо вспомнили студенческие годы, молодой азарт…"

Председательствующий объявил:

— Господа, нашему банкету очень повезло. На нём присутствует уважаемый начальник города, множество рабочих, которые разделяют наши передовые взгляды.

Раздались твёрдые шаги. На сцену шёл немолодой рабочий. На нём была синяя косоворотка и пиджак. Остановясь возле президиума, сказал несколько слов и прошёл к трибуне. Председательствующий объявил:

— Слово имеет столяр железнодорожных мастерских Корнюшин.

По бледному лицу оратора можно было догадаться, что он сильно волнуется. Но едва он заговорил, голос зазвучал твёрдо, уверенно.

— Много умных, красивых слов мы слышали. Говорили о справедливости, о свободе, о произволе правительства. Но никто не сказал ни слова о доле рабочего класса. А он подаёт свой могучий голос. Из всех крупных городов во главе с Питером несётся могучий клич: "Долой самодержавие!"

В президиуме тихо ахнули. Видный юрист шепнул судейскому:

— Преподнёс!

— Мы работаем десять часов. Труд тяжёлый, изнуряющий… Нам платят гроши, да и те урезывают штрафами. Мы создаём ценности, а нами пренебрегают. Оскорблённые, униженные, задавленные нуждой рабочие пошли к царю искать правды, а чем их встретили? Пулями…

Слушали внимательно, возгласы сочувствия и одобрения слышались в зале. Оратор закончил тем, что предложил организовать подписку в пользу семей жертв самодержавия, павших девятого января. Ответом были дружные рукоплескания. Словно полая вода размыла плотину, рабочие заговорили. Их простые, горячие, подчас гневные речи трогали сердца и часто прерывались аплодисментами.

— Просыпается наш рабочий класс.

Пора народу порвать путы.

Так говорили лучшие люди. Пока устроители банкета изумлённо слушали смелые выступления рабочих, Корнюшин, Константин и Рахим-бей подготовили резолюцию. В ней требовали свободы слова, печати, со-вести, союзов, созыва учредительного собрания, введения восьмичасового рабочего дня и отмены всяких сословных привилегий.

Резолюция была принята под общие одобрительные возгласы и шумные рукоплескания.

Члены революционной организации были удовлетворены. Банкет превратился в грандиозный митинг. Они знали, что во всех крупных городах Туркестана прошли или пройдут в ближайшие дни такие же выступления рабочих.

Бушевал 1905 год.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

ТЁМНЫЕ ГЛУБИНЫ

Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье тёмном и пахло гнилью.

М. Горький

В тесной лачуге кожевенника Касыма вся семья терпеливо ждёт, когда сварится похлёбка из дроблёной джугары[24].

Дильбар, жена Касыма, только что принесла вязанку сухой колючки и развела огонь в очаге. Пламя озарило закопчённые стены и потолок. Дым потянулся в угол, где в крыше было сделано отверстие. Семья подвинулась ближе к очагу. Блаженная минута! Восьмилетний Ильгар прижимается к отцу и прячет в его старом халате свои босые ноги. Обняв сына, Касим глядит на огненные язычки, перебегающие о одного стебля на другой. Вот пламя охватило комки кизяка. В воздухе поплыл едкий, горьковатый дымок, такой привычный с раннего детства.

Невесёлые думы теснились в голове Касыма. Завтра срок уплаты налога беку и штрафа за выполнение религиозного обряда. Но разве он виноват, что отцы и деды поршнифцев исповедовали религию пяндж-тэни[25], а новый повелитель из Бухары — суннит. Велик аллах! Что будет, то будет. Денег нет, платить нечем. Весной бековские нукеры свели со двора последнюю козу, но, оказывается, этого не хватило на покрытие долга.

Старшего сына Маджида его светлость бек-бово приказал взять во дворец для своей утехи. Ну что ж — воля божья. Там мальчик будет сыт, одет. Говорят, он находится при самом повелителе.

Огонь то вспыхивает, то угасает, за стеной яростно поёт осени им ветер. Временами он влетает в дымовое отверстие, вгоняя обратно в лачугу клубы дыма. Глаза слезятся, в горле начинает першить, кашель сотрясает тело. Грудное время для бедняков — зима. В горах она длится долго. Ой как долго! Кажется, нет ей конца.

За тонкой стеной послышались грузные шаги. Обита гели лачуги насторожились. Какая ещё беда ждёт их? Не нукер ли от бека? Но вот дверь распахнулась, через порог, пригибаясь, шагнул высокий, крепкий человек. Пророкотав обычное приветствие, остановился возле очага. Вздох облегчения вырвался из груди Касыма, а Дильбар украдкой прижала руку к глазам.

Касым подвинулся на кошме, освобождая место гостю.

— Садись, сосед. Твой приход, словно солнце, озаряет нашу бедную жизнь.

— Дядя Машраб пришёл! — радостно закричал Ильгар, бросаясь к гостю и обнимая его колени.

— Ах ты, перепел! — загремел кузнец. — Озяб? Ну-ну, сейчас согрею тебя.

Он протянул хозяйке большой кусок мяса, завёрнутый в тряпку:

— Сварите-ка, тётушка Дильбар…

Потом подхватил мальчика на руки, запахнул полы своего бараньего тулупа.

— Э, да у тебя ноги-то изо льда сделаны, — проговорил кузнец, щекоча пятки ребёнка.

Тот, звонко смеясь, вертелся в сильных руках.

— Что, согрелся? Не холодно?

— Жарко! Совсем жарко! — выкрикнул мальчик и, улучив момент, засунул руки за открытый ворот рубахи кузнеца.

— Хо-хо-хо! — загрохотал Машраб. — Да какой же ты быстрый. Эх ты, перепел…

— Ой-бой, да тут целая нога косули, — удивилась Дильбар, разворачивая мясо. — Спасибо вам, уважаемый! Да сохранит аллах вас и семью вашу. Где это вы достали такое богатство?

— Принёс охотник Иван-бай, не забывает он нас. Уж такой у него обычай — делиться своей удачей с людьми.

Машраб выпустил из-за пазухи Ильгара и опустился на кошму рядом с хозяином.

— Плохи твои дела, Касым, плохи. Уж очень ты робок, — сказал он, сочувственным взглядом окидывая поникшую фигуру соседа.

— Воля аллаха! — потупясь, проговорил Касым. — Внуки пророка Хасан и Хусейн страдали. Мы должны следовать их примеру.

— Сегодня нукер Норбай ковал коня у меня в кузнице. Рассказывал, будто бек дал ему приказ завтра перетрясти твою рухлядь, если найдёт что-либо ценное — забрать, а если не найдёт, то увести Дильбар. Будет работать в арке[26] два-три года.

Услышав эти слова, Дильбар вскрикнула. С волнением ожидала ответа мужа. А тот сидел, точно пришибленный, тихо бормоча:

— Воля аллаха! Что может сделать тёмный человек? Бедность не даёт дышать… Вот ведь и наш первенец Маджид служит у бека.

— Эх, Касым! Испортил тебя наш святой ишан. Да не только тебя.

— Не говори так, Машраб. Он всегда молился за нас… Был таким же бедняком, как и мы. Святой наш пир[27] часто повторял слова пророка: "Нищета — моя гордость". Тяжело нам без него…

— А я на твоём месте не стал бы дожидаться нукеров.

— Что же делать?

— Взять у соседей двух ослов, погрузить вещи и переселиться в Хорог. Там русский отряд стоит. Наш бек не трогает народ на глазах у русских. Они надёжная наша защита.

— Что ты, что ты, сосед! Да за это повелитель голову снимет. Нет, нельзя перечить владыке: так учит святая книга.

— Эх, не тебя жалко… Вот мальчишку… Ну, прощай!

— Куда вы! Сейчас будет готова шурпа, — попыталась остановить кузнеца Дильбар.

— Спасибо, пойду. Гость у меня, охотник.

На другое утро вопли и рыдания Дильбар оповестили соседей о выполнении приказа бека. Собралась толпа. Люди возмущались, громко бранили слугу бека.

На шум вышли Машраб и его друг охотник Силин.

Скуластый, плечистый нукер Норбай уговаривал!

— Ну чего шумите? Давно пора привыкнуть к порядку. Всем известно: есть земля — плати налоги. Знаешь ремесло — плати… Закон! А если лентяй не отказывается от земли и не хочет её обрабатывать — сам виноват. Три года Касым не платил налогов. Да и штраф за свою нечестивую веру тоже не внёс. Вот и приказано…

Норбай оторвал вцепившегося в одежду матери мальчика и передал его вышедшему кузнецу. Обращаясь к Силину, сказал:

— Тёмный народ, своей пользы не понимает. Будет женщина жить в тепле, сытно есть, а дом близко. Сможет забегать к мужу и ребёнку. Ну, айда! — прикрикнул он на Дильбар.

Та стихла, вытерла слёзы, накинула на голову свой старенький камзол.

Касым с поклоном обратился к Норбаю:

— Можно мне принести беку просьбу, чтобы взял в пастухи?

Тот почесал кнутовищем ногу и равнодушно сказал:

— Иди. Сегодня бек добрый…

Дильбар, подталкиваемая нукерами, засеменила к дому бека.

Следом поплёлся Касым.

К Силину подошёл гончар Аблакул:

— О-ёй, урус, плохо нам. Вчера мою сестру вдову угнали в арк, сегодня жену Касыма. А сколько наших детей попало в логово дракона — не сосчитать. Почему мы такие несчастные?

— Эй Аблакул! Не распускай язык, — пригрозил Норбай. — Разве не знаешь, что даже самого святого ишана Али Ша и того бек изгнал из Поршнифа?

Когда семья Касыма, сопровождаемая бековыми прислужниками, удалилась, седой высокий старик, старшина селения, подошёл к Силину и, приложив руки к животу, поклонился:

— Добро пожаловать, великий охотник. Что нового на белом свете? Как добыча?

— Добыча добрая, две косули и барс.

— Да сохранит аллах вашу жизнь, Опасна теперь охота на барсов. В арк не пожалуете?

— Что я там забыл?

— Наш мерген[28] Ирмат всегда приносит господину шкуру убитого зверя или кусок мяса.

— Старый вы человек, Абу-Бекнр, а речь как у малого ребёнка. Я вольный охотник, семья моя кочует в этих горах. Зачем же я буду платить дань беку? Вы сами его избаловали, он и тянет с вас…

Старик склонился к уху Силина, зашептал:

— Ваши слова драгоценны, словно бадахшанский лал[29]. Народ стонет под властью Бухары…

— Почтенный Абу-Бекир, зайдёмте к кузнецу, — пригласил охотник. — Людям, у которых на сердце много боли, есть о чём поговорить.

Они перешагнули порог невысокого строения. Внутри было бедно, но чисто. На разостланной кошме возле весёлого огонька, разведённого в очаге, играли Ильгар и пятилетняя Сагинэ, дочурка кузнеца.

— Садитесь, дорогие гости, — сказал радушно Машраб. — Сейчас Масуда подоит козу, завтракать будем.

На другом конце кошмы высился небольшой круглый столик. На нём стояла походная чернильница Силина и лежала тетрадь в клеёнчатом переплёте. Аксакал присел у столики и заглянул в тетрадь.

— Какие занятные рисунки в твоей книге! — воскликнул он удивлённо. — О-ёй, барс прыгает… точно живой!

— Эти рисунки сын Алёшка сделал. Все страницы разрисовал. Он у меня мастер на все руки, — с гордостью и теплотой ответил Силин.

— А ты что тут пишешь, друг? — спросил кузнец.

— Где нарисованы косули, я записал, где и когда убил их. Отмечаю их возраст, как живут. О барсе ещё не успел записать.

— Зачем это вам? — поинтересовался аксакал.

— Передаём в Ташкент. Там учёные люди собирают сведения о горах: какие растения, животные.

— Знание — это великая сила, — изрёк аксакал. Машраб кивнул, соглашаясь:

— У меня дважды жил старик дервиш. Вот человек… чуть не ушёл я с ним. Выучил меня читать, оставил вот эти две книги Навои и Улугбека. Мудрые, великие были люди. Много я, простой кузнец, узнал от них… да и дервиш кое-чему научил.

— Постой, Машраб, звали-то как дервиша? Не Сулейман-Ширази?

— Да. Он так называл себя.

— Это мой друг. Исходили мы с ним много троп. Живёт, как птица. Бродит, песни поёт…

— Он самый. Где теперь дервиш?

— В Ташкенте, у своего друга гостит. Любят его люди.

Разговор прервался — вошла Масуда, жена кузнеца. Невысокая и широкая в плечах, она казалась квадратной. Круглое лицо, обильно усеянное оспинками, приветливо и весело улыбалось. Она степенно поклонилась аксакалу, поставила большую чашку с молоком в нишу, налив две пиалки, стала поить детей. Ильгар жадно накинулся на вкусное молоко — ему редко приходилось пить его.

— Пей, пей, козлёночек, — погладила мальчика по голове Масуда. — Пей, расти сильным да смелым, вырастешь — женщин защищай, чтобы бек не загонял их в своё логово.

Машраб, усмехаясь в бороду, подмигнул своему другу:

— Эту не скоро обидишь. Сам Норбай боится её языка.

Напоив детей, Масуда подала на столик сухие шарики овечьего сыра, горячую воду в кумгане, молоко, лепёшки и буерсаки — кусочки жареного теста.

Силин достал мешочек с чёрным чаем и заварил в кумгане. Аксакал просиял — этот любимый на Востоке напиток был большой роскошью в горах Памира.

За завтраком мужчины говорили о жестокостях бека, незаконных поборах, разоривших население Роушана. Силин предложил составить жалобу на имя туркестанского генерал-губернатора. Мужчины согласились. Не откладывая дела, он вырвал несколько листков из тетради и сел писать.

Едва закончили завтрак, у двери послышался конский топот. Кузнец выскочил наружу, за ним вышли аксакал и Силин.

На коне сидел русский офицер. Машраб держал поводья, почтительно кланяясь гостю. Приезжий был крепкий мужчина лет сорока, с волевым, покрытым красным загаром лицом, обрамлённым белокурой бородкой. Одет в казачий полушубок, на голове поверх круглой барашковой шапки повязан офицерский башлык из светло-коричневого сукна с позументом.

— Прошу, тюря, к огню погреться, — пригласил кузнец, снова кланяясь.

Соскочив с коня, офицер увидел Силина.

— А, тебя-то мне и нужно, дружище! Наконец-то догнил! Ну, Силин, и скороход же ты… Здравствуй, друг!

Силин подошёл и сердечно пожал протянутую руку.

— Доброе здоровье, Николай Робертович! Видать, выбрались, наконец, на охоту, — говорил Силин, оглядывая снаряжение капитана.

У того за плечами висел винчестер, на поясе — патронташ и широкий охотничий нож.

— Через два дня после твоего ухода отпустили. Шёл по следу, так и не догнал. Не охотился?

— Какое! Две косули и барса подстрелил.

— Вот ведь молодец! Ну-ка, покажи. Да захвати мою провизию, она в тороках. Закусим у кузнеца…

— Провизия ни к чему, Николай Робертович. Мы завтракали. А вам сготовим шашлык из косули, — степенно ответил Силин, снимая седельные сумки.

Машраб хлопотал возле коня: завёл его в сарай, снял седло, вытер грудь и спину, укрыл попоной и поставил на выстойку.

В тёплой кибитке гость снял башлык и шапку, скинул полушубок и остался в кожаной шведской куртке с погонами.

Капитан подсел к столику, открыл перемётную суму, достал несколько мешочков. Из одного вынул печатку кузнецовского чая, протянул масуде:

— Это тебе подарок, хозяюшка.

Она поблагодарила.

— А это ребятам.

Высыпал на стол горсть леденцов, перемешанных с кусочками сахара. Дети жадно смотрели на драгоценное лакомство, но, засунув пальцы в рот, не двигались с места, пока Масуда не крикнула:

— Возьмите! Тюря урус добрый.

Маленькая Сагинэ, переваливаясь, подошла ближе, за ней последовал Ильгар. Гость разделил сласти между детьми.

Капитан Кверис был помощником начальника пограничного отряда в Хороге. Он получил секретное задание обследовать горы и выбрать место для устройства нового поста. До русских властей дошли слухи, что чужеземцы с другого берега Пянджа часто гостят у бека Дотхо, их телохранители делают набеги на кишлаки, грабят население. Интерес чужестранцев к пограничным провинциям эмирата беспокоил русское правительство, и оно предписало взять под наблюдение гнездо самоуправного бека. Однако сделать это надо было тактично, не обижая эмира вмешательством в его внутренние дела. Эмира уговорили уступить полосу бухарских владений, необходимую русским для охраны границ. Он согласился.

Следовало составить карту, указать границы отчуждённой земли. Под видом охоты капитан остановился в кишлаке Поршниф для обследования.

Лежавшая на столе охотничья тетрадь Силина заинтересовала офицера.

— Дневник? — спросил он, разглядывая рисунки.

— О животных пишу, для учёных. А тут и для вас, Николай Робертович, есть интересное. Жалоба жителей на бека. Прочитайте да научите, что делать.

Капитан отлично говорил на местном наречии. За это знание языка жители Памира уважали его и относились с большим доверием.

Кверис внимательно прочёл жалобу, задумался. Потом, проведя пальцами по густому белокурому чубу, произнёс:

— Что же, убедительно. Больше подписей нужно, да везите в Ташкент незамедлительно. Кое-чем я воспользуюсь из этой жалобы. Готовлю статью в газету о делах на Памире. Хотите, прочту? А ты и кузнец, да и аксакал, подскажете мне местные факты.

— Вот это замечательно! — обрадовался Силин.

— О тюря! Большое дело сделаете, взяв нас под защиту. Жизнь здесь так тяжела, что хочется воскликнуть словами мудрого поэта:

Покуда жив, покуда цел, скорей собраться в путь,

Покинув родину свою, уйти куда-нибудь…

— Все мы готовы бежать от могил отцов и дедов, — взволнованно говорил кузнец.

Аксакал Абу-Бекир прижал руки к сердцу!

— Таксоба[30], да хранит вас аллах, мы верные ваши рабы. Спрашивайте, записывайте, облегчите участь народа.

Кверис вынул из бокового кармана "Офицерский календарь" — книжку в кожаном переплёте, перехваченную узкой красноватой резинкой. Перелистав её, нашёл нужное, стал читать, тут же делая перевод на местный язык.

В ГОРАХ ПАМИРА

"Российская империя в своём историческом поступательном движении на Восток дошла до вершин Памира, где была остановлена встречной волной поступательного движения англо-индийской империи. После памирского разграничения 1895 года к Бухарскому ханству были присоединены на Памире земли Роушана, Шугнана и часть Вахана. Сравнительно независимое положение населения этих трёх провинций давало возможность жителям вести своё примитивное хозяйство, как им подсказывали природные условия и общинный строй жизни. Религиозные воззрения памирцев объединяют шиитизм и суннизм, но без обычного мусульманского фанатизма. Религия их "пяндж-тэни" — это значит пять святых, повелевает им поклоняться не только Магомету, но и его дочери Фатиме, зятю пророка Али и внукам Хасану и Хусейну, зверски замученным после смерти Магомета по приказу омейядского халифа Язида.

Ранее эти люди управлялись своими пирами, которых почитали за святых. Во главе пиров стоял духовный руководитель с титулом Ага-хана.

В 1840 году наследный пир, носящий титул Ага-хана, Мухаммед Хасан, проживающий в Кабуле, подвергся опале.

Англичане, учитывая огромное влияние пира на миллионное население Памира, предложили ему переселиться в Калькутту, где ему была предоставлена особая резиденция. Тогда же английское правительство даровало Ага-хану титул высочества. В настоящее время главой пяндж-тэни является внук Мухаммеда Хасана Султан Мухаммед Шах.

Когда эмир бухарский надумал навести порядок в своих новых припамирских владениях, то послал туда своего вельможу Мирзу Юлдаш-бия Дотхо.

Выбрав своей резиденцией Роушан, бек приехал сюда с большой свитой родственников, служащих и отрядом нукеров, численностью в пятьдесят человек.

Выстроив возле кишлака Поршниф обнесённый высокими стенами дворец, он стал править, как неограниченный восточный деспот.

Бек обложил население трёх провинций непосильными налогами. После трёхлетнего хозяйничания этого вельможи кишлаки разорены дотла, население совершенно обнищало…

— Постой, начальник, — прервал Машраб. — Вот здесь скажи, что он не только разоряет нас, но и притесняет нашу веру: запретил нам молиться, как молились предки, требует, чтобы мы перешли в его веру. Берёт штраф с ослушников, избивает, мучает и даже казнит упорных.

Абу-Бекир показал на тетрадь Силина.

— Ой, начальник. Вот, смотри: барс прыгает… Он прыгает и терзает, когда голоден. А наш бек всегда терзает людей. Радуется нашим мукам! — горестно воскликнул старик.

— Вы знаете, Николай Робертович, что с приходом русских в Туркестане отменено рабство… А здесь рабство самое настоящее…

Силин рассказал, что только нынче увели в арк Дильбар.

— Там у него таких даровых работников и работниц множество. И девушек, и мальчиков забирает для утехи.

Кверис внимательно слушал и делал заметки. В это время отворилась дверь, вошёл Касым. Низко поклонившись русскому офицеру, он хвастливо сказал:

— Его светлость бек-бово удостоил меня своей милостью. Нанял на пять лет главным пастухом вместо умершего бобо-Гафура. Сейчас захвачу Ильгара — и в дорогу…

— Поверил беку!.. А продуктов дали тебе? — Кузнец с насмешкой смотрел на соседа.

— Как же! По обычаю: крупы, муки, масла на два месяца.

— А дальше как будешь? Зима ведь…

— Привезут. Бек-бово обещал.

— Гафур с голоду умер. Два года бек забывал посылать ему продукты.

Радость на лице Касыма потухла.

— Буду сам приходить за продуктами… Да и Дильбар обещали отпустить. Тоже принесёт что-нибудь…

— Оставил бы ты у меня Ильгара. Трудно будет ребёнку на пастбище…

— Что ты, сосед! Как буду там один? Нет, заберу мальчишку.

Касым простился с соседями, забрал Ильгара и вышел на улицу. Там его уже ждал нагруженный узлами осёл. Посадив сына сверх поклажи, Касым погнал животное к перевалу.

Кверис и Силин тоже стали собираться в дорогу. День был пасмурный, холодный, по ветер, дувший с юга, обещал разогнать тучи.

Охотники двинулись в путь. Силин выбрал горную тропинку к тем скалам, где водились горные бараны — архары.

— Вот поднимемся на седловину Беш-ака, там рукой подать до Орлиного гнезда. К вечеру постреляем, переночуем на Орлином гнезде и завтра к табунам выйдем, к Касыму на новоселье.

— Что это за Орлиное гнездо? Действительно орёл устроил гнездо?

— Как вам сказать? Почти что так.

Охотники стали подниматься к перевалу. Сильно захолодало. Внизу, в тёмных ущельях, клубился туман, но вершины гор были освещены заходящим солнцем. Осторожно, скрываясь за валунами, охотники карабкались вверх. Вскоре, обогнув выступ скалы, увидели широкую площадку, поросшую скудной травой. Тут паслись архары.

Договорились стрелять одновременно в намеченных животных. Бесшумно передвинулись ещё на несколько метров и по знаку Силина выстрелили. Эхо грохотом прокатилось по горам. Кверис вторично спустил курок. Поляна была уже пуста, только вожак, сражённый пулей Силина, лежал возле валуна да темнел в конце поляны другой убитый архар.

— Зачем стреляли второй раз? Промазали? — спросил Силин, направляясь к своей добыче.

— Да нет… Показалось мне, подняться хочет баран. Боялся — уйдёт…

Когда пересекли распадок и поднялись на площадку, выяснилось, что Кверис убил самку архара, а вторым выстрелом сразил взрослого детёныша.

— Хороша добыча! Только тащить несподручно, — говорил Силин, осматривая животных.

— А далеко тащить?

— Недалече. Вот оно, Орлиное гнездо, смотрите, Николай Робертович!

Кверис остановился, восхищённый открывшейся панорамой.

Совсем близко, казалось рядом, возвышалась скала, похожая на средневековый замок. Посреди башен и башенок светлела освещённая солнцем острая гранитная вершина. Вокруг обрывистые нагромождения исполинских валунов. Ниже раскинулась обширная площадка, окружённая гранитными выступами. Ещё ниже — большое ровное плато.

"Чудесное место для погранотряда, естественное укрепление. Надо обследовать", — подумал Кверис.

— Глядите, Николай Робертович, на вершине орёл сидит, под ним гнездо. Отсюда до Поршнифа торная дорога, — проговорил Силин.

Освещённая заходящими лучами солнца впадина, укрытая нависшей глыбой, была действительно жилищем снежного грифа.

— Надо спешить, солнце скоро спрячется. Как с добычей?

— Сладим. Вот только по этому кряжу пронесём, а там свяжем и пустим под откос. Там у меня тайничок имеется.

Не успело солнце скрыться за дальними пиками, а охотники уже спустились к широкому плато, где их задали трофеи, доставленные "самоходом", как говорил Силин.

— Вот и тайник, — указал Силин на трещину в отвесном выступе. — В самое жаркое время тут прохладно. А это рычаг…

Он навалился на выступавший из расселины сухой ствол арчи. Большой плоский камень отвалился.

Офицер увидел лаз в жилище первобытного, человека. Здесь вполне могли уместиться две большие туши архаров, куда их и сложили, а расселину снова завалили камнем.

Ягнёнка решили взять с собой.

— А в нём без малого пуд будет, — заметил Силин, взваливая на плечи молодого архара и направляясь козьей тропой к Орлиному гнезду, Кверис последовал за ним.

Едва поднялись на каменистую площадку, как сумерки сгустились. Зимний день перешёл в тёмную ночь.

— Чиркните огоньку, Николай Робертович, зажгите арчовую ветку, — попросил Силин и сбросил на землю добычу.

С зажжённым факелом они шагнули на каменный уступ и сразу очутились в громадной пещере. Там было сухо и тепло. Через минуту вспыхнул яркий костёр, позволивший разглядеть большие запасы топлива, сложенные у стены. В другом конце высилась копна сена.

— Ночлег с комфортом! — воскликнул капитан, осматривая пещеру, Кто тут запасы хранит?

— Запасы наши. Охотники Роушана здесь почуют. Повелось, что каждый заготавливает всё для студёного времени.

— А много охотников в Роуша не?

— Четыре-пять человек. Закон свой блюдём.

— Зверь не трогает? Тут бы медведю или барсу жить да и стаду косуль есть где укрыться… Признаться, я ожидал, что выскочит на нас зверина.

Силин рассмеялся.

— Зверь хитёр, а человек хитрее. Я подвесил у входа медвежью шкуру. А вы и не приметили… Вот косули и шарахаются, да и барсам невыгодно сражаться. Кроме того, костры жжём: это зверя отпугивает.

Силин, пристроив на огне кусок мяса, взял котелок:

— Схожу за водой…

— Как, и вода близко?

— Пойдёмте глянем.

Капитан поднялся, выхватил из костра горящую ветку, и они пошли в глубину пещеры. Под ногами хрустел песок, — в пещере было сухо, но едва они завернули за выступ, повеяло сыростью, послышалось лёгкое журчание. В отвесной стене темнела большая трещина, через неё сбегала топкой струйкой чистая, как кристалл, вода. Она падала в неглубокую каменную чашу, вытекала оттуда и исчезала в другой трещине.

— Лучшего места и нарочно нельзя выдумать.

Силин усмехнулся:

— Видать, жил здесь то ли предводитель, то ли шаман каменных людей. Дворец это… я так полагаю.

— Почему так думаешь?

— Завтра покажу на стенах рисунки. Много их. Читал я, в каменном веке занимались этим делом ихние шаманы. Идёмте, а то мясо сгорит.

С утра ясный день затуманился, засвистел западный ветер, затянул облаками весь небосклон. Стало холодно, хмуро, снеговые тучи сгущались.

После удачной утренней охоты Кверис и Силин спустились с гор в глубокий распадок. Внизу бродили табуны лошадей, а дальше, точно муравьи, ползали по склону отары овец.

Далеко, во все стороны, взгляд охватывал нагромоздившиеся горы.

Силин указал на долину, раскинувшуюся у подножия.

— Глядите, две юрты. В одной из них поселился Касым, что вчера нанялся в пастухи.

— Так он не один здесь?

— При табунах три пастуха. Табуны большие, надо от волков охранять молодняк. Раньше Касым был хорошим табунщиком…

Повернув, они пошли еле приметной тропой. Когда осталось немного до торной дороги, идущей по ущелью, Силин остановился:

— Глядите, Николай Робертович! Подкрадывается-то, как разбойник!.. Глядите правее, где ложбина.

— Не вижу.

— Рыжую кобылу видите? Глядите, за нею в сотне шагов волк по земле стелется.

— Вижу. Так это он за жеребёнком охотится… Малышу дней пять, а на ногах прочно стоит. Куда это мать его головой толкает?

— Вон на взлобке куст растёт. Видать, туда, чтобы несподручно было прыгать волку.

Затаившись за большими камнями, охотники с интересом наблюдали за развёртывающейся драмой.

Кобыла, насторожив уши, оглядывалась назад, втягивала ноздрями воздух, гневно фыркала, ударяла о землю копытом и, повернув голову, лбом толкала жеребёнка к кусту. Тот, спотыкаясь, карабкался вверх. Наконец он достиг укрытия. Кобыла пригнула голову, облизала своё детище и сквозь прочно поставленные передние ноги стала следить за коварным хищником. Было видно, как пол блестяще-рыжей кожей трепещет каждый мускул. Но она не двигалась, не меняла позы. Хищник подполз близко. Прижался к земле и приготовился к прыжку. Кобылица ждала.

— Опытная! Даст она ему, — прошептал Силин.

Жеребёнок, вначале тихо лежавший, вдруг поднял голову, насторожился. В это время волк прыгнул. Испустив дикий визг, кобылица ударила волка на прыжке задними ногами. Он взлетел вверх и распластался на земле, в тот же миг разъярённая мать кинулась на него. Топтала передними ногами, рвала зубами до тех пор, пока не превратила врага в мешок с костями.

— Знатно! Кого это вы? — удивился Силин, увидев, что Кверис, пристроив карабин на камне, тщательно выцеливает.

— Ещё один волк… Видно, не догнал табуна.

Действительно, к кусту, где лежал жеребёнок, бежал второй волк. Он был уже близко от цели. Разъярённая мать, обрушив месть на мёртвого врага, не заметила новой опасности.

Силин пронзительно засвистел, волк на всём скаку остановился, в этот момент Кверис спустил курок. Зверь подпрыгнул и растянулся на земле.

Звук выстрела привёл кобылицу в себя. Она бросила свою жертву, подбежала к жеребёнку и звонко заржала. Вдали послышалось ответное ржание — из ущелья выехал всадник в малахае.

Силин прищурился, посмотрел на всадника и сказал:

— Касым. Коня не досчитался в табуне, ка помощь скачет.

Пастух подъехал к испуганно храпевшей матке, погладил её, успокоил. Забрав жеребёнка, не спеша взгромоздился на своего коня и шагом поехал обратно. Рыжуха шла рядом.

Тем временем охотники спустились по откосу и стали снимать шкуру с застреленного волка.

— Хорош ковёр будет, шерсть густая, — говорил Силин, свежуя зверя.

Подъехал Касым, поздоровался и пригласил охотников в свою юрту. Силин приторочил к седлу остатки вчерашнего архара, которые всё время нёс за спиной в мешке.

Вскоре в юрте горел костёр, и на вертеле жарилось мясо. Маленький Ильгар возился с привезённым жеребёнком.

К ночи ветер усилился, пошёл снег и разыгрался буран. В юрте было холодно. Касым всю ночь поддерживал огонь. Беспокоясь о кобылице, он завёл её в юрту: Кверис и Силин прижались друг к другу, завернули волчьей шкурой ноги и кое-как продремали ночь.

Утром развели большой костёр, напились горячего чая. Стали собираться в обратный путь.

— Не сладка жизнь пастуха, — сказал Кверис, оглядывая дымную юрту.

— Привычные люди. Касым лет десять был пастухом у богатого узбека.

Утро было ясное. Снежная пелена слепила глаза, слегка морозило.

Договорившись, что пастухи всю добычу доставят в Поршниф к Машрабу, Кверис оставил Касыму пороху и дроби для ружья, Дал Ильгару сахару, подарил серебряный рубль и распростился.

Дорогой Кверис внимательно приглядывался к местности, делая заметки в книжке.

До кишлака добрались к закату солнца. Перед приходом охотников из дворца вернулся Машраб в сопровождении дворецкого Сатреддин-бая.

Оказывается, бек интересовался, зачем приезжал русский офицер, не собирает ли жалобы у населения. На всякий случай правитель послал на перевал своего человека разведать истинные цели капитана.

Этот человек, прискакав утром во дворец, рассказал беку, как русский офицер застрелил волка, спас рыжую кобылу и её малыша от зубов хищника, Сатреддин-бай от имени своего повелителя поблагодарил Квериса. Прижав руки к животу, он низко поклонился гостю:

— Примите, таксобо, благодарность досточтимого бека. Они сами хотели выразить вам признательность, но злой недуг приковал его светлость к постели. Два табиба день и ночь сидят у изголовья страдальца.

— Передайте беку моё сочувствие и пожелание скорее поправиться.

В это время открылась дверь и два человека внесли на подносах восточные сласти.

— По нашему обычаю, его блистательность бек просит отведать угощения, а также принять в подарок спасённую вами рыжую кобылицу и её жеребёнка. Это будет замечательный скакун.

Не принять подарка — значит оскорбить дарящего. А принимать что-либо от бека Дотхо Кверис не хотел. Его замешательство было минутным. Он вежливо поблагодарил посланца за внимание и заявил, что кобылицу просит пока оставить в табуне, а малыша он дарит Ильгару, Бека же просит принять от русского офицера в знак уважения цейсовский бинокль и большого архара, убитого на охоте.

Во дворце Дильбар попала под власть тётки — старшей жены бека Турсинташ-биби. Это была властная и сварливая женщина. Она управляла прислугой, как рабами, которых немало было у её отца до прихода русских. Свои привычки Турсинташ-бири перенесла в дом бека. Он называл её бабушка-генерал. С утра до вечера звучал её голос. Частенько за провинность она не только бранила слуг, но и била палкой.

На женской половине царили обычные для восточного гарема правы: подглядывание, подслушивание, доносы, злоязычие, желание выслужиться.

Каждую новую работницу встречали насмешками и старались спихнуть на неё часть своего дела. Особенно доставалось таким робким и податливым, как Дильбар.

Турсинташ-биби осмотрела её, как осматривают при покупке корову, и осталась довольна:

— Будешь таскать топливо для очага на кухню и ухаживать за четырьмя коровами. Чисти хлев, корми, купай коров, вовремя пои. Чтобы они были сыты и стояли в чистоте.

Едва Дильбар приступила к своим обязанностям, как на неё посыпались всякие поручения:

— Эй, растяпа! Принеси топливо в прачечную.

— Эй, как тебя! Ненормальная! Застели паласы на айване.

— Эй, подмети двор! Да поживее…

Дильбар металась по двору, как загнанный заяц. К концу дня ей навязали ещё одно дело — лепить кизяки.

И никто не вспомнил, что новую работницу надо покормить. Зато всякий бранил её за нерасторопность. Особенно доставалось Дильбар от Турсинташ-биби.

Сегодня она нашла, что коровник плохо вычищен, пол не посыпан свежим песком. Смущённая женщина не оправдывалась, у неё гудело в голове, болела спина, ломило ноги. Стоя в углу, она тихонько утирала катившиеся слёзы.

Было совсем темно, когда Дильбар покончила с работой и ушла на террасу в надежде, что там ужинают и накормят её. Но служанки уже поели, и на её долю выпала лишь новая забота.

— Эй, ты! Перемой посуду и подмети! — крикнул кто-то.

Дильбар опустилась на пол, обхватила столб руками и заплакала. К ней подошла горбатая, бедно одетая старуха. Заглянула в лицо и спросила:

— Ты ужинала?

Участие совсем сломило Дильбар, она зарыдала отрицательно покачала головой.

Толстая вертлявая бабёнка, которая заставляла Дильбар обслуживать прачечную, захохотала:

— Ишь, госпожа. Она ещё недовольна. А ну, живо убери посуду!

Горбатая прикрикнула:

— Дрянь ты этакая! Свою работу на других сваливаешь… да ещё издеваешься над человеком. Сейчас расскажу госпоже. Уж погуляет палка по твоей жирной спине, погуляет.

Бабёнка опасливо оглянулась и, ворча, стала собирать посуду. Старуха повела Дильбар на кухню.

— Нет ли у тебя чего для новенькой? Она с утра не ела.

Стряпуха засмеялась, показывая крепкие белые зубы.

— Ха-ха-ха! Целый день не ела. Ну виданное ли дело? Вот так растяпа! Таскала топливо, воду и не догадалась куска попросить. Глупа, видать! А я остатки рабочего обеда уже выбросила собакам.

У Дильбар от слабости подгибались ноги, кружилась голова.

Молодой, почти мальчик, нукер, пришедший за горячими пирожками для гостей бека, внимательно посмотрел на Дильбар.

Он увидел её ветхую одежду, выбившиеся из-под платка волосы, утомлённое серое лицо и застывшие слёзы в глазах. Видимо, вспомнилось что-то своё, безвозвратно утерянное, оставленное за стенами дворца. Вздохнув, сказал:

— Наши святые отцы учат: помоги несчастному, накорми голодного. У нас здесь все об этом забывают. Пойдёмте, тётушка, подождите возле калитки. У его великолепия бека весёлый пир. Сейчас отнесу эти пирожки и соберу блюда с остатками, вам хватит поесть.

Действительно, он принёс остатки плова и жаркого из архара. Сложил всё вместе на одно блюдо и передал голодной женщине:

— Покушайте, а блюдо верните поварихе.

Забравшись на кучу соломы, лежавшую в углу коровника, Дильбар жадно принялась за еду. Горькие думы одолевали её. Вот чужой юноша пожалел, накормил. А свой первенец Маджид прикрикнул сегодня, когда она протянула к нему руки, чтобы обнять. Ох, тяжела ты, материнская доля.

Поев, Дильбар сложила остатки в мешочек, принесённый из дома, и подвесила высоко на столбе. Блюдо понесла на кухню, где была горячая вода, и вымыла его.

Чуть свет опять началась суматошная работа, брань, окрики.

В полдень пришла Масуда, принесла горячего супа и свой старый чапан.

— Покушай, соседка, а чапан носи на здоровье. Зимой в твоём камзоле замёрзнешь.

— Ой, несчастная моя голова! Вот дожила, что людей раздеваю… Как же ты сама будешь, бедняга?

— Э, носи на здоровье. Машраб мне новый, вот этот, купил. Вчера русский офицер хорошо заплатил за ночлег и уход за конём.

— Благослови аллах этого неверного! Видать, добрый человек!

— Добрый!.. Бек ему подарил матку с новорождённым жеребёнком, так урус жеребёнка отдал Ильгару. Даже васиху[31] написал, Машраб повёз сегодня Касыму, Теперь никто не отнимет у твоего сына коня. Богатый джигит будет.

Эта весть обрадовала мать:

— Да благословит господь хорошего человека…

— Праздник будет — приходи к нам, соседка. Душу отведёшь, поговорим об Ильгаре, — приглашала, прощаясь, Масуда.

— Обязательно приду, вы ведь как родные нам…

Глава десятая

В ТЕНЕТАХ БЕСПРАВИЯ

Грабят, дани собирают.

Наших дочерей позорят,

Грабежу их и насилью

Нет суда и нет расправы.

М. Михайлов

Три дня будет веселиться бек Дотхо, празднуя обрезание своего четвёртого сына. Два старших уже несколько лет служат в свите Куш-беги — родственника эмира. Третьего сына отец отправил в Кабул для обучения в военной школе. А маленький Халил, утеха и надежда любимой жены Аноргуль, остался единственным баловнем гарема.

Сегодня Халилу минуло семь лет. По обычаю, после религиозного обряда он станет мусульманином и переселится на мужскую половину дома.

Изнеженного, капризного мальчика в этот день ожидал почётный, но мучительный обряд — суннат. Поэтому с раннего утра его нарядили, всячески баловали, угощали и ласкали на женской половине. К закату солнца, в час последнего намаза, ребёнка одурманили наркотиками и отвели на мужскую половину.

Престарелый имам, настоятель дворцовой мечети, не доверяя своим дрожащим рукам, шепнул азанчи[32]: "Сделай ты".

Почувствовав надрез, мальчик вскрикнул и заплакал. Отец нахмурился. Плохо воспитали ребёнка, не переносит боли. Но скоро подействовал наркоз, и полусонного мальчика уложили на ворох одеял.

Началось угощение.

Среди гостей были афганские купцы, священнослужитель и офицер из Турции. Они держались гордо, независимо, внимательно приглядываясь к окружающим и прислушиваясь к их разговорам.

Сам хозяин Мирза Юлдаш-бий Дотхо сидел за дастарханом уже отяжелевший от выпитого вина и жирных блюд. Это был мужчина сорока лет, немного тучный, но всё ещё красивый. Целый день пришлось принимать гостей и, угощая их, без конца угощаться самому.

Во дворе послышался стук подков, голоса людей.

Дворецкий Сатреддин-бай, с трудом ворочая своё грузное тело, поднялся с ковра и, всунув ноги в кожаные кавуши, стоявшие у порога, торопливо выкатился за дверь.

Вскоре он вернулся, пропуская новых гостей. Впереди шёл высокий дородный пятидесятилетний богатырь манап[33]. Средней орды — Сарымкул-бий, за ним семенил его двенадцатилетний сын Сабир.

Рядом, слегка придерживая за локоть румяного, озорного мальчика — своего прислужника-бачу, шагал длинный, узкоплечий человек в меховой куртке. Это был воспитатель сына Сарымкул-бия Геннадии Васильевич Грубов.

Сын мелкопоместного дворянина, он прошёл довольно сложный путь, прежде чем оказался в роли воспитателя казахского мальчика.

Окончив с трудом кадетский корпус, он пустил в ход все свои способности и связи, чтобы попасть в гусарский полк. В Гродненском гусарском полку, куда зачислили молодого офицера, началась для Грубова весёлая, разгульная жизнь. Но средств не было, пришлось прибегнуть к картам, предварительно заведя знакомство с шулерами. Кутежи, карты, ссоры с товарищами, выговоры начальства не прекращались. Понадобились деньги, и он запустил руку в полковую казну.

Его судили, уволили в отставку и не сослали в Сибирь только потому, что отец, продав своё скромное имение и окончательно разорившись, внёс промотанные сыном деньги.

На упрёки отца, презрительно скривив губы, бессердечный шалопай цинично заявил:

— Мир велик. Дураков на свете много, поеду искать счастья в Туркестан.

В Оренбурге Грубов случайно познакомился с барышником, поставлявшим коней в казачий полк. Подрядчик предложил ему место воспитателя у богатого манапа. Тому очень хотелось, чтобы его сын выучил русский язык, стал офицером.

Изучив язык и завоевав симпатии своим участием в конских состязаниях, Грубов стал популярен в степи. Здесь знали его под именем Урусбека.

…В городах России бушевал великий 1905 год. Этот ураган дохнул и на отдалённую царскую колонию Туркестан.

В степи же было тихо. Только иногда в кочевьях появлялись пришлые люди: богатые купцы Бухары, Афганистана, Ирана, Турции. Обильно угощаясь, они вели тайные беседы с султанами и манапами и уезжали, сопровождаемые благословением хозяев.

Чаще и чаще в кочевьях звучали мудрёные слова: "панисламизм" и "пантюркизм".

Приезжие внушали кочевникам, что все мусульмане братья, что всем им следует объединиться и, прогнав неверных, создать могучее государство магометан.

Вот в это время Сарымкул назвал Грубова своим братом, приблизил к себе. Геннадию Васильевичу очень пригодилось знание французского языка, на котором он мог объясняться с турецким офицером Салимом-пашой, частым гостем в кочевье.

Иногда вместе с Грубовым Сарымкул ездил по степи, навещал богатых и влиятельных соседей. Появление его в Поршнифе тоже было не случайным.

Бек Дотхо встал и сделал шаг навстречу знатному гостю. Приветствовал его по обычаю мусульман пожеланием здоровья, добра и благополучия. Ответив тем же хозяину, Сарымкул-бий скинул на руки дворецкого богатую бархатную шубу, подбитую дорогим лисьим мехом, снял шапку и представил своих спутников:

— Это мой сын Сабир, хочу просить вас приютить его у себя. Пусть набирается побольше ума у знатных людей. А потом отправлю в Кабул учиться.

— А это его воспитатель Урусбек, мой названный брат. Большой начальник был, — хвастливо добавил манап, положив руку ка плечо Грубова.

Тот ловко поклонился и, сбросив куртку, предстал перед обществом во всём блеске гусарского мундира, хотя не имел права его носить.

Возгласы удивления приветствовали авантюриста. Он обнажил лысеющую голову и, склонив её в поклоне, двусмысленно улыбаясь, сказал беку Дотхо:

— Вы будете довольны моими воспитанниками. Мальчики приятные, особенно резвый мой Кучкар.

— Я буду рад принять под свой кров сына моего друга Сарымкула-бия, и вам открыты двери моего дома и моего сердца, почтенный Урусбек. Прошу к дастархану.

Начался шумный пир: пили, ели, перебрасывались шутками, хохотали, слушали музыкантов. Когда веселье начало спадать, Урусбек мигнул Кучкару, и оба незаметно вышли в соседнюю комнату.

Через некоторое время гусар появился в расстёгнутом мундире с домброй в руках. Сел на ковёр и ударил по струнам. Дверь распахнулась, и на пороге, освещённый закатными лучами, предстал Кучкар в женском наряде. Нарумяненное лицо с подведёнными бровями сияло улыбкой. Длинные косички висели из-под вышитой золотом тюбетейки. Закинув руки, поводя глазами и мелко переступая босыми ногами, он пошёл по кругу…

Восторженные восклицания заглушили музыку:

— Бача!

— Красавец бача!

— Возьми моё сердце! — сыпалось со всех сторон. Но Кучкар, окинув всех томным взглядом, приблизился к жирному лысому бухарскому купцу, всё лицо которого покрывала красная сыпь. Тот растянул рот до ушей и, глядя на мальчика жадными глазами, хрипел:

— Цветочек мой, красавец! За тебя жизнь отдам.

Его лысая голова покрылась каплями пота.

Кучкар пел, пританцовывая, а звонкий голос выводил:

Пришёл я в этот дом

и всех кокетством пленил!

Тихонько запретным

кокетством я пленил…

И нежность иная,

И поза другая…

Тут началось что-то невообразимое: шум, свалка. Оргия была в разгаре.

На женской половине готовились яства и посылались в комнаты Дотхо. Женщины рассказывали друг другу, что сумели подсмотреть через щёлку в мужской половине.

— Ой, душа моя, только послушай, что там делается… Приехал батыр в богатой шубе…

— Видела с крыши. И чего это он шубу надел, да и другой, точно медведь. Шерстью вверх чапан на нём. Умом, видать, ослабели, август, теплынь…

— Ов-ва! Кочевники и летом шубу носят. Солнце не прожигает. А чем богаче шуба, тем больше почёта.

— А мальчиков видела?

— Один быстрый такой, красивый…

— Его нарядили женщиной, и он плясал — все с ума сошли.

Дальше беседа велась шёпотом.

В углу двора, под развесистым тутовником, росшим возле коровника, Дильбар нежно обнимала подросшего, но похудевшего за год Ильгара.

— Ягнёночек мой, сердце моё… Плохо тебе там, голодно в степи…

— Ой, хорошо там, мама. И степь, и горы. У меня Буран большой вырос, скоро оседлаю его… — говорил мальчик, жадно поедая пирожки, припасённые для него матерью.

Утром по распоряжению бека Касым пригнал во дворец жеребёнка. Не всякий может себе позволить такую роскошь — зарезать молодого коня. Но Касым знал, что осенью предстоит большой семейный праздник в доме бека, и на всякий случай, откормил жеребчика. Бек вышел осмотреть жертву и остался доволен.

— Ну, как ты живёшь, Касым? — спросил он пастуха.

Низкие поклоны робкого человека и благословения, которые тот бормотал, растрогали бека. Ему хотелось ослепить своей щедростью пастуха и показать всей челяди, что преданные и исполнительные слуги могут быть осчастливлены им.

— Храни вас аллах, бек-бово. Какая наша жизнь в степи, в горах… Живём в заботе, чтобы сохранить и приумножить ваши табуны.

— Это хорошо. Старайся, и о тебе будет забота. Оставайся на пир, только одет ты плохо.

— Истрепался чапан. И сапоги совсем развалились.

— Ну что ж… Служишь уже год, дело своё знаешь. Можно дать тебе новый чапан и сапоги. Скажи Норбаю, чтобы выдал.

— Да будет счастье вам в жизни, да вырастет сынок на радость вашу. Только прошу, пусть ваш приказ батыру Норбаю передаст почтенный дворецкий.

Бек добродушно рассмеялся:

— Ох и заячья душа у тебя. Такой лихой пастух, а боится Норбая. Ну ладно. Бай-ака, скажите там! — обратился Дотхо к стоящему подле дворецкому.

Получив приказ, Норбай повёл Касыма к складу, где хранились запасы одежды и оружия для бекской дружины. На пороге нукер остановился, скинул свои стоптанные сапоги и сказал:

— Бери, они почти новые, тебе в степи лучших не надо. А вот и чапан.

Он снял висевшую на стене поношенную шубу.

— Как же… а бек-бово приказал новую шубу и сапоги, они сами… я не просил, — залепетал Касым.

Норбай новел широкими плечами:

— Что? Недоволен? Иди пожалуйся. В степи ночи тёмные. Бывает, обидчику кишки выпускают…

Касым схватил шубу и сапоги, бегом бросился из склада. Норбай проводил его насмешливым взглядом.

Переодевшись в дарованное за усердную службу старьё, Касым направился в коровник, где Дильбар сидела на ворохе сена, укачивая, как маленького Ильгара.

Это была первая за год встреча мужа и жены. Много было переговорено, много пролито слёз. Касым рассказал, как всё лето он кормился горными куропатками, попадавшимися в расставленные силки, а хлеба они с Ильгаром почти не видели. Иногда только приносил немного лепёшек мерген Ирмат да Машраб присылал раза два по мешочку муки.

— Если бы не они, пропали бы мы с мальчиком, — закончил печально Касым.

— А как же с теми продуктами для пастухов? В прошлом году ты увёз кое-что… Тебе должны были четыре раза в год давать. Так пастухи получают.

— Э, неразумная! Конечно, получают, но сколько у них споров с Норбаем. Разве я могу так? Аллах наказывает за грехи… Приходил я однажды, просил Норбая, а он так раскричался, да и нагайкой грозил… Нет уж, избави меня бог… Пойдём, Ильгар, в михманхану угощаться. Бек разрешил по случаю праздника.

Дильбар сидела, заливаясь слезами. Ей было жаль мужа, но участь мальчика ещё больше тревожила её.

Вернулся Ильгар с красным яблоком в руках. Он был весел и счастлив.

— Это мне буви[34] дала! Нргкому, только мне. Да вот она идёт!

К коровнику шла пышно разодетая Турсинташ-биби, за ней с подойником в руке следовала доярка.

— Что, Дильбар, у тебя все коровы приготовлены? Э, да ты плачешь! С чего это? Сын у тебя красавчик, приветливый, пришёл мать навестить, а ты в слёзы…

Дильбар повалилась хозяйке в ноги:

— Ой, несчастная моя голова! Один сын отрёкся от матери, а другой, мой ягнёночек, умрёт… пропала я, пропала…

— О чём ты? Что болтаешь? — начала сердиться хозяйка.

— О-ёй, госпожа моя великая! Да ведь за весь год только один раз выдали продукты моему Касыму. Пастухом он… А попросит, его Норбай гонит, грозится…

— Как же это так?

— Робкий Касым. Боится пожаловаться. Вот и обижают его.

— Да как же смеет Норбай нарушать порядки, заведённые беком? А ну, девка, — обратилась она к доярке, — сбегай, позови его сюда да пригласи Сатреддин-бая. Он должен за порядком следить.

— Ой, госпожа добрая, да сохранит вас аллах, только боюсь я, убьёт Норбай моего Касыма.

— Глупости говоришь! Вот я проучу этого негодяя. А ты собери мальчугану сластей да побольше пирожков положи…

Она погладила Ильгара по щеке и обратилась к подошедшему и склонившемуся в поклоне дворецкому:

— Что узнаю я, почтенный! Как это случилось, что в доме бека не выполняются его распоряжения?

Дворецкий в недоумении моргал глазами. Сложив руки на животе, снова поклонился и потупил голову: он всем своим видом олицетворял смирение и растерянность.

В это время подошёл Норбай.

Для старшего нукера страшнее всего на свете был гнев бека. Но и управительницы он тоже побаивался. Знал: умеет она воспламенять злобу Дотхо. Уж очень ядовитый был язык и необузданно властный характер у госпожи правительницы.

— Что прикажете, госпожа? Норбай своей головы — не пожалеет, — раболепно произнёс нукер, в поклоне перегнув пополам своё длинное тело.

— Ах ты, негодяй этакий! — биби, ловко ударяя тростью по его широкой спине. — Как это ты осмелился нарушить приказ великого бека, да благословит его аллах! — Палка снова опустилась на спину провинившегося.

У Норбая по телу проползли мурашки. Подумал: "Не иначе, как этот сын праха, Касым, пожаловался".

Он забормотал:

— Милостивая госпожа, для меня слова его великолепия, нашего господина, всегда являются законом…

— А почему ты, дохлая собака, не выдаёшь пастуху Касыму заработанное им пропитание? Или крадёшь запаси, негодный пёс? Мало тебе пищи во дворце? Жадная крыса… Смотри, мальчик худой, одни кости.

У Норбая отлегло от сердца. Ну, теперь-то он выкрутится. Всплеснув руками, воскликнул:

— О козлёночек, цветочек наш! Ах, нерадивый отец у тебя. Никогда не приходит за своими припасами.

Турсинташ-биби погрозила ему тростью.

— Не притворяйся! В табуны часто посылают людей, мог бы отослать человеку его хлеб. Смотри, если ещё раз сделаешь такое, бек из твоей спины ремни вырежет. А вы, почтенный Сатреддин-бай, проследите, чтобы этот шакал не присваивал того, что плохо лежит.

— Слушаюсь, госпожа. Будьте спокойны. Трудно за всем углядеть в большом хозяйстве.

Мужчины низко поклонились и, пятясь, скрылись за калиткой, ведшей на мужскую половину.

Взволнованная Дильбар обняла ноги своей госпожи.

— Пусть аллах пошлёт вам долгие счастливые годы. Моя жизнь в ваших руках.

Турсинташ оглядела Дильбар и, удовлетворённо усмехнувшись, проговорила:

— Вот и хорошо. Твой муж и сын будут сыты. Мальчику я отдам одежду Халила, ему сшили новую. Но помни: всё, что я прикажу, — выполняй беспрекословно.

Растроганная Дильбар воскликнула:

— Пусть я буду прахом, если ослушаюсь вас, великая госпожа! Пусть жестокие язвы покроют моё тело, если я огорчу вас! Всё, всё сделаю!..

Бедная Дильбар не подозревала в эту минуту, что язвы в самом деле покроют её тело, но не за нерадивость, а именно за послушание госпоже.

— Ну, ладно. Собирай сына в дорогу, им ещё длинный путь предстоит. Как подоят коров, приходи ко мне, я дам ребёнку тёплую одежду.

Она ещё потрепала по щеке Ильгара и пошла к себе.

Счастливая Дильбар набила большую сумку пищей и сладостями, она расцеловала мальчика, усадила его на сено, а сама пошла к управительнице.

— Так вот, Дильбар. Смотри, этот тёплый халат и эта шубка немного поношены, но совсем крепкие. Они как раз будут Ильгару по росту.

— Ой, да какие же богатые вещи! — лепетала счастливая мать, прижимая к груди засаленную одежду. — Да пошлёт вам бог долгую жизнь.

— Теперь смотри: эта новая ситцевая рубаха и штаны для тебя, женщина.

Дильбар не верила своим глазам. За целый год она не получала никаких подарков, не слышала ничего, кроме брани, угроз и попрёков. Она опустилась на колени и залилась слезами счастья, бормоча молитвы и призывая благодать на голову хозяйки. А та вкрадчиво заговорила:

— Поди снаряди сына, а когда проводишь его, займись собой. Вымойся хорошенько, одень всё новое и угощайся с женщинами, пока я не позову тебя.

Последние слова встревожили Дильбар, но ей не хотелось в такую радостную минуту думать о плохом.

Касым затолкал в мешок выданные ему припасы, взвалил их на спину своего терпеливого ослика, попрощался с женой и, забрав Ильгара, тронулся в путь.

…Поздно вечером Дильбар легла спать в углу комнаты, где жили работницы.

После полуночи её разбудила горбатая старуха.

— Вставай, несчастная, Турсинташ-биби зовёт.

Дильбар с готовностью вскочила, оправила смятое платье, покрыла голову кисеёй и быстро пошла на призыв. Старуха, вздохнув, грустным взглядом проводила её.

Когда Дильбар робко переступила порог хозяйских покоев, правительница указала ей место за низеньким столиком против себя.

— Садись, счастливая мать маленького Ильгара. Хорошее у тебя дитя.

Застеснявшаяся женщина покорно опустилась на мягкое одеяло:

— Вам я обязана, госпожа, тем, что дитя не будет голодать. Вы хорошо проучили этого грубого Норбая. Как он согнулся, когда ваша палка опустилась на его широкую спину.

— Я всегда наказываю непокорных. Хорошо, что он смирился, а то бы я избила его, да и бек примерно наказал. Бек Дотхо уважает меня не только как тётку своей жены, но и как дочь великого кушбеги, скончавшегося в год "мыши".

Теперь слушай приказ бека. Да ты о нём, наверное, уже слышала раньше. Когда бек устраивает большой юн, он старается, чтобы его гости чувствовали себя как в раю. Их угощают на славу, а потом доставляют всякие удовольствии играми, музыкой, песнями. Но в раю, кроме всех этих радостей, имеются гурии. Они ухаживают за душами правоверных, ласкают и охраняют их сон.

Дильбар поняла. Она сидела бледная, сникшая. Но что она может сделать? Не послушаться?

Был однажды такой случай, хорошо запомнился он ей.

Молодую женщину, работавшую в ичкари, заставили пойти на ночь к гостю хозяина. Она пошла, но через несколько минут с воплями вырвалась от него.

Она плакала и говорила, что её послали к махау[35], что этот гнилой сквернослов всю её исщипал.

Непокорную женщину избили и полуголую выгнали за ворота. А через день у неё увезли двенадцатилетнюю дочку, и та погибла.

— Ты поклялась быть покорной. Иди к купцу, он старый, но богатый. Сделает тебе подарок. И твой мальчик всегда будет сыт.

С ужасом Дильбар сознавала, что должна покориться. Иначе отберут Ильгара и погубят его, как погубили Маджида, старшего сына. В свои четырнадцать лет мальчик развращён, жесток, бессердечен. Нет, нет… лучше погибнет она…

Склонившись в поклоне, произнесла:

— Иду выполнять вашу волю госпожа.

Долго шла Дильбар через небольшой проход, отделявший женскую половину от комнат для гостей, Ей сказали, в какую дверь войти.

* * *

Два года минуло с того времени, как Дильбар впервые переступила порог бекского дворца.

На дворе стояла глухая осенняя пора. В горах выпал обильный снег. По ночам сильно подмораживало. Злобно свистел студёный ветер. Всё живое пряталось от злой стужи. Люди забивались в лачуги, жались к огню, звери зарывались в глубокие норы.

День уже угасал, когда открылись большие, обитые жестяными бляхами ворота арка, и четыре нукера плетьми выгнали на дорогу двух женщин. Затем ворота захлопнулись.

Заливаясь слезами, с причитаниями шли женщины по направлению к кишлаку, где приютились низкие хибарки с плоскими крышами.

Дильбар и вдовая сестра кишлачного гончара были в одних грязных рубахах и развалившихся кавушах. Холод подгонял их.

Обе не могли понять, за что так жестоко расправился с ними бек. Не они ли два года безропотно выполняли самую грязную и тяжёлую работу. Не они ли были бессловесными рабынями? И вот теперь, когда наступила суровая, трудная для горца зима, им объявили, что срок отработки долга кончился, и они должны вернуться в свои семьи.

Услышав этот приказ, Дильбар окаменела. Вот уже год, как её одолевал мучительный недуг. Всё тело покрылось сыпью и болезненными язвами, а глаза гноились; когда-то густые длинные волосы повылезли, ноги и руки стали дрожать.

Что делать? Как быть?

Правительница, такая добрая и приветливая год назад, стала суровой и неприступной. Она уже не разговаривала с Дильбар, а, увидев у неё на руках и на лице сыпь, распорядилась, чтобы её не пускали в кухню и кормили из отдельной посуды.

Другая провинилась тем, что в холодный утренник, посланная на речку мыть шерсть и катать кошмы, простудилась, кашель постепенно иссушил её, сделал немощной.

— Срок твой кончился, иди домой. Здесь ты не нужна, приносишь один убыток… Тебя кормят, а ты не работаешь.

Как не трепетала Дильбар перед правительницей, но решилась — бросилась к её ногам, та брезгливо посторонилась.

— Уходи! От тебя зараза распространяется.

Вечером нукеры плетьми выгнали со двора двух женщин.

Дойдя до поворота, Дильбар остановилась. Дрожа от холода и всхлипывая от боли, она сказала:

— Прощай, соседка. Тебе есть где приклонить голову. А я пойду к табунам.

— У-а! Дильбар, что говоришь? Ты в одной рубахе? Переночуй у кузнеца или у нас. Место найдётся, а утром иди к мужу.

— Нет, добрал ты душа. Никуда не пойду. Я заразная. Не хочу губить своих близких.

Она побежала вниз по тропке, уходящей к пастбищам.

…Поздно вечером в юрту Касыма пришёл мерген Ирмат. Он был хмур, даже на болтовню своего любимца Ильгара не улыбнулся.

Ильгар сильно привязался к Ирмату с тех пор, как охотник стал брать его в горы. Он научил мальчика ставить силки на куропаток. Машраб сделал Ильгару лук, и этим нехитрым оружием пастушок стрелял в косуль и сусликов.

В этих походах закалился Ильгар. Он заметно подрос, стал ловким и сильным.

Сидя в юрте у костра, Ирмат зачумчиво смотрел на вспышки огня и молчал.

— Что это ты, брат Ирмат, невесёлый? — спросил участливо Касым. — О чём думаешь, что заботит тебя? Или охота была неудачной?

— Нет, охота удачная. Добычу отнёс в Поршниф, выменял на дробь и порох. Этот кусок, что принёс вам, от второго козла.

— Ты свято выполняешь обычай охотников.

— А как же! Где взять мясо бедняку да ещё зимой?

Ирмат снова смолк и долго разглядывал горевшие в костре ветки. Потом добавил:

— К гончару Аблакулу вернулась сестра, больная… вот-вот умрёт…

— Не знаешь, она говорила о Дильбар? Хорошая у меня жена! Этот год я исправно получал свои продукты. Как там у неё?

— Плохо, ой, плохо, Касым! Бедная женщина!

— А что с нею?

— Почти год болела она. Проклятый бек погубил двух женщин. Одну заразил его гость, а другая простудилась, когда на речке кошмы катала. Погубил, обеих погубил!

— Ов-ва! Значит, Дильбар сюда придёт больная? Аллах акбар! Что я с ней буду делать?..

— Не придёт Дильбар. Бек выгнал их вчера в одних рубахах. Твоя жена ушла к скалам, что на полпути отсюда, и там замёрзла.

— Ой-бой! Несчастная моя голова! Почему ты знаешь, что замёрзла? Может быть, вернулась в арк… — обманывая самого себя, произнёс Касым.

— Нет. Я долго шёл по её следу. Она свернула с тропы и притаилась за большим камнем. Видно, искала, бедняга, защиты от ветра. Но разве камень спасёт…

— Горе на мою голову! Помоги мне, мерген, схоронить жену.

— За этим и пришёл.

Но схоронить Дильбар им не пришлось. Рано утром Касым с Ирматом отправились к скалам. Невдалеке от большого камня острый глаз охотника заметил старый рваный кавуш, дальше им попались грязные лоскутья пёстрой рубахи Дильбар.

За камнем трупа не нашли.

Волки совершили погребальный обряд.

А ещё через год, выполняя наказ бека доставить во дворец двадцать коней для нового отряда нукеров, Касым, в метель возвращаясь к табунам, простудился и вскоре умер. Ильгар остался сиротой.

Хоронить Касыма пришли односельчане. Вырыли могилу, кто-то прочёл молитву, и опустили тело в яму.

Вернувшись в юрту, Машраб посмотрел на жалкий скарб, оставшийся после соседа, сказал хмуро:

— Вот и кончилась жизнь большого труженика, но робкого человека.

Он подошёл к Ильгару, тихо плакавшему около отцовского седла, и окликнул:

— Перепел! А где твой конь богатырский? А ну-ка, забирай его. Будешь у меня жить. Хочешь?

Мальчик приник щекой к сильной руке кузнеца.

В Поршниф они явились после полудня. Машраб и мерген крупно шагали, а Ильгар ехал шагом на своём Буране. Выхоженный Ильгаром, трёхлетний конь стал красавцем. Резвый и сильный, он танцевал под всадником.

В кишлачной чайхане собрался народ. Теперь часто в чайхану стали заглядывать нукеры бека. Число этих бездельников выросло до восьмидесяти человек. Дотхо всё жаловался, что верных людей ему не хватает. С отрядом обычно ездил беков любимец Сабир. Он участвовал в набегах на мирные кишлаки, стегал плетью неплательщиков, срывал с женщин ожерелья и серьги, рвал платья на девушках, обнажая тело.

Он весело рассказывал беку о своих "подвигах". Это забавляло Дотхо.

В этот раз Сабир явился в чайхану с десятками нукеров. Ему хотелось послушать, о чём говорит народ, и потом донести господину.

Когда Ильгар проезжал мимо чайханы и вместе со своими спутниками приветствовал односельчан, Сабир громко воскликнул:

— Что это за рвань едет на прекрасном скакуне?! Эй ты, лягушка, слезай!

Ильгар посмотрел на заносчивого Сабира и отвернулся. Того взбесил независимый вид пастушонка.

— Слезай с лошади бека, тебе говорят! А то возьму плеть!..

Машраб приостановился, пропустил Ильгара и, подойдя к чайхане, спокойно проговорил:

— Эй, байбача, не кипятитесь, а то кипяток сбежит и огонь зальёт. Зачем вам понадобилось ссаживать Ильгара с коня?

Сабир знал, что бек благоволит к кузнецу, поэтому не стал на него кричать, но всё же заносчиво ответил:

— Потому что конь мне правится. Эта рвань, паршивый мальчишка, не имеет права разъезжать на лошади бека.

Кузнец весело расхохотался:

— Хо-хо-хо! Поглядите-ка, друзья, на этого младенца. Как он рассуждает. Да ты знаешь ли, мальчишка, что этот конь — собственность Ильгара? Не видать тебе скакуна, как ушей своих.

Кузнец повёл могучими плечами и медленно направился к своей лачуге.

Глава одиннадцатая

ВЕЛИКОЕ БРАТСТВО

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой…

Л. Радин

Хмурый декабрьский день разгулялся метелью. Мягкие хлопья снежинок сыпались с неба, весело кружились, летели то плавно, то взвиваясь, завихрялись и падали, падали.

Притих и притаился город.

Был тот час, когда учреждения, закончив работу, закрылись, а служащие разошлись, успев забежать в магазины, и теперь мирно обедали в своих квартирах. Центральные улицы и те были пустынными.

Но вот зазвучали бубенчики, и, скользя полозьями по тонкому слою снега, сани остановились у городской аптеки. Извозчик перегнулся и отстегнул полость.

Из саней вышел высокий мужчина в тёплой шубе.

Расплатившись с извозчиком, он поднялся на крыльцо и открыл дверь в большую, ярко освещённую комнату, где за прилавком молодой человек сортировал склянки и пакетики. Вошедший спросил:

— Скажите, у вас работает провизор Бетгер?

— Карл Богданович? Пройдите вот сюда!

Посетитель, отряхнув с меховой шапки остатки снега, прошёл за прилавок, открыл дверь.

За большим столом, заваленным пачками сколотых рецептов, стопками книг и заставленным ретортами и склянками, сидел высокий человек в форме военного провизора. Он через очки внимательно на свет рассматривал пробирку с какой-то жидкостью. Смуглое лицо, обрамлённое зачёсанными назад тёмными с сильной проседью волосами, выражало крайнее напряжение. Маленькая, тоже с проседью, бородка недовольно топорщилась.

Услышав скрип двери, Бетгер оторвался от пробирки и перевёл взгляд на вошедшего. Несколько секунд пытливо смотрел на него, затем поставил пробирку в штабелёк и, улыбаясь, воскликнул:

— Какими судьбами, Виктор Владимирович?

— Узнали? Значит, не сильно изменился…

— Ровно настолько, чтобы смогли узнать друзья.

Он поднялся, пожал руку пришедшему и, усаживая его возле стола, сказал:

— Вид у вас солидный, внушающий доверие: богатая шуба, меховая шапка — совсем буржуа. Откуда?

— Был за границей, а сейчас еду, из Питера, заезжал в Асхабад. Удобно теперь поездом. Говорят, в прошлом году закончили строительство Оренбургской дороги. Совсем будет хорошо. Разве так мы путешествовали в восьмидесятых годах?

— О, изменений у нас много, и хороших и плохих. Только беспокойно стало. Борьба с революцией приняла приданные размеры…

— Слушал я в Питере, что Ташкент не отстаёт. Скажите, Карл Богданович, кто из наших людей уцелел?

— В редакции никого нет из прежних. Морозова арестовали и приговорили к годичному заключению, потом выслали.

— Это было при мне. Тогда сразу забрали десять человек.

— В ноябре прошлого года взяли Быховского. Говорят, бесился губернатор, когда не удалось захватить жену Морозова — Аполлинарию Владиславовну. Она после Быховского редактировала газету. Вовремя предупредили её. В феврале уехала и натянула полицмейстеру нос. О других не знаю, далеко стою.

— Ну, а сочувствующие?

— Присмирели. Это не девятьсот пятый год. Пошли такие строгости, вы и представить себе не можете. У нас так: если часто ходите в гости — неблагонадёжный. Ну, и чуть что — высылка.

Снова скрипнула дверь. Вошёл мужчина в меховой шубе и малахае. Сняв шапку, поклонился, улыбаясь.

— Не узнали, Карл Богданович?

— Силин! Голубчик, заходи, заходи. Как тебя узнать в этом наряде?

— Батюшки! Никак капитан Ронин? Едва признал вас.

Ронин подошёл и обнял Силина:

— Экую удачу мне послал случай. Сколько лет не виделись… Кочуешь?

— Да, с тех пор…

— Доволен?

— Вольная жизнь. Хорошо. Только скучно без привычных хороших людей. Там, в горах да в степях, почитай, в год трёх-четырёх человек встретишь, побеседуешь… А я вам, Карл Богданович, корешков достал.

— Мне твои Алексей уже привёз горных трав.

— Он-то и надоумил меня, показал, что вам надо, срисовал. И я стал приглядываться. Смотрите, сгодится? — Силин развязал пояс и выложил на стол несколько связанных в пучки кореньев. — Вот этих не знаю, а эти самые настоящие иссыккульские корешки, — он указал на желтоватые корни.

— Да неужто раздобыл? Вот спасибо! — воскликнул Бетгер и обратился к Ронину.

— Интересное растение. Содержит большой процент алколоида. Хочу произвести анализ, изучить. В горах Тянь-Шаня масса лекарственных трав.

Между тем Силин достал тетрадь, аккуратно перелистал её и вынул сложенный лист:

— Хотел я у вас, Карл Богданович, да вот и у Виктора Владимировича совета поспрашивать.

— Что ж, поможем, коль сможем, — улыбнулся Бетгер.

— Тут вот какая оказия. Жители кишлака Поршкиф…

— Это на Памире? — спросил Ронин.

— Точно так. Жалобу написали, притесняет их бек Дотхо, дальше некуда. Как бы передать эту жалобу в хорошие руки, чтобы толк получился?

Бетгер принял из рук Силина бумагу, прочёл её внимательно, затем передал Ронину.

— Явление обычное в бухарской деспотии. Надо подумать, кого бы привлечь к этому делу, — задумчиво произнёс провизор.

Силин раскрыл своё намерение:

— По первоначалу решил пойти в канцелярию генерал-губернатора, да побоялся. Положат под сукно…

— Пожалуй… Теперь все заняты ловлей революционеров, — рассудил Ронин.

— Ну, это не совсем так. Общественное мнение привлечено к угнетённому состоянию подданных эмира. В газетах и наших, и столичных, часто появляются разоблачительные статьи, — ответил Бетгер.

— А если передать в газету? Как думаете, Карл Богданович? — озабоченно спросил Силин.

Ронин поддержал:

— Это, пожалуй, будет правильно. Материал боевой.

— Я другого мнения. Лучше, если ты, Силин, сам вручишь эту жалобу в канцелярию. Я напишу записку Семёнову. Он интересуется нашим краем и уж не позволит залежаться жалобе.

— Семёнов? Александр Александрович? Вот кого и я бы повидал, — оживился капитан. — Интересный человек, быть ему учёным. Однако мне пора, есть ещё кое-какие дела. Всего лучшего, Карл Богданович.

Он пожал руку Бетгер у и обратился к Силину:

— С тобой, братец, не прощаюсь. Завтра зайди ко мне, после того как передашь жалобу. Остановился в гостинице Гаврилова, в пятом номере. С четырёх часов буду ждать. Так?

Слушаюсь. Давно мы с вами не беседовали. Коли интересуетесь жизнью кочевников, многое расскажу.

— Непременно побеседуем. До свидания.

Выйдя на крыльцо, Ронин приостановился. Глубоко вдохнув свежий воздух, запахнул плотнее шубу, подумал: "В редакцию идти нет смысла. За ними слежка".

Приглушённый влажным воздухом, поплыл колокольный звон, извещая верующих об окончании вечерни. От этого протяжного звука стало тоскливо. Ронин медленно сошёл на тротуар и остановился. На степе была наклеена афиша. Крупные буквы, освещённые сильным светом фонаря, легко читались. Нет, не заглохла ещё общественная жизнь в городе. Афиша гласила, что Музыкально-драматическое общество Ташкента ставит спектакль "Женитьба" Гоголя в Общественном собрании.

Посмотрел на часы: можно успеть. Оглянулся, поблизости извозчиков не было, бодро зашагал в заснеженную даль улицы.

На спектакль чуть не опоздал. Едва снял шубу, взял билет и вошёл в зал, как прозвучал третий звонок.

В антракте, выйдя в фоне, он удивился разнообразию зрителей. Здесь были светские дамы в пышных нарядах, мелькали скромные костюмы интеллигентов, сюртуки военных чиновников, смокинги штатских и, что было ново, — пиджаки рабочих.

Внимание Ронина привлёк техник в железнодорожной форме. Это был человек лет тридцати, плечистый, с шапкой густых волос. Что-то знакомое показалось Ронииу в спокойных чертах лица, в пытливом взгляде серых глаз. В свою очередь техник, медленно прогуливаясь мимо капитана, тоже внимательно вглядывался в его лицо, словно силился вспомнить минувшее.

"Кто же это? — мучительно думал Ронин, перебирая в памяти случайные встречи. — Кто?"

А техник проговорил:

— Если не ошибаюсь, наш асхабадский капитан?

Как только Ронин близко увидел эти спокойные серые глаза, память мгновенно вернула утраченное временем.

— Да это же Митя Глухов! Рад вас видеть. Давно не встречались, лет десять… — говорил он, пожимая широкую ладонь с длинными крепкими пальцами.

— Больше. Лет одиннадцать… Помните нашу воскресную школу? Хорошие вы лекции читали.

— Благодаря вам… вы подсказали. Как живёте? Не женились?

— Женат. Дочери уже десять, сыну восемь. Где Дима? Люблю я его, хотя и погасил он мою мечту.

— Дима в Москве, проездом был у него. На нелегальном положении, носит другую фамилию. Какую же мечту вашу он погасил?

— Женился на Марине, дочери Хмеля. Я любил её с раннего детства. Как она?

— Врачует. Скучает о Туркестане, живёт в Москве из-за Димы, помогает ему в конспирации.

— Эх, многое надо сказать…. — Глухов окинул взглядом людей, беспорядочно сновавших по фойе.

— Что ж, давайте встретимся. Я остановился в гостинице против Воскресенского базара.

— Может быть, пройдём после спектакля ко мне? Я живу недалеко. Увидите Василия Ивановича Хмеля…

— Жив Хмель? Лихой был парень… А вот и звонок, доглядим "Женитьбу", а потом…

— Хорошо.

Побывав в этот же вечер в гостях у Глуховых, побеседовав с Хмелем, Древницким и Силиным, Ронин рано утром уехал в Самарканд.

* * *

В Самарканд поезд пришёл поздно, в девятом часу вечера.

Фонари освещали пути, перрон и здание станции, а на площади было темно и грязно после выпавшего накануне дождя со снегом.

Ронин остановился на крыльце, всматриваясь, нет ли где огоньков фонарей на извозчичьих пролётках. Пешком до города не добраться — грязно и темно, дороги не видно.

За его спиной, заскрежетав блоком, отворилась дверь, из вокзала кто-то вышел.

Стоявшая возле крыльца парная пролётка придвинулась к ступенькам. Ронин повернул голову. Из-под меховой шапки на него смотрели приветливые глаза. Небольшие усы и бородка придавали лицу мягкость.

— Простите, — проговорил незнакомец, чуть тронув в знак приветствия шапку. — Полагаю, что вы ждёте извозчика? Напрасные ожидания. Наши извозчики бастуют.

— Вот как! Ну действительно положение хуже губернаторского. Как добраться до города — ума не приложу…

— Разрешите помочь вам, — улыбнулся незнакомец. — Вот мой фаэтон, довезу вас. Я доверенный купца Иванова. У него здесь большое дело. Фамилия моя Янтовский.

…На звонок дверь открыла Антонида. Увидев, кто стоит перед нею, она с радостным криком "папка!" повисла у него на шее.

— Женя! Скорее иди сюда! — крикнула она в полуоткрытую дверь.

Небольшая, ярко освещённая столовая казалась уютной и даже нарядной.

Напротив входной двери, над кушеткой, висел великолепный иомудский ковёр. Ронин узнал в нём тот, что в Асхабаде покрывал стену его кабинета.

С потолка свешивалась под абажуром яркая лампа, освещая круглый стол, покрытый камчатой скатертью. На нём, окутываясь паром, шипел никелированный самовар в виде вазы, поблёскивали тонкие стеклянные стаканы на стеклянных же блюдцах.

Возле самовара хлопотала девочка с пушистыми волосами. Она оказалась дочерью Янтовского.

Давно Ронин не чувствовал себя так хорошо, как здесь, в семейной обстановке. Узоры ковра напомнили долгие часы раздумья о милой Наташе.

— Папка! Задумался… А Женя ждёт, обнять хочет.

Ронин оторвал взгляд от ковра, повернул голову.

Рядом стоял Изветов в тужурке военного врача.

— Здравствуйте, дорогой! Как чудесно, что вы здесь, — говорил он приветливо.

Они обнялись и расцеловались.

— Где же ребята, Анка?

— Пойдём, покажу твоих внуков, — отозвалась дочь и, по-детски уцепив отца за руку, повела в другую комнату.

Ронин любовался дочерью. Она стала крупнее и как-то степеннее. Это уже не та озорная девочка с кинжальчиком на поясе, гулявшая с ним в степных просторах.

"Профессия налагает свой отпечаток", — тепло подумал он.

— Антонида Викторовна, я пойду домой?

— Ни в коем случае, Сонюшка. Напьёшься чаю, и нянюшка проводит тебя, — ответила Антонина.

Обращаясь к отцу, сказала:

— Моя ученица. Подтягиваю её по немецкому. Хорошая, воспитанная девочка, дочь доверенного одного.

— Янтовского? Он с вокзала привёз меня к вам. Видимо, не знал, что дочка здесь… А, вот какие у меня внуки!..

На узорчатой кашгарской кошме, разостланной у стены, среди игрушек возились два мальчугана.

Один, лет пяти, темноволосый и подвижной, старался перевернуться через голову. Другой, рыжеватый, пухлый и неуклюжий, похожий уже теперь, в свои три года, на отца, делал бесплодные попытки подражать брату.

На краю кошмы сидела пятнадцатилетняя девчушка с длинной косой. Она следила, чтобы дети не зашибли друг друга, и всё время подсовывала им подушечку, когда они падали.

Как только вошли родители, дети бросили возню и уцепили мать за платье.

— А меня забыли? — проговорил Изветов, опускаясь на корточки.

Старший мальчик кинулся к нему, обхватил за шею и повис. Отец поднялся и, придерживая сына, подошёл к Ронину.

— Вот вам первый номер. Витька, — обратился он к сыну, — смотри! Кто приехал?

Мальчик, широко открыв глазёнки, долго изучал Ронина. Наконец произнёс:

— Дядя…

— Гляди лучше. Деда не узнал?

— Де-да… — протянул мальчик и нерешительно поднял ручонки.

Ронин взял его на руки, подбросил вверх и крепко поцеловал:

— Не узнал, малыш? Ну, лети ещё выше.

Мальчик, довольный, визжал, кричал:

— Узнал, узнал!..

За чайным столом было шумно и весело. После чая Анка стала укладывать детей спать, а Изветов рассказал Ронину о последних событиях в Самарканде.

— Беспокойно в городе стало, — говорил он, — с пятого года орудует в области шайка Намаза. Два раза делал набеги на город.

— Кто он такой, этот Намаз? Разбойник или мститель?

— Не поймёшь. Делает налёты на богатых, особенно на предпринимателей. Первым делом уничтожает все долговые расписки и прочие документы. Грабит, увозит имущество, угоняет скот, но… как ни странно, всё это отдаёт беднякам в дальних кишлаках. Почти три года не могли его поймать.

— А теперь? Сидит?

— Нет. Поговаривают, убит в перестрелке с полицией. Отряд же продолжает свои набеги. Кто-то другой возглавляет его под его именем. Думаю, что натолкнули туземцев на этот путь эсеры-боевики.

— А тебе приходилось встречать Намаза?

— Был один случаи: как-то ночью я засиделся над своими врачебными заметками. Окна кабинета на улицу. Слышу, перестрелка где-то в нашем квартале. Минут через пять кто-то стучит. Подумал я, что вызывают к больному, вышел на крыльцо. У двери — человек, говорит: "Помогай, дохтур, рука плохо".

Я его впустил, запер дверь, привёл в кабинет. Детина лет за тридцать, крепкий, волевой. Халат в крови. Огнестрельная рана в плечо. Принёс ему стопку коньяку, напоил, сделал перевязку. Окровавленную тряпку сжёг в печи. Он просит: "Дай ещё выпить".

Принёс ещё рюмку. Коньяк подействовал, ожил мой пациент. Встал, руку к сердцу: "Да будет благословенье над твоим домом".

В это время слышим шум, топот ног под окнами. Я взглянул на него. Глаза горят, рука тянется к ножу на поясе. Сообразил я, что его ищут. Говорю: провожу во двор, а там как знаешь.

Вывел через дверь… Перемахнул он через дувал[36] в соседний сад. А я обратно в комнаты. Только вошёл — звонок. Открыл. Пристав с нарядом полицейских.

Пришли в кабинет. Пристав уселся в то кресло, где сидел раненый, шарит вокруг глазами, говорит:

— Гонялись за шайкой Намаза. Мало ему области — в город заладил. На контору заводчика Абдувалиева сделал налёт. Сторожа связали, вскрыли кассы, уничтожили бухгалтерские книги, расписки, денежные документы. Всё в печи сожгли.

В полицию по телефону сообщил сосед. Мы приехали на место разгрома, никого не застали. Сторожа освободили, говорит, человек пять орудовало, только что ушли. Мы за ним следом.

Неподалёку, от вас заметили: бегут два человека. На приказ остановиться стали отстреливаться. Мы тоже дали залп. Видим, кровь на стене. Может, к вам приходил за медицинской помощью?

Ронин внимательно посмотрел на зятя.

— Хочешь спросить, не выдал ли? — Евгений усмехнулся. — Разве врач выдаст больного?..

— А дальше?

— Хотите рюмку коньяку? — спросил я пристава. Обрадовался:

— Благодетель! Это лекарство мне вот как нужно, голубчик.

Повёл его через переднюю в столовую, зажёг свечу, налил коньяку, поставил сыр. Он три рюмки одну за другой хватил, закусил сыром и говорит: "Вот это настоящий врач. Знает, чем оживить человека. Ну, не буду беспокоить. Хорошо, что вы не спали".

— Засиделся, научную работу пишу… Я слышал выстрелы далеко где-то.

— Возле городского сада была перестрелка. Видимо, удрали мерзавцы, в старый город. А там их не сыщешь…

— Ты думаешь, это был Намаз? — спросил Ронин.

— Полагаю… Месяц спустя пригнал киргиз мне во двор чудесного белого барана. Анка спрашивает: "Откуда?" — Пастух отвечает: "Доктору за лечение…"

До рассвета сидел Ронин с зятем и с дочерью, вспоминая прошлое, мечтая о будущем.

— Как живёшь, Анка? — обнял её за плечи отец.

— Вся жизнь в детях. Мой долг — воспитывать их честными, сильными…

— Что же, ты права, — задумчиво проговорил Ронин.

— С тех пор, как похоронили бабушку, мне стало труднее…

— Да, Лиза умела быть нужной… — вздохнул Ронин.

Он вспомнил некрасивую, но чуткую вторую жену свою. Спрашивал себя, была ли она счастлива с ним? Точно подслушав его мысли, Анка сказала:

— Папка, как она тебя любила… Незадолго до смерти говорила: "Витя мою жизнь озарил. Хотя я страдала, беспокоясь за него, но ведь в таких страданиях тоже счастье…"

В лампе выгорел керосин, она стала чадить.

— Пора на отдых, завтра дел уйма, — проговорил Ронин, вставая.

На Абрамовском бульваре чинары и акации разметали запушённые снегом ветви, образуя белый свод.

Хмурое небо, серое от облаков, низко нависло над вершинами деревьев. Зимнее солнце нырнуло в косматую тучу. Дали сразу погрузились в голубоватую мглу, и очертания предметов расплылись.

"Как разрослись эти деревья", — думал Ронин, медленно шагая по протоптанной в снегу стёжке.

На память приходило далёкое время, когда этот бульвар приказал разбить генерал Абрамов. Ронин был тогда молодым безусым офицером. Его крепко полюбил молодой арбакеш Насыр. Где-то он?

Погруженный в воспоминания, Ронин не слышал скрипа снега под ногами шедших за ним двух люден. Но вот слух уловил гортанную речь:

— Говорю тебе, он это. Много лет прошло, изменился, а сердце подсказывает.

Ронин оглянулся. Его глаза встретились с глазами высокого седобородого человека. Запахнув халат, тот шагал вместе с юношей лет двадцати, разительно похожим на пастуха Насыра.

Светлое чувство радости наполнило Ронина.

— Насыр Ашуров? А с ним его сын. Не так ли?

— Ой, тюряджан, аллах послал мне радость на старости лет, встретил тебя. Я опять молод.

Насыр остановился, по обычаю обхватил обоими руками живот и низко поклонился.

— Это мой сынок Кадыр. Он в типографии работает, грамотный, по-русски говорит хорошо…

Ронин обнял старика и пожал руку Кадыру. Спросил парня, знал ли он по типографии Морозова, который был арестован в Ташкенте и выслан.

— Михаил Владимирович меня многому научил, — взволнованно ответил Кадыр. — Всё шутил: годик поработаю, взбаламучу болотце, а потом на отсидку и высылку. Немного ошибся, два года пробыл в Туркестане, а какие дела делал… — взволнованно говорил Кадыр.

— Что-нибудь знаете о Намазе? — продолжал интересоваться Ронин. — Кто он? Разбойник или революционер?

— О, Намаз — святой человек, — включился в беседу старик. — Недавно погиб. Он был бедняк и всегда повторял слова Мухаммеда, да славится имя его. Он говорил: "Нищета — моя гордость…" За народ стоял святой.

— Ну, други, мне пора…

Простившись, Ронин подошёл к угловому дому, в котором помещался Стачечный Комитет, и позвонил.

— Вот кстати! — воскликнул член комитета Волков, хорошо знавший Ронина.

— Забастовка объявлена. Все железные дороги бастуют. Из Ташкента прибыл поезд с делегатами.

— Дело для меня найдётся? Какие будут указания?

— Заготовили мы для Асхабада листовки, литературу, вот и отвезёшь. Не опоздай к поезду. Делегаты спешат, даже к нам не заехали.

Получив посылку, Ронин поспешил проститься с семьёй Анки. Зять отвёз его на вокзал в своём кабриолете.

На вокзале паровоз стоял под парами, Ронин едва успел вскочить, и поезд тронулся. В купе увидел Глухова.

— С нами, значит? До Красноводска? — спросил он, пожимая Ронину руку.

— До Асхабада. Везу литературу.

— Дело доброе, мы спешим в Асхабад, там начальник области удумал посылать карательную экспедицию в Мерв. Боимся опоздать.

Утром делегатский поезд был принят в Асхабаде на второй путь: на первом пути стоял готовый к отправке карательный эшелон.

Вокзал был оцеплен стрелковой ротой. В товарные вагоны были погружены вооружённые солдаты с пулемётами. "Точно на врага. Затеяли войну", — неодобрительно подумал он и пошёл к вокзалу. Возле паровоза столпились рабочие, их было не менее двухсот человек, шёл митинг. В это время два офицера с наганами подвели к паровозу машиниста. На перроне воцарилась тишина. Только отчётливо слышалось шипение стоявшего пол парами паровоза.

— Что здесь происходит? — обратился Ронин к солдату, охранявшему выход из вокзала.

— Рабочие не хотят пропускать карательный поезд на Мерв. Забастовка там…

— Трудно небось стрелять в своего брата, рабочего? А?

— Э-эх! — вместо ответа выдохнул солдат. Ронин заметил, что руки солдата, державшие винтовку, дрожат.

Среди рабочих волнение нарастало. Послышались крики:

— Братцы, солдаты! Кого убивать едете?!

— Братьев своих едете расстреливать…

В вагонах прокатился гул солдатских голосов. Командир роты скомандовал:

— Ружья на-а прицел!

Винтовки брякнули, дула направились на тесно сдвинувшуюся к паровозу группу рабочих. У Ронина заледенело сердце. По телу пробежала дрожь, как тогда, когда мимо его камеры вели смертника. Он знал, что ещё минута — и он совершит непоправимое. В то же мгновение паровоз свистнул и медленно двинулся. Из толпы выскочил молодой рабочий, глаза его вдохновенно горели:

— На рельсы! — в голосе слышался такой горячий призыв, что рабочие закричали:

— На рельсы, ребята! На рельсы!

Словно ураган пронёсся по толпе. Все, как один, бросились на рельсы перед паровозом. Паровоз остановился. Солдаты начали выскакивать из вагонов. Машинист выпрыгнул из будки паровоза, лёг на рельсы. Растерявшийся командир дал команду к выгрузке. Из здания вокзала выскочили все служащие.

— Кто этот решительный парень? — спросил Ронин у телеграфиста.

— Делегат пятого участка. Казаков Аристарх. Брат у него… горячие ребята. Большевики. Смотрите, солдат уводят. Победа…

Действительно, послышалась команда и чеканный солдатский шаг. Как по команде рабочие построились и с пением марсельезы направились в мастерские.

Стачечный Комитет к соглашению с администрацией не пришёл. Были получены телеграммы о репрессиях. Через несколько дней стало известно, что из Кушки идёт карательная экспедиция. Комитет решил сберечь революционные силы. Дали распоряжение активным большевикам "исчезнуть". Братьям Казаковым посоветовали пробираться в Россию".

Накануне прибытия: карательной экспедиции Казаковы уехали.

Глава двенадцатая

ВЕЩИЕ ПТИЦЫ

Мы вольные птицы: пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора.

А. С. Пушкин

От Ташкента до Троицкого военного лагеря протянулась дорога. Вымощенная гравием и щебнем, покрытая толстым слоем пыли, она убегает к голубому горизонту. Последние отблески лучей закатного солнца золотят степь и дорогу. Далеко на севере горизонт уже густеет, окутываясь сумерками.

По обочине бредут два уставших пешехода. Они в длинных из белой маты рубахах и подпоясаны бельбагами[37]. Разрез ворота в рубахе доходит до пояса, обнажая грудь. Из-под коротких, до колен, штанов выглядывают загоревшие дочерна босые ноги. У обоих на плечи накинуты халаты из тёмной полосатой маты.

На голове старшего — колпак дервиша. Голову того, что помоложе, покрывает войлочная киргизская шляпа. В руках у обоих длинные посохи, ноги утопают в мягкой, как бархат, пыли.

— Отец Сулейман, когда твой недостойный ученик вновь увидит твоё мудрое лицо?

Сухой, как жердь, дервиш Сулейман скосил глаза на спутника. Тонкие губы, почти скрытые свисающими книзу усами, чуть тронула весёлая улыбка.

— Путь мой далёк… Когда эту полынь покроет не пыль, как сейчас, а первый снег, жди меня в караван-сарае у Аккавакского моста.

— Да будет так! Мы приближаемся к месту нашей разлуки. Где заночуешь ты, мудрый?

— Оставив тебя в Аккаваке, я найду приют в ветхой кибитке пастуха Максуда. Он живёт за русским селеньем. Завтра на заре двинусь в горы. Вот и сады Аккавака! Наступает час прощанья.

Безбородый юноша закинул голову и грустно запел:

О рок, твоим издёвкам нет конца!

Глупца вознёс, унизил мудреца.

Учёный голоден — невежда сыт,

Булыжник чист — алмаз в грязи лежит.

— Сын мой, от голода воют волки…

Юноша почувствовал иронию и заносчиво воскликнул:

— О мой уважаемый наставник! Я без пищи могу прошагать всю ночь и следующий день.

— Умолкни, хвастун! Слушай соловья, который заливается в тени этого сада. — Путники вошли в кишлак. По обе стороны дороги тянулись длинные глиняные дувалы. Иногда они прорезались узенькими переулочками с калитками.

Поравнявшись с одним из таких переулков, юноша остановился.

— Прошу вас, мудрый наставник, оказать честь дому моего дяди.

— Нет, Азиз, время терять нельзя, скоро спустится ночь. Сегодня я должен быть на берегах шумного Заха. Иди, и да ниспошлёт тебе судьба удачу.

Сулейман лёгкой походкой удалялся по дороге. Затуманенным взглядом проводил его Азиз, потом, вздохнув, завернул за угол.

Вечером на высоком помосте чайханы, стоявшей у самой проезжей дороги, по обыкновению собрались все жители кишлака. Они приходили посидеть, послушать новости, выпить пиалу терпкого зелёного чая.

Чернобородый невысокий чайханщик сновал среди гостей, подавая на подносах чай, виноград, лепёшки, и собирал медяки.

Азиз, бесшумно ступая по пыльной тропе, шёл к далёкому огоньку чайханы. Чувство глубокого волнения охватило юношу.

Сегодня впервые без своего руководителя он будет выступать перед кишлачными слушателями.

Отец говорит, что опасное ремесло выбрал его младший сын.

Но отец стар, а брат Рустам одобрил:

— Хороший путь избрал, Азиз. Будь вещей птицей, поющей народу о весне…

Вспоминая эти слова, юноша крепче сжал длинный гриф своего дутара[38].

Взойдя на помост чайханы, Азиз вытер у порога пыльные босые ноги и, проговорив обычное приветствие, направился в дальний угол.

Высокий, плечистый, в белой рубахе, он сразу обратил на себя внимание.

— Добро пожаловать, шаир, — приветствовал прибывшего чайханщик.

— Спой, мой сын, одну из прекрасных песен Хувайдо. Когда я слушаю их, молодость возвращается ко мне, — проговорил седой мулла, благосклонно поглядев ка топкие пальцы, сжимавшие дутар.

— Хорошо, святой отец. Первой песней будет песня сладкоголосого Хувайдо, — ответил юноша.

Эта почтительность понравилась присутствующим, и они возгласами одобрения приветствовали певца.

— Эй, самоварчи! — крикнул мулла. — От меня подай гостю дастархан.

Чайханщик уже торопился с подносом, на котором лежали лепёшка, два куска сахара, горстка кишмиша и стоял узорчатый чайник с пиалой.

— В каждой чайхане шаир — дорогой гость! — провозгласил чайханщик.

"Как-то вы заговорите, послушав песни", — иронически подумал Азиз, настраивая дутар.

Перебирая струны, нежным, вибрирующим голосом запел:

Ты точно светильник в ночной темноте,

Трепещет ночь глазами резвости твоей…

Хилый мулла закатил глаза и, прижимая руку к сердцу, шёпотом повторял взволновавшие его слова.

Пропев газель, Азиз перешёл к другой песне:

Если солнце будет оспаривать

Красоту у лица твоего, дорогая,

Прости же его, ибо имя ему "Шамс"[39].

В это время к разомлевшему мулле подбежал тощий, костлявый азанчи и что-то зашептал на ухо.

Мулла быстро поднялся, расплатился с чайханщиком и, надев кавуши, засеменил к своему дому.

— Что-то случилось? — в недоумении спрашивали друг друга посетители. — Какое-то дело неотложное?..

Самоварчи усмехнулся:

— Пристав о волостным приехали. Повеселиться хотят у муллы.

— Что им больше делать? — проговорил хмурый земледелец.

— Был в Бухаре Ахмед Дониш, много он писал для народа. В медресе я нашёл его книгу. Хорошо рассуждал этот мудрец, — задумчиво сказал Азиз.

— Что же он писал? — поинтересовался самоварчи.

— А вот что: "Каков же сам эмир, повелитель правоверных, каков же сам султан? Присмотрись, и ты увидишь — развратник и тиран. А верховный казий — обжора и ханжа. Таков же и бессовестный раис[40]. А начальник полиции — вечно пьяный картёжник, атаман всех воров и разбойников с большой дороги…"

— Ов-ва! Да это сказано прямо о приставе и волостном, хотя один урус, другой правоверный.

— А жив ли этот человек? Не казнил его эмир?

— Ахмед Дониш умер шестидесяти лет, через два года после смерти эмира Музаффара. Поэта оберегал сам народ, — ответил Азиз.

— А теперь слушайте Бедиля, — сказал Азиз.

И победил не тот, кто угнетал,

А кто щитом за справедливость стал,

Как ни кичись тиран — ничтожен он,

В конце концов он будет поражён…

— О сладкоголосый соловей-певец! Тебя хочется слушать всю ночь. Тебя прислал сам аллах…

Азиз снова настроил дутар и начал торжественным речитативом, постепенно усиливая голос:

Бедняк, разогни свою спину!

Все слушайте новый закон.

Хозяев всех ваших прогоним,

Затихнут страданья и стон

— Вам их халаты!

— Вам их кибитки!

Умолк певец. Тишину взорвали возгласы одобрения:

— Ов-ва! Какая песня… Какой хороший закон! Наш, бедняков, закон!

— А что будет с приставом? Волостным, самим царём?

— Прогоним. Не надо нам кровопийц, — заявил хмурый земледелец.

Разгорелись жаркие споры в придорожной чайхане.

А когда наступило время расходиться, толпой пошли провожать певца.

На широкой площадке возле говорливого арыка, под старым раскидистым карагачем, на квадратных просторных деревянных настилах с выточенной и раскрашенной решёточкой сидели гости муллы.

Краснолицый пристав в расстёгнутом белом кителе с серебряными погонами развалился на шёлковых подушках. Рядом с ним волостной — Ходжа Сеид Назар-бай. Он был высок и дороден. Небольшая окладистая борода обрамляла спокойные черты крупного лица с внимательными чёрными глазами. Держался Назарбай важно, с достоинством, не заискивал перед начальством. Говорили, что он обладал огромным состоянием и купил себе место волостного. Теперь вся округа была в его крепком кулаке.

Сеид Назарбай выезжал в гости со своей свитой: двумя джигитами и тремя музыкантами.

Попивая сладкий мусаллас, пристав спросил муллу:

— А почему, почтенный, жёны мусульманина никогда не показываются гостям?

— О хаким[41], как можно! Нарушить завет пророка — значит оскорбить его… Таково повеление аллаха.

— Я слышал, что раньше женщины ходили открытыми и жёны пророка тоже. Магомет приказал носить покрывала женщинам после того, как его младшая молодая жена Айша согрешила с погонщиком верблюдов.

Пристав захихикал, и жирный живот его затрясся. Мулла заткнул пальцами уши.

— Уважаемый начальник! Пощадите. Мне нельзя слушать такие греховные речи.

Пристав перевёл захмелевшие глаза на своего приятеля.

— Ну, а тебе, Ходжа, жена не изменяет?

Сеид Назарбай изумлённо поднял брови:

— Зачем сказали такое, хаким? Мусульманская женщина боится мужа и почитает его.

— Чёрт возьми, хороший порядок! — пробормотал пристав. — Ну, а всё-таки жену бьёшь?

— Какой мусульманин не бьёт? Без этого нельзя.

— А если не за что бить?

— Как не за что? Женщина всегда виновата, а если не виновата, то каждую минуту может провиниться.

— Вот психология! Вот обычаи! Замечательно… Как бы мне перейти в мусульманство?

Мулла обрадованно потирал руки.

— Наша религия охраняет правоверного. В коране стих 62, глава 4 сказано: "Верующие, повинуйтесь богу, повинуйтесь посланнику его и тем из вас, которые имеют власть". Иншаллах![42].

Волостной рассудительно заметил:

— Святой отец, за совращение православного начальство вас упрячет в тюрьму и сошлёт в Сибирь. Что-то запаздывает ваш плов, — добавил он и сделал знак музыкантам.

Моментально запел звонкоголосый най — свирель, зазвенели струны дутара и зарокотала дойра — бубен. Звуки были задорные, мятежные…

Но Сеид Назарбай оставался задумчивым. Слова пристава об измене жены крепко запали в душу. Неумный этот урус, а знает многое Где-то вычитал об измене Айши пророку… Может быть, моя Тамиля тоже где-нибудь в углу сада милуется с каким-нибудь молодцом? Эта мысль обожгла. Он скрипнул зубами.

Подали жирный плов из молодой баранины. Ароматный пар защекотал ноздри, возбуждая аппетит.

Обильный ужин и десяток пиал мусалласа сморили пристава. После нескольких чашек чая он отвалился на подушки и захрапел. Хозяин заботливо прикрыл его лёгким халатом. А волостной, поручив пристава музыкантам, позвал джигитов:

— Седлать, живо!

Была глухая ночь, когда волостной очутился перед запертыми воротами. Он не стал стучать, как обычно.

— Слушай ты, — ткнул он черенком камчи джигита, — лезь через забор и тихо открой калитку.

Парень встал на седло и ловко перемахнул на другую сторону. Через минуту волостной был во дворе. Бесшумно прошёл в калитку, ведущую в сад.

Но едва вышел из кустов, как почувствовал сильный удар палки по спине и услышал голос старика караульщика:

— Кто?

Волостной оттолкнул сторожа и в два прыжка очутился на айване. Толкнул раму окна, сорвал её с лёгкого шпингалета и впрыгнул в комнату.

Как буря, ворвался Сеид Назар в комнату своей третьей жены. Слабый огонёк ночника освещал спавшую у стены молодую женщину. Чёрные косы разметались вокруг разрумяненного сном лица Тамили. Она дышала ровно, полуоткрыв полные красные губы. Обожгла мысль: разомлела после объятий любовника.

Не помня себя, подскочил к спящей и пнул её сапогом.

Дикий крик огласил ичкари. А муж уже молотил кулаками испуганную женщину, таскал её за косы, сатанея от бешенства.

— Опомнись, Ходжа! Где благочестие твоих отцов? — раздался гневный голос.

Сеид Назарбай очнулся. Перед ним с лампой в руке стояла мать. Платок, покрывавший голову, спустился на плечи, волосы поблёскивали серебром, глаза метали гневные искры.

Он бросился вон из комнаты.

Мутный рассвет постепенно яснел за окном. Кое-где слышалось чириканье воробьёв. Чуть слышно проворковала горлинка и смолкла.

Сеид Назарбай сидел в своей комнате, облокотясь на подушку, тянул едкий дымок кальяна.

Дверь открылась, вошла мать. Лицо бледное, глаза печальные.

— Ходжа! — Она всегда называла его так, когда была недовольна сыном.

Он смотрел вопросительно. Мать повторила:

— Ходжа… Ты всегда был несправедлив и жесток к Тамиле, этому кроткому существу. За что ты терзал её сегодня?

— Вай, госпожа, вы же знаете: женщину надо бить, чтобы она помнила власть мужа…

— Вины за ней никакой не было…

— Потому и не было, что бил.

— Почему не избивал других жён?

— Дашь тумака, а потом целый день визг, крик, слёзы, жалобы.

— А Тамиля была послушна и покорна… Увял цветок нашего дома, Тамиля умирает…

— Как умирает? — Он вскочил.

— Как умирает женщина, преждевременно рожающая…

— Как?! Когда она должна была родить?

— Через три месяца у тебя мог быть сын…

— Но почему она не сказала мне?

— Разве стыдливая женщина говорит такое мужчине, хотя бы и мужу? Она так радовалась ребёнку…

— Нет, она не умрёт!.. Я привезу врача…

Он кинулся во двор. Там конюх поил лошадей.

— Запрягать пролётку! Живо! — крикнул Сеид Назарбай и побежал в комнату жены.

У стены на окровавленных одеялах лежала Тямиля. Лицо представляло сплошной синяк, голова была перевязана, глаза закрыты.

Она ли это? Прекрасная, юная, что год назад стала его женой? Где же кроткий взгляд красивых глаз? Где ласковая улыбка?

В углах рта застыла сгустком кровь. Нет, нет… она не умрёт. Она ещё будет ласкать своего господина… Станет ещё раз матерью… У него много денег, он спасёт Тамилю.

Вошла мать. В руках она держала его шапку и новый чапан.

— Сними, твой чапан разорван. Надень этот.

Сеид Назарбай послушно стал стаскивать чапан и почувствовал, как болит спина.

"Проклятый старик. Если бы ударил по голове, мог убить…"

Точно прочтя его мысли, мать сказала:

— Хозяин не должен возвращаться домой, как вор.

Всю дорогу Сеид Назарбай погонял кучера.

Наконец-то! Вот он, знакомый переулок, длинный дом, высокое крыльцо. Он взбежал на него и судорожно крутнул металлическую крышечку звонка.

Дверь открыл человек с растрёпанной рыжеватой бородкой, в накинутой на плечи тужурке с докторскими погонами.

Вглядываясь близорукими глазами в раннего гостя, спросил:

— Какая беда привела вас?

— Поистине, большая беда, господин доктор. У меня умирает жена. Я приехал за Марией Ивановной, за госпожой доктором. Не откажите…

— Как отказать, когда умирает человек? Заходите, посидите в кабинете, я разбужу её.

Он скоро вернулся, быстро достал из шкафа медицинскую сумку, проверил всё содержимое, что-то добавил ещё.

Вошла Мария Ивановна. В лёгкой накидке, в маленькой шляпке, она была бодра и полна энергии.

Кивнув на поклон вставшего волостного, спросила мужа:

— Ты всё уж собрал, Александр Поликарпович? Ну, спасибо тебе. А мыло не забыл?

— Всё найдётся в моём доме, только лекарства нет и ваших знаний, — проговорил торопливо Сеид Назарбай.

— Тогда поехали. До свидания! — кивнула она мужу, вышедшему на крыльцо.

Всю дорогу волостной искоса поглядывал на сидящую рядом немолодую женщину. Это спокойное свежев лицо с тонкой сеткой морщинок внушало тревогу.

"А вдруг она узнает, что я избил Тамилю, — шевельнулась неприятная мысль. — Э, нет, ничего не узнает. Упала с лестницы, подралась с другими жёнами… Да и не решится обвинять такого богатого и влиятельного человека, как я. Пристав — приятель, уездный — друг. Надо сказать матери, чтобы приготовила кусок шёлка и сотню рублей…"

Дома проводил врача до ичкари. Мать встретила в дверях, низко поклонилась. Сын спросил по-узбекски:

— Жива Тамиля?

— Дышит. Плохо ей…

Он прошёл в михманхану, где его ожидал дастархан и горячий чай.

Прошло полтора мучительных часа, послышались шаги, Сеид Назарбай поднялся с места. Внешне он был спокоен.

Вошла врач, за нею мать, с поникшей головой. В голубых обычно приветливых глазах Марии Ивановны вспыхивали гневные искры.

— Кто избил вашу жену? — спросила она зло.

Странное дело, этот человек, с детства воспитанный в убеждении, что женщина недостойна уважения, что она вещь и должна преклоняться перед мужчиной, сейчас опустил глаза под гневным взглядом этой русской женщины. Запинаясь, робко прошептал:

— Н-е-е знаю, са-ма с лестницы упала… с другими жёнами… по-оссорилась…

Выпалив приготовленную фразу, он сам поверил в неё и, принимая гордую осанку, взглянул на Марию Ивановну.

— У Тамили тело в синяках, — звучал всё так же зло голос. — На виске ссадина вот от этого кольца, что на вашем пальце… Ребёнок, убит… Жена умирает…

Сеид Назарбай, слушая жестокие слова, посмотрел на свой мизинец. На кольце и пальце присохла кровь, он поспешно спрятал руку, а грозный голос безжалостно продолжал:

— За это убийство вас будут судить, сошлют в Сибирь… Об этом напишут во всех газетах…

Мария Ивановна повернулась и, взяв свою сумку из рук кланяющейся старухи, пошла к двери. Та засеменила следом. Забежав вперёд, бормоча прощальные приветствия, старуха совала в руку врача кусок прекрасного наманганского шёлка с лежащей на нём сотенной бумажкой.

Мария Ивановна остановилась, ничего не понимая. Она ещё была под впечатлением агонии умирающей. Волостной стоял бледный и, прищурив глаза, следил за каждым движением врача.

Мария Ивановна спокойно взяла подарок, вернулась назад и положила шёлк и деньги в нишу возле хозяина. Потом подошла к старухе, обняла её, поцеловала в лоб.

* * *

Каждый день ранним утром, до сигнала побудки в батальонах, на берег Зах-арыка приходил унтер-офицер Павел Волков.

Он любил эти утренние прогулки. Спустившись в распадок на песчаном мыске, быстро сбрасывал одежду и с разбегу бултыхался в воду. Быстрое течение сносило его вниз, но он, старательно работая сильными руками, возвращался к мыску, выскакивал, растирал упругое тело полотенцем до красноты, одевался. Потом, взобравшись на вершину холма, брился, глядясь в маленькое зеркальце, причёсывался и шёл, размашисто шагая к своей роте.

Какой-то остряк-вольноопределяющийся прозвал Павла "Нептун Захарыкский". Солдаты подхватили это прозвище, но в его присутствии не решались называть так унтер-офицера. Как-то в распадке на песчаном мыске он увидел туземца. Видимо, он, только что выкупавшись, успел натянуть свою бедную одежду.

Павел стоял и ждал. Купальщик поднялся, обмотал бёдра длинным кушаком, отряхнул свой скромный чапан, натянул его на плечи, оглянулся и увидел солдата. Внимательно вглядевшись, стал подниматься вверх. На полпути нагнулся, раздвинул куст колючки, достал меховой колпак дервиша и, держа его в руках, подошёл к Павлу:

— Здравствуй, солдат. Ты один?

— Здорово. Как видишь. Кто ты?

— Божий странник… Тебя зовут Павел Волков?

— Так.

— От кого ждёшь поклона?

Павел насторожился, оглядел дервиша. Помедлил мгновение, ответил:

— Дмитрий Егорович всегда шлёт поклон.

— Шлёт и сегодня. Получи.

Дервиш вынул из колпака свёрток и, проходя мимо, ловко сунул его в руку Павла. Пока тот рассматривал связанные туго листки бумаги, старик исчез за холмом.

Волков развернул свёрток, там оказалась газета "Вперёд" выпуска 1906 года, несколько листовок и записка без подписи. Это было указание, как организовать партийные ячейки в ротах и взводах. Предлагалось выбирать стойких, выдержанных людей, не гнаться за количеством.

Быстро пробежав глазами записку, Павел спустился вниз к дереву, росшему на берегу. Нащупав неровность в стволе, он снял хорошо пригнанный кусок грубой коры. Под ним было дупло. В него Павел опустил свёрток, закрыл отверстие корой и помчался к воде. Но на этот раз поплавать ему не пришлось. Едва окунувшись, выскочил, оделся и побежал в казармы.

— Запоздал, Нептун. Русалки, что ль, тебя топили? — спросил фельдфебель.

Павел почувствовал на своём затылке пытливый взгляд. Обернулся и увидел Лукина.

Лукин в батальоне был на плохом счету. Хотя он выслуживался доносами, унтер-офицерских нашивок ему не давали. Мешала слабая грамотность и пьянство.

Сам же он считал причиной своей неудачи происки унтер-офицера Волкова и своего враждебного чувства к тому не скрывал. Вот и сейчас на шутку фельдфебеля Лукин ответил:

— Унтер-офицеру несподручно купаться с простым солдатом. Он только гололобых купальщиков уважает.

— Чего мелеть? — насторожился фельдфебель. — Кто может на военной территории купаться?

Волков почувствовал, как холодеют руки: "Что видел этот недруг?" — Но сказал беспечно:

— На моём месте мыл ноги какой-то "дивана"[43].

— Почему не захватил его?

— Да разве столкнёшься с сумасшедшим. Я ему: "Стой"! А он бормочет и мимо.

Запел рожок — сигнал на молитву. Фельдфебель подал команду. Павел стоял со своим взводом, как всегда, спокойный, подтянутый. На сердце было тоскливо. Большое дело, так хорошо задуманное, может провалиться из-за глупой случайности. "Надо на некоторое время затаиться".

Дня два назад ротный говорил фельдфебелю, что из бригадного управления пришла секретная бумага. В ней указывалось на связь солдат с рабочими Бородинских железнодорожных мастерских. Фельдфебель приказал строго следить за каждым человеком, доверительно говорил с Павлом.

За чаем Мария Ивановна рассказала мужу о преступлении волостного.

— На каторгу сослать этого подлеца надо, — возмутился Шишов. — Ты намерена дать ход делу?

— Разумеется, подам заявление прокурору.

— Вот этого делать не посоветую. Он пошлёт следователя, а эти связаны с полицией служебными отношениями. Получат взятку, и дело заглохнет.

— Как же быть?

— На мой взгляд, надо действовать через Городскую управу. Ты у города на службе.

— Как это я сама не сообразила. Действительно, если моё заявление с резолюцией городского головы пошлют губернатору, тот под сукно не спрячет.

Вечером Мария Ивановна получила письмо. Принёс его человек в затрёпанной одежде. Позвонил. Открыл дверь сынишка Шишовых, гимназист.

— Вот письмо доктору… — Человек сунул в руки мальчика конверт и исчез.

Мария Ивановна вскрыла конверт, быстро прочитала неряшливые строчки, покачала головой, протянула письмо мужу.

Ом пробежал записку, нахмурился. На листке значилось всего несколько слов.

"Если будешь жаловаться, обвинять невинного, — смерть!".

— Как дальше? Что будешь делать? — с тревогой в голосе спросил Шишов.

— Приложу это как доказательство…

* * *

В лагере Первого сапёрного батальона протрубили сбор на обед. К ротной столовой потянулись солдаты. Длинный барак с камышовыми стенами, укреплёнными между кирпичными столбами, был неширок. Посредине его шла траншея глубиною более метра. Набитые в ней колья поддерживали три доски — стол, а края траншеи по обе стороны заменяли скамейки. Солдаты взвода Павла Волкова, построившись по комнате, стали по два человека занимать обычные места. Последним вошёл Павел. Его место оказалось занято Лукиным. Было ясно, что Лукин искал ссоры. Но не успел Павел решить, как себя вести, сидевший рядом с Лукиным латыш Гессен, развернув широкие плечи и тесня соседа, сказал:

— Потрясайся на своего места.

— Научись говорить по-русски. Мешаю тебе?

— Мешаесь. По-русски говорить я плохо, а вот по-русски драть могу. Уходи! — Он поднёс огромный кулак к носу Лукина.

Тот злобно огрызнулся и вылез из траншеи.

Павел внимательно посмотрел на латыша. Тот был в другом взводе, обычно мало разговаривал и не дружил с солдатами. В свободное время Гессен сидел с латышской книгой или пыхтел над русским словарём. Иногда он ходил с товарищами на рыбалку.

Волков сел. Гессен потеснился, сказал хмуро;

— Не люблю этот человек…

— Да ты, видать, русских никого не любишь, — отозвался Юрченко, сидевший по другую сторону Павла.

— Не так. Русский, киргиз, узбек, латыш — все люди. Я люблю Сулейман, хорошо поёт. Душа хороша… а этот, — он мотнул в сторону Лукина, — человек? Нет, комар!

Солдаты дружно захохотали.

Дежурные принесли котелки со щами. Было лето, а щи варились из прошлогодней кислой капусты.

— Опять щи… — стали ворчать солдаты. — Дух от них идёт тяжёлый….

— Капуста-то подгнила…

— Ладно, ребята. Здесь не кадетский корпус. Налетайте на кашу, — примиряюще сказал Павел.

— Видать, кое-кому кадетский корпус поперёк горла встал… — бросил с ехидцей Лукин.

— А ты, язва, чего вяжешься не в своё дело? С тобой никто не говорит, — обозлился Юрченко.

Павел понимал: Лукин задирает. Но поддаваться на затравку не хотел. Сказал с усмешкой рассерженному Юрченко:

— А ты не расстраивайся. Один умный человек сказал: "Болтун подобен маятнику — болтается, пока его не остановят"…

— И то… — отозвался солдат.

После обеда Павла вызвал фельдфебель.

— Скажи-ка, Волков, с чего Лукин тебя невзлюбил? Ссорились?

— Никак нет, господин фельдфебель.

— Ладно, без господина, я по-дружески хочу поговорить. Чего же вяжется?

— Не знаю. Может, сердится за нашивки…

— Тогда он совсем дурак… Пьяница, в грамоте не разбирается, ну как его представить к производству.

— А вы бы приказали взводному подзаняться с ним. При усердии одолеть грамоту не трудно.

— Так-то оно так, да Мартынов никак не хотит с ним заниматься. Может, ты поможешь?

Павел понял, что за ним будет догляд. Для того и навязывают Лукина в ученики. Помедлив, сказал:

— Что ж, попробовать можно. Почему не помочь человеку? Может, полюбит книги читать, перестанет пить, людей задирать.

— Ну, это ты брось. Смотря какие книги. Вот ты что читаешь?

— Разное. Сейчас Козьму Пруткова, Гоголя.

— Это какого Гоголя, об чем он писал?

— Почитайте сами, вот хотя бы "Тараса Бульбу", это о запорожцах, как воевали, интересно. А то страшные рассказы есть…

— Ну что ж, принеси мне, посмотрю. Да, вот что, Павел, ты хорошенько поглядывай за ребятами, чтобы не баловали, с рабочими не якшались. А то сегодня обедом недовольны…

— Сами знаете, всегда это бывает. Поворчать солдат любит, а дело своё выполняет.

— Твои-то выполняют, а вот другие… Ну, так книжку принеси, а то пришли с солдатом.

— Это я сейчас сделаю…

Возвращаясь в барак к своему взводу, Павел, усмехаясь, думал: "Так я тебе и сказал, что читак".

В послеобеденный час Волков вызвал трёх солдат своего взвода, взял устав, три тетрадки и повёл на берег Заха.

Устроившись в тени под развесистым карагачем, он огляделся вокруг, сказал:

— Будем писать диктовку, одновременно изучать устав. — Понизив голос, добавил: — Гляди, ребята, за Лукиным. Никаких разговоров с ним не иметь. Унюхал он что-то, по пятам так и ходит.

— Да вон он, пожаловал, — сказал Юрченко, указывая глазами на Лукина, осторожно вышагивавшего вдоль берега.

— Диктую: "Это, щу-ка, тебе на-у-ка: вперёд умнее быть и за мы-ша-ми не хо-дить".

— Её бы, проклятую, в Зах бросить, сказал Котляр.

— Щука-то отчалила, — усмехаясь, Юрченко указал на удаляющегося Лукина.

Павел, раздавая листовки, предупредил:

— У себя не держите.

— А теперь идите все вместе. Я искупаюсь, догоню.

* * *

В Городской управе проходило совещание. На нём присутствовала в числе других городских врачей Шишова. Она хотела узнать результаты расследования гибели Тамили. По некоторым сведениям, делу должны были дать огласку с воспитательной целью. За последнее время, после бурного девятьсот пятого года, часто поступали жалобы от женщин местных национальностей на жестокое обращение с ними мужчин.

Приглашён был и уездный начальник. Он подошёл к Шишовой.

— Как это, доктор, вы не учитываете местных условий? — спросил он, здороваясь.

— О чём это вы?

— Ну, вот эта ваша жалоба. Копия попала в печать. Хорошо, что напечатали краткой заметкой в отделе хроники, а то шуму было бы много.

— Мне кажется, убийство карается законом. А перед законом все равны.

— Видите ли, — помялся уездный начальник. — Для мусульман основным законом является шариат…

Городской голова открыл заседание.

— Сегодня почта принесла долгожданное сообщение, — доложил он. — На междуведомственном совещании в Петербурге решили составить проект Положения об управлении Туркестанским краем. Как вам известно, до сего времени край управлялся согласно Положению 1886 года. В связи с этим решено провести в Туркестане полную ревизию.

Необходимо срочно начать подготовку к этому важному делу. Городское хозяйство велико, и ревизия в полном объёме весьма сложна. Надо привлечь к работе господ гласных по их специальностям.

— Когда предполагается начать ревизию? — предложил вопрос один из членов управы.

— Пока неизвестно, но надо полагать, что это мероприятие продлится год и ревизия начнётся не ранее, как будущим летом.

— На повестке дня стоит вопрос: "О врачебных делах". Как это понять? — поднялся со своего места член управы Гуронов.

— Этот вопрос выдвинут нашими уважаемыми врачами и включает в себя два пункта: первый — расширение мужской больницы в старом городе. Второй — рапорт врача Шишовой о зверском избиении жены волостным управителем Ходжа Сеид Назарбаем, следствием чего была её смерть. Такие факты не должны пройти мимо нашего внимания. Дело тянется два месяца, а следствие не закончено. Надо вторично написать отношение прокурору.

Уездный начальник крякнул, разгладил седеющую бородку:

— Прошу слово для справки.

— Пожалуйста.

— Волостной Ходжа Сеид Назарбай является потомком самого пророка…

— Но убивать жену ему не положено, — бросил кто-то реплику.

— Я хочу только сказать, что он был так потрясён смертью жены, что месяц тому назад отбыл в Мекку для совершения хаджа.

— Как же это вы выпустили его из-под своей ферулы? — спросил Гуронов.

— Ищи ветра в поле. Хадж в Мекку продолжается не менее двух лет. Улизнёт куда-нибудь в Кашгар или в китайскую провинцию, — заметил другой член управы.

— Меня удивляет благодушное отношение полицейских властей к убийце. Если человек украдёт лепёшку, быть может с голоду, то полиция ловит его, избивает и судит. А убийцу благосклонно отправляют в хадж. Как это понять? — Негодующие слова Шишовой прозвучали в напряжённой тишине.

— Да-а, дело-то некрасивое получается, — вздохнул один из городских врачей, приглашённых на заседание.

— Я предлагаю всё же послать отношение прокурору, — потребовал Гуронов.

— Вопрос с прокурором был согласован, человек больной… Как не отпустить… — поспешно заявил уездный начальник.

— Но мы своё дело сделаем, прокурору напишем. Так?

— Конечно.

— Обязательно.

— Значит, против никого нет?

— Ясно, все за это предложение, — резюмировал Гуронов.

— Мой вопрос решён. Можно покинуть заседание? У меня доклад в Медицинском обществе, — встала Шитова.

— Пожалуйста, уважаемая Мария Ивановна. Завтра напишем прокурору, — отозвался голова.

Она вышла и остановилась на крыльце. Прямо перед ней лежала длинная улица, освещённая яркими газокалильными фонарями. Ей вспомнились тёмные кривые улочки старого города, где жили, страдали, умирали безвольные закрепощённые женщины мусульманки.

Тоска сжала сердце.

— Когда же взойдёт для вас солнце счастья, бесправные страдалицы? — прошептала Мария Ивановна.

Глава тринадцатая

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

Над седой равниной моря

ветер тучи собирает.

М. Горький

В голубом прозрачном воздухе рисуется величественная панорама Гиссарского хребта. Зубчатые гребни искрятся на солнце ледяными шлемами. Они вытянулись длинной цепью и застыли в угрюмом молчании. Над глубокими долинами, похожими на ущелье, повисли крутые скалистые склоны.

— Морщины и складки на лице древнего Хаоса! Вы не находите, Николай Робертович? — спросил поручик Янтарёв.

Полковник Кверис опустил руку с биноклем, посмотрел внимательно на своего юного спутника.

— Окаменевшие морщины на мёртвом лице, — ответил он после долгого молчания. — Но сколько затаённых страстей под этим безжизненным покровом… Семь лет прошло, как я познакомился с Орлиным гнездом. Шесть лет, как стоит здесь наш пограничный пост… Время не малое… А покоя и тишины нет… — И неожиданно полковник строго сказал, глядя прямо в глаза Янтарёву: — Вам, Семён Андреевич, надо прекратить дружбу с беком…

Юноша смутился. Он виновато опустил веки:

— Я стараюсь быть осторожным, Николай Робертович. Дотхо так гостеприимен и приветлив…

Усмешка скривила губы Квериса:

— Естественно, с вами он мил и приветлив, а с этими несчастными горцами не церемонится, будьте уверены… Три провинции стонут с тех пор, как их присоединили к Бухарскому эмирату. Надеюсь, вы не брали подарков от бека?

Янтарёв покраснел до слёз.

— Кажется, я сильно провинился… — сделав над собой усилие, ответил юноша. — Вчера у бека был той[44], он всех одарил халатами, накинул и мне на плечи, когда я садился на коня. На луке седла я обнаружил плеть в резной серебряной оправе. Мне было неловко отказаться… Это же безделица?

Он с надеждой ждал ответа.

— Конечно, мы — офицеры пограничного поста — должны быть выдержанны, — нахмурив брови, произнёс полковник. — Однако халат и плеть сегодня же с казаком отошлите беку. В Хорог приехал драгоман бухарского политического агентства. Боясь жалоб, бек запретил жителям Шугнана встречаться с драгоманом. А свои бесчинства продолжает. Вчера у меня были представители от ста шести шугнанцев, они просят защиты от бека. Я отправил двух стариков в Хорог. Пусть сами всё расскажут драгоману…

На айване большого каменного дома, расположенного на вершине холма в Поршнифе, разостланы дорогие бухарские и текинские ковры. Бесшумные, как тени, слуги расстилают скатерти, вносят на блюдах и подносах восточные яства.

Знойный день остывает. Солнце склоняется за изломы горного пика, косые лучи золотят далёкие снеговые вершины. От малорослых деревьев и от разбросанных по предгорью серых мазанок тянутся длинные тени. С айвана видна базарная площадь с чайханой, приютившейся под тремя развесистыми горными тополями, мост через сай и убегающие к перевалу тропы.

На плоской крыше балаханы, набитой сеном, стоит дозорный и внимательно следит за извивами дороги. Вот показалась группа всадников в ярких шёлковых халатах, за ними едут вооружённые нукеры в тёмных чапанах. Дозорный сбежал по лесенке во двор и опрометью кинулся к дворецкому.

— Гости приближаются, — проговорил он, прижимая руки к животу и низко кланяясь.

— Много ли?

— Человек восемь и полтора десятка нукеров.

— А из Орлиного гнезда никого не видно?

— Нет. Дорога пустынна…

— Иди отворяй ворота и вели конюхам принять лошадей. А я поспешу к господину.

Сбросив кожаные кавуши, дворецкий переступил порог михманханы. В комнате не было никого, но через резную дверь доносились голоса и смех. Он ударил два раза в бронзовый поднос, стоявший в нише, и, чуть помедлив, вошёл.

У противоположной стены, облокотясь на подушки, сидел Мирза Юлдаш-бий Дотхо. Перед ним стоял столик с дастарханом и чайник с мусалласом — терпким виноградным вином.

По другую сторону дастархана боролись двое юношей. Они так увлеклись, что всерьёз тиск, али и тузили друг друга на потеху господину.

Один из них, Сабир, вместе со своим воспитателем Урусбеком прожил пять лет в Кабуле. Сарымкул-бий вызвал его к себе в кочевье. Мальчик не захотел явиться к строгому отцу и решил погостить у бека Дотхо. Вторым был брат Ильгара — Маджид.

Подошёл дворецкий, низко поклонился.

— Что там у вас? — спросил Дотхо, лениво поворачивая голову.

— Господин, знатные гости приближаются…

— Встреть у ворот, я выйду на айван. Эй, вы!.. приготовьте кувшины для омовения, — крикнул он юношам.

Оставшись один, бек не торопясь натянул красные шёлковые шальвары, мягкие жёлтые сапоги, надел чесучовый камзол, чалму на голову и, накинув на плечи парчовый халат, пригладил широким костяным гребнем растрёпанную бороду.

Первым приветствовал хозяина посланец египетского хедива Саид Абд-эль Кадир.

Заранее осведомлённый о его миссии, бек Дотхо с большим уважением принял высокого гостя, недавно побывавшего при дворе эмира. Он знал, что посланец хедива посещает восточные государства с целью выявления сторонников панисламизма. Хедив мечтает собрать мусульман в одно государство под эгидой Египта.

Вторым подошёл к беку турецкий офицер Салим-паша. Прижав руку к сердцу, он произнёс пышные приветствия и представил стоявшего рядом седого старика.

— Духовный наставник детей самого великого падишаха, ревнитель мусульманской веры, святой отец эфенди Осман Абдулах.

Остальные гости, хотя и были важными лицами, но не вызвали интереса Дотхо. С ними он был менее любезен, Усадив прибывших за дастархан, бек опустился рядом с посланцем хедива и турецким офицером, чем подчеркнул своё особое расположение к ним.

Был ещё человек, который мог вызвать любопытство, — это афганец Сардар Ахмед-Джан.

Гости шептались, что только недавно за большой выкуп сардар вышел из кабульского зиндана, где два года томился по повелению Хабибуллы-хана, а теперь хлопочет перед эмиром о назначении в какой-либо вилайет на кормление.

— Чем провинился такой достойный человек? — спросил Хамракул-бек, знатный бухарский вельможа, своего соседа Сеида Мурсаля — роушанского ишана.

— О, это длинная и печальная история, — отвечал тот, потупив глаза и лицемерно вздохнув.

— А всё же?

— Велик аллах! Много было грехов у сардара в молодости. Но когда ему исполнилось пятьдесят лет, хан доверил ему воспитание своего восемнадцатилетнего наследника.

Отец дал сыну в управление Бадахшан, богатую провинцию. Молодой Хаятулла-хан выбрал своей резиденцией Ханабад. Через несколько лет ханабадцы стали жаловаться на своего правителя, который предался порокам, чинил беззакония.

— Но при чём тут сардар Ахмед-Джан?

— Он должен был удерживать воспитанника, а тайное расследование выявило, что все беды шли от него. Сардара вызвали в Кабул и заточили в зиндан. Но прошу немного терпения: как только Ахмед-Джан захмелеет, он сам расскажет свою историю.

Хамракул-бек внимательно приглядывался к гостям и прислушивался к разговорам, стараясь уяснить себе взаимоотношения египетского посланника и турок. Салим-паша предлагал эмиру свои услуги при обучении солдат, обещая воспитывать их в ревностном почитании основ ислама. Для проповедей с ним ездил святой имам. А Саид Абд-эль Кадир, хотя тоже печётся о торжестве дела ислама, требует объединения мусульман под властью хедива.

"Один кричит: панисламизм, другой уговаривает: пантюркизм, — думал хитрый вельможа. — А каждый хочет проглотить Бухару. Недаром повелитель приказал следить за ними…"

Пир был в разгаре. Захмелевшие гости забыли об осторожности. Кто-то высказал дерзкую мысль — настал момент освободить Бухару из-под русского влияния.

— Русские ослабли после войны. Великий эмир — да будет над ним благость аллаха! — должен просить великого падишаха, султана турецкого, прислать ему войска и освободить Бухару, — поддержал смельчака Салим-паша.

Сардар Ахмед-Джан с возмущением рассказывал, что чернь в Афганистане подняла голову и жалуется на своих правителей.

— Исключительный случай в мусульманском государстве! — воскликнул Мирза Дотхо. — В моих провинциях чернь не смеет головы поднять. Сидит тихо…

Тучный, с густой чёрной бородой и широкими бровями, из-под которых хитро поблёскивали быстрые глаза, Сеид Мурсаль-ишан из Роушана погладил бороду и смиренно спросил:

— Мы слышали, сто шесть шугнанцев ушли под защиту русских. Неужто эти дети праха не испросили вашего соизволения?

Мирза Дотхо недобро посмотрел на толстяка. По оставить вопрос без ответа было нельзя, и он сказал, усмехнувшись:

— Вчера я получил от начальника поста сообщение; он уговорил шугнанцев вернуться домой и заняться хозяйством. Выразил надежду, что я прощу их…

— Как? Неверные смеют указывать вам, что делать с беглецами? Это нельзя терпеть! — вскричал афганец.

Бек, лениво поднял веки, снисходительно поглядел на говорившего.

— Вы увидите, как я расправлюсь с непокорными. Несколько человек вернулись в Поршниф, поверив урусам. Завтра на базарной площади жители Поршнифа получат урок повиновения… Иорбай, всё ли выполнено?

Начальник отряда почтительно приложил руку к сердцу, сладким голосом пропел:

— Повеление моего бека — закон в горах Шугнана, Роушана и Вахана.

В Орлиное гнездо прискакал казак из Хорога и привёз новые распоряжения начальства. В канцелярии были три офицера поста и вольноопределяющийся сын охотника Алексей Силин.

Полковник Кверис, положив на стол распечатанный конверт, обратился к присутствующим:

— Произвол и самоуправство бека Мирзы Юлдаш-бия Дотхо перешло всякие границы. Поездка на Памир драгомана политического посольства пробила брешь в рутинном бухарском правлении. Поршнифский ишан тоже помог раскрыть настоящее лицо бека. Ишан пользуется большой популярностью во всём Шугнане.

— Насколько помнится, поршнифский ишан сам бежал в Афганистан? — прервал полковника капитан Бренчанинов.

— Вы ошибаетесь, Борис Сергеевич. Ишан Али Ша был выслан по настоянию бека из Шугнана. Боясь насилия, он бежал в пределы Афганистана. Но афганские власти вместо того, чтобы привлечь к себе симпатии этого влиятельного человека, поселили его в Файзабаде почти как пленника. То же проделали с мингбаши Ааиз-ханом, бежавшим от притеснений бека. Оба они пользуются огромной популярностью среди населения. Ишану удалось пробраться в Ташкент.

— Мне кажется, у нас будет много хлопот с этим вандалом Дотхо, — задумчиво проговорил Бренчанинов.

— Могу порадовать вас, господа офицеры… Сейчас получена новая инструкция…

Полковник вынул из конверта бумагу и быстро прочёл вступление:

— Это обычная часть, а теперь главное: "От офицеров и нижних чинов памирского отряда требуется бдительность в надзоре за действиями туземной администрации в целях привлечения симпатий населения на сторону русских и в целях предупреждения и пресечения насилий и злоупотреблений со стороны туземных властей…"

— Это прекрасно! — воскликнули офицеры.

— Позвольте доложить… — краснея, обратился Янтарёв к полковнику. Тот наклонил голову.

— Несколько раз я сам был свидетелем… Нукеры бека поджидали рабочих, которые строили у нас конюшни, и отбирали у них заработанные деньги, а протестующих избивали до бесчувствия…

Не успел поручик закончить фразу, как дверь распахнулась и на пороге появился казачий урядник.

— Что случилось? — спросил полковник.

— Неотложный случай, ваше высокородие!

— Что такое?

— Вчерась семь человек беглецов решили вернуться домой, как вы приказали…

— Ну?

— Из Поршнифа их выгнали, а на пятой версте нукеры бека догнали, избили… Одного порешили, двое в горах спрятались. Один ушёл за Пяндж, а другой к нам прибег. Едва живой. Его доставил патрульный казак на своём коне.

— Введи его сюда.

Казак вышел, через несколько минут вернулся, поддерживая под руку окровавленного парня.

Кверис скомандовал:

— Вольноопределяющийся Силин, переводите мои вопросы и ответы туземца. Поручик Янтарёв, ведите протокол допроса. — И повернувшись к горцу, произнёс: — Где остальные, ушедшие с тобой в Поршниф? Переведи, Силин!

Силин поднялся со стула, подошёл к парню. Повторил по-таджикски слова полковника.

Горец хриплым голосом ответил:

— Мы поверили командиру… Такой большой русский начальник… Как не верить? В кишлаке нас окружили бековские нукеры, хотели связать… заступился народ. Тогда стали гнать: "Забирайте свой скарб и уходите, вы предатели". Мы забрали вещи, погрузили на арбу, посадили жён, детей и поехали сюда. На пятой версте нас догнали нукеры, отобрали имущество, женщин, детей. Мы стали защищаться. Нас избили. Старика Мухаммеда так ударили, что он не встал. Я и Астанкул прыгнули под откос и, прячась в кустах, ушли… А четырёх всё-таки повели в арк…

— Сколько было нукеров?

— Норбай и с ним пятнадцать человек.

Закончив допрос, полковник распорядился:

— Отправьте к фельдшеру, пусть сделает перевязку. Одеть, накормить…

Едва успели увести горца, в комнату вошёл киргиз с длинноствольным старинным ружьём. Это был мерген — охотник, желанный гость во всех пограничных постах.

— Плохие вести, начальник, — заговорил он взволнованно. — В Поршнифе бек приказал казнить четырёх человек.

Полковник нахмурил брови:

— Откуда узнал, мерген?

— Ночью прибежал в мою юрту мальчишка, рассказал. Я шёл горными тропами. Утром видел связанных людей возле чайханы. Ждут казни…

В глазах полковника загорелся недобрый огонёк.

Круто повернувшись, он скомандовал:

— Вольноопределяющийся Силин! Сейчас же возьмите четырёх казаков. Кровь не проливать… Отбейте приговорённых, доставьте их сюда. Действуйте по инструкции смело, но не дайте беку повода для обоснованных жалоб. Поняли?

— Так точно, полковник. Всё будет выполнено.

Не прошло и двадцати минут, как Силин и четыре казака на размашистой рыси неслись к кишлаку Поршниф. Дробно цокали копыта лошадей, поскрипывала сбруя, звякали удила и стремена.

В пути Силин ознакомил своих казаков с полученной инструкцией и дал указания, как держаться, чтобы не вызвать стычки.

— Винтовок не снимать. По моему сигналу нукеров взять в нагайки… Бека и его свиту не трогать…

— А коли невзначай, господин вольноопределяющийся, заденет нагайка какого пузатого? — спросил бородатый урядник, скосив лукавый глаз.

— Не озоровать!..

Чёрные брови сошлись в одну линию. Красивое это было лицо с орлиным взглядом тёмно-серых глаз. Немного скуластое, смуглое.

Двадцать лет назад в кочевом улусе известный всему Туркестану охотник Иван-бай — Тигриная смерть, дал родившемуся сыну имя Алексей.

Жена не соглашалась:

— Ой, какое непочетное имя.

— Не перечь, Анзират-ой. У тебя есть два сына и дочь, настоящие киргизы. А этот, Алёшка, будет русским… Что, плох я, что ли?

Мать покорилась, но сына звала не Алексей, а Али Салим. Мальчик рос слабеньким, окреп как-то внезапно, на шестом году. Стал тянуться за отцом в горы, проводил время то с охотниками, то с пастухами. Семи лет с помощью взрослых Алёша взбирался на спину жеребца и, вцепившись в его гриву, скакал до тех пор, пока измученный конь шагом не возвращался к своему табуну. Тогда мальчик соскальзывал на землю и бежал к отцу поделиться своей радостью.

Через год отец отвёз его в Ташкент в семью своего друга, рабочего Василия Хмеля.

Зиму мальчик жил в городе, посещал школу, учился жадно, удивляя преподавателей своими способностями. Но когда приходила радостная, бурная, цветущая весна, Алёша начинал тосковать. Иногда ему разрешали досрочно сдать экзамены, и в начале мая он уезжал в родные просторы, где кочевал по горам и долинам со своей семьёй. После школы Алексей поступил в учительскую семинарию.

Учиться было трудно. Небольшая денежная помощь, поступавшая от семьи, неожиданно прекратились. Отец простудился на охоте и, прохворав две недели, умер. Мать, похоронив мужа, откочевала к своему роду. Два старших сына-скотовода с семьями последовали за ней. Сестра вышла замуж. Алёше пришлось на лето поступить проводником в экспедицию. Семинарию он не бросил и, терпя лишения, дотянул всё же до выпуска.

К тому времени пробудившееся внимание Англии к среднеазиатским ханствам заставило русских горячо заинтересоваться Памиром, где соприкасались русские территории, англо-индийские, китайские, бухарские и афганские.

Пришлось увеличить пограничные посты. Для службы на границе отбирались лучшие офицеры, грамотные нижние чины.

Документы вольноопределяющегося пулемётной роты Силина обратили на себя внимание штабистов. Русский по отцу, киргиз по матери, Алексей Силин окончил Ташкентскую учительскую семинарию и хорошо знал Памирские горы. По примеру Пржевальского Алексей готовил себя к роли путешественника и исследователя. Он владел английским языком, изучил географию, ботанику. Кандидатура на пограничный пост была подходящей, и Алексея Силина направили в Орлиное гнездо.

Сейчас Силин выполнял первое "боевое" поручение и понимал всю ответственность, которая на него ложилась. Увидев впереди крыши мазанок и площадь перед чайханой, он скомандовал:

— Марш! Марш карьером!

С самого рассвета гудел кишлак Поршниф.

— Что делать? Вразуми нас, аллах! Погибнут наши лучшие люди, — говорил старый хлебопёк Кудрат-бобо.

— Ов-ва! Почтенного Абу-Бекира, просившего за несчастных, палками гнали от арка до чайханы, — покачивал головой гончар Аблакул.

— Ой, горе! Умрёт наш смелый Машраб, а мы, как овцы беззащитные, не знаем, как помочь ему…

— Пойдём, друзья, к старшине, что он посоветует нам… — предлагал Кудрат-бобо.

Разговоры велись почти в каждом доме. Старики вздыхали, шептали молитвы, молодёжь расправляла плечи, сжимала кулаки. Возле чайханы суетились бековские нукеры. Расстелили ковры, насыпали на подносы сушёные фрукты и сласти. Вскипятили чай. Норбай с десятком подручных приволок осуждённых и привязал к столбам.

Когда солнце указывало полдень, дали знать Мирзе Дотхо. Окружённый гостями и свитой человек в двадцать, важно восседая на высоком рыжем жеребце, бек подъехал к чайхане, осмотрел своих пленников. Потом глянул на толпу жителей, что окружила площадь, и приказал:

— Пусть люди подойдут ближе!

Нукеры стали прикладами подгонять людей, теснить к чайхане.

Высокий, худой, с длинной редкой чёрной бородой и с горящими злыми глазами, похожий на бродячего кота, казий подошёл к краю возвышения и пронзительным козлиным голосом зачитал приговор:

— Всем нечестивым жителям селения Поршниф, оскорбляющим единого пророка почитанием пяти святых!

Во имя аллаха милостивого и милосердного — да будет вечно прославлено знамя его! — мы, Мирза Юлдаш-бий Дотхо, волей величайшего повелителя священной Бухары, — да продлит аллах его дни, — правитель Шугнана, Роушана и Вахана, распорядитель жизни и смерти всех людей, населяющих эти провинции, повелеваем: четырёх отступников от истинной веры ислама, осмелившихся противиться воле нашей, мы нашли справедливым предать смерти, повесив за связанные руки на три дерева. Да будут они так висеть на устрашение непокорных, пока Азраил не вынет их души и не ввергнет их в адское пламя, где гореть им вечно.

А пока они будут дышать, каждый имеет право ударить плетью или сделать надрез на преступном теле один раз, но не ускорять смерть мятежников…

Да будет так! Аминь.

В предсмертные минуты приговорённые молитвой славят имя аллаха, как должен славить его каждый мусульманин, уходящий из жизни.

Обречённые на мучительную смерть стояли перед возвышением. Впереди — кузнец Машраб. Его длинные спутанные волосы, покрытые спёкшейся кровью, налезали на горящие глаза. Кровь алела и на небольшой чёрной бороде. Рядом стоял Ильгар. Несмотря на перенесённые побои, он гордо расправил плечи и с ненавистью глядел на сытые лица врагов. Два других смертника, братья, едва держались на ногах и поддерживали друг друга локтями.

Прошла томительная минута. Но вот тишину разорвал хриплый громкий голос. Все повернули головы в сторону кузнеца. На пороге смерти вместо молитвы он нараспев читал стихи великого поэта:

А тот, кто смерти человека рад,

Шакал презренный, ядовитый гад!..

К кузнецу присоединился его подручный;

От жестокого не жди милосердия,

От развратного не жди стыда!..

Неподвижное лицо Дотхо ничего не выражало. Из-под опущенных век он всматривался в лица придворных, потом взгляд его перешёл на обречённых людей и на тех, что стояли беспорядочной толпой неподалёку.

Нукеры ждали знака владыки. И вот, подняв лицо, он провёл ладонями от висков по щекам и бороде, громко провозгласил:

— Алиб барин![45]

В тот же миг нукеры кинулись к осуждённым, окружили их, поволокли к деревьям, подтянули за связанные руки к толстым сучьям. Судорожно вздрагивающие тела медленно раскачивались.

Сабир-байбача подошёл к Ильгару.

— Сын дохлой собаки и шакала, — зашипел он злорадно. — Когда сдохнешь, я сниму с тебя кожу для подстилки у порога. Каждый раз буду топтать её…

Он дёрнул несчастного за ногу раз, другой. Юноша вздрогнул от нестерпимой боли.

Молодой нукер не выдержал:

— Убирайся отсюда!

— Ну-ну, смотри! Самого подвесят…

— Мы выполняем волю бека. Только раз можно ударить казнённого, а ты уже четыре раза его коснулся.

— Ну ладно, то не в счёт. Я один раз…

Он вытащил нож и быстрым движением распорол кожу на ноге Ильгара от колена до самой щиколотки. Ильгар застонал. Но взвыл и Сабир. Висевший рядом Машраб пнул негодяя связанными ногами так сильно, что тот упал навзничь. Байбача с воем кинулся к беку. Но что такое?.. Бек поспешно встаёт и скрывается в маленьком чулане. Бегут с айвана гости. Сабир пугливо оглянулся.

По дороге, вздымая пыль, мчалась группа всадников. На ярком солнце белели рубахи, за плечами поблёскивало оружие.

Осадив на всём скаку коней, отряд шагом подъехал к краю айвана, остановился.

— Где бек Мирза Дотхо? — спросил Силин, оглядывая испуганно жмущихся к стене нарядных людей.

— Их великолепие бек — да будет он благополучен! — изволили заболеть… — пролепетал дворецкий Сатреддин-бай, склонясь в поклоне.

— Немедленно освободить этих несчастных!..

Ахмед-Джан не выдержал. Как это! Он, сардар, воспитатель наследника афганского престола, полковник, должен терпеть вмешательство презренных гяуров, простых солдат? Вне себя от ярости он подскочил к самому краю айвана и крикнул по-афгански:

— Ты, ничтожная грязь, как смеешь распоряжаться во владениях священной Бухары?

Силин повернулся к нему и на чистом кандагарском наречии спросил:

— Кто вы, почтеннейший? Кто дал вам право кричать на русского воина?

Сардар не ответил.

— Эй, нукер! — скомандовал он. — Стащить их с лошадей! Связать!

В тот же момент вся бековская стража окружила всадников. Замелькали палки, ножи.

Сеид Мурсаль схватил за рукав Ахмед-Джана.

— Вы здесь гость… На чужой земле. Хотите вверг нуть бека Дотхо в пучину бедствия; его обезглавит эмир, — шипел он в ухо афганцу.

Силин крикнул:

— В нагайки, ребята! — и первый стегнул по руке сардара, выхватившего револьвер. Оружие выпало.

Казаки, вздыбив коней, так ловко действовали плетьми, что нукеры рассыпались, словно орехи из опрокинутой корзины.

Как только началась свалка, Сабир-байбача спрыгнул с айвана и, подкравшись к Ильгару, занёс руку с ножом.

— Теперь уж я расквитаюсь с тобой.

Он не успел всадить нож в свою жертву. Послышался свист нагайки — рука его повисла. Второй удар ожёг плечо. Сабир свалился под ноги коня.

— Али-Салим, Алёша… — прошептал почерневшими губами Ильгар.

Тотчас все четверо были сняты с деревьев. Чайханщик хлопотал возле них, напоил остывшим чаем, перевязал раны и помог уложить на арбу.

Тем временем гости бека поспешно скрылись в арке, где их расторопные, догадливые слуги уже седлали коней.

Когда послышался скрип отъезжающей арбы и цокот копыт, к чулану подошёл дворецкий Сатреддин-бай и, смиренно склонившись, проговорил:

— Многомилостивый, благороднейший бек-бобо, прошу вас… Нечестивые уехали.

Дверца медленно отворилась, бек Дотхо, точно куль, вывалился из тесного чуланчика.

— Чаю, чилим[46]! — застонал он.

Подъехал Сеид Мурсаль с двумя мюридами. Слез с коня и, взойдя на айван, приложил руку к сердцу:

— Ваше могущество, достопочтенный бек-бобо, разрешите принести вам благодарность за ваше гостеприимство. Священные обязанности призывают меня в Вахан.

— Как? А я думал, вы, святой отец, будете в моей свите, когда я поеду в Орлиное гнездо.

— Разве ваша милость собирается в пасть дракона?

— Я не позволю этим неверным попирать права наместника эмира. Я проучу их…

— Разрешите дать вам совет, достопочтенный. Мудрая пословица гласит: "Не жди, оленёнок, милости от пса, не жди, голубочек, милости от кота". Лучше побывайте у кушбеги. Это ваш прямой начальник, он донесёт вашу жалобу до эмира, да будет ему счастье и удача!

— Своё дело — легче пуха, чужое дело — тяжелее камня, — тоже пословицей ответил бек, — Кушбеги не будет торопиться. Я сам покажу урусам, кто здесь хозяин.

Сеид Мурсаль склонился в поклоне:

— Да будет вам удача в ваших благих намерениях. Прощайте.

Он взгромоздился на высокого скакуна и тронул его. За ним двинулись мюриды.

Откланялись и турки. Им вдруг понадобилось в становье Сарымкуль-бия. Там назначен съезд султанов влиятельных казахских родов. Простился и посланец хедива, спешивший к своему другу ишану бадахшанскому.

На другой, день на площадь возле Орлиного гнезда въехала пёстрая кавалькада. Это бек со своими приближёнными и вооружёнными нукерами явился с жалобой к полковнику Кверису.

Впереди на гнедом коне восседал Норбай, он сжимал древко с развевающимся синим шёлковым лоскутом, исчерченным золотыми письменами — символом власти правителя трёх провинций. За ним следовали два всадника с пиками. Отстав на два конских корпуса, в пышных парчовых одеждах, в белой чалме с султаном из тонких перьев белой цапли Мирза Дотхо горячил шенкелями богато убранного рыжего жеребца. Рядом с ним в парадной форме афганского полковника ехал Ахмед-Джан. Дальше тянулись одетые в дорогие халаты придворные и гости бека, колонну замыкали вооружённые пиками и ружьями нукеры.

Бек направил коня к воротам. Он ожидал, что они распахнутся, как только свита приблизится, — так было всегда. Но сегодня ворота оказались на запоре, и ничто не свидетельствовало о желании стражи их отворить.

Едва бек достиг запретной зоны, как две винтовки с примкнутыми штыками скрестились перед грудью коня. Тот захрапел и осел на задние ноги. Бек растерялся, с недоумением обернулся к следовавшему за ним Ахмед-Джану.

В это время послышался звонкий сигнал трубы, створки ворот неожиданно раздались, на лёгком галопе вынесся отряд в десять человек. Впереди был полковник Кверис, козырнув беку, не останавливая коня, проехал на площадь.

Мирзе Дотхо пришлось "прикусить палец изумления зубами недоумения", повернуть своего жеребца и спуститься на плац в хвосте отряда. Это обстоятельство так разъярило бека, что, отбросив этикет, он подъехал к полковнику и, не поздоровавшись, резко сказал:

— Господин полковник, нас оскорбили ваши солдаты. Они ворвались в наш кишлак, избили нукеров и увезли четырёх моих людей. Я требую строго наказать солдат и вернуть подданных эмира.

Полковник ответил громко, чтобы слышали беглецы, столпившиеся на краю площади:

— Господин бек, на каком основании вы, получив десять дней тому назад фирман его высочества эмира Бухары, не явились ко мне за инструкциями? Эмир предписал вам во всём следовать моим указаниям.

Действительно, Мирза Дотхо получил такой фирман через посланца кушбеги. Но он решил припрятать его. Он не думал, что начальник поста будет извещён об этом.

— Мы не знаем, какие распоряжения в фирмане… — пробормотал он. — Мы не читали его…

— Вы не читали фирман своего эмира? Не захотели выполнить волю его высочества? Это большой проступок. Отправляйтесь в свой дворец, я подвергаю вас домашнему аресту на тридцать суток. За это время вы сумеете наизусть выучить фирман вашего повелителя.

Мирза Дотхо позеленел. Подобного унижения он никогда не испытывал: его, наместника эмира, подвергают аресту!

Кверис позвал Силина:

— Вольноопределяющийся Силин, разъясните беку Мирзе Дотхо, что значит домашний арест. Отправьте с ним двух казаков. Ежедневно сменять стражу.

Когда Ахмед-Джан увидел Силина, человека, поднявшего на него плеть, он забыл о благоразумии.

— Господин полковник! — закричал он. — Я, как афганский сардар, заявляю, что оскорблён этим солдатом.

Он должен немедленно предстать перед военно-полевым судом.

Кверис окинул афганца внимательным взглядом и, протягивая руку в перчатке, потребовал:

— Ваши документы, господин сардар! Предъявите и разрешение на переход границы.

Ахмед-Джан сразу "потерял лицо", как говорят на Востоке. Он понимал, что за самовольный переход границы может быть сурово наказан.

— Я гость бухарского бека Мирзы Юлдаша Дотхо, — попытался объяснить Ахмед-Джан. — По его приглашению вместе с ишаном Сеидом Мурсалем прибыл на праздник…

— С вами есть слуги? Где ишан Сеид Мурсаль?

— Ишан вчера отбыл в Вахан. Вот мои нукеры, — указал сардар на двух афганцев.

— Так вот, прямо отсюда вы со своими нукерами отправляйтесь за Пяндж, дабы не создавать пограничного конфликта. До берега вас проводит казак.

— Позвольте, я должен заехать к беку Мирзе Дотхо… — взмолился Ахмед-Джан.

— Нахожу это лишним. До границы недалеко. Борис Сергеевич, — обратился он по-русски к Бренчанинову, — нарядите казака, дайте ему надлежащую инструкцию, пусть проводит сардара до границы.

Беглецы смотрели растерянно. Они перешёптывались, вздыхали. Им трудно было понять, почему пятьдесят вооружённых человек во главе с их грозным беком повинуются русскому начальнику. От толпы отделились два древних старика и подошли к полковнику. Низко поклонившись, один из них проговорил:

— О таксыр[47], да будут благословенны твои дни! Народ не знает, можно ли нам остаться здесь под защитой вашей высокой руки? Мы боимся бека Мирзы Дотхо. Он может жестоко наказать нас. Да ещё потребует большой налог.

Кверис спокойно и по-прежнему громко объяснил:

— Без моего ведома никаких налогов собирать не будут. Никаких наказаний без моего разрешения бек Дотхо налагать не имеет права, такова воля эмира. Если же вы опасаетесь своего правителя, можете остаться здесь, но помните: вас ждут поля… Решайте сами.

По толпе прокатился радостный гул.

Казаки тронули коней, и бек покорно поехал в свою резиденцию. Ахмед-Джан последовал его примеру, по повернул на запад, к берегу шумного Пянджа. Он ехал рысью, бормоча под нос проклятия.

Когда площадь опустела, Кверис сказал капитану:

— Немедля следует послать эстафету, чтобы опередить кляузу бека.

— Несомненно, Дотхо пустит в ход все дозволенные и недозволенные методы, чтобы опорочить нас, подорвать доверие туземцев к гяурам, — поддержал капитан.

— Это не страшно, но опередить его надо. Нажмёт начальник края из Ташкента и политический агент. Вы, Борис Сергеевич, кажется, в хороших отношениях с драгоманом…

— Да, мы однокашники. Вместе кончили корпус, но он пошёл по дипломатической части.

— Чудесно! Напишите ему подробно обо всех зверствах Дотхо. Это дополнит сухое официальное донесение.

— Немедля займусь делом…

…Через час казак с эстафетой мчался в Хорог, откуда полетели телеграммы в Бухару и Ташкент.

Бек Дотхо не мог смириться со своим новым положением. Прибыв в арк, он немедленно вызвал своего имама и приказал выехать к гиссарскому кушбеги, влиятельному царедворцу и родственнику эмира.

— Вы, досточтимый, сами были свидетелем зверской расправы казаков с моими нукерами и частными лицами. Сабир до сего времени мучается. Да и на площади Шугнана, какое обращение с великим сановником, владетелем трёх провинций!

Седобородый имам, у которого на лице со вчерашнего дня застыло изумление, приложив руку к сердцу, прошамкал:

— О бек-бобо, я всё доложу блистательному кушбеги, только бы мне добраться до него. Плоть моя немощна.

— Святой отец, вас будут сопровождать десять нукеров. Они возьмут плетёные носилки и, когда устанете ехать в седле, повезут вас в люльке. Берегите себя, чтобы слова ваши звучали с большим весом…

— Мне придётся погостить у кушбеги, узнать, какие меры он примет…

— Да, да… Конечно, поживите, отдохните. А здесь тем временем я пошлю людей в Вахан собрать подати в счёт третьего года…

Перед рассветом имам со своим эскортом покинул бекский арк.

В чайхане собрались жители кишлака. Спустились с гор пастухи, пришёл охотник.

Убелённый сединами пекарь Кудрат-бобо только покачивал головой:

— И-йе! Хорошо иметь в караване ворчливого верблюда… Наш Машраб укорял бека за его поступки, всё рассказывал Али-Салиму — Алёше… Вот и узнал начальник о делах Дотхо.

— Ата, скажите, что сталось с несчастными? Живы? — спросил чайханщик.

— Э-э, русский табиб всех поставит на ноги. Двоим сделали перевязки, и соседи отнесли их домой. А кузнецу и Ильгару плохо пришлось, долго бек терзал их, лежат ещё в Орлином гнезде.

— Змеёныш-байбача хотел зарезать Ильгара, да Али-Салим спас парнишку, — проговорил чайханщик.

— Об-бо!.. Задали русские беку… на месяц под арест посадили! Хорошо или худо — аллах знает, — вздохнул Аблакул.

— Хорошо. С бека спесь сбили. Теперь он не посмеет собирать налоги.

— А мне Сабур-нукер сказал, что бек посылает в Вахан десять джигитов потрясти хорошенько кишлаки…

— Не отступился, значит, от своего, — вздохнул чайханщик и, оглянувшись, воскликнул:

— О почтенный Абу-Бекир! Пожалуйте, пожалуйте… Вот сюда присаживайтесь. Мы беспокоимся о вашем здоровье.

— Ассалам алейкум, люди добрые! Какой я аксакал? Разве сильные мира сего считают нас за людей? Опозорил правитель мою старость, — ответил Абу-Бекир, поднимаясь по ступенькам на айван. Все знали, что аксакала наказал бек за попытку спасти четырёх смертников.

Абу-Бекира усадили на почётное место, чайханщик поставил перед ним поднос с чайником, пиалой и горсткой кишмиша. Старик с удовольствием отпил несколько глотков.

— Пришёл узнать, как бека встретили на посту? Говорили мне женщины, но разве они что знают?

— О уважаемый Абу-Бекир! Бек потерял лицо, понёс наказание… Аллах велик! Начальник посадил его на месяц под арест! Вон солдат дежурит, он никуда не выпустит бека Дотхо, — радостно откликнулся Кудрат-бобо.

— Аллах справедлив, да будет благословенно его имя! Вы, брат Аблакул, подойдите к этому солдату, пригласите его сюда. Мы должны угостить своего избавителя.

Аблакул быстро поднялся, подошёл к ступенькам, всунул босые ноги в кожаные кавуши и засеменил к воротам дворца. Ему было радостно думать, что за долгие годы впервые сам народ стал хозяином этой кишлачной чайханы. Обычно в ней распоряжались наглые нукеры бека и дворня.

Аблакул вернулся с казаком, но не с тем, что стоял у ворот, а с другим, ждавшим своей очереди заступить на пост. Это был молодой, добродушный, чубатый парень, знавший киргизский язык.

Солнце уже посылало прощальные лучи, когда к оживлённо беседующим дехканам подошёл охотник. Он почтительно поздоровался, передал чайханщику трёх куропаток и опустился на предложенное место.

— Вот так пир у нас будет, — почтеннейшие! — воскликнул весело чайханщик, принимая дичь и взвешивая её в руках.

Аксакал спросил у солдата:

— Что будет, если бек со своей свитой выедет из арка?

— Дисциплина, — ответил казак незнакомым словом. — Уедет из дома, нарушит приказ — попадёт в тюрьму.

— Скажи, сарбаз, почему ваш начальник вступился за бедняков? Мы такого не видели ещё.

— Приказ от начальства из Ташкента пришёл.

— О-ёй! В Ташкенте начальство тридцать лет живёт, а о народе не думало, — заметил мерген.

— Теперь время другое. В городах скрозь рабочий народ бунтует. А ещё здесь люди потеряют терпение, что будет? Враз царя и эмира скинут…

Слова казака вызвали удивление. Им не верили. Только мерген внимательно посмотрел на говорившего и задумался.

Вскоре к чайхане подъехал нукер Сабур, тот, что отогнал Сабира от Ильгара. Вместе с ним остановил коня бухарский купец Маруф-бай Салих. Он два дня гостил у бека, продавал товары его многочисленному гарему, а теперь направлялся к гиссарским владениям.

Румяный, толстый, с рыжей бородкой, купец казался весёлым, безобидным человеком. Только порой его круглые зеленоватые глаза внезапно вспыхивали под полуопущенными веками.

— Бисмилля! Да будут мир и радость вам, почтенные… Я с удовольствием выпью пиалу чаю на дорогу, а вы, быть может, купите нужные в хозяйстве предметы или украшения для ваших женщин, — пропел он, скатываясь с коня.

Купец распаковал хурджуны и разложил свой товар. Это была мелочь, нужная в каждом хозяйстве горного жителя: шилья, дратва, пряжки для конской сбруи, иголки, нитки, женские украшения, напёрстки, даже резиновые соски.

Дехкане кое-что отобрали, торговались, а купец расхваливал товар, сыпал прибаутками, похлопывал руками:

— Вай, какие скупцы живут в горах!

— Дорого просишь, вот и торгуемся. В горах копеечки дорогие… — объяснял Кудрат-бобо.

— А везти сюда легко? Вот в Бухаре, у себя в лавке, пожалуйста — продам дёшево. Там торговать — одно удовольствие: сидишь в лавке, пьёшь чай, беседуешь с покупателями. Чего-чего не наслушаешься. Все новости узнаешь…

— Что же там нового? — спросил Абу-Бекир.

— Ое-ей! Новостей караван! Говорят, война с Японией разорила русских. Бедной стала Россия, а рабочие начали бунтовать. Наш великий эмир ждёт не дождётся, когда прогонят из Туркестана русских…

— Что говоришь, путник! — воскликнул Кудрат-бобо. — Видели мы: вчера четыре казака разогнали тридцать нукеров, с ружьями те были. Вот и воюй с русскими.

— Помогут! Соседи помогут: Афганистан, инглизы, Иран, Турция, ого, сколько войска будет у его великолепия эмира Бухары-эль-шериф[48]. Прогоним урусов!

Не стерпел казак. Встал, вынул из голенища нагайку, погрозил ею:

— Гад ты эдакий! Говорят, халву отведал правитель, а палку отведал поноситель… Будешь ты ещё рассказывать сказки?

— Урус, видно, понял тебя, — произнёс тревожно Кудрат-бобо. — Уезжай, почтенный.

Купец быстро собрался, взвалил хурджуны на лошадь и тронулся в путь. Сабур крикнул ему:

— Догоню тебя в кишлаке Тым.

Чайханщик принёс плов из куропаток, и все, помолясь, принялись за угощенье.

— Аскер, угощайся, — предложил мерген солдату. — Да и своему другу отнеси. Пусть поест. Небось устал охранять бека.

Когда казак ушёл, Абу-Бекир, поглаживая седую бороду, раздумчиво проговорил:

— Об-бо! Много слов привёз купец. Если и соврал, то доля правды, видно, есть.

— Всё он врёт. Научил его наш бек, а если бы и прогнали русских, то всё бы досталось эмиру да бекам, а нам — плети, зиндан да работа… Так говорит Маш-раб.

— Норбая бек послал в Вахан выколачивать налог за третий год… — озираясь, сообщил Сабур.

— Ов-ва! Слыхал я, ваханцы подготовились, зададут взбучку нукерам. А тебе не беда — налог платить нукер не будет… — усмехнулся чайханщик.

— Вот из-за этого проклятого налога я и нукером стал. За долги отца меня забрали. Теперь всю жизнь люди как на врага смотреть будут. Стерпишь разве…

— А ты не терпи, — усмехнулся мерген. — Конь есть, ружьё за плечами, дороги в горах, что волосы у женщины… Много их, длинные.

— И-ей! — воскликнул Сабур и потупился.

Видимо, слова мергена запали в душу юноши.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава четырнадцатая

НЕСОКРУШИМЫЕ

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнув в борьбе…

Л. Радин

Вьётся тропка через тайгу, через топи и болота. Могучие тёмные лиственницы сплетаются вершинами, косматые кустарники теснятся к стёжке. Сумрачно и жутко в лесу на закате. Кругом тишина, но кажется, что притаилась чащоба и вот-вот выскочит дикий зверь — завоет, зарычит…

По тропе шагают три человека. Впереди высокий парень с котомкой за плечами. Суконная гимнастёрка с ремнём, военная выправка, бритый подбородок, коротко остриженные волосы говорят о том, что он недавно отбыл солдатчину. За ним, с сумкой через плечо, следует второй — в чёрном пиджаке. Оба они похожи друг на друга только у второго тёмные волосы слегка курчавятся из-под сдвинутой на затылок кепки. Он иногда поглядывает на белобрысый затылок идущего впереди и кривит губы. Третий — коренастый, смуглый, несомненно, местный житель. На нём длинный кафтан со сборами, на голове колпак. Лохматая борода, почти до самых глаз, придаёт его властному лицу отпечаток дикости. На поясе висят охотничий нож и кобура с револьвером. У всех троих в руках длинные палки.

— Возжайся тута с вами, гологубыми, — заворчал таёжник. — День-то кончается, а идём с раннего утра.

Тропинка петляла по краю болота, ныряла в заросли кустов, вилась через тускло-зелёные мхи, пересекала редкие полянки с орешником и снова уходила в чащобу.

— Эх, дядя! Своей мы волей, что ли, шагаем по этой глухомани? Спасибо приставу скажи, — задорно блеснув глазами, сказал тот, что был в пиджаке.

— Оно и то… Сами бы дошли. Тут в тайге никуда не денешься, путь один — тропа.

— То-то и оно! Который день трясёмся то на конях, то шагаем по тайге. А нам ещё стражника приставили, — оглянулся шедший впереди.

Таёжник почесал затылок, повёл плечами, обращаясь к ближнему, спросил:

— Слышь ты, как звать-то тебя? Запамятовал я…

— Крестили Аристархом, а братана Григорием.

— Ишь, какое мудрёное имя, к чему бы? А за что это вас гонють в глухомань?

— За революцию.

— А какая она твоя революция-то? Видать, слабая, не уберегла тебя, под высылку угодил.

— Дай срок, узнаешь, — откликнулся Григории, останавливаясь. — Давай, ребята, перекурим.

— Поспеем с перекуром. Засветло по кочкам надо прыгать, — сказал охотник.

Перед ними лежало обширное зеленеющее болото, покрытое тёмными кустиками брусники, усеянными красными ягодами. Закатные лучи, пробившись сквозь деревья, освещали болото. За болотом снова темнел лес. Позади, в чаще, слышалось птичье щебетанье, переклики, посвисты. Пернатое царство суетливо готовилось к ночлегу.

— Вот придёт революция, никто не оторвёт тебя от хозяйских дел и не пошлёт сторожить двух невинных людей, — проговорил Аристарх, закуривая.

— Кто вас разберёт: винные али невинные. Чай, пристав знает, он грамотный.

— Стерва твой пристав. Пьянствует да полтинники с вас тянет. — Григорий затоптал окурок, спросил. — Далеко ещё?

— Не, недалече.

— Заночуешь, поди?

— И то. Ночью в тайге одному негоже. Зверья пропасть…

Солнечные лучи угасали. Охотник заторопился:

— Пошли. До темени надо добраться. Пристав говорил, политические вы, это как понять?

Аристарх озорно улыбнулся, сдвинул фуражку на нос, сказал:

— Хотим, чтобы народ сам управлял, а царя и господ да начальство, всех — под ноготь!

Стражник вытаращил глаза, перекрестился:

— Батюшки-светы! Да разве такое возможно?.. Два-то человека?

— По всей России нас миллионы, да и народ поможет.

Дальше шли молча. Тьма сгущалась, ноги цеплялись за выступавшие корни, за скрученную траву. Лес был по-прежнему глух, но сквозь деревья стали проглядывать слабые огоньки.

— Вот и Коса! Слава те, господи! Вишь, какой путь отломали пёхом. Тута лошадь не пройдёт — либо в трясине завязнет, либо ноги о валежник переломает.

В канцелярии пришлось долго ожидать пристава. Он где-то в гостях играл в карты. Наконец пришёл — толстый, красный, опросил прибывших, посмотрел документы, махнул рукой стражнику:

— Веди их в избу Степанидихи.

В избе, куда их привёл стражник, братьев ожидала приятная встреча: едва отворили дверь, из-за стола поднялся стройный молодой человек в сатиновой косоворотке.

— Вот и встретились, дорогие товарищи! — воскликнул он, обнимая вошедших.

Это был студент лесного института Дерябин. Он и братья Казаковы состояли членами казанской организации социал-демократов. Часто встречались и хорошо знали друг друга.

— Устали, поди! Прошагали-то порядком. Садитесь, чайку попейте, вот хлеб. Больше угощать нечем. Завтра рыбы наловим.

Сентябрь дохнул прохладой. Природа нарядилась в яркие осенние краски. Старые берёзы теряли листья. На соснах и елях побурела хвоя, зажелтела осина, закраснелись кустарники. Утренники стали студёными.

В большом селе Гаино жители переполошились: пригнали ещё двух политических.

Вечером на завалинке братья пели. Их молодые голоса неслись в вечерней тишине и трогали сердца слушателей:

Замучен тяжёлой неволей,

Ты славною смертью почил…

Любит русский народ песню. В радости, в беде и в горе он неразлучен с нею. Окружили сельчане братьев.

С тобою одна нам дорога:

Как ты, мы в острогах сгниём,

Как ты, для народного дела

Мы головы наши снесём.

Теснее, теснее смыкалось кольцо слушателей. Подходили новые люди, старались уловить каждое слово.

Но знаем, как знал ты, родимый,

Что скоро из наших костей

Поднимется мститель суровый

И будет он нас посильней.

Последний куплет братья пропели с подъёмом, и когда повторяли его, неожиданно грянул хор молодых голосов:

Поднимется мститель суровый И будет он нас посильней!..

Эта неожиданная поддержка деревенских парней взволновала Аристарха, он уверенно сказал:

— А кто же может быть сильнее нашего великана, русского народа?

— Ой, миленькие… И за что вас так наказали?.. — послышался старческий голос.

— Вестимо за что… Хотели, вишь, добыть народу счастье, — прогудел лохматый широкоплечий мужик. — Эх, объявился бы Емельян Пугачёв, как встарь… Пошёл бы с ним, пра, пошёл бы…

— Не мели, непутёвый! — оборвала его стоявшая рядом жена.

— Ш-ш… Староста!

Кудрявый парень рванул меха гармони и лихо заиграл плясовую. Вокруг затопали, засвистели.

В ночь под праздник, окончив хлопоты, крепко уснули жители Гаино.

Никто не видел, как из крайней избы метнулись две тени и огородами прошли к обрыву. Там, в густом кустарнике, их встретили учительница и фельдшер.

— Ну, Аристарх, преображайся. Вот тебе кафтан, вот дорожная сума и документы. Отныне ты приказчик лесопромышленника Фёдорова, едешь дощаники встречать. А Григорий — учитель деревни Веснянки, на конференцию в Пермь направляется.

— Спасибо. Лодка-то исправна?

— Вполне. Вот тут, в камышах. На дне — топор, котелок, сухари, сахар, крупа. Глядите, не попадайтесь!

— Я карту набросала. Синей галочкой указаны остановки. Лучше всего вдали от жилья. Все опасные пункты отмечены красными крестиками.

— Спасибо большое! — в один голос воскликнули братья.

— Два дня будут праздновать, по пьянке вас не хватятся. Добрый путь вам, товарищи! — Голос учительницы дрогнул.

— Ни пуха ни пера, ребята! Стороной объезжайте кордоны, отсиживайтесь в камышах. Изловят — изобьют до полусмерти и назад доставят.

На прощание расцеловались.

Братья спустились в лодку, осмотрели кладь и взялись за вёсла.

Лодка скользнула по воде, выходя на быстрину.

Плыли вниз по течению, грести почти не приходилось. Мимо проносились тёмные косматые спящие берега.

— Учителка — хорошая деваха, — заговорил Григорий. — На душе легко, когда встречаются такие люди. Да и Карп Тимофеевич — суровый, но душевный человек. Таких век не забудешь…

— Надежда Фёдоровна походит на нашу Дусю. Помнишь учителку, что давала нам нелегальную литературу?

— Помню, Гибалина. Совсем ведь молоденькая была, а тянулась к революции. Хорошо, ты предупредил её, уехала от ареста. Не встречался?

— Видел в Казани, когда ехал домой из Баку. Она на фельдшерских курсах учится… Подпольщица…

Лодка шла вблизи берега. В темноте можно было разглядеть строение. Залаяла собака.

— Приналяг на вёсла, кордон видать, — прошептал Григорий.

Лодка стрелой пронеслась мимо опасного места. Вскоре течение отнесло их на середину реки.

Рано утром миновали Косу, плыли без устали весь день, на закате причалили к берегу. Место оказалось спокойным. Таёжная глухомань подступила к самой реке.

— Эх, места какие! Слышишь птичий грай. Перелёт, видать. Ружьецо бы сейчас! — размечтался Григорий.

Причалили к устью ручья. Лодку спрятали в кустарнике.

Отдохнув и перекусив, опять двинулись в путь.

Плыли всю ночь. На рассвете увидели, что от берега отчалила лодка и пошла наперерез. Грёб полицейский.

— Кажется, попались, — сказал Григорий.

— Иди на сближение, не вздумай удирать. Ты же учитель.

Григорий вытащил из кармана тёмные очки, вручённые ему Карпом Тимофеевичем, надел их и стал просматривать записи в тетради.

— Кто? Куда плывёте? — крикнул полицейский, когда лодки сблизились.

— Дощаник встречать. Хозяин приказал самому провести их по реке. Да захватил с собой учителя, на конхеренцу едет…

"Учитель" приподнял шляпу, кисло улыбаясь. Полицейский бегло оглядел его, снова обратился к Аристарху:

— Это какого купца? Гаврилова, что ли?

— Чё ты, паря. Как можно? Гаврилов пушниной торгует. Мой хозяин лесопромышленник Фёдоров, чай, слыхал? А у вас нет ли рыбки?

— Как не быть, найдётся. Я Фёдорова видал. Сурьезный купец, богач. Я вот, господин учитель, вопрос имею: не найдётся ли у вас тетрадочки и карандашика моему мальцу?

— Пожалуйста, — охотно откликнулся Григорий. — Это хорошо, что сына грамоте обучаете.

— Спасибо и на этом. А я стерлядочку и жереха словил… Кушайте на здоровье, — проговорил довольный полицейский, подавая рыбу, нанизанную на кукан.

Аристарх перегнулся, ловко подхватил вязку и передал серебряный рубль. Полицейский расплылся в довольной улыбке.

— Счастливо сплавать! — крикнул он, правя к берегу.

— У-уф, — облегчённо вздохнул Григорий. — Налегай на вёсла, брат..

Лодка шла вдоль пустынных берегов. К вечеру только увидели большое село, раскинувшееся в устье Вишеры. Перед глазами — водные просторы красавицы Камы, дальше Пермь.

— На берегу, на мостках, несколько женщин полоскали бельё.

— Дальше ехать нельзя. Как бы впросак не попасть, — забеспокоился Григорий.

— А вот спросим у баб. — Аристарх подогнал лодку к берегу.

— Эй, тётки! Нельзя ли заночевать где? Учитель да я, приказчик. Который день гребём, заморились!

Женщина выпрямилась, сдвинула со лба тёмный платок и внимательно оглядела путников.

— Ну-к, что ж, заночуйте у нас. В тесноте, да не в обиде.

Закрепив лодку у причала, братья пошли за женщиной. Она несла в корзине, прижатой к бедру, большой ворох белья. Шагала свободно, вдавливая босые загрубевшие ноги в мягкий речной песок.

Вот и калитка. Залаяла цепная собака. Женщина прикрикнула на неё и, обернувшись, пригласила:

— Входите, добрые люди, дверь отворена. Хозяин дома, а я сейчас…

Она стала быстро развешивать бельё. Казаковы, положив на завалинку вещи, отряхнули одежду, голиком обмели песок с обуви и шагнули в горницу.

В хате было тесно, бедно. На лавке сидел, вытянув ногу, хозяин. Коротко остриженные волосы и бритый подбородок говорили о том, что он недавно уволен из армии. После обычных приветствий завязалась беседа.

— Месяц, как вернулся из японского плена. Два года жена бедовала с тремя ребятишками, — жаловался хозяин. — Да вот ещё нога никак не заживает после ранения.

Аристарх стал уговаривать его посадить их на пароход.

— Лодка у нас своя, тебе отдадим, будешь рыбу ловить, пока мы не закончим своих дел.

— Ладно было бы, да пошли большие строгости. И вас задержат, и меня в каталажку. Вы лучше утресь наймите лошадей да с колокольцами прямо к казённому дому ступайте. Там вас речная полиция на казённой лодке и подбросит к пароходу.

— Что ж, попробуем.

— Только аккуратно. В Чердыне косовский пристав сел. На "Верети" едет…

Передав хозяйке наловленную рыбу и крупу, Григорий попросил приготовить ужин. Давно не видела семья такого угощения. Дети с жадностью ели уху, жареных жерехом и заедали лесными ягодами.

Наутро солдат привёл пару резвых коней. Распростившись с гостеприимными хозяевами, оставив им лодку, топор, котелок и ведро, братья уселись в бричку. Звякнули колокольцы, залились малиновым звоном, и понеслись кони в полное опасности будущее.

Версты через три у низкого выбеленного здания на берегу Камы возница лихо осадил слегка взмыленную пару, Вышедшие полицейские опытным глазом оглядели добротную бричку, резвых коней и выскочивших молодых людей, щедро расплатившихся с возницей. Один из полицейских, худой, длинноусый, подошёл, козырнул:

— Кто такие будете? Куда путь держите?

— Спешим паря, в Пермь. Я к своему хозяину Фёдорову дощаник гнать, а это учитель из деревни, на учительское собрание, что ль.

— На конференцию, — подтвердил Григорий. — Да поручение батюшки, отца Евлампия, надо выполнить — побывать в соборе.

Чтобы не дать полицейскому поразмыслить, Аристарх, вошедший в роль, затараторил:

— Слышь ты, паря, че народ рассказывает: будто из Вишеры выплывает большая рыба, на спине у неё орёл… страсти какие! Боязно нам было плыть, так и решили лошадями катить сюды.

Аристарх-приказчик был великолепен и не внушал подозрения. Уралец говором.

— Слыхали мы об этом чудище, донесли по начальству, — кивнул полицейский. — Ладно, сгоняем лодку. Пойду, распоряжусь.

Получив три рубля, полицейский стал ещё приветливее.

Через полчаса лодка подошла к борту большого колёсного парохода, замедлившего ход. Матросы спустили верёвочный трап, и братья, дав на чай перевозчику, быстро поднялись на палубу.

День был ясный, тёплый, все пассажиры высыпали на борт и смотрели на посадку. У Аристарха захолонуло сердце.

— Нет ли кого из Косы, — тревожно шепнул Григорий.

Этот треножный шёпот странно подействовал на брата. Надвинув картуз на глаза, распахнув поддёвку, он с купеческим шиком окликнул пробегавшего мимо официанта.

— Эй, паря, спроворь-ка графинчик с закуской, а коли каюту добудешь, на чай заработаешь.

Нашлась двухместная каюта и графинчик с закуской, да крепкий чай "по-купецки", с полотенцем. Вздохнули свободнее. Незаметно выспросили у официанта, кто едет на пароходе. Оказывается, в ресторане косовский пристав играет в карты с лесопромышленником Фёдоровым.

Из боязни быть узнанными, Казаковы решили притвориться пьяными и завалились спать на целые сутки.

Утром пароход причалил к пристани. Там ожидал наряд полиции. Около двадцати человек при шашках и с кобурами на поясе выстроились на берегу по обе стороны сходней.

Братья через иллюминатор с тревогой смотрели на полицейских.

Аристарх рассмеялся:

— Погляди, чем обернулись наши страхи!

С парохода сходил поддерживаемый под руки, совершенно пьяный пристав. Фуражка у него была сбита на затылок, ноги заплетались, ножны шашки стучали по деревянному настилу. Очевидно, он сделал попытку поздороваться со своими подчинёнными.

— Здравия желаем, ваше благородие! — гаркнули вразнобой полицейские и, поспешно подхватив начальника, усадили в пролётку.

Путь в Пермь был свободен. А там встреча со Свердловым!

* * *

Широко раскинулась красавица Кама. Тысячелетиями омывает она болотистые, лесистые берега, входит в теснины, бьётся могучей волной в каменную груду утёсов, а потом мчится всё дальше и дальше, заливая левы и низменный берег, на вот вырывается на зелёные просторы и плавно несёт свои воды в лоно могучей Волги.

На палубе парохода, облокотясь на поручни, стоит Аристарх. С волнением вглядывается в берега, озарённые утренним осенним солнцем. Скоро Чистополь. Брат внизу, в каюте, укладывает вещи. Решил сойти на пристани, пробраться в родное село, повидать жену. Заодно захватит спрятанные до ареста пятилетние паспорта. С ними будет открыта дорога на окраины царской России. А ему плыть дальше в Казань. Там — любимая. По ней тоскует. Всегда перед ним её серые глаза. Первый разговор запечатлелся навечно.

Неловким деревенским парнем стоял он перед учительницей сельской школы и робко просил:

— Евдокия Фёдоровна, дайте почитать… Очень прошу вас.

— Так я же всё рассказала.

— Хочется прочесть самому, да и братан пусть ознакомится с работой Ленина.

— Но эта работа запрещённая. За неё и я и вы в ссылку угодим! Нелегальная литература…

Стало до боли обидно:

— Я с малых лет читаю нелегальщину. У отца, хотя он был столяром, водились книжки Толстого, Горького… Даже несколько номеров "Колокола"…

Вот с этого момента и началась дружба учительницы и Аристарха. Это он предупредил её, что по доносу сельского священника к ней собираются с обыском. Она подала прошение об увольнении и уехала в Казань, поступила там на фельдшерские курсы…

В маленьком пыльном сквере среди ясенных и рябиновых деревьев Аристарх ждал Дусю.

То читал газету, то переходил со скамейки на скамейку, поглядывая на приземистое здание фельдшерских курсов. Никто не выходил из подъезда.

Редкие прохожие не обращали внимания на неуклюжего человека с дорожной сумой. Мало ли их, вот таких, в армяке, в картузе, приезжают в город по своим делам, а то и для заработка.

Солнце склонялось за полдень. Тени деревьев погустели, стали длиннее. В сердце Аристарха пробудилась тревога — не закрыты ли курсы?

Но вот дверь распахнулась и несколько девушек вышло из подъезда. Аристарх увидел двух курсисток, направляющихся к скверу. Одной из них была Дуся. Кровь прилила к его лицу, застучала в висках.

Как быть? Как подойти при незнакомой девушке? Узнает ли его Дуся? Он изменился, оброс, загорел.

Но Дуся узнала. Проходя мимо, она кинула на него быстрый взгляд и вдруг громко воскликнула:

— Корней! Приехал-таки!.. Иди, Маня, в библиотеку одна, ко мне братан приехал, — и она завернула на тенистую дорожку.

Аристарх взял руку Дуси, смотрел ей в глаза и молчал, не в состоянии вымолвить ни слова.

— С парохода? А где брат?

— Домой заехал, за паспортами, дня через три будет. Дождусь его.

— Пошли. Будешь жить на сеновале у моего хозяина. Наш он.

Они зашагали по знакомым переулкам.

Дома Дуся накормила гостя, напоила крепким сладким чаем. Он рассказал историю бегства и все дорожные приключения.

— Сегодня вечером пойдём к Сергею, он здесь ведёт подпольную работу. Душа человек!

Было совсем темно, когда Аристарх, переодетый в пиджак, спустился с сеновала. Дуся уже ждала его.

Дверь им открыл невысокий молодой студент. Пытливо оглядев пришедших, сказал приветливо:

— Заходите, тозарищ, Дуся привела — значит наш.

Аристарх вгляделся в ясное, приветливое лицо с вдохновенным взглядом смелых глаз. Узнал Кострикова.

— Откуда? — спросил хозяин.

— Из владения Якова Михайловича. Лес у него охраняли.

Сергей улыбнулся широкой радушной улыбкой:

— Понятно. А сами здешние?

— Братья Казаковы, — пояснила Дуся. — Помните, товарищ Сергей, прошлый раз о них на сходке вспоминали…

— Видели Якова?

— На обратном пути беседовали.

— Как он там?

— Говорит, задание своё выполняю. Сижу тихо, налаживаю связь с ссыльными. Спасибо ему, помог бежать…

— Это большое дело. Что ж, здесь вам оставаться нельзя, изловят.

— Братан привезёт паспорта и поедем. Куда только? Хотелось бы в Среднюю Азию. Мы там работали на железной дороге.

— Где именно?

— В Асхабаде. Участвовали в забастовке. Были делегатами от пятого участка. А когда из Кушки пришла карательная экспедиция, пришлось удирать в Ташкент, а потом домой.

— Имей в виду, с июля Столыпин стал председателем министров. Началась жестокая расправа, с револю-ционерами. Нашу задачу, задачу большевиков, разъяснил Лепим. Надо копить революционные силы, объединять их.

— Мы большую помощь получали от бакинской организации.

— Будете получать и теперь. В Баку работает делегат Стокгольмского съезда — Степан Шаумян. Это крупный революционер. Главное для нас — шире развернуть пропаганду среди рабочих. Комитет выдаст вам деньги на проезд. В добрый путь!

Сергей встал, сердечно распрощался. Они ушли в темень осенней ночи.

Дорогой Дуся сказала:

— Совещание у них. Решено объявить забастовку. Но ты в демонстрации не участвуй. Опять начнутся аресты. Уезжай скорее…

— Гоните? — тихо, с тоской проговорил Аристарх.

— Если б меня одну спросили, возможно и не торопила бы, — душевно ответила Дуся.

Он осторожно взял её за локоть, она не отстранилась.

… На третий день приехал Григорий. Он привёз паспорт брата, а своего не отыскал. Да и времени не было. Волостной писарь пронюхал что-то и стал наведываться в избу, расспрашивать, не слышно ли чего о братьях.

Григорий загоревал. Без документа ехать дальше нельзя. Выручила Дуся. Через своих друзей, наборщиков типографии, раздобыла бланки паспортов. В партийной организации бланк заполнили на имя минского мещанина Виктора Капустина и, приложив "печать", вручили Дусе. Она передала паспорт Григорию с наказом скорее выезжать из Казани.

Вечером отходил пароход на Астрахань. Братьев провожали Дуся и Саша Вотяков, весёлый, кудрявый парень-наборщик.

У сходней, поотстав, Аристарх, замирая, спросил:

— Родная, приедешь ко мне? Без тебя жизни нет…

— Приеду. Кончу курсы и приеду, — шепнула Дуся.

Гудок известил о посадке. Пассажиры, толкаясь, бросились на пароход. Людская волна оторвала от девушки любимого и унесла на палубу.

В Астрахани — пересадка. Перебрались с одного парохода на другой и в тот же день двинулись в просторы седого Каспия. Неприветливо встретил он братьев. Развившаяся накануне буря кидала пароход с волны на волну. Надсадно пыхтя, давая тревожные гудки, пароход шёл на Красноводск.

Конец октября хмурился, обещая продолжительную непогоду. Не меньше суток будет рвать ветер серые гривастые волны и окатывать брызгами палубу.

В трюм, куда перевели всех палубных пассажиров, братья спуститься не захотели. Устроились возле трубы, за кипами укреплённой клади. За весь путь от Казани им редко приходилось перекидываться словом. Теперь они могли наговориться досыта.

Когда началась качка и все с палубы ушли, стоявшие в загородке кони нервничали, пугливо косясь по сторонам. К вечеру буря усилилась. Животные обезумели. Особенно волновался гнедой с белым пятном на лбу: он встал на дыбы, сломал барьер и, всхрапывая, стал метаться по палубе.

— Погибнет животина! — Григорий вскочил и бросился ловить коня. У самого борта он схватил его за гриву, огладил.

Матрос, стоявший на вахте, крикнул:

— Собьёт тебя в море этот дьявол. Брось! У него хозяева есть.

— Жаль такого красавца. Ни за что пропадёт.

Прибежал испуганный хозяин. Увидел, как Григорий заводит коня за изгородь.

— Видать, из солдат будешь? — спросил он.

— Был ездовым в артиллерии…

— То-то кони тебя признают. А куда едешь?

— Работы искать… Вы коней перевяжите головами к палубе. Пугают их волны.

— Послушай, служивый, как звать-то тебя?

Хорошо, что всю дорогу Аристарх называл его Витей, а то чуть не брякнул: Григорий.

— Крестили Виктором.

— А я Мерзляков Афанасий Петрович. В городе Коканде подрядом занимаюсь. Иди ко мне конюхом, жалованием не обижу. По железной дороге проезд мой. Только блюди лошадок.

— А ваш конюх?

— К чёрту! Дерьмо, а не человек. Коней мордует… Сейчас его укачало. А там, в Коканде, у нас жара — вовсе разомлеет…

Предложение было как нельзя кстати. Сразу разрешались многие вопросы. Да и Мерзляков, видать, человек, с которым можно поладить. Через шесть месяцев надо о паспорте хлопотать — хозяин, пожалуй, пособит в этом. — Он взглянул на Аристарха — как посоветует. Тот уже исправлял барьер, отгораживающий лошадей. Незаметно для Мерзлякова мигнул брату.

— Что же, если жалованием не обидите, то согласен.

— Не обижу! По рукам! Вот и приступай к делу. Это кто? Друг твой загородку чинит?

— Попутчик, столяр, на железную дорогу едет.

— Ну, вот вам за помощь целковый, выпейте, согрейтесь.

Они перевязали коней, успокоили, напоили, задали корм.

Когда братья остались одни, Аристарх сказал:

— Повезло тебе, Гришуха. Только ты — Виктор, помни.

В Красноводске, когда спустились на берег, к ним подошёл человек в брезентовом плаще. Его глаза показались Аристарху знакомыми. Присмотрелся, узнал. Это был Степанов.

— Куда седина девалась?

— Осталась в Косе, на память приставу. Его за побег пяти человек загнали на Вишеру, в глухомань.

— А прапорщик? Бежал?

— Какое! Стерва оказался, доносчик. В лесу так его ребята отделали, любо-дорого.

— А ты куда наладился?

— В Кизыл-Арват. Из Баку направили. Может, попутчиком будешь?

— Вишь ты дело какое… Я здесь с Виктором Ивановичем… Он едет в Коканд, нанялся в конюхи. А я не знаю ещё.

— Давай со мной. В Кизыл-Арвате свои ребята, устроят в мастерские.

Мерзляков со своими конями решил дожидаться другого поезда, чтобы без перегрузок доехать до Урсатьевской. С ним Григорий и остался. Братья распрощались.

Аристарх после третьего звонка вскочил в красный вагон. Там было много пассажиров. Сбившись в одну сторону, две семьи переселенцев отгородились своим скарбом от киргизов и узбеков. Аристарх остановился в нерешительности, где бы притулиться…

— Вы бы, братцы, потеснили свои мешки, — обратился он к переселенцам.

Олин, с густой проседью, отмахнулся:

— Нишкни, батюшка, это мы от нехристей. А ты иди в другой вагон, где посвободней.

Спорить не хотелось, но и торчать на ногах тоже не было резону. Он раздумывал, как бы усовестить переселенцев. В это время раздался звучный голос:

— Урус, место тебе найдётся среди правоверных. Будь гостем.

Удивлённо оглянулся. В углу на широкой полке сидел человек в расшитом тёплом халате и высокой, отороченной мехом шапке дервиша. Соседи его, пожилые узбеки, потеснились, освобождая место. Аристарх пробрался в угол, положил свой мешок под голову и растянулся. После трёхдневной качки на море и знойного дня в Красноводске он был рад подремать под мерный перестук колёс.

Видимо, спал он порядочно. Когда проснулся, в вагоне было уже темно, в открытую дверь виднелись звёзды, мерцавшие на чёрной завесе неба. Поезд стоял. В дверях появился огонёк фонаря.

— А ну, готовьте билеты, господа пассажиры!

Кондуктор укрепил фонарь над дверью, а сам шагнул в глубь вагона.

— Кто и куда едет?

— А мы, мил-человек, пензенские, едем до наших новосёлов на Аму-реку.

— Билеты давайте! Сколько вас?

— Дак, мил-человек, у нас ребятишек много. А мужиков и баб девять человек.

— Давай билеты! Так, А ребята большие?

— Ребята — ребята и есть. Всякие.

— На них билеты брали? Вот на этого. Ему, видать, лет двенадцать.

— Да он несмышлёныш. Дитё — дитё и есть. Зачем балет?

— Иди и купи, а то оштрафую. Да у вас билеты в Чарджуй, а поезд этот идёт до Асхабада. Там сойдёте и будете ждать ташкентского.

Переселенцы всполошились, а кондуктор стал проверять билеты у остальных пассажиров. Увидев Аристарха, спросил:

— Чего забился сюда? Есть вагоны посвободней.

— Да я чуть не опоздал, на ходу вскочил.

Кондуктор ушёл, пригрозив пензенцам:

— Не возьмёте билет на парня — оштрафую. А ну живо в кассу!

Пожилой мужик послушно поплёлся следом за кондуктором, но тут же вернулся назад и спокойно лёг на полку. Проворчал:

— Дал… Пущай, говорит, едет…

Дервиш тихо запел. Голос его был приятным и звучным. Узбеки одобрительно кивали головами, посмеивались.

— Что за песня, дервиш? — спросил Аристарх.

— Песня Аваза Отар-оглы… хорезмийский поэт наш.

— О чём она?

— Слушай. По-русски будет так:

Чиновникам взятки нужны,

Святошам достатки нужны,

Но разве нам, беднякам,

Такие порядки нужны?

Аристарх от души расхохотался:

— Да ты, дядя, нашенский. Куда едешь?

— В Кизыл-Арват.

— Вот и я туда. Поедем вместе, у меня дружок потерялся, от поезда отстал.

— Нет, не потерялся, он в последний вагон сел… Тот, который раньше носил чёрную бороду.

— Откуда ты знаешь?

— Дервиш всё должен знать. Теперь твой друг с босым лицом и голова без волос.

На остановке слез с полки и встревоженный побежал к последнему вагону — хотелось проверить слова дервиша.

Степанова, обритого наголо, встретил на путях. Рассказал ему о своих подозрениях. Тот рассмеялся:

— Дервиш Сулейман Ширази! Наш до кончика своего колпака. Вместе из Баку едем, везёт нелегалку.

Глава пятнадцатая

ВЕЧНЫЙ СКИТАЛЕЦ

…И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

А. С. Пушкин

Весна пришла вдруг. Апрельские дни стояли ясные, задумчивые. Клочья белых пушистых облаков плавали в ярком синем небе и, туманя горячее весеннее солнце, смягчали жар его лучей.

По тенистой Куйлюкской улице шёл Ронин. Два года разъезжал он по обширной Российской империи. И вот вокруг всё родное, близкое… И эта своеобразная природа, и люди, с которыми сроднился и которых горячо полюбил.

На Соборке он, несомненно, встретит старых соратников. Там всегда проводили часы отдыха Древницкий, Бетгер, Краузе и другие бывшие сослуживцы.

Из задумчивости Ронина вывел весёлый голос:

— Кого я вижу! Капитан Ронин!..

Ронин поднял глаза, перед ним стоял полковник Кверис. Всё такой же монументальный, загорелый, с пристальным взглядом строгих глаз.

— Привет пограничному орлу! Давно ли покинули своё горное гнездо?

— Третий день околачиваю пороги военных канцелярий. Не могу добиться приёма у Самсонова.

— Это вам не Ярым-паша. Теперь всё по церемониалу делается.

— Послушайте, Ронин, вы куда путь держите?

— На Соборку. Там все новости можно разом узнать.

— Идёмте вместе. Надо разведать ситуацию в областном правлении. Понимаете, более десяти лет безобразничает бек Дотхо на Памире, а с ним нянчатся.

— Послушайте, это вашу статью печатали два года назад?

— Мою. Кроме статьи, были жалобы населения. Бека обуздали, попал под мой контроль. Я его на радостях на тридцать суток под арест закатал. Думал, образумится… А вам и спасибо начальство не сказало?

— Какое спасибо! Вызвали и голову намылили…

— И всё же неймётся? Опять жалобу привезли?

Они вышли к скверу.

— А это что такое? — удивился Ронин, глядя на диковинные сооружения из дерева и камня. — Кафе-шантан, что ли, собираются открывать? Это же профанация.

— Ну что вы, какой кафе-шантан! Осенью большая сельскохозяйственная выставка намечена, возводят павильоны. Это единственно, что я сумел узнать полезного в канцеляриях.

— Выставка? Неплохо. Кто инициатор?

— Ну конечно же, неутомимый Иероним Иванович.

— Краузе? Действительно неутомимый организатор. За всё берётся. В горах золото искал, свинцовую руду…

Собеседники остановились на аллее сквера, любуясь открывшимся видом. Могучие шарообразные карагачи шатром раскинулись по обочинам широкой Кауфманской улицы, осеняя тротуар.

— Так и не досказали, что привело вас к ташкентскому начальству? — напомнил Ронин, когда вступили на аллею сквера.

— Проделки деспота Дотхо. Никак не уймётся. Разорил население трёх провинций. Рода два назад он изувечил четырёх человек. Двух пришлось послать на лечение в Ташкент, кузнеца и его подручного, мальчугана. Тогда же бек послал своих нукеров собрать налоги вперёд за третий год. В провинции Вахан народ избил нукеров и выгнал их.

— В глухих местах этим тиранам раздолье.

— Недавно его воспитанник ворвался в лачугу, где находились жена и дочь кузнеца, схватил девушку и утащил во дворец бека. Хотел сделать своей наложницей. Она сопротивлялась, и он убил её.

— В тюрьму засадить негодяя!

— Удрал в Афганистан. Я привёз сюда мать погибшей. Добиваюсь приёма у генерал-губернатора.

Беседуя, миновали здание мужской гимназии, перешли мостик через Чаули, поравнялись с большими витринами, за стёклами которых пестрели ткани.

— Ну вот и магазин Дорожнова — место свидания двух старых друзей. Э, а вон и Карл Богданович, подсядем к нему, — предложил Ронин.

— Я распрощаюсь с вами, надо спешить дело кончать.

Пожав капитану руку, Кверис пошёл дальше, а Ронин приветствовал Бетгера.

— Рад вас видеть в наших палестинах, — поднялся ему навстречу Карл Богданович. — Сейчас все соберутся. Мы встречаемся около семи часов.

Едва Ронин успел расположиться поудобнее, как появился Древницкий.

— Вечный скиталец! Как я рад! — воскликнул он взволнованно.

Ронин внимательно всматривался в смуглое красивое лицо друга. Вот он сиял шляпу, освежая голову. Тот же белый лоб с красивыми чёрными бровями, посеребрённые сединой усы, усталые, когда-то яркие карие глаза, морщины у рта, впалые щёки, густые волосы — серебро с чернью.

— Владимир, что с тобой? — грустно улыбнулся Ронин.

— Что ж… "Догорели огни, облетели цветы…" Так, кажется, сказал Надсон… А ты не стареешь…

— Почему? Вот и виски седые. Жизнь неумолимо идёт, не останавливается.

— Но зато и ты в движении. Где был? Что видел?

— Шагал по тернистым дорогам. По поручению редакции "Нивы" побывал в исторических местах Сибири.

— Каких именно?

— Проехал по следам декабристов. Был в Иркутске…

— Говори, Карл Богданович свой человек. С ним мы часто вспоминаем Серёжу.

Ронин достал из внутреннего кармана объёмистый конверт передал Древницкому:

— Хороший, душевный у тебя сын. Организатор замечательный. Сплотил ссыльных, ведут они работу среди населения. Да ты читай, не стесняйся. Мы с Карлом Богдановичем побеседуем.

Древницкий склонился над письмом.

Поток гуляющих увеличился.

Бетгер приподнял фуражку, раскланиваясь с девушкой. Она приветливо улыбнулась, кивнула головой.

— Добрый день, Карл Богданович!

Взгляд её упал на чуть улыбающегося Ронина, и сразу чёрные густые ресницы взметнулись, широко открыв ясные серые глаза. Ему показалось, что лучи солнца скользнули по его лицу. И тут же погасли. Девушка прошла мимо.

— Кто такая? — спросил Ронин, сдерживая волнение.

— Дочь отставного генерала Багрова. Смелая и остроумная… Гроза всех хлыщей и жеманных кокеток. Даже опытные сплетницы побаиваются её языка.

— Это вы про Ладу Багрову? — спросил Древницкий, пряча прочитанное письмо в карман.

— Не нашего ли бывшего командира Багрова дочь? — поинтересовался Ронин.

— Ну да, его младшая.

— В женихах недостатка, конечно, нет…

— Женихов отвадила, ищет самостоятельности. Устроилась на работу, верховой ездой увлекается. Помнишь, Багров лошадей любил. В последние годы жизни не ездил, а коней держал.

Ронин слушал со вниманием и даже с любопытством. Его интерес к девушке заметили друзья. Чтобы рассеять неловкость, он спросил Древницкого:

— А у тебя как жизнь идёт? Здоровье?

— Чувствую, себя немного лучше. По-прежнему роюсь в архиве. Живу у безрукого, помнишь его?

— Не пьянствует?

— Выправился человек. Я занимаюсь с его девочкой, готовлю в школу. Так он вместе с нею одолевает грамоту.

— Тянется народ к знаниям. А единственную школу для взрослых закрыли, — проговорил Бетгер.

Ронин задумчиво смотрел вдоль улицы, в ту сторону, куда ушла Лада Багрова. Проговорил со вздохом:

— В Питере часто повторяют слова поэта Гиляровского. Удачные у него экспромты:

В России две напасти:

Внизу — власть тьмы,

А наверху — тьма власти…

— Перескажу Хмелю, обрадуется, будет повторять каждому, — улыбнулся Древницкий.

— Как он себя чувствует?

— Что же не навестил родню?

— Только сегодня приехал. Устроюсь — побываю.

— Скрипит наш Хмель, суетится, но стареет…

Ронин встал, попрощался.

— Пойду в редакцию. Надо дела устраивать…

В редакции верстали завтрашний номер газеты.

— А, Виктор! Птица перелётная, где блуждал? Садись, рассказывай, — приветливо встретил его секретарь редакции.

Сбежались сотрудники. Знакомились, жали руку, расспрашивали о столице.

— Кш, кш! Налетели, как воробьи на пшеницу. Занимайтесь своими делами, — помахивал газетой секретарь. — Нам что-нибудь привёз? Не всё же отдал "Ниве"?

— Найдётся и для вас… — ответил Ронин и, как бы между прочим, спросил: — Постоянной работы в редакции нет?

— Поспел вовремя. Нам нужен человек, знающий литературу. Понимаешь, растёт Ташкент, культурные запросы повышаются. Объявились некоторые таланты. Шлют нам стихи, рассказы и очерки, а заниматься ими некому. Возьмёшься?

— Не откажусь. Когда зачислите?

— Хоть завтра. А приступай сегодня. Вот какой ворох писем.

Ронин взял первый попавшийся конверт, распечатал, вынул листок, исписанный размашистым почерком. Это были стихи. Прочёл: "Миг вечности". Задумался.

— Подписано странно — Адал… Адреса нет.

В это время вошёл невысокий сухощавый пожилой человек в полувоенной форме. Секретарь весело приветствовал его:

— Сергей Петрович! Сообщение для хроники принесли?

Тот поздоровался с секретарём и, заметив Ронина, протянул ему руку:

— Как это кстати вы появились на нашем горизонте, Виктор Владимирович.

— Всем я оказался кстати, — улыбнулся Ронин.

— Вы, кажется, выступали на любительской сцене?

— Приходилось.

— В следующее воскресенье ставим в Военном собрании картину из "Евгения Онегина". Сцена в саду. А Онегина начальство угнало в срочную командировку. Мы все в уныние пришли.

— Кто у вас Онегин? — вмешался секретарь.

— Намечался капитан окружного штаба Снесарёв, а выступать будет, по старой памяти, капитан Ронин.

— Не граммофоном ли вы считаете меня, Сергей Петрович? Без подготовки, без репетиций — на сцену!"

Секретарь засмеялся:

— Бывает, Виктор Владимирович, бывает, когда за дело принимается Юдин. Забыл? Он ведь и художник, и режиссёр драматического общества, да ещё преподаватель в кадетском корпусе. Попробуй отвертеться!

— И не подумаю. Выйду на сцену и пущу такого петуха, что зрители разбегутся.

По тонким губам Юдина пробежала улыбка.

— Придётся ответить словами всесильного премьера: "Примеры были, не запугаете!.." Ваша партнёрша не допустит. Татьяна весьма решительная девица…

— А кто Татьяна? Я знаю её?

— Едва ли. Вы же, как Чацкий, с корабля на бал. Татьяной будет мадемуазель Адал… Вот вам и заметка для хроники, — Юдин протянул секретарю сложенный листок.

— Час от часу не легче. Когда репетиция?

Юдин надвинул на лоб чёрную шёлковую шапочку, которую надевал на лысую голову, когда снимал фуражку. Сухое лицо его сразу изменилось. Стало лукаво-насмешливым.

— Две. В среду и в субботу… У вас целая неделя для упражнения голосовых связок.

Долго сидели, спорили, шутили. Разошлись около полуночи.

В понедельник, окончив занятия в редакции, Ронин сел в трамвай и поехал в старый город, к своему знакомому, местному коммерсанту Саиду-Алиму. Являясь гласным думы, Саид-Алим был в курсе всех городских дел, а они интересовали редакцию.

Добравшись по длинной узкой улице до конца, где трамвай делал петлю, Ронин вышел из вагона и направился к знакомым воротам. Дом стоял во дворе, и с улицы виднелась его белая железная крыша. Не успел Ронин постучать, как ворота распахнулись и старик привратник, кланяясь, пригласил:

— Проходите, господин. Хозяин ждёт. Он с балкона увидел вас.

— Как здоровье, дед? — ласково спросил Ронин.

— Слава богу, здоров. Велик аллах! Давно мы вас не видели.

На террасе появился хозяин.

— Приветствую вас, капитан. Будьте дорогим гостем, входите. Кстати, у меня сегодня той.

Саид-Алим довольно чисто говорил по-русски и гордился этим. Он провёл гостя через тихие парадные комнаты на широкую веранду, выходящую в цветник.

Пол был застлан дорогими коврами, возле стен разложены шёлковые курпачи и подушки. Посредине стояли низенькие столики со сластями на подносах.

Хозяин усадил гостя, два раза ударил по медному подносу деревянным молоточком. Тотчас же появился мальчик лет двенадцати с чайником чая и двумя пиалами.

Тишиной и покоем веяло вокруг. В цветнике алели ранние розы. Бордюром посаженные фиалки, анютины глазки и маргаритки буйно цвели, радуя глаз.

Хозяин засыпал гостя вопросами:

— Какие страны повидали, капитан? Что нового в столице? Как наш монарх? Говорят, хворает?

— Не знаю, на что сразу ответить, — улыбнулся Ронин. — Монарх поправился, а у наследника открылась гемофилия. Царица в отчаянии.

— Что за болезнь? Вылечить можно?

— Неизлечимая. Говорят, наследственная. Достаточно царапины, чтобы потеря крови грозила жизни.

— Плохо. Один сын у царя — и такое несчастье. Если умрёт, кто наследовать будет?

— Не беспокойтесь, наследники найдутся. Лучше, расскажите, что нового в думе.

— В думе после ревизии графа Палена — полная растерянность. Многие жалеют, что три года назад не разрешили Америке строить железные дороги в Туркестане. Меньше было бы забот начальству.

— А вы сами как думаете? Хорошо или плохо, что не пустили американцев?

Глаза Саид-Алима блеснули лукавинкой:

— Это культурная нация. Энергичные люди, но они сразу проглотят нас. Умеют делать деньги.

— Скажите, кто выбран во Вторую Государственную думу от старого Ташкента?

— Помните главного настоятеля мечети Шейхантаура Мулла-Рауф-Кариева? Вот он выбран с помощью аллаха…

— Гм… Мне кажется, в этом деле большую помощь оказало серебро. Мулла-Рауф богатей. — Ронин знал склонность хозяина к вольнодумству и потому был откровенен.

Саид-Алим улыбнулся:

— Обычай… Но наказ ему дали крепкий…

— За что же он должен бороться?

— Несколько пунктов. Главное — прекратить переселение из России крестьян и возвратить отобранные в казну вакуфные земли. А как он проводит наши пожелания, вам лучше знать. Вы были на заседаниях думы? Как там Мулла-Рауф?

— Молчит. Он, видимо, не любит спорить. Вот, если бы выбрали Закирджана, он бы сумел повоевать.

— Вы говорите о Фуркате? Но, увы! он недавно умер в Яркенде.

— Жаль. Хороший был поэт, чуткий человек и любил свой народ. Он приносил в редакцию свои статьи и стихи. Кажется, был в дружбе с редактором Остроумовым:

— Вы правы. У него было много русских друзей. Но святые отцы считали Закирджана плохим мусульманином и преследовали его.

— Скажите, Саид-Алим, вы ведь вольнодумец. Кто больше влияет на ваше духовенство — арабы или турки?

— У наших улемов подолгу живут турецкие посланцы. Под их влиянием наше духовенство строго оберегает шариат. Имам нашей мечети чуть не предал меня проклятью за то, что я был в Париже и носил там европейский костюм.

— Кто-нибудь донёс?

— В Париже были бухарские купцы. Они через своих турецких приятелей вели дела. Я пошёл смотреть Нотр-Дам в халате. За мной потянулась толпа. Ну, я вернулся назад в гостиницу. Со мной был русский, бывший гусар, он посоветовал: одень европейский костюм! Я так и сделал, никто больше не приставал ко мне. А домой вернулся — скандал. Имам чуть из мечети не выгнал. Судить хотели, подвергнуть проклятию. Пришлось сделать большое пожертвование мечети и совершить хадж в Бухару.

Рассказывая, Саид-Алим и хмурился, и посмеивался.

Стали собираться гости. Приехали гласные думы, среди них были два русских. Саид-Алим распорядился вынести на террасу стол, сервировать его по-европейски и поставить стулья.

Высокий, худой, с длинной седой бородой имам Шейхантаура Ишан-Ходжа, сделав общим поклон, прошёл в угол террасы и опустился на ковёр возле низенького столика.

К нему подсел Ариф-Ходжа, местный богач и лидер гласных думы от старого города.

Когда гости были уже в сборе, появились начальник города и начальник уезда.

Все встали и поклонились. Прибывшие ответили на приветствие и заняли места за столом.

Саид-Алим откупорил две бутылки золотистого шустовского коньяка и предложил:

— Кому что по душе, выбирайте, господа!

Начальник города потянулся к коньяку, уездный предпочёл рюмку смирновской.

— Люблю беленькую закусить икоркой, — проговорил он, плотоядно поглядывая на зернистую икру.

Возле прибора Ронина хозяин поставил блюдце с нарезанным лимоном.

— По вашему вкусу, дорогой капитан, — Саид-Алим наполнил рюмку коньяком и любезно добавил: — А за портером я послал. Захо только что получил прямо из-за границы. Вы же любите портер?

Начальник города, недавно переведённой из Петербурга, внимательно смотрел на Ронина.

Ронин весело ответил хозяину:

— Как это вы не забыли моих слабостей? Вижу, что путешествие за границу сделало вас истым парижанином.

— О, французы вежливы и приветливы, только очень любопытны!.. — воскликнул Саид-Алим.

— Я вижу, наш милейший хозяин — передовой человек! А вы, капитан, тоже побывали в столице прекрасной Франции? — заинтересовался начальник города.

— Приходилось бывать, но я Парижу предпочитаю Ментону, счастливый уголок на берегу лазурного моря.

— Ах, возле Ниццы… Но это почти захолустный курорт. Лечились?

— Гостил у старого боевого товарища.

— Это дело другое. Но ваш товарищ, видимо, анахорет?..

— Не сказал бы, просто любит природу и занимается военной литературой.

— Кто же это?

— Князь Епанчинцев, старый туркестанец.

— О, я в восторге от его "Тактики стремительности в бою". Разве он жив?

— Ему за семьдесят, но бодр и плодотворно работает.

— Такой старости можно позавидовать. Что же, выпьем за счастливую старость.

Он протянул свою наполненную рюмку к Ронину, желая чокнуться. Тот поспешно налил в бокал чёрный тягучий напиток.

— Ну, батенька, вкусы у вас английские. Как можно сменить коньяк на портер, — сипло рассмеялся уездный.

— На вкус и цвет товарища нет, — щегольнул русской пословицей подошедший Саид-Алим.

Он ходил между гостями, присаживаясь то к одному, то к другому. От вина отказывался, потешно скашивая глаза на сидевшего поодаль Ишана-Ходжу.

Мусульмане не пили спиртного. Им подавались чашки с чаем, то светлым, чуть желтоватым, то тёмным, густого настоя. Но странное дело, — опустошив по небольшому чайнику, гости вдруг заражались весельем, глаза у них разгорались щёки краснели. Ишан-Ходжа заметил это и спросил у молодого прислужника:

— Что в чайниках подаёшь правоверным?

— Лучший чай, святой отец.

— Принеси мне, хочу отведать!

Прислужник, прижимая руку к сердцу, поклонился и бесшумно исчез. Через несколько минут он вернулся. Два чайника и небольшая пиала стояли на красивом подносе.

— Что это? — пытливо глядя в глаза юноше, спросил Ишан-Ходжа.

— Кок-чай и фамиль-чай, да спасёт вас аллах! — невозмутимо ответил тот.

Ишан-Ходжа осторожно попробовал поданный напиток и поморщился — это был обычный чай.

— Не понимаю, — сказал он соседу, — чай, а люди раскраснелись, как от вина.

— Много ели жирного, много пили горячего, — односложно заметил Ариф-Ходжа.

— Гм… много ели… Мудрец сказал: "Говорить что вздумается — дело глупца, есть что попадётся — дело зверя". Падает нравственность мусульман. Мне пишет ишан из Андижана: в русском городе на сто пятьдесят домов приходится пятьдесят питейных заведений, в которых по пятницам наша молодёжь пропивает весь недельный заработок.

За столом стало ещё оживлённее.

Немного захмелевший полковник говорил Ронину:

— Как это вам не надоест Туркестан? Не любят нас аборигены, да и дичь здесь страшная. Долго не пробуду, хочу перевестись на Кавказ.

Ронни глазами указал на приближающегося хозяина.

— Вы плохо знаете местное население.

— Взгляните на того, кто сидит рядом с ишаном.

— Ариф-Ходжа Азисходжинов, наш гласный, — подсказал подошедший Саид-Алим. — Прошу, полковник, бокал шампанского.

Взяв с подноса бутылку, обёрнутую салфеткой, он ловко открыл её и налил высокие бокалы шипучим вином.

— За здоровье хозяина… Но мы должны с вами чокнуться, — проговорил полковник.

— Прошу извинить, я с удовольствием выпью… если… разрешит Ишан-Ходжа. Сейчас спрошу.

Полковник усмехнулся:

— В ежовых рукавицах держит свою паству этот божий слуга.

Хозяин долго убеждал гостей, сидевших по-восточному на ковре, и наконец достиг цели. Настоятель мечети и Ариф-Ходжа встали и подошли к столу, приветствуя начальство.

Слуга уже держал поднос с двумя новыми бутылками. По сигналу Саид-Алима пробки полетели вверх. Все чокнулись и выпили, не исключая ишана.

— Святой отец разрешил этот виноградный напиток. А теперь прошу во двор, там ждёт весёлое представление.

Сумерки уже затухали. На террасе слуги зажгли висячие лампы "молнии", и они залили своим ярким светом двор.

Выбираясь из-за стола, Ронин спросил хозяина:

— Жив ли Дастан? Давно хочу спросить.

— Вот сегодня увидите. С тех пор как я купил его у вас, он служит лишь украшением дома.

— Почему?

— Долго болел, ветеринар говорил, что это тоска.

Спасибо, один старик, сосед, выходил. Да и прав у него строгий, не сядешь в седло.

— Что вы говорите? — Ронин был взволнован. — Можно его посмотреть?

— Ну разумеется. Когда захотите покататься — пожалуйста.

Ронин обошёл стороной обширный круг в центре двора, огороженный верёвкой, и оказался у открытых дверей, над которыми горел большой фонарь. Два конюха, встав, поклонились, приветствуя гостя.

Ронин спросил:

— Где Дастан?

— О тюря, это злой дух, к нему нельзя подходить. Только отца Арипа слушается…

Ронин не обратил внимания на предостережения и перешагнул порог конюшни. В правом деннике пофыркивал и пританцовывал Дастан.

— Не унялся ещё, разбойник, танцуешь? — проговорил Ронин, ласково насвистывая.

Конь замер. Вытянул шею, повернул голову и вдруг звонко, радостно заржал.

Ронин огладил Дастана, и тот потянулся к бывшему хозяину, положил ему голову на плечо.

— И-йе… смотри, колдовство, не иначе, — прошептал один из конюхов.

Послышался хриплый кашель, и в конюшню вошёл высокий крепкий старик с седеющей бородкой. Он остановился, с удивлением вглядываясь в лицо храбреца:

— Ой, тюря-шаир. Вас ли я вижу?

Ронин радостно откликнулся:

— Арип! Ну, давай руку! Как живёшь?

— Слава аллаху, жаловаться не приходится. Работа есть, дети выросли… Прошу вас, зайдите в мой дом, когда найдёте время.

— Да ведь ты далеко живёшь, на Куйлюке…

— Зачем далеко? Моя лачуга рядом с садом Саид-Алима. На Куйлюке обе дочери с мужьями хозяйничают, — добавил Арип.

— Где же Рустам?

— На железной дороге работает. Женат, трое детей. А Хасият умерла в прошлом году.

— Кто же с тобой сейчас?

— Азиз-певец и Хайдар-арбакеш. Только дома им не сидится. Один ходит песни поёт, другой кладь возит. Живёт ещё пришлый кузнец со своим подручным. Скоро домой, на Памир, собираются…

— А ты чем занимаешься?

— Строю дома… За Дастаном ухаживаю. Скучно мне без лошадей…

Прибежал слуга, обратился к Ронину:

— Вас хозяин просит. Сейчас канатоходец выступать будет.

Капитан простился с Арипом и вернулся к террасе. Двор был полон народа. Соседи забрались на крышу конюшни, а мальчишки сидели на дувале и на деревьях. По углам обширного двора пылали нефтяные факелы, отчего вокруг было светло, а небо казалось особенно тёмным.

В глухой стене соседнего дома были пробиты два узких окна, зарешеченных и затянутых кисеёй. Ронин вонял: через них жёны-затворницы смотрят на представление.

Под шумные восклицания толпы канатоходец, держа в руках длинную палку, показывал своё искусство. Он то приседал, то подпрыгивал, то пробегал по туго натянутому канату.

Ронин подошёл к хозяину, спросил, показывая кивком головы на узкие окна второго этажа:

— Скажите, Саид-Алим, там убежище ваших жён? Вы им разрешаете скрытно присутствовать на таких праздниках?

— А почему бы не порадовать бедных затворниц? У них мало развлечений.

— Я слышал, что у вас четвёртая жена русская?

Саид-Алим весело засмеялся:

— Беленькая, кругленькая, как яблочко. А бойкая, как ваш Дастан. Всеми жёнами командует, а рассердится и мне маклаш[49] даёт. Забавно!

— А не сбежит?

— Зачем? Я положил ей на книжку десять тысяч.

— Ой, пропадут ваши деньги.

— Ну нет. Деньги-то здесь… — Он вынул из бокового кармана бешмета сберегательную книжку. — Когда Надя начинает буянить, я предупреждаю, что уничтожу вклад, и она сразу утихает.

Молодой музыкант, объявлявший программу праздника, вошёл в круг и громко произнёс:

— Акробат цирка Чинизелли приехал в Ташкент на гастроли. Столичный артист согласился украсить своим искусством праздник уважаемого Саид-Алима.

Эти слова были покрыты возгласами одобрения.

Наблюдая за точными, пластичными движениями акробата, Ронин заметил, что он старается быть лицом к той стене, где темнеют окна саидалимовского гарема.

В заключение праздника четыре конюха вывели Дастана. Под музыку конь танцевал, выделывал довольно сложные па. Он приседал, расстилая по земле свой пышный чёрный хвост, взвивался на дыбы и шёл, как в цирке, грациозно перебирая передними ногами.

Ронину пришла озорная мысль — позабавить зрителей неожиданным окончанием представления. Когда Дастан, поднявшись на дыбы, шёл, мотая головой, он стал тихо посвистывать. Конь насторожился, мигом опустился на все четыре ноги. Косясь по сторонам и пофыркивая, он искал глазами человека, которому когда-то впервые покорился. Не нашёл. Остановился и звонко, призывно заржал.

Домой Ронин ехал, взволнованный встречей с Дастаном. В памяти всплывало прошлое.

Дома ждало письмо от Анки. Она просила отца побывать на Касьяновской улице и ещё раз предупредить квартирантов, чтобы съехали. Через месяц вся семья возвращается в Ташкент.

"Вот тогда, папка, ты оставишь свою бродячую жизнь и будешь жить с нами…"

Улыбаясь, подумал: "Нет, дорогая, твой папка скиталец. Ему, как бродяге Сулейману, не усидеть на одном месте".

Всё же от ласковых слов дочери на сердце стало теплее.

Ронин торопился в Военное собрание на последнюю репетицию.

Юдин был прав: несколько упражнений, и ария Онегина была отработана. Волосы он не подстригал, и светлые кудри придавали моложавый вид гладко выбритому, с небольшими баками лицу. Будет петь без парика. Не подвела бы партнёрша. На репетициях её заменяла очень полная дама.

Все уже были в сборе, За кулисами его встретил Юдин.

— Поспешите, Виктор Владимирович, Татьяна уже пропела свою арию. Вот здесь за деревом её скамья…

Ронин снял шляпу, стянул перчатки и, держа их в руке, вышел на сцену.

Аккомпаниатор по знаку Юдина проиграл вступление. Вот и дерево. Шагнул и увидел у скамьи тонкую фигурку в белом платье. Черноволосая головка с пышным узлом на темени была опущена, руки прижаты к бьющемуся сердцу.

Ронин, стараясь не пропустить такта и мало думая сейчас о своей партнёрше, запел:

…Вы мне писали,

Не отпирайтесь. Я прочёл

Души доверчивой признанья…

Он видел, как дрогнули плечи девушки, и она подняла лицо, устремив на него взгляд. Сомнения не было — перед ним Лада Багрова.

Мне ваша искренность мила,

Она в волненье привела

Давно умолкнувшие чувства…

И опять взмах пушистых ресниц и глаза, полные укора. Он смотрел в них, забывая всё окружающее. Волнение придало голосу хрустальную чистоту и звучность. Едва смолкли последние слова, послышались дружные аплодисменты.

— Так это вы Адал — Лада? — тихо спросил он, положив перчатки в шляпу.

— Так вот каков Онегин… — вместо ответа задумчиво, точно отвечая на свои мысли, сказала девушка.

Их уже окружили, хвалили, удивлялись, что без репетиции получилось так слаженно и выразительно.

— Говорил я вам, Аглаида Романовна, что Онегин будет настоящий. Смотрите, не влюбитесь.

— Уже влюбилась.

Она, легко проскользнув между полотнами декорации, скрылась за кулисами.

— Сергей Петрович, — обратился Ронин к Юдину, — представьте меня Татьяне. Мы не знакомы…

— Пойдёмте. Что, о "петухе"-то забыли?

— Так этот "петух" для концерта предназначен.

Они нашли Багрову в гримёрной.

— Милая Татьяна! — торопливо произнёс Юдин. — Позвольте представить капитана Ронина — герои былых битв, укротителя диких коней… Онегин, грозящий запеть петухом…

Багрова удивлённо глянула на своего партнёра:

— Петухом? Не понимаю…

— Он вам разъяснит. А я бегу следить за выполнением программы. — Юдин скрылся на сцене.

"Онегин" и "Татьяна" остались вдвоём. Она смотрела доверчиво и ласково.

— Мне непонятны слова Сергея Петровича, поясните.

Она подошла к трюмо. Естественно, без жеманства, стянула с головы парик, протянула его Ронину. Тряхнув остриженными локонами, привела в порядок причёску и села в кресло.

Ронин следил за каждым её движением и машинально втиснул парик в шляпу, где лежали его перчатки.

— Какое надругательство! — улыбнулась девушка. — Ну, о каком петухе шла речь?

Ронин вынул парик, положил шляпу на подоконник и, присев напротив Лады, рассказал о своей угрозе в редакции.

— Вот и всё, дитя моё…

Пушистые ресницы взлетели вверх, изумлённый взгляд ожёг его.

— Что значит "дитя моё"?

— Иллюстрация моего возраста. У меня трос внуков, седые виски, за плечами долгие годы жизни.

Он говорил так, словно убеждал самого себя. Руки всё ещё перебирали машинально её парик.

— Ну и что? Всё это неубедительно. Семидесятипятилетний Гёте, замкнутый, суровый старик, забыв свою учёность, своё величие, как мальчик влюбился… Да оставьте в покое татьянинскую причёску.

Она вырвала из его рук парик и швырнула на окно. Он поднял на неё глаза.

— Да, взаимная любовь старика Мазепы и его крестницы. Всё это патология. Молодость и старость — это огонь и пепел. Огонь гаснет под пеплом… Простите, как я должен вас звать? Я не хочу официально, мои годы дают право…

— Пожалуйста, зовите как хотите. У меня множество имён.

— Какие же всё-таки?

— Моя мамочка оказала мне плохую услугу, выбрав имя Аглаиды. Она зовёт меня Лада. Бабушка зовёт Аида, подруги — Ага. Понимаете — Ага?! Я просто в отчаянии… А кому нравится — Глая. Одним словом, судя по Тредиаковскому: "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй". Выбирайте любое…

Любуясь оживлённым лицом девушки, Ронин спросил:

— Вам никогда не бывает скучно?

— Разумеется, нет. Скучают бездельники. Моя же натура не терпит пустоты. Ну, какое же имя вы выбрали?

— А почему вам не нравится Лада? Это красивое славянское слово означает "любимая".

— Вот ещё… Лада, Лада, ладушки! — и она, напевая, захлопала в ладоши. — Ну что тут красивого?

— Буду звать вас Светлячок. Ведь Аглаида означает "светоподобная".

— "Светляк покажет грацию и в воздухе красивую зажжёт иллюминацию". Это написано в детской книге.

Вошла дублёрша Багровой — полная, медлительная дама. Оказалось, она живёт по соседству с Ладой.

— Пойдёмте, Ладочка, пора. Муж зашёл за нами, проводит.

При сове "Ладочка" девушка с видом мученицы посмотрела на Ронина, прошептав: "ещё… Лодочка!"

Ронин проводил их до дверей. Прощаясь, крепко пожал руку Багровой.

На следующий день состоялся концерт. По окончанию администрация устроила для артистов ужин. Отговорившись срочным делом в редакции, Ронин простился и вышел в вестибюль. Здесь неожиданно для себя увидел Ладу. Она была бледна и печальна. Протягивая руку, тихо спросила:

— Уходите всё-таки?

— Надо, Заряночка моя вечерняя… Пока не поздно… — проговорил он, целуя её руку.

Она вся затрепетала от этой ласковой фразы и потянулась к нему. Но он, сдвинув брови, отступил и поспешно вышел.

В честь двадцатипятилетия Туркестанского общества сельского хозяйства тринадцатого сентября 1909 года состоялось торжественное открытие юбилейной выставки.

Выдался жаркий воскресный день, и с утра Соборная улица была заполнена народом.

Все четыре части сквера были обнесены забором с красивой деревянной аркой у входа. Фронтон украшал стилизованный среднеазиатский орнамент с надписью, сделанной под арабскую вязь.

Вторая половина выставки, расположенная в городском саду, соединялась со сквером красивым восьмиаршинной высоты виадуком для пешеходов.

К одиннадцати часам стали собираться приглашённые. Предъявляя распорядителю билеты, они проходили в сквер через боковую калитку.

Прошёл и Ронин вместе со своим редактором и секретарём редакции.

— Вот видите, весь цвет Ташкента уже здесь, а начальника края всё нет, — отметил редактор.

— Любит помпу. Как вы думаете, могут ли быть значительные экспонаты от сельского хозяйства, — поинтересовался Ронин, — саранча, кажется, повредила посевы.

— Да, это одно из стихийных бедствий Туркестана, Но дальше Кокандского уезда она не дошла… Остановили.

В это время распахнулись ворота, цепь полицейских преградила путь хлынувшей было толпе. Пристав заорал во всю мощь своих лёгких:

— Назад! Назад! Коляска начальника края.

К воротам сада приближалась целая колонна экипажей. Толпу оттеснили, и праздничный кортеж въехал в узкий живой коридор. Начальник края и его свита покинули коляски, вошли под арку. Здесь его уже ждал священник. Начался молебен.

— Кто этот высокий, бородатый? Он ещё не стар, а весь в орденах, — тихо спросил Ронин стоявшего рядом секретаря редакции.

— Гм… О нём осторожнее. Обласкан. Получил звание почётного гражданина за "плодотворную деятельность по развитию торговли и промышленности в крае"… Ворочает миллионным делом. Но не удивлюсь, если случится война и все наши дела с его помощью будут известны противнику.

— Таких и при дворе в Питере немало. Бедная Русь! Кто только не продавал её оптом и в розницу…

Вместе с толпой Ронин шёл по аллеям. За ним едва поспевал секретарь редакции. Однако около павильона ремесленного училища Ронин услышал знакомый и милый голос "Татьяны". Багрова показывала экспонаты и давала пояснения гостям. Хотелось подойти к ней, протянуть руки, но он поборол в себе это желание и снова ускорил шаг.

— Послушай, Виктор Владимирович, куда это тебя несёт? — взмолился секретарь.

Ронин очнулся, недоумённо посмотрел на своего спутника. Они вошли в павильон, где были представлены военные экспонаты. Ронин сразу остановился перед двумя картинами. Это были копии с полотен Каразина и Рубо "Штурм Геок-Тёпе".

— Постоим здесь, — предложил он.

— Пожалуй, — согласился секретарь редакции, — действительно интересно.

— Я был участником штурма. Вот Скобелев… Смотри, смотри — дикий наездник, это Громов. Обоих уже нет в живых. Как мало осталось боевых туркестанцев.

Он задумался. Очнулся от слов товарища:

— Взгляни-ка, Виктор Владимирович, прислали на выставку скорострельную пушку образца 1909 года. Интересный экспонат, не правда ли?

Ронин оторвался от картин, подошёл посмотреть орудие.

— А вот и последнее слово техники — пулемёт "максим", — продолжал восхищаться секретарь.

— Это изобретение американского конструктора Максима Хайрема Стивенса, — пояснил Ронин. — Я бы предпочёл, чтобы мысль изобретателя работала на благо человека, а не для его уничтожения.

— Ну, дорогой мой, золотой век не скоро настанет. А пока: хочешь мира — готовься к войне.

К ним подошёл редактор в сопровождении заведующего научным отделом выставки Остроумова.

— Николай Петрович просит побывать у него в отделе, — обратился редактор к секретарю. — Посмотрите, что можно дать в газету. А вы, Ронин, пишите общий обзор. На себя беру отчёт об открытии выставки. Надо спешить.

Ронин простился с товарищами.

Около чайханы его окликнули:

— Ой, тюра-джан, вас ли видят глаза мои?

Он оглянулся.

Под навесом на кашгарской кошме сидел дервиш Сулейман. Рядом расположились Арип и незнакомый мужчина в цветном халате. Все трое пили чай.

Обменявшись приветствиями, Ронин спросил:

— Откуда ты, вечный странник?

— Хожу вокруг земли. Обошёл Каспийское море. А завтра вот с другом Машрабом и его женой идём на Памир.

Арип бесшумно встал, прошёл в соседнюю ошхану[50], вернулся с блюдом горячего плова.

— Вот, тюря-шаир, старого Арипа в его хижине не хотели навестить, так я здесь угощу вас.

Молодой ясноглазый юноша обошёл всех с кумганом и полил на руки.

— Это мой младший, Азиз-певец, ученик Сулеймана, — сказал Арии с гордостью.

После вкусного плова и пиалы душистого чая Ронин пожал руки друзьям.

— Пора. Мне надо осмотреть выставку. Надеюсь, ещё увидимся.

— Дай бог, — грустно ответил Арип.

В суете и заботах прошёл сентябрь.

Теперь, вспоминая Ладу, Ронин удивлялся, как тогда, на концерте, смог удержаться в границах благоразумия. Если встретит её сейчас, то наверняка наделает массу глупостей. Лучше уберечь и себя и её от опасности.

На город пали сумерки. Тихая осенняя грусть разливалась вечерней прохладой.

Ронин шёл медленно и, сам того не замечая, свернул к Соборке, к запретному месту. Думал о своём одиночестве, о судьбе, что уготовила ему в конце пути неожиданное и трудное испытание.

Раздумье прервал знакомый голос:

— Капитан! Здравствуйте, дорогой.

Саид-Алим соскочил с пролётки и подбежал к Ронину.

— Как хорошо, что встретил вас. Смогу, наконец, поделиться своими огорчениями и радостями…

— У вас огорчения? — не поверил Ронин.

— И ещё какие. Вы знаете, что проделала моя четвёртая жена?!

— Откуда же мне знать?

— Вы оказались прорицателем. Помните, у меня на празднике акробат людей потешал?

— Помню. Красивый парень.

— Так он, жулик такой, показывая номера, делал условные знаки Наде. На другой день она с ним бежала.

— Да ну!

— Пошла в парандже в баню, служанку взяла. А из бани в европейском платье уехала на извозчике с акробатом прямо на поезд.

— Бестия! Зато остались ваши десять тысяч…

Саид-Алим весело рассмеялся:

— Она и деньги забрала.

— Но ведь книжка-то была у вас?

— Заявила в сберегательной кассе, что книжку у неё украли. Деньги выдали по паспорту. Ловко?

— Да. Женщины околпачивают нашего брата. Вы очень огорчены?

— Зачем огорчаться? Рассердился немного, поехал в Москву. А потом смеялся, когда вспоминал.

— Не жаль денег?

— Разве деньги меня делают? Нет, я делаю деньги. Прислать вам завтра Дастана? Покатайтесь, а то у вас такой вид, точно ваша Надя тоже от вас сбежала.

— Ну, дорогой, от меня некому бегать. А на Дастане завтра вечером с удовольствием поскачу в степь.

— Вот хорошо. Обязательно пришлю к восьми часам…

Дома все спали. Ронин прошёл в кабинет. Написал в редакцию рапорт об отпуске по срочным семейным обстоятельствам. С иронией подумал: "Разве не срочные семейные обстоятельства — бегство от любимой? Останусь — наделаю глупостей".

В раскрытые окна тянуло прохладой и запахом ночной красавицы. На тумбочке стояла ваза, — в ней розы.

Тишина настроила Ронина на грустный лад.

И вдруг послышался гул. Качнулся пол под ногами. В столовой зазвенела, задребезжала посуда. Гул нарастал. Землетрясение, — понял Ронин. Бросился в комнату Анки, встретил её в дверях. В одной сорочке, прижимая к груди детей, она бежала в сад. Крикнула на ходу:

— Папка, захвати одеяло!

Он стянул с вешалки тёплый халат, взял два одеяла. Побежал следом за Анкой. С потолка уже падала штукатурка, потрескивали стены.

В саду, под кустом сирени, на скамейке сидела Анка. Укутал её халатом.

— Струсила?

— Как заяц. За них, — мотнула головой на детей. — Смотри на сирень, вся дрожит.

Действительно, листья на ветках не трепетали, как при ветре, а мелко, бесшумно вздрагивали.

Ронин посмотрел на часы:

— Пять минут второго. Будем ждать нового толчка. Минут через тридцать-сорок повторится.

Он ошибся, качнуло через двадцать минут, но значительно слабее.

— Как хорошо, что ты был дома, папка. Одной страшно… А Женя, наверное, будет волноваться, беспокоиться о нас. В Самарканде, наверное, тоже был толчок.

— Это необязательно. Муж-то скоро вернётся? Я послезавтра уезжаю…

— Должен вернуться завтра. А ты, папка, неисправимый бродяга. Как тот, твой приятель дервиш.

— Нет, его судьба печальнее. Он одинок, а у меня дети, внуки… До рассвета осталось немного. Я устрою тебя здесь, на тахте.

Он принёс матрасы, тёплые одеяла, заботливо постелил на большой тахте, уложил дочь с детьми, а сам ушёл в комнату.

Уже стемнело, когда Ронин верхом на Дастане возвращался с прогулки. Проехал по извилистому переулочку, свернул на широкую Воронцовскую улицу. Окна домов были освещены. По тротуарам шли редкие прохожие. Навстречу иногда попадались извозчичьи пароконные экипажи с седоками. Откуда-то издалека донеслись звуки духового оркестра. Трубы выводили "Лесную сказку".

Ронину казалось, что он спокоен, равнодушен. Он, даже пытался подпевать оркестру. Но внутри, на сердце, таилась какая-то настороженность. Что-то должно было случиться. Так он думал.

Мимо, на размашистой рыси, проехал всадник и скрылся за поворотом Хивинской улицы.

Не отдавая себе отчёта, Ронин тронул шенкелями Дастана. Конь ринулся птицей. Его не надо было направлять, он мчался за обогнавшим его скакуном.

За саларским мостом всадник свернул на Паркентскую дорогу. Пыльная, немощёная, она уходила к видневшимся вдали горам. Ронин не видел, кто скачет впереди, по чувство подсказывало: она!

Дастан уже настигал своего соперника. Неожиданно тот остановился, и Ронин вынужден был осадить коня на полном скаку.

Рядом он увидел Ладу. Не сознавая, что делает, Ронин обнял девушку и приник долгим поцелуем к её губам.

— Заряночка, Лада моя единственная, — повторял он, точно в бреду.

Она не пыталась освободиться. Только прошептала:

— Зачем так долго мучил меня?

— Люблю… Мучил и сам мучился…

Он целовал губы, лоб, глаза, щёки. Чувствовал, как ему дорога эта тонкая, как тростиночка, девушка.

— Завтра уезжаю… Прощай…

— И я с тобой, — вдруг решительно сказала она. — Я полюбила тебя… Тогда ещё…

— А я, как мальчишка, избегал встреч, ревновал…

— Но зачем? Сколько счастливых дней ты отнял у нас!

— Родная! Моё чувство — это безумие. Я не имею права губить твою жизнь.

— Но я люблю тебя!.. На всю жизнь…

— Это не любовь, это сказка твоего сердца, лёгкий сон. Он пройдёт… "Как о воде протёкшей будешь вспоминать".

— Это из книги… В жизни не так…

Они уже возвращались назад. Кони шли слаженно, шаг в шаг. Постарел Дастан или долгое одиночество смирило его мятежный дух, но он был спокоен и мирно выстукивал копытами рядом со своим незнакомым спутником.

Проехали мост. В тенистой улице Ронин снова обнял девушку.

Глава шестнадцатая

ПУТЬ В БЕССМЕРТИЕ

В битве великой не сгинут бесследно

Павшие с честью во имя идей,

Их имена с нашей песней победной

Станут священны мильонам людей.

Г. Кржижановский

В эти солнечные апрельские дни Ташкент бурлил. Весть о Ленском расстреле мирной демонстрации рабочих, всколыхнувшая всю Россию, докатилась и до южной окраины. Все передовые люди возмущались и осуждали правительство. Особенно негодовали рабочие. Вспыхивали забастовки, митинги, демонстрации. К трудовому народу присоединялась и прогрессивно настроенная интеллигенция.

— Какая подлость! Не правительство, а душегубы… — возмущались смелые.

— Осторожнее, засадят, — предупреждали робкие.

— Всю Россию не упрятать за решётку!

Сидя на Соборке, теперь переименованной в Кауфманскую улицу, Древницкий взволнованно говорил случайно оказавшемуся рядом акцизному чиновнику:

— Дальше идти некуда… Подумайте, частная компания, в которой большинство английских капиталистов, выжимает соки из рабочих на своих золотых приисках. И вместо защиты русского человека наше правительство выводит войска и расстреливает мирную демонстрацию!

— Пойду. Не могу здесь сидеть.

На Хивинской улице вошёл во двор, постучал в дверь небольшого флигелька. Открыл Аристарх Казаков.

— Вот хорошо… Мы тут чаёвничаем с друзьями.

Древницкий, сняв накидку и шляпу, повесил их на вешалку в передней. Перешагнул порог комнаты. За столом сидели гости. Молодая женщина разливала чай.

— Знакомьтесь, — сказал Аристарх, — моя жена Евдокия Фёдоровна. А это слесари Бородинских мастерских: Николай Васильевич и его подручный Гриша Колесников. А Митю и Васёну вы давно знаете.

Пожав всем руки, Древницкий опустился на табурет возле Васёны и принял стакан чаю. Взгляд неторопливо заскользил по лицам. Остановился на сидевшем напротив Николае Васильевиче Шумилове. "Видимо, крепкий, волевой человек", — подумал Древницкий. Сразу заговорил о том, что волновало:

— Ушёл с Соборки. Не мог смотреть на офицеров. Фланируют, смеются… А прикажут: пойдут спокойно ка убийство своих, русских.

Николай Васильевич участливо посмотрел на взволнованного Древницкого, сказал рассудительно:

— Столетиями правящие классы опутывали людей условностями, чтобы заставлять их беспрекословно повиноваться своей воле. Вся история такова.

Древницкий слушал и думал; "Передо мной простой рабочий. Но какая интеллигентная речь, какие знания! Философский ум".

— Я полагаю, следует вести агитацию среди солдат, — высказал он свою мысль. — Ведь в артиллерийских и сапёрных частях преимущественно люди грамотные, они страдают от грубости офицеров и противозаконий…

— Да, пора открыть глаза солдату, — согласился с Дрезницким Николай Васильевич.

— Проникновение свободных идей в гущу солдатских масс — очень медленный процесс, — отозвался Глухов. — Попасть на территорию, занятую войсками, трудно.

Молчавший до сих пор Гриша вдруг воскликнул:

— А связь с солдатами у нас уже налажена! Революционная мысль не боится ни колючей проволоки, ни часовых…

Глухов покачал головой:

— Теперь наши ребята стали осторожнее… Аресты да ссылки научили… Помните, Владимир Васильевич, как мы думали, что уже завоевали свободу?

— Помню. Такое не забывается.

— Сколько революционеров туркестанцев выбыло из строя. Сибирь одна украла половину…

Шумилов внимательно посмотрел на техника, проговорил одобряюще:

— Я уверен, что те, в ссылке, не сидят сложа руки, ведут работу среди населения. А здесь собираются новые силы. Как ни говорите, а железная дорога является проводником передовых идей.

* * *

Стройными рядами шагает рота юнкеров. Новенькое обмундирование, свежие весёлые лица — всё говорит о том, что тридцатипятиверстный переход их не утомил.

Взвейтесь, соколы, орлами,

Полно горе горевать…

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять.

Песня взвивается ввысь, летит в золотистые дали июньского дня.

Посланный накануне в лагерь квартирмейстер встретил отряд у Троицкого селения. Отдав рапорт ротному, присоединился к строю.

Юнкера прошли в дальний конец лагеря, где были разбиты белые палатки и сделан лёгкий навес с длинным столом и скамьями.

Началась суета, обычная в каждой воинской части, налаживающей лагерный быт. Кто устраивался в палатке, кто бежал к широкому Ханым-арыку искупаться, а кто заглядывал на кухню.

Вдали, на пригорке, стояли три сапёра и внимательно следили за лагерем.

— Уж не на нас ли привели юнкеров? Гляди, Павел, винтовки в пирамиде, а за ними пулемёт в чехле.

Говоривший зябко повёл плечами. Его нервное лицо подёргивалось, отчего большой синяк под левым глазом то поднимался к самым ресницам, то спадал на щеку.

— Полно, Сашко, не нервничай. Будешь теперь дня три переживать. Потерпи. Ещё год — и кончим мы с тобой эту проклятую каторгу… А юнкера стрельбу проходить пришли.

— Мечтал я по окончании солдатчины пойти в юнкерское… Люблю военную службу… Но уж, конечно, не выбивал бы зубы, не дробил бы скулы солдатам… Мерзавец! Как он смел ударить меня…

— Остынь, Бунин. Горячность — плохой советчик, в нашем деле нужна выдержка, — пытался успокоить товарища Волков. — Мне грозит суд, ведь я не позволил тронуть себя и нагрубил офицеру… Смотри, идёт латыш.

Широко шагая, приближался Эдмунд Гессен. Его крупная голова склонилась на грудь, губы плотно сжаты, брови сдвинуты.

— Ты чего, Эдмунд, такой мрачный? Садись да посмотри, как ребятишки-юнкера резвятся, — пригласил Волков и сам первый опустился на пригорок.

— Завтра и нам придётся резвиться. Сейчас возле кухни был шум великий.

— Поди, не выдержали ребята? — спросил Бунин.

— А как устоишь? Подкараулили повара: при закладке мяса в котёл украл фунта три. Ну, ребята его в переплёт… Сознался, дежурному офицеру надо шницель делать.

— Избить бы гада, — процедил сквозь зубы Бунин.

— Дали леща, а тут чёрт принёс эту жабу, поручика.

— А, гадина! Не было меня там, кишки бы ему выпустил, — скрипнул зубами Бунин.

— Остынь, говорю, — посоветовал Вблков. — Я зол на него не меньше, чем ты. Но Боровик передал приказ ревкома — воздержаться от конфликтов. Им виднее, когда начинать восстание. Да и выступать надо всем вместе, а то нас по одному изловят голыми руками.

— Уйдём. Степь-матушка спрячет…

— Ерунда, Сашко. Разошлют джигитов и казаков, куда от них пеший уйдёшь. Человек в степи, как на ладони…

Сигнал на вечернюю поверку собрал всех сапёров первого батальона. Хмурые лица солдат не предвещали ничего хорошего. Командир первой роты спросил:

— Нет ли претензий?

Рота молчала.

— Значит, претензий нет? Кто недоволен?

Из первых рядов шагнул Гессен.

— Что у тебя? — спросил Годило.

— Так что пища плохая, а главное поручик Султин лютует, зубы солдатам выбивает.

— О пище позаботится каптенармус… Ну, а зубы он тебе выбил?

— Никак нет. В обед окровянил Бунина, а мне кричал: "Подставь морду". Да я ушёл.

Гессен говорил спокойно, чётко выговаривая слова. За три года он хорошо изучил русский язык.

Командир роты немного растерялся, но, вспомнив строку из устава, сердито произнёс:

— Так, значит, ты не выполнил приказа начальника? Двое суток гауптвахты. Фельдфебель, выполнить! — Повернулся и ушёл.

Когда командир роты ушёл, поручик Султин не сдержал своей ярости:

— Ты, мерзавец, наплачешься у меня! Сотру в порошок, латышская морда! Ноги лизать мне будешь…

Медленно гасли летние сумерки, было девять часов. После поверки лагерь притих, наступал ночной отдых, и в этой тишине особенно гулко прозвучал винтовочный выстрел. Из бараков сапёрного батальона выскочили люди с винтовками в руках. Первая рота выстроилась. Вслед за нею с криками "ура!" на линейку выбежали солдаты других рот. Начался митинг.

Прибежавший ротный Годило кинулся на солдат с обнажённой шашкой.

В ответ раздался зычный призыв:

— Бей шкур и золотопогонников!

В эту минуту штык опрокинул офицера на землю.

— Братцы! Опомнитесь, чего расшумелись? Погубите себя. Ведь это же бунт… — плакался старый пьяненький поручик, который когда-то посылал Волкова в посёлок за водкой.

Солдаты озлобились ещё больше:

— Уходи домой, ваше благородие!

— Долой офицерьё!

Волков подошёл к растерянному поручику.

— Уходите. Ребята потеряли терпение, их ничем теперь не удержишь…

— Уйдём вместе. Зачем ты-то себя губишь?

— Нет. Я их не оставлю, вместе страдали, вместе будем погибать… Идите!

Поручик повернулся и, сгорбившись, зашагал к своему бараку.

— Ребята! Идём к артиллеристам. Там наши люди, — крикнул Волков.

— Урр-ра! Ур-ра!

Батальон выстроился и зашагал в темноту ночи.

Грянула нестройная революционная песня, но через минуту окрепла и полилась широкой волной:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнув в борьбе…

Впереди шагал Волков. Все сомнения и тревоги, владевшие им ещё недавно, исчезли. Его охватило радостное, хмельное чувство свободы. Ему казалось, что он с верными товарищами шагает к светлым рубежам равенства, свободы и братства. В этот момент Волков не сомневался, что все солдаты поддержат их.

Но не так получилось. Вернувшийся накануне из отпуска начальник лагерного сбора генерал Воронов получил донос о готовящемся восстании и принял срочные меры. По его распоряжению к пулемётам была приставлена усиленная охрана. Всем офицерам даны инструкции, как действовать в нужный момент. Когда прозвучал сигнальный выстрел, командиры были уже на местах. Они собрали солдат и стали объяснять, что произошло в первом батальоне. Объясняли по-своему.

— Плохо получилось, ребята. В батальон проникли супостаты, крамольники, они подпоили главарей. Хотят организовать разбойничью банду, захватить оружие и уйти в горы, чтобы грабить мирных жителей. Это они называют революцией. Не понимают, что верных присяге и престолу солдат больше, чем бунтарей. Из Ташкента на рысях уже идут казаки. Всем крамольникам — крышка!

В солдатскую среду не успели широко проникнуть революционные идеи. Большинство верило начальству, не сомневалось в том, что бунт задохнётся. Поэтому, когда офицеры призвали солдат послужить царю и отечеству, нашлись добровольцы, пожелавшие усмирить мятежников.

Тем временем около трёхсот человек двинулись к стрелковому батальону. Послышались нестройные возгласы:

— Братцы! Присоединяйтесь к нам!

— Долой самодержавие! Отомстим за Ленский расстрел!

— Смерть офицерам! Землю — крестьянам! Свободу — рабочим!

Никто не ответил. Раздалась чёткая команда, и темноту ночи разрезала яркая вспышка огня. Сапёры остановились.

Снова прозвучала команда:

— По изменникам присяги, по разбойничьей банде!..

Грянул залп. В рядах восставших послышались стоны.

— Ребята, отступать! За мной! — зычно крикнул Волков.

Сапёры беспорядочной толпой последовали на ним.

Но наперерез им двинули учебную команду. Пришлось уклониться. Вдали, видимо не узнав в темноте своих, команда обстреливала стрелковый батальон.

Перед восставшими появилась новая вооружённая часть. Снова команда, вспышки огня, выстрелы, жужжание пуль, крики и стоны. Сапёры дали ответный беспорядочный залп, другой…

— Патроны кончаются! — с отчаянием крикнул Бунин.

— К Ханым-арыку! — скомандовал Волков.

Он понял — восстание задохнулось. Осталось одно: укрепиться в бараках Второго стрелкового полка. Там была крепкая революционная организация. Конечно, сдача неизбежна, но можно будет выговорить кое-какие льготы. Иначе подвергнутся уничтожению почти триста человек.

Но расчёты Волкова не оправдались. За спиной оказалась рота юнкеров, а впереди Первый стрелковый полк и подоспевшая сотня казаков. Завязалась слабая перестрелка, патроны кончились. Казаки и команда разведчиков приступили к разоружению сапёров. Кое-кто успел переправиться через Ханым-арык и бежал в степь. Но большинство сдавало оружие врезавшимся на копях казакам. Одна группа, где были Бунин и Гессен, яростно отбивалась штыками.

— Кончено! Хуже смерти ничего не будет! — крикнул Волков и бросил винтовку, Товарищи последовали его примеру.

Поздним вечером техник Глухов ехал из Ташкента в селение Троицкое к брату. В переулке он заметил прижавшегося к дереву солдата в мокрой одежде.

— Не выдавай, — тихо произнёс беглец.

— Один? — спросил Глухов.

— А тут в огороде ещё двое…

— Зови. Пусть обождут вон в тех зарослях, Приду за ними, когда тебя устрою.

Солдат сбегал к сухому арыку, где залегли товарищи, переговорил с ними и вернулся.

Глухов решил одного спрятать до поры до времени на сеновале у брата. В Егоре он был уверен — по выдаст, Дмитрий повёл солдата огородами к сеновалу.

— Залезай. Жди, когда придут. Не кури.

— Некурящий, — ответил солдат, стуча зубами. Быстро взобрался наверх и зарылся в сено. Глухов снял лестницу, отнёс её за постройку. Затем пошёл по переулку, окликнул двух беглецов:

— Таясь, следуйте за мной.

Он привёл их к Нурмату, там были Ильгар и Азиз-певец, младший сын Арина. Солдатам обрили головы и переодели в узбекские костюмы: чернявого в халат, а белобрысого в женскую паранджу. Ильгар и Садык посадили их на арбу и повезли в старый город. С ними ехал и Азиз.

В Троицких лагерях всё ещё раздавались выстрелы, прожекторы, как щупальцами, шарили лучами во всех направлениях. Дмитрий вызвал брата и шёпотом объяснил, в чём дело.

— А мы думали, ночное ученье проходит. Будь покоен, Митяй, вызволим христианскую душу. Спрячу парня в саду, там тайничок есть, ни одна живая душа не узнает. Еду сам носить стану, баба у меня шумливая да языкастая, ещё проболтает…

— Чего-то вы там гуторите? Идите в хату чай пить, — позвала гостя жена Егора.

— Слышь, жена, мы-то думали, ученье в лагерях, ан это бунт, Митяй сказывает. Так ты нишкни. Никому ни слова: по судам затаскают.

— Ой, батюшки-светы! Бунт затеяли, охальники.

— Коли кто сунется к нам, гони, — продолжал Егор. — Чтобы не укрылся у нас.

— А я их уважу ухватом, окаянных.

На следующий день, когда ловили разбежавшихся солдат, патруль сунулся было во двор Егора, но разъярённая женщина подняла такой крик, что привлекла внимание командира роты капитана Жильцова.

— Что тут у вас? Почему шум? — спросил он, недоумевая.

А женщина вцепилась в патрульных.

— Арестуйте их, изменников, охальников! Ваше благородие, это бунтовщики, хочут спрятаться у нас в сарае… У, треклятые, против царя-батюшки пошли!..

Хотя вся сцена была комичной, но офицер понял: у такой строптивой, горластой бабы никто не спрячется.

Спустя неделю командир сапёрного батальона получил рапорт от фельдфебеля. В нём говорилось, что числящийся в бегах сапёр "утоп", так как у самой воды бурного Заха найдены пояс и фуражка с фамилией владельца.

А через месяц, обросший мочальной бородкой, молодой крестьянский парень поступил на участок Арысь Оренбургской железной дороги. Вскоре он стал лучшим сцепщиком вагонов и преданным учеником революционера Глухова.

В августе в Ташкентской крепости начался суд над солдатами сапёрного батальона. Говорили, что судьба двухсот человек предрешена, что все они понесут суровое наказание.

Суд происходил при закрытых дверях, только несколько человек получили разрешение генерала Самсонова присутствовать на суде. Одним из них был корреспондент "патриотической" черносотенной газеты "Новое время". Он печатал сообщения о судебном процессе, но отчёты эти были ультрамонархическими.

В городе по рукам ходили листовки и прокламации с обращением ко всем солдатам Туркестанского края. Листовки рассказывали правду о восстании сапёров.

В доме генерал-губернатора, в том самом кабинете, где много лет назад флигель-адъютант фон Кауфман решал вопрос о присоединении Кокандского ханства к русским владениям, сейчас сидел другой начальник края Самсонов.

Кабинет был заново отремонтирован, разросшиеся перед окном деревья защищали комнату от знойных солнечных лучён.

Самсонов нетерпеливо нажал кнопку электрического звонка, тотчас отворилась дверь и, бесшумно ступая по бухарскому ковру, к столу приблизился молодой адъютант.

— Позвольте доложить: прибыли председатель суда, прокурор и следователь.

Генерал поднял тяжёлую голову с густой холёной бородой и тоном приказа произнёс:

— Пригласите. И никого больше не впускать.

В кабинет вошёл грузный седой генерал, за ним с портфелем в руке шагал худой, жёлчного вида полковник. Шествие замыкал высокий добродушный штабс-капитан — следователь по делу "беспорядков в Троицких лагерях". Он держал в руках две объёмистые папки, набитые бумагами.

Когда все, поздоровавшись с начальником края, расселись возле стола, Самсонов спросил штабс-капитана:

— Закончили следствие?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Сколько человек подлежат суду?

Самсонов, хмуря брови, вопросительно смотрел на следователя. Тот достал бумагу, прочёл и ответил:

— Четырнадцать человек безоговорочно признали себя виновными. Двадцать человек понимали, что это бунт и сочувствовали. Остальные отнекиваются. Говорят, ничего не знали…

— Не знали… Просто струхнули, — жёлчно заметил прокурор. — В охранное отделение давно поступали донесения о связи сапёров с рабочими железнодорожных мастерских. Натворили дел, а теперь трусят, подлецы! — При этих словах щека прокурора нервно задёргалась. Он недружелюбно посмотрел на следователя.

— Я старался быть объективным, — вспылил штабс-капитан.

Самсонов выдвинул ящик, достал листовку, протянул следователю:

— Прочтите вслух.

Штабс-капитан послушно поднёс листовку к глазам и громко прочёл:

"Долой суд палачей!

Товарищи солдаты! Суд идёт!

Суд лютый, страшный суд, каждое слово которого — обман… Этот суд несёт жестокую казнь и кару нашим братьям, восставшим против насилия и тирании.

Только выбранное от всего народа правительство даст нам праведный суд. И перед тем великим народным судом предстанут царские судьи-палачи.

Так пусть же готовятся к нему палачи, которые теперь судят наших товарищей — борцов за правду и свободу.

Долой самодержавие! Долой произвол!"

Ещё будучи кадетом, штабс-капитан славился своими декламаторскими способностями. Он выступал на вечерах, потрясая слушателей чтением "Сакия-Муни". Надо признаться, что голос у него был звучный. Не вникая в смысл листовки, он читал с подъёмом и так выразительно, что генерал-судья в ужасе таращил глаза, прокурор поёживался, а Самсонов из-под опущенных век следил за выражением лица декламатора. Провозгласив; "Долой само…", штабс-капитан поперхнулся. Потом убитым голосом прошепелявил: "Долой произвол". Самсонов усмехнулся и пододвинул к нему расшифрованную телеграмму. Но теперь следователь из предосторожности сначала пробежал глазами по написанному, а уже потом с выражением прочёл: "Резолюция его императорского величества на донесение о выступлении сапёров. "С виновниками бунта должно быть поступлено беспощадно!"

— Так вот, господа. Воля государя — закон, помните об этом и никаких объек-тив-ных настроений! — проскандировал начальник края.

В середине августа местные газеты скупо сообщили: "Четырнадцать человек сапёров приговорены к повешению. Приговор приведён в исполнение десятого числа. Остальные участники приговорены к каторжным работам на разные сроки".

В числе казнённых были Павел Волков, Бунин и Слободский. Их хорошо знали рабочие железнодорожных мастерских.

* * *

На Адмиралтейской набережной у самого парапета, сковывающего Неву, стоял Ронин. Он задумчиво смотрел на тяжёлые свинцовые волны реки, кое-где расцвеченные белыми лотосами пены. Длинная прорезиненная накидка с капюшоном защищала его от дождя и от холода. Гладко выбритое лицо осунулось, но глаза смотрели зорко и молодо.

С резким криком мелькнула в воздухе чайка, спустилась к воде и снова с добычей взмыла в серую муть неба.

Вчера вечером Ронин вернулся из Финляндии. По поручению революционного комитета он должен был получить литературу, переправленную из Парижа. Дело оказалось трудным. Последнее время охранка буквально рыскала всюду, и потребовалось немало хил и выдумки, чтобы сбить жандармов со следа. Опасность подстерегала на каждом шагу. Многих участников революционных кружков уже арестовали и выслали. Полиция пыталась нащупать нити, связывающие рабочие кружки с партийным центром за границей.

Перед самым возвращением Ронина из Финляндии полиция схватила трёх членов революционного комитета Путиловского завода. Такой удар мог быть нанесён лишь с помощью предателя. Требовались особая бдительность и осторожность в работе, проверка каждого человека. Чтобы сохранить боевые кадры, решено было на некоторое время отказаться от встреч с членами комитета.

Ронин получил указание месяца на четыре исчезнуть с поля зрения, найти постоянную должность, легализировать себя. "Пожалуй, надо ехать в Ташкент", — решил он.

Ронин остановился у Аничкова моста, украшенного четырьмя бронзовыми конями. Задумался.

Возле одной из статуй Ронин заметил человека. Облик его показался ему знакомым. Вгляделся. Под нарочито неряшливой одеждой угадал члена петербургского комитета Тихая.

Подошёл к пьедесталу, залюбовался конём. Казалось, каждый мускул трепещет под гладкой бронзовой кожей. Зашагал дальше, услышал тихий голос: "Заболел, не разговаривайте со мной. Шпики ходят по пятам…"

Ронин, не глядя, обронил:

— Еду в Ташкент.

— Разумно.

Ронин прошёл мост, повернул голову, чтобы ещё раз полюбоваться бронзовыми конями, и увидел, как Тихай шагал в противоположную сторону.

По дороге к гостиному двору встретил ещё одного путиловца. Тот небрежным жестом сдвинул кепку на лоб. Условный знак — надо побеседовать.

Ронин перешёл улицу и спустился в студенческую столовую, что помещалась в подвале.

Возле окна был свободный столик, покрытый закапанной скатертью. Ронин пробрался к нему, достал из портфеля большой лист белой бумаги, застлал им часть стола.

Соседи-студенты предупредили:

— Илюшку вчера арестовали, облава была.

— Обошлось спокойно?

— Какое там! Намяли бока трём шпикам. Нагрянула полиция. Человек пять взяли…

Ронин пошёл к окошечку за обедом. Когда вернулся, застал за своим столом путиловца. Тот внимательно изучал меню и что-то старательно царапал карандашом.

— Ага, самообслуживание… Придётся сходить…

Ронин прочёл между названиями блюд: "Завтра вечером доставлю на вокзал литературу".

Ронин сунул меню в карман и принялся за обед. К столу подбежал суетливый студент:

— Разрешите пристроиться к вашему столику?

— Садитесь.

Тот взъерошил свои пышные волосы, передёрнул широкими плечами и, сев за стол, положил перед собой свёрток. Развернув, достал два бутерброда и два пирожка, стал аппетитно, по-мальчишески, есть завтрак.

— Не верю я столовкам, — непринуждённо болтал он. — Лучше своё, холодное, но свежее.

Ронин ничего не ответил. Через голову студента стал наблюдать за путиловцем. Тот не вернулся на своё место, сел к другому столику и торопливо съел обед.

— Вы на каком факультете? — спросил Ронин своего нового соседа.

— На юридическом.

— Вы, должно быть, человек обеспеченный. Что заставляет вас посещать столовую?..

Студент поёжился.

— Привычка… Трудно, знаете ли, в одиночестве… Тянет к своим, к товарищам. Посидишь, поболтаешь…

— Что же, похвально, — скептически произнёс Ронин, вставая из-за стола. — Спасибо за компанию.

На другой день вечером, садясь в поезд, Ронин увидел путиловца:

— Я слышал, вы брали билет до Ташкента, — произнёс он тихо. — Не откажете захватить. Братан вас встретит на вокзале. Тут учебники…

— Если очень нужно, сделаю…

Как только поезд тронулся, в купе ввалился вчерашний весёлый студент.

— Фу-у! Чуть не опоздал. Разрешите! — Он сел напротив и внимательно посмотрел на Ронина. — Послушайте, сосед, а я вас где-то видел…

Ронин не выразил никакого желания разговаривать с навязчивым молодым человеком. Невольно подумал о свёртке, переданном путиловцем.

— Куда вы едете? — решил всё же поинтересоваться Ронин.

— В Рязань, к родственникам…

В Москве Ронин вышел на вокзал, позавтракал, прошёлся по перрону и вернулся в загон. В купе студента не было. Проверил тючок с нелегальной литературой. Он лежал на месте, но был, кажется, перевёрнут.

В Рязани неожиданно появились два жандарма.

— Ваши документы, — обратились они к Ронину.

Он хладнокровно вынул паспорт, удостоверение редакции и справку из театра.

— Пожалуйста, всё в порядке.

— А ваши вещи?

Ронин указал на портфель, пальто и небольшой чемодан.

— А этот тючок?

— Это не моё.

В это время в дверях купе показался студент.

— Как не ваше! — воскликнул он. — Вам передали его на вокзале!

Ронин усмехнулся;

— Так. Значит, работаете с головы… — А жандарму объяснил: — Этот запакованный тючок мне на вокзале передал незнакомый человек. Просил довезти до Ташкента.

— Но тючок вы вскрыли, обнаружили нелегальщину и не сообщили… Придётся до выяснения арестовать вас. А вы, господин, дадите показания.

— А мне всё равно сходить, — заявил "студент".

Ронин оделся и вышел. За ним два жандарма понесли чемодан, портфель и нелегальную литературу.

Прошло томительных три месяца. Ронина не вызывали на допрос, не позволяли писать письма дочери.

Начальник тюрьмы объяснил:

— Держим до особого распоряжения. Скоро всё выяснится.

Ждать было тяжело. Стали пошаливать нервы. В беспокойных снах он скакал на Дастане по залитой лунным светом дороге. Рядом — Лада, такая родная и такая далёкая. Думал о ней часто. Думал с болью. Сомневался, правильно ли поступил, отказавшись от собственного счастья.

Как-то вечером, после обычного обхода старшего надзирателя, Ронин услышал возле своей двери осторожные шаги. Что-то тихо стукнуло, и шаги заглохли в отдалении. Подойдя к двери, обнаружил свёрнутую в трубочку записку, листок бумаги и карандаш.

При слабом свете свечи с волнением прочёл:

"Держитесь, товарищ. Заявляйте протест, требуйте гласного суда. Мы с вами. Комитет С. Д.."

"Что это? Провокация или местные социал-демократы хотят прийти на помощь?"

Стук повторился. Ронин быстро подошёл к двери, глазок медленно открылся, тихий голос произнёс:

— Барин, с воли вам весточка. Напишите, за что вас забрали. Я новый стражник, завтра поведу на прогулку. Записку суньте под камень возле двери. Передам товарищам. Слышите?

— Да. Спасибо.

Стражник отошёл и зашумел в коридоре:

— Гаси свет, кто жжёт свечи?

На следующий день Ронин был вызван в канцелярию.

— Кто будет Антонида Викторовна? — хмуро спросил начальник тюрьмы.

— Моя дочь, учительница.

— Прислала вам посылку и записку. Просмотрите, перечислите на этом бланке всё, что получили, и подпишите. Как у тебя, Слиткин, записка готова?

— Так точно, вот она. Ничего не проявилось. — К столу подошёл длинноносый человек с подслеповатыми глазами, положил записку и вышел.

Ронин с жадностью схватил клочок бумаги:

"Папка, родной! Не хандри. Всё переверну, а тебя в обиду не дам. Внуки растут, я работаю. Женя получил повышение. Знакомые шлют привет. Целую. Твоя Анка".

Этот влажный после анализа клочок бумаги был ему дороже всяких даров. Спрятав записку в боковой карман, стал просматривать посылку. Там была бутылка вина, бутылка коньяку, сыр, копчёная колбаса, сухофрукты, две коробки сардин и три лимона. Складывая обратно в ящик продукты, он оставил на столе коньяк, лимон и коробку сардин.

— Могу я возвращаться? Или будете снимать показания? — спросил Ронин.

— Начальник, откинувшись в кресле, с вожделением поглядывал на коньяк:

— Видимо, ваша дочь, — особа решительная, — ответил он довольно любезно. — Есть распоряжение передавать вам посылки и разрешить переписку. Вот бумага, а чернила и перья доставит надзиратель.

— Скажите, когда будет надо мной суд?

— Ну, батенька, мне это неведомо. Пишите прокурору. Я ведь не в курсе дела… А что же вы оставили бутылку на столе?

— На ваше усмотрение, — улыбнулся Ронин. — Отдадите кому-нибудь нуждающемуся. Хочу поделиться.

Начальник крякнул:

— Это можно…

Радость, которую испытал Ронин, получив письмо от дочери, неожиданно сменилась печалью. На другое утро надзиратель сказал ему, что в конце коридора имеется камера смертников. Там уже целый месяц томится юноша. Если не будет помилования, то казнь совершат на этой неделе, здесь же, в тюремном дворе.

Для Ронина начались мучительные дни. Он стал думать о юноше. Ночами почти не спал.

Стоял конец марта. Рязанская весна робко вступала в свои права. Днём ярко светило солнце и звенела капель, а ночью морозец сковывал подтаявший за день снег.

Эта ночь тянулась особенно медленно. Измученный бессонницей, Ронин поднялся с койки и подошёл к высокому окошку. В конце коридора резко щёлкнул замок, открылась тяжёлая входная дверь. Послышался гулкий топот солдатских сапог и бряцание винтовок. Понял — идут за смертником.

Молодой звонкий голос с надрывом прорезал немую тишину: "Товарищи! Помогите!"..

Тюрьма ожила. В камерах застучали. Раздались выкрики: "Палачи! Вампиры! Убийцы!"

Ронин, весь дрожа, стоял у двери. Вслушивался в каждый звук. Вот тихо прозвенели кандалы, точно закованного человека волокли по земле. Стон. Потом шум бесполезной борьбы. Мучительный крик:

— Прощайте, товарищи!

Ронин поймал себя на желании дико завыть, ударился головой о стенку. Сжал кулаки, поднял голову и… над звоном кандалов поплыла песня:

Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут…

Мощные звуки "Варшавянки" неслись под сводами. Весь гнев, всю свою ярость вложил Ронин в эти слова протеста. К нему присоединился один, другой голос, и вот уже гремит вся тюрьма.

В битве великой не сгинут бесследно

Павшие с честью во имя идей,

Их имена с нашей песней победной

Стонут священны мильомам людей.

Свершилось чудо. Истерзанный муками ожидания и страхом смертного часа, обронённый зашагал бодро, в такт песне. Конвойные тоже отбивали шаг. Проходя мимо камеры Ронина, юноша бодро крикнул.

— Спасибо, дорогой товарищ! — И тут же подхватил припев;

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш, вперёд,

Рабочий народ!..

Ронин понял, что узник воспрянул духом. Он шёл на смерть с поднятой головой.

Через несколько дней Ронину объявили, что в порядке административного надзора его высылают в Кемь на два года. Позже узнал, что губернатор поспешил выслать без суда и следствия, опасаясь приезда комиссии. В прессе стали часто появляться статьи и заметки о произволе и безобразиях в рязанской тюрьме.

Сидя на берегу хмурой Кеми, глядя на подступающий к реке лес, Ронин тосковал. Нго неудержимо тянуло в Ташкент, к людям, с которыми связывало большое дело.

Суровые жители Кеми, большей частью карелы, почти не говорили по-русски. Ронин стал сразу по приезде изучать местный язык, но свободно говорить по-карельски не мог, и это обрекало его на одиночество.

Однажды, пробираясь в густых зарослях, Ронин услышал шаги. Притаился за кустарником, выжидая. Но шум шагов прекратился. В тишине раздался басовитый окрик:

— Ты чего это затаился? Вылазь!

— С радостью вылезу, я думал, медведь, — засмеялся Ронин.

Обогнув куст, вышел на тропинку. Там стоял лохматый великан и целился из ружья.

— Кто ты есть? — спросил лохматый, опуская дуло к земле. — Чего шатаешься без ружья.

— Оружия мне не положено, ссыльный. А ты кто будешь?

— Лесник. Корнеем кличут.

— Уж не тот ли Корней, о котором Соколёнок рассказывал?

— Вот ведь диви… Видать, знаешь Андрея… Где он теперя?

— За границей. Елена Сергеевна с ним живёт.

— Ну-ну! А тебя кличут-то как?

— Ронин, Виктор Владимирович, из Ташкента…

— Шагай, паря, со мной до избушки, гостем будешь. Видать, наш ты. Тоска тут жить в лесу без человека.

После этой встречи Ронину стало легче переносить ссылку. Почти ежедневно он навещал Корнея, просиживал у него в избушке за чашкой чая или совершал вместе с лесником обход участка.

Поздней осенью пришло долгожданное известие от прокурора — Ронин получил свободу. Решил ехать в Ташкент, но Анка в письме отсоветовала: "Будет трудно устроиться. Почти всех дружков постигло несчастье…" Понял, о чём идёт речь.

В родные края следует добираться окольными путями. И, простившись с Корнеем, Ронин подался в Париж, а оттуда в Ментону.

Глава семнадцатая

ВОЛНЫ ЖИТЕЙСКИЕ

Быстры, как волны.

Дни нашей жизни.

А. Сребрянский

По каменистой горной троне бежит лохматый пёс. За ним карабкается ослик, навьюченный до предела: на деревянном седле перекинута скрученная рулоном чёрная кошма, на ней хурджуны — перемётные сумы, набитые одеждой и деревянной посудой. К луке привязан большой медный чайник, сзади к седлу приторочены два тючка. За осликом шествует кузнец Машраб, у него через плечо перекинут хурджун с продуктами и ружьё; за ним шагает его жена Масуда, тоже с поклажей, а обочиной легко ступает дервиш Сулейман. Он радостно глядит на склоны гор, следит за полётом птиц в голубом небе, прислушивается к посвисту пичуг. Заметив в расселинах скал нежную травку, сворачиваете дороги и осторожно срезав, связывает в пучок и, завернув в полстинку, засовывает в небольшой мешок, висящий за плечами.

Далеко остался Ташкент. Впереди, за перевалом, — родное предгорье, там пасутся табуны и отары бека Дотхо. При воспоминании о беке косматые брови Машраба хмурятся. Будет время — рассчитается с этим злодеем Машраб. За односельчан, и за себя, и за дочь рассчитается. "О балам[51], не забыть мне тебя", — шепчут пересохшие потрескавшиеся губы. Сжимает сердце тоска, и глаза туманит влага.

Но вот ослик достиг вершины увала и остановился. Возле него, высунув язык, уселся пёс. Стали ждать хозяина. Куда он их направит? Вперёд, к высокому перевалу, или по боковой тропке к маленькой лачуге, прилепившейся у подножия скалы?

Подошёл Машраб, взглянув на собаку, усмехнулся:

— Что, Джарчи, не знаешь, куда вести своего друга? Что ж, посоветуемся.

Он опустился на камень, посмотрел на тропу, по которой поднимались Масуда и Сулейман. В тишине, что царила вокруг, ему почудился детский плач. Вот он стих, опять повторился… Откуда бы здесь быть ребёнку? Наверное, завывает ветер в трещинах скал.

В это время подошла Масуда, а следом поднялся на вершину увала Сулейман.

— И-йе… Дитя плачет, — сказал он, прислушиваясь. — Джарчи, иди, ищи…

Пёс оглянулся на хозяина, словно требовал подтверждения.

— Иди! — проговорил кузнец.

Джарчи бросился к лачуге, видневшейся у подножия скалы. Машраб пошёл следом. Не успел он пройти несколько шагов, как его догнал Сулейман.

— Погиб ребёнок! — тронул он кузнеца за локоть. — Смотри, молодая рысь подкрадывается к крошке. Не успеем добежать.

У стены сидела девочка лет семи, она плакала и звала мать. Возле двери, отрезав путь ребёнку в жилище, осторожно ползла пятнистая рысь.

Машраб сдёрнул с плеча ружьё, пытаясь прицелиться в зверя, но на мушку попадало красное платье. Сулейман уже мчался по тропе, крича и размахивая посохом. Рысь не обратила на него внимания. Собравшись в комок, она готовилась к прыжку. Машраб выстрелил в воздух. Зверь остановился. В этот момент Джарчи сделал гигантский прыжок и сверху рухнул на хищника. Произошла недолгая борьба, и рысь с перекушенной шеей вытянулась на земле.

Тем временем Масуда кинулась по косогору к ребёнку. Обняла его и стала ласково уговаривать. Девочка прижалась головкой к плечу женщины, затихла.

Мужчины, произнося обычные при входе в дом приветствия, перешагнули порог. Им никто не ответил. В полумраке Сулейман заметил в углу вытянувшегося на постели из ветвей стланика и кошмы неподвижного человека. Это была мёртвая женщина.

— Эх, бедняга! Какая печальная смерть. Неужто в доме нет мужчины? Надо хоронить, — проговорил Машраб.

Пока он искал мотыгу и топор, Сулейман прочёл над умершей молитву и, завернув покойницу в тряпьё, вышел из лачуги.

Девочка сидела ка коленях Масуды и жадно ела лепёшку, что оказалась в дорожном мешке Машраба.

— У тебя никого нет, кроме мамы? — спросил Сулейман.

— Не знаю, — по-взрослому ответила малышка. — Десять дней назад отец с капканами и силками пошёл на охоту и не вернулся…

— Подождём его, — чтобы как-то утешить ребёнка, проговорила Масуда. — Идти дальше нельзя, надвигается туча, гроза будет…

Сулейман спустился к Машрабу, который копал могилу, и посоветовался с ним. Тот согласился заночевать в хижине. Похоронив покойницу, мужчины собрали побольше сушняка и поднялись к скале. Масуда уже вымела пол, развела огонь в давно не топившемся очаге. В хозяйстве горного жителя оказался один казан для варки пищи и два тыквенных сосуда для воды.

Чёрная туча закрыла солнце. Вокруг всё померкло. Машраб нарубил побольше лохматых ветвей стланика взамен старой подстилки, которую Масуда сожгла в очаге. Из куска вяленой баранины и риса она успела сварить суп, показавшийся очень вкусным проголодавшимся путникам и крошечной Банат.

Сулейман ободрал рысь, выскоблил ножом подкожную плеву, растянул шкуру на камне и поднялся по тропе к вершине увала. Там он заметил выступавшие из откосов жёлтые комки серы. Потерев ими влажную мездру, дервиш вернулся к очагу и растянул шкуру на стене для просушки.

— Тёплая курточка будет для Банат, — говорил он, ласково улыбаясь.

Загремел гром, раскатился эхом по ущелью. Джарчи, накормленный мясом рыси, подошёл к очагу и улёгся, жмурясь на огонь. Вдруг он поднял голову и тихо заворчал. Глядя на пса, все встревожились. Кузнец, сняв со стены ружьё, осмотрел курки. Сулейман сжал в руке посох-копьё, а Масуда вооружилась топором.

— Ой-бой!.. Злая сила, что ли, бродит в горах? — шептала она побелевшими губами.

В это время послышалось фырканье и блеянье.

— Это наша Белянка, — сказала Банат, кидаясь навстречу козе.

Белая козочка остановилась в дверях, испуганно глядя блестящими глазами на зарычавшую собаку. Девочка схватила её за шею и завела в хижину.

— Иди в свой угол! — тянула она козу.

Гром загрохотал сильнее, блеснули огненные стрелы молнии, и хлынул такой ливень, что бедный ослик, прижавшийся было под густым деревом, ошалело вбежал в лачугу.

— Эге, Азанчи, не хочешь купаться? — засмеялся Машраб, бросая возле осла охапку сена.

Масуда подбросила в огонь сушняк, пламя вспыхнуло, стало тепло и уютно. Банат подошла к сидящему возле очага кузнецу, обняла за шею. Он прижал её к себе. Ласка ребёнка оживила его суровое сердце.

… Утром солнце быстро высушило каменистую почву.

Путники позавтракали, навьючили осла, простились с могилой и тронулись к перевалу.

В пути обеспокоенный кузнец говорил жене:

— Отнимут у нас девочку…

— Почему? Её нам сам аллах послал. Мы спасли её от смерти, — взволнованно ответила Масуда.

Но к их большой радости, родственников у девочки в ближайшем кишлаке не оказалось. Староста посёлка рассказывал:

— Пять зим тому назад пришёл человек с женой и малюткой, просит: "Разрешите мне поселиться невдалеке от вас. Бек Дотхо преследовал меня за веру, чуть не погубил, бежал я. Буду жить в горах, кормиться охотой". Разрешили. Вот и жил, капканами ловил зверей, силками птиц. Хорошие силки делал, обменивал у нас на нужные продукты. А вчера вернулись наши два охотника, говорят: нашли в горах растерзанного человека, видать, не уберёгся от барса. Схоронили там же, засыпали камнями…

— Хочу взять к себе в Поршниф девочку, как вы?

— Что же, может, у неё там родственники есть, отец говорил, что жил в Поршнифе.

В родную долину пришли только поздним вечером, когда пастухи на кострах варили ужин.

— О Машраб, мудрец наш, вернулся ты! — приветствовали люди кузнеца.

В большой юрте собрались пастухи. Стали потчевать гостей. За похлёбкой кузнец спросил:

— Ну как? По-прежнему свирепствует бек Дотхо?

— Слава аллаху, русские настояли, убрался бек Дотхо. Ушёл он в Афганистан.

— А как же табуны? Арк?

— Всё оставил на руки дворецкого. Помнишь, жирный такой?

— Помню. А новый бек?

— Эмир прислал шиита. Этот не притесняет нас в вере, а налоги собирает, советуясь с русскими офицерами. Наш пир Али Ша вернулся. Теперь мы занялись земледелием.

— Где живёт новый бек?

— Построил себе дворец возле Орлиного гнезда, Там маленький посёлок вырос, лавки открылись…

— Почему не вижу среди вас Ильгара?

— Ильгар учится, — ответил кузнец. — Вылечили нас в ташкентской больнице. Стал я работать в кузне вопле базара, потом приехала жена. Жили мы у одного доброго человека. Его сын работает на железной дороге, он-то и уговорил Ильгара поступить проводником, а потом учиться. Года через два-три приедет вместе с Али-Салимом, Алёшей. Друзья они.

— А где Алёша?

— Он русским офицером стал.

— О-ей, товба! Вот порадовался бы Мерген-Иван…

На другое утро, провожая путников, пастух наставлял Машраба:

— Приедешь домой, навести нашего святого пира, все рады его возвращению. Подарок отнеси…

— Ладно. Сделаю, — кивнул кузнец.

Поршниф встретил путников тишиной. Домов в кишлаке поубавилось, да и те, что остались, глядели уныло.

Старый аксакал Абу-Бекир горячо обнял Машрабаз.

— Рады мы, да будет над тобой благословение божие. Многие из нас ушли под защиту русского поста. Там и тебе найдётся работа, а здесь кузнецу делать нечего.

Жаркое выдалось лето в 1913 году.

Знойные длинные ночи истомили ташкентцев. Запылённая, поникшая листва на деревьях не шелохнётся. Земля, обожжённая солнцем, слепит глаза. Травы по обочинам арыков давно пожелтели, высохли, только у самой воды зелёная каёмка радует глаз.

Древницкий только что вернулся из своего архива, где задержался, делая нужные выписки. Скинув пиджак, расстегнув ворот рубашки, сел на стул тяжело дыша. Торопливо налил из глиняного кувшина прохладного кваса и жадно выпил. Подумал: "Вкусный квас делает хозяйка. Видно, безрукий принёс сюда. Хорошие, заботливые люди".

Вспомнилось, как восемь лет тому назад, возвращаясь в сочельник в свою неуютную холостяцкую квартиру, увидел под ярко освещённым окном большого дома маленькую девочку. Кутаясь в большой платок, она зачарованно смотрела на ёлку.

В это время открылась парадная дверь, на крыльцо выскочили мальчишки в ученической форме. Один из них, толстый и неуклюжий, подбежал к девочке, рванул платок:

— Ты чего это подсматриваешь, нищенка?! Много набрала сегодня?!

Девочка испуганно отшатнулась, стараясь вырвать платок из рук обидчика.

— Отдай, мне холодно!

— Где деньги? — толстяк рванул её за руку, и она, поскользнувшись, упала, Древницкий ускорил шаг. Мальчишка нагнулся над девочкой и без усилий разжал маленький кулак. На снег посыпались медяки.

Грабитель с торжествующим криком стал собирать их. Но в это время сильная рука схватила его за ухо:

— Ах ты, паршивец! А ещё в школе учишься. Вот отведу тебя к родителям и, если при мне не высекут, сам тебе уши оборву…

— Пустите, дяденька, не буду, ей-богу, не буду!

— То-то, — сурово сказал Древницкий. — Ну, пошёл!

Девочка жалобно всхлипывала.

— Что ты, малютка, тут делала? — спросил он ласково.

На худеньком лице появилась слабая улыбка.

— Там зажгли ёлку… Огоньки, звёзды, игрушки… — Она подняла большие печальные глаза на Древницкого и тихо добавила: — Я такой никогда не видела.

— А деньги зачем? Тебя послали за покупками?

— Нет, я Христа ради просила. Мамка больная, работать не может, лежит…

— Отец?

— С войны пришёл без руки.

— Где он сейчас?

— А спит. Соберёт милостыню, напьётся, придёт домой, шумит, а потом спать…

Древницкий повёл девочку в магазин. Посадил у стены на стул, подошёл к прилавку. Вернулся с пакетом, протянул ей пирожное, сказал:

— Съешь, и пойдём кормить маму. Как тебя зовут?

— Катька, а мамку Дарьюшка. Это мне?

Катя сияющими глазами смотрела на пирожное.

— Тебе, кушай.

Узнав, что родители девочки живут невдалеке от вокзала, он взял извозчика. Укутал Катю платком, усадил к себе на колени и прикрыл полой пальто.

… В комнате был беспорядок, печь не топлена. На кровати, укрытая тряпьём, лежала истощённая женщина; возле стола, уронив голову на руку, сидел небритый человек, пустой рукав висел вдоль солдатского мундира. Увидев девочку, больная обрадованно заговорила:

— Катенька, озябла, сердечная… Бедняжка моя… Господи, кто это?

Она испуганно смотрела на занесённого снегом Древницкого. Мужчина поднял голову, вскочил на ноги, вытянулся. Древницкий сурово спросил:

— Загулял, солдат? Ну, проспался?

Повелительный тон сразу отрезвил мужчину.

— Так точно! Проспался.

— Затопи поскорее печку, принеси веник, прибери в комнате. Это не жилище солдата — свинарник! Живо! Здравствуй, хозяюшка, как тебя звать-то? Давно больна?

— Болею-то давно. А вот пришёл мой-то, да безрукий… враз и свалилась. Ноги отнялись, кашель треклятый мучает…

Солдат внёс в рогоже охапку дров, принялся растапливать печь. Катя вертелась возле него, щебеча, как птичка:

— Я ёлку глядела, а мальчишка ударил меня, в снег повалил: деньги стал отнимать… А дяденька, отколь взялся, как рванёт Петьку за ухо, дал подзатыльник, тот и убег.

— А ты знаешь дяденьку? — спросил отец, недоумённо поглядывая на Древницкого.

— Не. Впервой. А потом пошли в магазин… Он мне купил колбасы с хлебом, пирожное…

— А сюда зачем пришёл?

— Говорил, будем вместе рождество встречать. Вона, накупил сколь!..

А Древницкий, сняв пальто, подошёл к столу, разостлав две газеты, стал вынимать из кулька сахар, чай, закуски, бутылку вина.

Солдат уже подмёл комнату, собрал разбросанный хлам в кучу, задвинул под вторую кровать. Вытащил откуда-то старенький самовар, наполнил водой, поставил возле печки, дожидаясь, когда нагорят угли. Он успел мимоходом причесать свои лохмы, почистить замусоленный мундир.

— Ну вот, теперь на человека стал походить, — произнёс уже мягче Древницкий. — Только солдату не положено ходить лохматым, небритым. Вот тебе деньги, парикмахерская — рядом, побрейся, подстригись да купи четыре стеариновые свечки. Будем праздник встречать вместе. Один я, без семьи… Я ведь тоже отставной солдат его величества…

У безрукого дрогнул мускул на щеке.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — бодро, ответил он.

— А ты без благородия, оно с погонами в сундуке лежит… Зовут меня Владимир Васильевич, а тебя?

— Крестили Иваном, а зовут Безрукий…

— А ну! По-суворовски: одна нога — там, другая — здесь!

— Рад стараться, ваше…

Древницкий погрозил пальцем. Иван с весёлой искрой в глазах проглотил последнее слово, зажал в кулак полученные деньги, повернулся налево кругом и метнулся за дверь.

— Напрасно вы, барин, дали ему деньги — пропьёт. Как вернулся — пьёт, никак не удержишь.

— Ничего, Дарьюшка, а ты поласковей с ним… Мучается человек, калекой стал.

Иван вернулся быстро, принёс свечи, поставил их, зажёг. Древницкий наполнил стаканчики вином. Стол пододвинул к кровати больной.

— С праздником, дорогие друзья! Я совсем один, сына в Сибирь угнали, дочь с мужем в Москве… Хотя не знаем мы друг друга, но люди должны жить как братья… Хочу я, чтобы ваша жизнь была лучше моей. У вас есть девочка — утеха… Растите её. За хорошую, честную жизнь, Иван, так, что ли?

— Так точно, ваше… — он закрыл ладонью рот, — Владимир Васильевич. Дай бог вам счастья!

Чокнулись, выпили, закусили. У Даши от вина зарумянились щёки. Безрукий с вожделением посматривал на бутылку, но, заметив, что Древницкий отставил подальше свою стопку, сделал то же. Даша благодарно посмотрела на него.

— Так я же не пьяница, Дашутка, — сказал он смущённо. — Вот изувечили… Куда я гожусь! С горя пил.

— Эй, солдат! С врагом сражался?

— Сражался, вот и руку срубили, когда товарища защищал.

— Так вот, запомни. Горе — тоже враг, с ним надо сражаться. А рука что! Проживёшь и без руки. Устрою тебя сторожем к себе в архив, справишься… А семью беречь надо. Вот позовём доктора, вылечим жену, и дело пойдёт.

Катя забралась на колени к отцу, гладила гладко выбритую щеку. Отец прижал её голову к груди:

— Воробушек… Верно, всё верно. Только слаб человек.

— Ну, я эту твою слабость живо вышибу.

С этого дня Древницкий нашёл семью. Он сам не понимал, как случилось, что в общении с этими простыми людьми исчезла его замкнутость, рассеялась угрюмость. Чувствовал, что нужен им. Окриками и дружеской беседой отучил Ивана от водки. Даша под его влиянием стала сдержаннее и ласковее с мужем. Девочка льнула к Древницкому. Он стал учить её азбуке. А тут как раз у Безрукого освободилась комната, в которой жил машинист, и семья лишилась небольшого дохода. Древницкий перебрался из своей холостяцкой квартиры в эту тесную каморку. Так и живёт восемь лет, окружённый уважением и заботой преданных люден.

В коридорчике кто-то завозился. Древницкий встал, открыл дверь: на пороге с подносом и руке стоял Иван.

— Кушайте, Владимир Васильевич, окрошку сготовила Дарьюшка, вашу любимую…

— А сама где?

— Бельё понесла, а мне дала команду покормить вас.

— Спасибо, голубчик. Ух, хороша окрошка!

— Сейчас гречневую кашу принесу.

Безрукий вышел и минут через пять вернулся с Аристархом.

— Садись-ка, друг, — обрадовался Древницкий. — Каши хочешь?

— Только что пообедал, спасибо. Я к вам с делом. Хочу помощи просить…

— Валяй. Какая помощь нужна?

— Сдаётся мне, что приближается наше желанное времечко. Шумит ветер революции. Нужны будут люди грамотные.

— Это ты верно.

— А я-то, всего-ничего, сельскую школу окончил. Революционную литературу освоил, а по остальным предметам неуч.

— Да. Учиться надо. Всегда надо учиться.

— Сейчас занимается со мной студент Каратареа. Хочет подготовить за четыре класса, потом поступлю на вечерние годичные курсы при коммерческом училище. Директор Дунин-Борковский обещал принять.

— В чём же заминка?

— Тяжело учиться. Как отбрякаешь в мастерских все десять часов, так ничего в голову и не лезет.

— Что же, Каратарев плохо учит, что ли?

— Нет, зачем. Хорошо, но он может только три дня в неделю заниматься. Задаёт уроки, а я многое в толк не возьму. Так вот, помогите, поспрашивайте по некоторым предметам. Мне легче будет запоминать.

— Что ж, с удовольствием займусь. Ну давай, что у тебя не ладится? — спросил Древницкий.

— С математикой ссорюсь.

* * *

В чистой небольшой комнате Казаковых пахло свежевымытыми полами. Дети играли во дворе, муж и жена, сидя за чаем, беседовали.

— А ведь Шумилов-то уезжает. Как бы не рассыпался кружок.

— Не дадим рассыпаться. Есть у нас крепкие товарищи: Манжара, Баталов… Но Шумилова жаль, замечательный организатор.

У порога послышался шум.

— Хозяева дома, что ль?

Голос был густой, властный. Сапоги грозно ступали по деревянному полу. Аристарх ответил:

— Дома, заходи, коли не шутишь…

— Тут не до шуток… — проговорил, входя в комнату и оглядываясь, околоточный.

— Как фамилия? — Он положил папку на стол.

— Казаков Аристарх, — ответил хозяин.

— Стой, тута чего-то не так. Мне надо Шумилова Николая.

— Это по соседству, рядом калитка. В чём он провинился?

— Это дело начальства. Велено доставить к приставу, на суд поедет в Челябинскую губернию.

— Такой спокойный, трезвый человек, и на тебе — на суд… — говорил Аристарх.

— Все вы спокойные да трезвые, — буркнул околоточный, выходя из комнаты. — А по мне лучше бы из кабака не выходили, чем крамольные книжки читать да смуту творить.

Дуся затворила за ним дверь и кинулась к Аристарху.

— А у меня душа замерла, думала, за тобой…

— Могло бы и за мной. Ведь из ссылки я удрал.

* * *

Высокий стрельчатый портал Шейхантаура ярко освещён газокалильными фонарями. Широкая аллея ведёт к мечети и медресе. Под деревьями построены лёгкие прилавки, на которых торгуют сластями и безделушками. Тут же рядом варят в больших котлах душистый плов, чуть поодаль чадят жаровни шашлычных, кипят в чайханах огромные медные самовары. Над всем этим стоит громкий говор людей, беспрестанно снующих от торговца фруктами к шашлычнику, от шашлычника к продавцу лепёшек и мишалды — белоснежной, тягучей, как сметана, сладкой жидкости.

В месяц поста — уразы — мусульманин не смеет в течение дня принять глотка воды, съесть куска хлеба. Лишь с заходом солнца варится пища и можно утолить голод и жажду. Обычно люди собираются в чайханах и там за едой и чаепитием проводят ночь. С восходом солнца возвращаются к своим делам и продолжают пост.

В Шейхантауре настоятель мечети на время уразы сдаёт землю на аршины. Предприимчивые торговцы строят лёгкие прилавки и легко сбывают свой товар. Ураза не только пост, но и развлечение — "тамаша". Ночью звучат сурнаи, звенят дутары, грохочет дойра. Выступают певцы и канатоходцы. Пока светят звёзды, идёт веселье.

Русские тоже с удовольствием посещают эти вечерние базары. Приходят сюда семьями, покупают детям любимые ими лепёшки и мишалду.

В чайхане возле массивного здания медресе расположились несколько человек. Перед каждым — поднос, на подносе чайник чаю, небольшая фарфоровая пиала, несколько кусочков рафинада.

На краю помоста, свесив ноги, сидит юноша в ученической форме. Лицо его спокойно, но он внимательно прислушивается к разговору трёх мусульман.

Выпив чаю, юноша крикнул по-русски:

— Эй, самоварчи! Сколько с меня?

Юркий человек в длинной белой рубахе, подпоясанной ситцевым платком, звонко откликнулся;

— Для твоя, бала-душа, пятачок.

Ильгар скрылся на тропинке, ведущей к старому кладбищу. Там, среди разросшихся чинар, высились намогильники. На некоторых горели свечи, и возле, преклонив колени, тихо молились люди.

С ловкостью обезьяны Ильгар взобрался на чинару и распластался на толстой ветке, свисавшей через дувал.

Теперь ему виден весь небольшой мощёный дворик михманханы с цветником.

На ярко освещённом айване хозяин принимает гостей, пожимает им руки, приглашает садиться на ковёр. Вот высокий — узбек или киргиз? У него чёрная редкая борода, длинные ноги. Что-то знакомое.

— Садитесь, Урусбек, прошу, — приглашает Ишан-Ходжа.

Ну, ясно, это тот гусар, что пировал у бека Дотхо. А вот этого худого европейца в сером, костюме Ильгар никогда не видал. Послышался условный стук в калитку. Дервиш приоткрыл её, а потом распахнул настежь. На айване все приветствовали богато одетого молодого гостя.

Да ведь это он, проклятый Сабир! Вот каким стал этот враг Ильгара и убийца его невесты.

Гости, помыв руки, принялись за горячий чай, дыню и сласти.

Мужчина в сером костюме первым заговорил о деле:

— Надо полагать, что русские будут побеждены. Если их разгромила Япония, то немцы сделают это быстрее.

Урусбек кивнул, соглашаясь с ним, и добавил:

— Русские владения должны отойти к Афганистану и Персии.

Сабир усмехнулся:

— В Афганистане я беседовал с членами правительства, они заявили: "Дружественных отношений с соседями русскими нарушать не будем. Они не трогают нашу страну". Я сотру с лица земли Орлиное гнездо и кишлак Поршниф.

Ильгар дёрнулся, потерял равновесие, схватился рукой за сухой сук, тот подломился, и юноша упал на землю. К счастью, он угодил в сад и, вскочив, стремглав понёсся к знакомой лазейке.

Прапорщик Силин, недавно окончивший юнкерское училище по первому разряду, был прикомандирован к окружному штабу. В его обязанности входило рыться в архивах, отыскивая и подбирая нужные начальству материалы.

Цель, лелеемая с юных лет, приближалась. Он готовил себя, подобно Пржевальскому, к исследованиям родного края. Алёша тренировался физически, усиленно занимался ботаникой, геологией, изучал английский язык, а теперь ещё и французский. Восточные языки знал хорошо: арабский, фарсидский, узбекский, два афганских наречия и хинди.

Офицеры его полюбили. Даже суровый и жёлчный начальник штаба относится к нему одобрительно и любил разговаривать с прапорщиком на хинди, который изучил, будучи в Бомбее.

Месяц тому назад Силина вызвали к начальнику штаба. В кресле за столом сидел генерал-губернатор Самсонов.

Разговор длился больше часа на английском языке. В заключение Самсонов сказал по-русски:

— Помните: попадётесь, мы откажемся от вас. Вы были в отпуске и для своих научных целен предприняли такую поездку.

— Понимаю. Мне нужно время на подготовку.

— Месяц достаточно? — спросил присутствующий при беседе начальник штаба.

— Через месяц, точно в это время, мы встретимся здесь. Получите инструкции и через две недели отправитесь в путь, — продиктовал Самсонов.

— Слушаюсь.

— Для охоты вам двух стрелков достаточно? — поинтересовался начальник штаба.

— Если они приспособлены к трудным переходам по скалам.

Вмешался Самсонов:

— Пусть прапорщик Силин сам подыщет и подберёт людей.

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Идите.

Готовясь к отъезду, Алёша все свои книги, карты и справочники решил оставить Ильгару. Сейчас, сидя у раскрытого окна своей квартиры, он ожидал юношу.

Ильгар вернулся домой поздно ночью. Калитка была заперта. Он перемахнул через забор и влез в открытое окно, флигеля.

— Где это тебя носит по ночам? — рассердился Силин.

— Сто одна ночь, Алёша.

— Ты хочешь сказать — тысяча и одна?

— Нет, только сто одна. Час тому назад я видел Кара-Джана. Ты знаешь, кто это? Сулейман говорил о неизвестном разбойнике, а это Сабир!

— Так. Интересно, рассказывай.

Ильгар передал всё, что слышал в саду настоятеля мечети.

— Только одного человека не знаю. В сером костюме, но на русского не похож, хотя язык русский знает.

— Запомни его наружность. Официально это разъездной агент торговой фирмы "Жорж Блок" — мистер Майкл Говард. Завтра меня вызывают в штаб. Очевидно, отправят в командировку. Останешься здесь один. Будь осторожен. Не впутайся в авантюру.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава восемнадцатая

МЯТЕЖНЫЕ ГОДЫ

Слава победы лишь храбрым даётся.

Срама не знает погибший в бою…

Я. Полонский

Возле Термезской переправы остановился караван. Пять всадников, дна верблюда и вьючная лошадь ждали каюков для переезда через Аму-Дарью.

С русского пограничного поста пришёл офицер. Хотя все документы были предъявлены, кладь осмотрена фельдфебелем и дежурным, всё же начальство явилось ещё раз лично взглянуть на купцов, едущих торговать в Афганистан. Офицер спросил каждого, надолго ли тот едет в чужую страну, когда рассчитывает вернуться. Ему охотно отвечали, потому что он говорил по-узбекски. У берега на волнах колыхался огромный каюк. Перевозчик торопил путников. Когда караван стал спускаться к воде, офицер тихо заговорил с молодым купцом:

— Плавать умеете?

— Как утка.

— В случае чего, байдарка подберёт вас. Доброго пути.

Офицер ушёл, а купец поспешил запять своё место на каюке. Лодка стала медленно подниматься вверх по течению, пересекла стремнину и двинулась к причалу.

На афганском берегу суетились люди. Пограничный пост спешил принять гостей. Едва каюк коснулся помоста, как десятка два крепких рук ухватились за него и подтянули к столбам.

— Кто? Купцы? Ладно, ведите их в комендантскую! — распорядился начальник караула.

Около офицера вертелся длинноногий человек в цветном халате. "Где я его видел? — подумал Силин. — Э, да это нукер бека Дотхо Норбай".

А Норбай тщательно осматривал каждого. Возле Силина стоял долго, расспрашивая, откуда он.

— Из Яркенда, говоришь? Издалека… А ты там в Яркенде не знавал Курманбека?

— Нет. Всех купцов знал, а о таком не слышал.

— Не купец он, палач губернатора… Ну ладно, езжай, сейчас я сам приду в комендантскую.

При слове "палач" Алёша внутренне сжался. Несомненно, на этот берег кто-то дал знать о его поездке. Но кто?

В комендантской обнаружилось, что начальник поста бек Дотхо утром уехал в Кабул. Вернётся через неделю, не раньше. Его заместитель, офицер афганец, не хотел брать на себя выдачу разрешения. Купцы были огорчены и стали советоваться, что делать. Решили поднести заместителю подарки. Началась неприкрытая торговля. Наконец дело было улажено. Силин, кроме денег, дал две головки сахару и кусок шёлковой китайской матери, чем вызвал благосклонность офицера. Он уже радовался, что избежал неприятностей, но на беду подъехал Норбай и, узнав, что купцов отпускают, раскричался:

— Бек Дотхо тебе голову снимет. Среди них есть русский шпион. О нём бек получил письмо и повёз его правителю…

Афганец перетрусил. Потребовал, чтобы за купцов поручились старики из ближайшего кишлака. Послали сарбаза за людьми.

Пришли старейшины, подтвердили личность каждого из четырёх купцов и взяли их на поруки.

— Возьмём и тебя, юноша, если согласится начальство.

Норбай бурна протестовал:

— Он впервые здесь, его никто не знает…

Офицер не мог не согласиться. Когда купцы уехали со своими поручителями, Норбай стал требовать осмотра вещей задержанного.

— Знаю я, шпион это! Видел его когда-то. Глаза серые, горят, как у барса. Не купец он.

Развьючили запасную лошадь, развязали хурджуны. Свирепый нукер осматривал и ощупывал каждую вещь, но ничего подозрительного не находил. Осмотр уже подходил к концу, когда из свёртка китайского шёлка вдруг выскользнул круглый предмет.

Как хищная птица, вцепился в него Норбай.

— Что это?

— Компас.

— Вот, ага, а ты защищал его! Зачем ому компас?

— На продажу, — хладнокровно сообщил Силин. — У нас в Яркенде каждый школьник покупает компас.

— На продажу!.. — передразнил Норбай. — Одну штуку на продажу… Какой же ты купец, — шпион ты, а не купец..

— Врёшь. Взял одну штуку, чтобы не нести убытка.

— Сам ты всё врёшь. Сейчас обыщу тебя.

— Не смеешь, я подданный богдыхана.

— Твой богдыхан далеко и не заступится, а здесь тебя как шпиона на кол посадим…

Положение становилось безвыходным. Силин обратился к офицеру афганцу:

— Скажите, сардар, кто здесь начальник? Вы или этот нукер?

Видимо, офицер побаивался бека. Но в душе он ненавидел бухарских пришельцев и всячески старался досадить им. Он нахмурил густые брови и сказал Норбаю:

— Займись своим делом! А вам, юноша, надо запастись терпением и дождаться возвращения бека. Обычно при аресте мы делаем обыск, — добавил он.

— Вам я охотно подчиняюсь. Со мной никогда и никто так грубо не обращался, как этот ничтожный слуга бека. Даже неверные русские на том берегу были вежливы с нами.

Он поспешно скинул халат, распоясался, скинул сапоги, сиял камзол, остался в одном белье.

Офицер сделал знак солдату, и тот тщательно ощупал Силина, но ничего не обнаружил, кроме тумара — талисмана, пришитого к вороту длинной рубахи.

— Вот! — закричал Норбай. — Здесь его тайна. Я знаю, он русский.

— Дай сюда! — потребовал афганец. — Позовите писаря и муллу, пусть прочтут, что здесь написано.

Пока ходили за муллой, солдат пересмотрел одежду Силина. Из складок пояса вынул склянку с табаком-насваем и кожаный мешочек с деньгами. В хурджуне обнаружили пачку рекомендательных писем к афганским купцам. Письма были завёрнуты в платок и заколоты английской булавкой.

Тем временем явился мулла, прочёл вслух текст молитвы, охраняющей путника от всех бед, просмотрел бумажку на свет и, передавая писарю, сказал:

— Обычная молитва. Вот у меня с собой таких несколько, для странников заготовил.

А Норбай не унимался:

— Разве мусульманин будет держать компас и закалывать платок вот этой булавкой. Ещё найдём улики.

Он схватил кошель с деньгами, но офицер сжал ему кисть руки:

— Не тронь! Как смеешь прикасаться к вещественным доказательствам! Подам на тебя рапорт высшему казн…

— А, ты хочешь выгородить шпиона! — заорал нукер. — Сам поскачу за беком, он рассудит.

Как сумасшедший, Норбай выскочил во двор, прыгнул в седло и помчался, нахлёстывая коня.

— Он может догнать бека, тогда, они вернутся на пятый день к вечеру. Вы, путник, арестованы. Будете сидеть вон в той караулке под охраной. Еда за ваш счёт. — Офицер указал на постройку, притулившуюся к старому дувалу.

— Отведи, Искандер. Хорошенько караульте. А вы, святой отец, побеседуйте с ним.

Силина отвели в саклю в одном белье. Бросили в угол кусок кошмы и старый ватный халат.

— Вот твоё место. Отсюда — никуда!

Силин сел, афганец поместился в другом углу на паласе, положив на колени ружьё. Следом за ним вошёл старик. Он стал расспрашивать узника, кто он, откуда родом и зачем перешёл границу Афганистана.

Силин как можно убедительнее рассказал свою вымышленную историю. Потом спросил старика:

— Что со мной будет? Я ничем не провинился.

— Э, если этот сын праха Норбай догонит бека и вернёт его, тебе не поздоровится, — ответил стражник.

Мулла кивнул утвердительно:

— Если бы ты оказался русским и тебя доставили в Кабул, там отпустили бы. Эмир не позволяет обижать русских. Но бек станет пытать, он умеет это делать и замучает до смерти.

Силин похолодел. Он стал предлагать старику всё своё имущество: деньги, товары и двух лошадей, чтобы тот выручил его.

— Нет, теперь нельзя, — отказался мулла. — Этот бухарец обвинит нас в измене и отрубит голову. Он здесь хозяин.

Нервная дрожь била Силина. Старик заметил:

— Э, да у тебя папатачи! Три дня будет трясти. Ложись, укройся. Я пришлю горячего чая.

Скоро весь пост узнал, что задержанный купец заболел. Стали приходить солдаты, смотрели на пленника, лежавшего с закрытыми глазами.

— Жаль, молодой, красивый, Норбай таких долго мучает, пятки прижигает.

— Обрезает нос.

— А потом голову отрубит…

— А могут на кол посадить. Скажут потом, умер от папатачи…

Силин всё слышал. На память пришли слова генерала: "Помните: попадётесь, мы откажемся от вас". Что делать? Что делать… В открытую дверь была видна Аму и на холме другого берега вышка с русским дозорным.

Старик прислал чай и горячий суп. Есть не хотелось. Чай выпил, а суп отдал конвойному.

— Не могу, болен я.

Явился офицер, привёл с собой тощего старика табиба[52]. Тот пощупал суставы Силина, приложил пальцы к сердцу, покачал головой.

— Плохо! Надо ещё одни халат. Голову в чалму… А вот эти шарики глотай.

Силин понял, что дают препарат опия — одурманивающее средство. Он поблагодарил, обещал принять лекарство и спрятал под подстилку, на которой лежал. Надо было разыгрывать из себя больного, чтобы ослабить надзор. Вечером принесли плов. Поев немного, он отдал тарелку стражнику. Тот обрадовался и пообещал завтра снова прийти караулить.

Ночью дежурил молодой белудж с дико сверкающими глазами. Он связал Силину руки и ноги, сел напротив и до рассвета не спускал глаза с пленника.

Алёша метался, стонал, вскрикивал. Затих только утром. Опять пришёл лекарь, спросил у стражника, как спал больной, и снова протянул два шарика. Белуджа сменил вчерашний стражник афганец. Заняв своё обычное место в углу, он завёл долгий разговор на тему, какая казнь ожидает задержанного.

— Да за что меня казнить? — простонал Силин.

— Сразу не отпустили, теперь казнят. Бек хочет показать, что хорошо оберегает границу.

— А когда он вернётся?

— Если его догонит Норбай, то завтра на закате.

Силин решил: "Надо бежать. Лучше погибнуть в волнах Аму-Дарьи, чем подвергнуться пытке".

Утром принесли чай, мёд и сдобные мясные пирожки. Пока у пленного были деньги, на угощение начальство не скупилось.

От еды Силин отказался, попробовал только пирожки и незаметно кинул три коричневые шарика опиума в чайник. Отдал всё стражнику. Тот с жадностью набросился на еду и, насытившись, запил всё ароматным чаем.

Пришёл лекарь, сел на порог и завёл обычную беседу о предстоящих пытках. Солдат разговора не поддерживал, его охватывало оцепенение. "Время", — решил Силин. Молниеносным движением сбросил халаты, вскочил, сдёрнул с головы огромную чалму и, перепрыгнув через испуганного табиба, бросился к реке. Он, как стрела, летел к берегу, а за ним неслись крики: "Сумасшедший, сумасшедший!" Громче всех кричал лекарь.

Когда Силин прыгнул в холодные волны Аму, прозвучал выстрел, другой. Из казармы бежали люди с винтовками. Пловец широкими взмахами рассекал волны, спеша к стремнине, там поток подхватит его и отнесёт от заставы.

Вот и стрежень! Волны торопились, перехлёстывали через голову. Хватит ли сил пересечь поток? Впрочем, лучше утонуть, чем снова оказаться в руках бековских нукеров. Он оглянулся: на берегу толпились солдаты, отвязывали каюк.

"Пожалуй, не уйти. Или шальная пуля зацепит, или выловят". Бросил взгляд на родной, но такой далёкий берег. Что это? Значительно ниже русского поста от берега отчалила лёгкая байдарка и, как птица, понеслась наперерез пловцу.

Неожиданно Силин почувствовал, как что-то холодное и скользкое коснулось спины. Сом! Он знал: гигантские сомы в Аму кидаются на людей. Рыба ударила хвостом по воде, но, к счастью, не задела Силина. Он рванулся в сторону и почувствовал, что пересёк опасное течение. Вынырнул. Совсем близко шла байдарка с двумя пограничниками. Солдат протянул весло, и изнемогавший пловец ухватился за него.

Перевалившись через борт, Алёша едва слышно пробормотал: "Ребята, доставьте меня к капитану", — и потерял сознание. Солдаты выравняли байдарку и направили её к берегу.

* * *

Недалеко от вокзала среди небольших белых домиков железнодорожных рабочих приютилась узбекская кибитка. Глиняный дувал окружал тенистый двор.

Он был всегда чисто выметен, в углу виднелся тандыр — печь для выпечки лепёшек, посредине протянулся цветничок с душистым райхоном и бальзамином. По краям клумбы цвели два пышных куста роз. А возле калитки высилось большое урюковое дерево, бросающее тень на половину двора.

В жаркий июльский день в калитку постучала Дуся Казакова. Открыв калитку, Камиля приветливо пригласила:

— Входи, сестрица! Дыней хорошей угощу, отец только что принёс.

— Ох, до угощений ли теперь, — вздохнула Дуся.

На айване вокруг дастархана собралась вся семья Рустама. Тут же, подобрав под себя ноги, по местному обычаю, сидела учительница железнодорожной школы Антонида Викторовна. В её классе учились двое младших сыновей Рустама, и она принесла им учебники.

Дуся остановилась перед айваном и неожиданно для всех произнесла:

— А вы знаете? Война объявлена.

С минуту длилось молчание. Каждый по-своему воспринял тяжёлое известие. Рустам откликнулся первым:

— Этого надо было ожидать… В мастерских давно готовили вагоны под военные грузы.

— Народ чувствовал, — вздохнула Антонида Викторовна, — чувствовал грозу… И вот она…

— Сестрица, проходите, садитесь с нами, — пригласил Рустам Дусю и отрезал ломтик медово-сладкой, душистой дыни. — Попробуйте… Может быть, последний раз вот так все вместе собираемся.

— Ой, зачем такие слова! — всплеснула руками Камиля. — Бог милостив…

Арип сидел, как обычно, в центре на почётном месте и поглаживал степенно бороду.

— Всё от бога, — кивнул он. — Но кто знает, что уготовано нам… — Посмотрел на Антониду Викторовну, спросил: — А мужа возьмут на войну? Доктор он.

— Пока не должны. В госпитале много работы. И об отце никаких вестей. Боюсь, останется во Франции.

Рустам грустно покачал головой.

Антонида простилась и ушла домой.

На сердце было тяжело. Хотелось поскорее увидеть ребятишек. Окликнула извозчика, сказала адрес.

— Эко далеко-то, на Касьяновскую! Такса-то повысилась!

— Езжай, не дороже денег твоя такса.

Она подумала о сынишке, как бы не вздумал купаться после болезни. Но дома застала полный порядок. Муж ещё не вернулся из госпиталя, но дети смирнёхонько сидели на кошме, разостланной на террасе, в жадно слушали рассказы Хмеля.

— Вот спасибо, Хмелюшка, что занял моих сорванцов! — обрадовалась она старику.

Заглянув в кухню, Антонида распорядилась:

— Домнушка, обед через час, сделай-ка ребятам желе на третье.

Прошла в кабинет мужа, открыла окно, стёрла пыль и села писать письмо.

"Панка, мой дорогой далёкий скиталец-бродяга! Когда теперь ты приедешь к нам? Война-то объявлена.

А у меня было большое горе. Чуть не потеряла своего первенца. Подцепил дифтерит и слёг. Поехала я за Слонимом. Моисей Ильич теперь у нас светило. Приехал, посмотрел, ободрил. Но посоветовал взять сестру милосердия. Есть у нас на Жуковской улице такое учреждение — община сестёр, милосердия. Дал мне записку к начальнице, просил назначить сестру Аглаиду. Ну, думаю, какую-нибудь старую каргу пришлют.

Но оказалась молодая красивая девушка. Пришла она лёгкая, тихая, как тень. Поселила я её в твоём кабинете. Но она заявила, что просидит с больным всю ночь. Спрашиваю:

— Опасно?

— Боюсь, приступ будет ночью.

Сердце упало у меня, сестрица же была спокойна, разложила медикаменты, трубки какие-то… Накрыла марлей.

— А вам надо лечь уснуть, вы измучены.

— Нет, нет, буду дежурить, — протестую.

Но она настойчиво отправляет меня спать:

— Вы мне нужны будете во время приступа. Я разбужу вас.

Действительно, под утро разбудила меня. Сама она бледная, но точно окаменевшая. Подошла я к Витюньке, а он посинел весь, задыхается.

— Умирает… — прошептала я в ужасе.

— Нет, плёнка созрела, затянула гортань. Держите его вот так. Смотрю, сама прополоскала горло раствором, ввела трубку задыхавшемуся ребёнку в рот, успокоила его и… втянула в себя через трубку дифтеритную плёнку. Я остолбенела. Но вижу, Витя мой глубоко вздохнул. Пока сестрица полоскала горло, я уложила мальчика, и он впервые за три дня уснул спокойным сном. Подошла сестрица, посмотрела на него с такой нежностью, что мне захотелось обнять её. Вытерла она пот со лба Витюши и пошла в твою комнату.

А когда я заглянула, то увидела: сестрица сидит за письменным столом, держит твою карточку и плачет. Папка, я ничего, ничего не…"

Антонида не дописала. Услышала шум за окном, выглянула. На мостовой стояла извозчичья пролётка, загруженная чемоданами. К крыльцу шёл Ронин. Забыв обо всём на свете, Антонида бросилась на улицу.

Не успели стихнуть радостные приветствия, объятия и поцелуи, явился Изветов. Давно за семейным обедом не было так весело.

После обеда Антонида настояла, чтобы отец лёг отдохнуть. Хотя Ронин не чувствовал большой усталости, но подчинился. Прошёл в свою комнату, скинул пиджак, огляделся. Всё знакомое, всё близкое, навевающее воспоминания. Он опустился в кресло, увидел начатое письмо и, усмехнувшись, стал читать. Вначале, пробегая по строкам, то улыбался, то хмурился. Потом вздрогнул.

"Неужели Лада всё ещё любит меня? Да нет! Не может этого быть. Юная девичья любовь давно прошла.

Лада, мой весенний цветок. Прощальный огонёк моей осени. Вот и зима наступила…" Он провёл рукой по седым волосам и тяжело, печально вздохнул.

Неделю Ронин прожил в семье. Однажды сказал дочери:

— Я отдохнул, пора за дело.

— Какое же у тебя дело, неугомонный ты человек?

— Дело всей жизни. За границей установил связи.

Теперь будем систематически получать литературу от большевиков. Официально я представитель Парижского художественного издательства. Это мне устроил Соколёнок-Громов. В Ташкенте буду распространять парижскую продукцию, а туда посылать альбомы, зарисовки, фотографии наших памятников старины. Таким образом наладится бесперебойная связь с центром революционной мысли.

— Ой, папка! Боюсь я за тебя. Опять угодишь за решётку…

— Не беда! Дочка выручит, — засмеялся Ронин.

С этого дня он стал усиленно подыскивать помещение для своей конторы. Вскоре нашёл две комнаты по Московской улице за Военным собранием, рядом с фотографией Назарова. Оборудовал их на заграничный манер: в одной устроил ателье, во второй кабинет.

А с войны уже прибывали раненые. Начались внеочередные призывы из запаса, массовая мобилизация молодёжи. Сам Ронин призыву не подлежал, даже в народное ополчение не могли его забрать по возрасту. Но оставаться безучастным к народному бедствию не мог. Изветов предложил Ронину быть уполномоченным по приёму и размещению раненых. Общаясь с солдатами, он увидел, чем живёт русская армия.

— Эх, барин, продают солдата все, — жаловался один из раненых. — Царский министр торгует нашей кровушкой. Царице только и свет в очах, что Гришка Распутин… Где наша Расея? Под сапогом конокрада и немецких фабрикантов.

— Ну, фабрикантов-то немецких погнали в шею. Даже Петербург переименовался в Петроград, — старался утешить собеседника Ронин.

— Фабрикантов погнали… А у них корешки остались. Сколь годов немцы хозяйничали. Министры, генералы — скрозь немцы.

Вскоре телеграф принёс трагическую весть. Бывший Туркестанский генерал-губернатор Самсонов, командовавший соединением на восточном фронте, загнанный немцами в Пинские болота, погубил всю армию…

В пользу раненых благотворительное общество давало спектакль в Военном собрании. После представления, по обыкновению, устроили ужин для участников. За кулисами Ронин заметил человека в полувоенной форме с белой повязкой, украшенной красным крестом на рукаве. Он суетился, бегал, командовал.

— Кто это? — спросил Ронин у распорядителя вечера.

— Я в полной растерянности, — ответил тот. — Понимаете, явился до спектакля прямо за кулисы, тычет всем и каждому удостоверение. Говорит, я представитель общества Красного Креста. По распоряжению великой княгини Елизаветы Фёдоровны направлен сюда следить за поступающими средствами… А теперь распоряжается вырученными от спектакля деньгами, как собственными… У нас гроши останутся для раненых.

— Прошу, господа, к столу, — раздался зычный голос "представителя".

Ронни сразу узнал в нём того "студента", который навёл на него жандармов. Ронин вспыхнул от негодования. Подошёл к вставшему с бокалом в руке "представителю" и, чеканя каждое слово, сказал:

— Агенту охранки, подлецу и предателю нет места среди честных людей! Получи по заслугам…

Звонкая пощёчина огласила столовую. Ронин обратился к присутствующим:

— Господа, этот негодяй предал десятки людей. Два года назад из-за него пострадали пять студентов, двое рабочих, он спровоцировал мой арест. В Париже у Бурцова на него имеются неопровержимые материалы.

— Вон его!

— Долой негодяя!

Поднялись крики. Филёр решил разыграть роль оскорблённого. Он завизжал:

— К барьеру! Я этого так не оставлю! Я член общества "Михаила Архангела". Я вызываю вас на дуэль!

— Стреляться с такой мразью не стану, — спокойно заявил Ронин.

Из-за стола, гулко отодвинув стул, встал подпоручик Силин. Он подошёл к Ронину, взял за локоть.

— Вам стреляться с архангелом не пристало, разрешите мне. — Вот задаток! — Он ударил незадачливого "представителя" княгини по другой щеке, добавив: — Я убиваю птицу на лету. Стреляться могу хоть сейчас.

— Зачем вы связываетесь, подпоручик, с этой дрянью? — спросил дежурный капитан.

Пока Силин объяснял капитану, что на дуэль такой трус не решится, филёр исчез.

— Полетел архангел к престолу великой княгини… — смеялась молодёжь.

Стояли чудесные октябрьские дни. Пышно цвели осенние розы, созрела вторично клубника, изумрудилась вдоль арыков осенняя трава. Природа медленно отходила к зимнему сну. Сияло синевой пустынное небо. Не чертили свои письмена ласточки, давно отзвучали печальные крики отлетающих журавлей. В природе царили покой и тишина. И как не вязалась эта безмятежность с жизнью людей. Война несла несчастье в каждый дом. Тревожные вести поступали с фронта.

Ронин, так любивший ташкентскую осень, теперь не успевал даже заглянуть в сквер, утопавший в цветах. Дел было много. Раненые и больные прибывали, а помещений не хватало. Приходилось обивать пороги официальных учреждений, просить, настаивать, требовать.

Ходили также слухи, что коренное население встревожено, бродят идеи газавата. Правительство негласно объявило край "в состоянии чрезвычайной охраны".

Был одиннадцатый час ночи, когда Ронин вернулся в свою контору. Сиял китель и, накинув домашнюю мягкую куртку, сел в большое кресло и задумался. Сегодня приходила Антонида. Говорила, что доктор Шишов организовал санитарный поезд и выезжает на фронт. Анка волнуется: следующая очередь Изветова.

Он смотрел на чудесные осенние розы, принесённые дочерью из своего сада, и вспоминал далёкие дни. Дарил розы Наташе, однажды подарил Ладе, а вот Лизе не дарил. Дарил драгоценности, шелка, веера, бонбоньерки с дорогими конфетами, а вот розы только двум, любимым.

Вчера, разговаривая с Назаровым в его ателье, Ронин обнаружил увеличенную фотографию Лады в костюме Татьяны. Попросил отыскать негатив и отпечатать копию для себя. Сегодня получил карточку. Откинувшись на спинку кресла, стал с жадностью вглядываться в милое лицо. Да, такой была она, когда зажгла его сердце. Милая девушка, где ты, родная? Видимо, вся ушла в свой подвиг. А судьба не столкнула его с нею. Не встретились ни в одном из госпиталей.

Сзади стукнула незапертая дверь. Ронин с досадой поднял голову: кто там? Как некстати сейчас посторонний человек!

На пороге стояла Лада в коричневом форменном платье с красным крестом на груди белого передника. Тонкая, бледная, с широко открытыми глазами, она была похожа на привидение.

— Я пришла проститься с вами. Завтра в десять часов утра наш отряд уезжает на фронт.

Ронин вскочил. Мысли путались. Она здесь! Пришла проститься! Завтра едет на эту кровавую бойню!

Не слыша слов привета, Лада взялась за ручку двери, чуть помедлила и, тихо сказав "прощай", открыла створку. Точно шквал подхватил Ронина. Ещё не успела распахнуться дверь, как он был возле девушки, подхватил на руки, пронёс через комнату, усадил в своё кресло и рухнул на ковёр к её ногам.

Она заглянула в его грустные глаза:

— Тебе плохо? Милый…

— Нет, нет… С тобою жизнь, счастье, тебя люблю… Разве может быть плохо возле тебя?

Долгий поцелуй прервал его речь. Она пододвинулась к краю широкого кресла.

— Сядь рядом, вот так! Как радостно возле твоего сердца. Почему наша любовь такая горькая? — с грустью спросила она.

— Любовь моя, счастье… Вот взгляни на эти седые волосы, на эти морщины…

— Но ты же моложе и прекраснее самых юных! Пять лет я люблю, мучаюсь, а ты всё уходишь от меня.

— Лада, радость моя, с этого часа мы не расстанемся. Всегда будем вместе.

Девушка поникла головой.

— Поздно. Там ждут помощи наши солдаты, раненые. Я должна ехать.

На другое утро на вокзале люди, провожавшие санитарный отряд Красного, Креста, увидели высокого седого человека в белом костюме. С букетом роз он шёл вдоль состава. Около крайнего вагона остановился, заглянул в окно и поднялся на площадку.

Лада была одна в купе. Она кинулась к Ронину. Обняв её за плечи, он вынул из кармана обручальное кольцо, надел на безымянный палец, крепко поцеловал:

— Дорогая, любимая… Пиши чаще…

Дверь стукнула, вошла старшая сестра. Ронин повернулся к ней.

— Сестрица, разрешите до Келеса пробыть здесь, проводить жену?

Некрасивая, но с умным лицом и проницательными глазами, настоятельница общины удивлённо посмотрела на Ладу, потом на Ронина и, сказав тихо: "Проводите. Проститесь…" — вышла из купе.

В небольшом дворике старого города под густой виноградной лозой, раскинувшей свои узорчатые листья над глиняным возвышением, сидели Арип и Рустам. Рядом у арыка Камиля обмывала холодной водой заплаканное лицо.

— Не дам сына! — говорила она сквозь слёзы. — Где это видано, чтобы шестнадцатилетний мальчик шёл на войну! Зачем, отец, вы позволили записать его…

— Э, беспокойная… — проговорил Арип. — Разве те, что ходят по дворам составлять списки, понимают что-нибудь… Им приказали всех переписать.

— Но Кадыр не живёт у вас, гостил только.

— Говорил я. Не слушают.

Издали донёсся гул голосов. Сидевший на крыше Кадыр крикнул:

— О-ёй! Людей-то! И старики и женщины… Все направляются к полицейскому участку… Полицейских бьют…

Камиля схватила свою паранджу и кинулась за калитку.

— Куда ты? — попытался остановить жену Рустам, но она даже не оглянулась.

— Боюсь, наделает глупостей Камиля, — покачал головой старик. — Ещё арестуют…

Рустам встал, снял висевшую на сучке виноградной подпорки рабочую куртку.

— Пойду выручать…

… Камиля пробежала мимо дома купца Саид-Алима, ворота были приоткрыты. Старик сторож крикнул:

— Скажи народу, женщина, что могут сюда спрятаться, если начнут разгонять казаки.

Камиля присоединилась к толпе, когда та уже ломилась во двор полицейского участка. Мужчины и женщины колотили палками и камнями закрытые ворота.

— Отдайте списки!..

— Почему не берёте детей богатых?!

— Не дадим на войну своих детей!

Камиля, расталкивая женщин локтями, протиснулась вперёд, к забору.

— Богачи за деньги продают наших детей начальству!

— Не дадим сыновей!

— Не пойдём на тыловые работы, лучше здесь смерть!

Раздался выстрел, и вслед за ним стон женщины.

— Бей полицию! — крикнула Камиля и кинула камень. Как он оказался в её руках, она не помнила. Следом полетели сотни булыжников. Гремели под ударами ворота, звенели разбиваемые стёкла окон.

Вдруг с гиком, на рысях, из переулка вынырнул казачий разъезд. Раздался залп поверх голов. Толпа замерла.

— В нагайки! — скомандовал урядник.

Казаки начали избивать людей, тесня их конями. Женщины отхлынули назад, и Камиля осталась одна на тротуаре. Лошадь сбила её с ног. Бородатый казак занёс нагайку, чтобы полоснуть свою жертву. Но не успел. Чей-то кулак ударил его по руке. Это Рустам подоспел жене на помощь. Он подхватил Камилю и вынес её в переулок. Перед ними гостеприимно открылась чужая калитка и, впустив, тотчас же захлопнулась.

— Бегите, дети, к соседям, вот через этот лаз.

Едва они успели нырнуть в дыру, как в калитку забарабанили казаки.

Камиля и Рустам уже бежали по отдалённой улочке. Потом окраиной нового города добрались благополучно домой. Возле дома Рустам, спросил:

— Что, баба-богатырь, будешь ещё бунтовать?!

Она внимательно посмотрела на него. Усмехнулась:

— Буду. Муж выучил…

— Что?! Откуда такие слова?

— Откуда… Разве я не знаю, что ты и твои друзья бунтовщики? Знаю, хотите царя прогнать…

Рустам только покрутил головой.

Во дворе их встретил Кадыр.

— А у нас гость! — радостно объявил мальчик, — Ильгар пришёл… Собирает груши…

Из-за угла постройки появился юноша в солдатской форме. В руках он держал фуражку, наполненную спелыми янтарными грушами.

— Люблю медовые… — сказал Ильгар по-русски и засмеялся.

Все расположились на айване. Двенадцатилетия я дочка, любимица Рустама, принесла лепёшки, чай и дыню.

— А Ильгара на войну берут… — заявил Кадыр.

— Когда отправляешься? — поинтересовался Рустам.

— В конце месяца уходит наш стрелковый полк, Алёша уже ротой командует.

— Кругом горе, кругом беда… — проговорила задумчиво Камиля.

— Встретил я горца вчера на базаре, — рассказывал Ильгар. — Пришёл на заработки, но главное поручение ему дали старики — узнать, как у нас. Крепко ли держатся русские? В горах Сабир, Черпая Душа, распустил слух, будто Германия победила русских, все войска ушли из Туркестана. А в Чиназе уже объявился хан, зовёт: "Пора вырезать всех русских".

— Вот негодяй! А ты правду разъяснил горцу?

— Конечно. Но он и сам многое видел.

— Чиназ-то усмирили. Хан этот сдался и привёз с собою русских пленниц. А всё-таки на станции много железнодорожников успели побить.

* * *

Антонида сидела в столовой в небольшом кресле и не услышала шагов на террасе. Вошёл Изветов. Его осунувшееся лицо было спокойно, только в глубине глаз затаилась забота и боль.

Он подошёл к жене, откинул её голову и бодро проговорил:

— Я вижу на ресницах слёзы… Что это! Моя Анка упала дулом?

— Тяжко, Евгений, очень тяжко! Опять кровь. Опять муки, страдания…

— Что делать, борьба "жертв искупительных просит"… Крепись же, моя сильная, гордая Анка.

Он нежно обнял жену, поцеловал её. Спросил обычным спокойным тоном:

— А отец ничего не пишет?

— Это тоже угнетает. Ты уезжаешь, а он ищет где-то где-то своё утерянное счастье.

— Как это случилось? Почему Виктор Владимирович вдруг умчался?

— Разве не знаешь, что отец любит эту девушку, сестру милосердия, что спасла Витю. Слоним тогда при мне сказал ей: "Вы фанатик! Безумно храбрая девушка! Вы героиня". Случайно отец узнал из письма друга, что возмущённая отношением к больным и раненым солдатам, она устроила командующему такой скандал, что её чуть не расстреляли.

— Эту девушку? Сестру милосердия?..

— Для наших продажных генералов разве есть что-нибудь святое? Ладу спасло то, что она заболела тифом. Вот отец и умчался выручать её… И выручит, если сам не погибнет.

— Да… Случай исключительный. А ведь она, эта Лада, немного походит на мою отважную Дику. Как ты думаешь?

— Евгений, ты по-прежнему видишь во мне героиню.

— Так оно и есть. Ну, пойдём к ребятам, завтра отправляется эшелон.

— Пойдём. Но, Евгений… ради детей, прошу тебя, не рискуй, береги себя…

— Ясно. Ну, пошли. Слышишь, как они весело смеются?..

С момента оккупации немцами севера Франции связь Ронина с революционным центром прекратилась. Замолчало и художественное издательство, агентом которого он числился. Пришлось закрыть ателье и перебраться к дочери. Всю свою энергию он отдал теперь заботе о раненых и устройству госпиталей. Времени едва хватало на беготню по различным инстанциям. И вот в разгар этой деятельности Ронин получил письмо от Силина, в котором тот извещал о несчастном случае с Ладой.

Бросив всё, Ронин пристроился к санитарному поезду и выехал из Ташкента. Однако санитарный поезд, где находился Ронин, простаивал на станциях сутками.

Встречные поезда с фронта везли раненых. От них Ронин узнал, что на фронте давно началось братание.

Ни русские, ни немецкие солдаты воевать не хотели. Передовые цепи сходились, дружески раскуривали цигарки, делились запасами табака и, похлопывая друг друга по плечу, говорили "камрад". Иногда солдаты бросали винтовки и уходили в тыл, домой.

Наконец Ронину удалось добраться до фронта. Тут ему сообщили, что местечко, в котором находился госпиталь с Ладой, неделю тому назад занято немцами. О судьбе больных никто ничего не знал.

Глава девятнадцатая

СОМКНУТЫМ СТРОЕМ

Мы расправим орлиные крылья свои,

Чтоб последние цепи стряхнуть…

А. Коц

В мрачном раздумье стояла Камиля над раскрытым сундуком. Запасы кончились. Как прожить до получки?

Она накинула паранджу, заперла калитку на висячий замок и ушла.

По дороге встречались женщины с кошёлками. Все были хмурые, озабоченные. Дусю она увидела возле ворот большого дома. Окружённая женщинами, она что-то горячо говорила. Камиля подошла ближе.

— Феня, что тебе сказали в городской управе? — спросила Дуся.

— Что? Ясно. От ворот поворот. Принял главный по торговым делам. Прочёл, поморщился: "Что мы можем? Цены установлены". Я ему говорю: "Так они каждый день их повышают — за сахар всегда платили пятнадцать копеек за фунт, а теперь на тебе… сорок пять. Где же бедному человеку взять денег?!" — А он: "Ничего не можем сделать. Торговцы закрывают лавки, хотя мы запрещаем повышать цены…" Вот с тем и возвратились.

Женщины зашумели. Подошли ещё несколько человек.

— Бабы, айда громить управу! — крикнула худая женщина с яркими чахоточными пятнами на лице.

— Стой! Так не годится, — вмешалась Дуся. — Надо действовать организованно…

— Как это организованно?

— Будете слушаться?

— Будем, будем! — дружно закричали женщины.

— Так вот, разделитесь на группы человек в пять. Пойдём на базар по лавкам. Наберём продуктов и будем торговаться. Если спустят цены, заплатим…

— Спустят! Дожидайся. Скажут — убыток.

— А вот тогда мы покажем "убыток" — разнесём лавчонки, повыкинем товары…

— Верно! Так их, живоглотов, учить надо! Пошли!

Вскоре на Госпитальном базарчике бабы громили лавки.

Немедленно об этом стало известно полицмейстеру Кочану. Подкрутив свои длинные запорожские усы, он гаркнул:

— Подать пролётку! Вызвать десять полицейских!

Появление наряда полиции не устрашило бунтовщиц. Едва полицмейстер открыл рот, чтобы пригрозить солдаткам, как в него полетели картошка, яйца, палки.

Кочан втянул голову в плечи, крикнул кучеру:

— Живо к губернатору!

Пролётку догнал вестовой на взмыленной лошади.

— Ваше высокоблагородие, на Воскресенском базаре бунт. Солдатки разносят лавки…

Кочан опешил.

— Поворачивай! — скомандовал он кучеру. — Отставить губернатора, гони на Воскресенский…

На другой день почти все лавки были закрыты. Положение с продовольствием ещё более ухудшилось…

В чайхане собирался народ. По вечерам сюда заходили Арип и оба его сына — Рустам-кузнец и Халдар-арбакеш. До поздней ночи шёл разговор о войне, о будущем. Заглядывала в чайхану и местная интеллигенция. Она была растеряна, не знала, к кому примкнуть. Духовенство мечтало о газавате и стремилось к турецкой гегемонии, капиталисты тянулись в сторону Афганистана и британского влияния. И те и другие, были уверены, что война кончится поражением Россия. Им было неведомо, что растёт и крепнет в России новая сила — революция.

Среди бедноты старого города часто звучало слово "большевой". Никто точно не знал его значения. Но оно было понятным, близким сердцу, сливалось с образом трудового человека. Люди верили тому, что говорил русский рабочий. И бывало, устроив очередной "гап", то есть разговор, узбеки через Рустама приглашали из мастерских русских рабочих.

Частым посетителем этих собраний стал Саид-Алим. Хитрый и дальновидный, он быстро разведал расстановку сил и определил, на какую сторону склонится чаша весов в будущем. Втихомолку продал обе дачи, свернул торговлю, а деньги перевёл в Яркенд, где родственник приобрёл для него большое имение. Когда начались восстания против мобилизации на тыловые работы, Саид-Алим заявил в кругу торговцев:

— Я отправляюсь в хадж. Продлится он, как обычно, не менее трёх лет…

— А как же ваша семья? — подозрительно глядя на него, поинтересовался Ишан-Ходжа.

— Дети у меня маленькие, призыву не подлежат, семью пошлю к родственнику.

Поэтому никто не удивился, когда вереница арб, нагруженных кладью, с людьми, восседающими сверху, со скрипом тронулась в дальний путь. Арбакеши были заарендованы до Таласа. Этот мирный караван сопровождали десять джигитов из молодых слуг Саид-Алима. Сам он остался в Ташкенте. Чего-то выжидал. В начале марта разнеслась весть об отречении от престола Николая. Саид-Алим созвал своих многосемейных рабочих, сказал:

— Я уезжаю в святые места. Хадж продлится три-четыре года. Здесь у меня остаются некоторые запасы продуктов и топлива. Переселяйтесь со своими семьями, пользуйтесь запасам и и оберегайте имущество до моего возвращения.

Поражённые великодушием богача, люди низко кланялись, прижимали руки к сердцу:

— Да будет благословен твой путь, бай!

— Будь покоен, всё сбережём.

— Твоё доверие подобно твоей щедрости…

Весть об отъезде Саид-Алима разнеслась по старому городу не сразу. Только на пятый день узнал об этом Ишан-Ходжа. Призадумавшись, спросил у своего горбатого любимца:

— А не последовать ли нам его примеру? Человек. Он хитрый, что-то пронюхал…

— Что вы, что вы! Разве можно оставить народ без вашего разумного слова?

— Скажи, суетливый, кому ты служишь?

— Вам, уважаемый! Вам, защитник веры, служитель великого пророка Магомета. — А про себя подумал: "И англичанину, он хорошо платит".

В железнодорожных мастерских рабочие горячо обсуждали историческое для России известие: Николай Второй отрёкся от престола, вся власть перешла в руки Государственной думы.

— Манжара идёт, что-то он знает, — пронеслось по цеху.

— Как не знать, председатель рабочего комитета…

Немолодой мужчина, с крупной лысеющей головой и пышными усами над упрямо сжатым ртом прошагал торопливо по цеху, бросил на ходу:

— Ребята! Будет митинг. Собирайтесь во дворе.

Разговоры затихли, цепочка потянулась к дверям.

Двор уже заполнили рабочие пассажирского депо и паровозной бригады.

На трибуну поднялся студент Бельков. Он служил техником в городской управе и принадлежал к партии социал-демократов. Бельков сообщил, что вчера рабочая делегация явилась к городскому голове Маллицкому, желая выяснить, что происходит в Петрограде.

— И вот, товарищи, что получилось: Николай Гурьевич позвонил генерал-губернатору Куропаткину, просил принять рабочих делегатов. Получил разрешение и вместе с нами направился в Белый дом. В приёмной нас ожидал Куропаткин, внимательно выслушал и говорит:

— Телеграмма действительно получена, но надо проверить факт. Я сделал запрос в военное министерство.

Мы стали возражать:

— Это затягивает дело, пора приступать к организации управления. Куропакин ответил:

— Советую не торопиться!

Ну что с ним говорить? Плюнули и ушли. А на улицах народу тьма. Все с красными бантами на груди. Всюду митинги. Оказывается, Михаил тоже отрёкся, не пожелал царствовать. Власть у Государственной думы. А там Родзянко с Милюковым работают, да Керенский надрывается, речи говорит…

Слушал Аристарх, а сердце горело, не вытерпел, взбежал на трибуну.

— Товарищи! Какие могут быть переговоры с царским генералом! Народ должен взять власть в свои руки. Пора организовать Совет рабочих депутатов.

Буря рукоплесканий покрыла его слова. Стали называть фамилии люден, которым доверяли.

— Манжара!

— Ляпина давай!

— Казаковых братьев! Не выдадут рабочий класс!

— Колесникова! Дельный парень!

— Паровозчика Гололобова!

Совет был избран. Ему поручили связаться с городскими организациями и держать рабочих в курсе событий.

К Совету рабочих депутатов, в основном большевистскому, примкнули многие интеллигенты. Одни — беззаветно преданные идеям Ленина, другие "шатающиеся".

К первым принадлежали конторщик, сын рабочего депо Степан Теодорович и петербургский студент Казимир Голятовский.

Голятовскому железнодорожный Совет рабочих депутатов поручил выступить в зале Городской думы на собрании служащих. Меньшевики, захватив трибуну, ратовали за войну до победного конца, за привлечение в ряды правительства либералов, людей с именем, вроде члена Государственной думы Наливкина.

Присутствовавший здесь Аристарх подтолкнул локтем Голятовского, указал глазами на горбатую женщину-оратора.

— Дай жару, Казик! Ну чего эта горбунья всем голову морочит?

Загорелась душа Голятовского, вспомнились горячие студенческие сходки в Петрограде, попросил слова. Взбежал на трибуну и начал речь с героического примера — выступлений рабочих Путиловского завода. Он стыдил меньшевиков:

— Вы, как слепые котята, тычетесь по всем углам и не видите яркого, широкого мира, который открывает перед вами учение Карла Маркса. Больше читайте Ленина!

Вдруг поднялся шум. Горбатая женщина визгливо закричала:

— Бей его, это ленинец! Он от немецких шпионов.

Положение было критическим. Десятка дна меньшевиков с поднятыми кулаками ринулись к трибуне. Голятовский вынужден был воспользоваться открытым окном.

На трибуну поднялся Аристарх.

— Вот так свобода! Вот так благородные люди! Интеллигенция… Кулаки в ход пускают!.. Значит, ответить больше нечем. Слов-то, видать, не хватает.

— Правильно! Не могут без хулиганства! — послышались голоса из зала.

— Собрание закрыто! — снова закричала горбунья. — Расходитесь, господа! Нечего слушать большевиков!

— Уходи, коли охота, а мы послушаем оратора, — громко сказал старик столяр. Его поддержали многие. Тогда группа меньшевиков демонстративно покинула зал.

— Давай, говори! — потребовали рабочие.

* * *

Ронина охватило отчаяние. Госпиталь оказался на запятой немцами территории. Судьба Лады неизвестна. Санитарный поезд возвратился в Ташкент. Что делать?

Ему рекомендовали уехать назад, но он остался. Потом явился в штаб армии, попросился добровольцем, в команду разведчиков. Вначале отказали: возраст непризывной. Однако знание немецкого языка выручило. Назначили в передовой о гряд, который находился километрах в пятидесяти от штаба, и добираться до него надо было на поезде и потом пешком.

Через сутки, чувствуя страшную усталость и ломоту во всём теле, Ронин явился к начальнику разведки.

— Удивительный вы человек, капитан! Зачем вам понадобилось лезть в самое пекло? — спросил обросший, с воспалёнными глазами командир разведки.

Ронин посмотрел ему в глаза и сказал, иронически улыбаясь:

— За тем же, что и вам. А вот побриться следует…

Тот махнул рукой.

— Когда идёт разведка?

— Сегодня ночью, три человека.

— Назначьте с ними меня.

Ночь была тёмная, густые тучи затянули небо. Старшим был унтер, человек бывалый… Он окинул Ронина критическим взглядом:

— Говорят, вы охотник? Ну-к что ж, попробуйте, почём фунт лиха…

— За тем и пришёл.

— Тогда берите две гранаты да нож. Немцы брататься-то братаются, но и между ними попадается сволочь. Подманят, а потом — на штыки.

— Приму к сведению.

Шли оврагом, поросшим кустарником, шли долго. Впереди за чащей послышались голоса.

— Немцы, — шепнул унтер.

— Послушаем, о чём они… — Ронин опустился на траву, прополз между кустарником к самой чаще.

— Человек-то попался знающий, — сказал унтер солдатам. — Затаись, ребята.

Минут через десять Ронин вернулся.

— Молодец, — похвалил унтер. — Мышь больше шуму делает.

— Три человека хотят сдаваться в плен.

— Удачливый вы человек, капитан, — усмехнулся начальник разведки. — Что же, будете переводчиком. Я слабо владею немецким.

Пленные охотно рассказали всё, что знали о расположении частей, о нежелании солдат продолжать войну.

Ронин задавал вопросы и переводил ответы. Под конец спросил:

— Ваша часть первой вошла в это местечко?

— Да. После артиллерийской подготовки мы первые ворвались.

— Что вы сделали с госпиталем?

— До нашего вступления его разнесло снарядом…

Командование решило отбить у немцев сданный стратегический пункт. Ронин ждал этого момента с нетерпением. Чувствовал он себя плохо, беспрерывно болела голова, ломило кости, но в лазарет не пошёл. Скрыл своё состояние от командира. Наступление началось в полдень. Всё утро ухали орудия, ведя артиллерийскую подготовку, а потом бросили батальон в атаку.

Немцы отбивались остервенело. Три раза атака захлёбывалась, но наконец, с помощью подошедшей стрелковой роты, батальон прорвался и ударил в штыки. Пункт был взят, немцы отступили.

Ронина подобрали уже поздним вечером. Он лежал без сознания около оврага.

— Очнулся, мил-человек? Вот и хорошо, значит, идёт дело на поправку! — улыбаясь, сказал сосед по койке.

Это первое, что услышал Ронин, когда спустя неделю очнулся.

— И до чего же ты шумливый да беспокойный, — продолжал сосед.

Мало-помалу началось выздоровление после тифа и ранения. Бородатый был за сиделку и любовно опекал своего соседа. Однажды он рассказал Ронину:

— И до чего же была душевная эта сестрица! Ну вот словно ангел. Только войдёт в палату, и всё затихает. Ни разговора, ни стона. Все мы глядим на неё, и словно легче становится…

— Как её звали?

— Сестрица, сестрица… вот так и звали! Кормили-то нас плохо, должны были госпиталь отправить в тыл — вишь, состава нет. А генеральские трофеи везти составы находятся… Ну вот. Явился к нам командующий армией, царский родственник, смотр делал. Дошёл до нашей палаты, а за ним, словно лисий хвост, тянется начальство. Зашёл он, значит, в палату и прогремел густым басом:

— Здорово, ребята! Жалоб нет?

Все молчат. Начальник госпиталя поясняет:

— Тяжелобольные, ваше высочество…

А сестрица из угла шагнула к самому главному. Глаза горят, лицо словно снег…

— Я с жалобой обращаюсь! Неделю больных не отправляют в тыл. Кормить нечем, медикаментов нет…

Посмотрел на неё сиятельный, усмехнулся:

— Вам, сестричка, в обществе блистать надо. Такие губы только целовать, а вы возитесь с солдатнёй.

Смотрим, всегда ласковая, тихая, а тут загорелась вся гневом.

— Вы!.. За вас несчастные солдаты кровь проливали, страдают… Для них состава нет. А возить ваше шампанское и вашу кухню да генеральские трофеи — на это составы находятся…

Батюшки, что тут было! Вся свита засуетилась, а командующий орёт:

— Взять под арест! В карцер! Назначить полевой суд! Расстрелять!..

Тут солдаты как зачнут кричать: кто ругается, кто подушкой, кто туфлей кидает. Смыло всё начальство, словно волна слизнула, но и сестрицу нашу увели.

— Что же дальше было? — У Ронина прыгали губы, дрожали руки.

— На другой день слышим: командующий не уехал, ждёт суда. Хочет поглядеть на расстрел. Ан вышло-то совсем по-другому. Карцер-то был при штабе. Вот на другое утро, как по команде, все больные, все санитарки и обслуживающий персонал пришли в штаб. Поглядел бы ты! Кто с костылями, кто с повязанной головой, у кого рука на перевязи, кого двое санитаров волокут под руки. Да, друг, любит русский народ правду и встаёт за неё стеной…

— Дальше, дальше… — торопил Ронин.

— Эх, сердечный! Дальше-то что было… Выскочил сам командующий. Опешил.

— Освободи сестрицу! — кричат раненые.

— Не дадим в обиду!

— Добром пришли… Освободи!

Он как заорёт:

— Вызвать караульную команду!

Вывели, значит, десяток солдат, построили, ружьями бряцают. А наши:

— Эх ты, гад этакий! На немца идти в бой тебя нет, сидишь в вагоне, вино хлещешь, а раненых воинов расстреливать!

— Стреляй, гадина!

— Придёт на тебя управа!

— Сотрёт вас народ! Паразиты…

Ну, он осатанел:

— Стрелять!

А солдаты вместе с караульным офицером ружья со штыками на изготовку, да как повёрнут и на него.

— Уходите, ваше высочество, — говорит офицер. — Сегодня ваш племянник отрёкся от престола. Телеграмму на телеграфе люди читали…

Мы все тут: "Ур-ра! Свобода! Долой паразитов!"

Ну он и уехал не солоно хлебавши.

— А сестрица!

— Что сестрица… Мигом освободили. Да она на ногах не держится. Говорят: тиф. Ну её санитары подхватили и на носилках в госпиталь.

— А дальше?

— Да я-то уже мог двигаться. Не захотел возвращаться. Шутка ли, царя скинули. Потащился в свою часть, а часть отступает. Так с ней и ушёл. Пора было, над городом рвались снаряды. Слыхал я, лазарет разбомбили.

Потрясённый рассказом, Ронин лежал недвижимо.

— Аль плохо тебе, родимый? — забеспокоился бородатый.

— Сестрицу… убило снарядом?.. — едва слышно спросил он.

— Сказывают, от госпиталя воронка одна осталась. Да никак, сердечный… уж не родня ли она тебе?

— Жена…

— Воля божья. Уж такой-то дорогой человек была…

* * *

Бурные дни переживал Ташкент в сентябре 1917 года. Туркестанский комитет Временного правительства вёл неустанную борьбу с Ташкентским Советом рабочих и солдатских депутатов, стремясь подорвать его авторитет среди народа, физически уничтожить руководителей рабочего класса. Устраивались налёты на Дом Советов, делались обыски, погромы. Членов Совета бросили в тюрьмы. В знак протеста железнодорожники объявили забастовку. По тревожному гудку 19 сентября 1917 года остановились все паровозы, перестала работать городская электростанция, прекратили движение трамваи. После митингов рабочие разошлись по домам.

Город погрузился в тишину и темноту.

Эшелон генерала Коровиченко подошёл к ташкентскому вокзалу. Едва солдаты начали выгружаться, как на перроне появились рабочие. Они заводили дружеские беседы, пытались вызвать прибывших на откровенный разговор. Солдаты молчали, настороженно приглядываясь к собеседникам. Они явно не доверяли им.

Аристарх, потолкавшись среди солдат, прошёл в конец поезда, где заметил санитарный вагон. Каково было его удивление, когда дверь отворилась и на площадке появился Ронин с небольшим чемоданом в руке. Он был худ и бледен. Сбритые во время болезни волосы отросли и кудрявились.

— Виктор Владимирович! Как это вы с карателями пожаловали? Воевали?

— Было немного! Ну, здравствуйте!

Они обнялись. Аристарх забрал чемодан.

— Рассказывайте!

— Расскажу потом. Сейчас о главном. Временное правительство падёт не сегодня-завтра. Керенский безумствует, делает глупости. Этим солдатам в Петрограде наговорили чёрт знает что.

— То-то они зверем смотрят…

— Там им внушили, что Советы рабочих и солдатских депутатов — это шайка разбойников. Грабят мирное население, расстреливают мирных жителей и хотят свергнуть законное правительство.

— Вот ведь гады! А вы сделайте-ка у нас сообщение.

— Завтра. Сегодня домой, только что после сыпняка. Отдохну.

— Как вы доберётесь? Извозчиков-то нет.

— Доберусь. На санитарной повозке и доберусь. У меня с медиками дружба.

Анка радостно обняла отца. И вот после радостных приветствий, взволнованных вопросов, оставшись один в своей комнате, Ронин лёг в постель. Окно, выходившее в сад, было открыто. Ветер тихо колебал тюлевую гардину. Он повернулся к стене и увидел в рамке карточку Лады. Сердце защемило тихой грустью. Подумал: "Родная моя Ладушка, угасшая звёздочка. Прочертила ты тусклый небосклон моей старости и угасла…"

Дома Аристарх рассказывал Дусе:

— Всё обошлось. Правда, некоторые солдаты ходят хмурые. А есть такие, что расспрашивают о наших делах. Генерал их тоже растерян. Ещё бы, приехал карать, а карать некого. Всё тихо. Встретили его купцы да чиновники с цветами. Пожаловались: Ташкент в темноте, забастовщики только продовольственные поезда пропускают. Света нет, трамваи стоят…

— Навинчивают против Совета рабочих и солдатских депутатов.

— Ясно. Он и закатил грозную речь. Требует суровых мер.

— Значит, надо готовиться к схватке. Как хорошо, что Шумилов вернулся и те, что в двенадцатом были сосланы.

Аристарх сиял с гвоздя кепку, надел, застегнул пуговицу косоворотки и пошёл к двери, задумчиво проговорив;

— Да, не миновать заварухи.

* * *

В старом Ташкенте, недалеко от крытого базара, высилось большое здание под железной крышей. От него в обе стороны тянулись глухие стены складов. Да и само здание было глухим. Ни одного окна не выходило на улицу. Дом, занимавший почти весь квартал, принадлежал купцу Ходжа Сеид Назарбаю.

Внутри за стенами было такое множество разных построек с узкими ходами и переходами, что непривычный человек обязательно заблудился бы в этом лабиринте. Двор вымощен жжёным плоским кирпичом, а в некоторых местах круглой булыгой. Всё мертво, мрачно — ни дерева, ни цветов, только в углу за складом к стене прильнул кустик чахлой акации. Молчаливые слуги, пересекая двор, опасливо поглядывали на ряд окон, выходивших на длинный айван. Им было запрещено подходить близко к этому зданию, где иногда собирались гости хозяина.

Сегодня в большой комнате, увешанной и устланной дорогими коврами, с утра пировала большая компания. Тут был дутовский есаул в парадной форме, правда, мундир он расстегнул и лихой чуб не торчал, а свисал на ухо. Рядом с ним сидел смуглый человек в длинном чёрном сюртуке и красной феске, называвший себя посланцем хедива. По другую сторону расположился узкоглазый и желтолицый представитель из Кульджи. Навестил щедрого хозяина и степенный министр Бухары — Хамракул Али-бек. Возле него полулежал полковник Журович, тайно пересёкший по заданию англичан пески, и лихой Кара-Джан. Сам хозяин Сеид Назарбай обходил гостей со словами прилёта. При приближении он делал условный знак, в ответ на который гость прижимал к сердцу три пальца. Хозяин удовлетворённо кивал головой и проходил к следующему. Так он убедился, что у всех гостей на запястье правой руки висят янтарные чётки.

Слуга доложил:

— Пожаловал мистер Говард.

Вошёл англичанин. Окинув компанию проницательным взглядом, он сказал:

— Рад встретиться с вами, господа. Не будем терять времени.

— Прошу подкрепиться. — Сеид Назарбай сделал знак слуге, и тот подал поднос с рюмками и бокалами; поставив всё возле гостя, отошёл. Мистер Говард внимательно оглядел стоявшего в углу китайца. Хозяин пояснил:

— Глухонемой, вывезен мной из Китая. Ли Бин! Иди сюда! — крикнул он по-китайски. Но лимонного цвета лицо было безучастно. Ли Бин не шелохнулся. Глаза глядели сонно.

— По-видимому, наркоман… — проговорил англичанин.

— Немного курит, но это делает его ещё ценнее…

В это время есаул потянулся к бутылке, она была пуста.

— Эй, китаеза! Иди сюда…

Ли Бин всё так же безучастно глядел на хозяина. Тот сделал несколько знаков, и безжизненная фигура китайца ожила. Он взял из ниши бутылку, подошёл к есаулу, наполнил стакан и быстро вернулся на своё место.

— Какого чёрта он бутылку унёс?.. — ворчал казак.

— Простите, господин есаул, он выполнил мой приказ. Сейчас начнём обсуждение важного вопроса.

Есаул что-то промычал и стал медленно тянуть коньяк, заедая ломтиком лимона.

— Прошу, мистер Говард, — пригласил хозяин.

— Как вам известно, господа, из Мешхеда приходит регулярно помощь. Связь налажена хорошо. Но нам дремать нельзя. Необходимо сегодня же договориться об объединении. Лозунг большевиков "Вся власть Советам" очень популярен. Генерал Коровиченко долго не продержится. Давайте намечать нашу программу. Кстати, — англичанин обратился к хозяину, — почему я не вижу почтенного Ишана-Ходжу?

— О, святой отец очень занят, укрепляя "Джамият и улема".

— Это значит: "Союз мусульманского духовенства", — перевёл Говард. — Что же, нам и союзу интересно работать вместе. В Коканде мы уже имеем твёрдую договорённость с "Советом мусульман". Прошу высказываться.

Есаул провёл рукой по свисавшему чубу, выпил стакан нарзана, прокашлялся:

— Атаман Дутов предлагает назвать нашу организацию "Восточной Федерацией"…

— Или Юго-Восточным союзом, — добавил желтолицый, — на этот счёт у консула Эсертона имеется договорённость с Дутовым.

— Его высочество эмир пожелал быть участником этого союза, — заявил Хамракул Али-бек.

— Я полагаю, господа военные выскажутся?

Говард посмотрел в сторону трёх штатских и полковника в туркменском халате. Один из штатских выпрямился и, подняв плечи, словно на них были густые эполеты, раздельно проговорил:

— Союз офицеров уже совещался. Он не возражает войти в крупное объединение. А действовать мы начали. Многие получили посты, что очень поможет при перевороте.

— Что же, господа, ваше мероприятие своевременно. Подобную тактику следует применять и дальше. Советы надо разваливать изнутри, иметь там своих людей. Нами уже подписан договор, предложенный кокандским правительством. Туркестан на двадцать пять лет будет английской колонией.

— Не может быть! — сорвалось у Журовича.

Говард иронически посмотрел на полковника и, вынув из бокового кармана бумагу, прочёл выдержку:

"…После свержения советской власти в Туркестане будет образована автономная республика под исключительно английским влиянием".

Он торжествующе обвёл взглядом всех присутствующих и машинально сунул бумагу под край ковра.

— Британское правительство оказывает и будет оказывать щедрую помощь своим союзникам… Вам, полковник, это хорошо известно, — сказал он Журовичу, заметив на лице полковника разочарование.

— Ещё хочу заметить, — продолжал Говард, — спешите укреплять позиции. В Петрограде назревают нежелательные события. Обдумайте план действий.

Сеид Назарбай вышел сделать распоряжение и вернулся в сопровождении трёх музыкантов, за ними слуги несли подносы с угощением и напитками.

— Предлагаю дружескую беседу скрепить дружеской пирушкой, — объявил он.

— Музыка, шампанское и женщины! Что может быть отраднее… — заявил уже протрезвевший есаул Дутова.

— Всё будет! — загадочно блеснул глазами хозяин.

Говард пил мало, хотя слуга китаец неизменно подносил ему новые блюда и новые вина. Ли Бин, входя в комнату, оставлял свои туфли у порога и бесшумно скользил по ковру цепкими ногами. Во время одного из таких преподношений он ловко вытащил ногой из-под ковра документ и не менее ловко переправил его в широкий рукав своего шёлкового халата.

Музыка заиграла что-то похожее на марш, и в комнату вошли одна за другой пять девушек. Все они были миловидны, а смущенье ещё больше красило их. Последней вошла худощавая брюнетка со смелым взглядом карих глаз. Пока подруги рассаживались, она остановилась на пороге и, внимательно всех оглядев, решительно направилась к Говарду.

— Эти, — она повела презрительным взглядом в сторону пирующих, — сильно подогреты. Я опасаюсь эксцессов. Разрешите присесть возле вас, мистер?

— Пожалуйста. — Говард подвинулся. — Простите, я не всех знаю… — замялся он.

— Вполне понятно. Я сестра офицера Тишковского. Служу в железнодорожном штабе машинисткой. Могу ознакомить со многими деятелями.

— Счастливая случайность. Я рад познакомиться с вами, мисс.

Вскоре у них завязалась оживлённая беседа.

Музыка, говор, весёлый смех, иногда женское повизгивание наполнили комнату, а за дверью хозяин расспрашивал старика сторожа:

— Почему не привёл ту — маленькую, рыженькую?

— Кусалась, царапалась, а потом расплакалась, не пошла.

— Ничего. Останется для меня. Запри её на замок. Пусть Ли Бин отнесёт ей угощение и побольше вина.

Через час слуга открыл замок и впустил в полутёмную комнату китайца с подносом, полным всяких яств.

— Кушай, сестра, и не спи, — прошептал Ли Бин. — Ночью я выведу тебя.

В полночь замок щёлкнул под ловкими пальцами Ли Бина, и две тени выскользнули в тёмный закоулок, где одиноко росла чахлая акация.

Скоро девушка была дома, а Ли Бин явился в школу советских командиров к дежурному преподавателю Ронину. Он вручил ему бумагу, сказав:

— Читай, товарищ командир, а я расскажу, что слышал.

Двое мальчиков, глядя на заплаканные глаза матери, тревожно спрашивали:

— Где папа? Арестован…

Дуся, стараясь успокоить их, отвечала;

— Услали в командировку, на линию.

Это было правдоподобно. Отец часто уезжал. А у Дуси разрывалось сердце. С утра двадцать седьмого ушёл Аристарх в город, в комитет, и не вернулся. На рассвете, когда призывно загудел гудок, к ней прибежала соседка:

— Слышишь, гудит? Собирают народ, твоего выручать…

— Как выручать?

— Вчера в Доме свободы семь человек забрали, в тюрьму увезли.

Над городом прозвучали выстрелы винтовок.

Дуся торопливо собрала подушки, зимнюю одежду, матрасы и забила ими окна. В это время что-то ухнуло и со свистом пронеслось над крышей маленького дома. Дети заплакали.

— Вот глупышки, чего испугались? Разве не слышали, как пушка в двенадцать часов палила? Садитесь вот сюда, на пол, разберите мне аптечку, да не пролейте лекарства, не разбейте пузырьков. — Для детей это была интересная, но запретная игрушка. Мать пообещала:

— Сейчас приведу вашего дружка Кольку.

Она выскочила к соседке, в дверях встретила Камилю.

— Дуся, давай твоих ребят ко мне! Ещё какие есть, всех заберу. У нас тихо.

Это было кстати, Дуся и две соседки собрали ребятишек и отпустили с Камилей.

…Бой разгорался.

— Вот и началось! Готовьте кипяток да варите похлёбку, наших кормить, — приказала Дуся женщинам.

— Покормить покормим… Вот опять стрельба усиливается.

— Коли будут раненые, ко мне несите. Я приготовила медикаменты.

После полудня промчался небольшой отряд казаков. Из-за разрушенной стены грянул залп. Два казака были ранены, третий с проклятиями свалился с лошади. Отряд ускакал. Дуся подбежала с сумкой к казаку. Тот попытался подняться.

— Гады, бросили товарища.

— Лежи. Сейчас перевяжу, а то истечёшь кровью.

— Спасибо, сестрица…

— А ты дурной, братец, чего на своих пошёл? Вот и получил гостинец.

Разговаривая, она ловко перевязала рану. Два его товарища, пригнувшись, бежали вдоль дувала.

— Сильно тебя, Епифан? — спросил пожилой.

— Уважили!.. Вот спасибо сестрице.

— И то. А чего это, ребята, мы за Генерала жизни готовы решиться? Давай перейдём к энтим красным, свой брат, рабочий. Знает, за что на смерть идёт…

— Верно! — отозвался раненый.

— А ты Родион? — обратился он к третьему казаку.

— Как сотня. Думаю, вся повернёт за народ.

От Дома свободы отъехала машина. В ней сидели арестованные большевики. По бокам казачьи сотни оберегали безоружных революционеров. Впереди и сзади шли броневики. Всю колонну освещали прожектора.

Было нечто торжественное в этом небывалом в истории Ташкента шествии. Проследовав по Гоголевской и Пушкинской улицам, грозный эскорт свернул на Московскую и направился к тюрьме.

Во дворе машина остановилась. С лязгом захлопнулись железные ворота. Арестованных через глухой коридор провели в большую общую камеру.

Смутно и тяжело было на душе Аристарха: "Неужели восстание захлебнётся?"

Разместившись на цементном полу, пять человек ждали своей участи. Враг беспощаден. Он не остановится ни перед чем, чтобы сломить сопротивление рабочих, обескровить революцию.

Тягостную тишину ночи неожиданно прервал могучий гудок железнодорожных мастерских. Пять минут плыл над городом его мощный призыв, и тотчас ему ответили все ташкентские заводы.

Камера ожила.

— Началось! — взволнованно воскликнул Цвилинг.

— Наши товарищи берутся за оружие, — поддержал его Бендецкий.

Глаза Аристарха горели радостью:

— Святая минута! Не жаль за неё жизни.

— А нас всё-таки хлопнут! — грустно прошептал анархист Шмидт.

— Теперь им надо побеспокоиться о собственной шкуре, — возразил Успенский.

А в это время Ронин приказал поднять людей по боевой тревоге. Когда рота выстроилась, он объявил:

— Будущие красные командиры! Слышите гудок? Революция в опасности. Власть Советов призывает на помощь. За мной!

Беглым маршем вооружённые курсанты и красноармейцы, среди которых был Ли Бин, направились в железнодорожные мастерские. Туда же поспешила батарея сапёрного батальона.

Рабочие встретили своих братьев криками "ура".

В боевой обстановке был выбран революционный комитет. К вечеру вооружённые отряды направились к Белому дому. Рабочие железнодорожных мастерских, примкнувшие к ним воинские части, Первый сибирский запасной полк вели бои с юнкерами и частями генерала Коровиченко.

К утру, в напряжённый момент боя, телеграф принёс историческую весть: Временное правительство свергнуто восставшими рабочими Петрограда. Власть в руках Советов! Эта весть придала сил. Рабочие Ташкента победили.

В полночь в коридоре затопали сапоги. Распахнулась дверь, и в камеру ворвалось полтора десятка прапорщиков.

— Большевистская зараза!

Окружив арестованных, они повели их во двор к грузовику.

— Залезай! — закричал старший.

В кузове им приказали лечь лицом вверх. Вокруг уселись прапорщики и приставили штыки к груди арестованных.

— Если кто пикнет, заколем, как собак.

Ворота распахнулись, машина рванулась, выскочила на улицу. Но тут мотор сразу сдал, и грузовик замер в нескольких шагах от тюрьмы.

Шофёр стал ругаться.

— Я же предупреждал — ехать нельзя. Мотор чинить надо.

Прапорщики руками вкатили машину назад во двор тюрьмы. Шофёр принялся возиться с мотором. Его торопили, совали под нос наганы, грозились расстрелять.

Арестованные догадались, что шофёр тянет время. Он знает, куда и зачем везут большевиков, и старается хоть чем-нибудь помешать предстоящей расправе.

Наконец грузовик всё же ожил, покинул тюрьму и заколесил по городу.

Машина въехала на ярко освещённую площадь.

— Встать!

Помогая друг другу, арестованные поднялись и увидели, что находятся в крепости. Их сняли с грузовика и развели по казематам.

Охраняли узников казаки. Они, как и прапорщики, ругались, пугали членов Комитета расстрелом. Арестованные не молчали. Старались втянуть солдат в разговор.

Были даже сочувствующие. Один из них сказал:

— Порешили бы вас в ту же ночь, как взяли из тюрьмы. Да, слышь ты, рабочие за вас грозились расстрелять триста юнкеров.

— А теперь что слышно?

— Вот ведут переговоры через городскую управу. Там доктор Слоним и адвокат Закаменный торгуются с Коровиченко.

Эти сведения подбадривали, вселяли надежду.

Наконец казаки открыли камеры, выпустили пленников в коридор, отдали им винтовки.

— Хотят с вами покончить. Защищайтесь!

Это походило на правду. Всё ближе гремели выстрелы. На крепость велось наступление. Минуты тянулись медленно. Но вот послышался властный голос и стук в дверь.

— Отворяй!

Вошёл прокурор с комиссией. Комендант крепости растерялся, увидев узников вооружёнными.

Прокурор объявил:

— Революция победила. Генерал Коровиченко арестован. Вы все свободны.

Через час Аристарх был уже в мастерских.

Восторженными криками встретили своего товарища рабочие. На руках они несли его до трибуны. Худой, обросший бородой, хриплым простуженным голосом он сказал:

— Товарищи! Братцы! Поздравляю с победой! Вот оно, пришло наше рабочее счастье! Да здравствует Советская власть! Да здравствует вождь пролетарской революции Ленин!

Голос его потонул в громе аплодисментов.

Глава двадцатая

В БОРЬБЕ РОКОВОЙ

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

Любви беззаветной к народу…

В. Архангельский

У Рустама собирались друзья. Тут был бывший слесарь, а теперь председатель железнодорожного комитета Манжара, Аристарх Казаков с Дусей, Шумилов с женой. Был и Арип с младшим сыном певцом, пожилой рабочий Килячков, студент Голятовский и Степан Теодорович. Эти трое были включены в делегацию, посылаемую ТуркЦИКом в Москву для совместной работы с комиссией ВЦИК по выработке конституции советской страны.

Сидели за дастарханом и лакомились фруктами.

— Где же Казик? Куда скрылся? — спрашивал Маи-жара, поглаживая запорожские усы.

— Он в саду, с детьми алычу рвёт, — выдал делегата Рустам.

Точно в ответ прозвучал приятный тенорок:

Пусть нас ждут офицерские плети,

Казематы, казармы, сухарь,

Но зато будут знать наши дети,

Как отцы их боролися встарь!

— Казик, иди сюда! — закричал Шумилов.

— Чего это ты вспомнил офицерские плети? — спросил Манжара появившегося у айвана весёлого студента в синей косоворотке.

— Нашу студенческую марсельезу пел, ребятки пусть помнят, как завоёвывалась власть Советов.

— Иди-ка садись, певец-пропагандист, — позвал товарища Степан. — Сейчас нам нотацию прочтут…

Манжара, усмехаясь в усы, произнёс:

— Ишь ты, нотацию… А ты, Килячков, назначен за старшего. Гляди там за молодёжью….

— Ну уж нет, Митра! Что мы, развлекаться едем, что ли? Там дело серьёзное, конституция! И для каждого участвовать в этой работе большая честь. Верно, Степан?

— Правильно! Работа государственная. Новая жизнь для народа в этой конституции.

— Мечтаем мы о многом, — добавил Шумилов, — и мечта наша — великий двигатель, чудодейственная сила. Я верю: наш свободный народ достигнет вершин коммунизма. — Глаза Шумилова вдохновенно горели, и весь он будто преобразился, помолодел.

— Хорошо ты сказал, Николай, — поддержал его Аристарх. — Только, мечтая, не надо забывать, что враг ещё не сдался и готовится к новой схватке.

Утром на вокзале к Голятовскому, Теодоровичу и Килячкову примкнули комиссар Троицкий и Сабир Юсупов.

Ехали дальним путём на Красноводск, потом по Каспию на Астрахань и, наконец, попали в Москву. Прямо с вокзала поехали в ЦИК. Встретил их бледный худощавый человек с уставшими глазами, приветливо глядевшими через стёкла пенсне.

Голятовский, учившийся в Петроградском политехническом институте, сразу узнал Свердлова.

Яков Михайлович расспросил туркестанцев о положении дел в крае, познакомил с планом работы над проектом конституции. Когда беседа подходила к концу, спросил:

— А где остановились?

— С вокзала прямо сюда, — ответил Килячков.

— Ну вот вам ордерок в наше общежитие. Там и столовая есть, устраивайтесь.

— Нам бы Ленина повидать, — неуверенно произнёс Голятовский.

Свердлов тепло глянул на делегатов:

— Владимир Ильич очень занят, но собирается поговорить с вами о туркестанских делах. На днях вам позвонит Фотиева — секретарь Ленина — и предупредит о встрече. А пока отдыхайте. — Свердлов пожал всем руки.

С этой минуты делегаты жили ожиданием встречи с Лениным. Волновались. Готовились. Каждому хотелось не только услышать Владимира Ильича, но и самому задать вопрос, высказать то глубокое, затаённое, что нёс каждый в сердце.

Прозвучал долгожданный звонок. Фотиева сообщила, что Владимир Ильич выкроил время для приёма туркестанцев. Завтра к пяти часам вечера им надлежит быть на месте.

Это был счастливейший день в их жизни. Трудно оказалось дотянуть до намеченного срока. Беспрестанно поглядывали на часы, торопили друг друга: как бы не опоздать.

Наконец переступили порог приёмной председателя Совнаркома.

Фотиева, сидевшая за большим письменным столом, подняла утомлённое лицо, удивлённо посмотрела.

— Рано вы, товарищи. Посидите. Сейчас Владимир Ильич занят с Дзержинским. Я доложу ему, — проговорила она и тихо пошла в кабинет.

Тут же вернулась.

— Владимир Ильич вас примет.

Действительно, не прошло и минуты, как отворилась дверь кабинета, вышел Дзержинский, поздоровался со всеми и приветливо сказал:

— Идите. Ждёт.

Голятовский и Теодорович, пропустив вперёд старших, крепко пожали друг другу руки.

— Незабываемая минута, Казик! — прошептал взволнованно Степан.

Из-за письменного стола навстречу мм шёл Ленин.

— А! Товарищи туркестанцы! Заходите, заходите, садитесь… — Владимир Ильич, улыбаясь, пожал делегатам руки и усадил их в кружок. Разговаривал с ними тепло, непринуждённо, как со старыми друзьями, Спрашивал, как доехали, как устроились.

На сердце у каждого сразу стало спокойно. Волнение куда-то исчезло. Позабыв о своих записях, делегаты начали говорить свободно обо всём, что думалось. И главное — о будущем края.

Но больше приходилось отвечать на вопросы Владимира Ильича. Его интересовало, как прошёл Пятый съезд Советов Туркестана, как дела с продовольствием, много ли посеяли хлопка. Беседуя, он несколько раз вставал, подходил к столу и делал заметки, Наконец, взглянув на часы, сказал:

— Очень рад, что встретился с вами. Многое в туркестанских делах для меня прояснилось. Жаль, что времени мало. По всем текущим вопросам вашей работы держите связь с товарищем Свердловым. А если будет нужна моя помощь, звоните через товарища Фотиеву.

Сердечно распрощавшись с Ильичем, окрылённые туркестанцы покинули кабинет.

* * *

В мрачном доме Ходжи Сеид Назарбая снова собрались единомышленники.

После исчезновения копии договора с кокандскими автономистами Говард потребовал строгой конспирации и проверки людей, присутствующих на совещаниях Юго-Восточного союза. Особенно протестовал он против попоек и увеселений.

Строгая деловая обстановка влияла на настроение присутствующих. Все как-то подтянулись и сидели тихо за длинным столом, застеленным зелёной скатертью. Ожидали, когда звякнет звонок, поставленный возле Говарда.

— Он, кажется, считает, что Туркестан уже у него в кармане… — прошептал Журович соседу.

— Чувствует себя хозяином. Большие средства вложил. Вот и командует…

— Пока большевики не дадут ему московского киселя.

— Я бы порадовался этому, но вместе с ним и нас угостят таким же киселём…

Мистер Говард, поправив белоснежные манжеты тёмного костюма, надавил кнопку, звонок чуть звякнул. Заговорил со строгой ноткой в голосе:

— Прошу внимания. Отпечатанную программу действий на ближайшее время получит каждый для неукоснительного проведения её в жизнь. Мы допустили в прошлом грубую ошибку, не поддержав Временное правительство всеми имеющимися у нас силами. Теперь нам бороться труднее. Кокандская автономия пала. Но уже дан сигнал, и курбаши начинают действовать широким фронтом. Скоро подойдут к Ташкенту крупные отряды. Надо окружить железным кольцом этот мятежный город и… уничтожить его. Нам поможет генерал Маллесон со своими сипаями. Сейчас необходимо спровоцировать конфликты внутри Советов. Надо выдвигать на ответственные посты наших людей. Вам, Кара-Джан, давно следовало занять руководящую роль в Мусбюро.

Кара-Джан притворно вздохнул:

— Ничего нет проще, как стать членом правительства, но…

— Что "но", дорогой?

— Боюсь, узнают меня жертвы моих шалостей — и к стенке… У большевиков это быстро.

— Восхищаюсь вашим юмором, в нём чувствуется влияние воспитателя, но… изменить внешность, фамилию и запастись документами из большевистских аулов — это нетрудно…

— О, с такими данными очень легко занять большой пост. Но у меня возникнут большие расходы.

Кара-Джан выразительно посмотрел на Говарда, тот, усмехнувшись, кивнул головой:

— Они будут оплачены… Полковник, когда едете к генералу Маллесону?

— Всё подготовлено. Через неделю, как намечено, вдвоём выезжаем.

— Поторапливайтесь… А вам, господа, пожелаю большой осторожности и осмотрительности… — Говард зло прищурил свои бесцветные глаза. — Как поживает ваша сестра, господин Тишковский?

— Мистер Говард, вы напрасно бросаете на неё подозрение, моя сестра реабилитировала себя, представляя систематически сведения важного характера…

— Что ж, вы правы. Благодаря этим сведениям мы можем действовать наверняка. Капитан, — обратился Говард к сидевшему с ним рядом англичанину, — раздайте циркулярные распоряжения.

Капитан бегло просмотрел заголовки лежавших перед ним бумаг и, называя фамилии, вручил каждому. Говард встал:

— Могу отметить. Сегодня совещание прошло в деловой обстановке. До свидания.

* * *

К железнодорожной станции подкатила легковая машина. Из неё вышли два человека в кожаных тужурках. Один был высок, с горячими смелыми глазами, другой среднего роста, коренастый. "Не иначе, как начальство", — отметил про себя телеграфист, впуская в комнату приехавших.

Коренастый сказал, держа руку на кобуре:

— Вот что, парень. Наш отряд вон в том кишлаке. Мы тебя назначим начальником станции Ташкент…

Телеграфист вытаращил глаза и, мотнув головой, спросил:

— А вы кто будете?

— Я командир разведки белоказаков. Передай наши сообщения — получишь награду. Мы окружаем город.

— Куда? Какие сообщения?

— В Ташкент, в штаб округа. Стучи: "Вся линия на Самарканд занята казачьими войсками".

Телеграфист быстро застучал ключом. Высокий нагнулся и стал следить за бумажной лентой, плывшей из аппарата. Вдруг он засмеялся и сказал коренастому:

— Знаешь, что он передал: "В машине два беляка-гада в кожанках, захватили телеграф. Подкупают на измену". Свой парень-то оказался… Молодец. Слушай! Это председатель ЧК, вот его документы, а я председатель Ташкентского Совета Шумилов…

— Николай Васильевич! Как это я вас сразу не признал? На митинге в мастерских вас слышал. Значит, попугать меня хотели?..

— Испытать, а не пугать. Дело важное, а людей надёжных не сразу найдёшь. Тебя как звать-то?

— Фёдор Лобода. Это я передал рабочим телеграмму об отречении царя.

— Сейчас передашь в Чарджуй секретную депешу. Ленту вырви для нас и никому ни гу-гу.

— Будет сделано, Николай Васильевич!

Лобода застучал ключом. Был вызван командир отряда особого назначения. Ему сообщили: "Сегодня вечером выезжают двое одетых под хивинцев. Едут к англичанам в Асхабад. Надо перехватить, доставить в Ташкент".

Забрав ленту и пожав руку телеграфисту, оба комиссара сели в автомобиль и покатили в город.

Шумилов позвонил Ронину:

— Зайди, Виктор Владимирович, вечерком в Совет.

— В котором часу?

— Часов в десять будет поспокойнее…

Ровно в десять часов Ронин сидел в кабинете председателя городского Совета.

— Помощь твоя нужна, Виктор Владимирович. Хотим с англичанами и сипаями по душам поговорить. Поговорить на их родном языке. Пусть узнают, за что мы боремся, и о себе подумают. Ведь пришли" наш край душить свободу, убивать трудовой народ… Кто поговорить сможет?

Ронин сразу назвал красноармейца Ли Бина. Шумилов просиял:

— Ну до чего же хорошо! Нарядим китайским купцом, никому и невдомёк будет. А с английским как? Найдёшь?

— Встретил я вчера Силина. Ты знаешь его, у Белова в крепости командует пулемётной ротой…

— А-а! Сын охотника Силина.

— Он самый.

— За кочевника сойдёт?

— Вполне. Этот и по-афгански и по-английски говорит. Человек толковый.

— Вот и есть уже два хороших разведчика, — обрадовался Шумилов. — А с Беловым договорюсь.

Он позвонил коменданту крепости, попросил его приехать и захватить с собой Силина. Тот недовольно загудел в трубку:

— Не дам, не рассчитывай. Зачем он тебе понадобился?

— Не мне, революции… Приезжай побыстрее.

Не прошло и десяти минут, как к Ташсовету мягко подкатил автомобиль. В кабинет вошёл военный со спокойным лицом. Неторопливо опустился в кресло и выжидающе посмотрел на Шумилова. Следом шагнул перетянутый ремнями Силин, поздоровался с Шумиловым, пожал руку Ронину. Сел рядом и взглянул на Белова.

— Что смотришь? У него спроси… — Белов кивнул головой в сторону Шумилова.

Тот встал, подошёл к карте. Очертив границы тупым концом карандаша, пояснил:

— Это Асхабадский фронт. Он ширится, грозит Ташкенту. На этом фронте мы потеряли много людей, боеприпасов…

— Всё это известно. Ты ближе к делу… — буркнул Белов.

— Без этого вступления нельзя. Так вот. Мы кое с кем беседовали, решили провести среди врагов разъяснительную работу, открыть глаза сипаям и английским солдатам…

— Понятно, — прервал Белов. — Неплохо задумано. Как ты, Алёша?

— Иван Петрович, это блестящая идея…

— Вот. Отдаю, от сердца отрываю… Помни. Вернётся — и ко мне назад.

— Согласен. А пока, Иван, пошли этого пулемётчика в командировку в сторону Оренбурга. А ты Силин, соберись поживее… и… в Асхабад, — подвёл итог беседы Шумилов.

— Голому собраться — только подпоясаться, — усмехнулся Силин.

* * *

Вот они, родные горы!

Сгрудились скалистые громады, молчаливые, неподвижные. Кажется, они мертвы и пустынны.

Но всмотрись в голубую даль! И ты увидишь улыбчивые зелёные долины, по которым скачет, шумя по камням, серебристый горный поток; светлое озеро, гладкое, как зеркало. Тихо лежит оно, отражая плывущие в голубом небе пушистые облака. А по склонам, цепляясь корнями за трещины скал, тянутся ввысь огромные сосны, вьётся кудрявый терескен.

Высоко над вершиной плывёт чёрная точка. Она то снижается, делает круг, то опять поднимается и плавно застывает в воздухе. Это кумай. — снежный гриф. А вот на выступе скалы, как изваяние, чётко рисуется стройный киик. Он зорко глядит вокруг, готовый в минуту опасности ринуться вниз и, упав на пружинящие рога, умчаться от смерти.

Скоро дом. Ещё несколько поворотов тропы — и откроется Орлиное гнездо. Два спутника молча едут за Ильгаром. Им он обязан жизнью.

Когда басмачи обстреляли санитарный поезд, в котором тяжело раненный Ильгар возвращался с фронта, и стали преследовать поезд, кондуктор отцепил последний вагон. Паровоз, выпустив клубы пара и дыма, ушёл вперёд, набирая скорость. Басмачи яростно набросились на единственный вагон, решив на нём выместить свою злобу. Курбаши приказал:

— Всех вырезать, одежду, ценные вещи, продовольствие вынести, вагон сжечь!

Они рассчитывали на поживу, но обманулись. В последний вагон сносили мертвецов, это был морг на колёсах. Сюда принесли и потерявшего сознание Ильгара.

Когда он открыл глаза, то увидел склонившихся над ним двух басмачей. В одном он узнал молодого нукера бека Дотхо. Чуть шевеля пересохшими губами, Ильгар произнёс:

— Скажи кузнецу, мудрецу Поршнифа, Машрабу…

Голос прервался, глаза закрылись…

Басмачи зашептались:

— Говорю, наш…

— Откуда тут наши? Только мы двое. Смотри, он снова открыл глаза.

— Кто ты?

— Ильгар, приёмный сын Машраба…

— Сын пастуха! Давай вытащим.

Тем временем возвратилась из бесполезной погони вся банда.

— Чего расселись?! — крикнул курбаши. — Прикончите — да на коней. Уходить пора, со станции солдат пришлют.

Поршнифцы сидели, не трогаясь с места, и с сочувствием смотрели на больного…

— Что? Жаль? Не можете? — Он выхватил шашку. — Подвинься, я научу вас делу…

Молодой нукер закричал:

— Уходи! Это брат мой…

— Вот умрёт, похороним и догоним вас, — примиряюще объяснил другой.

Всадник опустил шашку, сплюнул:

— Брат… Кто знал. Дураки, вас сейчас голыми руками заберут красные. — Он хлестнул коня, и вся банда поскакала на север.

Нукер свистом позвал кобылицу, вытащил из хурджуна деревянную чашку, стал доить. Кобылица стояла спокойно. Два дня тому назад курбаши, увидев в отряде жеребёнка, приказал зарезать его. Жалко было нукеру игривого, ласкового малютку. Под угрозой была и кобылица. Неотсосанное молоко могло погубить животное. Какой-то старик посоветовал доить кобылицу три раза в сутки.

Нукер напоил Ильгара молоком. Тот ожил.

— Спасибо, братья.

Басмачи грустно посмотрели на юношу:

— Что будем делать с тобой, Ильгар?

— Бросьте! Я не могу рукой пошевелить…

— Нет, так не годится. Ов-ва! А мы эту штуку приладим к нашим коням и отвезём тебя к Машрабу. — сказал бывший нукер, показывая на санитарные носилки.

Ильгар спросил:

— А басмачи?

— Пусть подохнут. Только дехкан грабят да режут, а красных увидят — удирают.

Так, в носилках, везли больного целый месяц. Кобылица кормила Ильгара, в кишлаках варили суп, заправленный мукой и кислым молоком. Молодой организм справился с болезнью. Через пять недель Ильгар мог ехать верхом. Случай подарил ему коня. Как-то возле ущелья путники услышали треск выстрелов, крики… Они затаились в кустарнике среди валунов, ожидая конца схватки. Скоро шум битвы стих, а в ущелье влетел испуганный конь. Нукеры поймали его. В тороках нашли продовольствие и комплект новой одежды. Облачившись в чистое бельё и шёлковый халат, Ильгар усмехнулся:

— Чем не басмач. Только сапог нет, босой…

Чем дальше углублялись путники в горы, тем меньше встречали людей. Их окружала природа в своём первозданном величии. Питались дичью. Пили кристальную воду из горных источников.

Вот и последний поворот. Сверху посыпались камешки. Ильгар, натянув поводья, поднял голову. Там, среди кустарника, козьей тропой карабкалась девушка в красном платье.

Ильгар шутливо крикнул:

— Эй, девушка, куда спешишь? Свалишься — коня испугаешь.

Она спряталась за куст, выглянула, высунула язык и звонко крикнула:

— Джигит! Голые пятки. От врага бежал — сапоги потерял… — Юркнув за камни, она исчезла.

— Вот так колючка! — удивился Ильгар.

Спутники засмеялись.

— Это Банат. Огонь-девка. Стреляет без промаха. На коне скачет лучше джигита. Никому спуска не даёт. Только Машраба слушается.

— Машраба?

— Да. Дочка его.

Подъехали к Орлиному гнезду. На выступе, как изваяние, высился всадник. "Видно, война и революция не коснулись наших мест", — подумал Ильгар. Но он ошибся.

Когда всадники остановились возле маленького, но добротно построенного и выбеленного домика, из двери вышел старик могучего сложения. Не успел он произнести приветствия, как спешившийся Ильгар с возгласом "дядя!" кинулся ему в объятия.

— Хо-хо! — зарокотал кузнец. — Вернулся домой, перепел…

Выбежавшая Масуда всплеснула руками:

— Сынок, вернулся… — и, прижимая к груди голову Ильгара, заплакала.

— Ну-ну, будет, старая. Женщины всегда так, надо смеяться — они плачут. Надо плакать — они смеются. Лучше пошли Банат за Сулейманом.

— А где Сулейман? — спросил Ильгар.

— Смотри повыше, вон на тот уступ. Это гнездо нашего мудрого кумая. Не хочет он жить среди людей… Выстроил себе келью и живёт.

Ильгар долго всматривался в даль, наконец разглядел маленькую постройку, прильнувшую к уступу скалы. На пороге, освещённый солнцем, сидел худощавый старик с небольшой седой бородкой. У ног его, охватив колени руками, сидела девушка в красном платье. Старик слушал её, а сам внимательно смотрел в сторону афганского берега. Потом встал, вынул из-под притолоки маленький предмет и, уловив солнечный луч, послал его в сторону всадника, сторожившего границу. Луч скользнул по щеке и перебежал на руку. Сторожевой посмотрел на скалу. Старик махнул белым платком три раза. Потом спрятал зеркальце, которым сигналил, и, опираясь на плечо девушки, начал медленно спускаться вниз.

На посту было замечено появление трёх путников. Командование прислало киргиза-пограничника узнать, что за люди появились в кишлаке.

— Садись, солдат, гостем будешь, — сказал Машраб. — " А потом мы с Ильгаром сами пойдём к начальнику.

За минувшее десятилетие три раза сменялись пограничники Орлиного гнезда. Этот пост считался лучшим на Памире.

Подполковник Кверис установил в отряде строгую дисциплину. Но солдат не держал в страхе. Заставлял Офицеров читать им доступные лекции. Завёл "Журнал Орлиной стаи", куда заносились все выдающиеся события, отмечались заслуги и проступки пограничников.

Если бы начальство узнало о такой постановке дела, Кверису не поздоровилось бы. Его могли судить за разложение нижних чинов.

Весной семнадцатого года Кверис, вернувшись из Ташкента, сделал сообщение о революции, об отречении царя. Солдаты встретили новость криками "ура". Но когда он поставил вопрос о выборе начальника из числа пограничников, то все запротестовали. А один сибиряк заявил:

— Тута не о чем говорить, ваше высокоблагородие.

— Погодите. Ребята, первое и главное условие новой армии свободного русского народа — отмена чинопочитания. Разве вы не видите, что впервые я стою перед вами без погон. Обращайтесь к офицеру: товарищ командир. Продолжайте, Боровиков.

— Так я к тому, что никто из нас в командиры не годится. Дела не знает. Сами собой командовать не умеем, а тут целый отряд, около ста человек. Наломаем дров.

— А ведь верно таёжный медведь говорит! — послышались голоса. Но Кверис прервал:

— Спокойнее, товарищи… Да, правильное выступление. Но в армии не только выбирают командиров, но и комиссаров к ним.

Он разъяснил, зачем нужны комиссары, их роль в воинских частях.

На другой день солдаты проголосовали за новое руководство. Командиром избрали Квериса, комиссаром — Боровикова.

Когда Машраб с Ильгаром пришли на пост, там на общем собрании обсуждалось дело одного казака. Возвращаясь из объезда, он встретил дехканина соседнего кишлака, который вёз с базара небольшую кошму. Дехканин похвастался:

— Ни у кого такой нет. Хорошая…

— А ну, покажь!

И когда доверчивый горец протянул свёрнутую кошму, казак выхватил её из рук и, ударив коня, ускакал.

Дежурный наблюдатель видел всю эту сцену и доложил начальству. Кверис не стал накладывать взыскания. Передал дело в товарищеский суд.

Машраб и Ильгар пришли на пост, когда солдатам зачитали обвинение и сторожевой стрелок дал показания.

Казак пытался всё обратить в шутку:

— Ну чего вы, ребята! Ведь вы же не офицерьё…

Должны понимать… Что это за провинность? Ну, украл. Дак оренбургского казака за што кошмой зовут? Как увидит кошму — скрадёт. Так ему на роду написано.

Солдаты зашумели:

— Долой его! Позорит отряд!

— К стенке гада!

— Вор и грабитель! Пускай идёт к басмачам.

Казак перетрусил. Он понял, что наглостью ничего сделать нельзя. Взмолился:

— Товарищи… Кусок кошмы…

— Не товарищ ты нам, ворюга!

— Давай, комиссар, пиши постановление — расстрелять к чёртовой матери!

Встал Кверис, шум сразу стих. Провинившийся стоял, опустив голову.

— Вот что, товарищи! Тяжёлый проступок совершил воин, член нашего отряда. Видать, природа у него звериная. Отнять у бедняка кошму, о которой тот мечтал долгие годы, — это значит погасить радость человека, погасить веру в русского пограничника, в его честность, стойкость, бескорыстие. Моё предложение такое: завтра утром виновник в сопровождении товарища отыщет обиженного им дехканина и вручит ему украденное, объяснив, что это была глупая шутка. А к вечеру завтра на наш берег должна высадиться большая группа басмачей во главе с Дотхо и под командой афганского офицера Ахмет-Джана. Так вот: предстоит жестокая схватка с противником. Этот бой будет испытанием и судом над тем, кто опозорил нас. Согласны с моим предложением?

Все встали, выстроились как на параде и в один голос ответили.

— Согласны!

И странное дело. Человек, который изворачивался, цепляясь за жизнь, вытянулся перед Кверисом.

— Товарищ командир, пошлите в самое опасное место. Я смою кровью свой позор.

После окончания суда отряд заслушал сообщение Ильгара о положении на фронтах, о бесчинствах басмачей, об английской интервенции. Он закончил свой рассказ словами:

— Прошу принять в ваши ряды. Я хочу посчитаться с беком.

— Командир, — прогудел Машраб, — я приведу пять своих друзей мергенов, они бьют из ружья без промаха.

Подберём из молодёжи человек двадцать. Будет ли это помощью?

— Двадцать пять человек, защищающих свои семьи, родную землю и свои жизни, — это сила, — радостно ответил Кверис. — Собраться всем к полудню. У кого нет оружия — получат здесь.

Бек Дотхо назначил переправу после вечернего намаза. Он окинул взглядом свои многочисленные отряды. Часть из них встала под стяг Ахмет-Джана, другая — под зелёное знамя газавата, развевавшееся над головой Дотхо.

Совершив молитву, бек сел на белоснежного скакуна под красной бархатной попоной и обратился с речью к своим джигитам:

— Храбрые воины ислама! Переправившись на тот берег, мы сотрём с лица земли отряд неверных, не дадим пощады находящимся под их защитой нечестивым шиитам и пройдём огнём и мечом по кишлакам Памира. Такова воля пророка.

Затрубили карнаи, загрохотали барабаны, и отряды двинулись к реке. Переправа прошла быстро, без препятствий. Через час всадники уже выстроились на другом берегу. Дотхо занял место впереди колонны и повёл её в ущелье. Басмачи шли красуясь, как на параде.

Но вот в закатной тишине раздался громоподобный голос:

— Стой, бек! Ты пришёл за своей смертью.

При первых словах Дотхо машинально затянул повод, и выученный конь замер как вкопанный. Бек поднял голову и увидел на уступе скалы могучую фигуру кузнеца. Он стоял у огромного камня, взяв на прицел ружьё. Бек махнул шашкой, и тотчас двадцать человек из его охраны спустили курки. Двадцать пуль, ударившись о тысячелетний валун, сплющенные, отскочили.

— Моя пуля вернее твоих… Получай, собака!

Не успел прозвучать выстрел, как бек, покачнувшись, рухнул с седла.

Следом грянул выстрел с другой стороны и снял Ахмет-Джана. Это был сигнал. Грохнул залп, застрочили пулемёты. Растерявшиеся басмачи бросились вперёд в надежде прорваться, но в узком месте на них обрушилась каменная лавина. Это женщины, руководимые Банат, заранее расставив глыбы, сбрасывали их на головы врагов. Уцелевших расстреливали охотники.

Хвост колонны повернул назад, к переправе, но из зарослей на них ринулись пограничники. Обнажённые клинки мелькнули в воздухе, началась рукопашная схватка. Басмачи дрались озверело, стремясь пробиться к берегу.

Из гущи сражения на взмыленном коне выскочил чубатый казак и, бросившись к причалу, стал рубить канаты. Медленно, как бы нехотя, отходили каюки от берега, но, попав в струю, поплыли быстро вниз.

Басмачи с воем окружили смельчака, занесли над ним клинки. Он отбивался из последних сил. Но в этот момент на выручку примчался Ильгар с товарищами. Они отогнали басмачей и подхватили израненного казака. Тот холодеющими губами произнёс:

— Я искупил свою вину… Скажи ребятам…

* * *

В этом году загостилась в Ташкенте ясная туркестанская осень. Настал октябрь, а кругом густая зелень, цветы… Правда, кое-где загорались янтарём пожелтевшие листья, пронизанные лучами солнца. Иногда налетал утренний или предвечерний ветерок, начинался весёлый листопад. Кружились в воздухе листья и легко опускались на сухую осеннюю землю…

Ронин задумчиво глядел на посыпанные песком, чисто подметённые дорожки сада. Следил за полётом лёгких беззвучных листьев.

Послышался скрип ворот. Ронин повернул голову: Арип аккуратно задвинул жердь, которой плотно закрывались деревянные створки, осмотрел концы, крепко ли залегли в скобы, и, повернувшись, зашагал по широкой аллее к террасе.

"Как он постарел, борода почти белая"… — подумал Ронин.

— О-ёй, тюряджан, зачем такой сердит? — по-русски спросил Арип, подходя к ступенькам террасы.

— Нет, не сердит… Вспомнил молодость, хорошее было время.

— Хе!.. А теперь время стало лучше! — перешёл Арип на родной язык. — Вот повёз мой Хайдар на арбе твою дочь и внуков. Это наша молодость.

— Прав ты, дружище. Вот я и переживаю. На два дня уехала Анка с детьми к Глуховым в Троицксе. А я буду один. Ты вот спешишь в союз, а я сиди дома.

— Зачем дома? Иди к Шумилову, к Аристарху.

— Вчера был, а нога-то опять разболелась. Буду парить, а потом опять лягу. Спасибо, что навестил. Ну иди в свой союз, а то опоздаешь. Хорошо придумали эту военную подготовку. С винтовками обращаться уже умеете?

— Учимся.

Простившись, Арип вышел через маленькую калитку. В доме воцарилась тишина.

Ронин вернулся в свою комнату, сел за прерванную работу — составление плана народного образования в сельской местности. Это было задание партийного комитета. Хотелось выполнить его хорошо, предусмотреть все возможности. За делом не заметил, как прошли часы. День угасал. Утомлённый, но довольный, он встал из-за письменного стола, подошёл к открытому окну, раскинул руки, потянулся и вдохнул аромат роз, доцветающих возле террасы.

Розы… Вот такие пышные стояли на столе, когда пришла к нему Лада. Сердце защемило тоской. Нахлынули воспоминания, припомнились встречи…

В закатной тишине проплыл какой-то странно волнующий звук. Точно стон оборванной струны. Прислушавшись, понял — откуда-то издалека доносился звон колокола. Это остаток прошлого. Маленькая церквушка призывала верующих к вечерней молитве. Звон жалобный, грустный плыл и плыл, напоминая что-то далёкое, близкое сердцу.

И вот где-то глубоко в памяти возник и зазвучал мотив любимой песни. "А ведь я давно не пел, пожалуй, и голос уже пропал…" Открыл гардину, взглянул на позолоченные солнцем вершины деревьев, на синее осеннее небо и тихо запел:

Вечерний звон, вечерний звон!

Как много дум наводит он…

Пел и вспоминал Наташу. Она любила слушать эту песню в часы заката.

Уже не зреть мне светлых дней

Весны обманчивом моей…

Давно её нет, милой Наташи… А юная погибшая Лада…

И крепок их могильный сон —

Не слышен им вечерний звон…

Сердце замирало и ныло от боли… Наташа… Лада… Обеих унесла безжалостная смерть.

Лежать и мне в земле сырой!..

Он оборвал песню. Слух уловил рыданья. Опустил глаза и замер. В багряных листьях дикого винограда, обвивающего колонны террасы, стояла Лада. Бледная, худая, она широко открытыми глазами смотрела на Ронина.

Ронин словно окаменел. Что это? Виденье? Призрак? Плод больного воображения?..

Прошла долгая минута, другая. Но вот "призрак" протянул к нему руки, заплаканные глаза вспыхнули светлой радостью.

В один миг, забыв о больной ноге, Ронин выпрыгнул из окна, подбежал, обнял.

— Ты?.. Ты моя вечерняя зоренька!.. Живая…

Он повёл её на террасу, осыпая поцелуями, усадил в кресло… Наконец, немного успокоившись, спросил:

— Как же ты спаслась, моя радость, моё счастье?

— Госпиталь успели вывезти, а очень слабых оставили на попечение жителей. Я попала к старому леснику. Они с женой и выходили меня… В лесу было тихо, хорошо. А поправилась, узнала: пошёл ты охотником в разведку, погиб в бою… Опять заболела.

— Кто тебе сказал?

— Раненый солдат рядом с тобой был. Его подобрали крестьяне, спрятали на пасеке… Ты знаешь, мне чудилось, что и моя жизнь кончилась. Я бродила в лесу, как безумная… Потом потянуло на родину, туда, где встретила тебя… С вокзала прямо пришла к твоей дочери… Ещё раз взглянуть на твою семью, на комнату, где ты жил…

* * *

Эта январская ночь под крещение была особенно морозна. Снег глушил все звуки. Вокруг царило белое безмолвие. Но город не спал. Что-то тревожное чувствовалось в этой тишине. Какие-то тени сновали по городу, то расходясь, то сбиваясь в группы, шептались и снова исчезали. Иногда проскачет всадник, проедет пароконный фаэтон или прошуршит шинами открытый автомобиль.

В кабинете Шумилова сидели Вотинцев, Фигельский, Фоменко. Председатель ЧК был явно недоволен.

— Когда привезли двух беляков, пробиравшихся к Маллесону, мы обнаружили у них письмо Бота. Осторожное, правда. Но сам факт говорит уже за то, что дело нечистое… Арестованные выдали всю организацию. Пришлось взять Бота и ещё около двухсот человек. Не успели их задержать, как наутро приказ: выпустить! Куда это годится, товарищи!

— Так его же Осипов взял на поруки, — возразил Вотинцев. — Ты, Фоменко, не сердись. Не считаться с военным комиссаром не можем. Кроме того, Осипова мы знаем. На Асхабадском фронте зарекомендовал себя.

— Что мы о нём знаем? Вон Белов чуть не пристрелил его, — не сдавался Фоменко.

Фигельский попытался объяснить причину:

— Они терпеть не могут друг друга. Старые счёты.

Шумилов внимательно слушал. Его бледное лицо сильно осунулось. Много дел навалилось на плечи этого железного человека, он недосыпал и был явно переутомлён. Слушая спор товарищей, он пытался понять, в чём суть вопроса, но мысль ускользала, расплывалась. Он закрыл глаза. Звонок телефона заставил встрепенуться, взял трубку:

— Шумилов слушает.

Молча ловил он далёкие, глухо звучавшие слова, поглядывал на сидевших товарищей. Наконец сказал:

— Все они у меня. Но почему понадобилось собирать ночью? Как, как? В полку, говоришь? Кто же там мутит? Да, выяснить надо. Хорошо, приедем. — Он обратился к товарищам: — Осипов говорит, что в городе неспокойно и в полку кто-то мутит. Просит выступить на митинге.

Чёрт знает что! Какая-то неразбериха, — пожал плечами Фигельский.

— Надо ехать, товарищи, — проговорил, вставая, Шумилов.

— Разумеется. Если заваруха, то надо, — поддержал Вотинцев.

Вышли к автомобилю. Фигельский предложил:

— Заедем за Цирулем, он мужик решительный, Чем больше будет представителей власти, тем сильнее впечатление на бузотёров произведут наши выступления…

Заехали в канцелярию начальника охраны города. Там, как обычно, горел свет. В кабинете сидел Цируль со своим заместителем Лугиным.

Поздоровавшись, Вотинцев спросил:

— Чем ты занят, Ян?

Посылаю патрули. Сейчас приедет Вульф. Он узнал о выступлении белогвардейцев, надо быть готовыми.

Рокоча мотором, у крыльца остановилась машина. Вошёл Финкельштейн.

— Здравствуйте, товарищи! Осипов просит помощи. Едем! — проговорил он решительно.

— Едем, конечно, — задумчиво ответил Фигельский. — Придётся ехать…

Все пошли к автомобилям, начали рассаживаться. Вдруг Цируль вернулся.

— Поезжай, Лугин. Я хочу подождать высланный караул…

Исполнительный Лугин торопливо пристегнул к ремню оружие и направился к автомобилю.

Машины двинулись.

В военном штабе Второго полка шумно. Прибывший по вызову Осипова сводный полк разместился во дворе. Солдаты возбуждены. К ним то и дело выходит адъютант военного комиссара Бот и угощает вином.

— Погрейтесь, ребята!

В здании много штатских. Они трутся среди военных, вступают в разговоры, раздаются шутки, смех. И почти все поглядывают на закрытую дверь. Там заседает со своим штабом Осипов. Иногда дверь распахивается, выскочивший офицер в погонах и при шашке проносится мимо.

Сам Осипов, уже опьяневший, сидит за столом и выслушивает донесения.

— Сейчас прибудут большевики, прикажете привести к вам? — щёлкая шпорами, спрашивает Бот.

Осипов машет рукой:

— Арестовать!

Потом встаёт, оглядывается. Тихо. Все молчат и с напряжением смотрят в окно. Во дворе слышится сигнал клаксона, шуршанье шин, потом ясный, звонкий голос Вотинцева: "Товарищи! Именем Центрального Исполнительного Коми…" Глухой удар. Вбегает Бот. Осипов встревоженно смотрит на него:

— Убили?

— Нет. Оглушили только… Прикладом. Разъярилось солдатьё. Насилу унял.

— Где они?

— Заперли в казарму. Приставили часовых.

Бот подходит к столу, наливает стакан коньяку и заботливо подносит Осипову. Тот жадно пьёт и опускается на стул.

Человек в пальто с рыжим воротником, уже несколько часов наблюдающий за всем, что происходит в штабе, спрашивает:

— Все доставлены по списку?

— Главные сами явились. Остальных вылавливаем, — докладывает Бот.

— Не упустите этих, — человек говорит медленно, с трудом выговаривая русские слова, — ни один не должен выйти отсюда.

— Не беспокойтесь. Всё будет сделано без шума.

— Адъютант! — слышится злой окрик Осипова.

Бот быстро подходит, вытягивается.

— Почему не вижу рабочих?..

— Рабочие в мастерских митингуют, — с чуть заметной иронией отвечает Бот. — Утром пришлют делегацию.

— Хорошо…

Осипов опускает голову на ладони. Стискивает зубы. Его бьёт нервная дрожь. Ему страшно…

* * *

Суровая январская стужа сковала Москву.

В общежитии полпредства царил холод. Голятовский и Теодорович ходили по комнате, пытаясь дыханием согреть озябшие руки.

Прозвучал звонок. Голятовский бросился к телефону.

— Да! Слушаю. Немедленно?.. Хорошо, выезжаем с Теодоровичем, остальных нет, ушли… Нет, дожидаться не будем…

— Что случилось, Казик?

— Звонила Фотиева. Нас немедленно вызывает Ленин…

— Едем. Хотя неудобно без нашего председателя.

— Но Ленин ждать не может. Скорее.

Едва они вошли в приёмную, как Фотиева пригласила их в кабинет. Там, кроме Ленина, сидел Свердлов.

Владимир Ильич поздоровался и заговорил встревоженно:

— Товарищи, у вас в Ташкенте что-то неблагополучно. Третий день нет связи, а сейчас мы получили телеграмму за подписью товарища Казакова: — "Слушайте нас через каждые три часа", — и больше никаких сведений не имеем. Связи нет. Нужно установить дежурство на радиостанции и попытаться обязательно связаться с Ташкентом, выяснить положение.

Свердлов протянул листок Голятовскому:

— Вот пропуск на радиостанцию.

Рука Степана вздрагивала от волнения:

— Неужели?

— Не будем гадать, — ответил Свердлов. — Постарайтесь добиться связи с Ташкентом…

На радиостанции выяснили, что связь с Ташкентом всё ещё не налажена. Слушают непрерывно. На дежурство встал Голятовский. Ему не повезло. Ночь прошла без всяких результатов. Днём эфир безмолвствовал, вернее, дневные шумы мешали работе. На следующую ночь дежурил Степан. Время шло, а Ташкент по-прежнему не отвечал на позывные. Наконец поздно ночью пришла телеграмма от Казакова. В ней сообщалось о мятеже, поднятом Осиповым, о создании революционного комитета, о гибели четырнадцати комиссаров, предательски расстрелянных во Втором полку. Телеграмма заканчивалась словами: "Мятеж подавлен. Советская власть восстановлена".

Степан немедленно позвонил в "Метрополь" к Свердлову:

— Яков Михайлович! Из Ташкента поступило чрезвычайное сообщение. Говорит Теодорович. Да, с радиостанции. Дежурил, только что сумели наладить связь.

— Немедленно приезжайте ко мне, — поторопил Свердлов. — Жду вас.

Свердлов встретил Степана у входа:

— Поехали в Кремль. По дороге расскажете.

Ленина они застали в кабинете. Не ожидая вопроса, Свердлов рассказал всё, что узнал от Теодоровича.

Владимир Ильич видел, как взволнован Степан. Вышел из-за стола, шагнул к нему:

— Успокойтесь, товарищ. Мы понимаем — тяжело вам… И нам тоже очень тяжело. Но могло быть гораздо хуже, если бы туркестанские товарищи не подавили эту предательскую авантюру. Ведь Туркреспублика находится в кольце контрреволюции. — Помолчав, Владимир Ильич спросил: — А кто такой Осипов?

Степан рассказал. Ленин внимательно выслушал и произнёс в раздумье:

— Да! Как видно допустили ошибку. Плохо проверяли людей… в результате такая расплата.

— На будущее урок, хотя и очень тяжёлый, — пока" чал головой Свердлов.

— А кто такой Казаков и другие члены революционного комитета? — поинтересовался Владимир Ильич.

— Все они большевики — рабочие железнодорожных мастерских. Ещё до революции вели работу. Были в ссылке, а в Октябрьские дни сражались за Советскую власть, — горячо рассказывал Степан.

— Ну, что же, это хорошо, — сказал Ленин. — Теперь главное — сплочение сил. Вам, товарищ Теодорович, и вашим товарищам нужно как можно скорее пробраться в Ташкент. Необходимо объединить усилия для нанесения решающего удара по врагу. Впереди ещё борьба. И трудная борьба…

Глава двадцать первая

ДЕВЯТЫЙ ВАЛ

Девятый вал идёт,

девятый вал несётся.

Он всё негодное,

всё старое сметёт…

А. Микулич

Ещё в дни войны Главные железнодорожные мастерские были переоборудованы в военные заводы, изготовлявшие снаряды и патроны. Здесь установили военную дисциплину, завели особый порядок. Царское правительство стремилось ввести систему, при которой не могли бы проявить себя революционные настроения рабочих. Но бунтарский дух продолжал жить в цехах, несмотря на строгий надзор и репрессии. Работали подпольные группы, распространялась нелегальная литература, росла, усиливая своё влияние на рабочих, большевистская организация.

С прибытием карателя Коровиченко заводы превратились в оплот революции. Рабочие создали отряды Красной гвардии, под руководством большевиков начали подготовку к вооружённому восстанию. В мастерские шёл, как в надёжное укрытие, городской пролетариат, спасаясь от карателей. Шли к "туртынчи"[53] (большевикам) кустари и ремесленники старого города, спешили на клич: "Долой воину! Вся власть Советам!"

После октябрьских событий, когда трудящиеся Ташкента избрали Совет, железнодорожные мастерские продолжали оставаться опорой поной власти.

Январь 1919 года здесь встретили настороженно. До рабочих дошли слухи, что офицерский союз в контакте с буржуазией и эсерами готовит переворот.

Партийное руководство приняло меры. В мастерских ввели "военное положение". Выработали строгие правила: пройти на территорию можно было только по пропускам и специальному паролю. Организованные из красногвардейцев, патрули охраняли завод день и ночь. Большевики были бдительны.

Снежная морозная крещенская ночь пугала людей безмолвием. Ни смеха, ни весёлых голосов, ни скрипа полозьев, ни звона бубенцов, сопровождающих крещенский праздник. Иногда пройдёт, тихо разговаривая, группа людей, или проскачет небольшой отряд, унося с собой дробный звук кованых копыт по булыжной мостовой, и снова всё тихо.

Патрули, охранявшие завод, обходили территорию непрерывно. У ворот заметили большую группу вооружённых людей.

— Стой! Кто идёт? — сурово спросил начальник караула Ушаков.

— Свои. Чего не спите? Открывай ворота!

— Пароль!

— Брось шутки. Тоже, начальство! У Красной гвардии пароль спрашивает. Мы к Агапову… Отворяй.

— Ищите Агапова в другом месте. Здесь его нет. Уходите-ка, ребята, а то как бы не получилось чего, твёрдо ответил начальник караула.

Потоптавшись, люди ушли. Один отстал от группы, снял с пояса револьвер и две гранаты, положил на снег. Зашагал в другую сторону.

— Что за народ? — спросил Гущин начальника караула.

— Эсеры. Ищут Агапова, — пояснил Ушаков. — А тот ключ от гудка Колузаеву отдал… У Колузаева нет полномочий распоряжаться на заводе. Непонятное творится…

— Чёрт его знает, — поддержал Галкин. — Слухи ползут, будто беляки готовят восстание.

— Чегой-то, ребята, сегодня будет… Сторожко оно как-то… — заметил пожилой красногвардеец, закуривая самокрутку.

На заре тревожно завыл гудок. На его медный голос в мастерские сбежались вооружённые рабочие. Одним из первых появился Манжара.

— Что случилось? — спрашивали друг друга красногвардейцы.

— Почему тревога?

— Кто гудок дал?

— Сейчас узнаем, — пожал плечами Манжара. — Кажись, беляки показывают зубы. Собирай митинг!

Двор заполнили возбуждённые рабочие. На трибуну вышел Колузаев, как всегда в военной форме, перетянутый ремнями.

— Я дал гудок, товарищи. В городе всю ночь ходили вооружённые группы. Говорят, Осипов вызвал в свой штаб наших комиссаров. Они и меня звали, не поехал…

Манжара решительно перебил его:

— Товарищи, я несколько раз звонил в Совет. Без ответа. Провода перерезаны. Возможно, Дом свободы захвачен беляками. Необходимо избрать революционный комитет и начать действовать…

В это время во двор вбежала группа рабочих во главе с Аристархом. Какой-то солдат остановил его:

— Слышь, комиссар, ваших-то во Втором полку, Осипов хлопнул…

— Кого это? — встревожился Казаков.

— Известно, большевиков. Мне сказывал караульный. Потом сам видел, свозят туда комиссаров. Во дворе стрельба…

— Чего же ты молчишь? Скажи Манжаре.

Рабочие, узнав об аресте комиссаров, потребовали немедленно начать военные действия против Осипова.

— Прежде всего, товарищи, — заговорил Манжара, — мы должны выбрать временный орган власти, а он организует рабочие отряды. Но толком мы ещё ничего не знаем. Я предлагаю послать к Осипову делегатов.

— Правильно! Послать Зинкина.

— И Березуцкого. Пусть посмотрят, что там делается…

— С Осиповым надо поговорить крепко…

Выбранных снабдили полномочиями, и они отправились выполнять задание.

Рабочие не покидали завод. Ждали результата переговоров.

После полудня в помещение революционного Комитета мастерских явился адъютант Осипова Бот. Он заявил:

— Как представитель командования должен договориться о совместных действиях.

Член ревкома, он же начальник одного из боевых отрядов, Рубцов сурово спросил:

— Правда ли, что наши комиссары расстреляны во Втором полку?

Бот смутился. Не ожидал прямого вопроса. Замешкавшись, ответил:

— Комиссары ваши у нас. Мы их изолировали… Эксцессов не позволяем.

— Какую же вы хотите власть? Что вам нужно?

— Нам нужен хлеб, керосин. Нам нужен твёрдый рубль. А власть должна быть полуинтеллигеитская. Так хотим мы и весь город.

Сурово смотрели рабочие на этого спесивого хлыща в офицерских погонах и молчали. Потом кивнули Манжаре:

— Говори ты.

— Передайте прохвосту Осипову, — произнёс зло Манжара, — пусть сам к нам явится, белая сволочь. Мы ему покажем полуинтеллигентскую власть!

Бот видел угрюмые, полные решимости лица, чувствовал ненависть к себе и к тому, кто его послал, и, понуря голову, вышел.

В это время вернулись из Второго полка Зинкин и Березуцкий. С ними явился ещё один представитель Осипова. Он привёз письмо. В нём говорилось:

"Призываю вас присоединиться к знамени восстания против насильников народа русского".

Осипов требовал поддержки временной военной власти, которая доведёт народ до выборов в учредительное собрание. Революционный комитет ответил новоявленному диктатору:

"Рабочие, своею кровью завоевавшие Советскую рабоче-крестьянскую власть, сейчас готовы тоже своею кровью защищать и отстаивать эту власть…"

Проводив мужа по тревожному гудку в мастерские, Дуся накинула платок, намереваясь сбегать к соседям узнать, что произошло в городе. В это время раздался грубый стук в дверь. Она отворила. На пороге появилось четверо ьооруженных солдат. Один спросил:

— Где комиссар продовольствия?

Оценив обстановку, Дуся приняла вид разбитной бабёнки, прикрикнула:

— Тише вы! Детей разбудите… А чёрт его знает, где носит вашего комиссара. Как вчера уехал, так и не появлялся. Видать, путается где-нибудь с бабами. Все вы одинаковы. Да заходите, чего на морозе стоять…

— Мы бы зашли хозяюшка, — озорно блеснув глазами, сказал курносый парень, — да, вишь, делов много.

— Нашёл время твой мужик по бабам бегать… — проворчал другой. — Ну, пошли…

Проводив непрошеных гостей, Дуся оделась, взяла санитарную сумку и выбежала на улицу.

Около Александровского парка она встретила Древницкого. В старом тёплом пальто и неизменной фетровой шляпе он брёл, опираясь на палку.

— Куда это вы, Владимир Васильевич?

— Гудок был. Иду в мастерские узнать, что происходит.

— Мой тоже чуть свет убежал… Никто ничего не знает.

— Вчера вечером мальчишки болтали: "Белые выступят против красных"… Думал, чепуха, а сегодня гудок…

Из-за дерева вышел вооружённый Рубцов. Должно быть, он со своим отрядом стоял здесь в дозоре.

— О чём вы?

— Говорят, белые затеяли переворот…

— Да… Осипов предателем оказался. Наших комиссаров расстрелял, мерзавец.

— Где этот Осипов? — спросил Древницкий.

— Во Втором полку. Как бы он и Белова не хлопнул. Молчит крепость….

— Могу узнать, — предложил Древницкий.

— Хорошо бы, — вздохнул Рубцов. — Попытайтесь связаться с Беловым. Если уцелел…

Рубцов вернулся к отряду. Древницкий пошёл в сторону вокзала, а Дуся свернула к казармам Второго полка. Ворота были закрыты. Возле них часовые. У ближнего дома она заметила солдата, который, прижавшись к крыльцу, берёгся от холода. Дуся подалась к нему. Но он тотчас ожил и направил на неё штык.

— Стой! Куда идёшь?

Она замахала руками:

— Будь ты неладен! Испугал-то как… Мужа ищу. Говорят, пошёл к Осипову. Ещё вчера ушёл. Где пропадает — не знаю.

— Эх, баба… Вертай обратно!

Дуся свернула на Духовскую. Выстрелы гремели со всех сторон. Чтобы не попасть под пули, она укрывалась за домами и деревьями, шла оглядываясь, пережидая то и дело вспыхивавшую перестрелку.

На одном крыльце сидел Рустам и перевязывал раненую ногу. Ружьё стояло рядом.

— Эй, Рустам! Никак беляк поцеловал? — крикнула Дуся.

— Задела проклятая пуля.

— Постой, я сама перевяжу, а потом хромай домой.

— И-йе! Домой… У меня десять человек отряд, как без меня будут? По-русски плохо понимают.

— Это что же, наши?

— Ну да. Рабочие со станции, грузчики.

Рустам захромал к своей группе, а Дуся пошла дальше. Вдруг услышала звонкий мальчишеский голос:

— Молеко! Кисли, слатки молеко!

Оглянулась. Бежал мальчик узбек с двумя бидонами, закрытыми тряпками, за ним брёл Древницкий. В мальчике узнала младшего сынишку Рустама, хотела окликнуть, но предостерегающий взгляд Древницкого остановил её.

Два парня подозвали мальчугана, выпили по стакану молока.

— Деньги давай! — протянул мальчик.

— Катись, пока цел! — крикнул один.

Другой, целясь, поднял винтовку:

— Лети, а то как трахну!..

Мальчуган бросился к крепостным воротам. Там стояла охрана. Один из красногвардейцев подозвал парнишку, попросил молока. Минуту или две продолжалась торговля. Караульный выпил стакан, повернулся и исчез в воротах, видно, пошёл за деньгами. Вернулся, сунул мальчишке в руку монету.

Древницкий понял: записка передана коменданту крепости Белову и получен ответ. Подозвал мальчугана, попробовал молоко, незаметно взял у него из рук аккуратно свёрнутый клочок бумаги, шепнул: "Теперь дуй домой!"

На улице снова раздался звонкий мальчишеский голос:

— Молеко! Кисли, слатки молеко!

Ранние зимние сумерки опустились на город. Древницкий, торопливо шагая, приближался к вокзалу.

Вдруг ему наперерез из переулка выскочили трое вооружённых людей.

— Стой! Руки вверх!

Древницкий остановился и, не поднимая рук, крикнул:

— Что вам надо? Я отставной полковник.

Двое отошли, а третий снял с плеча винтовку.

— Врёшь! Ты большевик. Я видел, как подсылал в крепость мальчишку.

И прикладом ударил Древницкого в грудь. Тот упал, из горла хлынула кровь.

Беляк снова замахнулся, но в это время раздались выстрелы, из ближнего дома выбежало пятеро красногвардейцев. Они поспешили к лежавшему Древницкому. Беляки моментально скрылись. Молодой рабочий, опередив товарищей, нагнулся над Древницким.

— Отец! Сейчас унесём тебя.

Древницкому, терявшему сознание, показалось, что над ним склонился сын. Он протянул записку.

— Серёжа… Это от Белова… Передай…

Вся семья однорукого ухаживала за умирающим. Молодой рабочий, которого звали Сергеем, не отходил от постели. Часа через два Древницкий пришёл в себя, тихо сказал:

— Прощайте… Прощай, Серёжа… Впереди у тебя жизнь и счастье…

На другой день Древницкого хоронили. Гроб везли на простой телеге, за ней шла семья безрукого и с десяток стариков и женщин.

Процессия медленно двигалась по Ассакинской улице. Встречные снимали шапки, пропуская телегу с гробом. По тротуару, укутавшись в большую шаль, брела Маша. Ей соседка сказала о смерти Древницкого.

Маша была печальна. Навсегда уходил человек, с которым она когда-то связала свою жизнь. Семейные бури, обиды, разочарования, заботы о детях… Обо всём этом она вспомнила сейчас. И впервые почувствовала, что была несправедлива к этому человеку. Он страдал, боролся, переносил удары судьбы и никогда по слышал её сочувственного слова.

— Проклятый характер… — пробормотала она, — что я могла сделать с собой…

Телега с гробом удалилась. Маша смотрела, как исчезали за поворотом провожавшие покойника люди. И вдруг из глаз Маши неудержимо полились слёзы. Она облокотилась на перила моста и безутешно рыдала, оплакивая прошлое, страшась будущего.

* * *

Стараниями Бота, Тишковского и мистера Говарда камера непрерывно пополнялась арестованными, к утру набралось человек, двадцать.

Тесно было заключённым. Сидели на цементном полу или стояли у глухих стен. Шумилов склонился над Вотинцевым. Тот часто терял сознание и тогда тихо стонал. Распухшее от удара лицо было неузнаваемо.

Шумилов вспоминал, как несколько часов назад все они сидели в его кабинете. "Как же это мы не продумали всего, доверились. Но ведь вызвал товарищ, коммунист. А если Осипов просто замаскировавшийся враг? Значит, всем нам гибель. Ну, убьют нас, а мысль о свободе убить нельзя. Коммунисты поднимут рабочих. А рабочие — сила. Всё сметут".

Точно отвечая на эти мысли, где-то загудел мощный металлический голос. Радостно забилось сердце. "Вот он, девятый вал…"

Утром привели избитого Дубицкого.

— Где тебя взяли? — спросил Шумилов.

— Мы с Успенским ехали в мастерские. На углу нас схватили… К Успенскому подбежал какой-то купец в шубе, увёл, а меня в кулаки и сюда.

— Вот что, товарищи, теперь всё ясно. Это организованный переворот. Думаю, Осипов завербован. Но будем настаивать, чтобы нас отвели к нему. Может, пробудится совесть, поймёт гнусность предательства.

Нашёл совесть у этой дряни. Жаль, не ухлопал его Белов, — с негодованием произнёс Финкельштейн.

— Да, чутьё у Ивана классовое… А Шумилов прав, надо повидать Осипова, — поддержал Фигельский.

Першин через дверную форточку агитировал охрану:

— Сами подумайте, ребята, кто хочет отнять у рабочих власть? Толстопузые купцы да аристократы, которые никогда не работали, сидели на шее трудового народа.

К Першину присоединились Шумилов, Фигельский и пришедший в себя Вотинцев. Шумилов сказал:

— Товарищи казаки, нас заманили сюда и хотят убить. Думаю, это дело офицерского союза. Не хотят власти лишиться. Надо нам повидать Осипова, объяснить ему всё…

— А мы что можем? Мы люди подневольные, — отозвался один из казаков.

— Но теперь свобода, должны ваши офицеры выслушать ваше заявление, — пояснил Фигельский.

— Пойдите и потребуйте, чтобы Осипов выслушал нас.

Помявшись, казаки согласились послать двух товарищей к Осипову. Но в штаб их не пустил часовой. Вызвали адъютанта. Бот спросил казаков:

— В чём дело, ребята? Вы самовольно ушли с поста… — Упрёк прозвучал мягко.

— Так что нас товарищи послали. Арестованные требуют допустить их до Осипова.

Бот покачал головой:

— Всю ночь командующий работал, совещался, теперь уснул. Часа через два доложу. А вы, ребята, видать, утомились. Когда вас поставили?

— С ночи не спамши караулим. Зря людей держим, вины их нет.

— Пришлю смену. Идите в буфет, стакан водки и мясные консервы вам обеспечены… Я распоряжусь.

Казаки вернулись к арестованным, сообщили, что через ль а часа их вызовут.

Следом пришёл прапорщик, привёл новый отряд, состоявший из киргизов, совершенно не понимавших русского языка.

Двери камеры открыли, и прапорщик громко объявил:

— Кто из вас откажется от Советов и перейдёт на сторону Осипова, будет свободен, получит винтовку я войдёт в отряд.

Шумилов гневно сверкнул глазами:

— Доложите немедля Осипову. Хочу с ним говорить.

Прапорщик выругался, хлопнул дверью, ушёл. Через десять минут вернулся:

— Шумилов! Выходи.

Высоко подняв голову, Шумилов неторопливо шагнул за порог.

Оставшиеся в камере услышали за дверью его спокойный голос:

— Меня вы расстреляете, но Советскую власть расстрелять невозможно!

Следом раздался выстрел.

Прошли тревожные полчаса. Поодиночке стали выбывать остальных комиссаров. Назвали Першина.

— Прощайте, товарищи! — спокойно произнёс он, выходя из камеры.

Председатель Туркестанского Краевого Совета профсоюзов Качуринер, опытный революционер, старался поддержать мужество товарищей:

— Я верю, рабочие выступят против этих авантюристов. Я верю в их классовое самосознание.

В течение всего шестого января[54] из камеры уводили арестованных, и они не возвращались.

День угасал. Солнце куталось в тучи. В воздухе носились морозные снежинки. Ночь наступила вдруг, погрузив город в темноту и тишину. Только изредка слышались кое-где винтовочные выстрелы. В штабе. Осипова совещались, всю ночь работала канцелярия.

На следующий день в мастерских ухнула пушка. Снаряд лёг в конце двора осиповского штаба. В ответ заговорили орудия крепости. Прицел был точен.

Арестованные воспрянули духом.

Рабочий Муравьёв подошёл к двери, постучал. В открывшийся глазок он увидел скуластое лицо. Показал монету и по-киргизски попросил принести кипятку. Часовой кивнул и действительно через некоторое время принёс большой медный чайник. Получив деньги, он засмеялся:

— Генерал айда! Моя тоже айда…

Снова ухнула пушка. Снаряд ударил в здание. Зазвенели стёкла, посыпалась штукатурка. Вдруг распахнулась дверь и в камеру ворвались офицеры. Раздался залп. Несколько арестованных упало. Муравьёв схватил чайник с кипятком, швырнул в стрелявших.

— Получайте гады!

Последовал второй беспорядочный залп. Пули шлёпались о стены. Кто-то торопил офицеров, и они, не завершив расправу, бросились вон из камеры. Через полуоткрытую дверь арестованные увидели въехавшую во двор машину. Из неё вышел Осипов. Его обступили офицеры. Ждали приказа.

— Отступать по Чимкентскому тракту! — объявил Осипов. — Быстро, но в полном порядке.

Он торопливо вошёл в штаб и через несколько минут вернулся. Влез в машину. Автомобиль заурчал, развернулся и выехал за ворота. За ним потянулась колонна отступавших.

Возле Военного собрания Осипов остановился, пропуская мимо себя войска. Бодрый, молодцеватый вид пехоты и кавалерии порадовал его. Успокоил и караван гружёных машин и телег. Продовольствия и обмундирования было больше чем достаточно. Отряд сумеет укрепиться в Чимкенте.

Но расчёты Осипова не оправдались. Уже на второй день отступления многие грузовики стали — не хватило бензина. Пришлось их бросить, а людей вести походным маршем. На третий день бросили машины, гружённые палатками, одеждой, фуражом.

Большой отряд, торжественно выступивший из Ташкента, быстро таял. Многие дезертировали, немало было обмороженных; их приходилось оставлять в кишлаках. Эпидемия сыпного тифа вспыхнула и начала косить людей.

Осипов почувствовал, что конец близок, и, спасаясь от преследования, повернул в сторону Чимганских гор. Он надеялся на помощь басмаческих курбашей.

Но глубокий снег и тридцатиградусный мороз закрыли горные перевалы. Надо было ожидать потепления, и мятежник решил укрепиться в селениях Брич-Мулла и Ходжикент.

В это время из Ташкента выступил хорошо обученный отряд курсантов школы военных инструкторов под командованием Востросаблина.

Курсанты были плохо одеты и страдали от буранов и мороза, но упорно шли по следу врага" гордо неся своё первое бархатное знамя, на котором золотом горела надпись: "На защиту пролетариата! За социализм, вперёд!"

В пути курсанты присоединились к отряду особого назначения и взводу пулемётной команды Тимофея Паршина.

18 марта курсанты-ленинцы разгромили главные силы врага. Тайком, в сопровождении нескольких человек, Осипов через перевал ушёл в Ферганскую долину.

В дни осиповского мятежа погибли четырнадцать комиссаров-большевиков. Это была большая утрата. Рабочие с великой скорбью встретили эту страшную весть. В день похорон в Александровский парк собрался весь трудовой Ташкент. Над городом плыли звуки траурного марша. Рыдали жёны убитых. Смахивали слёзы с суровых лиц рабочие.

Выбранный председателем Реввоенсовета и ТуркЦИКа Казаков, склонившись над братской могилой, дал торжественную клятву продолжать то дело, за которое отдали свою жизнь четырнадцать коммунистов!

— Никакая сила не свернёт нас с ленинского пути. В этом мы клянёмся вам, дорогие товарищи!

И грозным гулом ответил рабочий Ташкент:

— Клянёмся.

Антонида вернулась домой с заплаканными глазами. Там, на братской могиле, потрясённая гибелью людей, которых хорошо знала, она крепилась, чтобы не расстраивать своих питомцев. Но школьники плакали, и Манжара посоветовал ей увести их. Оставшись одна, Антонида всю дорогу вытирала слёзы и вот теперь не могла скрыть своего состояния.

В кухне её ожидал бородатый солдат. Прихворнувшая Лада оставалась дома и поила гостя чаем.

— Здравствуйте, хозяюшка, — встал он с табуретки при её появлении — вы будете Изветова, жена нашего доктора?

— Вы привезли письмо от мужа? — оживилась Антонида.

Солдат опустил голову. Схватившись за сердце, Антонида опёрлась о плечо подоспевшей Лады.

— Жени уже нет… — прошептала она побелевшими губами.

Стояла, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом подошла к солдату:

— Говорите всё.

Он грустно взглянул на неё, опустился на табурет и тихо начал:

— Все мы знали и любили нашего доктора… Я после ранения отказался ехать домой. Некуда было… Остался у Евгения Лукича санитаром. Работал он без устали, сколько жизней спас… За таким человеком в огонь и воду пойдёшь.

Антонида крепко сплела пальцы рук:

— Простите… Как он погиб?

— Бой был жестокий. То и дело приносили раненых. Доктор Изветов не отдыхал ни минуты. Когда положили на стол одного беднягу, Евгений Лукич подозвал меня и говорит: "Товарищ Савчук, будете за ассистента, откладывать нельзя: погибнет человек".

Начали операцию. Я стою, подаю всё, что требуется. Евгений Лукич уже наложил повязку и послал меня за водой… В это время завыл снаряд над самой палаткой. Я обернулся. Доктор опёрся руками о стол и закрыл собой, раненого… Больше я ничего не запомнил. Пришёл в себя через два дня в госпитале. Спрашиваю: "Где доктор Изветов?" Врач отвечает: "Схоронили мы коллегу. Осколком убило, а вас ранило в грудь и контузило…"

Антонида встала, повернулась и тихо вышла… В комнате отца она заперлась и упала на кровать.

Поздно вечером пришёл Ронин. Узнав от Лады о случившемся, он постучал в свою комнату. Антонида по стуку узнала отца, открыла дверь. Он молча гладил её по волосам, прижимая к сердцу, и она, как в детстве, отдаваясь тихой, ласке, разрыдалась. Отец не утешал. Он усадил её в кресло, окликнул Ладу, и оба сели возле плачущей Антониды. Когда слёзы её иссякли, Ронин сказал:

— Много тяжёлых утрат мы понесли. Наша ташкентская революционная организация обескровлена. Честные, преданные делу люди уничтожены врагами, но мы не сдадимся. Сегодня Казаков просил меня помочь ему. Меня назначили управляющим делами. Негодяев и предателей много пробралось к власти. Надо их разоблачить, убрать. Предстоит трудная работа. Я считаю себя мобилизованным. Тебя приглашают быть секретарём. Считай себя тоже мобилизованной…

Ронин вынул из кармана копию полученной телеграммы. Прежде чем прочесть, пояснил:

— Революционный комитет по прямому проводу сообщил Ленину и Свердлову о подавлении мятежа. Три часа тому назад получен ответ Свердлова, слушай:

"…Уверены, что бодро проведёте восстановление, укрепление Советской власти. Можно считать днями момент соединения Красной Армии Советской республики с доблестными частями, борющимися по ту сторону Оренбурга, ныне возвращённого социалистическому отечеству.

Направляем Вам партийных, советских работников.

Председатель ВЦИК — Свердлов".

— Как видишь, мы не одни. Москва с нами, о нас заботится Ленин…

* * *

В Орлином гнезде получили тревожные вести об осиповском мятеже, гибели четырнадцати комиссаров, о созыве Чрезвычайного Седьмого съезда Советов Туркестана.

На собрании выбрали двух делегатов. Отряд послал своего комиссара, а население кишлака — Ильгара, дав ему наказ хлопотать об установлении в кишлаке Советской власти.

— Мы живём на земле, переданной эмиром русским. Хотим подчиняться русским законам, Советской власти, — так закончил свою речь кузнец Машраб.

Ильгар охотно принял наказ и стал собираться в дорогу, хотя ему и тяжело было расставаться с родными, особенно с молодой женой. Женился он на Банат год тому назад и теперь ждал наследника.

Любуясь закатом, Банат шутя говорила мужу:

— Возвращайся, не сменяй меня там на русскую… — Чуткое ухо Ильгара уловило в голосе жены скрытую тревогу. Он обнял её и шепнул:

— Сменять тебя, любимая, можно только на одну смерть…

Два всадника покинули Орлиное гнездо. Несколько пограничников и командир отряда проводили их по дороге на Хорог.

Около Дюшамбе они повстречали вооружённую банду басмачей, охраняющую караван с грузом английских винтовок и патронов. Караван торопился в Бухару. На путников в киргизских волчьих шубах и лисьих малахаях басмачи не обращали внимания. Это помогло Ильгару завести разговор с караванщиками и кое-что разведать.

Оказалось, что верстах в шести от Дюшамбе назначен привал каравана. Там к нему присоединится большой отряд басмачей. Отряд этот проникнет в город и ночью захватит его.

Весть встревожила Ильгара. Он посоветовался с комиссаром. Решили, не теряя времени, скакать в город и предупредить гарнизон об опасности. В Дюшамбе прибыли намного раньше басмаческого каравана.

Командир гарнизона выслушал сообщение и составил смелый план-ликвидации банды:

— Главное, товарищи, это молчание. Ни одна живая душа не должна, знать о нашем решении. Просто принимаем гостей, пьём чай с каршинским кишмишом.

Однако на столе рядом с чайниками и пиалами появилась бутылка коньяку и другая пустая из-под водки.

Едва командир закончил обсуждение плана, как за дверями послышались возбуждённые голоса. Вестовой пытался кого-то задержать.

— Пропусти, Петренко! — приказал командир.

Дверь распахнулась, и на пороге появился крупный, заплывший жиром человек в богатой шубе:

— И-йе, командир, почему твои солдаты грубый народ? Вот не пускают к тебе…

— А, почтенный Ачильбек! Солдаты — это дисциплина… Заходи, заходи… Давно не виделись. Как дела, как отары? Не погибли от джута?

Острые глаза гостя быстро обежали комнату, ощупали каждого присутствующего: командир уже пил горячий чай из стакана, обжигая пальцы. Комиссар, сняв со с гены балалайку, перебирал струны, Ильгар с помощником командира играли в орлянку.

Сняв меховую шапку, Ачильбек опустился на табурет:

— Ой-бой, мороз сегодня. А мои отары джута не боятся. Заставляю пастухов разбивать лёд. Пусть эти дети праха не даром едят хлеб.

— Вот, товарищи, это наш ближайший сосед. Знатный и богатый человек. Его кибитку покрывают белые кашгарские кошмы. Отары, как тучи, закрывают склоны гор. А это мои друзья с верховьев Пянджа.

Гость, широко улыбаясь, поздоровался с каждым за руку. Ом оглядывал приезжих, стараясь уяснить, кто они.

Начальник спросил:

— Чем угощать, Ачильбек, чаем или коньяком? Водку мы уже выпили.

— Чай карош! Канняк лючше, — старательно выговаривая слова, ответил гость по-русски.

Начальник подошёл к шкафику, порылся, достал новую эмалированную кружку и наполнил до краёв:

— Это финьшампань, пей! Для друга не жалко!

Ачильбек одним духом опорожнил кружку, покосился на лепёшки и соль, протянул руку к винограду. Ильгар незаметно наступил на ногу командиру, тот понимающе опустил веки. Оба знали старинный обычаи — в доме врага, куда пришёл с предательством, нельзя есть соли и хлеба.

— Может быть, повторишь? — предложил хозяин.

— А тебе не жалко? — по-киргизски спросил гость. — Налей. Меня и бурдюк такого вина не свалит.

— Вино-то не свалит, а мороз убаюкает. Вот они десять часов спали.

— Фу, жарко у вас, — сказал гость и опять залпом осушил кружку.

Минут через десять он уже храпел. Командир взглянул на часы:

— Будет спать ровно пятнадцать часов. Порошок действует безотказно. Успеем всё окончить… Петренко!

Вошедшему стрелку он указал глазами на спящего, тот козырнул и молча вышел. Вошли четыре дюжих красноармейца, погрузили на носилки храпевшего Ачильбека и унесли в комнату для гостей.

Снова раздался стук в дверь.

Петренко доложил:

— Мерген по срочному делу.

— Зови. Да принеси кипятку.

В комнату вошёл человек средних лет. Иней покрывал его бороду, усы и ресницы. Он чинно поклонился присутствующим, прижав руку к сердцу.

— В добрый час, мерген! Видно, новости у тебя?

— Да, начальник, большая новость. В кишлак прискакали пять басмачей. Вечером подойдёт караваи. Ночевать будут у нас.

— Спасибо, — поблагодарил старика командир. — Людей примите хорошо, пусть спокойно отдыхают. Об остальном мы сами позаботимся… Поможешь нам?

— Хорошо, начальник.

— Садись, пей чай!

Мерген поставил в угол своё ружьё, снял короткий тёплый халат, поясным платком вытер оттаявшую бороду и лицо. Подошёл к столу, проговорив слова молитвы, разломил лепёшку по числу присутствующих, пожелал:

— Да будет мир этому дому!

В полночь красноармейцы оцепили кишлак. Мерген с Ильгаром сняли дозорных. Стражу перевязали, оружие в тюках свезли на ближнюю заставу. Ждали басмачей. Ждали долго.

— Уж не пронюхал ли кто? — спрашивал обеспокоенный комиссар.

— Не должно быть. Мышь не выходила из кишлака, а ночную вылазку нашу видели только звёзды.

Но вот показался разъезд человек в десять. Басмачи покружили вдали, а потом на карьере влетели в кишлак. Здесь уже кипели самовары, варился в большом котле плов, грудой лежали румяные горячие пирожки. Старший разъезда подъехал к чайханщику:

— Где начальник охраны?

— Спит. Все утомились, спят. Вы, господин, присядьте, покушайте горячих пирожков, чаю выпейте, а я разбужу начальника.

— Ладно, пусть спит. Дай-ка нам чего-нибудь поесть. — Басмачи слезли с лошадей, устроились в чайхане.

Откуда-то появились дехкане. Удивительно приветливы были они сегодня. Несли воду помыть руки, подавали полотенца, угощали сластями.

Многие вступали в разговоры, удивляясь отваге и успехам "воинов ислама". И когда бдительность джигитов была усыплена, их оглушили и связали. К полудню на дороге заклубилась пыль и сотни две хорошо вооружённых людей на рысях подъехали к кишлаку. Это была банда Кара-Джана. Из засады вырвались красноармейцы, и началась горячая схватка. Вооружившись, кто чем мог, жители приняли деятельное участие в истреблении басмачей.

В Ташкент поезд прибыл ясным мартовским утром, Город ещё не избавился от следов разрухи. На улицах лежали стволы поваленных тополей, магазины были закрыты, разбитые витрины и окна домов зияли пустотой. Ильгар вздохнул — тяжёлое наследие получила новая молодая власть. Много придётся ей поработать.

На съезд делегаты Орлиного гнезда опоздали. Уже второй день шли заседания, и они застали тот момент, когда оглашалась принятая съездом телеграмма штабам фронтов: Асхабадского, Семирсченского, Ферганского, Актюбинского.

Ильгар сжал руку комиссара:

— Кольцом зажали враги Туркестан. Не задушили бы Советскую власть.

Комиссар скосил на него глаза, прогудел:

— Выдюжим. Слуха и текст.

А звонкий молодой голос уже читал:

— "Туркестанский Седьмой Чрезвычайным краевой съезд Советов, объединившись под знаменем революционного коммунизма, шлёт боевым отрядам пролетариата мира, коммунистам мира свой товарищеский привет".

— Боевым отрядам всего мира… Чуешь? Не одни мы…

У Ильгара что-то затрепетало в груди. Подумал: "Вот сидят сотни людей, они восторженно слушают горячие слова этого приветствия, и каждый готов сложить свою голову во имя счастья парода…"

Голос звучал:

— "Вперёд и вы, боевые товарищи пролетарии! Вперёд к завоеванию счастья для всех, к осуществлению заветных желаний городского и сельского пролетариата.

Да здравствует всемирный пролетариат!

Да здравствует его диктатура!

Да воцарится его воля над Туркестаном, над Россией, над всем миром!"

На душе у Ильгара было светло и радостно.

Глава двадцать вторая

НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ

Да здравствует солнце,

да скроется тьма!

А. С. Пушнин

Съезд закончил свою работу тридцать первого марта.

В последний день пришли ободряющие вести с фронтов. Была закончена операция в Чимганских горах по ликвидации осиповской банды, началось брожение в войсках интервентов. Английский генерал, передав фронт Савицкому, ставленнику Деникина, собирался покинуть пределы Туркестана. Самым радостным было сообщение о назначении Фрунзе командующим Туркестанским фронтом. "Теперь дело пойдёт! — говорили делегаты. — Командарм разрубит вражье кольцо".

После закрытия съезда всем делегатам были разосланы приглашения на банкет. Банкет устраивал член правительства, он же председатель вновь организованного Мусульманского бюро при Крайкоме коммунистической партии Туркестана.

Получив приглашение, Ильгар спросил своего спутника Боровикова:

— Пойдёшь, комиссар?

— Надо будет. Смычка с коренным населением. А какой этот председатель? Не видел я его.

— Да и я не видел.

Банкет проводился в саду бывшей губернаторской дачи. Столетние деревья сплели свои кроны, посыпанные песком дорожки прихотливо разбегались в разные стороны. Они вели к беседкам, к дому с длинной террасой и, петляя, уходили на берег шумного Салара. Сад был освещён смоляными чадящими факелами, комнаты и терраса — лампами и стеариновыми свечами.

К гостям подошёл пожилой член Мусбюро, поздоровался и пригласил начальника штаба и его спутника в комнату. Там уже было много народа. Молодые и пожилые люди в праздничных халатах разносили угощение и вино.

Ильгар пил мало. Всё приглядывался к окружающим. Как-то сразу загрустилось, вспомнил родные горы, весёлую Банат.

— Что приуныл, парень? — спросил Боровиков, подтолкнув его локтем.

— Горы вспомнились. Как там у нас?..

— Да. В нашей глуши лучше. Каждого человека видишь насквозь…

— А здесь все одеты в яркие наряды, не поймёшь, кто рядом с тобой — друг или враг.

— Ну, теперь чека примется наводить порядок. Утихомирят и бандитов и мятежников, — отозвался Боровиков.

Ильгар обвёл глазами людей, сидевших за длинным столом. В противоположном конце поднялся высокий, полнолицый, гладко выбритый мужчина в поле початом френче. В руках у него горел хрустальный бокал с вином. Он намеревался произнести тост. Заговорил по-русски.

— Товарищи! Съезд закончил свою работу, исторический Чрезвычайный съезд. Он показал крепость власти Советов. Настало счастливое время для нас, угнетённых мусульман. Мы увидели солнце нашего счастья! Второй пункт Декларации прав народов России говорит: "Право народов на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. Это значит, что наш Туркестан будет самостоятельным…"

— Неправильное понимание! — раздались крики…

Оратор поднял руку. Всё стихло.

И эту напряжённую тишину прервал крик Ильгара:

— Сабир!.. Басмач Кара-Джан!

Оратор вздрогнул. Повернув голову, что-то шепнул стоявшему за его стулом человеку. Потом посмотрел на Ильгара, сказал ласково:

— Правильно, товарищ… кара-джаны ещё отравляют нам жизнь. Но… голова басмача Кара-Джана мёртвыми глазами смотрит с шеста в степь…

— Голова не Кара-Джана… — возразил Ильгар. — Теперь-то я уверен…

— Не шуми, Ильгар, разберёмся, — шепнул Боровиков.

В это время прислуживающие наполняли стаканы вином и водкой. Налили вина Ильгару. Он решил не пить: "Рядом со мной враг. Могу ли я разделять с ним веселье". И он демонстративно отодвинул стакан.

Оратор закончил свою речь:

— Нет в мире силы, которая нас, большевиков, может уничтожить. Победителями будем мы!.. Я пью за здоровье нашего бесценного учителя Владимира Ильича Ленина!..

Он залпом осушил бокал под громкое "ура" присутствующих.

— Ну, брат, от такого тоста не откажешься, — поднял рюмку Боровиков.

Ильгар, чувствуя на себе взгляд врага, схватил стакан:

— Пусть не назовёт меня трусом…

Выпил залпом. Голова оставалась ясной. Вокруг чокались, шумели, гремела музыка. Ильгар встал и пошатнулся. Острая боль пронзила его. Он сразу не понял — где она началась, в мозгу или в сердце. Судорога свела руки и ноги.

Рядом засуетились прислужники:

— Вам плохо?.. Пройдите в соседнюю комнату, там можно отдохнуть.

— Э, нет… Я его не оставлю… Зовите врача! — резко сказал Боровиков.

Ильгара уложили на тахте. Быстро шагая, вошёл высокий худой мужчина с чёрной бородкой. Через очки в золотой оправе глядели острые глаза. Поднял Ильгару веки, прощупал пульс.

— Тиф…

Боровиков перебил врача:

— Вздор! Тифом он болел…

— Об этом я и спрашивал. Явный рецидив тифа. Проявляется припадками. Вот…

Он нажал на желудок Ильгара. Тот застонал.

— Коллега, — раздался сиплый голос. — Какой диагноз установили?

Все оглянулись. За ними стоял пожилой врач. Он был бледен, губы дрожали.

— Как я и предполагал, молодой человек болел тяжёлой формой тифа. Это рецидив.

— Член правительства вызывал меня в кабинет… — с дрожью в голосе пояснил пожилой врач. — Приказал под страхом смерти вылечить гостя… Я должен взять его в городскую больницу… — Он осмотрел больного.

— Меня тоже вызывал председатель… — ответил чернобородый. — Передаю его в ваши руки…

— Что же с ним всё-таки такое? — сурово спросил Боровиков и стал расстёгивать кобуру револьвера. — Он отравлен?

— Что вы! Что вы, уважаемый! Рецидив тифа через много времени может проявиться под влиянием алкоголя или сильного волнения. Больного посещают виденья, он становится возбуждённым, и наступает шок.

— Значит, ему грозит смерть?

— Не всегда. Но надо спешить. Ваше мнение, коллега? — обратился он к пожилому врачу.

— Немедленно в больницу, горячую ванну, вспрыскивание… морфий…

— Правильно. Поспешите, у него синеют губы…

— Я еду с ним, — заявил Боровиков.

— Не знаю, мне предоставили кабриолет на двух человек, — промямлил пожилой врач.

— Ничего, уместимся.

Врач посмотрел на решительное лицо военного, сказал тихо:

— Если настаиваете.

Больного осторожно вынесли за ворота, где уже стоял кабриолет.

Врач и Боровиков сели рядом и обхватили положенного им на колени Ильгара. Сильные конвульсии передёрнули тело больного, он скрипнул зубами и простонал.

— Крепись, Ильгар. Я не оставлю тебя, — произнёс комиссар.

Лошади тронулись, На мостике фаэтон тряхнуло. Ильгар дёрнулся, простонал и стих. Он был уже мёртв.

* * *

В Доме свободы заседала комиссия ТуркЦИКа по расследованию осиповского мятежа. Выявлялись лица, принимавшие участие в перевороте.

Штаб Осипова в своё время распорядился о мобилизации молодёжи и, когда выяснилось, что многие, получившие повестку, не явились, в городе было организовано несколько пунктов регистрации. Один из них находился на Соборной улице около кинотеатра "Хива". На крыльце стоял столик, за ним сидел регистрирующий, а возле него два "агитатора". Один останавливал проходивших мужчин, а другой совал им в руки винтовки.

Ронина послали узнать, как работает комиссия. Не нужна ли помощь? Пройдя мимо большой комнаты, где толпились арестованные, он шагнул к часовому:

— Здесь работает комиссия?

— Здесь. Проходите, Виктор Владимирович… Тут такое творится…

Ронин вгляделся, красногвардеец оказался знакомым по мастерским. Достал папиросы, угостил собеседника, закурил сам.

— А что именно?

— Один тут… избивает арестованных, не хочет слушать, орёт…

— Кто же это?

— А вот слухайте… — Он приоткрыл дверь.

— Сволочь, я тебе покажу!

— Полно, Могилин, разве можно так допрашивать людей? Избиваешь, словно полицейский, — увещевал один из членов тройки.

В ответ зазвучал до боли знакомый голос:

— Наплевать мне на вас. Я прислан из Москвы…

— Всё равно не имеешь права.

— Не вам указывать! Я террорист и как хочу, так и действую!..

Ронин широко распахнул дверь, вошёл.

Перед ним стоял старый знакомец. Перекошенное лицо и побелевшие от злобы глаза были те же, что и в Военном собрании и ещё раньше в студенческой столовой. Провокатор. Доносчик. Предатель!

— Ваш мандат! — потребовал Ронин.

Могилин вздрогнул, выхватил револьвер.

Молниеносным движением Ронин выбил из его рук оружие, но выстрел всё же раздался, и пуля впилась в потолок.

Члены комиссии, хотя и не понимали, что происходит, бросились к буяну:

— Это анархия!

— Не смей применять оружия!

Но террорист оттолкнул их и выпрыгнул в раскрытое окно.

Ронин стоял бледный. Конвойные бросились за беглецом.

— Прав был Дзержинский, когда говорил о бдительности, — произнёс он вздрагивающими губами. — Я уверен, что у этого негодяя поддельные документы. Москва таких не присылает… — И он рассказал о встречах с этим провокатором.

— То-то он и вёл себя так, чтобы вызвать злобу и ненависть к Советской власти" — возмутились члены комиссии.

Ромин попрощался:

— Поеду, доложу начальству.

Казакова он застал задумчиво стоявшим возле несгораемого шкафа. Казаков улыбнулся Ронину:

— Что такой бледный?

Тот рассказал подробно о происшествии. Казаков взялся за телефонную трубку, вызвал чека и дал указание.

Наблюдая за чёткими, решительными движениями Аристарха, прислушиваясь к его кратким деловым распоряжениям, Ронин тепло подумал: "Он на своём месте. Быстро сориентировался и вошёл в курс работы".

Положив трубку на рычаг, Казаков поднял на Репина глаза:

— Ну вот… Всё в порядке. Субчика изловят в течение двадцати четырёх часов.

Оба помолчали. Потом Казаков произнёс мечтательно:

— Слушай, Виктор. Получили мы декрет за подписью Ленина, ассигновали нам значительную сумму на проведение оросительных работ. Требуют больше хлопка. Надо разработать положение и наметить людей, знающих ирригационное дело.

— С удовольствием займусь этим. Радостно думать, что разрушениям пришёл конец, начинаем строить.

— Да, вот что… Не ходи пешком домой, пока чекисты не переловят бандитов… Вызывай лошадей пли машину.

— Это не всегда удаётся, — заметил Ронин. — Ну, я пошёл. Поработаю.

В этот день Ронин, увлёкшись работой, засиделся допоздна. Стемнело. В открытое окно веяло весенней прохладой, свежим запахом зелёных листьев. Он убрал бумаги, надел пальто. Машину решил не вызывать. "Лучше пройдусь, подышу воздухом. Заждалась меня звёздочка моя ясная… Ничего не поделаешь, горячее время, надо работать за пятерых…"

Шагая вдоль затихшей улицы, он уловил скрин арбы. Где-то в темноте двигалась повозка. Неожиданно раздался женский крик и детский плач, Ронин ускорил шаги. Ему показалось, что запоздалых путников задержал патруль. Но когда свернул на Куйлюкскую улицу, то увидел остановившуюся арбу. Наверху два человека осматривали кладь. Под кузовом лежал арбакеш, не то затаившийся, не то оглушённый. Женщина с двумя детьми, жалобно причитая, старалась укрыться за ствол старого тополя. На неё наступал вооружённый человек.

— Замолчи, проклятая! — шипел он. — А то заткну глотку.

Опять знакомый голос! В два прыжка Ронин достиг дерева:

— Стой! Что это за безобразие?..

Он не договорил, грянул выстрел. Падая, увидел перекошенное злобой лицо "террориста".

Рядом с глухим рокотом остановилась машина. Несколько вооружённых людей бросились к бандиту и схватили его.

— Что тут делал? — спросил высокий, очевидно старший.

— По распоряжению продкомитета отбираем продукты… — с наглой издёвкой ответил "террорист".

— А стрелял в кого?

Бандит не успел ответить. Со стороны дерева прозвучал встревоженный голос:

— Подойди, Андрей! Нашего Ронина ранили.

Высокий шагнул, склонился над раненым.

— Виктор, как ты? Скорее в госпиталь!

— Домой… — простонал Ронин.

Шофёр вышел из машины, ткнул пальцем в "террориста".

— Эта сволочь — тот самый "студент", что грабежами прославился. Мы с Цирулем его захватили было, да вырвался, удрал…

— Везите Ронина скорее! Да вызовите доктора Боровского. А с этим "студентом" мы разделаемся на месте… Снимай допрос, следователь! — обратился Андрей к подошедшему худощавому человеку в очках.

Ронин лежал на кровати с тугой повязкой. Ему казалось, что рана кровоточит и жизнь уходит с каждой каплей крови. Он сжимал слабыми пальцами руки жены и дочери. Иногда забывался на минуту, другую. А потом снова вереница воспоминаний — картины войны, революции. Услышал спокойный голос, открыл глаза:

— Пётр Фокич…

— Помолчите ка, друг мой. Ваша жёнушка мне всё рассказала.

Боровский осмотрел больного, сделал новую перевязку. Ронин ещё больше ослаб. Глаза погасли.

— Звёздочка… Сыграй полонез Огинского… — едва слышно произнёс он.

— Сейчас, родной, вот провожу Петра Фокича.

Понял; хочет узнать у врача правду. Вернувшись, она поцеловала мужа и вышла в столовую. Ронину казалось, что смерть склонилась над ним и веет холодными крыльями. Сейчас раздадутся скорбные звуки полонеза и он уйдёт из жизни.

Бурно прозвучал аккорд, и вдруг жизнеутверждающе зазвучал марш тореадора. Ронин удивился. Почему Лада заиграла этот чудесный марш? Ах, как зовут к жизни бодрые звуки. К жизни, к борьбе! Нет, умирать нельзя!.. Дали озарились ясным призывным светом. Ему казалось, что угасшие силы снова пробудились, волна бодрости подхватила, понесла в широкое житейское море.

* * *

Ясные дни октября становились зябкими и словно задумчивыми. Зелень поблекла. Клёны теряли свои нежные пожелтевшие листья. Розы доцветали. Лада собрала в саду последний букет и возвращалась к террасе, любуясь цветами: трудно было в колючем розарии отыскать эти чудесные полубутоны.

"Как она расцвела и похорошела, моя ненаглядная звёздочка", — думал Ронин, стоя на ступеньках. Ему было больно сознавать, что его чуть не оборвавшаяся жизнь клонится к закату. И не он победил смерть, а Лада. Она спасла его, спасла своей заботой, своей любовью.

Лада подняла глаза, и счастливая улыбка озарила её лицо. Вот он стоит на ступеньке — высокий, по-юношески стройный, с копной седых волнистых волос, с тонким одухотворённым лицом, глубокие морщины залегли вокруг рта и на высоком лбу. Он стоит, протянув к ней руки, а глаза по-молодому светятся силой и радостью.

Сигнал клаксона у ворот нарушил тишину. В распахнутые ворота въехала машина. Из неё выскочили три человека, четвёртый замешкался, вытаскивая кульки и свёртки. Ронины изумлённо смотрели на Казакова, весело шагавшего к ним. Он за локоть держал худощавого, загоревшего до черноты военного. Это был Силин. За ними шёл Якуш и наконец нагруженный свёртками Арип. Обнимая их, Ронин весело проговорил:

— Алёша! Аристарх! Арип!.. Да как же я счастлив видеть всех вас у себя! А вам, товарищ Якуш, сердечное спасибо за вашу постоянную заботу.

— Не мне, дорогой Ронин… Благодари комитет. Он поручил мне опекать тебя.

Необъяснимым теплом охватило сердце Ронина. На глазах заискрилась светлая слеза:

— Арип, дорогой… Дожили мы с тобой до счастливых дней.

Арип обнял старого друга за плечи, важно сказал:

— Что Арип! Все люди старого города, которые трудятся, все за Советскую власть отдадут жизнь. А вы наш верный друг. Вы спасли той чёрной ночью мою дочь, ко мне ехала…

— Золотую весточку мы привезли тебе, Виктор, — задушевно сказал Казаков.

— Слушаю. Столько радости подарил мне сегодняшний день!.. Ну, давай твою весточку.

Казаков вынул из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и прочёл:

— "Постановление Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров…" Зачин пропущу, сам прочтёшь, а вот что радостно: "Назначить комиссию по делам Туркестана в составе товарищей: Ш. 3. Элиава (председатель), М. В. Фрунзе, В. В. Куйбышева, Ф. Голощёкина, Я. Рудзутака, Г. И. Бокия, которая уполномочивается представлять ВЦИК и Совет Народных Комиссаров и действовать от их имени в пределах Туркестана и сопредельных с ним государств и способствовать проведению в жизнь начал, изложенных в пункте третьем настоящего постановления".

А подписал-то сам Ленин!.. Чувствуешь нашу силу?!

— Вот оно величие!.. — воскликнул Ронин. — Единая, неделимая, непобедимая Советская страна!

Все смолкли, вспоминая битвы прошлых и недавних лет. В этой тишине послышался походный шаг военного отряда. В синее осеннее небо плеснули молодые звучные голоса:

И взойдёт за кровавой зарёю

Солнце правды и братства людей.

Купим мир мы последней борьбою,

Купим кровью мы счастье детей!

Ронин замер, вслушиваясь в бодрые победные звуки…

— Что это? — недоумевая, проговорил он.

— Это рота Ленинской школы, где вы были преподавателем, Виктор Владимирович, — проговорил Силин. — Готовятся к параду. По пути зашли приветствовать вас с выздоровлением.

Рота свернула в распахнутые ворога. И мощной волною понеслись молодые голоса:

Смело мы в бой пойдём

За власть Советов…

Ронин и его гости поднялись, словно на параде, и, как знамя, подхватили песню:

И, как один, умрём

В борьбе за это…

А солнце щедро заливало весь мир сияющими лучами.

Об авторе

Анна Владимировна Алматинская родилась в 1884 году в городе Зерном (Алма-Ата) в семье ссыльного офицера. Вскоре вся семья переехала в Ташкент.

Много пыльных степных дорог исколесила на арбе будущая писательница. Сменялись маленькие пыльные города с крепостями и приплюснутыми к земле домиками; Чимкент, Туркестан, Перовск, Казалинск, Форт № 2 и др.

Гимназию А. В. Алматинская окончила экстерном. С 16 лет началась трудовая жизнь. Сначала была репетитором, а с 1902 года работала в Управлении постройки Оренбург-Ташкентской железной дороги. В этот период А. В. Алматинской сделана первая попытка написать рассказ. Хотя рассказ был напечатан в двух номерах газеты "Туркестан", но автора не удовлетворил. И только спустя пять лет, в 1908 году, в "Ташкентском Курьере" стали появляться систематически стихи и рассказы Алматинской.

В 1914 году у неё возникает мысль написать книгу о родном крае. Начинается сбор материала.

Во время революции А. В. Алматинская работала в Управлении эксплуатации Семиреченской железной дороги. Бурное кипение жизни, создание профсоюзов, поездки по линии по поручению месткома, собрания, митинги — всё это до краёв заполнило жизнь.

В 1919 году А. В, Алматинская получает мандат сотрудника Туркестанского отделения РОСТА, переводится на линию и уезжает с семьёй на ст. Тюлькубас, где работает на телеграфе и ведёт общественную работу. В 1923 году она редактирует газету "Ёркин-Кедей" ("Вольная беднота") в городе Аулие-Ата (Джамбул) и принимает участие в организации дома для детей голодающего Поволжья, для этой цели выпускает специальный номер газеты РОСТА.

В 1924 году А. В. Алматинская возвращается в Ташкент. Здесь она избирается делегаткой от месткома Работпрос в Новогородской отдел работниц-дехканок. Одновременно по поручению женотдела Средне-Азиатского бюро ЦК РКП (б) освещает в печати работу по раскрепощению женщин Узбекистана. Пишет пьесы для самодеятельности, очерки и рассказы о женщинах Узбекистана.

В 1926 году осуществляется мечта юности — она поступает в университет на юридический факультет. Через год А. В. Алматинская выпускает сборник рассказов и стихотворений "Придорожные травы" и очерки из быта женщин Востока "Из мглы тысячелетий". Сильно обострившаяся болезнь заставляет писательницу выехать в Сухуми, где, поправившись, она уже через год занимается творческой работой и заведует литкабинетом в писательской организации Абхазии.

В период Великой Отечественной войны А. В. Алматинская — член женсовета при Военкомате Куйбышевского района Ташкента.

Работу над романом "Гнёт", начатую в 1938 году, А. В. Алматинская продолжает и завершает после войны.

Писательница имела ряд правительственных наград.

А. В. Алматинская умерла 30 августа 1973 года. Настоящее издание романа "Гнёт" приурочено к 100-летию со дня рождения А, В. Алматинской.

Примечания

1

Балахана — лёгкая каркасная надстройка над первым этажом дома.

2

Ешь, солдат… Хорошие пирожки.

3

Анашист — человек, курящий анашу — одуряющий наркотик.

4

Бечара — бедняк.

5

Что?

6

Плохо.

7

Не понимаю, не понимаю, начальник…

8

Ашички — бабки.

9

Албасты — злой дух.

10

Табиб — лекарь, знахарь.

11

Рахмат — спасибо.

12

Кызым — дочка.

13

Финис — конец (лат.).

14

Чачван — волосяная сетка, закрывающая лицо.

15

Азраил — ангел смерти.

16

Азан — призыв на молитву.

17

Мерген — охотник.

18

Зухра — Венера, утренняя звезда.

19

Юламейка — палатка, особая юрта.

20

Малахай — казахская меховая шапка.

21

Калтаманы — разбойничьи шайки в Туркмении.

22

Иблис — дьявол.

23

Фирюза — пограничное селение.

24

Джугара — кормовое растение.

25

Пяндж-тэни — мусульмане-шииты, признающие пять святых.

26

Арк — дворец.

27

Пир — духовный наставник.

28

Мерген — охотник.

29

Лал — рубин.

30

Таксоба — полковник.

31

Васиха — документ.

32

Азанчи — служитель мечети, оглашающий время молитвы.

33

Манап — родовитый казах.

34

Буви — бабушка.

35

Махау — прокажённый.

36

Дувал — глинобитная стена.

37

Бельбаг — поясной платок.

38

Дутар — музыкальный инструмент с жильными или шёлковыми струнами.

39

Шамс — по-арабски солнце.

40

Раис — блюститель нравов в прежние времена.

41

Хаким — начальник.

42

Иншаллах — дай-то, господи!

43

Дивана — юродивый.

44

Той — праздник, пир.

45

Алиб барин — Да будет воля божья!

46

Чилим — кальян.

47

Таксыр — господин.

48

Бухара-эль-шериф — благородная Бухара. Так на Востоке называли в прошлом Бухару.

49

Маклаш (исковерканное) — туман.

50

Ошхана — восточная столовая.

51

Балам — дитя моё.

52

Табиб — лекарь.

53

"Туртынчи" — четвёртый список с программой большевиков.

54

Все даты даны по старому стилю.

Content

Алматинская Анна Владимировна Гнёт. Книга вторая. В битве великой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ЗАРЯ-ЗАРЯНИЦА

Глава вторая ПРИЗРАКИ

Глава третья ВЕТЕР ГНЕВА

Глава четвёртая ВОЗМЕЗДИЕ

Глава пятая СКИТАНИЯ

Глава шестая ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Глава седьмая КРЫЛО СМЕРТИ

Глава восьмая ДЫХАНИЕ БУРИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая ТЁМНЫЕ ГЛУБИНЫ

Глава десятая В ТЕНЕТАХ БЕСПРАВИЯ

Глава одиннадцатая ВЕЛИКОЕ БРАТСТВО

Глава двенадцатая ВЕЩИЕ ПТИЦЫ

Глава тринадцатая ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава четырнадцатая НЕСОКРУШИМЫЕ

Глава пятнадцатая ВЕЧНЫЙ СКИТАЛЕЦ

Глава шестнадцатая ПУТЬ В БЕССМЕРТИЕ

Глава семнадцатая ВОЛНЫ ЖИТЕЙСКИЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава восемнадцатая МЯТЕЖНЫЕ ГОДЫ

Глава девятнадцатая СОМКНУТЫМ СТРОЕМ

Глава двадцатая В БОРЬБЕ РОКОВОЙ

Глава двадцать первая ДЕВЯТЫЙ ВАЛ

Глава двадцать вторая НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ

Об авторе

Примечания