Тычинин Вячеслав Васильевич

Каникулы на колесах

Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога!..

Н. Гоголь

На горизонте — Скадовск

Каждый год, иногда в самом начале, а случается, уже в разгар лета, наша дружная семья начинает готовиться к новому далекому путешествию.

Не на самолете.

Не на поезде.

На старенькой, зато испытанной дедушкиной «Волге». Конечно, вид у нее куда скромнее, чем у красавиц «двадцатьчетверок», особенно новых. Да еще у черных, украшенных блестящими полосками, с подфарниками, декоративными колесными дисками, хромированными зеркальцами на каждом крыле. Все-таки и модель устарела, и краска потускнела, — ведь она родная ее, еще заводская! — и обивка внутри порядком потерлась. Зато «Мышка» никогда не подводит нас в дороге. Так дедушка ласково называет своего верного друга на четырех колесах за его серый цвет. А поездили мы по стране, надо сказать, немало. От Ленинграда до Астрахани, от Волги до Карпат. Трудно поверить, что спидометр «Мышки» отсчитал уже двести тысяч километров — пять оборотов вокруг земного шара! Крылья целехоньки, без единой вмятины, мотор тянет исправно, в колпаки можно глядеться, как в зеркало.

Зимой, как и большинство столичных автолюбителей, мы обходимся городским транспортом. «Мышка» дремлет в теплом гараже, набирается сил к новому сезону. Чтобы рессоры и шины не стояли зря под нагрузкой, дедушка поднимает автомобиль на подставки, выпускает воздух из шин. Ну и, конечно, раз в месяц подзаряжает аккумулятор. А ранней весной снимает «Волгу» с консервации и отправляется с нею в ГАИ на технический осмотр. Думаю, расшифровывать это слово не надо. Но на всякий случай, для тех ребят, которые не смотрят передачи «Движение без опасности», детективы с автомобильными погонями, напомню, что так называется сокращенно Государственная автомобильная инспекция. Водители и уважают инспекторов, и побаиваются. Особенно достается от них заядлым лихачам. Впрочем, и пешеходов ГАИ держит в строгости: то прочитает нотацию, чтоб не бежали на красный свет, а то так и оштрафует за переход улицы в неположенном месте. Есть ведь всякие пешеходы. Видали мы с дедушкой и злостных испытателей водительских нервов. Прямо на него машина мчится, вот уже в нескольких метрах, а он и ухом не ведет. Даже шагу не прибавит. Смотрит водителю в глаза с издевательской улыбочкой: врешь, мол, не задавишь, объедешь стороной. А зацепишь, отвечать будешь по всей строгости закона, в тюрьму сядешь. И добро бы человек по «зебре» шел, по специально размеченному пешеходному переходу, а то ведь где попало. Таким одной нотации мало. Их только штрафом можно пронять.

Правда, случается и по-другому, уже не по злому умыслу, а по глупости.

Не забуду, какой испуг мы пережили однажды по вине маленькой нарушительницы на шоссе Энтузиастов. Транспорт там идет сплошной лавиной, только гул стоит в воздухе. И кто бы мог подумать, что в самой гуще этого железного потока вдруг объявится девчушка лет десяти! Я сидел рядом с дедушкой и только ахнул, когда впереди, из-за автобуса, внезапно выпорхнула девочка с косичками и бантиками и кинулась прямо к нам под радиатор… До сих пор не пойму, как ухитрился дедушка круто вильнуть в сторону, проскочить под самым носом многотонного КрАЗа, рискуя жизнью, чтоб спасти девчонку от неминуемой смерти!

Я-то, понятно, ни за что не шагну с тротуара на дорогу, пока не посмотрю налево, потом — направо. Если есть светофор, дождусь, пока не загорится зеленый сигнал.

Годовой технический осмотр в ГАИ для каждого автомобилиста серьезный экзамен. Не уступит нашим школьным экзаменам. Автоинспектор и мотор послушает, и тормоза проверит, и руль покрутит. А еще удостоверится, есть ли дорожная аптечка, огнетушитель, знак аварийной остановки, все, что положено автомобилю.

К дедушкиной «Волге» даже самый строгий автоинспектор не придерется. Все, как говорится, в ажуре. И, едва сойдет снег, мы начинаем выезжать по выходным дням за город. В Подмосковье много чудесных мест: леса, озера, речки, поля… Одна беда: не успеешь вволю насладиться отдыхом на природе, как уже пора возвращаться. Скатывай палатку, чисти посуду, грузи все в автомобиль… Поэтому главные надежды у нас всегда на отпуск папы и мамы. Его-то мы используем, что называется, на полную железку.

Перед очередным путешествием мама чинит палатку, спальные мешки; папа заклеивает надувные резиновые матрасы; я драю во дворе песком котел и походный чайник, привожу в порядок спортивную снасть. А дедушка, понятное дело, готовит в дальнюю дорогу «Волгу». Ему забот полон рот. Не сидит без дела и бабушка. Она стирает футболки и майки, укладывает в рюкзаки разную дорожную мелочь: мазь от комаров, спички, зубную пасту, бельевые прищепки. Работы хватает всем!

Опыт у нашего семейства за эти годы накопился изрядный. Скажу без похвальбы, у нас не бывает, чтобы впопыхах что-нибудь забыли. На память в таком важном деле полагаться нельзя. Жизнь научила нас, что иной раз в лесу, где-нибудь в глухой глубинке, вдалеке от селений, без пустячного гвоздика, коробка спичек, какой-нибудь веревочки можно натерпеться неприятностей. Поэтому мы давно раз и навсегда составили полный перечень дорожного снаряжения. И сборы ведем по нему, не опасаясь что-нибудь упустить, твердо зная, что в дороге не придется рыскать в поисках нужной вещи.

Тобик помочь в наших хлопотах ничем не может, но и усидеть на месте не в силах: носится по всей квартире, обнюхивает вещи и визжит от радости. Смышленный песик! Отлично соображает, что приближается конец долгому сиденью на пятом этаже. Тобик, как и мы, тоже бывалый путешественник и тоже зимой страдает. Негде ни побегать, ни порезвиться. Или в комнате сиди, или плетись на коротком ремешке… Уверен, в памяти Тобика резкий запах резины, — палатки, ластов, матрасиков, — давно и прочно соединился с приближением свободы.

В дороге и нам всем, горожанам, полное приволье. Благодаря «Волге» нас не стесняют никакие расписания: ни железнодорожные, ни автобусные. Не нуждаемся мы и в гостиницах. Нет проблем! Дедушкина «Мышка» возит не только нас, но и все, что нужно для ночлега и питания в пути.

«Заболели» мы автотуризмом давно. А теперь уже сотни тысяч, если не миллионы, семей катят летом во все концы страны на личных автомобилях. Благо, и дороги появились, и автозаправочные станции, и кемпинги, и ремонтные пункты.

В один из таких радостных дней, когда предстояло решить, куда мы поедем нынешним летом, дедушка раскрыл Атлас автомобильных дорог СССР, полистал страницы и говорит:

— Куда нынче все катят? В Крым да на Кавказ. А мы давайте лучше вот сюда махнем.

Смотрю, дедушкин палец в кружочек уткнулся. Рядом якорек нарисован. Значит — город и порт в придачу. Шрифт не самый мелкий, но и не крупный. Читаю вслух:

— Скадовск.

— Да, — кивает дедушка. — Скадовск. А что? Юг Украины, море, наверняка уйма фруктов. Приглядитесь: к нему ни железной дороги нет, ни автомагистрали. Обозначена только грунтовка. Голову даю наотрез: все мчатся мимо, в Ялту, Симферополь, разные там Судаки да Алушты. Может быть, в Скадовске нашего брата, автотуриста, вовсе в глаза не видали…

Мы дружно подняли дедушку на смех:

— Колумбами явимся? Первопроходцами? Открывателями новых земель?

Но смутить дедушку не так-то легко.

— В принципе я не прочь освоить новые места, — сказал наконец папа. — Но можно ли поверить в такое? Летом, у моря, на юге Украины?.. Фантастика! Конечно же, там полно если не санаториев, кемпингов, так домов отдыха, пионерских лагерей, однодневных заводских баз. А уж об автомобильных «дикарях» и говорить не приходится.

— Ой ли? — упрямо стоял на своем дедушка. — Бездорожье любого отпугнет.

— Только не нас!

— Дорогу я беру на себя, — авторитетно заявил дедушка. — По караванной тропе и то проеду. Будет дождик — надену на колеса цепи.

— Не лучше ли навести о Скадовске справки? — рассудительно предложила мама. — В автоклубе, экскурсионном бюро, еще где-нибудь…

— У детей отпуск раз в году, а ты, старый, тянешь их невесть куда и на что, — ворчливо вмешалась в разговор бабушка. — Гляди, как бы не сел в галошу, не подвел всех!

Не знаю, к какому бы решению мы пришли, но вспомнилось, как неприкаянно мыкались мы прошлым летом по всему Южному берегу Крыма, изнемогая от жары. Под Ялтой, правда, нашлась-таки крохотная стояночка, но и та битком набита, да еще километровый хвост ожидающих своей очереди. А главное: машину ставь, а сам иди куда знаешь, палатку разбивать не разрешается. Еле-еле нашли нормальную автостоянку под Судаком. Но опять же: двести метров обжигающей гальки, ни клочка тени, ни воды, ни ларька, за любым пустяком надо куда-то ехать. Больше пяти суток никто там не выдерживал. Не выдержали и мы, через три дня уехали в Кирилловну, на Азовское море…

Как воспомнились нам эти прошлогодние мытарства, тут же перестали с дедушкой спорить. Будь что будет! Ехать куда-нибудь, только не в прошлогодние места! Попытаем счастья на еще не хоженых нами туристических тропах.

И мы начали укладываться.

До чего же я люблю эти сборы в дальнюю дорогу! Заранее предвкушаешь ночевки в лесу, купанье в море, разные приключения… Красота!

Интересно: во времена Гоголя никаких автомобилей не было еще и в помине, а Николай Васильевич уже тогда тонко понимал прелесть путешествий. Как прекрасно написал он в «Мертвых душах» о знаменитой тройке! Я наизусть помню, как стихотворение: «Эх, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи».

Это — о лошадях так. А живи Гоголь в наше время, какую поэму сложил бы он об автомобиле! Ведь любая, лучшая в мире тройка сразу же отстанет даже от нашей старенькой «Волги». На первой же сотне метров. Промчаться бы ему хоть разок во весь дух по гладкому асфальту. Как бы потрясла его такая бешеная скорость! «Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади…»

Думы о дорогах

В суете сборов время пробежало быстро. И вот у подъезда фырчит серая «Волга». На крыше у нее туго прихвачен резиновыми лапами «паука» весь дорожный скарб, уложенный в целлофановый мешок с застежкой-«молнией». Бензобак залит под пробку. В багажник погружена запасная канистра с горючим, бензоплита, компрессор для накачки шин, пенопластовый ящик с посудой. И, конечно же, — лопата, буксирный трос, цепи для колес.

Можно трогаться в путь.

Бабушка слегка приболела и на этот раз решила не ехать. Она вышла на балкон, прощально машет нам рукой. Соседские старушки, с раннего утра до позднего вечера сидящие на скамеечке возле дома, тоже желают нам счастливого пути. На душе у меня и радостно, и немножко тревожно. Впереди тысячи километров дороги, много неожиданностей. Конечно, машина у нас надежная, дедушка — опытный водитель, закаленный в дорожных опасностях, а все же…

Выезжаем со двора, у светофора делаем под зеленую стрелку правый поворот и вливаемся в густой транспортный поток по Волгоградскому проспекту. Мелькают мимо огромные витрины универсама, сиреневые корпуса автозавода «Москвич», проносятся внизу рельсы железной дороги, поворачиваются, как на параде, новые многоэтажки Выхино, и вот уже — стеклянный домик ГАИ, съезд на Московскую кольцевую автомобильную дорогу. Прощай, столица!

Не забуду, как восхищался дедушка двойной бетонной полосой МКАД — Московской кольцевой автомобильной дорогой — опоясавшей стокилометровым обручем всю столицу, когда впервые приехал к нам с Севера, как дивился тому, что нет на ней ни одного переезда, перекрестка, шлагбаума, нигде не надо опасаться встречной машины, смело можно пускаться на обгон грузовиков. И как был доволен, когда полностью уяснил себе схему развязок, принятых на МКАД. Эти развязки, если смотреть сверху, похожи на какой-то нескончаемый диковинный хоровод: бегут по дугам разноцветные жучки-автомобили, кружатся, вроде бы катаются для своего удовольствия. На самом-то деле каждый, конечно, выполняет нужный ему маневр. И тут уж так: понимаешь схему развязки — все ясно и просто, ну а если нет — сразу запутаешься, угодишь на полосу встречного движения.

Еще не так давно в районе Чертаново наша «Волга» вынуждена была нырять под косой железнодорожный мост с крупной надписью по бетонной ферме «МОСКВА — СИМФЕРОПОЛЬ» и трястись на жесточайшей «гребенке» наподобие стиральной доски. Сколько бы ни ремонтировали дорожники этот подъем, тяжелые грузовики в жаркие дни быстро выдавливали на размягчившемся асфальте мелкие поперечные складки.

На этот раз «Мышка» оставила позади трехъярусную развязку и радостно побежала по чудесной скоростной автостраде.

Правда, строилась она очень медленно. И сегодня пролегла от Москвы всего на сто километров, до Серпухова. Но и то сказать — какой же огромный труд вложили строители в эту замечательную дорогу! Куда там прославленному Минскому шоссе! Под столицей — восемь полос движения! Широченная бетонная река, мечта автомобилистов…

Прошлым летом мы как-то не утерпели, остановились возле дорожников. И поговорить, и полюбоваться на их могучую технику. Мимо нас проворно сновали на огромных колесах скреперы. Дивная машина! Рабочие рассказали нам, что каждый такой скрепер заменяет тысячу землекопов. Я и сам убедился — в полминуты зачерпнет в свой железный живот сразу восемь кубометров земли и выгрузит в нужном месте. Насыпь растет на глазах. Следом полз профилировщик. Он придавал земляному полотну проектную форму. Но больше всего поразил нас бетоноукладчик, махина невиданных размеров. К нему один за другим подходили тяжелые самосвалы КрАЗ с бетоном, чтоб насытить великана. А он полз и полз вперед, оставляя за собой почти готовую дорогу. Настоящий дорожный комбайн!

Люблю я дорожников. Люблю и уважаю. И когда вырасту, — это я решил твердо! — непременно сам буду строить автомобильные дороги. Неважно, стану я инженером или проектировщиком, водителем скрепера или самосвала. Главное — прокладывать дороги. Наверное, приятно проходить по улице и смотреть на дом, который построил собственными руками. Но еще радостнее видеть гладкое шоссе, стрелой уходящее за горизонт, и думать: «А ведь это и я его проложил!» Были глубокие овраги, топкие болота, зыбучие пески, остроконечные скалы, а теперь на их месте — блестящая лента асфальта. И бегут по ней нескончаемо автомобили. Разве это не замечательно?

Из всех газет, что попадают мне в руки, я прежде всего ищу и вырезаю заметки об автомобилях и дорогах, складываю в две отдельные папки, а потом перечитываю по нескольку раз. Так что по этой части я, можно сказать, в курсе. К тому же дедушка выписывает журнал «За рулем». Там тоже много интересного пишется о дорогах. Папа мне как-то рассказал, что после Великой Октябрьской социалистической революции промышленность нашей страны увеличила выпуск продукции в сто раз, а вот дорог с твердым покрытием стало больше только в пятнадцать раз. Но кто же не знает, что лошадок у нас давно заменили автомобили. А им нужны хорошие дороги. Даже поговорка сложилась: «Везет не автомобиль, а дорога». Грунтовки в счет не идут. Как горько шутит дедушка, они в основном покрыты только шоферскими слезами, а не асфальтом. И как же радостно становится на душе, когда прочитаешь, что строится автодорога от Вологды на Архангельск, к самому Белому морю; что пробивается тоннелем сквозь Рокский перевал на Главном Кавказском хребте прямая автодорога в Грузию, в дополнение к известной Военно-Грузинской, которая чуть не пять месяцев в году закрывается из-за снежных лавин и заносов. Да что там новые дороги! Радуешься даже тогда, когда читаешь или слышишь по радио, что через Волгу или Каму построили новый железобетонный мост и автомобилям не надо больше ехать далеко в объезд или переправляться на пароме, часами ждать своей очереди; что построен большой асфальтобетонный завод, открыт мощный гравийный карьер. Это обнадеживающие весточки все с того же дорожного фронта. Обидно только, что так мало и скупо пишется о труде дорожников. Доходит до анекдота. Один раз читаю в центральной газете, что два областных города соединились между собой новой асфальтированной дорогой, но местная печать не удосужилась оповестить об этом событии все население и водители еще месяц ездили по-старому, вкруговую, пережигая бензин, теряя дорогое время… Это же надо! Молчок вместо того, чтобы целый номер газеты посвятить такому огромному и радостному событию!

Помню, как я удивился, когда впервые прочел в «Евгении Онегине»:

…Лет чрез пятьсот дороги, верно,

У нас изменятся безмерно:

Шоссе Россию здесь и тут,

Соединив, пересекут.

Мосты чугунные чрез воды

Шагнут широкою дугой,

Раздвинем горы, под водой

Пророем дерзостные своды…

Я сразу сообразил, что крепко досадили Пушкину почтовые тракты, их невылазная грязь да ухабы. Он же порядком успел поездить на своем, хоть и коротком, веку. И уже в то время мечтал о хороших дорогах. И его мечта сбылась. В одном только ошибся гениальный поэт — в сроках. «Лет чрез пятьсот…»

Наверное, я бы еще долго раздумывал о дорогах, но тут папа, который сидел сзади, положил мне руку на плечо:

— Дикий Кот, а ты записал показания спидометра на выезде? Напрасно. Не полагайся на память. Приступай, брат, по всей форме к обязанностям штурмана.

Тут надо объяснить, почему папа назвал меня Диким Котом. У нас давно повелось, что в путешествии каждый носит второе имя. Как только наш дом остался позади, нет уже ни средней школы на Таганке, ни ее ученика Алика Нарина. А есть отважный Дикий Кот, гроза лесов. Нет и мамы, участкового врача-терапевта Пролетарского района Москвы, а есть хранительница вигвама Бледнолицая Сквау. Насчет папы мы долго думали, какое имя дать ему. И придумали — Черный Гепард. Папа в молодости пробегал стометровку за двенадцать секунд, а гепарды, как известно, лучшие спринтеры животного мира. На короткой дистанции они развивают скорость до ста километров. Дедушку же без спора нарекли Великим Змеем. Он самый старший и самый мудрый среди нас.

Не стали придумывать дорожное имя только Тобику.

В экипаже «Мышки» обязанности у нас распределены четко. Ведет ее и ухаживает за ней Великий Змей. Он же разжигает бензоплиту, никому не доверяя такого ответственного дела. Черный Гепард разбивает на ночевках палатку, обеспечивает экипаж водой и продуктами. Бледнолицая Сквау, понятно, готовит на всех пищу. Я записываю в дневничок километраж, расход горючего, основные события за день; заранее сверяюсь с Атласом и вслух объявляю, какая впереди речка или населенный пункт; слежу за показаниями приборов на щитке, на стоянках помогаю дедушке ухаживать за машиной.

Бывают и авралы. Тогда работают все, кроме Тобика. Но и у него есть постоянная нагрузка: по ночам он бдительно несет караульную службу. Тунеядцев у нас нет и в помине.

Лихачи

За Серпуховом мы догнали огромный фургон «Совтрансавто» и спрятались за его широкую добродушную спину с крупной надписью во весь задний борт: «Не уверен — не обгоняй». На мой взгляд, предупреждение это было ни к чему. Позади нас неслась бесконечная колонна автомобилей всех типов, моделей и марок. Навстречу мчалась такая же плотная механизированная змея без единого просвета. Куда уж тут высовываться на обгон! Симферопольское шоссе — самое перегруженное в стране. Движение по нему налажено не хуже, чем на железной дороге. Днем и ночью бегут белые рефрижераторы, длиннющие полуприцепы с рельсами, трубами, бревнами; трейлеры-многоножки, легковушки, такие же автофургоны, как тот, за спиной которого мы чувствовали себя сейчас в полной безопасности. Я как-то забрался разок в кабину такого автофургона. Там есть подвесная койка, в которой спит второй водитель. Устанет первый, потянет его ко сну, сейчас же сменщик садится за руль. Так и едут попеременно круглые сутки, останавливаясь только для заправки бензином или соляркой. А ездят они, я читал, не только по нашей стране, но и за рубеж — в Варшаву, Берлин, Бухарест, Рим, до самого Парижа.

Наше «Совтрансавто» шло хорошим ходом, и мы приготовились ехать за ним все время, но неожиданно фургон круто свернул на обочину, мы выскочили вперед и увидели автоинспектора с поднятой полосатой палочкой-жезлом.

Удивительно все же, какой магической силой обладает жезл автоинспектора! Иной раз смотришь, несется огромный, как железная гора, какой-нибудь КрАЗ с экскаватором на спине трейлера. Весь в синем дизельном дыму, грохочущий, словно танк. И такой же страшный. Кто ни встретит, пугливо жмется к обочине. Не дай бог зацепит тебя такая махина! Сразу полкузова снесет. А он знай катит себе посредине шоссе. И вдруг — взмах полосатой палочки… И сразу же свирепый великан становится смиренным ягненком. Сбросил газ, зашипел тормозами, покорно прижался к обочине…

А еще наглядней сила ГАИ проявляется в дорожных знаках. Взять тот же «кирпич». Так с чьей-то легкой руки все называют дорожный знак «Въезд воспрещен». Он и вправду похож на кирпич — короткий желтый брусок на круглом красном диске. Каждый автомобилист знает: встал перед тобой такой «кирпич» — все! Поворачивай назад. Или глуши мотор. Канаву, глубокую колею можно засыпать. Рыхлый песок можно преодолеть, надев цепи на колеса. А «кирпич» непобедим.

Автоинспектор вежливо козырнул, заглянул внутрь нашей «Волги».

— Проверка документов. Прошу предъявить.

Дедушка послушно полез во внутренний карман пиджака, подал технический паспорт и свое шоферское удостоверение.

— С тридцатого года за рулем? — удивленно поднял брови автоинспектор. И сразу подобрел, заулыбался. Всякая официальность слетела с его круглого симпатичного лица. — Счастливого пути. Будьте осторожны: под Тулой ремонт обходной дороги, скорость там снижена до сорока километров, — возвращая документы, снова козырнул автоинспектор.

— Спасибо! — не сговариваясь, хором ответили мы. Даже Тобик пролаял что-то приветственное на своем собачьем языке. Он всегда тонко чувствует настроение экипажа.

Автоинспектор пошел к фургону, «Мышка» побежала дальше, а мы заговорили о ГАИ.

— Правду сказать, с нашим братом без острастки нельзя, — убежденно сказал дедушка. — Если б не ГАИ, никакого бы порядка на дорогах не было. Одолели бы лихачи.

— Да, развелось их немало, — согласился папа.

И, словно в подтверждение его слов, слева тревожно и требовательно прозвучал сигнал. Ярко-красные «Жигули» стремительно ворвались в короткий просвет между нашей «Волгой» и передним грузовиком и тут же резко притормозили. Хорошо, что дедушка всегда начеку: едва впереди вспыхнули красные огни стоп-сигнала «Жигуленка», мгновенно убавила скорость и наша умница «Мышка». А секунду спустя мимо нас грузно прогрохотал встречный МАЗ с полуприцепом, от которого спряталась за грузовик малолитражка.

— Вот так они и ездят, лихачи безмозглые! — яростно сказал дедушка.

Сквозь заднее стекло «Жигулей» я хорошо видел, что в нем едет целое семейство. Рядом с водителем сидел мальчишка, на заднем сиденье — женщина с двумя кудрявыми девочками.

Как только встречный МАЗ освободил проезд, красные «Жигули» снова ринулись на обгон. Мелькнули и исчезли кудряшки девочек, цветастая косынка женщины. Но «Жигули» успели обогнать только один грузовик. Навстречу уже мчалась сплошная колонна автомашин. И опять юркая красная малолитражка повторила свой рискованный трюк. На этот раз, чтобы избежать наезда, пришлось резко притормозить водителю грузовика, бежавшего впереди нас. Да так, что его колеса подняли с обочины целое облако пыли — грузовик как-то испуганно шарахнулся вправо от неожиданности, увидев внезапно перед собой шальную малолитражку.

— Нет, вы посмотрите только, что этот горе-любитель вытворяет! — окончательно вышел из себя дедушка. — Ну, ладно, сам смерти ищет, но чем жена, чем дети-то виноваты!

— Загадка человеческой психики, — вздохнул папа. — Ничуть не удивлюсь, если эти самые «Жигули» выставят вскоре в качестве очередного экспоната.

Мы все поняли, что папа имеет в виду. С некоторых пор, для наглядности, в назидание тем безрассудным водителям, что бешено несутся по дорогам, пренебрегая опасностью, у постов ГАИ начали выставлять разбитые автомобили, нечто вроде наглядных пособий. Смотрите, мол, к чему приводит лихачество.

Где-то, помнится, под Кромами, дедушка остановился однажды возле такой «выставки»: у «Москвича» начисто снесло крышу, мотор и передний мост въехали в кузов. Расспросив автоинспектора, дедушка вернулся хмурый, печальный.

— Обычная история. Выехали на юг на двух «Москвичах». Впереди — любитель, но со стажем, опытный водитель.

А во второй машине совсем еще желторотый птенец, месяц всего как за рулем, а поди ж ты — сразу в Крым, не куда-нибудь еще. На беду, километрах в десяти отсюда трактора натащили гусеницами на асфальт глины. А тут еще дождик пробрызнул маленько. Передний-то вскочил на эту скользкую полоску, завилял, но справился, удержался в своем ряду, а птенца занесло, бросило прямо под встречный КрАЗ… Была семья — и нету. Никто даже за машиной не едет…

Чего я, признаться, не пойму, так это упорства, с каким лихачи все же мчатся по дорогам. Ведь яснее ясного, что сто, двести раз проскочат, но рано или поздно врежутся. Нет, правильно дедушка ездит: показалась, пусть даже не близко, встречная машина — ни за что на обгон не пойдет. Мы как-то подсчитали с ним, сколько времени остается на обгон, если впереди, где-то за километр, выскочили навстречу «Жигули». И получилось, что при скорости «Волги» восемьдесят, а «Жигулей» сто километров в час обе машины встретятся уже через двадцать секунд. А разве за двадцать секунд обгонишь, например, ЗИЛ? Или даже МАЗ? Надо ведь не только обойти его, но еще и успеть убраться на свою сторону вправо. А если ты ошибся в оценке расстояния? Или ЗИЛ вдруг решил поддать газку, чтобы легковушка не маячила у него перед глазами? Куда тогда деваться от встречной? Нетушки, я, когда сяду за руль, буду ездить только так, как дедушка. Он больше миллиона километров на своем веку проехал, и — ни единой аварии. А лихачи, бывает, расшибаются на первой же тысяче километров. Дорога жестоко карает всех, кто нарушает ее законы. Малейшая, минутная неосторожность, иногда даже доля секунды, а расплачиваться за нее приходится потом всю жизнь. А то так и самой жизнью. Как же сделать, чтобы люди перестали играть на дорогах со смертью? Нет, наказывать аварийщиков, особенно пьяных, надо строже, чем сейчас. Это уж точно.

Я так и сказал тогда дедушке, и Великий Змей согласился со мной:

— Правильно мыслишь, внук. Вот станешь взрослым, займись этим делом, подтяни гайку лихачам.

На страже природы

В жаркий день, да еще под монотонную песенку мотора, в автомобиле дремлется — лучше не надо. Я смотрел-смотрел, как серебряный олень на капоте неутомимо несется вперед, вскинув маленькие копытца, да и заснул. А проснулся — «Мышка» стоит в тени под большим тополем, мама расстилает скатерть-самобранку с булочками, ряженкой, творожными сырками; рядом о песчаный берег плещут речные волны, разбуженные проходящей «Зарей» на подводных крыльях. Ока!

Куда и сон девался. Я сразу выскочил из машины.

— Мам, я окунусь разок. Можно?

Пока Тобик резвился на берегу, разминая ноги, я успел сбросить одежду, плюхнулся в воду с головой. Бр-р! Прохладно все же. Наверное, не больше восемнадцати градусов. А все-таки хорошо!

Тобик перестал бегать и присоединился ко мне. Нырять-то он не умеет, но плавает лучше меня. Интересно, почему человека непременно надо учить плавать, а любая собака, хотя впервые брось ее в воду, тут же поплывет как ни в чем не бывало? Даже папа этого не знает. «Инстинкт. Врожденный навык». А откуда у пса этот самый навык, если раньше он в жизни своей воды и не нюхал?

Мы с Тобиком еще плавали, когда к нам на поляну подкатили бежевые «Жигули» с московским номером. Из-за руля вылез такой рослый и грузный дядя с солидным брюшком, что я даже подивился, как это он ухитряется втискиваться в малолитражку. Да еще орудовать в ней штурвалом и педалями. Вслед за толстяком вышли женщина и две девчонки. Выскочил и черный лохматый пес, вдвое крупнее нашего Тобика, стриженный под льва, с кисточкой на кончике хвоста. Прыгнул в воду и начал барахтаться в ней. Похоже, жара совсем допекла его в машине.

Обыкновенно, когда вот так, в дороге, особенно вдалеке от Москвы, встречаются две столичные семьи, между ними тотчас же завязывается знакомство и начинается неизбежный разговор автолюбителей: «Сколько ваша пробежала?» — «Да уж за восемьдесят тысяч перевалило». — «Ну и как? Колечки еще не меняли? А распредвал? Масло не гонит?» — «Представьте себе, от смены до смены хватает без доливки. А у вас?» — «Тоже не обижаюсь. Движок тянет прилично. Вообще наша промышленность, надо ей отдать должное, научилась выпускать неплохие машины. Даже на экспорт работаем». — «Что верно, то верно. А вы где в Москве живете?»

И так далее, в том же духе.

Потом дедушка ведет земляка к своей «Мышке», открывает капот и показывает, какая хитрая секретка устроена у него, чтоб не угнали машину. А москвич, в свою очередь, демонстрирует необыкновенно удобную полочку в багажнике для запасных камер. Или какой-нибудь карман для инструмента. И оба водителя дружелюбно улыбаются.

Но на этот раз только что прибывший дядя не выразил ни малейшего желания пообщаться с дедушкой. Не обращая внимания на нашу «Волгу», он вынул из брезентовой сумки торцовый ключ и всунул плечи под автомобиль. Дальше его не пустил живот. Минута — и из картера мотора хлынуло пенящееся масло, потекло черным ручейком по зеленой травке. «Ну, теперь держись, дядя, — подумал я. — Сейчас ты узнаешь нашего дедушку!»

Чистота, можно сказать, пунктик Великого Змея. Бывает, мы торопимся в путешествии, ворчим, чуть не стонем, но дедушка неумолим, ни за что не уедет, пока не будут подобраны на стоянке все консервные банки, обрывки бумаги, яичная скорлупа. Можно — закопает тут же на месте в ямку; нельзя почему-либо, скажем, грунт каменистый — завернет весь мусор в газету, довезет до ближайшего поселка, городка, выбросит там в урну. Поэтому я не сомневался: московскому неряхе влетит по первое число.

Так оно и вышло.

Едва дедушка заметил, что водитель выпустил масло на землю, сейчас же подошел к «Жигулям».

— Эй, гражданин хороший!

Толстяк и ухом не повел, только нетерпеливо дрыгнул ногой. Отстань, мол, зуда, не до болтовни мне сейчас с тобой.

— Гражданин, я к вам обращаюсь! — настойчиво повторил дедушка и на этот раз легонько постучал носком ботинка по подошве туфли толстяка: вылезай, дескать, для разговора, нечего ваньку валять, от меня так просто не спрячешься и не отмолчишься.

Ничего не попишешь, пришлось дяде выползать из-под малолитражки.

— Ну-с, в чем дело? — угрожающе надвинулся он на дедушку. Смотрю, он на голову выше, чуть не вдвое шире в плечах. Громила!

Но наш дедушка не из робкого десятка.

— А в том, что не смейте тут пакостить. Не удосужились в гараже масло сменить, поезжайте до станции техобслуживания. Но сначала уберите все за собой, присыпьте масляную лужу песочком.

— Всё? Знаешь что? Отстань-ка ты, дед, не лезь не в свое дело, — многозначительно помотал нахал длинным ключом.

Я сразу понял: а ведь это наглец, из числа тех, что привыкли всюду нахрапом брать. Такие не стоят в очереди, лезут прямо к прилавку, расталкивая стариков и женщин. Усовещивать такого типа бесполезно. Он признает только силу.

— И не подумаю! — отрезал дедушка. И тоже перешел на «ты». — А не уберешь, простишься с номерами.

— Ха-ха! И еще раз ха-ха! Уж не ты ли у меня их снимешь? — издевательски хохотнул толстяк.

— Нет, не я. Мне такое право не дано. Снимет автоинспектор. Тут в двух километрах пост ГАИ, — спокойно сообщил дедушка. — Пока ты меняешь масло, я не поленюсь доехать туда, сообщу, что «Жигули» МКЗ 92–80 запакостили полянку на Оке. Деваться тебе некуда, пост там не объедешь. Сам и жестянки снимешь. Как миленький. Собственными ручками.

Не знаю, что сказал или даже сделал бы в ответ на такое заявление плечистый дядя, но тут рядом с дедушкой встал мой папа. А папу надо видеть. Он хоть и не борец, а главный врач, но вполне мог бы выступать в цирке, в силовой программе. У него мускулы прямо-таки играют под рубашкой. Я выскочил из воды, вооружился на всякий случаи валявшейся на земле суковатой палкой и подошел сзади к нахалу. Про себя я твердо решил, что если он затеет драку, я его ударю палкой по ногам. А там будь что будет.

Но до драки не дошло. Как видно, наглец сообразил при виде моего папы, что сила на нашей стороне. К тому же его жена начала истерически кричать:

— Стасик, перестань! Я тебя умоляю, не связывайся с ними, уедем отсюда!

И Стасик сменил пластинку:

— Слушай, дед, будь человеком…

— А я и есть человек! — отрезал Великий Змей. — А вот о тебе этого не скажешь.

Тут черный пес стремглав, как ошпаренный, выскочил из воды. За ним, норовя ухватить зубами кисточку на хвосте противника, гнался наш неустрашимый Тобик. Как видно, нашего славного песика не испугали ни размеры неприятеля, ни стрижка под льва.

Кончилось все быстро. Черный пес спасся внутри «Жигулей», заняв оборонительную позицию на заднем сиденье. Толстяк легко откатил свою малолитражку руками и начал забрасывать масляную лужу песком.

Торопиться мы не стали. Первыми тронулись со стоянки «Жигули». Милая семейка передумала, не стала даже закусывать. Но, перед тем как отъехать, все же отомстила: младшая девчонка показала нам через стекло язык, а старшая выбросила за окно целую горсть ореховой скорлупы. Дедушка только вздохнул:

— Растят моральных уродов… Поди, Дикий Кот, собери скорлупу.

— За этой девчонкой? — возмутился я.

— Ребенок не виноват. Не с кого ему брать хороший пример, — с жалостью в голосе сказал папа.

Ничего себе ребенок! Чуть не с меня ростом!

Все же я, конечно, собрал мусор до последней скорлупки. Иначе дедушка сам взялся бы наводить чистоту на полянке, несмотря на возраст.

Уехали мы, только наведя полный порядок. Я даже поддел лопатой промаслившийся песок и забросил его подальше, в колючий кустарник.

Дорожные университеты

За Окой дорога пошла нырками. Настоящие «американские горки». Вот на таких участках и терпят аварии нетерпеливые водители. Поглядит — дорога впереди свободна, никого нет, а только выйдет на обгон, на левую сторону, откуда ни возьмись выскакивает встречная машина…

В дороге дедушка любит экзаменовать меня. «Это какой знак?» — «Обгон запрещен. И грузовым, и легковым». — «А это?» — «Крутой спуск». А нет, так еще и врасплох подлавливает: «Какой знак мы сейчас проскочили?» Это он для того, чтобы я не ловил ворон, когда едем по шоссе, приучался следить за дорожными знаками. У нас уже решено: в восемнадцать я получаю любительские крана, начинаю подменять дедушку в дальних поездках.

Перед Тулой дорога стала еще красивее. Точнее, местность, по которой она пролегла. Сосновые боры, заливные луга, песчаные плесы… Я смотрел и любовался: то зеленый перелесок из липы и осины, то лужайки со стогами свежего сена, то маленькая речушка вьется внизу под мостом…. И везде через луга и леса прямиком шагают железные опоры высоковольтных линий.

Между прочим, в школе мне по некоторым предметам легче учиться, чем тем ребятам, родители которых не любят путешествовать. Начнем с дедушкой изучать весной Атлас автомобильных дорог, прикидывать с ним пробег, места будущих ночевок, расстояния между городами, поневоле запомнишь попутно и главные реки, и смежные области, и большие озера. Я ведь, к примеру, своими глазами видел верблюдов в песках под Астраханью, купался в Жигулевском водохранилище, поднимался на горные полонины в Карпатах, как-то вдоль всей Волги проехал на машине. Вся европейская часть страны запечатлелась в памяти. Меньше четверки по географии у меня сроду не бывало.

И с литературными местами в дороге очень наглядно знакомишься… Пожалуй, только в некрасовских местах, в Карабихе, мы еще не бывали. А так всюду объездили. Недаром говорится: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Понятное дело, если хоть раз в жизни побывал в Ясной Поляне, биография Льва Толстого совсем иначе помнится, чем по книжке.

…В Плавске мы хотели подлить в бак бензина, чтоб не трогать запасную канистру. Но не тут-то было. Вся площадка вокруг бензоколонок оказалась запруженной автомобилями. И каких только машин тут не было! Громадный дальнерейсовый «Икарус» вишневого цвета с зашторенными окнами терпеливо дожидался своей очереди в окружении малолитражек. Ни дать, ни взять — слон в стае мосек. Длинный полуприцеп, множеством колес напоминавший гусеницу, пристроился позади лобастого «Запорожца». Самосвалы, автоцистерны, тягачи с трейлерами, автокраны — настоящая выставка автомобилей отечественного производства.

— Придется загорать, — огорченно сказал папа, сразу оценив обстановку. — Или лучше в Мценске заправимся? А вдруг и там такое же скопище?

Дедушка окинул взглядом автомобильное стадо, собравшееся на свой «водопой», и решительно дал газ:

— Не будем терять времени. Найдем заправку посвободнее. В крайнем случае, у нас еще канистра в багажнике.

И мы снова вырулили на дорогу.

Но настроение у всех упало. Когда едешь и гадаешь, хватит ли горючего в баке, чтоб дотянуть до ближайшей автозаправки, не «припухнуть» на обочине, поневоле мысли начинают навязчиво возвращаться к бензину. И думаешь, понятно, не об одном своем баке. Сколько еще лет смогут нефтяники обеспечивать страну этой чудесной огненной жидкостью? Вон как из Сибири нефть и газ качают! Один за другим прокладываются все новые трубопроводы. Хорошо, пока геологи открывают одно месторождение за другим, а если застопорится у них дело? Положим, я на ученых крепко надеюсь. Часто слышишь: электромобили в ход пошли, начинают спирт гнать, даже водород пытаются приспособить… Но успеют ли ученые, инженеры что-то изобрести до того, как земные недра совсем истощатся? Ведь подумать страшно: весь транспорт остановится! Не побежит автомобиль, не взлетит самолет, не сдвинутся с места даже тепловозы на железных дорогах, теплоходы на морях… Дизели на заводах и те остановятся. Катастрофа! Конец света…

Я бы еще долго размышлял на эту тему, но папа неожиданно спросил меня:

— Это кто едет нам навстречу?

— Ульяновск, — без запинки ответил я.

В пути мы часто развлекаемся тем, что расшифровываем номера встречных автомобилей. Вот сдут запорожцы, потомки тех знаменитых богатырей, что писали турецкому султану. А вот катят горьковчане, создатели нашей «Мышки» и десятков тысяч ее сестер. Почему-то после московских и ленинградских, чуть ли не на третьем месте по численности на Симферопольском шоссе в ту поездку оказались автомашины из Куйбышевской области. Не знаю, чем объяснить такую охоту к перемене мест, но вероятней всего тут сказалась близость Волжского автозавода в Тольятти. Как не заболеть автотуризмом, когда по соседству, в твоей же области, каждые сутки сходят с конвейера две тысячи быстроходных лакированных красавиц?

Особенно приятно увидеть родные столичные «МКЭ», «ММЗ», «МКА» или новые номера «МО», «МК» уже не с белыми цифрами на черном фоне, а наоборот, и с маленькой буковкой впереди. Или хотя бы подмосковный «МЖ».

И на этот раз чуть не до самого Мценска, памятного каждому грамотному человеку по страшной повести Лескова «Леди Макбет Мценского уезда», папа заставлял меня расшифровывать номера встречных автомобилей. В этой полезной игре я тренирую свою память, проверяю знание географии.

Надо признаться, иногда случаются и осечки. Помню, как оконфузился я однажды, увидев номер «ИФВ». Будь мы тогда где-нибудь в Западной Украине, я бы, может быть, и сообразил, что это Ивано-Франковская область. Но мы ехали по Кавказу. Поди догадайся, откуда прикатил этот самый «ИФВ»!

В этот солнечный денек я бы еще долго расшифровывал номера встречных автомобилей, но неожиданное происшествие сразу оборвало мои упражнения. На крутом повороте дедушка внезапно заметил на асфальте глубокую яму, замаскированную тенью большого дерева. Не обычную мелкую выбоину, а именно яму, довольно глубокую и такую широкую, что нечего было и пытаться пропустить ее между колесами. Дедушка мог бы резко вильнуть влево, в объезд предательской ямы, но навстречу нам, по знаменитому «закону подлости» мчался КамАЗ с прицепом…

Дедушка сделал единственно возможное — крикнул нам: «Держись!», нажал на тормоза, чтобы сбавить скорость, и крутанул руль вправо, насколько позволяла ширина обочины.

Сильный удар левым колесом, испуганный вскрик Бледнолицей Сквау — и вот уже наша верная «Мышка» останавливается на травянистой обочине.

Озабоченный, хмурый дедушка полез под машину. Я тоже лег рядом, пытаясь определить, все ли в порядке. Уж очень сильный был удар. Что, если на этом и закончится наше путешествие к Черному морю, придется возвращаться в Москву для ремонта?

— Скажите спасибо, что едете на «Волге», — с гордостью за свой автомобиль сказал дедушка, выползая из-под машины, — а не на какой-нибудь нынешней лакированной коробочке. У «Москвича» или «Жигулей» тут бы вышибло весь передок.

— И случиться такое может. Даже пока мы стоим тут, — с тревогой заметил папа. Он увидел приближавшуюся на большой скорости малолитражку. Но произошло другое. Послышался визг шин, и «Жигули» оставили на сухом сером асфальте две черные полоски. Колеса прошли юзом, не вращаясь, несколько метров, но отличные тормоза остановили-таки легковушку у самого края ямы. Дедушка только крякнул завистливо.

— Что будем делать? — подала голос мама. — Не можем же мы со спокойной совестью уехать отсюда.

— Не можем, — согласился папа. — Эта яма наделает бед. Ведь никто не ожидает, что на таком первоклассном шоссе может таиться подобная ловушка. А что будет ночью?

Я живо представил себе, как, ослепленный светом фар встречных автомобилей, какой-нибудь «Москвич», нетерпеливо мчащийся к югу, с полного хода влетает в предательскую яму…

— Давайте установим здесь знак опасности, — предложил я.

— А из чего мы его изготовим? Где у нас краска, хотя бы кусок фанеры, столбик, наконец? — спросил папа. И кто обратит внимание на наш самодельный знак?

— Тогда давайте засыплем яму землей, — неуверенно сказал я.

— Шутишь, Дикий Кот? Да тут земли чуть не самосвал нужен! — возразил дедушка. — Вот что — надо возвращаться назад. В трех километрах отсюда я заметил домик дорожного мастера. Вот пусть он и займется этой злодейской ямой.

Возвращаться очень не хотелось, но другого выхода не было. Надо!

Домик дорожного мастера казался безлюдным. Но мы настойчиво снова и снова колотили в ворота. Наконец одно окошко распахнулось, и из него высунулась лохматая голова. Недовольный бас спросил:

— Чего нужно? Выходной сегодня, ай не знаете?

В переговоры вступил папа.

— Вот дадут мне «Беларуську», тогда и засыплю вашу яму. Что за срочность? — возразил дорожный мастер, нещадно раздирая пальцами свалявшиеся волосы.

— Да поймите же, — вспылил наконец папа, — нельзя медлить ни единого часа. Мы только что оттуда. Там в любую минуту может произойти авария!

Но дормастер не хотел жертвовать своим воскресным отдыхом. Никакие доводы не действовали на упрямца.

Пришлось прибегнуть к крайним мерам.

— Вот мое депутатское удостоверение! — Нахмурив брови, папа предъявил красную книжечку депутата районного Совета. — Как представитель народной власти я не прошу, а требую немедленно ликвидировать опасность на автомагистрали союзного значения. В противном случае будете отвечать в уголовном порядке за преступную бездеятельность на службе. С этой минуты вы предупреждены.

Не столько слова, сколько решительный вид папы и красная книжечка подействовали на упрямого дормастера. Все еще ворча, он начал собирать рабочих.

Все же в дальнейший путь мы тронулись только тогда, когда несколько дорожников принялись разравнивать лопатами гравий, сброшенный в яму самосвалом. В сотне метров от нее у обочины встал ярко окрашенный дорожный знак «Прочие опасности» — жирный восклицательный знак в красном треугольнике.

Гордые сознанием честно исполненного гражданского долга, мы весело покатили дальше на юг.

Но не проехали и двадцати километров, как дедушка внезапно остановил «Волгу».

— Что случилось? — встревожилась мама. — Новая яма?

Сидя впереди, рядом с дедушкой, я хорошо видел, что никаких ям впереди нет, дорога открыта. Вернее, «Мышка» без труда могла объехать толстую жердь, что лежала на нашей полосе движения. Но Великий Змей рассудил иначе.

— Помоги-ка, Дикий Кот, — позвал он меня, вылезая из-за руля.

Мы подняли жердь, точнее тонкое бревешко, и сбросили с асфальта в кювет. Никто ничего не сказал, но меня просто-таки распирала гордость за нашего замечательного дедушку. Ведь сколько автомашин проехало, пока лежала эта жердь! И легковых, и грузовых, и специальных. Проезжали и тракторы. И все объезжали ее, ни один из водителей не пожелал остановиться на минуту, чтобы устранить помеху. А между тем, в Правилах дорожного движения предусмотрены такие случаи. Но только дедушка, наш мудрый Великий Змей, выполнил то, что требовалось правилами. Да, мне есть с кого брать пример в жизни…

Непобедимая троица

На перегоне между Мценском и Орлом мы догнали три самосвала, кучно бежавших по шоссе. Они шли приличным ходом, но трасса тут была прямая, не такая оживленная, как под Тулой, да и видимость отличная, и дедушка вознамерился обогнать их. Но не тут-то было! Едва «Волга» обошла задний самосвал, как он тут же поддал газку и снова пристроился в хвосте у товарищей. Великий Змей повторил маневр, но с тем же успехом: упрямый водитель самосвала опять наддал, обойдя настырную легковушку, и снова сел на хвост своей группе, а мы оказались позади. Это становилось забавным.

— Похоже, придется нам до Орла нюхать выхлопные газы, — ядовито сказал папа.

Великий Змей ничего не ответил, но уселся поплотнее, перехватил штурвал руля и наклонился вперед. Я видел, что его самолюбие тоже задето. Как, «Волга» не в силах обогнать самосвалы?

В третий раз удалось обойти сразу два самосвала. Но едва завидев впереди легковушку, они, как пришпоренные, рванулись на обгон и мигом обошли нас. Однако обгонять ведущий самосвал не стали, тут же сбавили ход и чинна пристроились ему в затылок, держась своей правой сторони, не препятствуя обгону. Всем своим поведением дружная троица ясно показывала, что не потерпит вклинивания чужака в свою группу. Либо кати вперед, — пожалуйста! — либо держись позади, а в нашу компанию не лезь. Оставалось одно — попытаться опередить всю троицу разом. Но тут зачастили встречные машины. Выходить на левую сторону шоссе стало опасно.

Конечно, будь на месте дедушки какая-нибудь шальная голова, вроде того водителя красных «Жигулей», что лез напролом в каждую щель, самосвалы сразу остались бы позади. Как-никак для «Волги» и сто километров в час не предел. Но дедушка не таков. Все же я не утерпел, спросил его с обидой за нашу «Мышку»:

— Выходит, нам слабо обогнать грузовики?

Дедушка ответил не сразу. Потом придал лицу насмешливое выражение и укоризненно хмыкнул:

— Предлагаешь гонки устраивать? Разве я тебя этому учу? Кто у нас позади сидит?

— Ну, мама с папой…

— Вот! Они вверили свои жизни мне, своему водителю. А я ради глупого азарта буду рваться на обгон, подвергать их опасности? С какой стати?

— Значит, так мы и будем пилить позади этих несчастных самосвалов? — сознавая в душе свою неправоту, но не желая уступать, спросил я.

— Значит, так и будем. Не пилить, а ехать. Они семьдесят держат устойчиво. Взгляни на спидометр. А нам больше и не надо. Не на пожар, отдыхать едем. Учти: ехать со средней скоростью транспортного потока выгоднее всего. Иначе будешь постоянно рисковать, выходить на обгон.

А выигрыш до самого Симферополя — два-три часа. Стоит ли овчинка выделки?

Весь остаток пути до Орла три самосвала так и бежали впереди нас все той же тесной кучкой, суматошно крутя толстыми колесами. Больше мы их не тревожили. Великий Змей спустил флаг соревнования.

Тем временем местность вокруг начала потихоньку изменяться. Нет-нет, да и промелькнет в сторонке от шоссе беленький домик с красиво изукрашенными наличниками. А то покажется густо заросший ряской пруд с медлительно плавающими гусями.

Если б не приоткрытые стекла-ветрячки, мы бы давно изныли от жары. Но в салоне машины все время гулял свежий ветерок, настоенный на запахах спелого хлеба и нагретых трав. Я высунул руку и нежно погладил выпуклый гладкий бочок автомобиля, теплый от солнца. Сколько радости доставляет всем нам «Мышка»! Дедушка, тот не шутя относится к ней, как к живому существу, со своим характером. Он разговаривает с ней, сердится, когда ока капризничает — не хочет заводиться или глохнет на малых оборотах. «Что безобразничаешь, бесстыдница? Не хочешь выезжать из теплого гаража?» А если мотор тянет хорошо, ровно, кузов нигде не поскрипывает, дедушка удовлетворенно говорит: «Вот и умница. Молодец. На совесть трудишься. Всегда бы так».

А какое наслаждение мчаться на «Мышке» по хорошей дороге, навстречу ветру! Мне еще не приходилось летать на маленьких самолетах, но я почему-то думаю, что такое же или сходное ощущение испытывает летчик в открытой кабине, когда несется бреющим полетом у самой земли.

Проносятся и мгновенно остаются позади поля, рощицы, деревеньки, а человек, «отрастивший» себе «механические крылья», упивается скоростью, доступной раньше только птицам.

И вообще, если задуматься, разве не удивительно, чего достиг человек единственно благодаря своему разуму? На что громаден и тяжел слон, а человек шутя поднимает его краном. Самая жалкая дворняжка обгонит человека в беге, но стоит ему сесть за руль автомобиля, и где окажутся лучшие бегуны животного мира — борзые, антилопы, гепарды? На земле, в воде, даже в воздухе никто не может состязаться с человеком. И добился он всего этого собственным разумом, не получил в дар от природы. И все бы хорошо, но тот же разум вооружил человека таким безграничным могуществом, что он теперь в силах разнести в прах свою собственную планету Землю, вместе с самим собой, всеми животными и растениями…

Так я размышлял, пока мы не проскочили синий указатель, обращенный стрелкой к западу с надписью «КИЕВ — 500 км». Пора было обедать. После полдника на берегу Оки прошло уже несколько часов.

— Что думает Великий Змей насчет обеда? — почтительно спросил я.

— Великий Змей думает, что Дикий Кот мудр, — ответил дедушка, взглянув на круглый циферблат часов в щитке приборов. — Экипажу самое время принять пищу.

— Время, время! — авторитетно подтвердил папа. — Не знаю, как у вас, а у меня лично ферменты начали выделяться еще под Орлом.

— Чует мое сердце, съедите вы меня живьем в Скадовске, обжоры ненасытные, — притворно вздохнула мама.

Вскоре мы уже подкатывали к дорожному кафе.

— «Тещины блины», — прочитал вслух дедушка. И добавил: — Хорошее название, с юмором, не чета всяким там «Улыбкам» и «Фантазиям».

Блинов, к сожалению, в кафе на этот раз не оказалось, по пообедали мы плотно. Меня даже ко сну потянуло. По дорога звала вперед. И мы покатили дальше.

А еще через десяток километров едва не попали в большую неприятность.

На протяжении целого километра шоссе во всю ширину, от кювета до кювета, было залито жирным свежим гудроном и густо присыпано мелким белым щебнем. Как видно, дорожники готовились к укатке этого участка целиком, чтобы не заделывать отдельные ямки. Дедушка сразу сбросил газ, прижался поближе к правой обочине. Я не успел спросить его, чего он опасается, как из-за поворота навстречу нам вырвался новехонький бело-голубой ЗИЛ. Тут только я понял, чего боялся наш многоопытный водитель: из-под шин грузовика веером брызгала прилипшая к ним щебенка. Дедушка шарахнулся на самый край обочины, предостерегающе замигал фарами, умоляя о пощаде. Напрасно! Лихач и не подумал сбавить скорость. Щебенка пробарабанила по кузову «Волги» пулеметной очередью, а один камешек звонко щелкнул у самой кромки ветрового стекла. Я даже отпрянул назад и непроизвольно закрыл глаза. Мне показалось, что камень летит прямо в лицо.

Но все обошлось благополучно.

Миновав опасный участок, дедушка остановил «Волгу», тщательно осмотрел стекло и облегченно вздохнул:

— Наше счастье, дорогие мои путешественники. На сантиметр левее — и ехать бы нам до самого Скадовска, а то и дальше, без стекла. Вон какая вмятина в металле. Эх, люди, люди, — горестно добавил дедушка. — Ведь видит встречную легковушку, понимает отлично, что может вышибить ей стекло, а все таки не сбавляет скорости. И когда только мы научимся уважать друг друга в дороге?

Забылось неприятное путешествие, только когда наша «Волга» подъехала к памятнику, установленному в честь победы Советской Армии на Курской дуге. Это был танк Т-34 на массивном пьедестале.

Сразу отлетели все мелкие мысли. Мы стояли и молчали. Теплый ветерок ласково играл листьями деревьев. В траве трещали кузнечики. Я смотрел на танк и думал…

Сколько полегло здесь наших солдат, чтобы сегодня вот такие, как я, мальчишки спокойно учились, играли, ездили к морю. А ведь они тоже любили жизнь, радовались солнцу, мечтали. Но дороже всего для них была свобода Отчизны. И они отдали свои жизни, чтобы над нашей Родиной светило мирное солнце, было мирное небо.

Дорожное знакомство

До Харькова в этот день мы не дотянули.

Вернее, могли бы дотянуть, но никто из нас такую спешку, тем более езду по ночам не одобряет, И дело не только в том, что тебя могут ослепить фары встречных машин, хотя и это очень опасно. Куда опаснее, что ночью едешь, не видя, кто мчится тебе навстречу. А если это лесовоз, у которого на беду одно бревно сползло с тележки набок? Или кузовная машина с негабаритными железобетонными плитами? Не успеешь даже понять, что произошло, как тебя вмиг сбреет с шоссе…

Конечно, я не сам до всего этого додумался. Объяснил мне это дедушка. Он же рассказал, что только зеленые автотуристы мчатся без отдыха, судорожно вцепившись в баранку руля, а потом хвастаются дома: «Мы за одни сутки по семьсот — восемьсот километров проезжали!» А спроси такого горемычного гонщика, что он видел по дороге интересного, выясняется, что ему и рассказать-то толком нечего. Только и видел, что одну серую ленту асфальта. На большой скорости глаз не оторвешь от дороги.

Для ночевки задолго до темноты мы свернули в лесную полосу, одну из тех полос, что на многие километры тянутся вдоль автомобильных магистралей, защищая их зимой от снежных заносов. Под густой шумящей листвой мы сразу же окунулись в приятную прохладу. Запахло свежей землей и ароматом цветов.

В глубине лесополосы уже стояла такая же «Волга», как и наша, но без оленя на капоте, с новыми задними фонарями, бамперами без клыков, светло-шоколадного цвета. Вокруг нее суетились люди, разгружая багажник. По всему видно было, что они тоже собираются заночевать здесь.

— Не помешаем? — деликатно спросил дедушка, подкатив к шоколадной «Волге».

— Милости прошу к нашему шалашу! — приветливо отозвался мужчина в коротких синих шортах и такой же курточке со множеством кармашек на «молнии». — Рады видеть земляков.

По номеру с буквами «ММЛ» я тоже понял, что шоколадная «Волга» бежит из Москвы. А по тому, как суматошливо возились наши соседи с палаткой, потом долго устраивали себе столик из куска фанеры, поминутно искали то мыльницу, то кружку, прочищали горелку самого обыкновенного домашнего примуса, сразу определил, что это начинающие автотуристы.

Скажу, не хвастаясь, что класс мы своим соседям в тот вечер показали.

«Мышка» была разгружена в пять минут. Пока я, босой, ставил стойки, забравшись внутрь палатки, папа уже вбивал в землю алюминиевые колышки, натягивая днище и полотнища палатки, нашего походного домика. Тем временем дедушка разжигал свою знаменитую бензоплиту, а мама расставляла складные столик и стульчики.

И все это — без единого слова! В этом весь шик, вся соль, чтобы работать быстро и в полном молчании. Никаких вопросов, а тем более пререканий! Каждый знает свои обязанности, ни о чем не спрашивает.

Сосед в шортах еще уныло копался в закапризничавшем примусе, а наша дружная семейка уже сидела за столиком и ужинала.

— Не тратьте времени, мил человек, ставьте чайник на нашу бензоплиту, — любезно предложил дедушка.

— Благодарю вас, — с явным облегчением откликнулся сосед. — Это очень кстати. Наш примус что-то не желает сегодня гореть.

Я не случайно назвал нашу бензоплиту знаменитой. Великий Змей очень ею гордится. Сама по себе она ничем не примечательна. Такие плиты сотнями продаются в хозяйственных магазинах. Штука в том, что дедушка очень остроумно ее переделал. Ре-кон-струировал, как он торжественно выражается, демонстрируя ее в подходящих случаях автотуристам.

Не обошлось без демонстрации и на этот раз.

— Какое сильное и ровное пламя! — поразился москвич, устанавливая свой чайник на горелку. — И копоти нет… Позвольте, а почему тут вентиль? Вы что, накачиваете воздух в бачок автомобильным насосом? Первый раз вижу!

— Да, я тут кое-что немного реконструировал, — небрежным тоном ответил дедушка.

Я невольно фыркнул. Великий Змей подозрительно покосился на меня, но я молчал, и он, не вытерпев, подошел к москвичу.

— Видите ли, завод ставит насосик примусного типа. А к чему он автотуристам, у которых всегда под рукой свой сильный насос? Я и впаял в бачок нормальный вентиль от камеры, только встроил в него шариковый клапан. И все дела! Теперь за два-три качка насосом в бачке полное давление.

Великий Змей еще долго рассказывал москвичу, как из обыкновенной кухонной утвари получить техническое чудо. Москвич, как впоследствии выяснилось, доктор физико-математических наук, заинтересованно слушал и почтительно поддакивал.

А я тем временем познакомился с его сыном, мальчишкой из шоколадной «Волги». Игорь учится в школе с математическим уклоном, очень интересуется компьютерами: ведь в будущем роботы и киберы заменят человека не только во многих отраслях промышленности, но и в быту. У них дома уже живет кибер, который отвечает на телефонные звонки: «Никого нет дома. Позвоните после двадцати часов. Если что-нибудь срочное, продиктуйте свое сообщение, я запишу его на пленку». И все это внятно, четко, совсем как человек.

Пока я разговаривал с Игорем, все наши перезнакомились с его отцом. Этим-то и хороша дорога: в ней люди знакомятся так легко и быстро, как никогда не бывает в городах. В Москве мы могли бы прожить еще сто лет, но наверняка так и не узнали бы, что совсем рядом, на Марксистской улице, живет семья, которая не меньше нашего любит путешествовать на автомобиле. Папа с ходу предложил новым знакомым составить нам компанию, но оказалось, что они намерены задержаться в Харькове дня на три, погостить у бабушки, а потом повернут через Ростов на Геленджик, где уже отдыхают их сослуживцы. Так что из нашей затеи соблазнить тот кибернетический экипаж поездкой в Скадовск ничего не получилось. Но московскими адресами и телефонами мы все же обменялись, договорились встретиться в Москве.

Пуганая ворона

Как ни рано мы поднялись утром, шоколадная «Волга» уже исчезла, не оставив после себя никаких следов, кроме примятой травы.

— Аккуратные люди! — одобрительно сказал дедушка.

А еще через полчаса и мы влились крохотной частицей в бессонный нескончаемый автомобильный поток. Всю минувшую ночь в нашу палатку доносился его приглушенный слитный шум. Рефрижераторы с фруктами, цистерны-молоковозы, даже обычные грузовики, но со скоропортящимся или срочным грузом не имеют права даже на ночь приостанавливать свой бег. Слишком велики расстояния, которые приходится преодолевать в нашей стране автомобилям. Я даже думаю, что ничто так не поражает воображение иностранных туристов, впервые едущих по Советскому Союзу на своих автомобилях, как именно бесконечность наших дорог. Мчатся час за часом, а им нет ни конца, ни края…

Впрочем, что говорить о наших дорогах! Каждый день радио буднично сообщает: «Проверьте ваши часы… Московское время — пятнадцать часов… В Куйбышеве… В Иркутске… Хабаровске… В Петропавловске-Камчатском — полночь». Каково? А ведь Чукотка еще на целых тридцать градусов восточнее Петропавловска-Камчатского! Да от Москвы до западной границы еще — будь здоров! Чуть не на полмира раскинулась наша Родина! Где еще найдешь такие необъятные просторы?

Размышляя так, я не забывал о своих обязанностях штурмана, громко объявлял экипажу, что именно предвидится впереди. Не проморгал я и на этот раз, громко сообщил:

— Приближаемся к границе между Российской Федерацией и Украинской ССР!

— Минуточку! — сказал папа, лихорадочно ощупывая карманы своего пиджака. — А куда же я засунул наши заграничные визы на въезд? Скандал! Не могу найти.

Вот такой наш папа. Никогда не упустит возможности пошутить!

Вскоре же мимо проплыл щит на обочине шоссе, подтвердивший, что из одной республики мы переехали уже в другую. Но ничто не изменилось — те же поля, те же лесные полосы с обеих сторон дороги, тот же густой поток встречных автомобилей. И я размечтался о том, как хорошо будет, когда все народы на Земле сольются в одну дружную человеческую семью, исчезнут всякие границы. Тогда захочешь поехать в отпуск на своем автомобиле к Средиземному морю — пожалуйста. Вздумалось побывать в гостях у негров в тропических лесах Экваториальной Африки — бери билет на самолет или пароход и отправляйся. Загорелся желанием своими глазами увидеть коралловые атоллы и рифы Тихого океана, так заманчиво описанные в рассказах Джека Лондона, — и тут тебе никаких препятствий.

Пока я мечтал, мимо по-прежнему проносились полосатые километровые столбы, домики дорожников, встречные автомобили, но приближение большого города становилось все заметнее. Еще плотнее стало движение на шоссе. Все чаще мы проезжали мимо стеклянных постов ГАИ, таких нарядных, что даже неловко было называть просто «постами» эти роскошные павильоны, высоко поднятые над землей. Потянулись встречные колонны автобусов с включенными фарами. Впереди каждой такой колонны ехала желто-синяя милицейская «Волга», охраняя колонну, задавая ей неспешный темп движения. Из автобусов неслись громкие песни — дети выезжали на лето в пионерлагеря. Чаще и чаще мелькали справа и слева асфальтированные съезды с магистрали. Заметно дисциплинированнее стали грузовики. Они уже не лезли нахально к осевой линии, а скромно бежали, прижимаясь к обочинам шоссе.

Когда-то мы подолгу плутали и Харькове, пробираясь сквозь лабиринт его улиц к югу или домой, в Москву. По с тех пор многие большие города обзавелись обходными дорогами, чтобы транзитная автомобильная река текла мимо, не запружая городские улицы. По примеру Тулы, Орла, Курска Харьков тоже построил такую дорогу. Мы вполне могли бы спокойно катить по ней дальше, не заезжая в город. Но, на беду, дедушка вспомнил рассказ доктора-физика, что в местном магазине «Автомобиль» якобы запросто можно приобрести самые дефицитные детали, за которыми всегда охотятся автолюбители. Даже нагрузочные вилки, которыми так легко и быстро определяется исправность каждой банки аккумулятора. Мог ли Великий Змей миновать подобную автомобильную Голконду? Никогда в жизни! И, несмотря на робкие протесты всего экипажа, он решительно поворотил в город, углубился в лабиринт харьковских улиц.

Наш набег на «Автомобиль» завершился очень скромными трофеями. Дедушка купил всего-навсего вентиляторный ремень да еще парочку свечей зажигания. Да и то, как я сильно подозреваю, только потому, что уж очень не хотелось ему признать свой промах и выйти из магазина с пустыми руками. Не оказалось в продаже, самое главное, и волшебной нагрузочной вилки.

Зато впечатлений было хоть отбавляй.

Где-то расстроенный Великий Змей проскочил нужный поворот, и наша «Мышка» безнадежно запуталась в сети харьковских улиц и улочек.

Все мы хорошо знаем, что в таких случаях разузнавать дорогу надо только у автомобилистов. Горожанин-пешеход охотно и обстоятельно растолкует вам, как выбраться из города, но позабудет добавить при этом сущие пустяки: что вашему автомобилю придется трижды въехать под знак «Движение запрещено», подняться по ступенькам лестницы и спуститься к нужной улице по тротуару.

Такие мелочи горожанину-пешеходу просто не приходят в голову.

Помня это, дедушка остановился возле старенького «Запорожца», под капотом которого возился автолюбитель. Выслушав нас, харьковчанин не стал ни объяснять на словах, как выехать на загородное шоссе, ни набрасывать схемку пути на бумаге. Он с грохотом опустил капот, сел за руль и обронил только:

— Езжайте следом за мной.

Ни о чем лучшем мы и мечтать не могли!

Дедушка ехал за «Запорожцем», словно привязанный к нему буксирным тросом. Вдоволь поколесив по шумным улицам, объехав два перекрестка, где в разрытые траншеи укладывали серые бетонные трубы канализации, «Запорожец» вывел-таки нас на западную окраину Харькова и остановился возле автозаправки. Мы думали, что водитель, хочет заправиться горючим, но выяснилось, что бензобак у него полон, а весь этот долгий утомительный путь по запруженным улицам харьковчанин проделал ради нас, только для того, чтобы выручить совершенно незнакомых ему московских автолюбителей…

— Какие все же есть хорошие люди! — с чувством сказал дедушка, когда, горячо поблагодарив отзывчивого харьковчанина за помощь, мы покатили дальше в сплошном сосновом лесу, уже южнее Харькова. — Бросил все свои дела, чуть не целый час колесил по городу, чтоб помочь нам выбраться на шоссе!

Папа и мама ничего не сказали, но я видел в зеркальце их улыбающиеся лица и понял, что оба они вполне согласны с дедушкой.

За вторые сутки путешествия мы оставили позади много небольших городов, а на исходе дня, как обычно, дедушка начал подыскивать место для ночлега. Кемпингами мы неизбалованы. К тому же они обычно переполнены. Да и приятнее отдыхать на природе, чем в душной комнате. Но по обе стороны шоссе тянулись непрерывные кукурузные поля, мириады желтых подсолнухов. Мы же искали хоть маленький лесок. Там всегда обеспечены тень, сухие сучья для костра, зеленая травка. Наконец отыскался очень приятный оазис. Удовлетворить дедушку в этом отношении не просто. Надо, чтобы выбранное местечко было не слишком близко к шоссе, чтобы грохот и свет фар проходящих автомобилей не помешали хорошему отдыху; но и не слишком далеко от него, а тем более не в низинке, где в случае внезапного ночного дождя легко попасть в ловушку, забуксовать на выезде к шоссе. Совсем хорошо, если в таком лесочке окажется еще и ручеек. Впрочем, такое сказочное везение приключалось с нами только в Карпатах. На юге подобное не случалось ни разу.

Красное закатное солнышко, высокие и легкие перистые облачка, полная неподвижность воздуха — все обещало тихую теплую ночь. Меня из «Мышки» не выманить никакими-калачами. Дедушка тоже неразлучен со своей любимицей. Но папа и мама решили на этот раз не возиться с установкой палатки и провести ночь прямо под открытым небом.

Ужинали мы, когда уже стемнело, и я решил, что сегодня к нам никто уже не присоединится.

И ошибся.

Послышался шум мотора, треск ломающихся сучьев, и к нашему табору подкатил «Москвич», почему-то с потушенными фарами.

Водитель, солидный мужчина в фетровой шляпе и джинсах, повел себя довольно странно.

— Вы не беспокойтесь, — почему-то понижая голос, словно заговорщик, сказал он, вместо обычного в таких случаях приветствия. — Я, съезжая с шоссе, заранее выключил фары, так что никто меня заметить не мог.

Опешив, мы смотрели на водителя удивленными глазами. Даже не заметили, что чайник на бензоплите уже вскипел и парит вовсю. Мама всегда предпочитает залить термос с вечера, чтобы не терять драгоценные утренние минуты на заварку чая.

— А… а зачем это нужно, чтоб никто вас не заметил? — поинтересовалась мама. — Разве стоянка здесь запрещена?

— Нет, не думаю. Но осторожность в дороге никогда не помешает. Мы ведь здесь одни, в глухом лесу, ночью, безоружные. А мне только что рассказал один шофер в притрассовской столовой, где-то здесь, в этих местах, недавно ограбили целую семью автотуристов. И даже машину их угнали!

— А может, не шофер, агентство ОБС — одна баба сказала вам такую чепуху? — грубовато спросил дедушка. Он дипломатничать не умеет, режет все напрямик, что думает.

— Как вы можете сомневаться? — заволновался водитель «Москвича». — Все абсолютно точно. И ради бога, потушите вашу бензоплиту. Не огонь наверняка виден с шоссе.

Наш объемистый чайник давно нетерпеливо бренчал крышкой, а потому дедушка без возражений выключил бензоплиту, но поддерживать разговор не стал, отошел и сторонку.

Мы пригласили робкого водителя и его спутницу, худенькую женщину, отведать горячего чайку. Они согласились, но сначала мужчина наломал веток, связал их пучком и направился к шоссе.

— Надо замести следы, — пояснил он, заметив наше удивление. — И свои, и ваши. Чтоб никто не догадался, что тут с шоссе свернули в лесок две автомашины.

Мы еле удержались от смеха, но спорить не стали. Однако, когда я включил свой ВЭФ, чтоб послушать музыкальную передачу «Маяка», пугливый автотурист снова заволновался, требуя полной тишины. Тут уж дедушка не выдержал.

— Знаете что, уважаемый? Езжали б вы с богом куда-нибудь подальше от нас, если уж так всего боитесь. Или не мешайте спокойно отдыхать.

Мужчина извинился, но отъезжать не стал:

— Все-таки вместе безопасней. Как-никак нас тут шестеро. В случае чего…

Отведав чайку, они пошли к своему «Москвичу» укладываться на ночь, плотно притворили дверцы и заперлись изнутри.

— Ты чему-нибудь веришь? — спросил папа дедушку.

— Ни единому слову! Типичная дорожная байка, — отрезал неустрашимый Великий Змей. Даже сплюнул негодующе. — Пуганая ворона и куста боится. Сколько лет езжу по разным дорогам, ночую где попало, один и в компаниях, со множеством автолюбителей встречался, и ни одного достоверного случая не знаю, чтоб ограбили кого-нибудь, а тем более машину угнали. Одни слухи. Зато наслушался их вдоволь. Еще и почище, чем сегодня. Вплоть до того, что бежал из лагерей какой-то закоренелый бандит, вооружился автоматом и косит всех направо и налево. А начнешь допытываться, выяснять дотошно, оказывается: сам не видал, только слухами пользовался.

— Да, маловероятны россказни этого гражданина, — согласился папа.

— Факт, — убежденно отозвался дедушка. И добавил, помолчав: — А знаешь, Володя, я заметил, что особо падки на такие басни люди с мелкой душонкой. Из тех, что никому не верят, ни от кого добра не ждут, всего опасаются, и сами вряд ли хоть раз доброе дело сделали. «Ты — мне, я — тебе». Это пожалуйста, это сколько угодно. А вот чтобы безо всякой корысти, от одной душевной щедрости, как тот харьковчанин, что вывел нас из города на шоссе, — никогда в жизни.

Все же трусоватый водитель «Москвича» ночлег нам подпортил. Черный Генард, как и собирался; поставил раскладушку рядом с «Волгой». Но Бледнолицая Сквау, несмотря на все уговоры и даже подтруниванья, забралась к нам в машину и, кажется, спала очень чутко, опасаясь за папу. По крайней мере, я раза три просыпался, когда мама приоткрывала дверцу. Видно, подействовал ей на нервы рассказ боязливого автотуриста.

Неудивительно, что чуть свет, вопреки, своему обыкновению даже не позавтракав, мы собрали пожитки и выехали на шоссе, оставив синий «Москвич», битком набитый фантастическими страхами.

Хлеб наш насущный

В Атласе Мелитополь и Каховку соединяет уверенная жирная красная линия. Такими линиями обозначается автодорога государственного значения. Но мы, как говорит Великий Змей, достаточно стреляные воробьи, нас на мякине не проведешь. Мы давно усвоили, что нельзя целиком полагаться на сведения Атласа. Из него не узнаешь, заасфальтирована ли эта дорога или лишь слегка присыпана гравием и после дождя лучше туда не соваться, чтоб не забуксовать; в хорошем состоянии твердое покрытие, если оно есть, либо давно перемолото колесами тяжелых грузовиков и с тех пор не ремонтировалось; через все ли речки есть мосты или кое-где придется переправляться на пароме, а то и вброд.

По этой причине мудрый Великий Змей в Мелитополе свернул на колхозный рынок и поставил «Мышку» между двумя грузовиками. В одном громоздились решетчатые ящики, заполненные длинными пупырчатыми огурцами, в другом в проволочных клетках копошились белоснежные куры.

Первый же водитель, к которому дедушка обратился за справкой, в широченном соломенном бриле и распахнутой рубахе, бронзовый от загара, зажмурился и отрицательно замотал головой:

— Бороны вас боже! На Каховку вы тут не звертайте. Там така дорога! — Как видно, у водителя не хватило слов, чтоб обрисовать беды, которые поджидают того, кто сунется неосторожно на местную магистраль, и он только поднял руки над головой. — Одразу картер пробьете!

— Так… Веселенькое дело. А как же нам в Скадовск попасть? — тревожно спросил дедушка. По его лицу я понял, что у него ёкнуло сердце. Да и кто останется спокойным, проехав чуть не полторы тысячи километров и услыхав, что дальше дороги к цели путешествия нет.

— А вы идьте до Новоалексиевки. А там, як побачите указатель, то и свертайте соби на Каховку.

Для верности водитель начертил прутиком на пухлой пыли схему местных дорог и еще раз объяснил дедушке, где именно надо сворачивать с большой южной магистрали на Каховку.

— Лишних сто километров… — вполголоса заметил папа, сверившись с Атласом.

— Машина боится не расстояний, а бездорожья, — поучительно изрек дедушка. — Едем на Новоалексеевку, решено. Но сначала пройдемся по рынку.

Из ста автотуристов разве что один-два равнодушно проезжают Мелитополь, этот фруктовый рай. Да и то, если сами живут на благодатном юге. Мы же набрали вишен и абрикосов во всю свободную тару.

За Мелитополем автомобиль побежал по совершенно плоской равнине, раскаленной южным солнцем. Такой плоской, что остается удивляться, как это вода все же ухитряется в подобной степи отыскивать себе путь к морю. Впрочем, вместо речек мы пересекали по пути только старые русла, заросшие пожелтевшим камышом. Судя по мостам, вода в них все же иногда бывает, вероятно, весной, при таянии снега (иначе зачем было бы строить тут мосты?), но в тот день мы не заметили ни единой ямки, где мог напиться хотя бы воробей. А вот солнца хватало. В избытке. Оно уже не просто припекало, а жгло нас, поджаривало заживо, как на сковородке. Дотронуться до металла машины стало невозможно. Стрелка указателя температуры воды в радиаторе подошла к критической черте.

И, как нарочно, именно здесь, в этом ужасающем пекле, у нашей «Волги» внезапно спустило заднее колесо…

Я почувствовал, что «Мышка» вроде бы стала идти как-то жестче, грубее. Но сказать ничего не успел. Дедушка уже притормозил и свернул на обочину. Мы вылезли из машины и удрученно уставились на злополучное колесо. Удивительно, какой жалкой становится спущенная шина! Только что толстенькая, круглая, как бублик, она весело катилась по дороге, готовая бежать и бежать так тысячи километров. Но вот попался в пыли ничтожный зловредный гвоздик — и мгновенно груз машины становится для колеса непосильным, шина сплющивается в лепешку.

Беда в том, что дедушка упрямо отказывается от папиной финансовой помощи. А купить комплект новых покрышек и камер дедушке, с его пенсией, не по карману. Вот он и ездит на «вулканах», вулканизированных камерах, на старых покрышках с наваренным протектором. На холоде «вулканы» служат вообще-то исправно, вполне сносно, но жары решительно не переносят.

— Уф! Вот это зной! — выдохнул папа. — Как в Сахаре.

Я тоже чувствовал себя так, будто меня посадили на лопату и сунули в русскую печь. Все тело сразу покрылось липким потом.

— Женщины и дети — немедленно в тень, в укрытие! — скомандовал папа.

А где оно, это укрытие? Все же единственная женщина в нашем экипаже, Бледнолицая Сквау, послушно спряталась под крышу автомобиля, хотя в духоте накаленной машины было немногим лучше, чем на солнцепеке. Для очистки совести я вызвался помочь дедушке, но Великий Змей категорически заявил, что вдвоем с Черным Гепардом он управится в пять минут, и что вообще пусть всякие там Дикие Коты не путаются у него под ногами во избежание тяжелой физической травмы. После такого отпора я с превеликой охотой убрался в машину, вслед за мамой. А еще через несколько минут мы уже действительно ехали дальше, полуживые, опустив все стекла, выставив под ветерок потные головы. Счастье, — что у нас в багажнике имелось исправное запасное колесо.

Именно в тот невыносимо жаркий день я с небывалой ранее остротой понял, какой ценой достается колхозникам хлеб. Тот самый хлеб, из которого пекут румяные калачи, сдобы, сайки, плюшки, за которыми я бегаю по утрам в нашу булочную на Пролетарском проспекте.

Близ дороги на пшеничном поле брил колосья комбайн, очень похожий на огромного неуклюжего кузнечика. Сходство с кузнечиком ему придавали суставчатые лапки соломокопнителя, которые быстро складывались и выпрямлялись, совсем как у насекомого. Дедушка сбросил газ, почти приостановился, когда мы поравнялись с комбайном, и я успел хорошо разглядеть комбайнера, мужчину лет сорока. Уже не бронзовый, а черный от степного загара, он работал штурвалом и педалями, не отрывая воспаленных глаз от желтой гривы спелой пшеницы. Хлипкий парусиновый навесик плохо защищал его от яростного солнца. Оно прожигало насквозь полотно, доставало и сбоку, и сзади. По лицу комбайнера струился пот.

Я на минутку представил, что это я сижу за штурвалом комбайна и задыхаюсь от сухой пыли, тело зудит от колючих остюков, залетающих под рубаху, грохот мотора стоит в ушах, а впереди, до самого горизонта, раскинулось пшеничное поле, которое мне предстоит обязательно убрать. Не позже чем к вечеру. А мимо, словно дразнясь, по глянцевой ленте асфальта бегут и бегут, овеваемые тугим свежим ветром, легковые автомобили. К синему морю, в прохладные зеленые леса едут веселые отпускники. Как мы сейчас.

Мне стало совестно перед беззаветным тружеником-комбайнером. Наверное, папа по выражению моего лица догадался, о чем я думаю, и, обняв меня за плечи, сказал:

— Вот так, сын, нелегко достается хлеб, нелегко…

— Я привыкла считать, что тяжелее труда шахтера и сталевара нет на свете, — раздумчиво заметила мама. — Один глубоко под землей, рискуя жизнью, работает, другой все время возле расплавленного металла. А посмотришь в такую жару на комбайнера, невольно подумаешь, что и сельскому механизатору не сладко, даром что на воздухе работает, не под толщей земли, не возле раскаленной печи…

— Может, оно и так. А любит человек свое дело, никакой труд ему не в тягость, — убежденно возразил дедушка. — Вот мы, горожане, судим со стороны: ах, тяжело, ах, жарко, пыльно, шумно… А того не думаем, какая это радость убрать вовремя колхозный урожай до последнего колоска, не дать погибнуть ни единому зернышку. Тут ведь гордость немалая появляется, что этакую махину хлеба скосил, не подвел свой колхоз! По себе сужу. Уж как мне бывало на Севере доставалось! Тут все живое от пурги куда попало спасается, а мы, дорожники, в самое лихо, в круговерть выезжаем на трассу. Надо же траншеи в снегу на перевалах пробивать, выручать автоколонны, вывозить людей в тепло, чтоб не погиб никто! Сколько раз сам в снегу ночевал, в наледях буксовал, пальцы обмораживал. А о том, чтоб перейти на работу полегче, скажем, ремонтником в теплый гараж, даже мысли никогда не было. И любой настоящий шофер так. Потому что шоферская профессия — гордая. На стройках, на заводах, в тех же колхозах-совхозах шагу без шофера не ступишь. Да чего больше: уже сегодня все железные дороги, авиация, пароходы, вместе взятые, перевозят грузов меньше, чем автотранспорт! Правильно я говорю, Дикий Кот? Вот он не даст соврать. Он ведь раньше меня все номера журнала «За рулем» проглатывает, да и память у него свежая.

— Точно, дедушка, — подтвердил я. — И это несмотря на то, что железные дороги Советского Союза выполняют пятьдесят процентов мирового грузооборота.

— Слыхали? — удовлетворенно спросил дедушка.

После его длинной речи о Севере мне показалось, что стало легче дышать. Как будто на нас пахнуло прохладой.

И потом мы долго ехали молча. Видно, никому не хотелось болтать о пустяках. Мне особенно. В школе нам часто говорят о трудовом героизме рабочих и колхозников. Слушаю я об этом и по радио, смотрю по телевизору. Но вот как-то слабо доходило до сознания. А этого комбайнера я, наверное, никогда не забуду.

И сколько вот таких наглядных уроков дает дорога! Чего только не увидишь в пути, о чем прежде и не задумывался толком никогда…

Там, где кончается асфальт

Навстречу нам поминутно мчались легковушки из Крыма. И почти у каждой под задним стеклом желтели дыньки или на крыше в плоских фанерных ящиках ехал виноград. Но мы никому не завидовали. У тех, кто возвращался на Север, отпуск уже кончался, а для нас блаженный месяц на море только начался.

В Новоалексеевке нам подтвердили, что на Каховку дорога отличная, а вот насчет Скадовска они не в курсе. Дедушка смело повернул направо без дальнейших расспросов. Теперь по нашим расчетам до Скадовска оставалось каких-нибудь три часа езды. Сущие пустяки по сравнению с пройденным расстоянием. И действительно, до знаменитого заповедника Аскания-Нова, где ученые проводят опыты и в степном зоопарке бродят на свободе бизоны и лани, косматые тибетские яки и африканские антилопы, буйволы и голубые гну, мы катили с песнями. Но едва «Волга» свернула с асфальтированной дороги на грунтовку, сразу же началось нечто невообразимое.

Дедушка включал первую передачу и осторожно спускал в очередную яму нос «Мышки», стараясь не зачерпнуть землю передним бампером. Автомобиль кренился набок, потом с рычанием начинал выкарабкиваться из ямы, а мы валились друг на друга и хватались за что попало. Ровных участков на дороге не было совсем. Кузов скрипел, мотор жалобно выл. От него несло жаром и запахом бензина.

— Похоже, Скадовск и вправду не слишком переполнен автотуристами. Нас, как крайне редкостных олухов царя небесного, следует занести в Красную книгу, — с кислой миной сказал папа.

Дедушка отмолчался, но я видел, что он страдает больше машины: морщился, тяжело вздыхал, ерзал на сиденье. Я бы ничуть не удивился, если бы он вдруг предложил, пока не поздно, вернуться на автомагистраль и снова катить в изъезженный вдоль и поперек солнечный Крым. Но ведь не кто иной, как Великий Змей, отважно вызвался доехать до Скадовска хоть по караванной тропе. Мы все помнили его клятвенное обещание.

Весь остаток дня мы карабкались по этой невозможной дороге. Сказать, что она была битая, изъезженная, ухабистая, значило бы не сказать ничего. Нет, она была ужасная, отвратительная, поистине гиблая! И как же мы поразились, когда завидели впереди встречный автобус. Я чуть не протер глаза. Рейсовый автобус? Здесь? Да неужто находятся водители, согласные ежедневно ездить по такой убийственной дороге? Как я им сочувствую, бедолагам!

«Волга» нырнула в очередной провал, низко кланяясь страдальцу, а он ответно проскрежетал всеми суставами, будто жалуясь залетной столичной птичке на свою горькую долю. На козырьке автобуса мы прочитали надпись «Скадовск — Каховка». А потом еще долго наблюдали в заднее стекло, как он ковыляет по ухабам, медленно скрываясь за поворотом.

К тому времени, когда на горизонте начали всплывать верхушки деревьев и показались первые здания города, мы до того истомились от беспрерывных толчков, так одурели от невыносимой жары, что уже не реагировали ни на что. Но торжествующий крик дедушки: «Вижу Скадовск!» оживил нас. Наверное, Колумб не так обрадовался крику своих матросов: «Земля!», как возликовали мы, услышав возглас Великого Змея.

Да, это был долгожданный, неведомый нам Скадовск, ради которого мы претерпели такие адские муки. Пока дедушка колесил по его гладким асфальтированным улицам, невыразимо счастливый, что вырвался из кошмарных тисков оставленной позади дороги, наугад выбираясь к морю, мы наперебой перечисляли свои открытия, а Тобик вторил нам нетерпеливым лаем.

— Смотрите, сколько зелени! А бабушка боялась за нас, что не найдем тени.

— Универмаг! Бензозаправка!

— Мороженое! Соки-воды! О-о-о!

«Соки-воды» нас доконали. Почему-то мы приготовились к тому, что в лучшем случав Скадовск обеспечит нас пресной водой, хлебом и фруктами. Ну, может быть, еще кое-какой рыбой. А теперь на тенистых улицах города перед нами проплывали многочисленные вывески гастрономов и булочных, витрины промтоварных, молочных, овощных магазинов, кирпичная арка местного рынка, фасады школ, почты, аптеки, детских садиков. На одном из перекрестков нам даже дружески подмигнул старый знакомый — выпуклый зеленый глаз светофора, которого мы не видели с самого Мелитополя.

Дедушка сиял.

— Ага! Что я вам говорил, маловеры?

Конечно же, никто из нас не в силах был проехать мимо витрины, в которой красовались вожделенные бутылки с соками, фруктовой и минеральной водой. Отпотевшие в холодильнике бутылки удивительно вкусной воды опоражнивались одна за другой. Подобного водопоя в своей жизни не припомню. Скадовск щедро вознаграждал нас за верность идее провести отпуск именно в нем, вдалеке от проторенных трасс.

Обогнув высокую длинную ограду, судя по палаткам и гипсовой статуе горниста, какого-то пионерского лагеря, наша верная «Мышка» выбежала наконец к морю и резко остановилась.

Мама засмеялась, а папа вкрадчиво осведомился самым смиренным тоном:

— О, Великий Змей, умудренный мудростью наимудрейших, дозволено ли будет ничтожному Черному Гепарду коснуться твоего просвещенного слуха одним презренные вопросом?

— Можешь не спрашивать, о Черный Гепард, — в тон папе отозвался Великий Змей. — Меня следовало бы переименовать в Глупого Лягушонка.

Вдоль всего берега Джарылгачского залива вперемежку стояли легковые автомобили всех мастей и такие же разноцветные палатки; бегала дети и собаки; в воздухе мелькали волейбольные мячи и воланчики игроков в бадминтон; в воде барахтались купающиеся.

Сомнений не оставалось: перед нами расстилался самый обычный лагерь автотуристов. Даже костоломная дорога не смогла предотвратить напор этого вездесущего и неутомимого племени моторизованных путешественников. Берег Скадовска был обжит прочно. И, может быть, давно.

Но море, ласковое, теплое море плескалось в нескольких шагах от «Мышки». Насколько хватал глаз, в сторону Железного порта тянулась широченная полоса чистейшего желтого песка. Жизнь улыбалась нам.

Дедушка искусно вдвинул «Волгу» в просвет между синими «Жигулями» и сереньким «Москвичом», и мы начали располагаться. Симулировал один Тобик. Он не стал никого ждать, опрометью кинулся в море наслаждаться долгожданной прохладой. Песик поплавал у берега, потом выскочил из воды и отряхнулся с таким азартом, что обрызгал всю «Мышку».

Меня тянуло в море не меньше Тобика, но я выдержал характер: помог разгрузить багажник, поставить палатку и окопать ее кольцевой канавкой, чтобы дождевая вода не затекала вовнутрь нашего походного домика.

Только покончив с этой работой, я наконец погрузился а воду, и волны ласково обняли мое тело.

Оседлая жизнь

К вечеру мы уже наслаждались заслуженным отдыхом.

Я сидел у входа в палатку и читал «Всадника без головы» Майн-Рида. Тобик лежал у моих ног. Чей-то здоровенный бульдог задал ему основательную трепку, и теперь песик ни на шаг не отходил от меня. Мама готовила ужин. Папа и дедушка закладывали мясные консервы в самодельный холодильник. На стоянках мы роем глубокую яму, заливаем ее водой и сверху накрываем дерном. Вода в такой яме испаряется и забирает у консервов много тепла. Мясо благодаря этому не портится даже в сильную жару.

Есть у нас и другая дорожная хитрость. Она тоже очень выручает нас. На длительной стоянке мы покупаем живых кур, привязываем их под машиной и таким способом обеспечиваем себя свежим мясом не хуже холодильника. Правда, хлопот с курами хватает. Им непременно на ночь надо взгромоздиться на что-нибудь повыше. Например, на задний мост или на рессору. И если ночью мы просыпаемся от жалобного квохтанья, это наверняка означает, что какая-то из наших кур запуталась, обмотала бичевку вокруг рессоры или карданного вала и теперь висит вниз головой, призывая на помощь. Хочешь не хочешь, а вставай, ползи под машину, спасай гибнущую живность…

Утром мы осмотрелись, разглядели своих соседей. Оказалось, что слева и справа от нас стоят только ближние машины — из Херсона, Николаева, Каховки. Из Москвы мы были одни и даже чуточку возгордились по этой причине. Однако после обеда на стоянку прибыла голубая «Победа» с совершенно незнакомым номером «МУИ».

Какие только города не перебрали мы, пытаясь угадать, из какой области явились в Скадовск новоселы! Начали с Мелитополя. Отпадает. Это город Запорожской области. Макеевка? Мимо. Донецкая область. Майкоп? Махачкала? Магнитогорск? Все не то, не областные центры.

— Могилев? — подал голос дедушка. Он тоже заинтересовался нашей викториной.

Мы с папой поразмыслили. Да, это областной центр в Белоруссии. Но буквы на номере «Победы» к Могилеву никак не подходили.

— Монреаль? — давясь от смеха, включилась в географический кроссворд мама.

— Минусинск? — неуверенно сказал я. И сам же поправился. — Нет, он в Красноярском крае.

— Муром? — сделал еще одну попытку дедушка, но тут же хлопнул себя по лбу. — Владимирская область… Мукачево? Нет…

Любопытство наше разгорелось до предела. Мы ли не знатоки географии, мы ли не дорожные следопыты? И вот конфуз: все трое не можем определить, откуда появилась голубая «Победа».

— Раз уж самые светлые умы человечества пасуют перед загадкой, остается одно — пойти на поклон к варягам, — сказал папа. — Есть предложение, ребята, преодолеть вредную застенчивость, познакомиться с нашими соседями.

Так мы и сделали. А услышав ответ, просто остолбенели.

— Из Мурманска. С берегов Баренцева моря, — просто сказал крепыш с борцовскими плечами, хозяин «Победы». Босой, в синем трикотажном костюме, он стоял, облокотясь на крыло своей машины, весь какой-то основательный, прочный. Шеи у него почти не было, большая круглая голова, стриженая под бобрик, покоилась прямо на широких плечах. В каждом неторопливом движении чувствовалась сила.

— К-как из Мурманска? — даже заикнулся папа. А у меня от удивления отвисла нижняя челюсть. — Туда же еще нет сплошной автодороги. Как же они добрались сюда на своей «Победе»?

— А железка на что? — дружелюбно улыбаясь, возразил северянин. — До Кандалакши добрались своим ходом, а там погрузились на железнодорожную платформу до Петрозаводска. И все дела. Так и приехали к вам, с берегов студеного, на теплое южное море.

После такого ответа мы пристыженно убрались в свою оранжевую палатку. Вот это туристы! А мы-то распускаем перья, бахвалимся своими прогулками по асфальту… Чего стоят все наши автопробеги по сравнению с дерзновенным путешествием от Баренцева до Черного моря!

Весь остаток дня, лежа в «Волге» на поролоновом матрасике, мы с дедушкой толковали о северянине и его семье. Пока он разговаривал с нами возле своей «Победы», из Скадовска вернулись его жена и дочка Наташа. Так мы познакомились с очень хорошей семьей Николаевых.

А вечером, как по сигналу тревоги, внезапно начался массовый разъезд херсонцев и николаевцев. Мы только глаза таращили, глядя, как вокруг нас автотуристы проворно сворачивают палатки и весь свой скарб.

Вскоре берег почти опустел. Осталось десятка полтора машин, прибывших издалека, в том числе мы и мурманчане. Оказалось, что нашествие на Скадовск, которое так нас поразило, бывает лишь по субботам и воскресеньям. В будние же дни тут живут лишь одиночки-энтузиасты вроде нас.

За время путешествия мы успели порядком соскучиться по сочному шашлыку, этому гениальному изобретению восточной кухни. Бледнолицая Сквау пообещала приготовить нам это блюдо, взамен надоевшего супа с консервированной тушенкой, но поставила условие: пусть Черный Гепард достанет ей свежего мяса и дровишек для костра. Каждый знает, что не годится готовить шашлык на бензоплите. Для этого нужны раскаленные уголья. Иначе теряется вкус и аромат блюда. Папа признал справедливыми мамины требования:

— Для того, чтобы приготовить рагу из зайца, надо иметь как минимум кролика. Сейчас же иду в город на поиски.

Папа ушел на рынок, а мы с дедушкой отправились за топливом в противоположную сторону. К нам примкнула Наташа, чему я очень обрадовался. Мне хотелось порасспросить ее, как они живут в своем Мурманске, считай, на берегу Ледовитого океана. К тому же Наташа сразу понравилась мне. Не задается тем, что она с Крайнего Севера, не манерничает, не хихикает, словом, не строит из себя. Она рассказала нам, что ее отец, дядя Вася, горный инженер, имеет разряд по штанге, а мама, тетя Вера, играет в сборной команде рудника по волейболу. Да и сама Наташа занимается в школе художественной гимнастикой, работает на разных спортивных снарядах. О себе она, правда, не стала распространяться, но я тогда же подумал, что, может быть, прочитаю со временем в газетах: «Известная советская спортсменка Наталья Николаева включена в состав Олимпийской сборной страны». Или вроде того.

Мы дружно шагали вдоль берега и, когда солнце основательно припекало наши спины, окунались в воду, спасаясь от жары. Впрочем, если уж говорить точно, мы не окунались, а ложились в воду животом и потом перекатывались на спину. Джарылгачский залив настолько мелкий, что надо отойти от берега на добрую сотню метров, чтобы вода поднялась хотя бы по шею. Кому тут приволье, так это малышне. Купайся себе сколько хочешь — не утонешь. Да и вода прогревается чуть не до тридцати градусов. Поэтому ребятишек в Скадовска!.. Куда ни глянь, всюду из воды торчат черные, белые, рыжие головенки.

Утопая по щиколотку в горячем песке, шлепая напрямик через мелкие заливчики, мы с Наташей радостно орали, брызгались водой, бегали наперегонки с Тобиком, но не забывали и о деле, подбирали по пути каждую щепку, палку, обломок доски, выброшенные морем на берег. Я готов был идти в такой веселой компании хоть до самого Железного порта, но мама ждала нас с топливом.

В лагерь мы вернулись героями, с большой охапкой дровишек. Но плечи мне нажгло до огненной красноты. Пришлось натираться одеколоном. Черный Гепард тоже не подвел маму, принес с рынка килограмма два свежей баранины.

На шашлык мы, понятно, пригласили всю семью Николаевых. Потом они позвали нас к себе на ужин. И к вечеру дядя Вася уже перешел с папой на «ты», а тетя Вера, обняв маму за плечи, спела с ней дуэтом «Катюшу» под аккомпанемент папиного аккордеона. Мои родители вообще очень легко и быстро сходятся с незнакомыми людьми. Особенно папа. Я заметил, что, когда папа шагает, широко размахивая руками, весь сияя радостью, навстречу ему тоже неудержимо расцветают улыбки. Люди просто не могут не улыбнуться моему папе. Такой уж он человек. Всегда веселый, остроумный, приветливый.

Я и Наташа

Утро. Солнце еще за горизонтом, в воздухе свежо. Первым, как всегда, из палатки выбирается папа. Ему хватает шести часов сна. Черный Гепард мощно потягивается, так что трещат суставы, делает короткую пробежку по берегу и входит по колени в воду. За ночь море остыло, окунаться в него неохота, и папа только умывается по пояс, громко фыркая, поеживаясь от прохладного утреннего бриза.

Полусонный, я с минуту наблюдаю за папой. Умом я понимаю, что надо бы вылезти из машины, тоже пробежаться немножко, умыться холодной водой, но это выше моих сил. Для такого подвига нужна сила воли, которой мне явно не хватает. По части сна я — признанный чемпион в нашей семье. Даже дедушка не выдерживает соревнования со мной. Правда, был однажды случай, когда пастухи гнали большое стадо как раз через нашу стоянку, кричали, щелкали кнутами, коровы мычали, а дедушка спал в машине и даже не шелохнулся.

Но я сплю еще крепче.

Вслед за папой встает мама и без всякой пробежки сразу же начинает готовить завтрак. Никто из нас и дома не страдает отсутствием аппетита, а в дороге, на свежем воздухе, он разыгрывается вовсю. Маме нужна легендарная бензоплита, и она безжалостно теребит охающего Великого Змея. Родителям моя помощь не требуется, и я тихо радуюсь, что можно еще часик поспать.

Но Наташа другого мнения. Она не больно-то церемонится со мной.

— Вставай, барсук! — кричит она мне в самое ухо. — Родители давно на ногах. И посмотри, какое утро. Ни облачка на небе!

— Ма-ама! — жалобно взываю я о помощи, тщетно пытаясь удержать на себе сползающее одеяло. — Караул!

— И поделом, — с хладнокровием истинной индианки отвечает Бледнолицая Сквау. — Так его, Наташа, вытаскивай сурка на свежий воздух. Он готов спать круглые сутки. Взбрызни-ка его холодной водичкой. Или пощекочи пятки соломинкой. Больше всего он боится щекотки.

Ясно, что никакой защиты от Наташки мне не дождаться. Улежать при таких издевательствах невозможно. Не знаю почему, но она буквально очаровала моих родителей. Она-де и встает рано, делает зарядку, и помощница матери, и спортсменка, и прочее и прочее. Одним словом, полное собрание всех мыслимых хороших качеств. Допустим, что и так. Но ведь тут все зависит от природы. Мне вот и десяти часов сна мало, а папа обходится шестью. Что тут поделаешь?

Честно говоря, как бы ни тормошила меня Наташа по утрам, рассердиться на нее я не в состоянии. Она же не со зла все это проделывает, и даже не из пустого озорства, а играет. К тому же и мне с ней куда веселее. Одному бродить по пляжу скучно, а уж с ней-то никогда не соскучишься. Даже смотреть на нее приятно, такая она ловкая и складная. Глаза синие, большие, в черных, густых, как у киноактрисы, ресницах. Волосы тоже черные, заплетенные в толстую косу. А румянец на щеках такой, что сразу видно: на здоровье она не жалуется.

После семейного утреннего заплыва мы усаживаемся вокруг походного столика и барабаним ложками.

— Шакалы! — притворно сердится мама. — Вы и меня-то готовы слопать. А руки все мыли? Зубы чистили?

— А что, Дикий Кот, — подмигивает мне папа, — разве сегодня воскресенье?

— Нет, конечно. Пятница. До выходного еще далеко, — сейчас же подключаюсь я к розыгрышу.

— Так почему же от нас требуют мытья рук и чистки зубов? — возмущенно спрашивает Черный Гепард.

— Довольно смешно! — горячо поддерживает его Великий Змей. — Мы не какие-нибудь аристократы голубых кровей, а честные труженики. Может, от нас скоро еще и маникюр потребуют?

— Кстати, какое у нас сегодня меню на завтрак? — переключается папа на новую тему. — Цыплята-табака? Яйца-кокотт?

— По-моему, судак а-натюрель и котлеты де-воляй, — без промедления подхватывает дедушка.

— А почему не трюфели? — самым капризным тоном интересуюсь я. — Или суфле с мозгами?

— С вашими, что ли? Так их и на одну порцию не хватит, — шутит мама, улыбаясь. Она тоже за словом в карман не лезет. — А слизистый перловый суп не хотите? Или сморчки в сметане и компот из ревеня. Подойдет?

Николаевы давно поставили свою «Победу» рядом с нашей «Волгой» и все слышат. Их очень потешают наши маленькие юмористические сценки, которые мы разыгрываем экспромтом. Дядя Вася смеется заразительно громко; тетя Вера — потихоньку, почему-то закрываясь при этом ладошкой, совсем как маленькая девочка. Наташка сдерживается изо всех сил и только фыркает, но под конец не выдерживает, и тогда неудержимый смех взрывает все ее существо. Веселиться она умеет от души, самозабвенно.

Миски пустеют, и начинаются новые шутки.

— Разве же это харч? — язвительно опрашивает папа, презрительно отодвигая от себя пустую миску, тщательно обработав ее предварительно корочкой хлеба. — Вот у пана Яловацкого, у того харч доходит!

— Тренев. Рассказ «Мокрая балка», — уверенно говорю я.

Это тоже наша своеобразная викторина, только уже не географическая, а литературная. Я должен назвать автора и произведение, откуда папой взята фраза. Конечно, не всякая, а достаточно характерная, запоминающаяся.

Мама набрасывает на голову платочек, напускает на себя самый сиротский вид и жалобно причитает:

— Конечно, я женщина слабая, беззащитная, во мне ни одной жилочки здоровой нет, но только вы у меня перед ужином еще в ногах наваляетесь за такие слова! Троих засудила, и вас, скважины этакие, погублю!

Дядя Вася уже не смеется, а хохочет, взявшись за бока. Тетя Вера сгибается пополам, закрывая лицо ладонями. Наташка, та просто изнемогает от смеха.

— Чехов. Рассказ «Беззащитное существо», — невозмутимо даю я справку.

После завтрака взрослые занимаются своими делами, а мы с Наташкой чаще всего уходим на дальний пляж, где нет никаких отдыхающих. До чего же приятно лежать на горячем песке, слушать в легкой дремоте, как тихонько плещется море, или, открыв глаза, наблюдать за полетом чаек в глубоком синем небе с мягкими облачками. Тобик рыщет вокруг, сует нос во все норки, фыркает, роет лапами песок.

Так неугомонный песик и обнаружил Тортилу. Она целиком зарылась в песок. Наружу торчала только ее голова. Я даже испугался вначале. Мне показалось, что это прячется змея. Но Наташка сразу разглядела, что никакая это не змея, а черепаха, и с радостным воплем кинулась к ней.

Если уж на то пошло, первым нашел черепаху мой Тобик, но у меня уже есть рыбки в аквариуме и вообще в Москве можно купить на Птичьем рынке любую зверушку или птичку. Поэтому я без спора уступил Тортилу Наташке.

Откуда в Скадовске появилась черепаха, я и сейчас не знаю. Возможно, мы с Наташкой сделали важное научное открытие. Тобик страшно разволновался и долго ругал Тортилу на своем языке. Но когда Наташка взяла ее на руки, сразу же успокоился. Видимо, понял, что я не собираюсь играть с черепахой, что для меня он остается по-прежнему самым лучшим, незаменимым другом.

Я рассказал, что в прошлые века испанские конкистадоры, китобои и пираты разных национальностей заполняли трюмы своих парусников сотнями громадных черепах, добытых на Галапагосских островах. Это обеспечивало моряков свежим и вкусным мясом, избавляло их от цинги, которая погубила стольких путешественников. Черепахи жили в корабельных трюмах без воды и без пищи иногда по целому году.

— И откуда ты все это знаешь? — поразилась Наташка. — Я думала, ты кроме «Всадника без головы», «Баскервильской собаки», разных там детективов ничего не читаешь.

Я хотел скромно промолчать, но не удержался.

— Если уж на то пошло, то хороший детектив тоже вещь. Заставляет мозгами ворочать. Многие ученые пишут в своих воспоминаниях, что очень любили в детстве приключенческую литературу и фантастику. А некоторые и профессию выбрали себе под ее влиянием. Особенно географы, ботаники, геологи. И вообще — это я в дорогу взял, что полегче. А дома одолеваю том за томом «Детскую энциклопедию». Ни одной передачи «Очевидное — невероятное», «Кинопутешествия» по телику не пропускаю.

— Молодец! — одобрила меня Наташка. — А я больше всего люблю смотреть «В мире животных». У вас какой телевизор?

— Ясное дело, цветной. «Рубин».

— А у нас черно-белый «Темп», — вздохнула Наташка.

— Так купите цветной, — посоветовал я. — Чего проще. Если в Мурманске нет, купите проездом в Москве. Их у нас навалом. Уже появляются на интегральных схемах.

— Давно б купили, без твоего совета, — огрызнулась Наташка. — Если б в телевизоре было дело. Штука в том, что мы не в самом Мурманске живем, а на руднике. А там вокруг сопки. Даже черно-белые телевизоры работают неустойчиво, сигнал плохо доходит, а уж о цветных и говорить нечего. Да и где их отремонтировать в случае поломки? У нас в ателье мастера с простыми-то еле разбираются…

Я молчу. Жалко Наташку. Конечно, наш «Рубин» ловит сигнал прямо с Останкинской телебашни, изображение — лучше некуда. Где уж тут Мурманску тягаться? Да и с ремонтом телевизоров в Москве нет проблем. Столица! Вот, если бы Николаевы…

Наташка лежит на спине. Солнышко уже покрыло ее кожу красивым загаром, а плечи просто-таки бронзовеют. Такой толстой черной косы, как у нее, нет ни у одной девчонки в нашем классе. Да, наверное, и во всей школе. Вот бы они ей завидовали…

— Слушай, Наташка, а твои не думают переезжать в Москву? Знаешь, как по цветному идет передача «В мире животных»? Блеск! Никакого сравнения с черно-белой картинкой. Представляешь: небо голубое, трава ярко-зеленая, леопард или там лев желтого цвета крадется к своей жертве… Глаз не оторвешь!

— Ну да! Заждались в Москве Николаевых! — насмешливо отвечает Наташка. — И чего бы там папа делал? Руду на Арбате добывал? Если по-честному, у нас тоже много хорошего.

Наташка рассказывает мне о красоте северного сияния, о незамерзающей круглый год океанской бухте, где можно увидеть чуть не все флаги мира, о том, что из-за близости Гольфстрима в январе у них бывает на целый градус теплее, чем в Москве. Даром что столица на полторы тысячи километров южнее. Вообще надо признать, что для своих тринадцати лет она успела повидать довольно много интересного, читает много о животных. Ее любимые авторы Даррелл, Гржимек, Сетон-Томпсон, Акимушкин…

Я не остаюсь в долгу, тоже пускаюсь в рассказы. О том, как водяные черепахи, словно заботливые санитары, осматривают носорога в грязевой ванне и выдергивают из его шкуры присосавшихся клещей; как бегемоты протаптывают к водопою в мягкой земле настоящие канавы в полтора метра глубиной, а испугавшись, мчат по ним со скоростью паровоза; как точно знают границы охраняемой территории слоны: при тревоге бегут за спасительную линию заповедника, а потом тут же останавливаются и преспокойно смотрят на человека с винтовкой.

— Нет, ты просто ходячая энциклопедия! — с жаром говорит Наташка. — И когда ты такую уйму книг перечитал, как все это запомнил?

Знала бы она, с какой радостью я отдал бы все свои знания за ее глаза, зоркие, как у кондора! Наташка не нуждается ни в каких очках, а я без них ничего не вижу. Особенно они мне мешают при плавании. Ведь у меня близорукость — шесть диоптрий! Страшно сказать. Чего доброго и в армию-то не возьмут. А погубил я зрение сам — неумеренным чтением да еще лежа в постели. И винить некого: папа и мама — врачи, не раз предупреждали меня, убеждали поберечь глаза, даже книжки, случалось, отнимали, насильно выгоняли на воздух, а я все за свое. Чуть родители за дверь, я — за книжки. Вот и дочитался. Дедушка даже прозвал меня книжным червяком.

— Искупаемся? — предлагаю я, чтобы отогнать мрачные мысли о плохом зрении. К тому же плавание — единственное, где я не уступаю Наташке. Плавать папа научил меня с трех лет. Начинал я с ванны, а теперь меня не испугает даже штормовое море. И под водой могу продержаться довольно долго.

— Давай. — Наташка делает ногами сильный мах, резко изгибает тело дугой и вскакивает с песка без помощи рук. Я пытаюсь повторить ее акробатический трюк, но неуклюже шлепаюсь. Нет, без хорошей тренировки так не вскочить. — Погоди, а как же с Тортилой? — вдруг спохватывается она. — Или Тобик ее постережет? Скажи ему.

— А что ты собираешься с ней делать?

— Как это — что? Увезу в Мурманск.

— И наверняка погубишь. Черепахи любят тепло.

— И правда… — разочарованно соглашается Наташка. — Тогда давай выпустим ее на свободу!

— Вот это лучше. Но сначала поставим научный эксперимент.

— Какой?

— Узнаем, морская она или сухопутная.

Мы кладем черепаху на прибрежную полосу сырого песка, и она сейчас же начинает царапаться вверх, на песчаный откос. Все ясно — Тортила сухопутного происхождения. Еще немного, и она скрывается из виду. Пусть живет и дальше на свободе.

Игра

— Слушай, все забываю спросить, почему дядя Володя называет тебя иногда не Аликом, а Диким Котом? Я уже несколько раз слышала.

Как обычно, мы с Наташкой загорали на песке у самой воды.

Я рассказал ей о наших дорожных псевдонимах.

— Вот это здорово! Придумай и мне какое-нибудь имя.

— Из Фенимора Купера? Или из «Гайаваты»?

— Все равно. Только подходящее.

Я напряг память. Но в голову, как на зло, лезли совершенно посторонние мысли. О том, как замечательно было бы и на будущий год встретить Наташку. А еще лучше, списаться заранее, поехать сразу двумя машинами куда-нибудь на Волгу, в Закарпатье или даже на Урал. Дядю Васю никаким маршрутом не испугаешь. И уж совсем отлично было бы, если б Николаевы и в самом деле решились переехать в Москву, а Наташка поступила бы в нашу школу…

— Ну, что же ты? — нетерпеливо повернулась на бок Наташка.

Я уныло развел руками.

— Знаешь, ничего путного в голову не лезет…

— Это потому, что ты лежишь, разнежился на песке. Вставай, встряхни мозги, чтоб заработали.

Наташка любит командовать. Не знаю почему, но так уж получается, что я частенько подчиняюсь ей. И на этот раз мне хотелось еще спокойно позагорать на солнышке, а вместо этого я послушно поднялся. Но не упустил случая поддразнить ее. Как все москвичи, я заметно «акаю». А она, как истая северянка, выделяет в словах букву «о». И мы пикируемся в шутку: «Мая Масква на семи халмах стаит», — копирует мое произношение мурманчанка. Я в таких случаях тоже не теряюсь, вытягивая губы трубочкой, немилосердно катаю круглое как обруч: «Говорить говори, но зря огород не городи». И на этот раз я повторил ее слова:

— Потому что…

Мы спустились к самой воде и шли босиком по сырому песку. Круглые розовые Наташкины пятки погружались в песок, и сейчас же ямки, выдавленные ими, заполнялись водой. Я увлеченно следил за тем, как она беспрерывно печатает ямки, и сам начал вдавливать пятки поглубже.

Наташка остановилась внезапно и так резко, что я натолкнулся на нее.

— Ну, сообразил что-нибудь?

— Утренняя Роса? Лесная Лань? — не думая, поспешно выпалил я первое, что пришло на ум.

— Здрасьте! При чем тут роса? И чем я похожа на лань, да еще лесную? — возмутилась Наташка. — Ты же сам говорил: нужно какое-то правдоподобие, характерный признак, сходство.

Я напряженно размышлял. Волосы, брови, ресницы — все у Наташки, кроме глаз, было угольно-черное. Но не назовешь же ее Чернавкой или Чернушкой? Нехорошо как-то, даже обидно… Стоп! А Черная Молния? Неплохо! Она же и в самом деле на редкость проворна. Настоящий живчик, как капелька ртути.

Наташка одобрила свое новое имя. Но тут же потребовала:

— Надо дать дорожные имена и моему папе, и маме.

— Захотят ли они? — засомневался я. — Еще посмеются над нами…

— Родители меня всегда слушаются, — отрезала Наташка.

Вот уж что правда, то правда! Пришлось мне снова шевелить мозгами, уже наполовину расплавленными от солнца. С дядей Васей было просто. Такому богатырю имечко само пришлось на язык — Белый Медведь. А вот как назвать тетю Веру? Северная Заря? Полярное Сияние? Еще немного — и я наверняка свихнул бы себе мозги в поисках подходящего имени. Но внезапно меня озарило.

— Соленая Вода! — заорал я в восторге от собственной находчивости. — Дядя Вася — Белый Медведь, а тетя Вера — Соленая Вода.

— Принято! — утвердила Наташка мое предложение. Вопреки моим опасениям, Николаевы не стали возражать дочери. Торжественный обряд присвоения им дорожных имен был поручен, вполне понятно, старейшине нашего семейного клана, Великому Змею. За неимением жезла или посоха он вытащил из багажника заводную ручку и коснулся ею коленопреклоненных аборигенов Севера:

— Сим отроковица Натаха нарекается отныне Черной Молнией. Родитель ее, отче Василий — Белым Медведем, родительница Вера — Соленой Водой. Именовать всех троих в дороге означенными именами.

Черный Гепард и Бледнолицая Сквау наблюдали за потешной процедурой с самым серьезным видом, не позволяя себе даже улыбнуться, а я скакал вокруг в восторге, что наша затея поддержана родителями.

Вечером Наташка, как всегда, помогла матери приготовить ужин, вымыла посуду, подмела вокруг палатки. Глядя на нее, я тоже взялся за дело: для начала надраил до зеркального блеска алюминиевый чайник, потом принялся за жирные сковородки. Мама похвалила меня за усердие, но тут же ввернула:

— Наташа определенно благотворно влияет на тебя, сынок. Раньше я за тобой таких приступов трудолюбия что-то не замечала. Жаль, что она не в Москве живет. Глядишь, совсем бы исправился, имея такого товарища.

У меня даже уши загорелись. Надо же — мама будто подслушала мои мысли. Но, конечно, я промолчал, ничего не ответил. Само собой — товарищ из Натахи был бы отличный. Но что толку мечтать о несбыточном?

Дедушка бережет аккумулятор и включает радиоприемник «Волги» только на ходу, когда батарея подзаряжается генератором. У «Победы» Николаевых радиоприемника нет совсем. Поэтому по вечерам обе наши семьи часто собираются вокруг моего «ВЭФа» и слушают последние известия или музыку. К симфонической музыке я равнодушен, стараюсь поймать по «Маяку» что-нибудь веселенькое в исполнении «Песняров» или «Машины времени». Папа издевается надо мной по этому поводу, говоря, что мне в детстве медведь на ухо наступил. Сам-то он мастерски играет на аккордеоне. И слух у него абсолютный: достаточно один раз услышать новую мелодию, чтобы тут же подобрать ее на аккордеоне.

Дедушка и дядя Вася чаще всего пускаются в обсуждение технических достоинств вездеходной «Нивы», проделок нерадивых ремонтников на станциях технического обслуживания или капризов двигателя, с которыми им приходилось сталкиваться в дороге. Дедушка — старый автомобильный волк. Но и дядя Вася мастер на все руки, только в крайних случаях обращается к ремонтникам, да и то, если нет нужной детали. Дома у него целый шкаф со слесарным инструментом. Он даже дочку выучил нарезать резьбу, сверлить, запаивать дырочки. Так что обоим автолюбителям есть о чем потолковать.

Нашлись общие интересы и у мамы с тетей Верой. Соленая Вода работает закройщицей в ателье, и Бледнолицая Сквау учится у нее кроить платья, блузки, юбки. Материала у них нет, но в дело идет упаковочная бумага.

Мы же с папой усаживаемся за шахматную доску. Наташка подсаживается к нам и бурно переживает за меня. В шахматах она ничего не смыслит, но видит, как редеют мои фигурки, и не на шутку огорчается. Можно сказать, морально поддерживает слабую сторону. Чтоб уравновесить шансы, папа снимает у себя заранее коня или слона. Когда-то он снимал ферзя, потом — ладью. Теперь для форы достаточно коня. Прогресс налицо. А что будет, когда я изучу теорию дебютов? Всякие там королевские гамбиты, дебют четырех коней, защиту Филидора, сицилианскую партию и прочие эндшпили? Тогда держись, Черный Гепард! Игра пойдет на равных. Можно будет подумать и насчет категории. На гроссмейстера я, понятно, пока еще не замахиваюсь… Пока что чаще всего проигрываю папе. И все-таки охотно сажусь за шахматы. Доска у нас большая, фигуры крупные, выточенные из цветной пластмассы, такие гладенькие и красивые, что даже держать их в руках приятно. Мудрая эта игра шахматы! Сколько мы играем с папой, а двух совершенно одинаковых партий еще ни разу не случалось, всякий раз что-то новое, другое.

Шахматная партия затягивается, и Наташка начинает скучать, поглядывать по сторонам. Оно и понятно: все-таки одно дело напряженно обдумывать очередной хитрый ход или разгадывать уловки противника, и совсем другое — глядеть на доску со стороны, да еще не зная правил игры. И мне пришла в голову счастливая мысль научить Наташку занятной игре, которой давно увлекается наша семья.

— Ты в слова любишь играть, знаешь эту игру?

— В какие еще слова? — удивилась Наташка. Как я и предполагал, она о ней ничего не слыхала. До Ледовитого океана эта игра еще не дошла.

— Хочешь, научу?

— Что за вопрос? Конечно, хочу.

— Тогда слушай и вникай. Берется какое-нибудь слово, желательно подлиннее и такое, чтобы в нем было много ходовых букв.

— Что значит — ходовых?

— Ну, таких, которые употребляются часто. Не «Ы» или «Щ», а скажем, таких, как «А», «П», «О»… Понимаешь? Из букв взятого слова составляются новые слова. Побеждает тот, кто сумел составить больше слов. Но не всяких. Есть некоторые ограничения. Засчитываются только существительные, в единственном числе, в именительном надеже. Глаголы, имена собственные, сокращения типа МТС, ТАСС и тому подобное выписывать нельзя. Ясно?

— А как с местоимениями, числительными? Их писать можно?

— Местоимения нельзя, — уточнил я, — а числительные, только в одно слово, можно.

— А если у слова нет единственного числа, например, сани, ножницы, тогда как? — не унималась дотошная Наташка.

— Такие слова допускаются.

Мы вырвали из широкого блокнота по листу и легли на прорезиненный матрасик так, чтобы нельзя было подглядывать друг у друга.

Для удобства под бумагу пришлось подложить по куску фанеры.

— Какое слово возьмем?

Я осмотрелся вокруг. Мы лежали возле самых колес «Волги».

— Давай, возьмем слово «АВТОМОБИЛЕСТРОЕНИЕ», — предложил я. — Смотри, сколько в нем самых распространенных букв.

— Согласна. А как со временем? Будем писать до утра?

— Ограничимся двумя часами, — серьезно ответил я.

— Я пошутила! Неужто мы будем два часа корпеть над одним-разъединственным словом? — возмутилась Наташка.

— Еще и не хватит времени. Попросишь добавки, — заверил я ее.

— Ну, поехали! — дурашливо замахала Наташка смуглыми ногами под самым моим носом.

— Лежи смирно, не мешай думать! — прикрикнул я на нее.

Для начала я выписал самые легкие слова, которые сами, что называется, просились на бумагу. Столбики быстро удлинялись. Столбики — потому что я для удобства проверки, и чтобы не повториться нечаянно, сразу же начал выписывать их с разбивкой на одинаковую первую букву: авто, автол, автор; балет, билет, бинт, бант; волос, ворот, ворона, вобла и так далее.

Любопытство сильно разбирало меня. «Неужели она напишет больше слов, чем я? Быть того не может!» Мне очень хотелось хоть одним глазком заглянуть в ее листок, но правила честной игры запрещали такое подглядыванье. К тому же я был уверен в своих силах. Но невольно замечал, что и Наташка пишет почти все время, с маленькими остановками.

Поразмыслив, я поднатужился и заполнил еще несколько столбиков на другие согласные буквы. Из меня сыпалось, как из мешка. Появились длинные столбики слов на «Т», «Р», «Л», «Н».

Я крепко надеялся на букву «С», и она не подвела меня. На эту букву мне удалось написать столбик слов почти такой же длины, как на букву «Т». Но самый обильный урожай принесла с собой буква «М». Настоящий рекордсмен: тридцать пять слов! Были там и простейшие: мост, молва, мера, мена, мотив; но и такие трудные, как меринос, маневр, метанол. Гораздо медленнее пошло дело, когда я переключился на гласные буквы. Все же и тут получился столбик изрядной длины. Когда новые слова перестали рождаться в моем мозгу с прежней легкостью, я использовал другой прием: перебрал все комбинации гласных и согласных букв. Потом начал комбинировать сочетания из трех букв. На бумаге появились столбцы трехбуквенных слов: бал, бас, бар, вар, вал, лен, лес, лев, сор, сом, тир, мир… Перечитав полученные слова наоборот, справа налево, я добавил к списку еще несколько слов — «перевертышей».

Авторучка быстро скрипела по бумаге. Я строчил слова одно за другим, а у Наташки паузы становились все длиннее. Она явно выдыхалась. С начала состязания шел уже второй час. И тут она не выдержала, приподнялась на локтях.

— У тебя сколько?

— Да за двести перевалило, — прикинув на глаз общую длину столбиков, не без гордости сказал я.

— Двести-и?! — ужаснулась Наташка. И, отбросив авторучку, рывком села. — А у меня и ста не наберется…

И подняла обе руки вверх.

— Да ты не спеши сдаваться, — попытался я уговорить Наташку. — Можно еще полчасика накинуть. Ты же в первый раз играешь, а я уже руку набил в этой игре.

— Нет, нет! — заупрямилась Наташка, вскакивая на ноги. Удивительно легко у нее это получалось. Словно ее подкидывала какая-то невидимая пружина. — Хватит. На вот, проверяй, — сунула она мне бумагу.

— Это не так делается. Читай вслух свои слова, а я их буду у себя вычеркивать. А потом сравним, у кого сколько слов осталось.

Мы положили листки на гладкий капот автомобиля и принялись за сверку. Солнце уже закатилось, и дедушка включил для нас переносную лампочку от аккумулятора, проявив неслыханное великодушие ради торжества своего любимого внука.

— Стой, стой, какая Тортила? — вскоре прервал я Наташку. — Имена собственные писать нельзя. Я же тебя предупреждал. А так бы я и Тибет вписал, и Витим, и Брест, и мало ли что еще.

— Значит, вычеркнуть Тортилу? — печально спросила Наташка. Она опустила голову, и ее роскошная коса соскользнула на капот, закрыла наши листки. Я отодвинул косу рукой и ощутил при этом, какая она шелковистая и тяжелая. Мне стало так жалко Наташку, что даже выигрывать у нее расхотелось.

— Ладно уж, оставь Тортилу, — разрешил я.

— Да нет, играть надо по правилам, — вздохнула Наташка. Ей не нужны были поблажки.

Когда мы закончили сверку, у нее осталось совсем мало слов. Но некоторые из них были довольно-таки заковыристые. Даже я не додумался до них: ранет, ратин, стеарин, минарет, манто, метеор, лабиринт, лорнет, берет, ореол, орбита… На букву «Е» я вообще не смог придумать ни одного слова, как ни бился, а она написала «енот». Все же почти сто моих слов остались невычеркнутыми. Победа была разгромной. Но Наташка недолго горевала.

— Погоди, я еще проверю твои слова, — погрозилась она. — Может быть, ты жулик, обманываешь меня. — Наташка взяла мой листок, повела по нему смуглым пальцем с перламутровым ноготком. — Стой! Вот — марс. Ты же сам говорил, что имена собственные писать нельзя. А это название планеты.

— Не только планеты! Да, Марсом называется и планета, и бог войны. Если написано с большой буквы. Но марс — это еще и площадка на верху мачты, — запротестовал я. — С марса матросы высматривают китов, неприятеля, землю. Не читала, что ли? Да почти в каждом морском романе, особенно старинном, найдешь это слово.

— Верно, вспомнила, — согласилась Наташка. — А вот это что за «аортит»?

— Название болезни.

— Ой, врешь ты, Дикий Кот, пользуешься моей темнотой, — подозрительно сощурилась Черная Молния.

— Лопни мои глаза! — поклялся я. — Да вот хоть папу спроси.

— И спрошу, будь уверен. Дядя Володя, вас можно на минуточку?

Папа подтвердил, что аортит — воспаление аорты, отолит — мельчайшее зернышко в слуховых органах человека и животного, а ментол — название лекарства. Все эти слова были в моем списке. Но, как человек справедливый, тут же добавил, что в подобной игре сын врача не имеет права употреблять медицинскую терминологию.

— Этак ты, братец-кролик, много кой-чего понапишешь: остит, остеома, неврома… Откуда ж Наташе знать такие слова? Нет уж, изволь играть на равных. Пиши только общеупотребительные слова.

— Я же говорю, что он жулик! — воспрянула духом Наташка. — Смотрите, дядя Володя, чего он тут настрочил: ли, сет, сабо… Ведь нет же таких слов, правда?

— Тут я тебя вынужден огорчить, — ласково улыбаясь, сказал папа. — Ли — китайская мера длины, чуть побольше полукилометра; сет — партия игры в теннис; сабо — башмаки на деревянной подошве. Надо тебе сказать, Алик в этой игре никогда не обманывает. Ему ведь интересна только честная победа.

— Зря ты переживаешь, — попытался я утешить Наташку. — Для первого раза ты просто замечательно сыграла. Вон какие сложные слова придумала. А будь у тебя мой опыт…

— Дикий Кот правильно говорит, — поддержал меня папа и потрепал Наташку по плечу. — Хочешь знать, он нас всех запросто кладет на лопатки в этой игре. Вундеркинд. Эрудит. Гигант мысли. Мало того, что молодая память, так еще и необъятный словарный запас. Почти как у Пушкина.

Папа шутил, но я видел, что он и вправду чуточку гордится своим сыном.

— Зато я быстрее бегаю! — неожиданно сказала Наташка. Ее мысль сработала внезапно совсем в другом направлении. — Не верите, дядя Володя? Давайте нам старт. Финиш вон у того столба.

Все-таки первое призовое место, как всегда, осталось за Тобиком. Он с легкостью обошел нас обоих. Второй, правда, пришла Наташка. Я показал третий результат. Плохо? Но в переводе на олимпийский язык это означало бы бронзовую медаль. А я удовольствовался всего лишь добавочным ломтем арбуза.

Прорыв блокады

Тихо-мирно отдыхали мы в Скадовске, очень довольные, что сделали такой удачный выбор, не отправились в Крым или на Кавказ, как это было в прошлые годы.

Но стихия положила конец нашему благоденствию.

С вечера подул сильный южный ветер. Такой сильный, что вся наша палатка вздулась тугим парусом. Пришлось вбить в землю прочный кол и привязать к нему дополнительную растяжку — парашютную стропу неимоверной прочности. Говорят, на таких стропах с самолетов сбрасывают на грузовых парашютах даже десантные танки.

Папа и мама устроились в палатке, а я и дедушка, как всегда, забрались в «Волгу». В ней как-то по-особенному уютно: не заползет змея, не ворвется ветер, не промочит никакой ливень. На толстом поролоновом матрасике спится лучше, чем дома. Даже пахнет в машине приятно: лаком, резиной, бензином.

Однако в эту ночь нам не суждено было проспать спокойно.

На рассвете нас разбудил какой-то грохот. Я привскочил, стукнулся головой о крышу машины и только тогда полностью очнулся от крепкого сна. За стеклом смутно маячила фигура папы. Он колотил в запертую изнутри дверь. Дедушка уже тянулся через меня, торопясь нажать на ручку, но я опередил его.

— Вставайте! — тревожно сказал папа, всунув голову в машину. — Надо срочно уезжать. Море наступает!

Выбравшись из машины, я увидел, что наша палатка рухнула, накрыв собою вещи. Штормовой ветер не смог оборвать крепчайшую парашютную стропу, но зато вытащил толстый кол, который мы так надежно вогнали в землю вечером. Море покрылось пенными валами. Один за другим они неудержимо шли на приступ, с грозным шумом заливая низкий песчаный берег. Вода уже затопила наш холодильник в яме и подбиралась к «Волге». Тут и там мелькали огни фонариков, слышались возбужденные голоса застигнутых врасплох немногочисленных автотуристов, где-то плакали дети, лаяли собаки. Лагерь спешно сворачивался. Николаевы уже бросали в «Победу» свои вещи.

Пенящаяся вода поднималась с пугающей быстротой. Ветер достиг почти ураганной силы. В этой равнинной низменной местности ему было где разгуляться. Он валил с ног, забивал дыхание. Вдвоем с дедушкой папа ухитрился-таки взвалить на решетку крыши «Волги» бесформенный ком парусины, в который превратилась наша палатка, и намертво прихватить его все той же чудодейственной парашютной стропой. Мама в страшной спешке бросала в машину чемоданы, сумки и рюкзаки. Я грузил в багажник посуду, шлепая босиком по холодной воде.

Наконец дедушка сел за руль и включил стартер. Море лизало уже все четыре колеса нашего автомобиля. Тут только я вспомнил, что под ним сидят еще три курицы. В суматохе аварийных сборов о них совсем позабыли.

— Ку-уры! — неистово закричал я и бросился под машину. Дедушка едва успел выжать сцепление, чтоб не задавить меня вместе с курами.

Будь под колесами «Волги» не песок, а глина, нам пришлось бы совсем худо. Автомобиль весом чуть не в полторы тонны на руках не вытащишь. Это не «Жигули». Но твердый грунт выручил. Наша машина выскочила на травяной бугор. Хуже пришлось Николаевым. Их «Победа» безнадежно забуксовала и накренилась набок. Дедушка, не раздумывая, сдал «Волгу» назад, папа молниеносно набросил буксирный трос, «Мышка» с силой рванула и выручила «соседку» из беды.

На бугре собралось около десятка машин, облепленных взволнованными грязными автотуристами. Остальным повезло — они уехали из Скадовска еще накануне. Я решил, что опасность миновала, и начал переодеваться во все сухое. Но море готовило нам новый сюрприз.

— Вода-а! — донесся издалека чей-то крик. — Вода обходит нас!

Несколько человек вместе с папой, бросились на встревоженный голос. Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, но мгла уже рассеялась. Пробежав немного, мы увидели человека, призывно махавшего руками. Изгибаясь тусклым оловянным полумесяцем, вода у его ног заливала единственную дорогу, по которой мы приехали к морю. Волны затекли в низинку, и мы очутились в ловушке…

Не стану врать, в этот момент я здорово-таки перетрусил. Не за себя, конечно. Всем нам ничего не стоило прошлепать босиком до первых домов Скадовска, куда море никак не могло дотянуться. Но «Мышка»… Что будет с нею? Неужели мы оставим ее на произвол судьбы? Шторм не стихал, и вода продолжала наступать.

Зеленый травяной бугор, на котором сгрудились легковушки, вода окружила с трех сторон. Море надвигалось прямо по фронту, а его предательский язык забежал сбоку и позади бугра. С четвертой стороны, которая оставалась еще сухой, высилась капитальная ограда пионерского лагеря. Положение казалось безвыходным.

— Мужчины, ко мне! — услышал я решительный голос папы.

Четыре крепких парня подошли к папе.

— Беритесь за это звено, приподнимайте его, чтобы снять с крючьев, — распорядился папа, хватаясь за раму металлического звена ограды пионерского лагеря. И, видя, что парни мнутся в нерешительности, добавил: — Под мою личную ответственность.

Парни все еще медлили, но тут подбежал дядя Вася и один приподнял край звена. Все вместе мужчины подняли тяжелое звено, висевшее на крючьях бетонных столбов, бережно отставили его в сторону. Так же было снято и второе звено. Зазвенели лопаты. Через несколько минут средний бетонный столб был выкопан и оттащен. Перед машинами открылся въезд на территорию пионерского лагеря, погруженного в сладкий предутренний сон.

Первым в проделанную брешь въехал дедушка. На самой малой скорости он искусно обогнул цветочную клумбу и поехал по пешеходной дорожке, усыпанной морским песком, окаймленной бордюром из половинок красного кирпича. За нашей «Волгой» потихоньку, словно крадучись, потянулись остальные машины.

Честно говоря, я в эти минуты приготовился к самому худшему. Ждал, что вот-вот сейчас откуда-нибудь выскочит сторож или начальник пионерского лагеря, загородит нам дорогу, начнет кричать, свистеть, поднимет тревогу — и всех нас заберут в милицию за грубое нарушение порядка. Ведь мы самочинно вторглись на заповедную территорию, куда въезд не только чужим, а вообще всяким автомобилям строго запрещен. Да вдобавок заявились не через ворота, — это б еще куда ни шло! — а разобрав ограду! И уж, конечно, первый кнут, как говорится, будет зачинщику, моему папе. Ведь это он предложил снять звенья ограды под его личную ответственность. Пусть даже в безвыходном для автотуристов положении…

Но все обошлось благополучно.

Не знаю, то ли сторож крепко спал, то ли, на наше счастье, отлучился куда-то на эту ночь, то ли, что вернее всего, шум ветра заглушил звук моторов, работавших на малом газу, но не прошло и получаса, как все автомобили выбрались за ворота лагеря. Мы ускользнули из ловушки, подстроенной нам морем! Сияющие туристы поздравляли друг друга с избавлением от беды, благодарили папу за находчивость и смелость. Но папа оборвал преждевременные восторги:

Не шумите, товарищи, тихо! Идемте восстановим ограду. А женщины пускай заметут следы от колес на песке аллейки. Так сказать, следы нашего кошмарного преступления. Чтоб комар носа не подточил. Вроде и духу нашего в лагере не было.

Вскоре, действительно, никто бы не смог догадаться, что совсем недавно чуть не десяток легковых автомобилей тайно прокрались через запретную для них территорию лагеря. Вкопан был на прежнее место бетонный столб. Снова повисли на крючьях звенья ограды из металлической сетки. Женщины старательно подмели дорожку, поправили несколько кирпичей, сбитых машинами.

Мы с Наташкой не утерпели, побежали взглянуть на бугор. Его уже не было, он полностью скрылся под водой. Из интереса я прошлепал на макушку бугра, замерил глубину. По всему выходило, что не сумей мы прорвать блокаду, морская вода неминуемо залила бы автомобили по самые сиденья. А может быть, и выше.

Словом, беды мы избежали серьезной. Ведь морская соленая вода — страшный враг металла. А замкни она клеммы аккумулятора, мы и после наводнения не смогли бы тронуться с места. Об испорченных вещах я уж не говорю.

— А твой папа молодец! — уважительно сказала Наташка. — Не растерялся, всех выручил. Если б не дядя Володя, купаться бы нашим машинам в море.

Коса у Наташки растрепалась, и пышные черные волосы рассыпались по плечам, ко лбу прилип комок грязи, но синие глаза сияли такой радостью, что я невольно залюбовался ею. То есть не залюбовался, конечно, но смотрел так пристально, можно сказать, уставился на нее, что она даже спросила:

— Что ты глаза вытаращил? Смотришь, что я вся в грязи? Так и ты не чище. Вон комок прилип. И вот еще… Дай сотру.

Наташка провела по моему лицу мягкой ладонью, а я только улыбался. Почему-то ее заботливость была мне очень приятна…

Сила искусства

К полудню шторм прекратился, море начало отступать. Не прошло и двух часов, как оно снова смиренно плескалось у кромки низкого песчаного берега. Будто это вовсе и не оно буйствовало ночью, заставило нас бежать с обжитой стоянки.

После шторма экипажи почти всех машин предпочли уехать из богатого сюрпризами Скадовска. Большинство устремилось к Азовскому морю, в Кирилловку, звезда которой всходила на автомобильном горизонте все выше. Николаевы и мы остались в одиночестве. Но никого из нас это не смутило.

Возвращаться на старое место никто не захотел. Вдруг снова задует штормовой ветер? К тому же дорога туда вела через солончаковую низинку. Пока было жарко и сухо, ее слабый грунт хоть и продавливался колесами, но все же выдерживал нагрузку. Теперь же, после шторма, солончак окончательно раскис. Решено было в низинку не соваться, стать на новом месте, неподалеку от пионерского лагеря. Но сначала папа дал мне важное задание:

— Тебе, Дикий Кот, поручается отыскать на старой стоянке наш холодильник. Во избежание дистрофии или даже голодной смерти всего нашего доблестного экипажа. В помощь возьми Тобнка.

Папа говорил так серьезно, что, не знающий его, вполне мог бы поверить каждому слову. И насчет дистрофии, и даже насчет голодной смерти. Но я-то отлично знал, что речь идет всего-навсего о десятке банок с говяжьей тушенкой, зарытых в сырую яму для предохранения от порчи на жаре. Как обычно, папа шутил.

— Дядя Володя, можно, я Алику помогу? — вызвалась Наташка.

Конечно, папа не возражал. Я вытащил из багажника штыковую лопату, длинный вороток, свистнул Тобика — и мы зашагали к берегу.

У места нашей прежней стоянки я долго осматривался, прикидывал на глаз расстояния, пока не сориентировался хоть приблизительно. Задача оказалась куда труднее, чем я предполагал. Штормовой прилив размыл выступы, затянул песком впадины, неузнаваемо изменив рельеф берега.

— Давай отсюда начнем искать, — предложил я, втыкая лопату в песок.

Пока я копал, Наташка протыкала песок воротком. Наудачу, уже почти не надеясь на успех, мы изрыли порядочный кусок берега, словно бобры. Думаю, в конце-концов мы так и ушли бы с пустыми руками, но Тобик выручил нас. Как будто поняв, что именно мы ищем, он пробежал, принюхиваясь, вдоль берега, потом начал в одном месте рыть песок лапами. И точно, здесь, под слоем мокрого песка, лежали наши драгоценные консервы. Видимо, тонкий нюх Тобика позволил ему учуять слабый запах смазки, которой покрывают снаружи консервные банки против ржавления.

— Ай да Тоба! — восхищалась Наташка, поглаживая спинку смышленного песика.

К машине мы вернулись с видом победителей, ожидая почестей. Однако на нас никто не обратил внимания.

Прислонясь к крылу «Победы», какой-то мужчина, как мы поняли вскоре, сторож пионерского лагеря, сердито приказывал папе и дяде Васе:

— Уезжайте немедленно! Не разводите тут антисанитарию. Вы б еще на территорию пионерлагеря въехали. Если до вечера не уберетесь, вызову милиционера. Пусть оштрафует. Или номера поснимает. Вот так!

Я сразу приуныл. Вот напасть-то! Беды валятся на нас как из мешка.

Сердитый сторож ушел, уводя с собой на коротком поводке серую овчарку, и Тобик выполз из-под «Волги», куда он предусмотрительно спрятался.

— Нда-а… Похоже, придется нам и отсюда уезжать, — печально сказал Василий Михайлович, почесывая себя за ухом.

— Не ждать же, пока номера снимут, — поддержала мужа Вера Сергеевна.

— Давайте, друзья, возьмем курс на Одессу, — предложила мама.

— А еще лучше — в Прибалтику, — сказал дедушка. — Какие там дюны, сосновый лес! Лето нынче жаркое, небось, вода и в Балтийском море прогрелась.

Мы с Наташкой молчали как рыбы. Детям не полагается лезть со своими советами, когда дело обсуждают взрослые.

Особенно такое серьезное. Но по выражению Наташкиных глаз я видел, что ей до смерти не хочется уезжать отсюда, где так славно купаться в теплой воде и бродить по пустынным пляжам.

Черный Гепард долго молчал, а потом с таинственным видом прижмурил правый глаз, хитро посмотрел на всех нас смеющимся левым глазом и загадочно сказал:

— Сим объявляется декада гражданского неповиновения. Кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадает.

Папа улыбнулся и, вынув из футляра аккордеон, вдохновенно пробежал пальцами по перламутровой клавиатуре роскошного «Вельтмайстера».

А потом заиграл…

Ах, как играл мой папа-артист! Для начала он взял несколько громких звучных аккордов, потом развернул меха и грянул «Коробейников». С переливами, с вариациями, так что можно было подумать, будто играет не один человек, а целый ансамбль песни и пляски! С «Коробейников», не останавливаясь, без малейшей паузы, папа перешел к знаменитой «Катюше», а потом — к «Трем танкистам». А потом над нашей стоянкой зазвучали попурри из советских песен, марши и вальсы, румбы и свинги, танго и фокстроты. Мы слушали и просили играть еще и еще.

Не прошло и четверти часа, как к нам начали подходить пионеры. А когда, наконец, аккордеон умолк, к папе подошла высокая женщина в белом халате.

— Разрешите представиться: начальник местного пионерского лагеря Свиридова. Изумительно вы играете, товарищ…

— Нарин, — быстро подсказал папа, снимая ремень аккордеона с плеча.

— Товарищ Нарин, — повторила Свиридова. — Вы меня извините, но не смогли бы вы сегодня выручить нас? Дело в том, что в лагере назначен большой сбор, а наш баянист заболел. А без музыки, сами понимаете…

Вот уж верно: кто ищет, тот всегда найдет. Счастливый случай сам шел нам навстречу! Кончился разговор тем, что папа согласился ежедневно играть по вечерам на аккордеоне. А наша веселая компания получила право легальной стоянки метрах в ста от пионерского лагеря. Мало того, в порядке взаимной любезности нам разрешили брать на кухне кипяток, пользоваться кухонным холодильником. Договор между обеими высокими сторонами вступил в силу немедленно. Бдительный страж порядка — сторож был посрамлен.

Вечером белый воланчик бабочкой порхал над нашими головами. Возле машин разбили палатки. На бензоплите разогревался ужин. Рядом блаженствовал Тобик. А тут еще вечерний закат обещал назавтра чудесную тихую погоду.

Изгнание из «рая»

День за днем мы безмятежно наслаждались морем, солнцем и чистым воздухом Скадовска, этого райского уголка на юге Украины, впервые открытого нами благодаря настоянию мудрого Великого Змея.

Каждый вечер папа надевал на плечо ремень своего «Вельтмайстера» и отправлялся к пионерским домикам. Новые обязанности ничуть не обременяли его. Он играл ребятам с превеликой охотой, и не по часу, как было условлено со Свиридовой, а гораздо дольше.

Играл все.

— «Подмосковные вечера»! — просили пионеры.

И папа послушно растягивал меха аккордеона.

— «Малиновку», «Я у бабушки живу», «Улыбку»!

И папа, улыбаясь, выполнял все заказы. А ребята пели под музыку, веселились.

Свиридова души не чаяла в папе. Для нее он оказался настоящей находкой. «Ума не приложу, чтоб я без вас делала! — не раз говорила она. — Ребята в вас души не чают».

Гром грянул через неделю. Никаких доказательств у меня нет, но я сильно подозреваю, что сторож не захотел-таки мириться со своим поражением, сбегал тайком куда следует по начальству.

Утром, когда я накачивал волейбольный мяч, а Тобик пытался прихлопнуть лапой кузнечика, со ступенек административного корпуса торжественно спустилась целая процессия. Впереди шагал представительный мужчина начальственного вида, за ним — еще двое. Позади всех нехотя шла Свиридова.

Делегация направилась к нашей стоянке, и папа воззвал вполголоса:

— Граждане, внимание! Республика босоногих в опасности.

Я бросил насос. Тобик оставил в покое кузнечика и примкнул ко мне. Он всегда делает так, когда чует какую-нибудь опасность.

— Тут такое дело, товарищ Нарин… — запинаясь, смущенно начала Свиридова. — Я, конечно, очень извиняюсь, но…

— Можете не продолжать, — быстро перебил ее папа. Он всегда соображал мгновенно. — Нам надо уезжать. Правильно я вас понял?

— Да… Я бы, разумеется… Но санитарная инспекция так решила..

— Ясненько! — жизнерадостно сказал папа, хотя у всех нас кошки скребли на сердце. — Мы не задержимся, будьте спокойны.

Делегация, во главе с представительным мужчиной, который так и не проронил за все время ни слова, удалилась, и папа дал волю своему красноречию:

— Позор! Изгонять врачей, представителей самой гуманной профессии; горняков, цвет социалистической индустрии! Боги, видите ли вы с высоты Олимпа происходящее в этом уголке земли? Не вывезло даже искусство. Утлая ладья поэзии разбилась на рифах суровой житейской прозы. Как тут не вспомнить строфы: «И пошли они, солнцем палимы, повторяя: суди его бог!»

— Некрасов. «Размышления у парадного подъезда», — машинально подал я реплику.

— Именно. Благодарю, сын. Хорошо, пусть будет так. Мы покинем этот эдем, этот благословенный филиал рая, посыпая пеплом главу, уступая тирании. Но, прежде чем отряхнуть прах Скадовска со своих мокасин и тапочек, мы во всеуслышание и мужественно заявим…

Кому именно и что мы должны мужественно заявить, так и осталось неизвестным, потому что папа прервал в этом месте свою обличительную речь…

Сборы были недолгими. Решили выезжать рано утром следующего же дня. А накануне вечером к нашей стоянке подошла Свиридова. Как видно, совесть все же мучила ее.

— Вы уж извините, что так получилось…

— Ну что вы, не волнуйтесь. Спасибо вам за приют, за доброе отношение. Мы же хорошо понимаем, что от вас ничего не зависело. Рад, что мы расстаемся друзьями. И не поминайте нас лихом!

На рассвете мы, как и собирались, покинули Скадовск. Снова наша «Мышка» дрожала каждым суставом своего железного тела, сползая в бесчисленные ямы, прыгая на буграх и по окаменелым глубоким колеям. Горячо надеюсь, что теперь эта убийственная для автомобилей дорога ушла в прошлое, к Скадовску проложили нормальную асфальтированную трассу.

Наконец грунтовка кончилась и мы снова выехали на гладкий асфальт. Как же обрадованно загудел мотор, как резво понеслась вперед машина, подминая под себя километры, весело шурша шинами! Куда девались ее жалобные скрипы! Двигатель тянул мощно и ровно, бодрящий ветер мгновенно выдул из салона жару и пыль.

— Слава дорожникам, строителям автомобильных трасс! — крикнул я.

— Слава, слава, слава! — дружно подхватил весь наш экипаж.

Мы и в самом деле любим и глубоко уважаем дорожников. С каким терпением и в жару, и в холод они тщательно утюжат катками каждый квадратный метр дороги, укладывают асфальт, строят мосты, чтобы не только легковушки, но и грузовики с зерном, овощами, фруктами, молоком другими нужными грузами могли мчаться потоком на высоких скоростях. Есть дорога — и не страшны любые расстояния; нет — и все в глубинке гниет, пропадает зря. Подумать только: меньше чем за минуту «Волга» пробегает километр дороги. А ведь один этот километр — тысячи кубометров земли, сотни тонн асфальта, кюветы, трубы, лотки…

Думы о дорогах снова увлекли меня, но тут впереди показался Днепр. Мы пересекли его по широкому настилу плотины Каховской ГЭС. Далеко внизу со страшной силой глухо ревел могучий водяной поток. Он вырывался из тесных отверстий плотины, как вулканическая лава. Глядя на водохранилище, я невольно вспомнил вдохновенные слова Гоголя: «Чуден Днепр при тихой погоде…» Да, широк стал Днепр, еще шире, чем во времена Гоголя. «Редкая птица долетит до середины Днепра»… А что сказал бы великий писатель, увидав Каховское море?

За Каховкой мама пересела к тете Вере, а Наташка перебралась в нашу «Волгу». Дорога пошла прямая и пустынная. Встречные автомобили попадались совсем редко. Сказывалась удаленность от больших городов.

— Хочешь порулить, Дикий Кот? — неожиданно спросил меня дедушка.

Хочу ли я? Да еще на глазах у Наташки? Что за вопрос? От радости я даже подпрыгнул на сиденье.

— Всегда готов! С пребольшим удовольствием, — отозвался я.

Дедушка остановил «Волгу», и я сел за руль. С места взял не совсем удачно, вернее, совсем плохо: автомобиль прыгнул вперед, как собака; я слишком быстро отпустил педаль сцепления. Но мотор не заглох, и «Мышка» послушно побежала по дороге. Не зря дедушка тренировал меня на глухих проселочных дорогах Подмосковья. В зеркальце я видел расширенные от любопытства синие глаза Наташки. Она восхищенно следила за каждым моим движением, и гордость прямо-таки распирала меня. Милый дедушка, как он понимает меня, как я благодарен ему.

Перед мостами и при появлении встречной машины дедушка заметно напрягался, но к рулю не притрагивался, он только держался начеку, чтобы мгновенно помочь мне, если понадобится. Но я вел автомобиль уверенно, не виляя.

Километровые столбики один за другим оставались позади. Я рулил по гладкой дороге, и было до того хорошо, что мне хотелось петь. Теплый ветерок ласково гладил лицо, ерошил волосы. «Мышка» чутко отзывалась на малейший поворот руля. Мимо проносились припудренные желтой пылью лесополосы, пересохшие от долгого зноя кукурузные поля, серые телефонные столбы, на которых важно восседали грачи и ястребы.

Я готов был мчаться так до самого вечера. Но движение на шоссе стало плотнее. Мы уже приближались к Херсону. Дедушка снова сел за руль.

— А у тебя неплохо получается, Дикий Кот, — похвалила меня Наташка.

Я просиял от гордости.

Полевой суд

— Обвиняемый, встаньте! Признаете себя виновным?

Я встал с канистры.

— Нет, не признаю. С какой стати?

— Ясно. Садитесь.

Я снова плюхнулся на канистру, заменявшую скамью подсудимых. Прямо передо мною с самым торжественным видом сидел Великий Змей, председатель полевого суда. По правую руку от него расположился член суда Белый Медведь. Прокурорские обязанности выполнял Черный Гепард. Моим адвокатом и защитником вызвалась быть Бледнолицая Сквау. Соленая Вода и Черная Молния составляли публику. Между мной и судьями лежало вещественное доказательство совершенного преступления — огромная янтарная гроздь винограда.

Час назад я отправился с места нашего ночлега побродить по окрестностям. За дорогой по склону широкого оврага раскинулся необозримый виноградник. Тысячи белых железобетонных столбиков несли на себе проволоку, сплошь увитую виноградными лозами. Сквозь зеленые листья всюду проглядывали налитые соком тяжелые прозрачные гроздья. Сколько же их тут было! Дразня взгляд, они так и просились в руки. Неудивительно, что ноги сами принесли меня к соломенному шалашу, возле которого, сидя по-турецки, дремал старичок с ружьем. Услышав мои шаги, он очнулся, поднял голову.

Около старичка лежала на солнцепеке остроухая рыжая собачонка, очень похожая на лисицу. При моем появлении она навострила уши, но не тронулась с места. Как видно, ей было лень даже залаять.

— Ух, сколько же у вас винограда, дедушка! — сказал я, чувствуя, как неестественно звучит мой голос. Но я и вправду в жизни своей не видел такого изобилия. И где бы я его мог видеть? Не в магазинах же Москвы. — И какой спелый! А уж наверное вкусный-превкусный… — с тяжелым вздохом добавил я.

— А ты покуштуй, хлопче, — приветливо отозвался старичок.

Я опасливо покосился на ружье и на собаку. Шутит сторож? Не разыгрывает меня?

— А… а можно? — неуверенно спросил я, облизывая бухие губы.

— А хиба ни? — повернулся ко мне всем телом сторож, откладывая ружье в сторону, с трудом поднимаясь на ноги. — Чы наш колгосп обидние, коли малэ хлопьятко зъисть гроно. Та на здоровьячко! Шкодить тилькы не треба. Ось яка гарна ягода уродылась! — показал сторож на громадную виноградную кисть, бережно потряхивая ее в руке.

После таких слов мне оставалось только сорвать самую спелую и большую гроздь. Что я немедля и сделал.

— Спасибо вам, дедушка! — искренне поблагодарил я доброго старика.

— Звидкиля едете?

— Из Москвы, дедушка.

— Ось бачиш! Там же, мабуть, нэмае вынограду?

Мне вспомнились бесчисленные ларьки на московских перекрестках и возле станций метро; прилавки фруктовых магазинов, заваленные осенью зеленым и черным молдавским, крымским, болгарским виноградом. Сказать правду? Но как разочаровывать такого симпатичного дидуся? И я немножко покривил душой, ответил дипломатично:

— Откуда там настоящий виноград? Нет, есть, конечно, много даже, но не такой. Мелкий, кислый… Куда ему до вашего!

Старичок весь расплылся в улыбке, благосклонно покивал мне головой вслед.

Свою добычу я в целости и сохранности доставил на стоянку, чтобы честно угостить всех. Но мое появление с аппетитной гроздью было расценено совершенно неожиданным образом, совсем не так, как я предполагал. Оваций не последовало.

— Дикий Кот, ты ли это? — укоризненно воскликнула мама.

— Налицо хищение социалистической собственности. Сиречь — мелкая кража, — быстро квалифицировал мой подвиг папа.

— Я думаю, широкая общественность не может равнодушно пройти мимо такого возмутительного правонарушения, — поддакнул дедушка.

И Великий Змей туда же!

— Значит — суд. Иначе народ не поймет нас. Поскольку мы находимся в поле, то — полевой суд, — молниеносно подвел итог прениям папа.

Так я предстал в то утро перед полевым судом. Наташка помирала от смеха. Но судьи сохраняли полную серьезность. Вместо судейской мантии дедушка накинул на себя ремонтный халат с масляными пятнами на полах, а голову повязал на восточный манер полотенцем. Все тот же Атлас автомобильных дорог с успехом заменил ему свод законов.

— Слушается дело по обвинению Алика Нарина, по кличке Дикий Кот, ранее не судимого, не привлекавшегося, не бывшего за рубежом, в хищении колхозного винограда, — нарочито гнусавым голосом провозгласил председатель суда. Дедушка надел очки, полистал для видимости Атлас и важно добавил. — По статье четыреста восемнадцатой Уголовного кодекса, параграф шестой. Обвиняемый, что вы можете сказать по данному делу? Предупреждаю — чистосердечное раскаяние облегчит вашу участь.

— Великий Змей…

Дедушка сердито стукнул молотком по столику и напустил на себя самый грозный вид. Надо сказать, что удавалось ему это плохо, слишком он был добродушен для сурового судьи.

— То-бишь, я хотел сказать, ваша честь, — поспешно поправился я. — Враки все это! Ничего я не похищал. Сторож сам угостил меня виноградом. Я только сказал, что он, наверное, вкусный очень. И что столько винограда как у него на плантации, я в Москве сроду не видал.

— Скрытое вымогательство в данном случае несколько смягчает, но не уничтожает полностью вину подсудимого, — оживился папа-прокурор. — Дура лекс, сэд лекс: закон суров, но это закон, — сам же и перевел с латинского известное изречение мой обвинитель.

Дедушка снова стукнул молотком:

— Прокурор, я не давал вам слова! Обвиняемый, продолжайте.

— А чего продолжать-то? Я всего-навсего похвалил колхозный виноград, а дедушка предложил мне его отведать. Такой хороший дедушка, хоть и не великий вовсе, и не змей даже…

— Понятно, — немного растерянно сказал дедушка, озадаченный неожиданным выпадом подсудимого. И часто заморгал светлыми ресницами, как видно собираясь с мыслями для продолжения допроса.

Тут меня осенила новая идея. Я вспомнил чеховского «Злоумышленника», переменил позу на самую почтительную, состроил плаксивую рожу и провел рукавом по глазам.

— На то вы и образованные, чтоб понимать, милостивцы наши. А мы люди темные. Нешто мы понимаем?

Дедушка удивленно взглянул на меня, явно недоумевая, но папа быстро сообразил, какой я сделал ход и тут же подхватил:

— Все ты, братец, понимаешь. Только прикидываешься дурачком. Ты нам еще про шилишпера тут расскажи. Сорвал ведь эту гроздь?

— Чаво? — переспросил я.

— Ты это свое «чаво» брось, отвечай на вопрос прокурора: рвал виноград? — снова взял слово дедушка.

— Знамо, рвал. Но только с ихнего дозволения, сторожа, значит. А шилишпер у нас не водится. Пущаем леску без грузила…

— Ладно, помолчи.

Но меня уже понесло.

— А ежели вы насчет недоимки сомневаетесь, ваше благородие, то не верьте старосте. Вы лучше непременного члена спросите. Креста на ём нет, на старосте-то…

Прокурору пришлось надавить мне на плечо, чтобы я снова уселся на канистру и умолк.

— Суд переквалифицирует состав преступления и, соответственно, статью обвинения на пятьсот первую, — объявил дедушка, пошептавшись с дядей Васей. — Подсудимому вменяется в вину совращение должностного лица, находящегося при исполнении. Слово имеет прокурор.

— Высокий суд! — вдохновенно начал свою обличительную речь папа, поднимаясь со стульчика, резким движением головы отбрасывая волосы с высокого лба. — Налицо тяжкое преступление. Используя преклонный возраст сторожа, особые черты его характера, простодушного и доверчивого, умело играя на его вполне понятной гордости за колхозное богатство, применяя тонко рассчитанную лесть, подсудимый склонил престарелого блюстителя порядка к противозаконным деяниям, побудив угостить виноградом. Нетрудно предвидеть поистине катастрофические последствия такого рода преступлений. Они неминуемо и быстро приведут к полному опустошению некогда богатых виноградных плантаций. Культурное растениеводство вынуждено будет отступить к северу, подальше от оживленной автомобильной дороги, за пределы досягаемости со стороны подобных аморальных элементов, дерзающих поднимать руку на общенародное достояние. И вскоре там, где еще недавно шумели обильные плодоносящие сады и виноградники, услаждая взоры законопослушных проезжающих путников, раскинутся лишь однообразные голые пески. Пустыня начнет свое извечное наступление. Сердце сжимается от горечи, — театрально всхлипнул папа и поднес платок к совершенно сухим глазам, — я цепенею при мысли о неизбежном оскудении этого дивного уголка земного шара, столь щедро осыпанного благодеяниями Природы. А посмотрите на обвиняемого, как он закоснел в своем упорстве, не желая сознаваться в совершенном им злодеянии. Видите ли вы в чертах его лица хотя бы бледную тень раскаяния? Увы, его нет и в помине. Нет, высокий суд, это не невинная жертва неосмотрительности или рокового стечения обстоятельств, а закоренелый преступник. И мы обязаны бестрепетно покарать его. Да не минет его возмездие, высокий суд. Дикси. Я сказал, — с пафосом закончил свою речь папа-прокурор и поклонился публике.

— Что имеет сказать защита? — вопросил дедушка, усиленно хмуря брови, силясь погасить неудержимую улыбку.

— Многое, ваша честь! — легко вскочила на ноги мама. — А прежде всего то, что мой подзащитный вообще не подлежит суду, тем более полевому, ввиду своего несовершеннолетия. Второе: презумпция невиновности требует, чтобы обвинение доказало виновность подсудимого совокупностью улик, фактов, документов, показаний свидетелей. А что мы имеем налицо? Лишь голую риторику прокурора! Располагает ли он хоть какими-либо фактами, документами, свидетельскими показаниями? Ни единым! Мы имеем налицо лишь добровольное чистосердечное признание самого подсудимого. Как явствует из его ответов, он и не помышлял единолично лакомиться доставшейся ему виноградной лозой. Нет, он собирался разделить трапезу со всеми нами. Разве это не свидетельствует о наличии добрых начал в душе подсудимого. И, наконец, третье, и наиглавнейшее, на что я обращаю особое внимание высокого суда. Это фактор наследственности, хорошо знакомый судебной медицине. Взгляните на уши подсудимого, определите градус их оттопыренности, переведите взгляд на уши того, кто только что с таким красноречием, достойным Демосфена или Плевако, требовал для моего подзащитного самой суровой кары, и вам многое станет ясно. А, я вижу, прокурор бледнеет! Он начинает понимать, что…

— Я протестую! — подпрыгнул на стульчике папа. — Защита использует недопустимые приемы!

Великий Змей посовещался с Белым Медведем и важно объявил, снова пристукнув молотком:

— Протест удовлетворен. Защита, не переходите на личности.

Тут Наташка, которая уже давно еле сдерживала смех, разразилась неудержимым хохотом. Председатель суда покосился на нее и сделал зверское лицо.

— Еще одно нарушение порядка — и я удалю публику из зала суда. Защита, продолжайте.

— Мне остается сказать немногое. В силу всего вышеизложенного прошу высокий суд ограничиться минимальным наказанием. А именно: обязать моего подзащитного съесть вещественную улику, лежащую перед ним, и этим уничтожить источник всех подозрений.

— Так. Последнее слово подсудимому! — объявил дедушка.

— Я еще могу исправиться, — подумав, сказал я. — Обязуюсь оправдать доверие коллектива.

— Может быть, кто-либо желает взять подсудимого на поруки? — спросил председатель суда, глядя почему-то в упор на Наташку.

— Я! — тут же подняла руку, как в классе, Черная Молния. — Берусь перевоспитать его.

— Ваше желание будет учтено. А сейчас суд удаляется на совещание, — пристукнул молотком дедушка. На мой взгляд, он слишком охотно пользовался этим слесарным инструментом в ущерб нашему походному столику.

Дедушка и дядя Вася забрались в «Волгу», но вскоре же вылезли из нее. Совещание закончилось в одну минуту.

— Встать! Суд идет, — начал дедушка. — По совокупности совершенных преступлений подсудимый Алик Нарин, по кличке Дикий Кот, признается виновным и заслуживает строжайшего наказания. — Тут дедушка сдвинул очки на морщинистый лоб и обвел всех добрыми выцветшими глазами. — Однако, принимая во внимание несовершеннолетие названного Алика Нарина, его искреннее раскаяние и незначительность ущерба, причиненного им колхозу, — выдержав паузу, продолжил дедушка, — суд счел возможным удовлетворить ходатайство защиты, ограничиться условным осуждением подсудимого и передачей его на поруки Черной Молнии. Что же касается грозди винограда, то она должна быть съедена, но не единолично подсудимым, что было бы слишком жестоко по отношению к нему, а всеми участниками настоящего процесса, включая публику. Приговор суда окончательный, никакой кассации, апелляции или модернизации не подлежит.

На этом Великий Змей счел все судебные формальности законченными, с явным облегчением содрал с головы свой тюрбан и, чтоб подать благой пример, первым отщипнул аппетитную ягоду и отправил ее в рот. Прокурор, адвокат и, конечно же, я вместе с Наташкой тоже набросились на виноград — и через минуту от спелой пышной грозди остался только жалкий стебелек.

Наташка отвела меня в сторону и заявила:

— Ты у меня теперь на поруках. Так что обязан слушаться во всем. И не вздумай брыкаться.

— Есть, товарищ поручитель. Буду послушен, как овечка, — притворно вздохнул я.

Чудо-домик

Ворота кемпинга «Дельфин» на окраине Одессы украшала очень изящная вывеска. Но пониже, на простой фанерке, масляной краской было небрежно выведено роковое «Мест нет». За невысокой ажурной оградой во множестве стояли немецкие «Фольксвагены», американские «Форды», «Шевроле» и «Плимуты», итальянские «Фиаты», французские «Ситроены», японские «Тойоты» и другие иностранные автомобили. Много было, впрочем, и отечественных «Москвичей» и «Запорожцев». Счастливчики — интуристы и советские автолюбители — загорали на резиновых матрасах, бродили по песчаным аллеям, играли в мяч и бадминтон. На заднем плане мы разглядели газовые плиты, водопроводные колонки и душевые кабины.

Вдоволь налюбовавшись роскошным кемпингом, мы повернули назад и вскоре же под Новой Дофиновкой нашли отличное местечко: у самого моря, с удобным пологим съездом, защищенное от северных ветров. Сказать по правде, нас, заядлых автотуристов, не слишком огорчила фанерная табличка на воротах «Дельфина». Мы уже настолько привыкли к «дикому» образу жизни на стоянках, что не очень-то и тянулись к удобствам кемпингов и мотелей. Одна лишь мама легонько вздохнула, вспоминая душевые кабинки за оградой «Дельфина».

«Волгу» и «Победу» мы поставили под углом друг к другу, между ними натянули зеленый брезент, и у нас образовался очень уютный внутренний дворик. Быстро были раскинуты двое палатки; чуть в отдалении на кирпичах установлены бензоплиты. На этом оборудование нашего лагеря было закончено.

Из газет я знаю, как трудно приходится автотуристам в капиталистических странах, где земля принадлежит частным владельцам. Там иногда можно проехать добрую сотню километров, а свернуть с дороги некуда. На всех лужайках, самых живописных опушках леса, по берегам речушек вывески: «Частное землевладение». Сунься! Запросто угодишь под суд, да не тот, в который мы играли, а самый настоящий, с крупным штрафом, а то и с тюремным заключением. А у нас никого не нужно спрашивать, разрешается тут отдыхать или нет. Было бы свободное местечко. Жаль только, что не все ценят такую свободу, пакостят, оставляют после себя всякий хлам и мусор там, где отдыхали, не думая о тех автотуристах, что приедут после них.

— Дети могут купаться, — провозгласил Черный Гепард, вколотив в землю последний палаточный штырь.

Упрашивать нас не пришлось. Мы мигом побежали к морю.

Теперь, когда я вспоминаю те дни, мне кажется, что никогда еще у нас не было такой счастливой поездки. Ветер стих совершенно. Вода, хорошо прогретая, стояла неподвижно, как в пруду. На плоском песчаном дне можно было разглядеть мельчайшие камешки. В ластах и масках с трубками для дыхания мы с Наташкой подолгу зависали на воде и разглядывали морских обитателей. Вон проплыла, лениво шевеля щупальцами серебристого купола, небольшая медуза. А вот боком-боком, как воришка, подбирается к добыче краб. А там какое-то непонятное существо быстро закапывается в песок. Все видно, как в аквариуме.

Мы ложились животом на обросшие бурыми водорослями громадные камни и смеялись от щекочущего прикосновения мохнатых стеблей к телу, ныряли вглубь и наблюдали за игрой рыбешек. Ни одна эскадрилья самых знаменитых асов не смогла бы так синхронно выполнять мгновенные повороты, как эти рыбки. В одну и ту же долю секунды до полусотни рыбок то взмывали вверх, то круто бросались вниз, вправо, влево, и все это, ни на миллиметр не нарушая строя, не касаясь друг друга. Ученые, те, наверное, знают, как рыбы ухитряются маневрировать с такой изумительной четкостью, но я объяснить Наташке эту загадку природы не смог.

В конце дня к нашей стоянке подъехали еще несколько легковушек. Одна из них — типичная франтиха, разукрашенная владельцем, сплошь увешанная разными безделушками. Есть люди, страстно любящие наряжать свой автомобиль, превращать его из транспорта в какое-то подобие новогодней ёлки. Дедушка не терпит никаких побрякушек. На его «Волге» нет ни одной фитюльки, отвлекающей внимание водителя или ухудшающей обзор. А у прибывшей щеголихи перед ветровым стеклом дурашливо кивал головой полосатый тигренок, подвешенный на ниточке; в углу стекла была наклеена цветная картинка — пальмовая роща на берегу синего океана; заднее стекло загораживала рамка с разноцветными жилками, а под ней лежала плюшевая мохнатая собачка; бока автомобиля разрезала широкая оранжевая полоса: борта шин были покрашены белилами; на колесах красовались хромированные диски с красным кружочком в центре. Не автомобиль, а реклама цирка на колесах! И это еще не все. На переднем бампере стояли два желтых подфарника; рулевой штурвал охватывала красная хлорвиниловая оплетка, вместо скромного заводского пластмассового шарика на рычаг переключения передач был навинчен толстый прозрачный набалдашник из оргстекла с замурованной в нем красной мушкой. Два овальных зеркальца на передних крыльях, декоративные накладки, красные катафоты-стекляшки на резиновых брызговиках для отражения света… Даже звуковой сигнал был заменен каким-то особым, играющим наподобие гармошки.

— Смешные люди! — фыркнула Наташка. — Забавляются цацками, словно маленькие.

Мы бы еще долго потешались, разглядывая разукрашенный автомобиль, но перед закатом, когда раскаленный диск солнца уже коснулся горизонта, прибыла роскошная черная «Двадцатьчетверка», без единого украшения, зато с диковинным домиком на прицепе.

Такого чуда мы еще не видывали!

Жалкая франтиха, смешная в своих претензиях на сногсшибательную красоту, была тут же забыта. Черная «Волга» еще маневрировала на узкой песчаной полосе, чтобы стать поудобнее, а мы с Наташкой уже подбежали к ней. Я думаю, взрослых тоже разбирало любопытство, но приличие удерживало их в стороне. А с нас какой спрос? И мы откровенно пялились на сказочный домик.

Узорчатая занавеска в широком переднем окне была сдвинута в сторону, и мы сумели кое-что разглядеть сквозь выпуклый плексиглас.

— Смотри, какой диван! Похоже, он откидывается к стенке. А это что, холодильник? — шептала мне Наташка. — А вон газовая плита. И мойка для посуды…

Дверь сбоку распахнулась, и из волшебного домика вышли две девушки в ярких блузах. На нас с Наташкой они не обратили никакого внимания, вроде и не заметили. Зато водитель «Волги», главный хозяин домика, оказался очень добродушным и общительным, без всякого гонора. В клетчатой ковбойке и такой же кепке, чем-то похожий на клоуна Олега Попова, он дружески подмигнул нам, стоя на пороге, и крикнул:

— Нравится?

— Еще бы! — дружно выдохнули мы.

— Хотите, можете посмотреть внутри.

Конечно же, в поездках по стране нам не раз встречались автомобили с фабричными или самодельными прицепами сзади. Но то были немудрящие металлические ящики на двух маленьких колесах. А сейчас перед нами стоял самый настоящий походный домик, обтекаемой формы, нежно-кремового цвета, с широким голубым обводом вдоль всего корпуса, соединенный с «Волгой» шаровой сцепкой и резиновым тормозным шлангом. По номеру «ЛЕЩ» я определил, что автомобиль прибыл из Ленинграда.

Надо ли говорить, что мы не стали дожидаться вторичного приглашения, тотчас же юркнули в домик.

Внутри он показался нам необыкновенно большим. И как это «Волга» тащит его? Не только мы, любой взрослый мог бы стоять в нем во весь рост. Пол был устлан синтетическим ковром. По обе стороны прохода располагались откидные диваны. Днем они могли служить как сиденья, а ночью заменяли кровати. Такой же откидной столик вагонного типа помещался и простенке между окон. Выше тянулись полки для мелких вещей. Холодильник, кухонный шкаф с мойкой, шкаф для верхней одежды, газовая плита с гнездом для запасного баллона, светильники, даже раковина для умыванья — чего тут только не было! Но окончательно доконал нас телевизор «Юность», Да, это был настоящий дом-бегунок! В нем было все, что нужно путешественнику в дороге. И этот дом послушно бежал вслед за «Волгой», куда бы она ни ехала…

Малость осмелев, я приступил к хозяину домика с расспросами. Взрослым часто надоедает отвечать на вопросы ребят, и они обрывают разговор, но ленинградец был не таков, он охотно объяснил нам все. И немного погодя мы с Наташкой уже делились новостями со своими родителями.

— Он инженером работает, на Кировском заводе. И все сделал сам, своими собственными руками, кроме, конечно, холодильника. Вот это умелец! — торопливо рассказывал я. — Ничем не хуже тех, которых показывают по телевизору в программе «Это вы можете».

— А сколько весит его домик, вы не поинтересовались? — спросил папа.

— Семьсот килограммов, — опередила меня Наташка. — Со всей обстановкой. Только без людей, конечно.

— С ним «Волга» легко идет даже на подъемах, — быстро вставил я, чтобы папа не подумал, что Наташка разузнала больше меня.

— Хорошая штука, ничего не скажешь, — раздумчиво вступил в разговор дедушка. — Но ведь к такому домику многое еще надо: отличные дороги, просторный гараж…

А они у нас, к сожалению, не везде еще есть.

— А как с ним в лесу развернуться? — вставил практичный дядя Вася. — Или, того хуже, на пароме?

— У нас Мытищи освоили выпуск туристических прицепов, — напомнил папа. — Разумеется, не таких роскошных, не домиков, зато их можно на зиму ставить в гараже вертикально, рядом с машиной. А такой домик куда поставишь? Не случайно же даже эти простые прицепы не больно-то раскупают.

— Громоздко, конечно, — согласилась мама, — целая дачка на колесах. Не каждому доступна такая роскошь. Зато все мыслимые удобства под рукой. И никаких тебе комаров, ящериц, лягушек.

— Вспомнила! — хмыкнул папа. — В кои-то веки забрался к тебе в спальный мешок крохотный лягушонок, а ты все забыть его не можешь, зелененького.

Все засмеялись, и разговор на этом закончился.

Когда совсем стемнело, окна домика-дачки на колесах засветились мягким оранжевым светом. Хозяин черной «Волги» вынес телевизор, поставил на капот машины, и мы услышали хорошо знакомый возбужденный голос Озерова:

— Го-о-ол! Какой великолепный удар! С подачи капитана команды нападающий…

Шел футбольный матч между московским «Торпедо», за которое я всегда болею, и грозным киевским «Динамо». Приближался полуфинал игр на первенство страны. Я не видел телевизионных передач со дня отъезда из Москвы. И как же я был благодарен ленинградцу, который дал мне возможность здесь, на берегу моря, увидеть интереснейший матч любимой команды!

Кончился матч, ленинградец унес телевизор, все стихло. Я вернулся к нашей скромной семенной стоянке и будто впервые увидел ее. Вернее, увидел совсем другими глазами, чем прежде. Старенькая, видавшая виды, дедушкина «Волга», давно снятая с производства; совсем уж допотопная горбатая «Победа» Николаевых с ее маленькими окошечками; наши тесные, порядком потрепанные палатки… А рядом, горделиво возвышаясь на бугре, стоял волшебный домик, ярко освещенный изнутри электрическими лампами.

Поневоле меня потянуло на философию. Как все-таки быстро изменяется наша жизнь! Я знал, что дедушка долго откладывал деньги в каждую получку, пока работал шофером на Крайнем Севере, чтобы накопить на свою «Волгу». Трудно она ему досталась! Недаром он так бережет машину: после дождя соберет замшей всю влагу до капельки; в солнечный день, если нигде нет тени, укроет белым чехлом; случится забуксовать — не газует, не рвет сцепление, а подкопает лопатой, подмостит под колеса ветки, доски… А вот ленинградец, совсем еще молодой, уже успел обзавестись и черной «двадцатьчетверкой», и роскошным домиком-прицепом. Куда нам до него! Хорошо хоть, что все это богатство в руках человека, а не какого-нибудь сквалыги. Новую «Волгу» последней марки он мог купить как вознаграждение за изобретение — вон он какой головастый мужик! — прицепной домик вообще сделал своими руками, все заработано честным трудом, не по наследству досталось. Так что все правильно.

Солнечный город

Все мы впервые отдыхали под Одессой.

Даже папа, не говоря уже обо мне, никогда в жизни не видел этого удивительного города. Удивительного не тем, что в нем чуть не двадцать вузов, в том числе даже университет; что этот солнечный город одновременно является и знаменитым курортом с лечебными грязями его лиманов, а в то же время и крупным промышленным центром. Такие города есть и помимо Одессы. Прославила она себя изумительной стойкостью в обороне осенью сорок первого года, по заслугам получила звание города-героя, но опять-таки вошли в историю Брестская крепость, Сталинград, оборона Москвы, Ленинграда…

По-особому, я считаю, прославила себя Одесса юмором. Да, да! Вот в этом отношении с ней не сравнится никто. О ком еще ходит столько шуток, баек, легенд, анекдотов, как об одесситах? Вон в Болгарии городом смеха называют Габрово. Если у нас когда-нибудь введут ежегодный праздник смеха, то столицей его наверняка станет Одесса. Да чего больше — авторы самых знаменитых юмористических романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» Илья Ильф и Евгений Петров родились не где-нибудь, а именно в Одессе. А Валентин Катаев? Тоже юморист и сатирик. И тоже родился в Одессе. Это же не случайность. Похоже, сам воздух Одессы способствует расцвету юмора. Да и неудивительно. Такой это солнечный, светлый, веселый город. Могли ли мы оказаться так близко от Одессы и не познакомиться с нею?

Оставлять нашу общую стоянку безо всякого присмотра мы не рискнули. Решено было ездить в город поочередно. Дядя Вася и тетя Вера вызвались подежурить на пляже возле машин первыми. А мы отправились в Одессу. Мы — это дедушка, папа, мама, я и Наташка.

Когда мы веселой ватагой бродили по городу, укрываясь от жгучего солнца в тени акаций и старинных домов с затейливыми фасадами, я не мог не вспомнить о недавно прочитанной повести «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева; о том самом Гаврике с лилово-розовым носиком, облупленным, словно молодая картофелина, что жил с дедушкой в этом самом городе, помогал ему рыбачить и так здорово описан в повести.

Удивительная все-таки вещь, если поразмыслить, художественная литература! Ведь я давно уже не маленький, соображаю, что к чему, умом отлично понимаю, что никакого Гаврика сроду и на свете не было, что он просто придуман писателем. Как и все его приключения. А вот поди ж ты: весь тот день меня не оставляли мысли о Гаврике, как о живом человеке. О том, как он таскался к брату Терентию на Ближние Мельницы, резался с Петькой в «ушки», помог матросу с «Потемкина» бежать на шаланде… А уж когда мы зашли на Привоз и вокруг запахло свежей рыбой, я совсем поддался колдовству книги и почти всерьез начал всматриваться в женщин за прилавками. Какая из них мадам Стороженко, та, что охмуряла бедного Гаврика, бессовестно обсчитывала его, обзывала его бычков вошами и торговалась до хрипоты с покупателями?

В тот день мы вдоволь поколесили по городу. Конечно же, прошли по Дерибасовской, воспетой в стольких произведениях улице; долго любовались зданием оперного театра; спустились к морскому вокзалу по исторической лестнице, навсегда запечатленной в кинофильме «Броненосец „Потемкин“.

Кто не знает, как общительны и разговорчивы одесситы. Это ведь они и создали славу своему замечательному городу. Без труда угадав в нас приезжих, один из таксистов безо всяких расспросов рассказал нам, как однажды по этой самой лестнице, на спор, съехал на МАЗе отчаянный смельчак. Лестница была такая крутая и длинная, что мы поверили не сразу.

— Так вы в первый раз слышите эту историю? — спросил таксист, заметив наше недоверие. — Даю честное благородное слово. Чтоб я так жил! Сверху донизу спустился. На первой скорости, понятно, на всех тормозах.

— И что же ему выдали за храбрость? — поинтересовался папа.

— Не выдали, а отобрали. Шоферские права. За хулиганство. Но даже ГАИ, между прочим, признало, что такое не всякий сможет.

Не всякий, да. Но от одесситов всего можно ожидать.

Возле памятника Пушкину на Приморском бульваре взрослые присели на скамейку отдохнуть, и мы с Наташкой остались вдвоем. Памятник Александру Сергеевичу установлен в Одессе не случайно. Полтораста лет назад он, хоть и недолго, жил здесь. Где-то, может быть, совсем недалеко от нашей нынешней стоянки, купался в море, ходил по улицам со своей палицей, писал первые главы „Евгения Онегина“. Сколько знаменитостей, в том числе и писателей, перебывало в разное время в Одессе. Но знаменитей Пушкина никого не было и нет. А может быть, никогда и не будет.

— Слушай, Дикий Кот, а это правда, что у Пушкина в Одессе был настоящий роман с женой графа Воронцова? — сразила меня неожиданным вопросом Наташка.

— Здрасьте! Кто же этого не знает? Потому-то граф так и взъелся на него, добился высылки Пушкина в село Михайловское. Между прочим, я был там, своими глазами видел могилу Александра Сергеевича, Святогорский монастырь, усадьбу Пушкиных, домик няни Арины Родионовны… На скамье Онегина сидел. В Сороти искупался. В кабинете Пушкина его рабочий стол видел, некрашеный такой, на четырех тонких ножках. Скамеечку Анны Керн…

— Ой, правда? Расскажи, Алик! — даже всплеснула руками Наташка. — Я какой год уговариваю папку, чтоб заехать в Михайловское, а он все только обещает. Но на этот раз добьюсь своего.

Наташка потащила меня в сторону от памятника, в густую тень акаций бульвара. Там, на скамейке, я и выложил ей все о нашей давнишней поездке в Пушкинский заповедник»

К самой усадьбе автомобилистов там не пускают. Каждый оставляет свою машину на платной автостоянке и дальше топает пешком. И правильно! Уж на что я заядлый автомобилист, а и то сознаю: нельзя по лесу, где сам Пушкин гулял, ездил на коне верхом, обдумывал свои стихи, бессовестно чадить бензиновой гарью. Уважаешь память поэта — иди пешочком. И народ уважает, идет тихо, молча, степенно. Людей много, а тишина в бору такая, что просто диво. Думается, упади шишка с дерева, и то услышишь. И никаких вывесок, реклам. При самом входе — два гранитных валуна. На одном — «Пушкинский заповедник. Михайловское», на другом — «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» Будто это прямо меня приветствует Пушкин при входе в его дом.

Но самое большое волнение я в тот день испытал не в домике няни Арины Родионовны, и даже не в кабинете Пушкина, а у белого камня возле господского дома. На камне я прочел строфу из «Евгения Онегина»:

Господский дом уединенный,

Горой от ветров

огражденный,

Стоял над речкою. Вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые.

Мелькали села: здесь и там

Стада бродили по лугам.

Я дочитал строфу, глянул вокруг, да так и присел. Тут только меня осенило: да ведь все это о том, что у меня сейчас прямо перед глазами стоит! Вот же и луга, и нивы, а вон, как нарочно, и стадо бредет… А вот и господский дом над самой Соротью-речкой. Все как есть точнехонько! Вот, значит, откуда Пушкин взял свой пейзаж к Онегину…

— Просто обалдение какое-то на меня тогда нашло, — досказал я Наташке о своих ощущениях в тот памятный день. — Словно на машине времени перенесся в прошлый век. Все экскурсанты дальше ушли, а я стою один-одинешенек, ни души вокруг. Одни мохнатые ели меня обступили. После мне рассказали: понадобилось электрофицировать усадьбу Пушкина, так подземный кабель уложили, чтоб столбами не нарушать панораму пушкинских времен.

Наташка помолчала. Потом глубоко вздохнула.

— Счастливый ты, Алик. Сколько уже всего повидал, в Москве живешь. И родители у тебя замечательные: веселые, добрые.

А я подумал, что живи Наташка не в Мурманске, а в Москве, мы бы с ней наверняка крепко подружились. Хорошая она девчонка.

— А вот за границу ты когда-нибудь ездил? — неожиданно спросила меня Наташка.

Я много перечитал книг и журналов о разных странах, много видел фотографий и кинофильмов, и вполне мог бы втереть Наташке очки. Но почему-то мне не захотелось ее обманывать, и я честно признался:

— Пока еще нет. Но границу СССР видел. И иностранное государство за нею — тоже.

— Это где же? Как?

— Очень просто, — пояснил я. — Мы тогда по Закарпатью путешествовали, вдоль Прута ехали. А рядом, рукой подать, вдоль пограничной полосы патруль идет — трое в зеленых фуражках, с автоматами, овчаркой. За рекой — зеленые холмы, беленькие домики, стадо пасется; это уже Румыния.

Прогулки при луне

Раньше сразу же после ужина я первым нырял в машину и заползал под одеяло. А утром вставал позже всех. Но теперь со мной происходило что-то непонятное. Наташке уже не приходилось больше щекотать меня или обрызгивать холодной водой. Я просыпался сам, часто раньше дедушки. А по вечерам мы подолгу гуляли о Наташкой на пляже, купались.

На западе над горизонтом дрожало зарево большого города и порта. По шоссе с приглушенным однотонным жужжаньем проносились яркие светлячки — движение транспорта тут не прекращалось круглые сутки. Лунный серпик — ни дать ни взять, долька спелой желтой дыньки — не торопясь, плыл посреди прозрачных тонких облаков, отражаясь в воде мерцающими бликами. Море лизало плоский берег и тут же с шорохом откатывалось обратно. В воздухе слабо пахло рыбой, иодистыми водорослями, со степи наносило аромат сухой полыни. А мы все говорили и говорили.

О чем? Обо всем на свете. Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду вот так часами ходить по пляжу с девчонкой и разговаривать с нею, я бы ни за что не поверил. О чем можно столько времени болтать? А с Наташкой мне никогда не было скучно. Я с одинаковым удовольствием и сам рассказывал, и ее слушал.

— С нами однажды прямо-таки кошмарный случай приключился, — рассказывала Наташка, сорвав сухую былинку и покусывая ее крепкими белыми зубами, смутно сиявшими даже в полутьме. — Утром дождик начался, мы заторопились, кое-как пошвыряли все вещи наспех в «Победу» и тронулись со стоянки. На крыше один толстый лист фанеры остался. Он нам в багажнике днищем служил. Тяжелый, мокрый, кто мог подумать, что его ветром поднимет. А оно так и получилось. Чуть за восемьдесят перевалили, ветер вырвал фанеру и швырнул ее как диск. Я сзади сидела, все до капельки в окошко видела. За нами следом мотоциклист мчался, И этот лист, — а в нем, наверное, с полпуда было! — так и просвистел у него над самой головой… Перепугались мы ужасно. Папа затормозил, остановился на обочине, вижу — у него руки трясутся. И мотоциклист побелел, заикается: «Вы что ж это, товарищи, делаете? Разве так можно?»

— Поневоле заикаться начнешь, — сочувственно отозвался я.

— Точно. Ну, извинились, конечно, как могли, перед человеком, — а что еще тут сделаешь? — навалили на эту проклятую фанеру тяжелый чемодан, прихватили его крест-на-крест веревкой. С тех пор урок — ничего не возить на крыше без надежной увязки. Подумать только, чуть человека не убили!

— Да, в дороге нет пустяков. Иногда одна минута все решает. Да что там — минута! Несколько секунд! Не забыть, как мы однажды ехали в Тольятти и на проселке дедушка пошел на обгон грузовика. Впереди — никого, дорога прямая, открытая, ни единого знака или перекрестка. И что ж ты думаешь? Только мы подобрались к грузовику на приличной скорости, как он вдруг начал поворот влево… Не включив мигалку, без всякого предупреждения! Там какой-то местный поворот на колхозное поле оказался. Я даже вскрикнуть не успел. Спасли тормоза и мгновенная реакция дедушки. А иначе этот грузовик с землей бы нас смешал. Главное — свернуть некуда, кювет метровой глубины.

— Надо же! — потрясенно покачала головой Наташка.

Наверное, она очень живо представила себе ловушку, в которую мы чуть было не угодили. Вообще слушать она умела. По всему видно было, что ей по-настоящему интересно все, что я ей рассказываю. — Ну, а на автозаводе вы побывали, его конвейер видели?

— Видели. Настоящий автогигант, без прикрас! — сразу же воодушевился я.

Да, впечатлений из той памятной поездки я вынес много, и сейчас мне было что порассказать Наташке.

Удивительное началось еще до того, как на горизонте, слева от широченного бетонного шоссе, в ровной, как аэродром, степи, выплыли белые и кремовые громады, очень похожие на меловые утесы. Это были многооконные двенадцатиэтажные жилые дома соцгорода. А потом мы увидели и необозримую панораму самого автозавода, один главный корпус которого вчетверо превышает по объему знаменитый Московский государственный университет на Ленинских горах.

На главном конвейере, насколько хватал вправо и влево глаз, медленно двигались оранжевые люльки-подвески. И в каждой, словно цыпленок в скорлупе, покоился будущий автомобиль. Будущий, потому что в голове конвейера двигались только кузова, голые, даже без дверей. И лишь потом в них начинали поблескивать стекла, под крыльями повисали амортизаторы, впереди обозначались глазки-фары; в подбрюшье кузова опускался двигатель в сборе с коробкой передач, еще дальше подплывал снизу задний мост… Так кузов обрастал на каждом посту все новыми деталями, пока в самом конце новорожденный автомобиль, пахнущий лаком и резиной, снабженный привычной эмблемой — старинной волжской ладьей на радиаторе, не прикасался впервые колесами пола, навсегда покидая конвейер.

Вдоволь наговорившись, мы возвращались к нашей стоянке. Сквозь парусину палатки уютно желтел огонек фонаря. Тобик уже спал под днищем «Волги» и вздрагивал, переживая, наверное, события дня. Папа сидел на складном стульчике и задумчиво перебирал перламутровые клавиши аккордеона. Мама обычно читала, лежа в палатке на надувном матрасе. В другой палатке разговаривали или играли в шашки дядя Вася и тетя Вера. О своей дочке они не беспокоились ничуть, зная, что в случае чего мы сумеем постоять за себя.

Мы садились у папиных ног и требовали:

— «Горная лаванда».

— Нет, дядя Володя, лучше «Аист на крыше».

Папа лукаво улыбался и вдруг запевал, тихонько аккомпанируя себе на аккордеоне:

Чуть охрипший гудок парохода

Уплывает в таежную тьму…

Две девчонки танцуют, танцуют на палубе,

Звезды с неба летят на корму…

— «Верят девочки в трудное счастье», — подхватывала Наташка звучным приятным голосом.

Мы с папой помнили, как правило, только начальные куплеты песен. А Наташка знала наизусть множество песен, хоть сейчас на сцену, так что вскоре инициатива целиком переходила к ней.

— «Трава у дома», — командовала она папе. И папа послушно растягивал мехи аккордеона. Он хранил в своей памяти множество мелодий. И новых и тех, что пели давным-давно.

— Спать пора, полуночники! — смешливо говорила мама из глубины палатки. Оказывается, она тоже слушала наше дружное трио.

— Дай ребятам еще позабавиться, — заступалась за певцов тетя Вера. — Смотри, как славно у них получается. Заслушаешься таких соловьев.

Угомонить нас удавалось обычно лишь к полуночи. Я забирался под одеяло, вытягивался во весь рост рядом с дедушкой, который давно уже похрапывал, но долго еще не мог заснуть. До чего же хорошо жить на свете! Радость просто распирала меня, неизвестно почему. Конечно, завтра весь нескончаемый летний день мы снова будем играть с Наташкой в бадминтон, нырять, собирать раковины, загорать на горячем песке. Но ведь я какой год уже езжу к морю, а никогда еще не испытывал такого восторга. Не хотелось даже думать о возвращении в Москву, в нашу квартиру на пятом этаже громадного дома, вытянувшегося чуть не на целый квартал. Вот бы всегда стоять таким веселым табором на берегу моря. С родителями, дедушкой. И с Наташкой.

На суше

В пасмурные дни, когда нас меньше тянуло в воду, мы забирались в степь довольно далеко от моря. И однажды увидели странную картину. На плоском земляном кургане, поросшем метелками седого ковыля и пахучей полынью, копошилась кучка людей с лопатами и ножами. Поодаль столбиками стояли толстые любопытные сурки. Верхний слой почвы был уже снят, и высокие земляные бровки разделяли площадку, как праздничный пирог, на отдельные дольки.

Мы подошли поближе.

В каждой дольке глиняное дно было гладким и желтым. И на этом дне отчетливо вырисовывались темные пятна разной формы.

— Что они делают? — недоумевающе подняла брови Наташка.

— Понятия не имею! — пожал я плечами.

Мне очень хотелось показать свою сообразительность, но я никак не мог догадаться, чем занимаются эти странные люди в самых живописных одеяниях, а то и вовсе полуголые. У некоторых голову прикрывала соломенная шляпа, у других — восточная тюбетейка. Лишь у сухонького щуплого старичка на голове была нахлобучена фетровая шляпа, а на плечи, несмотря на жару, накинут белый полотняный китель.

— Клад ищут, что ли? — неуверенно высказал я предположение.

Мы подошли еще ближе. Нас заметили, но никто не стал прогонять любопытных зрителей с курганчика, и мы совсем осмелели.

— Стоп, ребята! — скомандовал наконец старичок в белом кителе, когда лопата одного из рабочих стукнула по чему-то твердому. — Лопаты долой, беритесь теперь за ножи и совки.

Стоя на коленях, рабочие осторожно рыхлили землю ножами и выбрасывали ее алюминиевыми совками. Глубже, глубже… и вот посреди черного земляного полотна проступил большой белый череп.

Тут только меня осенило.

— Понял! — ликующе шепнул я Наташке, касаясь губами ее уха. — Археологи это, вот кто. Они раскопки ведут. Ищут древние человеческие поселения.

Окончательную очистку черепа, а за ним и всего скелета старичок, как видно, начальник отряда археологов, не доверил никому. С трудом присев на корточки, он бережно обмахивал волосяной кистью мелкие комочки земли, пока перед ним, словно впаянный в грунт, не обнажился весь скелет древнего человека. Скелет лежал, подтянув костяные ноги к ребрам груди. Пустые черные глазницы черепа печально смотрели на нас. Около черепа стоял глиняный горшок, заполненный доверху какими-то бусами и железками.

Рабочие, занятые раскопкой других отсеков-долек кургана, побросали лопаты и вместе с нами теснились на бровке, разглядывая находку.

— Ба-а, здоровущий какой! С Петра Великого ростом будет.

— Сурьезный мужчина, ничего не скажешь.

— Товарищ профессор, — спросил один из рабочих старичка в кителе, — а почему скелет такой скрюченный?

Мы с Наташкой навострили уши, придвинулись поближе к старику-профессору. А в самом деле, почему?

— Суеверный страх перед покойниками не исчез и до наших дней, — сказал профессор, выпрямляясь, отряхивая белые штаны. — А в те далекие времена люди были твердо убеждены, что они могут вредить живым. Вот и связывали мертвеца по рукам и ногам ремнями, часто втискивали в тесный сруб, настоящий блиндаж с потолком из накатника, насыпали сверху целый курган, чтоб мертвец не смог выбраться наверх. У археологов этот период так и называется периодом срубной культуры.

— А что, разве находили остатки таких срубов? Вот же тут ничего нет.

— Не тот грунт. А при других, благоприятных, условиях дерево может сохраниться в земле до трех тысяч лет. Археологам известны такие примеры.

Стоя за спинами рабочих археологической партии, чтоб не мозолить глаза профессору, мы внимательно слушали все, о чем он рассказывал. Оказалось, что эта партия ищет тут, в так называемом культурном слое почвы, древние поселения и погребения. Моя догадка оказалась верной. Но выяснилось и много нового для меня. Впервые я услышал, что в центре Москвы толщина этого самого культурного слоя достигает восьми метров! Что раскопки римского города Помпеи, погибшего после извержения Везувия, длятся уже больше двухсот лет. Особенно поразило меня, что пыльца растений, казалось бы, такая нежная, сохраняется в болотах иногда тысячелетия, и по ней археологи определяют, в каких природных условиях жил тут древний человек, какие тогда тут были растения, даже какой был климат в ту далекую эпоху.

Под конец я настолько осмелел, что высунулся вперед и задал профессору вопрос, который давно вертелся у меня на кончике языка:

— А почему вы работаете лопатами? Ведь если подогнать сюда бульдозер или экскаватор, он за полчаса…

Докончить я не успел. Рабочие дружно подняли меня на смех, Наташка дернула за рукав, но профессор, даже глазом не моргнув, все так же терпеливо объяснил:

— А потому, мой молодой любознательный друг, что археолог не имеет права упустить в тоннах земли хотя бы одну бусинку из ожерелья какой-нибудь древней красавицы, умершей тридцать — сорок веков тому назад. Возможно ли это, если мы начнем черпать землю ковшом экскаватора? Вот мы и действуем сначала лопатами, потом — совками, ножами, а под конец даже кисточками.

Наташка тоже не выдержала и спросила ученого:

— А в этом кургане что вы ищете?

Все так же уважительно, без тени насмешки, профессор сказал:

— На примере данного конкретного кургана Академия наук проверяет гипотезу о возможном расселении на юге теперешней Украины не местных скифов, а выходцев из североиранских племен Средней Азии.

Пока профессор разговаривал с нами и с рабочими, его кудрявая помощница в ярком сарафане бережно обвязывала шпагатом уже выкопанный гончарный горшок, чтоб он не рассыпался у нее в руках, срисовывала его орнамент и щелкала фотоаппаратом, снимая скелет с разных сторон.

С кургана мы ушли, очарованные приветливостью старого профессора.

В другой раз мы о Наташкой забрели в степь еще дальше, к колхозному току. Комбайны уже скосили и обмолотили пшеницу. Теперь зерно веяли, грузили в автомашины и куда-то отправляли. Вероятнее всего, на элеватор, к железной дороге. А может быть, в колхозные амбары.

На плотно утрамбованном глиняном току высились огромные вороха крупного золотистого зерна, душистого и сухого. Вокруг приятно пахло спелым хлебом. Ровно шумела веялка. Резиновая лента транспортера беспрерывно подавала к ней неочищенное зерно. Несколько лошадей буланой масти, уткнувшись в длинное корыто, жевали овес, лениво обмахиваясь хвостами. Оводы кружились над ними, хищно пикировали на потные лошадиные спины. Босоногие девушки, стоя по колено в сыпучем зерне, ведрами заполняли мешки и завязывали их. Как только очередной мешок заполнялся доверху, широкоплечий мускулистый весовщик в матросской тельняшке бросал его на платформу весов, словно играючи им.

— Веселей двигай, красавицы! Давай ворочай, дорогуши! — подзадоривал силач девушек. — А ты, красавица, что отстаешь?

Смахивая ладонью пот со лба, колхозницы улыбались веселому весовщику, работали еще усердней. Глядя на них, не выдержал и шофер грузовика, выскочил из кабины своего бело-голубого ЗИЛа, начал носить взвешенные мешки в кузов.

— Ага, и Москву заело! — в восторге топнул ногой весовщик. — Вот она, артельная работка! Нажми, девчатки, дай жизни москвичу!

Тут только я обратил внимание на столичный номер грузовика. В помощь одесскому колхозу прислали моего земляка.

Не прошло и получаса, как весь кузов ЗИЛа был плотно забит тугими мешками.

Весовщик подскочил к шоферу с квитанцией. Его тельняшка промокла от пота, но серые, с прищуром глаза все так же весело смеялись.

— Валяй, браток! Прямо к колхозному зернохранилищу. А покеда смотаешься, мы тебе тут остатние мешки затарим.

Ага, значит, это зерно отправляют и колхозный амбар! И правда, на государственный элеватор хлеб отгружают всегда насыпью. Кто там будет возиться с мешками? Возьмут пробу зерна, взвесят на автовесах сразу весь грузовик, вздернут его на платформе и — порядок.

ЗИЛ рванул с места. Пыль взвихрилась длинной завесой над грейдером, вылощенным автомобильными шипами до синевы. Тут же подъехал другой грузовик, и опять закипела жаркая работа. Казалось, весовщик и колхозницы не знают устали. Нам с Наташкой стало как-то не по себе. Что мы стоим тут чурбанами и только глазеем, как люди работают? Ухватив вдвоем тяжелый мешок с зерном, мы поволокли его к весам.

— Молодцы, ребятки! — похвалил нас весовщик. — Вот это помощь.

Через час потные, усталые, но радостно возбужденные, мы помогли погрузить мешки в очередную автомашину и только тогда жадно напились тепловатого кваса из жестяного бидона и умылись. А дородная стряпуха в белом фартуке уже расставляла на дощатом столе под соломенным навесом дымящиеся алюминиевые миски с борщом, тарелки с горками крупно нарезанных ломтей белого хлеба и красные помидоры. Подошло время обедать.

— Пообедайте с нами, ребятки! — приветливо пригласила нас повариха.

Мы стояли в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу.

— Где моя большая ложка? — тихонько сказала Наташка, сдерживая смех. — Работнички! Две машины отгрузили — и за колхозный стол?

Но борщом и хлебом домашней выпечки пахло так аппетитно, а мы так проголодались, что не смогли устоять перед искушением. К тому же повариха уже налила и нам по тарелке, а девушки тоже приглашали нас за стол:

— Сидайте, сидайте, не стесняйтесь!

И мы уселись за длинный стол вместе с весовщиком и девчатами.

А после сытного обеда помогли отгрузить еще несколько десятков мешков, и тогда, попрощавшись, весело побежали к морю, держась за руки.

— Вот это настоящее дело! — с восторгом прокричала на бегу Наташка. — Это тебе не в кургане копаться.

Хорошо, что почтенный, такой симпатичный профессор не мог услышать Наташку Он смертельно обиделся бы на нее за свою любимую и, бесспорно, важную работу. Но я понимал Наташку: живая работа на колхозном току была куда ближе ее энергичной натуре, чем кропотливая и медлительная раскопка древнего кургана. Что верно, то верно.

Рассказа о том, что мы видели и делали на току, нам с Наташкой хватило на весь остаток дня. А вечером папа взял в руки свой аккордеон, и опять полились песни. Вскоре же возле наших палаток собрались почти все ближайшие соседи. Пришел в этот вечер и ленинградец, хозяин сказочного домика на колесах.

В антрактах здорово смешил народ наш Тобик. Он так уморительно стоял на задних лапках, выпрашивая кусочек чего-нибудь вкусненького, что вполне мог бы выступать в цирке. Одно мягкое ухо у Тобика закрывало хитрый глаз, другое — свисало лохмотком набок. Черный нос жадно принюхивался, влажный красный язык облизывал морду. Песик только что не говорил: "Хватит смеяться, люди. Дайте поесть наконец, имейте совесть!" Признаться, я частенько забывал накормить Тобика, так что его попрошайничество меня ничуть не удивляло. Но мама не знала об этом и принялась стыдить пса:

— Бессовестный! Клянчишь у всех, будто хозяин морит тебя голодом. Обжора!

Тобик виновато скулил, но продолжал стоять на задних лапках.

…И на море

По утрам неподалеку от нас к хлипкому мостику часто причаливал маленький прогулочный теплоход, размерам чуть побольше хорошего катера. Отдыхающие катались на нем вдоль побережья. Соблазнились и мы. Самоотверженные Николаевы, как обычно, отпустили с нами Наташку, а сами остались в лагере — присматривать за машинами и палатками.

На теплоходике мы с Наташкой, ясное дело, в каюту не пошли, а сразу же пробрались на нос. Палуба была завалена бухтами канатов и плетеными корзинами, пропахшими рыбой, но мы нашли для себя отличное местечко. С него открывалась панорама всего города. А еще важнее, что там не воняло удушливыми выхлопными газами дизеля, их сносило за корму.

Когда на правом траверсе показался морской вокзал, наш игрушечный лайнер остановился. Раструб радиодинамика сначала зашипел, потом поднатужился и объявил голосом рулевого:

— Стоянка тридцать минут. Желающие могут искупаться. Просьба дальше тридцати метров от судна не отплывать.

Искупаться на такой глубине, в воде прекрасного малахитового цвета, ничуть не похожей на ту мутную желтоватую смесь с песком, в которой мы частенько барахтались после штормовых ветров!.. Что могло быть заманчивее? Я быстро сбросил с себя одежку.

Наташка заколебалась.

— А не опасно? Вдруг — акула..

— Скажи еще — осьминог. Или кашалот.

— Только недолго, Алик, — предостерег меня папа. — И не оставляй Наташу одну.

— Сама не маленькая, — буркнул я, натягивая на голову резиновую маску.

— Он сам-то у меня на поруках! — прыснула Наташка. — Забыли, товарищ прокурор?

С обоих бортов теплохода для удобства пассажиров были спущены веревочные трапы, но я сложил руки ладошками вместе над головой и нырнул прямо с палубы. Вслед за мной плюхнулась в воду и Наташка.

Минут десять мы барахтались у белого борта. Вода была настолько прозрачна, что, нырнув, я мог, хотя и смутно, различить даже киль нашего суденышка. Железный борт, круто изгибаясь, уходил вниз белой стенкой.

Тут-то меня и осенило…

Плаваю я и ныряю, особенно в маске, с ластами, как рыба. Папа однажды ощупал мне шею и пошутил: "У тебя там жабры не прорезались еще, случаем?"

Как-то мы переправлялись через Каму. На пароме. Я спрыгнул с него и поплыл к левому берегу. Но доплыть не удалось: паромщик вообразил, что человек упал в реку, поднял тревогу, заставил катерок свернуть с курса. А я вовсе и не тонул, лежал себе на спине, отдыхая. Но спорить не стал, взобрался на паром. Тем более, что одну ногу схватила судорога. Шум поднялся страшный: "Акт составить! В милицию сдать за хулиганство. Где родители, куда смотрят?" Пришлось папе вступиться за меня, рассказать, что плаваю я хорошо. И то насилу отпустили.

Это я не хвастаюсь, а только поясняю, почему решился в тот день на такой трюк.

Чтоб не рисковать, я сделал сначала пробу: нырнул, достиг киля и, ухватясь за него, отсчитал двадцать секунд. Потом разжал пальцы, и вода вынесла меня наверх.

— Сейчас дна достану! — залихватски крикнул я Наташке. — Смотри!

— Не дури, Алик! — забеспокоилась она. — Это тебе не на пляже. Тут океанские суда…

Что Наташка еще говорила, я уже не услышал. Набрав полную грудь воздуха, перевернулся и головой вперед ушел под воду. Сквозь стекло маски я отчетливо увидел белое днище корабля, местами с прозеленью, с прилипшими к нему ракушками. Далеко-далеко внизу, в мрачной толще моря, колыхались студенистые парашютики медуз. Скользнула, стремительная как торпеда, какая-то огромная рыба.

На секунду мне стало жутко. Но я уже миновал киль и, сильно работая руками и ногами, быстро шел вверх. Шумно, в пене и брызгах выскочив на поверхность воды, я медленно поплыл вдоль правого борта теплохода. Теперь Наташку отделяло от меня судно. Много позже я понял, насколько глупой, даже жестокой была моя выходка. Но тогда я ликовал: "Вот крутится сейчас, как волчок, высматривает, где я вынырну! А меня нет и нет. Обплыву корабль вокруг, тогда покажусь ей. Попугаю немножко", — думал я.

Однако я переиграл. События развивались стремительно.

С минуту-полторы Наташка действительно вертелась в воде, чтоб увидеть, где я всплыву, но, не дождавшись, быстро вскарабкалась на палубу по веревочному трапу и бросилась к моим родителям с отчаянным воплем:

— Алик утонул!

Папа, мама, дедушка всполошились.

— Что ты говоришь?! Где?

— Тут вот, тут! — лепетала Наташка, показывая влево от судна. — Крикнул, что хочет достать дна, и не вынырнул.

Ни о чем больше не спрашивая, как был, в новых, тщательно разутюженных брюках, в туфлях, папа прыгнул с борта в воду. На палубе поднялась суматоха. Рявкнула сирена. В воду полетел спасательный круг. Не понимая, что произошло, но встревоженные шумом и сигналом, купальщики поплыли к теплоходу. Кто-то крикнул:

— Акула-а!

А я в эту минуту уже поднимался по веревочному трапу правого борта. Выскочил на палубу и сразу подбежал к маме. Мне и в голову не могло прийти, что именно я виновник всей поднявшейся на судне суматохи, беготни пассажиров.

Что произошло потом, помню плохо. У меня смешались все мысли. С одной стороны в меня судорожно вцепилась и окаменела мама. С другой — вихрем налетела Наташка. Тут же появился папа. С его щегольских брюк лилась вода, затапливая в лужице замшевые туфли. Он наклонился, навис надо мною. Я закрыл глаза и съежился…

Весь этот день Наташка не разговаривала со мной. Напрасно я канючил, предлагал ей сыграть в слова, проведать археологов, сходить на колхозный ток, послушать радиоприемник. Она упорно отмалчивалась, отворачиваясь от меня. Надо же, какой характер! Родители отругали меня, — и поделом! — на все корки, но на том и кончилось. А Наташка упорно не желала мириться. Меня уж и зло на нее разбирало, и жалко ее становилось. Все-таки ведь это она за меня переживала так горячо.

До самого вечера я бродил по пляжу один, как неприкаянный, отверженный всеми. И такая меня тоска разобрала! И в море не тянуло, и солнышко не радовало. Весь белый свет стал вдруг не мил. Удивительно — сколько я раньше один играл, бродил, и никогда ведь мне скучно не было, а тут, пожалуйста, мировая скорбь одолела.

Когда совсем стемнело, я подстерег Наташку на берегу и подошел к ней. В темноте легче разговаривать, не так стыдно.

— Слушан, Наташ, ну, нельзя же так! — тихонько сказал я. — Ну, я извиняюсь. По-дурацки получилось, понимаю. Хотел пошутить, не подумал, что так оно все обернется…

— Пошутить? Это ты шуткой называешь? — так же тихо ответила Наташка. Наконец-то хоть что-то ответила, заговорила!

А потом стала отчитывать меня. Эгоист, мол, я, и хвастун, и лентяй, и соня, никудышный вообще человек. Даже от мамы мне сроду так не влетало. Разобраться, с чего она так разбушевалась? Кто она мне, в конце-то концов, чтоб так меня песочить? Всего-то знакомая девчонка, товарищ по путешествию. Но в те минуты я стоял перед нею как лопух и только неопределенно хмыкал.

Послушать ее, так выходило, что я весь состою из одних только недостатков. Раньше она признавала, что я и начитанный парень, и культурный, и развитый, и повидал-таки многое в жизни. А тут сразу забыла про все мои достоинства.

Прощение я получил от нее только на следующее утро. Но видно было, что Наташка еще долго переживала в глубине души мою нелепую выходку. Я уж сто раз пожалел, что решил выкинуть этот номер. Тоже мне — человек-амфибия, покоритель морских глубин, новый Жак-Ив Кусто…

Змея

Окончательно забылся мой "подвиг" после памятного всем нам нового приключения, которое случилось вскоре же после прогулки на теплоходе.

Рано утром всех нас поднял на ноги истошный крик мамы, доносившийся из палатки. Что-то смертельно напугало ее.

Первым бросился на крик дедушка. За ним очумело выскочил из машины и я. Но не успели мы подбежать к палатке, как оттуда опрометью выскочил папа.

— Змея! — крикнул он.

Без очков я совершенно беспомощен, почти слеп. Пока метнулся обратно к "Волге", схватил очки, всегда хранившиеся ночью под задним стеклом, папа и дедушка уже успели вооружиться палками.

— Вон она! — крикнул папа.

Теперь и я разглядел: там, куда указывал папа, среди мелких камней и кустиков полыни быстро извивалась блестящая, словно металлическая, лента. Змея спасалась бегством. Большие валуны, под которыми она могла бесследно исчезнуть, были уже совсем близко от нее.

Может быть, это глупо, но змей я боюсь до содрогания. Один вид пресмыкающегося, его безногого скользкого тела вызывает во мне и гадливость, и непреодолимый страх. Если бы меня приговорили к смертной казни и предложили на выбор: бросить на растерзание тиграм или в яму с клубком ядовитых змей, я бы ни минуты не колебался. Уж лучше тигры.

Понятно, какое чувство я испытал при мысли о том, что эта уползающая тварь напугала до полусмерти, а может быть, и того хуже, укусила мою маму, а теперь надеется скрыться. Нет уж! Меня словно пружина подбросила. Откуда я прыть взялась. "Не уйдешь!" В два прыжка я опередил папу, взмахнул лопатой, готовясь перерубить змею пополам. Еще секунда, и казнь совершилась бы. Но тут папа схватил меня за руку:

— Постой, Алик, не трогай его! Это же самый безобидный водяной уж. Черного ремня на спинке, как у гадюки, нет и в помине. Уф! Чуть не загубили сгоряча беднягу. Он, видно, заполз сдуру в палатку, а потом удирал с перепугу, что есть мочи.

— А зачем он так перепугал маму! — упрямо возразил я папе. Уж успел скрыться в камнях, но у меня внутри все еще дрожало от неостывшего возбуждения, пережитой злости и опасности. Почем, спрашивается, я знал, что это водяной уж, а не ядовитая степная гадюка? А ведь я первым отважно догнал змею. Могла она броситься на меня? Сколько угодно! Я, можно сказать, жизнью рисковал, а папа, вместо того чтобы похвалить меня за смелость, чуть ли не жалеет змею. Несправедливо это.

К моему огорчению, дедушка поддержал папу:

— Да, чуть-чуть не дали мы маху. Убили бы полезное, абсолютно безвредное животное.

Хотя все обошлось благополучно, тревога оказалась ложной, мама потребовала, чтобы дедушка выселился из "Волги" и уступил ей место, а сам перекочевал к папе в палатку.

— Довольно! — наотрез заявила мама. — С меня хватит. Сегодня заполз уж, а завтра в палатку заберется ядовитая гадюка. Раз уж вы такие смельчаки, спите в палатке, а я теперь спокойно усну только в машине. Можете смеяться надо мной, можете даже стыдить, но я иначе не могу.

Вот уж что верно, то верно. Когда у "Волги" закрыты все двери, подняты стекла, в нее и комар не проникнет. Спать в ней так же спокойно, как в нашей московской квартире.

Конечно, никто над мамой подтрунивать не стал, дедушка без разговоров уступил ей свое место в машине. А папа рассказал нам с Наташкой много интересного о змеях. Мы узнали, что в США, например, на одного человека, погибшего от укуса ядовитой змеи, приходится больше двухсот жертв автомобильных катастроф. В нашей стране за год погибает от укуса змей не больше десяти — двенадцати человек. Да и то потому, что окружающие не знают, чем помочь пострадавшему. Всякие надрезы ранки, прижигания, перетяжка конечностей только во вред ему. Теперь мы с Наташкой знаем, что в таком случае надо уложить пострадавшего, дать ему теплой воды, побольше, для разжижения яда, попавшего в кровь, но прежде всего обмыть ранку, смазать ее иодом. Если нет испорченных, кариозных зубов, можно отсосать ранку ртом, но лучше не рисковать отравлением, а применить кровососную банку. Конечно, если она окажется под рукой. А вообще-то теперь существуют всякие сыворотки, которые здорово помогают укушенным змеей.

Еще мы узнали из рассказа папы, что змеиный яд очень нужен фармацевтам. Поэтому всюду создаются серпентарии — змеепитомники. В нашей стране они есть в Ташкенте и во Фрунзе, где змей "доят" прикосновением электродов. Змеиный яд очень дорог. В Бразилии, например, от двенадцати тысяч змей ежегодно получают всего полтора килограмма сухого яда. Самая ядовитая — тигровая змея, живущая в Австралии. Яда в ее железах достаточно, чтобы убить четыреста человек. Любопытно, что одно и то же количество яда гремучей змеи убивает шестьдесят лошадей, шестьсот кроликов, триста тысяч голубей, но только двадцать четыре собаки. Казалось бы, лошадь во много раз больше собаки, а погибает гораздо легче. Плюющаяся индийская кобра с большой силой и точностью выстреливает в глаза врагу две тончайшие струйки яда. А вот тигрового питона жители Индии охотно содержат в своих домах, потому что он прекрасно очищает их амбары от крыс и мышей. Зато вряд ли кого порадует соседство рекордсмена по величине в змеином мире — американского удава анаконды, который способен проглотить целиком свинью и достигает в длину десяти метров. Еще мы узнали, что, как правило, любая змея старается уползти от человека, кроме тех случаев, когда он случайно задел или даже наступил на нее…

Папа готов был еще долго рассказывать нам о змеях. Мы с Наташкой сидели и слушали его, затаив дыхание. Кто бы мог предположить, что мир пресмыкающихся так захватывающе интересен! Но мама не выдержала и заявила, что не намерена больше подвергать свои нервы испытанию, что после таких рассказов она даже в машине не заснет спокойно.

Ходячая энциклопедия

Ни к кому автолюбители не обращаются за советом так охотно, как к нашему дедушке. Это я могу утверждать смело. Думаю, бросаются в глаза его почтенные седины, особенно заметные, когда сплошь молодые водители "Москвичей", "Запорожцев" и "Жигулей" собираются вместе на стоянке. А может быть, старенькая "Волга" наводит на мысль, что автолюбитель, способный содержать ее в исправности, наверняка должен обладать большим запасом технических познаний. К тому же доброжелательность прямо-таки написана на лице нашего дедушки.

Бывает частенько и так, что первый шаг делает сам дедушка, не дожидаясь, когда его попросят о помощи. И я его вполне понимаю. Легко ли безучастно стоять в сторонке, если рядом человек мучается, а ты знаешь, что иногда одного твоего слова достаточно, чтобы выручить его из беды.

Привычный триумф ожидал дедушку и на стоянке под Одессой.

…Снова и снова истошно визжит стартер. Водитель тщетно пытается оживить мотор своей комфортабельной "Волги-24" красивого голубого цвета, насилуя мощный аккумулятор, а одновременно и слух дедушки. Я вижу, как болезненно морщится он. Мотор заводится легко, но тут же глохнет.

— Что за притча? — растерянно бормочет водитель, ни к кому не обращаясь, но осторожно кося глазом в сторону дедушки, стоящего возле своей "Мышки". — Всю дорогу мотор работал Отлично, заводился с пол-оборота, и вот — на тебе! Карбюратор засорился, что ли? Или рычажок прерывателя заедает?..

Станция технического обслуживания есть только в Одессе. Но для того, чтобы добраться туда, нужно сначала завести мотор. А он не желает работать и всё тут! Что делать?

Дедушка подходит к водителю и тут же уверенно ставит диагноз:

— Перегорело добавочное сопротивление. Соедините проволочкой клеммы катушки зажигания.

Представительный водитель в отличном сером костюме недоверчиво щурит глаза, но, поколебавшись минуту, следует совету. И мотор мгновенно оживает, удовлетворенно урчит на малых оборотах, охотно принимает нагрузку, а лицо водителя расплывается в блаженной улыбке. Подумать только, как все просто!

Эпизод с "Волгой-24" не остается незамеченным. К тому же ее владелец очень активно создает популярность Великому Змею.

— Вы знаете — маг и волшебник! Маг и волшебник, уверяю вас! — повторяет осчастливленный водитель, снуя среди автотуристов. — Я уж совсем было пал духом, а он подошел и — мгновенно…

С этой минуты дедушка обречен.

Теперь он большую часть дня проводит возле чужих машин. Его зазывают к себе водители старых и совсем новеньких, с иголочки, "Жигулей" и "Москвичей", "Запорожцев" и "Волг". Консультант всюду нарасхват. Каждый автолюбитель обнаруживает в своем стальном коне если не неисправность, то хотя бы подозрительный стук, скрип, завыванье. А если даже все в полном порядке, то как упустить возможность получить на будущее квалифицированный совет? Впрок, не ожидая какого-нибудь хитроумного подвоха техники. И дедушка открывает капоты чужих автомобилей, переходит от одного к другому, ворожит над их моторами…

Впрочем, ему это вовсе не в тягость. Еще вопрос, кто получает большее удовольствие — хозяева автомобилей, у которых перестают капризничать моторы, или наш мудрый дедушка. Плавать он не любит, довольствуется тем, что окунется в море разок-другой и тут же вылезает из воды. Загорать на солнце ему в его возрасте вовсе ни к чему. А вот разгадывать кроссворды, которые ему неистощимо подбрасывают малоопытные водители, дедушка очень любит. Ему нравится такое противоборство человеческого ума с коварствами механизмов.

В один из дней на стоянку мимо нас проковылял запыленный мышастый "Москвич" старой марки, с волгоградским номером, распространяя вокруг специфический запах горелого. Дедушка сразу насторожился, подозрительно потянул носом. Из-под крыльев мышастого "Москвича" вился дымок. На лице водителя было явственно написано крайнее расстройство. Его жена демонстративно смотрела в сторону, отвернувшись от мужа. Даже мне было ясно без слов, что она израсходовала в пути весь свой запас шпилек в адрес мужа, который не позаботился перед выездом о машине, измучил ее постоянными ремонтами и остановками.

"Бедняга!" — сочувственно подумал я, и вопросительно взглянул на дедушку. Но тот уже шел к больному "Москвичу". Разумеется, я тут же увязался за ним. Ведь каждый такой предметный разбор автомобильной хвори служил практическим уроком не только малоопытному водителю, но и мне. Что ни говори, а повезло мне исключительно. Иметь такого дедушку! Он же ходячая энциклопедия всяческих автомобильных познаний. Мне есть у кого поучиться.

Великий Змей не стал терять время на разные наводящие вопросы, на церемонию знакомства, сразу взял быка за рога:

— Тормоза прихватывают?

Водитель "Москвича" оглянулся, но ничего не ответил, только буркнул что-то под нос и махнул рукой. Его безнадежный жест, красное, мокрое от пота лицо говорило без слов: "Еще один любопытный нашелся? Без тебя, брат, тошно". Но дедушка не обиделся.

— Свободный ход педали проверяли?

Водитель фыркнул от возмущения. И тут его прорвало:

— Свободный ход? Да я на трех техстанциях по дороге побывал! Слесаря и барабаны снимали, и главный тормозной цилиндр разбирали. Даже новую уплотнительную манжету поставили. А только еще хуже стало. И ведь не какие-нибудь шаромыги, а добросовестные ребята, хоть и молодые. Пришлось у каждого водоема останавливаться, обливать водой тормозные барабаны. Надо же ехать! Едва дотащился. А как назад поеду, ума не приложу. Если тут, в Одессе, не наладят, впору на железнодорожную платформу грузиться. Да как ее еще достать?..

— Не надо было тормоза в пути трогать, — неожиданно вставила жена волгоградца, обращаясь к телефонному столбу, возле которого приткнулся "Москвич". Она по-прежнему не удостаивала мужа даже взглядом. — И прекрасно бы доехали.

— Это она к тому, что тормозишки слабо держали, вот я и решил ими заняться, — пояснил водитель. — А потом уж семь раз свою затею проклял.

— Говорите, новую манжету поставили? — что-то обдумывая, медленно спросил дедушка. — И еще хуже стало? А не обратили внимания, кустарная манжета или заводская?

— Да кто ж ее знает…

— Вот что, — уже решительно распорядился дедушка, — чудес на свете не бывает. Тормозная жидкость у вас есть?

— Целая бутылка, — охотно ответил волгоградец. Видимо, уверенный тон дедушки вселил в него какую-то неясную надежду.

— Тогда снимайте тормозной цилиндр. Я вам помогу. Времени у нас навалом.

Когда главный тормозной цилиндр был снят и из него вынуты все детали, дедушка разогнул спину и сказал волгоградцу:

— Видите?

Но тот не замечал ничего подозрительного. Не видел и я, хотя старательно таращил глаза из-за плеча дедушки на злополучный цилиндр. Манжета, пружина, поршенек — все вроде бы налицо, все цело…

— Тормоза могут перегреваться по многим причинам, — пояснил дедушка. — А у вас все беды от того, что манжета кустарная, чуточку выше положенного. Она-то и не дает избытку тормозной жидкости возвращаться в бачок, все время держит колодки прижатыми к тормозным барабанам. Охотно верю вам, что слесаря были добросовестные, не халтурщики, ремонт вели добросовестно, но вот эту малость они просмотрели. Манжета сделана хорошо, подозрений не вызывала, вот она и подкузьмила ремонтников. Понимаете? Диву даюсь, как вы еще сюда-то доехали.

Поясняя, дедушка в то же время стриг кромку манжеты ножницами. Волгоградец внимательно следил за всем. Его лицо попеременно изображало то испуг ("Ох, угробит он вконец мои тормоза!"), то восхищение ("Но как уверенно кромсает! Неужто в такой малости и была вся причина?").

Когда главный цилиндр был собран, а тормоза прокачены, водитель опробовал машину на шоссе. "Москвич" катился легко. Так же легко он замирал на месте. Тормоза действовали безупречно.

Сияющий волгоградец долго благодарно тряс дедушкину руку и смеялся совсем как ребенок:

— Нет, это ж надо! Такая махонькая манжетка, а всей машине запятую сделала!

Смягчилась даже жена волгоградца, вытащила из недр "Москвича" огромный арбуз. Дедушка протестующе замахал руками, но пришлось сдаться.

— И не думайте отказываться! Таких арбузов вы на всем берегу Черного моря не купите. Настоящий камышинский. Кушайте на здоровье, — с улыбкой сказала жена осчастливленного волгоградца. — Вы нам, можно сказать, весь отдых спасли. Спасибо вам!

Когда в палатке мы разрезали полосатого великана на дольки и начали смаковать поистне сахарную красную мякоть, я ехидно сказал папе:

— Помнится, аналогичный случай был в степи под Херсоном. Там полевой суд разбирал дело о винограде. А как быть с арбузом? Или судить председателя у прокурора кишка тонка?

Все дружно захохотали.

Прощальный вечер

С севера натащило свинцовых туч, заморосил дождь, напоминая, что не вечно нам блаженствовать у теплого моря, пора и честь знать.

На семейном совете решено было двигаться поближе к Москве. Если улучшится погода — сделать еще одну остановку, где-нибудь под Киевом.

— А дядя Вася тоже едет с нами? — уточнил я прежде всего.

— Хочешь сказать — Наташа? — хитро прищурился папа. — Непременно. А как же иначе?

Я оставил без внимания выпад Черного Гепарда. Пусть подтрунивает. Важно, что Наташка тоже едет с нами.

По традиции отъезд полагалось отметить шашлыком. Дедушка тут же отрядил меня и Наташку за топливом. На этот раз мы не стали собирать его на пляже по щепочке, а пошли к сельмагу, позади которого в изобилии валялась битая деревянная тара из-под фруктов. Вернулись мы с такими охапками, что хватило бы изжарить целого барана.

Словно пронюхав о нашем отъезде и спохватясь, вечером на нашу стоянку налетели несметные полчища комаров. Гнусные кровососы тоненько ныли, толклись в воздухе серыми облачками, сплошь облепляли голые руки и ноги. Мы убивали их во множестве, но они все так же остервенело жалили каждый клочок тела, не прикрытый одеждой. Никогда раньше мы не видели здесь такого количества насекомых. Наше счастье, что они появились только теперь, в канун отъезда, иначе наш отдых был бы порядком испорчен.

Пришлось поторопиться с костром. Когда в вечернем прохладном воздухе весело заплясали красно-желтые языки огня и повалил густой дым, крохотные кровопийцы отступили. С жалобным зуденьем они носились вокруг, но нападать на нас уже не смели. Зато и мы дышали не столько воздухом, сколько дымом.

Когда шашлыки хорошо подрумянились, папа снял белый поварской фартук и широким жестом пригласил всех к столу. Званые гости не заставили себя ждать. О Николаевых я не говорю. Они, все трое, давно уже стали как бы членами нашего семейства. Но на этот раз приглашены были и волгоградец с женой, и умелец из Ленинграда вместе с семьей.

Покончив с едой, расхвалив шашлыки все стали танцевать под папин аккордеон. Ленинградец склонился в любезном поклоне перед мамой, дядя Вася пригласил жену волгоградца, а тот закружил в вальсе тетю Веру.

Дедушка начал вальсировать с ленинградкой.

Танцевали и мы с Наташкой. Она сказала, что я танцую куда лучше, чем бегаю. А я ответил, что если б у меня был сейчас под ногами не песок, а паркет или линолеум, я показал бы еще и не такой класс.

После танцев началось настоящее веселье. Папа отложил аккордеон и, сделав свирепый вид, огляделся вокруг, медленно засучивая рукава рубашки, втягивая голову в плечи как перед дракой. Потом неожиданно подскочил, потрясая кулаками:

— У-ух! Я сын гремучей змеи и черного гепарда. У меня луженые кишки и сердце из нержавейки. Я почесываю голову молниями, прочищаю уши раскатами грома, вместо эскимо съедаю на третье блюдо Антарктиду, вместо пива вытягиваю единым духом Тихий океан! Вяжите меня, люди, параллелями и меридианами, пока я не впал в смертоносное буйство!

— Марк Твен: "Жизнь на Миссисипи", — выдал я Наташке литературную справку.

Думается, гости мало что поняли, но Николаевы уже были в курсе и наградили папу улыбками. Тем не менее импровизация Черного Гепарда имела общий успех. Стихийно возникла художественная самодеятельность. Ленинградец вооружился ложками и мастерски выбивал ими, как кастаньетами, бешеную дробь. Наташка прошлась колесом, совсем как циркачка, и тоже была вознаграждена аплодисментами. Но всех затмила мама. Она на несколько минут скрылась в палатке и появилась оттуда уже с черным пятном посреди лба, в тюрбане и наряде, который очень смахивал на индийское сари. И танец, исполненный мамой, как две капли воды был схож с танцами из популярных индийских кинофильмов.

Я смотрел, как шалят взрослые, и думал о том, что не очень-то они и отличаются от нас с Наташкой, когда оказываются на отдыхе в подходящей обстановке. Мне не раз приходилось бывать у папы в больнице, в его кабинете, и я знаю, как требовательно он отдает распоряжения персоналу, деловито разговаривает по телефону. Кто бы мог подумать в больнице, что их строгий главный врач способен так дурачиться на отдыхе, не хуже школьника! А посмотрели бы в эту минуту на маму врачи, медсестры, нянечки, как лихо она отплясывает, задрапированная простыней!

Для меня события прощального вечера на этом не закончились. Когда все уже разошлись по своим машинам и палаткам, папа уговорил-таки маму не переходить в "Волгу". Условились, что впредь они будут не только плотно застегивать на "молнию" вход в палатку, но и класть на ночь поперек входа разлохмаченную пеньковую веревку. Ведь известно, что через колючий канат ни одна змея не переползет. Бывалые путешественники в пустыне окружают себя кольцом из каната верблюжьей шерсти и после этого спокойно спят прямо на песке, хотя бы вся местность вокруг кишела кобрами, гюрзами, эфами и другими смертельно ядовитыми змеями.

Я сидел на песке рядом с нашей палаткой и выковыривал колючку, которая впилась мне в ногу. Тут-то я и услыхал голоса родителей. Разговаривали они совсем тихо, но мне показалось, что я уловил свое и Наташкино имя, и сразу же навострил уши. Подслушивать нехорошо. А уж собственных родителей и подавно. Но раз уж так получилось, не затыкать же мне было уши. И, как говорят китайцы, я "повесил ухо на гвоздь внимания".

— Наташа мне очень нравится. Очень! — подчеркнуто повторила мама. /"Еще бы!" — подумал я./ — Умная девочка, с сильным характером, волевая. Ты заметил, как изменился Алик в этой поездке? Он уже не дрыхнет как сурок, возле дедушки, много ходит, бегает, как и полагается мальчишке в его возрасте. А все Наташа, ее благотворное влияние. ("Скажите, пожалуйста, даже благотворное!") Она спортсменка, и рядом с ней наш мямля ("Еще удар!") тоже начинает шевелиться, самолюбие заедает. Нет, как хочешь, а я считаю, нам непременно нужно договориться с Николаевыми, чтобы на будущее лето заранее списаться, приурочить отпуска к одному времени и снова отправиться в путешествие вместе, двумя машинами. ("Ай, умница, мама! Прощаю и "сурка", и "мямлю"!) Очень хорошая, просто замечательная семья.

— Вполне с тобой согласен, — отозвался папа. И тихонько засмеялся. — Чур, не ревновать! В первом классе я влюбился в одну очаровательную семилетнюю блондинку из нашего подъезда. Причем учти, дорогая, моя неразделенная любовь продолжалась все зимние каникулы, больше недели. Да чего больше — я ей ириски носил! Это ли не подвиг?

— Болтун!

Я услышал милый мамин смех и звук поцелуя. Тень от папиной фигуры внезапно выросла. Похоже, он встал, собираясь выйти из палатки. В два прыжка, оставаясь, как и полагалось Дикому Коту, на четвереньках, я отпрыгнул подальше, чтоб не оказаться застигнутым на месте преступления.

Обида

Одесса осталась далеко позади.

Мы легли обратным курсом, но уже не вдоль побережья Черного моря, а прямехонько на север, к Киеву. Ушли в прошлое незабываемые денечки: купанье в море, прогулки по городу, в степь, наши чудесные вечера.

Дедушка держался близко от идущей впереди "Победы", и через стекло я видел черную голову Наташки. А когда она оборачивалась назад, надев очки, я мог различить даже улыбку на ее лице. Удивительно! Месяц назад я и не подозревал о том, что существует на свете такая девчонка, а теперь мне кажется, будто знаю ее с самого детства.

Додумать эту мысль до конца я не успел. Звук мотора изменился, стал сиплым, каким-то приглушенным. Дедушка вильнул на обочину и притормозил. "Победа" начала быстро удаляться от нас. Что-то случилось. Мы все вылезли из "Волги", чтобы поразмяться. Дедушка поднял капот, бросил беглый взгляд на мотор и преспокойно закурил.

— Ничего серьезного? — спросил папа.

Дедушка усмехнулся, затянулся покрепче и повернулся ко мне:

— Даю вводную: по неизвестной причине заглох мотор. Требуется найти и устранить причину отказа. Давай, Дикий Кот, действуй.

У меня екнуло сердце. Уж этот мне Великий Змей! Нашел время обучать внука автомобильным премудростям. Хорошо, если найду неполадку. А если опозорюсь? Да ладно, если только перед родителями, беда невелика, а вот если дядя Вася заметит вынужденную остановку, вернется и Наташка подойдет ко мне, увидит, как я тут плаваю… Скандал!

Я уставился на двигатель, лихорадочно вспоминая всё, чему учил меня дедушка. Ну и делишки! Хуже, чем у классной доски, если не успел выучить урок с вечера. Так хоть, на худой конец, ребята не дадут пойти на дно. А тут кто подскажет? Мотор железный. Он молчит, от него ничего не дождешься. Вот больной, например, тот помогает врачу рассказом, жалуется, где именно у него болит, как, что съел. А мотор нем. Поди, догадайся в этом переплетении разноцветных проводов, медных трубочек, всяких тяг и рычажков, где тут собака зарыта…

— Может быть, отложим симпозиум на вечер? — вкрадчиво спросил папа. — Николаевы забеспокоятся, куда мы подевались. Да и время бежит зря, а нам ехать далеко.

Но Великий Змей в таких делах — кремень. Раз уж он решил воспользоваться неполадкой в дороге для моего обучения, его нипочем не переубедишь.

— Чему я тебя учил? — после тягостной паузы пришел все же дедушка мне на помощь. — Какие виды неполадок случаются с мотором чаще всего?

— Два вида: с подачей топлива и с системой зажигания, — уныло ответил я, ложась грудью на крыло, обшаривая взглядом двигатель.

— Правильно, — одобрил дедушка. — Вот и рассуждай по порядку. Начинай с простого, от него иди к более сложному.

— Значит, так: бензин у нас есть… — неуверенно начал я.

— А ты почем знаешь? — тут же перебил меня дедушка. — Ты проверил? А может, камень какой-нибудь, обломок рессорного листа лежал на дороге, подскочил, пробил бак, бензин вытек, вот мотор и заглох.

— Ну, такой удар мы бы услышали сразу! — возразил я, но все же повернул ключ зажигания. Стрелочка указателя уровня бензина тут же качнулась вправо. Нет, горючего в баке много. Стеклянный стаканчик бензонасоса тоже был заполнен. Карбюратор? Я нагнулся еще ниже, всунул голову под капот, вгляделся в окошечко. Нет, бензин стоял в поплавковой камере карбюратора как раз на контрольной черточке. Тютелька в тютельку.

— Правильно, вот с этого и надо было сразу начинать, — нравоучительно сказал дедушка. Он зорко следил за каждым моим движением. — Раз в карбюраторе бензин есть, значит, нечего грешить ни на бак, ни на бензонасос, ни на запорную иглу или поплавок карбюратора. Видишь, сколько неполадок отпало сразу!

— Засорились жиклеры? — вслух предположил я, с надеждой глядя на Великого Змея.

— Возможно. Не знаю, — невозмутимо отозвался великий инквизитор. — Будешь снимать и разбирать карбюратор?

— Вы что затеваете? — возмутилась мама. — Капитальный ремонт в дороге? Походные курсы ДОСААФ? Пока Алик разберет карбюратор, нас ночь накроет. Вон Николаевы уже возвращаются.

Я сразу вспотел. Да, голубая "Победа" катила обратно. Я умоляюще взглянул на дедушку. О, мудрый Великий Змей! Он все понял, выразительно показал мне глазами на красную крышечку распределителя зажигания. Тьфу! Центральный провод от индукционной катушки выскочил из своего гнезда и лежал на других проводах…

С досады я стукнул кулаком по крылу. Проморгать такую простую вещь! Ни на грош наблюдательности. Ведь провод лежал у меня прямо перед глазами. Но сильнее было чувство облегчения. Наташка уже подходила к нам.

— Что у вас стряслось?

— Пустяки. Мелкая дорожная неисправность, — небрежно ответил я и вставил провод в гнездо бакелитовой крышечки, залихватским движением бывалого автомобильного волка с грохотом опустил капот. — Всё в порядке. Можно заводить мотор.

— Ты и в автоделе разбираешься? — подозрительно спросила Наташка. — Или дедушка подсказал?

— А ты его сама спроси, — ловко ушел я от ответа. И краем глаза взглянул на дедушку. Но Великий Змей всем своим видом выказывал восхищение смекалистым внуком. Нет, с этой стороны мне никакая опасность не грозила. Вот разве мама… Но ведь дедушка не проронил ни слова.

— Очень мне нужно допытываться! — состроила гримасу Наташка.

Мотор завелся от первого же толчка стартера. Мы покатили дальше в том же порядке: впереди "Победа", за нею наша "Волга".

Но неприятности подстерегали нас в этот злополучный день на каждом шагу. Вот уж поистине: пришла беда — отворяй ворота.

На прямом участке шоссе, густо обсаженном с обеих сторон акациями и тополями, дедушка обогнал зеленый грузовичок, неспешно кативший на север с какими то ящиками и бочками в кузове. Аккуратно обогнал, тут же принял вправо, убрал "мигалку" и поехал дальше в своем правом ряду, все с той же умеренной крейсерской скоростью.

Но не успели мы миновать лесополосу, как из-за дерева вышел автоинспектор и подпил полосатую палочку.

— Почему нарушаете? Ваши права!

— Я — нарушаю? — искренне изумился дедушка, послушно доставая шоферскую книжечку из внутреннего кармана пиджака. Удивились и мы. — Я иду своей правой стороной, с разрешенной скоростью, машина технически исправна, чистая…

— Вы обогнали грузовик, — неумолимо сказал автоинспектор, совсем молодой, державшийся с преувеличенной суровостью.

— Ну и что же? На прямом участке широкого шоссе, при отличной видимости, при отсутствии встречного транспорта, без превышения скорости…

— На этом участке дороги обгон запрещен.

— Запрещен? С какой стати? А уж если и так, то должен стоять соответствующий дорожный знак. Где он? Я такого знака не видел.

Инспектор ГАИ спрятал дедушкину книжечку в карман своего кителя и вывел из кустов спрятанный там мотоцикл, сверкающий лаком мощный "Урал" без коляски.

— Садитесь сзади. Сейчас покажу вам знак.

— Слушайте, товарищ лейтенант, — не вытерпел папа, — вы лучше возьмите с нас штраф, если уж на то пошло, если мы действительно проморгали знак, но не задерживайте в дороге. Мы и без того верим вам.

Многолетний опыт давно убедил нас, что спорить с представителями ГАИ бесполезно. Тем более пассажирам, не водителю. Но папе стало обидно за дедушку. Пятьдесят лет за рулем — и ни единой аварии! Дай бог, чтобы все ездили, как он: осторожно, с точным расчетом, свято соблюдая все правила дорожного движения. А тут его тянут, как мальчишку, на расправу за обгон еле ковыляющего грузовичка!

Однако автоинспектор не снизошел до объяснений с пассажиром. Он сел в седло, дедушка с кислой миной взгромоздился сзади, и "Урал" рванулся вперед, оглушительно стреляя затяжной очередью. Минута — и мотоциклист вместе со своим пленником исчез из виду.

— Ну и ну! — раздраженно буркнул папа. После быстрой езды вынужденная остановка "Волги" казалась особенно досадной. — Николаевы катят себе спокойно, а у нас какая-то скачка с препятствиями.

К счастью, дедушка пропадал недолго. Вскоре же мы снова услышали стрекот мотоцикла.

— Едут! — ликующе крикнул я. Меня таки грызла тревога за дедушку. Куда автоинспектор повез его?

"Урал" тормознул возле нашей "Волги". Инспектор опять скрылся вместе с ним в зеленых зарослях, а дедушка сел за руль.

— Ну, что там было? — нетерпеливо спросил папа.

Дедушка молчал, непривычно резко разгоняя "Волгу", словно это она была повинна в нашей задержке. Лишь потом, успокоившись, ответил папе:

— Привез, не поленился, показал мне знак. Действительно, стоит, весь ветками зарос, почти не виден с дороги. А я где-то в том месте обгонял грузовик, он мне и вовсе заслонил кузовом этот злополучный знак. Оказывается, у них где-то тут, в сотне метров от дороги, десяток домишек спрятан. В прошлом году одного жителя сбили. Вот для перестраховки и воткнули запрещающий знак. Как бы чего не вышло, не обвинили ГАИ в халатности.

— Оштрафовал?

— Если бы! Дырку пробил! — кипел дедушка. — Словно злостному аварийщику, за серьезное нарушение правил движения. — Двенадцать лет храню талон предупреждений, чистенький, без единого прокола, горжусь им, а тут на тебе!

Дедушка хотел еще что-то добавить, но внезапно из-за встречной автоцистерны вывернулся МАЗ с прицепом, груженный рельсами, пошел напролом, готовый протаранить нас прямо в лоб. Пришлось юркнуть на обочину, черкнуть колесами по самой бровке насыпи, чтоб разминуться с нахальным тяжеловесом.

— Вот, полюбуйтесь! — с горечью сказал дедушка. — Надо бы патрулировать на дороге, вылавливать таких лихачей, а не сидеть в засаде. Но это хлопотно, иногда даже опасно. Куда проще спрятаться в кустах, подстерегать водителей. Формально правильно, а по существу издевательство. Сколько он за день продырявит талонов? Будет чем отчитаться в ГАИ, вроде кипит на работе. А всей его деятельности — грош цена. Ему бы вынести этот знак поближе к дороге, на худой конец, хотя бы обстричь ветки, чтобы видно его было, а не прятаться, как пауку. Типичная показуха!

— Да. Такие чиновники только дискредитируют ГАИ, — согласился папа, — а не обеспечивают порядок. Счастье еще, что их единицы, В своей массе работники ГАИ славные ребята.

— Разговор не-пе-да-гогичный! — раздельно, по слогам, сказала мама, показывая на меня глазами, и папа досадливо смолк.

Еще долго дедушка сидел за рулем злой, нахохленный, рывком переключал передачи. Незаслуженная обида жгла его душу. А я сидел молча и думал. Чего добился этот инспектор-службист? Надолго отравил настроение целой семье, да еще после такого чудесного отдыха на море. Заставил нервничать дисциплинированного водителя. А за рулем так нужны спокойствие, полная собранность!

Ралли

— Посмотрите, что бы это могло означать? — неожиданно спросила мама. Оказывается, она повернулась на сиденье и через заднее стекло наблюдала за дорогой.

Дедушка не мог оторваться от управления машиной, но и и папа как по команде обернулись назад. Действительно, позади нас происходило что-то странное. Нас быстро нагоняла милицейская желто-синяя "Волга" с зажженными фарами, включенной сиреной и "мигалкой" на крыше. Автоинспектор что-то громко, но неразборчиво объявлял через динамик.

Мне сразу вспомнились американские кинодетективы с участием мужественных шерифов и опасных гангстеров, удирающих от них на скоростных автомобилях. Но мы, мирные советские автотуристы, никак не походили на гангстеров. Может быть, мы ненароком нарушили еще какое-нибудь дорожное правило?

Недоразумение разъяснилось очень быстро. Милицейский автомобиль вырастал буквально на глазах. Он мчался с огромной скоростью. Уже через минуту радиоголос стал слышен отчетливо:

— Принять на обочину и остановиться! Освободить проезжую часть дороги! — гремел динамик на всю округу.

Дедушка поспешно сбросил газ, съехал с асфальта на поросшую травкой земляную обочину. И почти в ту же секунду, не замедляя бешеной скорости, машина ГАИ как снаряд промчалась мимо, не удостаивая нас своим вниманием. Плотный воздух, в клочья разорванный ею, ощутимо и грубо толкнул нашу скромную "Мышку". Миг — и истерический визг шин вместе с вопящей сиреной и трубным радио-голосом сникли, растворились в пространстве. Еще раз, уже в километре от нас, машина ГАИ выскочила на подъеме в дальней перспективе прямолинейного шоссе, еще раз до нас донесся поразительно отчетливый визг шин, ничуть не ослабленный расстоянием, и странное видение исчезло окончательно…

Мы стояли на обочине, растерянные, оглушенные этой сумасшедшей скоростью, загадочностью всего происходящего.

— Может быть, идут правительственные… — неуверенно начал было папа, но договорить не успел.

Мимо, одна за другой, через равные промежутки времени, с той же невероятной скоростью начали проскакивать пестро раскрашенные легковые автомобили советских и иностранных марок, с надписями на задних стеклах, с огромными, во весь кузов, порядковыми номерами, с флажками, трепещущими на радиаторах. Пока мы, разинув рты, глазели вслед машине ГАИ, которая освобождала дорогу, нас незаметно настигла целая автоколонна.

Вж-ж-жик! Вж-ж-жик! Вж-ж-жик! — со свистом проносились автомобили, каждый раз обдавая нас взрывной волной воздуха.

Тут только нас осенило. Ралли! Да это же международный автопробег, ралли! Сразу все встало на свои места. Понятно стало появление головной машины ГАИ, ее горящие среди бела дня фары, категорический приказ освободить шоссе.

Когда все гонщики промчались мимо, мы поехали дальше. Но ралли продолжало занимать все наши мысли.

— Ну и мчались же они! Я бы так гнать не мог, — честно признался дедушка. — Тут нужны молодые силы и задор, молниеносная реакция и хватка, а в моем возрасте такие скорости уже недосягаемы.

— Я читал, гонщики входят в поворот на бешеной скорости. Мы бы неминуемо опрокинулись. А они проходят закругление, не снижая скорости, с заносом, на грани аварии, действуя и рулем, и тормозами одновременно, — вставил я, вспомнив статьи, прочитанные в журнале "За рулем".

— Да, это не каждому дано, — задумчиво отозвался папа. — Ведь вот выскочи на шоссе с проселка какой-нибудь шалый тракторишка — и авария, да еще с человеческими жертвами, почти неминуема. Разве сможешь затормозить на такой сумасшедшей скорости?

— А я так терпеть не могу подобной езды, — наотрез заявила мама. — И очень рада, что мы ездим с дедушкой по-человечески, а не мчимся сломя голову, будто на пожар.

— Аминь, — заключил папа. — Твоими устами, как всегда, глаголет истина.

По обе стороны шоссе тянулись уже убранные поля, ощетинившиеся желтой стерней. Кое-где чернели свежевспаханными ломтями чернозема делянки, подготовленные под озимый сев. На горизонте в нескончаемом хороводе кружились беленькие домики деревень.

Как видно, этот мирный украинский пейзаж и навеял папе новые мысли, далекие не только от промчавшегося ралли, но и ото всей нашей эпохи.

— А ведь когда-то здесь, друзья мои, проезжала Екатерина II, — неожиданно изрек он. — По дороге из Петербурга на Черное море, через Новороссию.

Я перебрал в памяти все, что мне доводилось читать об этой поездке русской императрицы. Как ни знатна и богата была она, а все же ехала в карете, пусть раззолоченной. И не по гладкому чистому асфальту, а по проселочным дорогам-большакам. И скорость у ее экипажа была, по нынешним понятиям, смехотворная, хоть и перепрягали лошадей на каждой станции. Небось, солнце припекало карету, в окна летела удушливая пыль, надоедали назойливые мухи, от лошадей воняло потом… Нет, даже сравнивать нельзя ее путешествие с ездой на нашей замечательной "Мышке"!

— Хоть она и царицей была, а далеко ей до нас! — выпалил я. — Мы ей сто очков вперед можем дать.

— В каком смысле? — удивился папа.

— А вот в каком… — Я пересказал свои мысли и закончил. — Вот что делает научно-техническая революция! Вполне обыкновенные советские граждане, а катим, как и не снилось никаким царям. Ручаюсь, за нашу "Мышку" Екатерина II сто пудов отвалила бы золотом. Без разговоров.

Все посмеялись, но папа вдруг наклонился вперед, положил мне на плечо тяжелую руку:

— Про одну революцию ты, сынок, вспомнил, а почему же о другой молчишь?

— О какой? Об Октябрьской революции? Так при чем она здесь? Автомобиль изобрели еще до нее. И хорошие дороги давно строят.

— Верно. Но я о другом. Где гарантия, что и без революции наша жизнь сложилась бы так же хорошо? Дедушка наверняка так и прожил бы свой век в деревне. А мы с мамой? Вполне могли бы остаться без высшего образования. И занимался бы дедушка извозом на лошадях, а мы скрипели бы перьями в конторе какого-нибудь купчишки или в департаменте, наподобие Акакия Акакиевича. Или и того хуже — искали бы хоть какую-нибудь работу, чтоб иметь кусок хлеба. Что, не так, скажешь?

Я открыл было рог, но смолчал, пораженный внезапной мыслью. А ведь верно папа говорит! Не в одной технике счастье. Вон какие в Америке автомобильные дороги. Блеск! А какие по ним бегут "Кадиллаки" да "Линкольны"! Только много ли радости от роскошных лимузинов безработным? Тем, что стоят в очередях у биржи труда, хлебают благотворительный суп, ночуют на решетках метро… Каково им на эти лимузины смотреть? Или на витрины магазинов? Там за стеклами и ветчина, и торты, и колбасы всякие, а у него желудок щемит от голода, ни цента в кармане. Домой придет, еще хуже: голодные дети смотрят на отца, ждут, может быть, хоть сегодня что-нибудь для них заработал…

Вот тебе и научно-техническая революция…

Первый закон дороги

Полосатые километровые столбы с табличками пролетали один за другим. Позади остались желтые поля, черная пахота. Теперь по обеим сторонам магистрали встали высокие медностволые сосны с пышными кронами. Под их строгим присмотром, словно младшие сестренки, стайками кучерявились на пригорках веселые березки. Вот интересное дерево! Не зря о нем сложено столько стихов и песен. Есть в березе и в самом деле что-то необычное, радостное. Каким бы угрюмым ни был лес, а увидишь в нем хотя бы несколько светлых березок — и сразу на сердце веселее.

Время от времени прямое шоссе поднималось на вершину холма, и тогда перед нами открывалась даль на добрый десяток километров. Внизу, в сырой низинке, под мостиком извивалась поросшая ольховником речушка. К ней лепился домик дорожного мастера с непременным колодцем, стожком сена, по-хозяйски прикрытым куском брезента или полиэтилена, с разными пристройками.

Так я беспечно глазел по сторонам, пока по укоренившейся штурманской привычке не взглянул на приборы. Взглянул и тут же привскочил, едва не ударившись головой о крышу машины. Стрелка указателя температуры воды подползала на шкале к ста градусам.

— Дедушка, перегрев!

— Ну, молодец, штурман, не проморгал! — похвалил меня Великий Змей. И тут же дрогнувшим голосом озабоченно добавил. — Неужто опять запорожская история повторится?

У меня екнуло сердце. Я сразу понял, что имел в виду дедушка. В позапрошлое лето, правда очень жаркое, мы возвращались из Крыма и буквально измучились с машиной. "Мышка" словно взбесилась. Не успевали мы проехать десяток-другой километров, как из-под пробки радиатора начинал густо валить пар. Что только ни делал дедушка — ставил зажигание пораньше, чистил жиклеры карбюратора, туго натягивал вентиляторный ремень, клал на верхний бачок радиатора мокрый компресс, обливал его холодной водой из канистры, открывал люк отопителя кузова, — ничто не помогало. Кончилось тем, что в Запорожье, полуживые от жары, мы вывалились из "Мышки", начали совещаться. Что делать? Впереди еще тысяча километров! Принято было героическое решение: промыть систему охлаждения от накипи крепким раствором каустической соды, а потом еще снять радиатор и пробить сильной струей горячей воды все трубки и пластины снаружи. Но где найти средства для такой операции?

Выручил нас один отзывчивый запорожец, под окнами которого мы совещались. Узнав о беде москвичей, сам вызвался помочь: пособил снять радиатор, уложил его в ванну, тщательно промыл горячей водой внутри и снаружи. Мы просто не знали, как благодарить человека. Он ведь рисковал испортить эмаль домашней ванны остатками каустика! До самой Москвы мы поминали добром запорожского механика — "Мышка" словно переродилась, мотор сыто урчал, даже на затяжных подъемах, и не помышлял о перегреве.

…На этот раз, к счастью, оснований для тревоги не оказалось. Искать причину перегрева мне не пришлось: обрывки вентиляторного ремня сразу бросались в глаза. Не вмешиваясь ни во что, дедушка покуривал, с наслаждением потягивался, разминая косточки после долгого сиденья за рулем, а я действовал. В пять минут сменил ремень на новый и отрапортовал:

— Готово!

— Ну, сынок, ты стал настоящим автомехаником, — поразилась мама. — Скоро сможешь во всем подменять дедушку.

— Как получит права, тут же передам ему руль, буду ездить на правом сиденье, консультантом, — подтвердил Великий Змей.

Я даже просиял. "Эх, нет здесь сейчас Наташки, — подумалось мне. — Пусть бы она послушала дедушку!"

Вскоре мы снова мчались на север. Но через десяток километров пришлось остановиться опять. Человек с поднятой рукой стоял возле бежевой "Волги", тоже с оленем на капоте, родной сестры нашей "Мышки". Не помню случая, чтобы дедушка безучастно промчался мимо водителя, "голосующего" о помощи на дороге. Остановились мы и на этот раз.

Владелец бежевой "Волги" оказался одесситом. Он возвращался из Карелии, но не дотянул до Одессы: лопнула вторая, уже запасная, шина. А с нею — и всякая надежда добраться сегодня до дома. Скособоченная машина, приподнятая домкратом, грустно смотрела стеклянными глазами фар на своих счастливых сестер, резво бегущих по шоссе в обоих направлениях.

— Выручите! — умоляюще сказал одессит. — Хоть старенькой покрышкой. Еще лучше — запаской. Я вам тут же уплачу. Машин идет мимо много, но за все время одни "Жигули", "Москвичи" да "Запорожцы". Была одна "Волга-21", то, что нужно, но водитель только посочувствовал, поговорил и уехал, а запасное колесо не дал. "Не могу, — говорит, — не обессудьте!"

— Ну, насчет денег — это вы зря, конечно, — нахмурился дедушка. — Какой же автомобилист станет обирать товарища в беде? Но случай у вас, прямо скажу, тяжелый. Отдать запаску и я не могу. У нас впереди еще тысяча километров с гаком, а резина и у самих не бог весть какая. Если б вы еще попутно поехали, можно было бы рискнуть, дать вам запаску, чтоб до Умани дотянуть. Там наверняка и вулканизация шин есть, и станция техпомощи. Город большой. Но вам на юг надо. Значит, другой выход будем искать.

— Какой же? Что тут можно другое придумать? — сразу сник одессит. У него даже руки опустились, вытянулось лицо.

Двое ребятишек внимательно следили за отцом из окна "Волги". Даже они, кажется, понимали серьезность сложившегося положения.

— Что-нибудь сообразим, — уверенно сказал дедушка. — Безвыходных положении не бывает. Давайте для начала поглядим на вашу покрышку.

Даже беглый осмотр показал, что она полностью вышла из строя. Шина не только лопнула, но еще и оказалась поврежденной по всей окружности. Перерубленные кромкой стального диска белые нитки во множестве торчали из резины.

— Мда-а, — протянул дедушка. — Надо бы хуже, да не бывает. Как же вы это проморгали, дорогой коллега?

— Не сразу почувствовал, проскочил на спущенной с километр, — виновато потупился водитель, почесывая затылок.

— Так. С этой покрышкой все ясно, вопросов нет. А что с запаской?

— Та еще хуже, — запинаясь, ответил одессит. — На ней живого места нет.

— Лихо ездите! — неодобрительно сказал дедушка. Помолчал минуту, что-то соображая, и спросил. — Значит, резать ее можно?

— Сколько угодно! Она только на свалку и годится.

— Нож у вас есть?

— А как же! — оживился водитель, сунул голову в багажник. — Вот, пожалуйста.

Дедушка взглянул на обычный столовый нож с закругленным концом и иронически хмыкнул:

— Да разве это нож? Алик, неси сюда наш, канистру с водой и наждачный брусок.

Закипела работа. Одессит суетился изо всех сил, порывался помочь нам, но, если по совести, больше мешал. Острым, как бритва, длинным ножом из нержавейки дедушка без труда вырезал из утильной покрышки кусок и начал стачивать его кромки. Время от времени приходилось смачивать нож водой и подправлять лезвие на наждачном бруске.

— Ну и кинжал у вас! Будто вы не покрышку, а кочан капусты режете! — не выдержал водитель, видя, как легко входит нож в тугую плотную резину.

— Да, ножичек недурен, — скромно подтвердил Великий Змей. Я-то знал, как гордится он своим необыкновенным ножом, добытым у хирургов из числа списанного инструмента. "Недурен!" У дедушки вообще не найти плохо насаженного молотка, щербатой стамески. Всё только высшего качества, уникум.

Когда манжет был полностью подготовлен, дедушка одним взмахом своего чудодейственного ножа разрезал лопнувшую камеру, улыбнулся ее хозяину:

— Не хотела честно трудиться, так пускай теперь хоть защитной рубашкой послужит. Чтоб манжет не прожевал целую камеру.

— А… а где же мы ее возьмем? — с тревогой спросил одессит.

— Придется вас выручить. Покрышки запасной у меня нет, а камера найдется.

Обрадованный водитель только руками развел. Слова были излишни. Я наслаждался, видя, как жадно приглядывается он к каждому движению многоопытного автомобильного ветерана. Уж чего проще, казалось бы, надеть готовое колесо на шпильки барабана. Но у дедушки и на этот случай выработан свой рациональный прием. Заметив, что я поднял готовое колесо, он тут же вмешался:

— Не держи, Алик, колесо на весу. Зачем? Подложи под него монтировку да и поднимай, как рычагом. В школе уже давно, небось, проходили о рычагах? Не забыл еще физику за время каникул? Видишь, как легко пошло дело?

Поставив колпак, завершив всю работу, дедушка, кряхтя, разогнулся, стряхнул пыль с брюк, наставительно предостерег одессита:

— Большую скорость не развивайте. Иначе колесо с манжетом будет бить. Держите с полсотенки. Тогда уж наверняка сегодня дома заночуете. Счастливой дороги!

Одессит долго пожимал дедушке руки, а потом обнял его.

— Просто не знаю, как вас и благодарить! О камере уж не говорю. А время? Вы ведь со мной больше часа потеряли, на незнакомого человека! За это время вы бы уже в Умани были!

— Таков первый закон дороги! — улыбнулся дедушка счастливому водителю, и веселые морщинки разбежались по всему его доброму лицу.

Я давно усвоил, что дедушка всегда руководствуется тремя главными законами дороги. И первый из них гласит: "Никогда не отказывай в помощи". Что я сейчас и наблюдал на практике. Второй закон формулируется еще короче: "Не упрямься". Расшифровывал этот закон дедушка из наглядных примерах: "Видишь, что по твоей полосе несется в лоб встречный лихач, — сверни на обочину, не упрямься. Будь ты хоть трижды прав, уступи дорогу, дай проехать. А то получится совсем как в сказке о двух упрямых козлах: уперлись оба рогами, да оба и рухнули с моста в воду. А хуже прямого столкновения ничего не может быть. Лечь на бок, даже перевернуться вверх колесами — всё лучше, чем лобовой удар. И боже тебя упаси взять влево! В последний момент лихач свернет на свою сторону и ты же будешь виноват во всем — зачем очутился на чужой стороне". Третий закон дороги, как не раз втолковывал мне дедушка в поездках: "Всегда будь бдителен". Сам он неукоснительно придерживается этого правила: не разглядывает на ходу окрестности, никогда не позволяет себе расслабиться, рулить небрежно, одной рукой, или размахивать ею в разговоре; даже радиоприемник во время езды дедушка включает только на спокойных загородных участках дороги, да и то не на полную мощность, чтобы слышать звук работающего мотора.

А сколько еще полезного день за днем рассказывал мне дедушка во время поездок по улицам Москвы!

— Подъезжаешь к автобусу на остановке, глянь ему издали под колеса, не мелькают ли там ноги. Есть еще пешеходы, которые выскакивают неожиданно из-за автобуса прямо на проезжую часть. Чтобы смена цветов светофора не застала врасплох, поглядывай на него заранее, не тогда, когда уже подъезжаешь к перекрестку.

Конечно, в этих поездках по Москве я смиренно сижу рядом с дедушкой. Страшно даже представить себя за рулем в гуще движения на Садовом кольце! Со всех четырех сторон — автомобили. Да еще ладно бы легковушки, а то прижимает тебя то панелевоз, то трейлер, то автокран. Но когда-то и я сяду за руль…

Град и молнии

Был случай, когда мы дали уговорить себя, соблазнились идеей коллективного туризма и неосторожно отправились из Москвы не в одиночку, а маленькой автоколонной.

И зареклись навсегда.

Всю дорогу мы изнывали, поджидая отставших, или бешено мчались вперед, в погоне за головной машиной, ведомой командором, лихим раллистом. Мы безнадежно петляли по лабиринту улиц незнакомого города, вместо того, чтоб воспользоваться обходной дорогой, и только потому, что одному экипажу вздумалось заехать на местный рынок за фруктами. Мы не смели искупаться в речке, посидеть в тени в приглянувшемся местечке, забежать из любопытства в придорожный магазинчик из опасения, что задержим экипажи других машин.

Поэтому теперь путешествуем мы только автономно.

И с Николаевыми, чтоб не связывать их, мы сразу же, еще перед выездом из Одессы, договорились днем двигаться самостоятельно, собираться вместе только перед вечером, на ночевку.

Просматривая Атлас автомобильных дорог СССР, я прикидывал, куда успели доехать Николевы, пока мы латали колесо одесситу.

— Бьюсь об заклад: "Победа" уже бежит по Умани, — сказал дедушка, заметив в моих руках Атлас.

— Вряд ли они ускакали так далеко, — усомнился папа. — Разве что Великие Трояны миновали.

Не угадал никто из нас. За первым же поворотом шоссе на придорожной полянке, густо заросшей золотисто-желтой сурепкой, мы увидели бетонную эстакаду. На ней, с поднятым капотом и открытым багажником, стояла голубая "Победа", так хорошо знакомая нам. Белый Медведь, засучив рукава, смазывал передний мост. Соленая Вода сидела, как богиня, в тени, на сиденьях, вытащенных из машины, и читала. Голоногая Черная Молния гонялась с сачком за бабочками.

— Ба-а, а мы думали, вы уже в Умани обедаете! — еще издали крикнул папа.

Встреча получилась такой шумной и радостной, словно мы не виделись целый год.

Вопросы посыпались градом:

— Ралли видали? Как едут!!

— Да уж… Мы с испугу чуть в кювет не залетели, так торопились убраться с дороги.

— А талон вам не прокололи?

— Нет, пока бог миловал. А разве вам…

— Удостоились. За обгон грузовика.

— А где это вы так подзадержались? Я уже час, если не больше, свою коломбину шприцую.

— Выручали одного хорошего человека.

— Не того ли, что на бежевой "Волге" без колеса стоял?

— Того самого. А что, он и вас останавливал?

— Нет, у нас же шины другие. Просто мы на его "Волгу" обратили внимание. Тоже с оленем, как у вас. По нынешним временам — редкая марка.

Вскоре на эстакаде стоял уже и наш автомобиль. Дедушка решил воспользоваться удобной позицией и тоже смазать карданы. Всю основную профилактику он сделал еще на стоянке под Одессой, перед выездом в дальнюю дорогу.

Возня с колесом одессита, потом профилактика на эстакаде заняли немало времени. Увлеченные работой, мы и ни заметили, как резко изменилось все вокруг. На горизонте сгрудились пепельно-серые тучи. Надвигалась гроза. Очнуться нас с дедушкой заставил тревожный возглас мамы:

— Бросайте свою возню! Смотрите, что делается!

Я выбрался из-под эстакады. И тут же первые крупные холодные капли дождя забарабанили по моим плечам, заставили поспешно убраться в машину.

Теперь впереди побежала наша "Волга". Через несколько минут пришлось включить стеклоочиститель. Резиновые щетки старательно смахивали дождевые брызги с ветрового стекла.

А дождь все усиливался, переходя в ливень. Еще немного — и по крыше "Волги" забарабанили мелкие градинки. Щетки еле разгребали пузырящуюся воду и кусочки льда на выпуклом стекле автомобиля.

Мостик, поворот, маленький лесок, и на обочине шоссе мы увидели группу людей…

В первую минуту я не понял толком, что происходит. Сидя в теплой машине, под крышей, на мягком пружинном сиденье, я не представлял, каково приходится сейчас людям, застигнутым непогодой, вдали от всякого жилья, под грозовым небом. Лишь когда я увидел, как женщины просительно протягивают руки к нашим автомобилям, как мужчины пытаются укрыть плачущих детей пиджаками, я начал кое-что соображать.

Конечно же, ни о чем не спрашивая нас, дедушка немедленно остановил "Волгу". Позади, впритык к ней, остановилась и "Победа". Мгновенно нас окружили люди.

— Помогите, товарищи! Возьмите детей! — неслось со всех сторон.

Дедушка завертелся в этом водовороте мокрых тел.

— Но куда? Куда? Машина же полна! — растерянно твердил он, сам чуть не плача при виде плачущих испуганных детей и их матерей. — Ну, двух-трех ребятишек я еще посажу. А куда их мамашу втиснуть?

Дядя Вася тоже беспомощно размахивал руками, крутясь волчком посреди женщин и детей.

А ливень с градом не стихал, нещадно полосуя людей.

Первым, как всегда в критическую минуту, нашелся папа. Он успел выяснить, как жители Умани попали в беду. Погода с утра стояла чудесная. На экскурсионном автобусе горожане выехали в этот воскресный день на природу. Почти никто не взял с собой даже плаща, не говоря уж о зонтике. Обратный автобус был заказан только на восемь часов вечера. А в пять разразилась эта страшная гроза. Нигде вблизи нет ни одной деревни, где можно было бы укрыться от ливня и града. Как на зло, оборвался и поток машин. Водители выжидают окончания ливня. А дети уже промокли до костей, продрогли. Им не дотерпеть до возвращения автобуса. Положение отчаянное.

Папа даже не стал советоваться с нами. Он хорошо знал, что никто из нас не посчитается со своими удобствами, если надо выручить людей из беды. Тем более — ребятишек.

— Товарищи! Снимайте тюк с крыши "Волги". Помогите быстро поставить палатку, — зычно скомандовал папа.

Десятки рук протянулись к нашему багажнику. В одну минуту тюк был снят и распотрошен. Пока мужчины ставили палатку, женщины укутывали детей чехлами, одеялами, подстилками, резиновыми матрасами, всем, что только нашлось в тюке.

Не теряли времени и Николаевы. Они поставили свою синюю палатку рядом с нашей оранжевой, вытащили из кузова и багажника "Победы" все, чем можно было укрыть ребятишек.

Едва палатки были установлены, дети сразу же спрятались в них, под спасительный полог. Хватило места и для нескольких женщин, одетых особенно легко. Все мужчины остались под открытым небом.

Очутились под ним и все мы, внезапно вырванные стихийным бедствием из привычного тепла и уюта "Мышки". Но, в отличие от уманцев, все мы были в сухой одежде, в непромокаемых плащах и куртках. И, тем не менее, я чувствовал себя несладко. Град уже прекратился, но ливень, ледяной, секущий, не утихал. Частые молнии впивались огненными зигзагами где-то неподалеку. Раскаты грома зловеще гремели, казалось, над самыми нашими головами. Не унимался и ветер.

Теперь, когда дети были надежно укрыты в палатках, а обе машины полностью разгружены и от пассажиров, и от вещей, папа приступил к выполнению второй части своего плана спасения беспечных горожан. А состоял он в том, чтобы всех детей усадить в машины и в сопровождении кого-либо из родителей доставить в город, в ближайшую квартиру. Потом, вернувшись в Умань, родители смогут спокойно разобрать своих ребятишек по домам. Конечно же, предполагалось, что дедушка или дядя Вася съездят в автобусный парк, найдут там, кого следует, и попросят, чтобы заказной автобус был послан немедленно за взрослыми, оставшимися в лесу.

Блестящий план папы был горячо одобрен. Каждая из мам тут же предложила свою квартиру:

— Я живу у самого шоссе. Не надо колесить по городу.

— Я тоже живу у въезда в город. И к тому же на первом этаже.

— А у меня четырехкомнатная квартира, все разместятся!

Под холодным ливнем спорили недолго. Выбор пал на четырехкомнатную квартиру. Ее хозяйка заверила женщин:

— Как приедем, сразу напою всех ребятишек горячим чаем с малиной. А самых маленьких искупаю в ванне, чтоб хорошенько отогрелись. Не беспокойтесь, мамаши.

Услыхав о горячем чае и ванне, ребятишки дружно полезли в машины. Уговаривать никого не пришлось. Перестали плакать даже малыши. Набились так плотно, что дедушке пришлось извлечь одного сопящего карапуза из-под штурвала, где он удобно устроился на педалях. Только тогда Великий Змей смог втиснуться за руль. Еще труднее пришлось коренастому дяде Васе.

Наконец машины тронулись с места, а мы с Наташкой влезли в нашу переполненную палатку, чтобы не мокнуть зря. И сейчас же женщины начали наперебой угощать нас конфетами, печеньем, как маленьких. Я не знал, куда деваться. Уж лучше б я оставался под дождем! А Наташке хоть бы что! Жует себе конфеты да посмеивается.

Дедушка и дядя Вася вернулись не скоро. Но впереди их ехал большой автобус ЛИАЗ. Гроза уже утихла, оставив после себя потоки воды. Из-за туч весело выглянуло солнышко.

Горожане заполнили автобус. И пока он не скрылся за поворотом, мы видели приветственно машущие руки. Люди благодарили нас за помощь. Мы тоже помахали им вслед.

У меня было необыкновенно радостно на душе. Не смущал даже вид наших палаток, утопавших в грязи, сваленных в кучу мокрых одеял, разбросанных всюду вещей. Вещи мы соберем, одеяла и палатки высушим. Это не беда. Куда важнее, что нам удалось так здорово помочь людям.

— А знаете, над Уманью грозы не было. Ни капли дождя не пролилось, — сказал дедушка. — Пришлось доказывать диспетчеру автобусного парка, что автобус нужен срочно. Уперся: заказ сделан на восемь вечера, сейчас ни одной свободной машины в парке нет, надо снимать с линии, подождут, мол, не сахарные. Конечно, над ним в конторе не каплет, а воображения, каково в лесу под ливнем, не хватает. Ну, объяснил ему. А для верности приконвоировали с Васей автобус до места.

На буксире

Заночевать нам пришлось в машинах, укрываться пиджаками и куртками. Все имущество, неимоверно перепачканное и мокрое, мы оставили на земле, неподалеку от шоссе, только собрали в кучу и, на случай нового дождя, накрыли палатками.

Утро, на наше счастье, выдалось безоблачное. Солнышко уже успело высушить лужи на асфальте. Можно было приниматься за разбор, мойку и просушивание пострадавшего накануне снаряжения.

Весь этот бесконечный жаркий день мы стирали в ручье чехлы с автомобильных сидений и спинок, пододеяльники и простыни; соскабливали грязь с надувных резиновых матрасов и промывали их; выворачивали наизнанку и развешивали по кустам для просушки отмытые дочиста палатки. Работы хватило всем!

Когда солнце стало клониться к закату, у нас все уже было приведено в полный порядок: вычищено, высушено, уложено в целлофановые мешки. Время позволяло проехать к северу еще на сотню километров.

Так мы и поступили.

Вечер выдался тихий. Солнце село за чистый горизонт. Ласточки летали высоко. Мошкара налетала тучами. По приметам все обещало назавтра погожий денек.

Если б мы знали, что ждет нас впереди!..

Верный своей многолетней привычке, дедушка долго маневрировал, пока не въехал-таки на небольшой бугорок, втиснув "Волгу" задним ходом промеж двух березок. Дядя Вася поступил проще. Не мудрствуя лукаво, он облюбовал симпатичную просторную низинку, сплошь заросшую вездесущей желтенькой сурепкой, и поставил "Победу" на ровном месте.

А ночью снова разразилась сильнейшая гроза…

В пять минут шумные потоки зажурчали по лесу. Мы повыскакивали наружу спасать имущество, и холодный ливень принялся злорадно хлестать нас по спинам. В дрожащем свете частых молний мы суматошно выгребали из палаток и из-под машин свое добро, уже успевшее промокнуть насквозь. Для того, чтоб успеть выскочить на твердое шоссе, у нас оставались считанные минуты.

Вот когда я оценил по достоинству предусмотрительность мудрого Великого Змея! "Победа" беспомощно визжала на месте в предательской низинке, уже затопленной водой. А наша "Волга" резво скатилась с бугорка и завиляла к шоссе по лесной дорожке, превратившейся в ручей. Но даже этого разгона не хватило, чтобы выскочить на спасительный асфальт. Я подался вперед на сиденье всем телом, словно мог помочь этим машине, но в нескольких метрах от подножья высокой насыпи шоссе наша "Мышка" тоже забуксовала и села на брюхо в глинистой колее, промытой ливнем.

Оставалось покориться судьбе и ждать утра, а с ним какой-нибудь выручки.

Мокрые, жалкие, мы сидели в своих машинах, закутавшись, кто во что горазд, чтоб согреться.

А гроза не утихала.

Каждый знает, что молния никогда не ударит в автомобиль. Он надежно изолирован от земли своими резиновыми колесами. Но когда где-то совсем рядом, может быть, в соседние деревья, поминутно шарахает электрический разряд в миллионы вольт, а ты дрожишь от холода и от страха, съежившись в машине, в голову поневоле лезут самые панические мысли.

Насколько приветливым и мирным показался нам лес вечером, когда мы, не торопясь, располагались под его покровом на ночлег, настолько же враждебным был он сейчас, в сверкании молний, в потоках воды. Черные сучья на миг проступали на фоне грозового неба и снова скрывались во мраке.

И в эти-то минуты, когда нервы у всех и без того были напряжены до предела, словно желая окончательно доконать нас страхом, продемонстрировать все свое могущество, стихия показала нам грозное и редкое явление природы.

— Смотрите, что это там? Вон, над деревьями! — испуганно вскрикнула мама, показывая в окно машины.

Над верхушками деревьев по направлению к нам неторопливо плыл какой-то огненный диск или шар. Он как будто кипел, выбрасывая искры, постепенно снижаясь, и то сжимался, то опять разрастался. Мы оцепенели от страха. Я, во всяком случае, сильно испугался, даже закрыл глаза. Мама ойкнула и, схватив меня за руку, прижала к себе. В ту же секунду раздался взрыв. Я открыл глаза, но огненный шар исчез бесследно, и только над верхушками деревьев вился дымок.

— Шаровая молния! — прошептал папа.

Мне показалось, что он не столько испуган, сколько восхищен. Впервые в жизни все мы воочию увидели загадочное явление, о котором столько приходилось читать и слышать, включая самые вздорные толки. Дома, едва где-то далеко за горизонтом слабо заворчит гром, мама тут же закрывает все окна и форточки. Папа подтрунивает над ней, но мама твердо стоит на своем. "Не смейся. С шаровой молнией не шутят!" Представляю, что пережила она сейчас, увидев огненный шар, который, казалось, плыл прямо к нам! Может быть, нам только показалось это с испугу, но вполне возможно, что так оно и было. Во всяком случае я очень рад, что шаровая молния взорвалась, не долетев до "Мышки". Познакомиться с нею поближе? Нет уж, спасибо, пусть ее изучают ученые.

Лишь к утру дождь утих. Осмотр снаряжения показал, что убытки не так велики, как досадны. Размокла картонная тара, и вся крупа превратилась в жидкую кашицу. В спешке были оборваны несколько растяжек палатки, затоптаны в землю некоторые металлические колышки к ним. Но, главное, опять вымокло все, что мы имели неосторожность вытащить на ночь из машины.

Еще плачевней оказалось положение "Победы". Пытаясь вырвать ее из мягких, но цепких лап низинки, дядя Бася буксовал до тех пор, пока машина не погрузилась в глиняное месиво по самые бамперы. Вода подмочила даже коврики в салоне, проникла и в багажник.

В одних трусах, перемазанные глиной, голодные, мы сошлись вместе, чтобы обсудить положение. Итог подвел папа:

— Влипли мы капитально. По самую шею. Чтобы выбраться отсюда без посторонней помощи, не может быть и речи. Ждать, пока после такого ливня почва высохнет? На это уйдет двое суток. Предлагаю: одна представительница прекрасного пола готовит завтрак на всех, потерпевших бедствие; другая — командируется на шоссе. Ей поручается остановить первый же трактор и воззвать о помощи. Менее прекрасный пол назначается на общие земляные работы. За лопаты, мужики!

— А мы? — в один голос спросили я и Наташка. — Нам какое задание?

— Цветы жизни сушат скарб, — распорядился папа.

Соленая Вода захлопотала возле бензоплиты, а Бледнолицая Сквау отправилась на шоссе. Мужчины принялись откапывать машины. Лопаты легко входили в раскисшую землю. Сразу сильнее запахло прелым листом и хвоей, муравьями, грибами, всем тем острым запахом, какой издает потревоженная лесная почва. Мы с Наташкой развесили на кустах и ветках промокшее снаряжение. Конечно, надо было бы сначала отмыть его от грязи, а уж потом сушить, но на этот раз ручья поблизости не оказалось, а грузить все мокрым нам не хотелось. Решено было заняться генеральной мойкой попозже.

Вообще-то все мы в желтых глиняных нашлепках на спине, животе, на груди нуждались в мытье не меньше, чем наши вещи, но гораздо больше нас беспокоило другое. Как выручить наши машины, поставить их на твердое шоссе.

Раскопки еще продолжались, когда мы услышали желанный грохот мощного дизеля. Силач К-701 свернул с шоссе в лес. В кабине трактора я увидел сияющую маму. Худенькая, в ситцевом сарафане, она казалась совсем девочкой рядом со здоровенным трактористом.

Богатырь не стал утруждать себя ни осмотром места действия, ни излишними разговорами.

— Цепляйте трос, — кратко приказал он, не вылезая из кабины.

За "Кировцем" волочился обрывок стального каната, толщиной без малого с мою руку. Но мы не рискнули привязывать им "Волгу" к чудовищному тягачу. Пусть уж лучше лопнет наш капроновый трос, "Мышка" останется в этом глиняном киселе, чем разорвется пополам! А с такого страшилища все станется…

"Кировец" развернулся, с хрустом подминая резиновыми шпорами огромных колес кустарник и подрост, сдал назад. Дедушка привязал наш капроновый канат к крюку трактора, сел за руль автомобиля. Папа встал сбоку, чтобы подавать сигналы.

— Только помалу трогай, милок, в натяжечку бери, не рывком! — жалобно попросил дедушка. Видно было, что он сильно волнуется, опасаясь за целость своей любимицы. Волновались и мы все.

Капроновый канат натянулся струной. "Волга" сидела мертво, как лодка, засосанная береговым песком. Но тягач легко одолел сопротивление. Безо всякого видимого усилия, без рывка, очень бережно "Кировец" снял автомобиль с его лежбища и поволок к шоссе, оставляя позади широкую сглаженную полосу — какое-то время "Мышка" ползла на животе, пока не встала на колеса.

Папа восхищенно присвистнул.

— Ну, силища! — расслышал я сквозь грохот дизеля и торопливо побежал вслед за "Волгой".

Через несколько минут она уже стояла на асфальте. Но на нашу дорогую "Мышку" жалко было смотреть. Грязь пластами облепляла низ автомобиля, звучно шлепалась на асфальт, отрываясь от днища кузова и крыльев жирными ломтями. Да, работенка нам предстояла нешуточная! Как отмыть "Мышку" дочиста?

Труднее было с "Победой". Наш прочнейший капроновый канат натянулся и лопнул, а машина даже не шелохнулась. Связали вместе наш канат и буксирный трос дяди Васи — лопнули оба. Пришлось скрепя сердце заводить за переднюю поперечину рамы "Победы" стальной канат "Кировца". Дядя Вася присел сбоку на корточки, обреченно подал сигнал рукой:

— Взяли!..

Все-таки тракторист нам попался высокого класса, ничего не скажешь! Медленно пришли в движение гигантские колеса тягача. И так же медленно, громко чмокнув, плавно, еле заметно "Победа" покорно поползла следом. Уступая неодолимой силе "Кировца", трясина выпустила свою жертву.

На шоссе папа благодарно пожал руку трактористу, попытался незаметно всунуть ему в руку за труды красненькую десятку.

— Не каждый столичный дантист так искусно извлечет зуб, как вы, товарищ, выдернули наши машины. Словно репку из грядки!

Тракторист засмеялся, довольный, отмахнулся от червонца и укатил, величественно восседая на своем исполине, как на троне, а мы начали укладываться в дорогу.

Нарушитель конвенции

Гроза покатилась куда-то на восток, но в каждой ямке асфальтового полотна стояла дождевая вода, и встречные машины щедро обдавали "Волгу" грязью. Движение на дорогах Украины большое, и наша бедная "Мышка" буквально купалась в грязевой ванне. Как будто мало было того, что она испытала недавно в лесу.

Особенно досаждали нам МАЗы с прицепами. Они неслись, окруженные сплошным облаком жидкой грязи. Ветровое стекло мгновенно становилось непрозрачным. Приходилось заранее включать одновременно и стеклоочиститель, и обмыв стекла, чтоб не поцарапать его каменными частицами при движении резиновой щетки. Я следил за приборами, а в то же время зорко наблюдал за встречными грузовиками, чтоб не проморгать приближение очередного МАЗа, облегчить дедушке его работу.

Мне кажется, все и получилось из-за того, что, несмотря на мои усилия, видимость оставалась плохой. Будь стекло чистым, дедушка наверняка заметил бы этого злополучного гуся еще издали. Вообще надо сказать, что гусь исключительно смышленая птица. Не чета курам. Сколько раз я наблюдал, как какая-нибудь пеструшка, вытянув шею, в безумном страхе, ничего не видя, не соображая, из последних сил несется от безопасного плетня наперерез нашей "Волге", чтоб точнехонько угодить под ее колеса. А вот гусь — умница. Он не мечется без толку перед машиной, не суетится зря. У него глазомер не хуже, чем у человека. Он сразу засекает и направление машины, и ее скорость. А уж тогда и бежит куда надо.

Но этот гусь был исключением из правил. Непонятно было вообще, откуда он вдруг взялся на шоссе, вдалеке от всяких деревень. Вдобавок, не успели мы поравняться с ним, как он взмахнул крыльями и кинулся прямо под машину…

Дедушка резко вильнул влево, нажал на тормоза, чтоб спасти гуся, но было уже поздно. Мы остановились. Встала позади, бампер к бамперу, и голубая "Победа". На мокром асфальте посреди шоссе белела бесформенная куча перьев. Я сбегал, приволок за лапки убиенного гуся.

Все вылезли из машины, обсудить происшествие.

— Военный совет в Филях считаю открытым, — сказал папа. — Поскольку гусь пересек демаркационную линию между обочиной и проезжей частью шоссе, он несомненно является нарушителем международной конвенции о дорожном движении. Нарушители такого рода караются смертной казнью. Наш дедушка только что и привел ее в исполнение.

— Хорошенькое дельце! — вознегодовал Великий Змей. — Протестую. Хотите мне статью пришить? Не выйдет. Я его нечаянно переехал.

— Бросьте острить. Давайте говорить серьезно, — вмешалась мама. — Надо заплатить хозяевам за гуся, раз уж так получилось.

— Но каким хозяевам? — спросила тетя Вера. — Где они?

Действительно, вокруг не было видно ни одной крыши, никакого признака человеческого жилья или хотя бы фермы. Лес и поле.

— И все-таки нехорошо это как-то, — нерешительно сказала мама. — Давайте оставим его на дороге. Не наш он ведь.

— Бросьте мудрить, ребята! — подал голос дядя Вася. — Клади, Алик, гуся в свой багажник — и конец делу. Он же бесхозный. Это наш дорожный трофей. Вечером зажарим его на стоянке с печеными яблоками. Не оставлять же его на дороге, в самом деле! Еще хорошо, если хоть какой-то водитель подберет, а то ведь и просто переедет колесами, сочтет за дохлого.

— Слышу голос мужа с житейским опытом. Быть по сему, — заключил папа. — Грузи, Дикий Кот, нарушителя конвенции в багажник.

Мне оставалось только выполнить команду. Машины покатили дальше.

Вскоре солнце поднялось высоко. Начало припекать. Я сверился с Атласом автомобильных дорог.

— Впереди у нас вполне приличная, судя по карте, река, — объявил я, выжидательно глядя на дедушку.

— Давайте устроим основательную дневку, — предложил папа. — Думаю, Николаевы будут не против. Отмоем все вещи, машины, кстати, и сами искупаемся.

— А я с Верочкой тем временем приготовлю обед! — живо подхватила очень довольная мама.

Возле шоссе удобного местечка для стоянки не нашлось, но мы проехали вдоль реки по грунтовому проселку и нашли дивную опушку с травой-муравой, пологим спуском к речному песку.

Работы хватило всем. Автомобили пришлось отмывать не только снаружи, но и внутри. Резиновые коврики, педали, даже сиденья были перепачканы жирной глиной.

Пока мы хлопотали вокруг автомобилей, наши мамы приготовили вкуснейший обед из неосторожного нарушителя конвенции. Правда, жареный гусь с яблоками остался голубой мечтой. Мама сразу заявила, что бензоплита — не духовой шкаф, на ней обжарить гуся как следует невозможно. Но даже тушеный в кастрюле, с молодой картошкой, мелко нарезанным луком, томатным пюре гусь получился на диво вкусным. Шуткам по этому поводу не было конца.

— Возблагодарим провидение, ниспославшее пропитание алчущим путникам! — провозгласил папа, принимаясь за подрумяненную толстую ножку гуся.

— Точно! — кратко подтвердил дядя Вася, нанизывая на вилку ломтики картошки.

— А я думаю, не провидение надо благодарить, а нашего дедушку, — вставил я. — Если б не его снайперская точность, сидеть бы нам и сегодня на мясных консервах.

— Не злословь, Дикий Кот, — оскорбленно отозвался Великий Змей, уязвленный в самое сердце. — Сказано же тебе, я его нечаянно задавил. Даже объехать пытался.

— А я что говорю? — тут же подхватил папа. — Во всем видна рука провидения. Все было предопределено свыше. И поворот руля, и гибель жертвы. Аз говорю вам, маловеры! Дедушка послужил только орудием.

— Все-таки покаяние на него наложить следует, — высказала свое мнение тетя Вера. Ее лицо осветилось лукавой улыбкой, губы дрогнули от потаенного смеха. — А то еще разохотится, войдет во вкус, начнет всю живность по дороге давить.

Отважилась сострить даже Наташка:

— Нельзя от коллектива отрываться. Вот гусь оторвался и погиб.

Так мы острили. Один только Тобик не мог высказать своего мнения. По крайней мере на словах. Но, судя по тому, как хрустели у него в зубах косточки, смело можно было предположить, что все его симпатии целиком на стороне дедушки.

— А давайте предоставим Тобику право голоса в нашей компании. Как он, одобряет дедушку или нет. Скажи, Тоба!

Услышав свое имя, Тобик весело и громко тявкнул.

— Видите? Он же явственно говорит: о-доб-ряю! — перевел я на человеческий язык ответ нашего славного Тобика.

И все было хорошо. В самом лучшем настроении мы выехали снова на шоссе, и только через десяток километров я хватился, что потерял свой перочинный нож, подарок папы. Нож, с голубыми пластмассовыми щечками, с тремя лезвиями, шильцем, вилочкой, штопором, который я берег как зеницу ока! Я обшарил все карманы, ощупал пол, но нож как в воду канул. Вернуться назад? На десять километров? Но разве найдешь такую маленькую вещь в траве, в речном песке? А если мы его, вдобавок, затоптали в песок? Если б я еще точно знал, где именно он мог выпасть!..

Ребята, которым тоже доводилось потерять свой любимый перочинный нож, подарок родителей, хорошо поймут меня. Все же я попросил дедушку остановиться, еще и еще раз обшарил весь кузов, поднял даже сиденья. Напрасно!..

"Направо — налево"

В Киеве мы не остановились. Времени было мало, а такой изумительный город осматривать мимоходом просто непростительно. Чего стоит один лишь Крещатик, с его фонтанами, гостиницей "Москва" на высоком склоне, лестницами и магазинными вывесками. А Киево-Печерская лавра, кельи-пещеры монахов! А Центральный стадион, не уступающий московскому стадиону "Динамо", фигура Богдана Хмельницкого на вздыбленном коне! А Русановский жилой массив, весь словно насквозь пронизанный светом, а гигантский мост Патона через Днепр! Я уж не говорю о бархатных, совсем крымских пляжах в центре города, о бесчисленных скверах, садах и парках. Мы уже были раньше в Киеве, любовались его достопримечательностями, но твердо решили, что один из будущих отпусков целиком посвятим этому замечательному городу.

Пока же наша "Мышка" пробежала в общем густом автомобильном потоке по проспекту 40-летия Октября, скатилась по бульвару Дружбы Народов вниз и скромнехонько, в крайнем правом ряду, вместе с грузовиками вступила на мост Патона. Бедный дедушка! Я от души сочувствовал ему. Занятый управлением, он мог только на секунду-другую отрывать взгляд от идущего впереди грузовика. Зато мы все высунулись из окон машины, жестикулируя и ахая, поталкивая друг друга:

— Смотрите, метромост! Вон поезд метро бежит над Днепром.

— А народищу-то на пляжах! Как на Черном море.

— Граждане, обратите внимание. По-моему, вон той группы высотных жилых зданий раньше не было. Это новая застройка.

Жаль, что на мосту нельзя останавливаться, нельзя даже замедлить ход, чтобы не помешать транспортному потоку. Никакие цветные фотографии не могли передать впечатление от того зрелища, которое мы видели, проезжая по широченному мосту. Один этот шедевр инженерного искусства заслуживал восхищения. Но мы были в положении мухи, которая ползет по спине слона. Что она может сказать о его виде? Смотреть на этот исполинский мост надо обязательно с большого расстояния. Иначе глазу не охватить перспективу.

Уже давно скрылись из виду мост Патона, а вместе с ним и панорама Днепра, его пляжей и всей нагорной правобережной части Киева; уже давно мы миновали поворот к Бориспольскому аэропорту с его восьмью полосами движения и выскочили на узкое Броварское шоссе, но всё еще не переставали восхищаться увиденным.

— Тут все одно к одному, — слышал я папин голос за своей спиной. — Мягкий климат, масса зелени, большая полноводная река, близость Черного моря, размах жилищного строительства, высокий уровень культуры и благоустройства, обилие фруктов…

— Да уж насчет этого будьте уверены, касательно фруктов, — вставил дедушка, включаясь в разговор, но не отрывая глаз от дороги. — Вот сейчас пойдут села, так не поспеем головой вертеть, столько там этого добра повыставлено.

Великий Змей знал, о чем говорит. Вскоре же за Броварами началось…

— Направо! — кричал я, и все кидались к правым окнам машины, а дедушка, не дожидаясь команды, тут же тормозил и съезжал на обочину. Вдоль дороги в два ряда стояли ведра, доверху заполненные дарами щедрой украинской земли. Заманчиво румянились крупные яблоки, истекали сладким соком такие же груши, неслыханных размеров; широкими золотистыми кольцами лежали на земле вязанки репчатого лука. Сочные красные помидоры, чахлых сородичей которых мы покупаем в столичных магазинах, здесь, не умещаясь в таре, пирамидами громоздились прямо на песке. Исполинские тыквы спесиво поглядывали на всякую овощную мелюзгу вроде сладкого перца, кабачков и моркови. Вторую линию наступления на автотуристов занимали длинные шеренги ведер с зелеными пупырчатыми огурцами и картошкой разных оттенков.

Меня удивило, что, несмотря на солнечный день, возле груд овощей и фруктов лишь кое-где сидели бабуси. Колхозницы выносили выращенную ими на приусадебных участках всяческую благодать к оживленной дороге и ни о чем больше не беспокоились. Как видно, они давно удостоверились, что совесть не позволит ни одному автомобилисту взять ведро фруктов, поставить в багажник и тихо улизнуть, не заплатив денег. Торговля была полностью построена на доверии.

Мы вылезали из машины, долго ходили вдоль рядов, пьянея от одного вида такого неслыханного изобилия. Потом вызывали звуковым сигналом хозяйку и набивали сетки самыми соблазнительными плодами. Тут же вытаскивалась канистра с водой, часть самых спелых фруктов мыли и уничтожали на месте.

Несколько километров оставались позади, и я снова кричал:

— Налево!

И все повторялось сначала.

Уже пошли в ход все наши сумки, сетки, рюкзаки и прочие емкости; уже "Волга" приметно осела на рессорах под добавочным грузом в багажнике и даже на крыше, а мы все никак не могли остановиться. Дедушка жалобно ныл, папа призывал к благоразумию, но мама не могла проехать равнодушно мимо фруктовых развалов, всплескивала руками, не то в восхищении, не то в отчаянии.

— У нас уже не машина, а натюрморт на колесах! — протестовал папа.

— Рессоры же лопнут! Что вы делаете, изверги? — плакался дедушка. И добавлял. — Ну разве что еще вот этот чесночек возьмем…

Николаевы не отставали от нас. Им, северянам, не избалованным ярмарками, и вовсе в диковинку было такое буйство украинской природы.

— Не довезем ведь домой, половина пропадет зря! — убеждал дядя Вася экипаж своей "Победы". И тут же садился на корточки перед ведром иссиня-черных слив, густо облепленных осами, сосущими сладкий сок.

По всему бывает конец.

Мы проезжали села, по-прежнему то справа, то слева уставленные шеренгами ведер, доверху заполненных фруктами и овощами, но уже никто не откликался на мой призыв. Мама удрученно выясняла размеры финансового банкротства, которое мы потерпели на землях благодатной Украины. Папа молча провожал тоскующим взглядом уносящуюся назад разнообразную снедь. Дедушка, стараясь не смотреть по сторонам, стоически преодолевал соблазн, сидел за рулем деревянно, прямой и неподвижный, как прикованный.

— Надо бы прикрепить на крыше нашей "Волги" аншлаг: "Закрыто на переучет", — пробормотал папа, наблюдая за тем, как бабуси гостеприимно показывают на свои ведра, приглашая остановиться и купить что-нибудь из фруктов.

— Какой там переучет! — жалобно возразила мама, защелкивая сумочку. — Учитывать нечего. Мы полностью прогорели. Нам еле-еле хватит дотянуть до Москвы.

У развилки в селе Копти мы остановились посовещаться с Николаевыми. Вправо, на восток, уходила заманчивая гладь новой бетонной дороги, часть государственной автомагистрали Москва — Киев. Прямо, почти строго на север, перед нами лежала давно освоенная дорога на Оршу, где она пересекается с автострадой Минск — Москва. Оба направления имели свои преимущества и недостатки. Предстояло решить, какой путь мы избираем.

Разгорелся спор.

— Только по бетонке! — твердила мама, воинственно наступая на папу. — Кратчайшей дорогой на Москву, через Брянск — Калугу. Надо спасать фрукты. Иначе привезем сплошной кисель.

— Рабыня мелкособственнической психологии! — гремел папа, в возбуждении то надевая, то тут же снимая очки. — Ради нескольких ведер этих злосчастных фруктов ты готова досрочно прервать наше замечательное путешествие, в такой дружной компании, испортить каникулы собственному отпрыску. За что боролся зимой Алик? Скажи, Дикий Кот, за что ты героически боролся весь нескончаемый школьный год?

— Не хочу в Москву-у! — с нахальной улыбкой канючил я. — Хочу еще поездить.

— А какая дорога лучше? — озабоченно осведомился дядя Вася у дедушки. — Не знаете?

— Как не знать. По обеим ездили. Бетонка, конечно, лучше. Дорога — первый класс. Таких по всей стране немного наберется. Хоть боком катись. И движение по ней не особо большое, обгонов мало, — ответил дедушка. Ему явно хотелось поскорее добраться домой, чтобы разгрузить машину. Но, заметив, какое отчаяние написано на моем лице, тут же добавил. — Правда, по Минскому шоссе тоже одно удовольствие катить, любую скорость развивай.

— Мы-то временем не ограничены, — заметила тетя Вера, обменявшись с Наташкой быстрым понимающим взглядом. — У нас отпуск длинный. Нам любой вариант подойдет. Так что решайте вы. Но фрукты и меня беспокоят. Как с ними-то быть?

— А что, если часть их мы законсервируем на стоянке? — озарила папу спасительная мысль. — Сахару везде полно. Надо только добыть банки и крышки.

— Вот именно — "только", — передразнила мама. — Где ты их тут возьмешь, да еще в разгар заготовительного сезона?

— Это я беру на себя. Будут тебе банки, будет и свисток, — уверенно заявил папа. — Сегодня же. Заяц не любит трепаться. У меня уже созрела по этому поводу в голове некая стратагема.

Мама еще некоторое время сопротивлялась, но уже слабее. Дядя Вася и тетя Вера склонялись к тому, что путешествие лучше бы продолжить. Дедушка колебался, но, услышав обещание добыть банки, а главное, видя мою жалкую физиономию, перешел на сторону внука. Объединенными усилиями мы вырвали победу над мамой. Угроза срочного возвращения в Москву отпала. Мы с Наташкой тихо ликовали.

— Далеко забираться не будем, — примирительно сказал папа, победоносно посверкивая стеклами очков. — Где-нибудь на Десне, под самым Черниговом и обоснуем сегодня стоянку. И сразу же примемся за фрукты.

— В смысле — консервировать? Или может быть — лопать? — съязвила мама.

— И то, и другое, — невозмутимо ответил папа.

— А что, если нам остановиться на реке Снов? — подал я свой голос. И протянул папе Атлас. — Речка довольно большая, приток Десны; от самого истока ни одного города на ней, значит, вода чистая, не отравленная никакой химией или стоками.

Атлас пошел по рукам. Мое предложение поправилось.

— Речка петляет в сплошных лесах, — поддержал меня папа. — Есть шанс отдохнуть робинзонами, вдали от шума городского.

— У нее даже название приятное — река Снов, — мечтательно сказала тетя Вера. — Река Волшебных снов. Или река Грез.

— И близко за хлебом ездить, за всякими вообще продуктами, — одобрил мою идею дедушка. Он знал, что без поездок в Чернигов не обойтись, так уж лучше и стоять поблизости от него.

Так по моей инициативе для стоянки была избрана река Снов. А ведь мы вполне могли проехать мимо, расположиться лагерем где-нибудь около шоссе Киев — Орша. И тогда ничего из того, что приключилось с нами на этой реке, не вошло бы в мою жизнь. Подумать только, какую роль играет в нашей судьбе случай…

Неожиданный разговор

Сверх ожиданий дорога к реке Снов оказалась не глухоманным проселком, как мы предполагали, а вполне нормальной, даже асфальтированной. Сосновый бор подступал вплотную к сухому песчаному берегу. В километре виднелась какая-то маленькая деревушка. А это означало, что свежие молоко, яйца, творог нам обеспечены. Но больше всего восхитила нас речка. Давно мы не видели такой чистой, словно бы родниковой воды. Сквозь нее без труда просматривалось дно, тоже чистенькое, песчаное, без ям и коряг. В довершение всего течение было слабым, а пода теплой.

— Качать Дикого Кота за выбор лучшей в сезоне столики! — крикнул папа.

И первым схватил меня за штаны, чтобы я не успел улизнуть от почестей. Минуту спустя я уже взлетел в воздух, подброшенный сильными руками. Из бесчисленных карманов и кармашек моих джинсов на землю дождем посыпались болтики, значки, медные монетки и прочая мелочь. Не выпал только мой незабываемый голубой перочинный нож, который я так нелепо потерял.

На каждой, даже короткой, стоянке наше семейство устраивается капитально. Особенно привержен к капитальному строительству дедушка. Его хлебом не корми, дай только что-нибудь соорудить. Великий Змей не жалеет никаких трудов, чтоб получше благоустроить лагерь. Достается при этом и мне. Дедушка гоняет меня по всей округе в поисках подручных материалов: дощечек, колышков, кусков фанеры и жести. И не успокаивается, пока я не натащу ему целую кучу такого хлама. Тогда Великий Змей вбивает колышки в землю, покрывает их кусками фанеры — и получаются, надо честно признать, вполне сносные кухонные столики, радующие хозяйственное сердце Бледнолицей Сквау.

Из этого же утиля дедушка сооружает всевозможные скамеечки, натягивает между деревьями изолированный провод для сушки белья, вешает на шесте самодельный рукомойник из жестяной банки, а закончив работу, удовлетворенно обозревает свои творения и потирает руки.

А вскоре мы уезжаем дальше, и все архитектурные сооружения Великого Змея остаются на произвол судьбы. Однако дедушка ничуть не огорчается по этому поводу:

— Приедут добрые люди отдыхать, а им — нечаянная радость, готовая обстановка.

— Ну да, импортный гарнитур "Птичий глаз", — иронизирует папа.

— Давайте хоть эту скамеечку захватим с собой, — предлагает мама. — Пригодится на новом месте. В багажнике еще есть куда ее положить.

— Ни в коем случае! — горячо протестует дедушка.

— Что ты, дорогая! — так же горячо подхватывает папа. — Разрушится весь ансамбль. Что останется от интерьера?

На новом месте, где валяются только куски битого кирпича, все начинается сначала. Я сильно подозреваю, что дедушке очень нравится сам процесс труда, создание полезной утвари из никчемного хлама.

— Значит, так, — командует неутомимый Великий Змей, — ты, Дикий Кот, иди пошарь на обочинах, а я обследую вон ту полянку.

На реке Снов мы планировали простоять целую неделю, и дедушка превзошел самого себя. Под углы палатки, чтоб не сырело днище, хоть оно и прорезиненное, подложил по куску камеры; вход в палатку замостил разноцветными камешками; между двух сосен натянул веревку для сушки белья. О всевозможных полочках и столиках я уже не говорю. А в довершение всего Великий Змей укрепил лагерное хозяйство целой системой проволочных растяжек. Вечером все эти растяжки становились невидимыми, и впоследствии я не раз плюхался на землю, пока не научился пробираться наощупь, словно через минное поле, к нашей палатке.

— Тут перезимовать можно, а не токмо что отдохнуть недельку, — убежденно заявил папа, с удовольствием оглядывая благоустроенную стоянку. — Отель "Астория" да и только. Поехали в Чернигов на промысел, разведаем там насчет банок и крышек на всю честную компанию. До темноты мы еще успеем обернуться.

Я подумал, не увязаться ли мне за папой, но тут Наташка позвала меня купаться, и мы побежали с ней на речку.

Высоко в небе пролегал "Млечный Путь" — след военного самолета. Мы заспорили, на какую максимальную высоту могут подниматься современные самолеты. С авиации разговор, естественно, перешел на космические темы.

— А я личную "Волгу" Гагарина видел! — похвастался я.

— Где? В кино?

Ответить я не успел. Наташка нырнула в воду. Вслед за ней прыгнул с обрыва и я. Плавали мы довольно долго, из воды вылезли только тогда, когда почувствовали, что у нас зуб на зуб не попадает, но на горячем песке быстро согрелись.

— Слушай, Алик, а ты и взаправду видел машину Гагарина? Наяву, не в кино? — спросила Наташка, едва мы улеглись на песке. Как видно, мое сообщение заинтересовало ее.

— С тобой всякое терпение лопнет! Ну, подумала б сама, зачем мне врать? И что тут такого особенного? Возвращались в Москву, свернули с Минского шоссе в бывший город Гжатск. Это он теперь переименован в Гагарин, как родина первого космонавта Земли. Там, в доме, где он жил и рос, создан музей Гагарина.

— Имени Гагарина, — нерешительно поправила меня Наташка.

— Да не имени, а его музей. Так на черной доске и написано: "Мемориальный музей Гагарина Юрия Алексеевича". Дом одноэтажный, на каменном фундаменте, с шиферной крышей. Маленький дворик, а в нем, в стеклянном гаражике, как в прозрачном саркофаге, стоит его черная "Волга". С оленем на капоте, как у нашей "Мышки", с московским номером. Табличка: "Личная автомашина первого космонавта СССР Ю. А. Гагарина".

— А машина новая, наверное, с иголочки? — хитро прищурилась Наташка, заглядывая мне сбоку в лицо. Она лежала на животе, пересыпая песок сквозь пальцы. Еще сырой купальник плотно обтягивал ее бронзовые плечи.

— А вот и нет! Думаешь, взяли да на новенькую "Волгу" и нацепили табличку? У нее все шины стерты. По протектору видно, что пробежали много километров. И краска кое-где шелушится на кузове.

— Значит, точно, его машина… А в самом музее интересно?

— Экспонатов много, глаза разбегаются. Бушлат его лежит, и ремень со штампом "РУ" на пряжке. Он же Люберецкое ремесленное училище когда-то окончил, под самой Москвой. Скафандр его там же, оранжевого цвета, в котором он летал в космосе. Подарки из разных стран, фотографии…

— А город красивый?

— Теперь красивый. С тех пор как над ним взял шефство Ленинский комсомол. А был ветхий, какой-то запущенный, пока студенческие строительные отряды не преобразили его. Уж если комсомол взялся, тут будь уверена, дело пойдет на лад!

— Да-а… — протянула Наташка. И внезапно огорошила меня неожиданным вопросом. — А ты думаешь вступать в комсомол?

— Обязательно.

Наташка перекатилась на спину и села, обхватив колони руками, пристально посмотрела на меня с необычно серьезным видом.

— Слушай, Алик, а ведь звание комсомольца надо заслужить чем-то. Вот жил Гагарин, прославил всю нашу страну, в историю вошел. А ты, я, что мы совершили в жизни?

— Вон ты о чем… — протянул я. Удивительно, никогда раньше я не слыхал от Наташки подобных слов. — А что мы такого можем с тобой совершить? Сейчас от нас одно требуется — чтобы хорошо учились. Я так и учусь, нормально, на четверки-пятерки. Еще и в школьную стенгазету заметки пишу.

— Тоже мне — подвиг! — пренебрежительно фыркнула Наташка. Критический дух окончательно обуял ее. — Помнишь, ты рассказывал мне об одном французском враче… забыла, как его… ну, что на резиновой надувной лодочке два месяца плыл один-одинешенек через весь Атлантический океан. Питался одной рыбой, пил из нее же сок вместо воды, чтобы доказать людям, что человек не погибнет от голода и жажды после кораблекрушения, если только не поддастся страху.

— Ален Бомбар, — напомнил я, очень довольный, что Наташка переключилась с моей вполне рядовой личности на знаменитого врача.

— Ага, точно, Бомбар. Вот это подвиг! Вот это настоящий человек! Он же сто раз мог погибнуть в океане. Его и волны могли утопить, и киты, и меч-рыба, акулы могли сожрать; мог просто умереть без воды и без пищи, если б не подтвердилась его теория, что человек способен выжить, питаясь исключительно продуктами моря. А он все превозмог, все преодолел!

— Вон ты куда хватила! — защищался я, как умел, от внезапного нападения Наташки. — Не всем же быть героическими личностями. И прежде всего надо еще вырасти. Вот станем взрослыми, тогда…

— Взрослыми, взрослыми… — передразнила меня Наташка. Она явно не хотела отступать и тут же ринулась в новую атаку. — Ладно, допустим. А как мы готовимся к этой взрослой жизни? Катаемся с родителями в свое удовольствие, дурака валяем. День прошел, и ладно. А что впереди? Ну, скажи, кем ты решил стать? Врачом?

— Почему обязательно врачом? Буду дорожником…

— Кем, кем? Дорожником? С чего бы это?

— Машинистом стану. Буду на бетоноукладчике работать, — неуверенно сказал я. — Или в институт пойду. Выучусь на инженера-дорожника. А возможно на автомеханика. Мне автодело хорошо дается. Это и дедушка говорит.

— Или, или… Значит, тебе все равно кем стать: машинистом, инженером, автомехаником… Нет еще у тебя определенной цели в жизни, вот что я тебе, дружок, скажу!

Тут уж я не выдержал. Мое терпение лопнуло.

— Да что ты прицепилась сегодня ко мне, как репей! — вскипел я. — А у тебя-то самой есть цель в жизни? Ты себе уже твердо выбрала профессию?

— На всю жизнь! — непреклонно отрезала Наташка. У нее даже глаза заблестели, голова гордо поднялась выше. — Буду преподавать в школе физкультуру. Окончу институт физкультуры и попрошусь куда-нибудь в сельскую школу. Буду прививать деревенским ребятам любовь к спорту.

— Похвально! — с кислой миной сказал я. Мне хотелось уязвить ее, но я не мог подыскать подходящих для этого слов. И только насмешливо спросил. — Надо полагать, ты-то уж полным ходом готовишься к своей будущей профессии?

Я думал смутить Наташку, поубавить у нее самоуверенности. Девчонке еще среднюю школу кончать, потом пять лет в институте учиться, а она уже берется рассуждать о профессии учителя. Тоже мне — светило советской педагогики!

Вот тут-то Наташка мне и выдала! У меня, как говорится, отвисла нижняя челюсть, глаза стали круглыми, пока она говорила. С пылом, с неподдельным жаром.

Да, она уже сдала нормы на ступень "Будь готов к труду и обороне СССР", занимается в юношеской секции "Буревестника", увлекается не одним волейболом, художественной гимнастикой, а еще лыжами, коньками. Твердо решила освоить купанье зимой, а пока принимает дома холодный душ после утренней гимнастики.

Окончательно сразила меня Наташка рассказом о том, как она закаляет свою волю. Читает, например, интересную книжку, нарочно отложит в самом захватывающем месте, когда герой, скажем, повис над пропастью, вот-вот сорвется, или его догоняют убийцы, и идет помогать матери на кухню. Или: зовут подружки в кино, уже и билет для нее взяли, а домашнее задание еще не выполнено, ни за что не позволяет себе соблазниться уговорами, отложить учебник в сторону. В классе постоянно следит за своей осанкой, чтоб не сутулиться; при ходьбе — не горбиться, не шаркать ногами, не раскачиваться…

Я вспомнил свою походочку и только тяжело вздохнул. Все в самую точку — и раскачиваюсь, и ногами шаркаю, как старик… Да и по части силы воли мне еще долго над собой работать. Например, хорошо бы для начала отказаться от привычки класть в стакан чая по четыре ложки сахарного песку.

После этого памятного разговора я стал смотреть на Наташку совсем другими глазами. Представляю, что из нее получится, когда она станет взрослой, если уже сейчас вся как стрела нацелена в будущее. Нет, положительно, у такой девчонки не стыдно поучиться уму-разуму и нашему брату, мальчишкам.

Хома Афанасьич

Из Чернигова папа возвратился поздно вечером. Дедушке пришлось ехать с фарами, чего он очень не любит. Но вернулись оба необыкновенно веселыми. Долго гадать о причине такого радужного настроения наших мужчин маме не пришлось. Папа открыл багажник, принял картинную позу фокусника, сделал несколько пассов над двумя картонными ящиками, доверху заполненными стеклянными банками самой ходовой литровой емкости.

— Айн, цвай! Прошу публикум убедиться.

— А…а крышки? — не веря своим глазам, ослепленная великолепием стеклянного сокровища, заикнулась мама. — Ведь без крышек…

Но в багажнике лежали, аккуратно упакованные в бумагу, двумя длинными столбиками и новенькие крышки, вместе с резиновыми колечками. Когда же папа сделал еще несколько пассов и добыл из недр багажника машинку для закатки крышек, солидный мешочек с сахарным песком и медный тазик, мама окончательно просияла.

— Я ли не молодец? Я ли не добытчик? — хвастливо подбоченился папа.

— Молодец! Еще какой молодец! Поискать таких, днем с огнем не найдешь! — смеясь, дружно подтвердили женщины.

Когда банки и крышки были выгружены и по-братски поделены между Бледнолицей Сквау и Соленой Водой, папа поведал нам о том, как добыл дефицитный товар:

— Я не стал и ездить по магазинам. В незнакомом городе полдня проездишь — и без толку. Прямехонько отправился в горздрав. Конечно же, как я и думал, коллеги знают всех в городе. Тут же подсели к телефонам, выяснили, где есть в продаже стеклотара и крышки. А еще важнее, что у нас теперь и в Чернигове хорошие знакомые. Исключительно приветливые и славные люди! Усиленно уговаривали будущим летом ехать прямо к ним и никуда больше. Соблазняли какой-то необыкновенной рыбалкой на Десне. Я их тоже пригласил к нам в Москву, погостить зимою, походить по театрам, музеям, выставкам.

На этом приятные папины сюрпризы не закончились. Зажмурив один глаз и округлив другой, высоко подняв брови, он воззрился на меня с самым таинственным видом, запустил руку в неистощимый багажник, нащупывая там что-то, и извлек проволочную клетку с хомячком.

— Ну, папа! — только и сказал я, растянув рот до ушей в счастливой улыбке.

Трудно было придумать лучший подарок, чем этот серенький ушастый хомячок. Нрав у него, как выяснилось сразу же, оказался самый миролюбивый. Он охотно и подолгу сидел на теплой ладони, ничуть не беспокоясь, спокойно охорашиваясь лапками; уморительно набивал зерном защечные мешки, никогда не пытаясь укусить руку.

К чему он питал явное отвращение, так это к воде. На другой же день мы заметили, что он избегает даже замочить лапки, не говоря уже о том, чтобы погрузиться в воду.

Правда, впоследствии был случай, когда мы с Наташкой посадили его в медный тазик, освободившийся от варки ягод и плодов, и пустили в свободное плаванье по воде. Он долго суетился, встревоженно принюхивался, бегал кругами по дну тазика, а потом вдруг решился, бросился в реку и поплыл к берегу, быстро работая лапками, выставив вперед усатую мордочку. Да как поплыл! Словно крохотная моторка, разводя в обе стороны водяные гребешки. Мы тут же изловили отважного пловца, обсушили и обогрели его. Конечно, с нашей стороны было немного жестоко подвергать симпатичного звереныша такому серьезному испытанию, но мы никак не ожидали, что он рискнет пуститься вплавь по реке.

Первые дни мы опасались подпускать Тобика близко к такому маленькому зверьку. Вдруг он примет его за мышь или крысу! Но наш песик отличается редкой сообразительностью. Как только Тоба понял, что мы бережем и любим хомячка, а главное, кормим его не мясом или косточками, а зерном и сухими корочками хлеба, он тут же проникся к собрату полнейшим равнодушием. Положит морду на передние лапы, свесит одно мягкое ухо и преспокойно наблюдает, скосив глаза, как шустрый зверек под самым носом у него проворно роется в песке или обнюхивает веточки.

Ясное дело, мы не могли оставить хомячка безымянным. Возник спор. Наташка предлагала назвать его Афоней. Я возражал:

— Почему Афоней? Надо же обыграть хоть какую-нибудь особенность хомячка: его цвет, внешность, повадки наконец. Ушастиком назвать или Шустриком и то лучше.

Спорили долго, пока меня не осенило:

— Стоп! Да назовем его Хомой! И делу конец. Коротко, просто и подходяще. И мудрить больше не надо. А в особо торжественных случаях будем величать полностью: Хома Брут. Как гоголевского бурсака из "Вия".

— Нетушки! Давай тогда лучше назовем его Хомой Афанасьевичем, — заупрямилась Наташка. — И по-твоему будет, и по-моему. Никому не обидно.

На том мы и порешили. Так хомячок был наречен человеческим именем. Надо сказать, что сам он в такой ответственный момент был гораздо больше заинтересован какой-то веточкой, чем нашим спором, и не выказал никакого желания хоть как-то отозваться на него.

Забавный ручной зверек доставлял нам уйму радостей. Мы и без него проводили на реке целые часы, а благодаря Хоме начали пропадать там все дни, с утра до вечера. На стоянку нас загонял только голод, но даже обедали мы торопясь, чтоб не потерять ни одной лишней минуты. Сначала мы играли с Хомой вдвоем, но потом, прослышав про диковинную ручную мышку, к нам потянулись ребятишки из ближней деревеньки. Они приносили нам строительные материалы — камни и палки — для сооружения дворца Хоме, а мы разрешали им погладить его по шелковистой спинке, полюбоваться тем, как проворно он набивает щеки, раздуваясь прямо-таки на глазах. Особенно усердно помогал нам пятилетний Санька, большеголовый вихрастый мальчишка, сам чем-то похожий на хомячка.

Из тех материалов, что ребятишки таскали нам целыми охапками, мы с Наташкой постепенно соорудили настоящий лабиринт, со множеством запутанных извилистых ходов. Хома трудолюбиво, без всякого вознаграждения, тоже самостоятельно прокладывал в песчаном основании своего великолепного дворца все новые хода. Скоро мы могли только приблизительно сказать, где, в каком именно месте грандиозного сооружения находится сейчас наш зверек.

Должен сознаться, что Хома Афанасьевич упорно порывался бежать из роскошных королевских хором, которые мы ему воздвигли. Не удавалось прельстить его ни отборной едой, ни мягкой постелькой из сухого мха и сена. Свобода была дороже всего королевскому узнику. Пришлось принять особые меры предосторожности. Зная отвращение хомячка к воде, мы окружили дворец кольцевой канавкой, заполненной водой, вдобавок еще возвели вокруг высокий вал из песка, густо утыкали его поверху ветками колючей елки, построили несколько рядов заграждений. Целыми часами я и Наташка неутомимо возились в сыром песке, поправляя рухнувшие бастионы и возводя новые. Думаю, герои романов Вальтера Скотта позавидовали бы дворцовому замку Хомы. Мы оборудовали навесной мост над кольцевой канавкой, наподобие тех цепных мостов в средневековых рыцарских замках, которые описаны Вальтером Скоттом; прокопали тоннель, чтобы Хома всегда имел свежую проточную воду для питья; насадили из веточек и цветов пышный парк для его прогулок на воздухе во внутреннем дворике дворца.

Вскоре мы удостоверились, что Хома истинный демократ. На него не действовали самые громкие титулы. Напрасно мы с Наташкой ложились на песок, заглядывали внутрь дворца и наперебой вызывали Хомушку льстивыми голосами, постепенно возводя его во все более высокие чины.

— Хома Афанасьевич! — начинали мы.

Ни звука в ответ.

— Ваше сиятельство, князь Хома Черниговский!

Ни единого шороха.

— Ваше королевское величество, Хома Первый!

Напрасные усилия. Выход из дворца оставался пустым.

Царственный пленник не желал показываться нам. Но стоило положить возле навесного моста несколько пахучих зерен жареной кукурузы, как Хома Первый тут же пулей выскакивал из лабиринта своего персонального королевского дворца и жадно набрасывался на добычу, ничуть не заботясь о своем королевском достоинстве; потом садился на задние лапки и потешно шевелил усиками, выпрашивая новую подачку, а мы стыдили его, усовещали, изнемогая от смеха.

Весь день Хома Первый проводил у нас на глазах в своей летней песчаной резиденции на берегу реки Снов. Тут мы были спокойны за его сохранность. Но оставлять его там и на ночь мы не рисковали. Мало ли что взбредет на ум предприимчивому хомячку! Возьмет да и махнет напролом через все рвы, ограды и заграждения, чтобы вырваться на волю. Прыгнул же он из тазика прямо в речку!

Пришлось поломать голову над тем, как обеспечить хомячку надежный ночлег на стоянке.

Конечно, проще всего было бы сажать Хому в его проволочную клетку и прятать ее под машину. Но ночами вокруг нашего лагеря шастали бродячие псы и одичавшие кошки. Они разбойничали в лесу, разоряя птичьи гнезда, раскапывая норки грызунов, подстерегая зазевавшихся пернатых. Мы немножко побаивались даже за Тобика. В наши дни таких бродячих псов стало очень много. Они сбиваются в стаи и не боятся даже человека. Начинается все с того, что малыши просят родителей: "Купите собачку!" Но очень скоро собачка вырастает, ее надо ежедневно прогуливать, кормить, мыть в ванне, и пес надоедает всем, его вышвыривают на улицу. К тому же сам Хома неустанно грыз деревянное днище клетки в поисках выхода. Поэтому на ночь мы решили запирать его в багажнике "Волги", Там он был недосягаем для всех врагов, а в то же время не мог удрать сам, даже если бы и сумел каким-то чудом выбраться из клетки. По крайней мере мы так думали.

Только позже мы с Наташкой убедились, что иногда случаются даже чудеса.

На реке Снов

Неугомонная Наташка окончательно отучила меня дрыхнуть по утрам. Теперь я просыпался с зарей, осторожно открывал дверцу, чтоб не потревожить дедушку, спускал ноги на землю и, поеживаясь от утренней прохлады, бежал к речке. Над тихой водой беззвучно свивался клубами прозрачный белесый туман. В полной тишине слышно было, как под крутым левым берегом всплескивает рыба. По воде от ее всплеска расходились концентрические круги. Словно искусные конькобежцы на льду, быстро скользили по поверхности воды длинноногие водомерки. Я делал зарядку, короткую пробежку по берегу, а потом погружался в воду. Не прыгал, с шумом и брызгами, не нырял, а именно погружался, медленно сползая в речку. Почему-то мне не хотелось хоть единым звуком нарушить зачарованную тишину утра. Потом, докрасна растерев тело мохнатым полотенцем, я наблюдал, как край солнечного диска поднимается над горизонтом.

Отрезвлял меня обычно заливистый петушиный крик. Со стоянки подавал голос петушок, в первый же день купленный мамой в соседней деревушке у Санькиной матери. Такого великолепия я еще не видывал. Стройный, со стоячим гребешком, туго налитым алой кровью, без единой крапинки на снежно-белых перышках, ясноглазый Петенька всех нас очаровал своей картинной статью. Он словно сошел живым с рекламного цветного плаката. И голос у него был свежий, звонкий, такой молодой и жизнерадостный, что, услышав его, всегда хотелось улыбнуться. Я даже отгонял мысль о том, что в будущем нашего Петю ожидает общая судьба-злодейка всех кур, усекновение главы на лесном пеньке. Пока что, не подозревая ни о какой опасности, Петенька грациозно вышагивал на желтых ножках, проворно поклевывал землю в поисках корма.

Чтобы уберечь красавца-петушка от преждевременной кончины ночью в зубах бродячих псов, пришлось пойти на хитрость. Сначала мы хотели сажать его с вечера на какую-нибудь ветку повыше. Но, поразмыслив, поняли, что так делать не годится. Без привязи петушок непременно захочет слететь с ветки, а на веревочке, чего доброго, запутается, повиснет вниз головой и погибнет. Да и кошки легко взберутся по дереву за лакомой добычей. Тогда мы догадались: на ночь стали накрывать Петеньку пустым ведром, придавленным сверху, для тяжести, запасным колесом. В такой хоть и тесной, зато надежной камере-одиночке петушок мог никого не бояться.

Постоянной заботой оставалось приготовление пищи. В дорожных условиях это главная докука. И никуда от нее не денешься. Желудок неумолим. Но после стоянки под Одессой обе наши семьи начали питаться вместе. Это сразу облегчило бремя, которое раньше несла на своих плечах мама. Как ни старались мы, трое мужчин, помогать ей, все же готовить приходилось маме. Теперь один день варила-жарила тетя Вера, другой — мама. Вызывалась включиться в дежурство и Наташка, но обе женщины дружно отвергли ее помощь. У взрослых ведь всегда так: любят жаловаться, что дети не помогают, растут лентяями, а чуть сунешься сделать что-нибудь, одни ответ: "Твоя забота — учиться. Успеешь еще на своем веку наработаться". Вот тут и прояви активность.

Удобства выбранной нами стоянки на берегу реки Снов быстро оценили и другие автолюбители. Не одни мы оказались такими смекалистыми. Раньше всех примкнул к нам оранжевый "Москвич" со смоленским номером. Обычно мы удивляем соседей высоким уровнем своего технического оснащения. Но на этот раз изумляться пришлось нам. Как ни чиста была на вид вода в реке, все же пить ее мы не рисковали, для питья таскали воду за километр, из колодца ближней деревеньки. А смоленчанин вогнал в дно реки метровой длины трубу, продырявленную множеством отверстий, навинтил на нее вторую трубу с насаженным сверху ручным насосом и начал качать подрусловую воду. Мы только рты разинули.

Первым отведал водички дедушка. Зачерпнул ковшик, напился, роняя прозрачные капли на грудь, и выразительно оттопырил большой палец:

— Почище артезианской!

Попробовали и мы. Вода и в самом деле оказалась очень вкусной, без малейшего запаха. Да и неудивительно — по пути к насосу она надежно фильтровалась метровым слоем песка. Проблема доставки питьевой воды отпала. Смоленчанин и на ночь не убирал свой замечательный насос.

— Справедливо говорится: век живи, век учись, — изрек по этому поводу дедушка. — Всякая снасть у нас имеется, а вот до такой штуки мы не додумались. Полезнейшая вещь! Придется на будущий сезон позаимствовать идею.

Вскоре вся стоянка пользовалась насосом, дружно нахваливая умельца. Чтоб не оставаться в долгу, мы заварили изобретателю своим походным вулканизатором все дырки в его запасных камерах. Как ни плоха была дедушкина резина, у смоленчанина дела с нею обстояли еще плачевней. По поводу заднего колеса "Москвича" между мною и папой даже произошел разговор, целиком заимствованный у Гоголя.

— Вишь ты, вона какое колесо, — с живым интересом сказал папа, присев на корточки и ощупывая здоровенный желвак, вздувшийся на шине. — Что ты думаешь, Дикий Кот, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?

— Доедет, — уверенно ответил я, тотчас вспомнив беседу двух мужиков в губернском городе по поводу чичиковской брички.

— А в Казань, я думаю, не доедет? — продолжал допытываться папа.

— В Казань не доедет, — подал я соответствующую реплику из классика.

Москвичевское колесо и в самом деле не доехало б до Казани, рискни смоленчанин пуститься на нем в такой дальний путь. Обе передние шины совсем облысели, в задние были всунуты манжеты. На ходу они должны были наверняка трепать весь автомобиль, почище, чем такса треплет мышь. Как ухитрялся изобретатель насоса ездить на такой резине, а главное, благополучно миновать бдительные посты ГАИ, для меня и сейчас остается загадкой. Разве что ездил он только по ночам?

Факт тот, что смоленский "Москвич" оказался ценным приобретением для всего нашего лагеря. Зато много огорчений доставило другое пополнение автостоянки. Как-то к нам лихо подкатила рыжая машина из Курска, гибрид "Победы", "Оппель-капитана" и еще какой-то неизвестной даже дедушке иностранной марки. Сначала мы, что называется, и ухом не повели. Но когда рыжуха развернулась на полянке, стало видно, что за ней следует на прицепе лодка. Тут только до нас дошло, что прибыл автотурист новой формации, моторизованный до зубов, способный передвигаться не только по суше, но и по воде.

В первый же день, едва разобрав вещи, не мешкая ни минуты, даже не установив еще палатки, курянин спустил свое судно на реку, оснастил его мотором "Вихрь" и помчался вверх по течению.

Куда девалась целительная тишина песчаных берегов реки Снов! С этого дня все мы лишились покоя. Курянин бороздил воды с такой неукротимой энергией, будто поклялся в кратчайший срок разогнать все рыбное население реки. Пронзительное тарахтенье моторки, децибелл на сотню, невыносимое, как зубная боль, раздавалось утром и вечером, на зорьке и в послеобеденные часы отдыха. Мощный движок гнал легкую лодку с такой скоростью, что белопенные буруны яростно бились о крутые берега, размывая их, обрушивая в воду целые пласты земли. По чистой ранее воде поплыли радужные масляные и бензиновые разводья. Река Снов погибала. Погибала на наших глазах.

Автотуристы попытались усовестить рьяного моториста, но тот высокомерно заявил, что его лодка зарегистрирована где положено, на нее выдан документ, а значит, нечего вякать зря. Закон, мол, на его стороне. Если же кому-то не нравится звук лодочного мотора, так пускай он и не ездит никуда, сидит дома в полной тишине, как таракан за печкой. В век научно-технической революции пора бы привыкнуть к моторному окружению. Или автомобильные моторы не отравляют атмосферу своими выхлопными газами? Хрен редьки не слаще.

— Так ведь, мил-человек, все мы ездим по дорогам, — втолковывал дедушка курянину. — Они для того и построены. А твою коломбину господь бог, когда реки создавал, не предусмотрел. Вникаешь?

— Ничего речке от одной лодки не сделается, — стоял на своем курянин. — Зря что ли пишут о голубых дорогах? Придет время, тут десятки моторок будут носиться. Еще и катер появится.

Беда объединила лагерь. Срочно было созвано вече, которое и постановило: с сего числа считать курянина персоной нон грата. В переводе с дипломатического языка на житейский это означало, что его объявляют нежелательной личностью. И уж совсем популярно ему сообщили, что если завтра же он не сгинет с глаз вместе со своей адской тарахтелкой, последуют оргвыводы.

Не знаю, смекнул ли курянин, что при таком всеобщем возбуждении умов ему запросто могут подстроить какую-нибудь неприятность с лодкой, или усовестился наконец, но на утро он действительно исчез, а мы все облегченно вздохнули.

— На реке Снов снова воцарилась сонная тишина, — скаламбурила по этому поводу мама.

А папа, смеясь, добавил, обнимая маму за плечи:

— Кричали женщины "ура!" и в воздух чепчики бросали: возмутитель спокойствия изгнан.

Теперь вечерами в нашем лагере опять стали слышны смех и удары по мячу. Подобралась компания ребят и девчонок, наших одногодков. Мы натянули между сосенками сетку, очертили площадку, разделились на две команды и открыли спортивный сезон. Раньше я как-то не увлекался волейболом, предпочитая бадминтон. Меньше затрачиваешь энергии. Но Наташка кого хочешь утянет за собой. Вполне понятно, что капитаном одной команды мы выбрали ее, другой — долговязого Аркадия из Пскова. Я, разумеется, вошел в команду Наташки, И не только потому, что сдружился с нею. Наш капитан один стоил всей команды. Лучше Наташки не владел мячом никто. Она отбивала его у самой земли, в любом углу площадки, из самого немыслимого положения, даже падая. Судил матч обычно папа, строгий и объективный. Но и судья не мог иногда удержаться от "браво!", когда Наташка в каком-нибудь особо виртуозном прыжке отбивала, казалось бы, безнадежный мяч, спасая свою команду от поражения, или точнехонько посылала мяч в незащищенный пятачок на территории противника. Аркадий, надо отдать ему должное, тоже был не промах, так что борьба у нас шла нешуточная.

Но и бадминтону я не изменил. Иногда нам с Наташкой удавалось сделать до сотни ударов, прежде чем хвостатый беленький воланчик падал на землю. Раньше это у меня не получалось. Наверное, подзадоривало соперничество с Наташкой. Уступить девчонке? Ни за что на свете! Бывало, я чуть не падал в изнеможении, но виду не подавал. "Тук, тук, тук!" — стучала моя ракетка. А Наташка, коварно улыбаясь, еще и успевала перевернуться на одной ножке вокруг своей оси, пока воланчик две-три секунды летел к ней. Что за девчонка! Вот уж поистине — Черная Молния.

Реванш я брал только по вечерам, когда мы усаживались возле дотлевающего костерка и я пускался в рассказы о самом интересном, что вычитал в книгах или узнал от папы. Тогда Наташка сидела смирно и внимательно слушала меня.

А я, поощренный ее вниманием, разливался соловьем:

— За семьдесят лет жизни человека его сердце перекачивает крови больше четырех тысяч железнодорожных цистерн. Можешь ты себе это представить?

Или:

— Как-то Дарвин решил проверить на себе действие безусловных рефлексов: прижался лицом к стеклу, за которым лежала ядовитая змея, с твердым намерением ни за что не двигаться с места. Но не тут-то было! Едва змея бросилась к стеклу, чтоб попытаться ужалить, он невольно отскочил назад. Рефлекс сработал безотказно, подавил все его намерения.

Наташка только всплескивала руками от удивления. Она наконец усвоила, что я никогда не привираю в своих рассказах, не пытаюсь одурачить ее, говорю только то, что действительно узнал сам.

Красные угли постепенно подергивались седым пеплом. Птицы затихали в лесу. Наш лагерь засыпал. А Наташка просила меня:

— Расскажи еще что-нибудь, Алик!

И я снова начинал:

— Один французский спортсмен-ныряльщик поставил мировой рекорд: нырнул без акваланга и маски на сто метров, пробыл под водой больше трех минут.

Дедушка и автомобиль

Где-то я читал однажды о странностях человека. Если, к примеру, сидя в тепле, в удобном кресле, он клеит бумажные цветы на продажу, это для него работа, труд. А вот если тащит на горбу двухпудовый рюкзак под палящим солнцем или, наоборот, в жуткий мороз поднимается с ним, рискуя жизнью, по крутой скале, это, видите ли, уже вовсе не труд, а сплошное развлечение, хобби. Потому что — по собственному хотенью.

Мысль вроде бы странная, а разобраться — очень даже правильная.

Кажется, чего легче пропылесосить ковер. Всего-то и труда — повозить по нему щеткой пылесоса. А для меня это самая настоящая пытка. Как скажет мама: "Завтра, сынок, будем с тобой ковры чистить", так у меня сразу настроение падает. Зато с дедушкиной машиной я готов возиться целыми днями. Сам вымокну, измажусь, а уж отмою ее до блеска. Даже под крыльями, под бензобаком. Пальцы посбиваю, но каждую гаечку затяну на совесть. Потому что мне это не труд, а удовольствие.

Пользуясь хорошей погодой, дедушка решил заранее подготовиться к последнему большому перегону до Москвы. Конечно же, я немедленно взялся помогать ему во всем.

Под машину без смотровой канавы или гидроподьемника ему не забраться. Но какие могут быть гидроподъемники на берегу реки Снов? И я охотно нырнул под днище. Для меня это пара пустяков. Я ложусь на живот и со шприцом в руках добираюсь куда угодно.

Говорливым дедушку никак не назовешь. Он предпочитает слушать. Особенно когда сидит за рулем. Тут он весь превращается в зрение и слух. Но для меня он делает исключение. Может быть, потому, что твердо решил подарить мне "Мышку", когда я вырасту. А пока суд да дело, при каждом удобном случае обучает меня разным автомобильным премудростям.

О том, что в будущем мне суждено принять эстафету от дедушки, я узнал уже давно. А выяснилось это, когда я, шутя, предложил однажды дедушке:

— Хорошо бы продать нашу "Волгу" и купить новые "Жигули". Мощный мотор, новая резина, никакой тебе шприцовки: к тому же — скорость, тормоза…

Дедушка отнесся к моим словам очень серьезно, как-то странно поглядел на меня.

— Та-ак… Значит, продать? И у тебя хватит духу отдать нашу "Мышку" в чужие равнодушные руки? После того, как она столько лет верой и правдой служила всей нашей семье, успела состариться, потеряла прежнюю силу? Ну, не думал я, Алик, что у тебя такое холодное черствое сердце! А если новый хозяин начнет сажать в нее по пять-шесть человек, гонять на предельной скорости? Если у него даже гаража нет и окажется наша "Мышка" бездомной, без своего теплого жилья, будет стоять ночами под дождем, под снегом, грязная, неухоженная? Так ты готов отплатить ей за все доброе? Вероломством, предательством? Нет уж, внучек, никогда я не продам нашу "Мышку"!

Я смутился, но все еще стоял на своем.

— Как это не продашь? Не будешь же ты до ста лет ездить на ней? Рано или поздно, а придется расставаться с "Мышкой".

— Мне — да. Но из семьи она не уйдет. Подрастешь, подарю ее тебе. А до тех пор, пока хватит сил, сам буду за ней ухаживать. И ездить.

Мне бы надо было тут же поблагодарить дедушку за намерение сделать такой поистине царский подарок и не болтать, что попало. А я вместо того ляпнул, не подумав, что кровно обижаю этим дедушку:

— А если я все-таки захочу потом променять "Мышку" на новенькие "Жигули"?

Дедушка надолго замолчал, а потом тихо ответил:

— Тогда я лучше сам спишу ее в ГАИ, разберу на части. Распродам: кому — крылья, кому — двигатель, кому — задний мост. Детали — это уже не живая машина…

Впоследствии я много думал над этим разговором и, кажется, понял дедушку. За долгие годы он привязался к "Мышке" всей душой. Повезло ей, что с первого дня она попала в его умелые и любящие руки! Недаром бабушка иногда не на шутку сердится, что дедушка столько времени отдает машине.

Не удивительно, что он так обиделся на меня за легкомысленное предложение пересесть на "Жигули". Я уверен, что он живо представил себе картину: новый хозяин-лихач с треском захлопывает двери, рывком трогает с места, нещадно гонит старенькую "Мышку" по ухабам, навалив на крышу непосильный груз; грубо пинает ногой спустившее колесо и осыпает ругательствами надорвавшуюся машину. А на ночь, вместо уютного теплого гаража, подгоняет автомобиль к подъезду и бросает его у крыльца. И всю нескончаемую ночь мелкий надоедливый дождь мочит одинокую машину, скатывается каплями по стеклам, так что кажется, будто "Мышка" горько плачет, тоскуя по своему гаражу, прежнему заботливому хозяину…

А вскоре произошел случай, который помог мне еще лучше понять дедушку.

Не помню уже, что привело нас в один из автоцентров Волжского автомобильного завода. Ведь "Волги" такими автоцентрами не обслуживаются. Как и автомобили всех других марок, кроме "Жигулей". Разве что зимой, когда схлынет сезонная горячка, снизойдут до покраски кузова или антикоррозийной обработки днища, самых выгодных работ. Зато уж, правда, и сделают — первый сорт. Краска не хуже заводской. Блеск! Кажется, дедушке всего-навсего понадобилась дистиллированная вода, подлить в аккумулятор.

Уже перед фасадом главного корпуса из бетона и стекла дедушка невольно приостановился. На асфальтированной площадке стояло целое скопище разноцветных "Жигулей", ожидавших очереди на ремонт. Громадные окна, сквозь которые видны были разные станки, переплетения металлических конструкций, толстые жестяные воздуховоды, делали автоцентр похожим на большой современный завод.

Еще внушительнее он выглядел внутри: лощеные коридоры, полированные двери с табличками "Инженер по гарантии", "Диспетчер", "Бухгалтерия", зычный голос из радио-динамика, по-вокзальному неразборчиво передававший какое-то распоряжение — все усиливало впечатление заводского размаха.

Пока дедушка разговаривал с механиком, я проскользнул в манеж. На нескольких гидроподъемниках стояли "Жигули". Слесари меняли у них масло, проверяли крепление агрегатов, прокачивали тормоза. На других постах над моторами колдовали электрики. На оптическом стенде рабочий проверял развал колес. И всюду — сложные приборы, какие-то приспособления. А чистота! Даже смотровая канава была облицована белой метлахской плиткой, совсем как ванна в нашей квартире. За перегородкой механизированная мойка щедро поливала струями воды голубые "Жигули", а мохнатые щетки усердно вращались, отмывая бока и крышу малолитражки.

Я с удовольствием отметил про себя, что дедушкина наука пошла впрок: почти все, чем занимались ремонтники, мне было понятно. Я не глазел бессмысленно на слесарей, а наблюдал за их работой с живым интересом и так увлекся, что и не заметил, как рядом со мной оказались папа и дедушка. Они получили разрешение пройти к аккумуляторщику за водой. Само собой, я не мог упустить такой удобный случай, тут же увязался за ними.

Вернулись мы к "Мышке" с бутылкой дистиллята не скоро. Папа был восхищен всем увиденным. Я ожидал, что дедушка тоже выразит восторг. Еще бы — такие чудеса! Но, сверх ожидания, между ними вспыхнул горячий спор.

— Наконец-то и в области автосервиса мы выходим на мировой уровень! — восторженно сказал папа. — Чего стоит один пост диагностики двигателя. Все как на ладони, все параметры: мощность, приемистость, крутящий момент, удельный расход горючего. Даже процент содержания окиси углерода в выхлопных газах! И все это не сходя с места. Осциллограф выдает диаграмму графически, на дисплее можешь наблюдать визуально…

— Осциллограф… дисплей, — перебил папу дедушка. — Ах, ах… Любишь ты, Володя, громкие слова. А не заметил за перегородкой битые "Жигули" навалом? У одной весь передок кузова будто бритвой срезан. У другой крыша смята, наверняка кувыркнулась через кювет вверх колесами. Разговаривал я с ее хозяином, дылдой в белых штанах. Не горюет, мотает ключом зажигания на пальце. "Завтра, — говорит, — обещают моей тачке новую крышу приварить. Папенька и не узнает, что я вверх тормашками слетал". Понял? "Моей тачке…" Кувыркнул отцовскую машину — и горя мало. Откуда у такого типа появятся любовь к машине, бережливость? Бей, круши — ремонтники восстановят.

— Погоди, погоди, но это же разные вещи. Я говорю не об авариях, а о сервисе. Автоцентр мы с тобой только что видели. А уже не за горами время, когда вдоль шоссе будут стоять колонки с телефоном. Случилось что-нибудь с твоей машиной, позвони с такой колонки, подъедет "скорая техпомощь", все исправит.

— Вот, вот… То-то благодать настанет! И расплодятся горе-водители: жмет на кнопки, на педали, а что у него там под капотом происходит — и дела нет. В случае чего, ремонтники наладят. А по мне, если своими руками вымыл, смазал машину, затянул каждый болтик, так и едешь — кум королю, сват министру. И не надо на чужого дядю уповать.

— Да, но не всем же досконально знать автомобиль! Покупают машины уже сотни тысяч: сталевары, геологи, шахтеры, научные работники… Что же им самим овладевать ремонтом, уходом за автомобилем? — кипятился папа. — Давайте тогда и телевизоры сами ремонтировать, и холодильники.

— И это б неплохо. А то есть мужики — гвоздя в стенку вбить не может, рубанка в руках сроду не держал.

Спор продолжался еще долго, но каждый остался при своем мнении. А мне кажется, понять дедушку можно. Он ведь жил совсем в другое время. Не забыть, как рассказывал он мне о тех далеких годах, когда впервые и навсегда подружился с автомобилем. "Я ведь, внучек, на "Хорьхе" еще начинал. Помощником шофера. Была такая должность. Что-то вроде нынешнего борт-механика. Шофер весь в кожаном, с ног до головы: краги с раструбом, гетры, шлем с авиационными очками… Фу-ты ну-ты! Даже штаны и те из черной кожи. Все на нем скрипит, сияет. Его дело в поездке — рулить. А уж ты изволь заранее заправить машину бензином, маслом, подкачать шины, протереть лобовое стекло… Нет пассажиров или едет какой-нибудь мелкий чин — в виде особой милости даст тебе порулить немного по гладкой дороге. Ну, тут уж ты на седьмом небе от радости! И уважали же тогда шоферов! Сейчас не каждому летчику такой почет. Машин-то мало, к тому же с норовом, ломались часто. Так что при нужде каждый шофер, считай, сам себе и автослесарь, и электрик, и механик. Все в одном лице. Да и как иначе? Ни автозаправок нынешних, ни станций техпомощи, ни сносных дорог, ни уж тем более магазинов с запчастями и в помине не было. А вот лошадок еще много было. И так засевали грунтовые дороги гвоздями, что ко поспеешь колеса менять…"

Вот тогда-то, можно сказать, на заре автомобилизации, когда по дорогам нашей страны бегали еще "Фордики" и грузовые АМО, дедушка и стал мастером на все руки. Вот уж кто доподлинно при нужде может суп из топора сварить! Не забуду, как я однажды разбил стеклянный отстойник бензонасоса. Уронил на него ключ, растяпа. Что делать? Без отстойника мотор не заведешь. В запчастях такую деталь сроду не возят, ей же износу пег. А до ближайшего города сто километров. Да и найдешь ли еще там отстойник, неизвестно. Но дедушка и тут нашел выход: поставил вверх донышком баночку из-под майонеза, закрепил ее проволокой и — порядок, отлично доехали. В другой раз и того чуднее. Случилось дедушке одному ехать. А на выезде из лесочка машина забуксовала. И чувствуется, что всего-то самую малость подтолкнуть ее надо, да некому. Как быть? Дедушка и тут не растерялся: включил первую передачу, сам вылез из-за руля, сзади плечом подналег. Но сначала к проводу от индукционной катушки привязал длинный шпагат, чтоб не пришлось потом догонять машину бегом. Чуть "Мышка" прыгнула вперед, он сразу за шпагат — дерг! — и зажигание выключилось. Пришлось беглянке остановиться.

— Карданы проверил? — прервал мои воспоминания дедушка. — Ладненько. Тогда пройдись еще по стремянкам задних рессор, нет ли слабины. На вот, держи накидной ключ.

— Расскажи что-нибудь интересное, дедушка, — попросил я.

Солнышко зашло за тучку, стало прохладно, потянул свежий ветерок. Наверное, он и напомнил дедушке экспедицию к одному из якутских приисков, чуть не на берегу Ледовитого океана.

— Снарядили двадцать грузовиков. Конечно, трехосных вездеходов. Обычным грузовикам там и делать нечего. Придали автоколонне бульдозер, два гусеничных трактора, техничку. Расстояние-то не бог весть какое, но дорога!..

— Автозимник? — щегольнул я знанием Севера.

— Если бы! Полное бездорожье. Плюс два горных перевала через отроги Кулара, пурга, мороз под шестьдесят, наледи… Ох, и хлебнули ж мы тогда горюшка! Два шофера серьезно поморозились: в сумасшедший ветер на перевале отказал, на беду, бензонасос. У половины машин на кочках перебило передние рессоры. Стягивали их тросами, чтоб доползти. Тряска такая, что руль в руках не держится.

— И сколько ж времени вы так ехали?

— Десять суток. А всего-то — триста километров с небольшим.

— С какой же скоростью вы ехали? — ошеломленно спросил я дедушку из-под машины.

— Ни о какой скорости и речи не было. Когда на километр за час продвигались, а когда и всего-то на двести метров. Как удастся. Пока бульдозер не срежет самые страшные моховые кочки на мерзлом болоте, не засыплет ямы, с места не тронешься. Автомобиль все же, хоть и трехосный, не танк. Счастье, если по руслу речки, по галечнику доведется какое-то место проехать. Только таких кусков мало было.

— А кто вас вел? Или по карте ориентировались?

— Проводником одного якута взяли. Когда-то он там на оленях проезжал, вот и взялся провести автоколонну через горы.

— А ночевали где?

— В кабинах. Где же еще? Моторы, понятное дело, не глушили все десять суток. Только бензин подливали. У каждого в кузове по две бочки припасено. А мороз! А ветрище! Как в дьяволовой трубе дует. Кабинка утеплена, сам в тулупе, в валенках лежишь, мотор работает, через обогрев тепло гонит, а все одно зябнешь. За ночь раз пять проснешься.

Дедушка рассказывал еще долго. И я зримо представил себе, как пробивалась его автоколонна к заполярному прииску. Ревет пурга, заглушая надрывный стон моторов; в снежных вихрях мотаются огни автомобильных фар. Закутанные в тулупы люди появляются в снежном месиве, изо всех сил подталкивают буксующие грузовики и снова растворяются в метельных потоках. В мертвом свете луны ползущие по сопкам автомобили кажутся черными жуками.

— Зато представляю, как встретили вас на прииске! Или там никого еще не было, вы первопроходцами шли?

— Рейс — первый, это да. Но люди там уже были: геологи, горняки, механики. Их морем Лаптевых забросили. А уж встречали нас — и не говори! Изо всех палаток, из юрт повыскакивали, руками машут, кричат; добежали — кинулись всех обнимать, целовать… Такое, внучек, не забывается.

— Еще бы! Но экспедиция на прииск — это, конечно, тяжелый и опасный рейс. А вот смешные случаи у тебя бывали, дедушка? — спросил я, усердно затягивая гайки стремянок. Волосы лезли мне в глаза. Я отмахнулся рукавом, лег поудобнее, чтобы лучше слышать.

— И такое случалось. Ехал я как-то с Волги. Один. Ночь застала в открытом поле, где-то под Пензой. Надо ночевать. А я только что в столовой на трассе всяких страхов наслушался. Вот не хуже того паникера, что к нам после Харькова пристал, веничком шоссе заметал, наговорил с три короба.

— Что же тут смешного, дедушка? — возразил я.

— Ты дальше слушай. Никакого жилья поблизости нет. Приткнуться к людям негде. Пришлось заехать в лесополосу. Поднял стекла, заперся изнутри, все чин чинарем. Поверить я слухам не поверил, а все-таки решил остеречься маленько. Положил рядом монтировку. Опять же, на всякий случай. Лег. Но спится плохо, вполглаза. Голоса какие-то чудятся, шаги, шорохи… Только перед зарей и заснул. А утром встал — батюшки! — у меня же в передней дверце одно стекло осталось опущенным, проморгал как-то с вечера. А там в лючке и кошелек с правами, со всеми деньгами, только руку протяни! Да еще рядом и монтировка припасена, чтоб было чем водителя пристукнуть.

Слушая дедушку, я не перестаю орудовать ключом. А он работает наверху. Снизу мне видны только его ноги в мешковатых полотняных брюках и сандалиях. Но по тому, куда он переходит, по отдельным звукам я догадываюсь, за что принимается дедушка. Вот его ноги переступили вперед, прижались к левому крылу машины. Звякнула бутылка, послышалось бульканье. Это значит, дедушка подливает тормозную жидкость. А вот ноги уже возле багажника, остро запахло бензином. Все ясно: не полагаясь на электрический указатель, дедушка проверяет мерной линеечкой остаток горючего в баке.

Торопиться некуда, и я размышляю над тем, как мудро устроен автомобиль, как здорово он приспособлен к долгому и быстрому бегу. Все в нем вызывает восхищение изобретательностью человеческого ума. Взять хоть тот же мотор: сам сосет бензин из бака, сам подает нужную порцию горючей смеси в цилиндр, закрывает клапаны, сжимает смесь и тут же поджигает ее электрической искрой. И все это в доли секунды! Бум-м! — смесь вспыхнула, поршень полетел вниз, завертел коленчатый вал. А от него через множество шестеренок завертелись и колеса. Автомобиль побежал.

Есть у мотора своя маленькая электростанция, чтобы было чем зажигать фары, давать звуковой сигнал, подзаряжать аккумулятор. Есть система охлаждения, чтоб мотор не перегревался. У человека кровь по всем артериям гонит сердце.

У мотора оно тоже есть: масляный насос подает смазку во все подшипники.

Как-то мне попала в руки интереснейшая книга Юрия Долматовского, выпущенная к столетию изобретения автомобиля.

Из нее я узнал, что сегодня на Земле бегают уже полмиллиарда автомобилей; в двадцатом веке население планеты увеличилось только втрое, а автомобилей стало больше в десять тысяч раз!

Закончив профилактику, вечером мы с дедушкой подсели к общему столу, за которым в нашем лагере обычно сражались любители домино. Но на этот раз их вытеснили пожилые водители, все, правда, моложе дедушки, но тоже народ бывалый, тертый. Как водится, тут же посыпались байки, не хуже тех, которые рассказывают на привалах охотники.

Начал смоленчанин, владелец чудодейственного водяного насоса:

— Вот был случай, расскажи — не поверят…

И осторожно замолчал.

— Не стесняйся, трави, — поощрили хором робкого рассказчика. — Мы поверим.

— Нет, серьезно ребята. Ехала автоцистерна с каким-то особым авиационным клеем. И перевернулась. Клей залил шоссе. И кто с ходу вскочил в этот клей, тут же и пристыл на месте. Как муха на липучке.

— Так до сих пор и стоят там? Расскажи где, съезжу посмотреть, — послышался чей-то насмешливый голос.

— Я ж говорил — не поверите, — обиженно возразил смоленчанин. — А между прочим — истинное происшествие. Вырубать машины из этого анафемского клея? Ничего не получится, он же крепче бетона. Так и стояли, пока не привезли цистерну нужного растворителя. Им только и освободили автомашины.

— Чего на белом свете не бывает, — примирительно сказал дедушка. — За клей не скажу, а вот что японцы керамический двигатель сделали, это уж точно. В газете сам прочитал. Не из глины, понятно, а из какого-то состава. Цилиндры, поршни, даже картер отштамповали. И никакого охлаждения не требуется.

— А я читал, начали выпускать автомобили без замков в дверцах, — вступил в разговор еще один автолюбитель. — Точнее, замок-то есть, но упрятан внутрь, а снаружи дверца гладкая, никаких тебе отверстий под ключ. Открывается особым электронным приборчиком. Штучка такая махонькая. Поднесешь ее к дверце, напротив замка, он и откроется.

— Да. А вот "Ролл-ройс" выпускает теперь свои автомобили без сливной пробки в картере. Масло для смены отсасывают вакуумом через отверстие щупа раз в год.

— Это что, ребята! — воодушевленно сказал автолюбитель с собачкой на руках, тщательно подбритыми бачками. — А вот со мной приключение было: с шаровой молнией в прятки сыграл! Вижу — плывет ко мне, я сразу — юрк в машину. И она следом влетает, прямо в салон. Я вижу такое дело — нырнул под машину. Она покружилась, покружилась, потеряла меня, как ахнет напоследок!..

— Очень даже просто! Я как-то на охоту собрался недавно. Вижу — заяц сидит. Я только в него из обоих стволов дуплетом пальнул, а косой мигом — на дерево. Пуля — за ним…

Общий хохот положил конец байкам досужих автолюбителей.

В горящую избу войдет

Работа на колхозных полях продолжалась. Единственная улочка, из которой состояла вся деревенька, казалась вымершей. Даже собаки, против которых я на всякий случай вооружился узловатой дубинкой, и те попрятались куда-то от полуденной жары.

Мы с Наташкой направлялись к избе Саньки, лениво загребая ногами теплую пыль. Нам вздумалось побаловать нашего белоснежного Петеньку зерном. Хлеб, картофельные очистки, объедки фруктов заметно надоели ему. Хотелось угостить зерном и Хомушку. Наташка предложила попросить у матери Саньки, которая продала нам петушка, две-три горсти пшеничных зерен. А если у нее не окажется зерна или мы не застанем ее дома, — сходить на поле, самим набрать колосков, оставленных комбайнами.

До Санькиной хаты мы не дошли с десяток метров. Неожиданное зрелище заставило нас замереть на месте. Из-под нижнего свеса тесовой крыши выглянул бледно-желтый язык, спрятался на миг, снова показался и уже не исчез, принялся неторопливо взбираться выше…

Не помню, что я крикнул. Все было как в кошмарном сне, когда тебя нагоняют, надо бежать, а ноги не двигаются, словно увязли в болоте или в глубоком песке. Скованный страхом, я застыл на месте, не сводя глаз со зловещего огненного языка. Ни души на улице, яркий солнечный день, и — язык пламени, беззвучно облизывающий сухие доски кровли… Ни криков, ни суматохи вокруг пожара, как будто он просто привиделся мне.

Иначе повела себя Наташка.

Кинулась к двери, чтоб вбежать в дом, но увидела висячий замок и повернулась ко мне:

— Беги по деревне, бей тревогу!

Тут только я очнулся от своего оцепенения, кинулся по улочке, барабаня во все окна, колотя дубинкой по воротам и стенам домов, вопя во весь голос:

— Пожар! Пожа-ар!

Первыми отозвались собаки. Неистовый собачий лай поднялся над деревушкой. Куда девалась недавняя дремотная тишь! Из нескольких домов повыскакивали старухи. Какой-то парнишка, цепляясь за гриву лошади, поскакал в поле, за народом. А я все колотил дубинкой и кричал в страшном возбуждении, не помня себя, в каком-то ознобе.

О том, что происходило в эти короткие минуты в Санькиной избе, я узнал много позже. Когда вместе с людьми, поднятыми по тревоге, я прибежал туда, Наташка уже держала Саньку на коленях и успокаивала его. Мальчонка спрятал голову у нее на груди и плакал в три ручья, содрогаясь всем телом.

После выяснилось, что, уходя на ферму, мать заперла Саньку в избе, чтобы он не убежал снова на весь день на речку, к нашему Хоме, строго-настрого наказав ему не проказничать. Но на беду не догадалась запрятать надежно спички. Время подошло к обеду, а мать все не возвращалась. Санька проголодался и решил подогреть кастрюльку с борщом. Как зажигает мать керосинку, он видел давно, не один раз, а спички нашел легко. Однако кастрюльку малыш поставил криво, она упала и опрокинула керосинку. Пылающий керосин растекся по полу. Занялось кружевное покрывало на кровати, вспыхнула домотканая дорожка на полу. Перепуганный Санька даже не попытался затушить огонь, начал громко плакать. Ему и в голову не пришло, что надо спасаться. Дверь была на запоре, но окна открывались легко. Вместо того, чтобы выскочить на улицу, он забился в угол и стоял там, кашляя, задыхаясь от едучего дыма.

Счастье его, что Наташка услышала кашель и детский плач в избе, сплошь заполненной к тому времени густым дымом. Не раздумывая, одним ударом плеча она вышибла оконную раму вместе со стеклами и кинулась в шевелящуюся серую дымную массу, набрав полную грудь воздуха.

Очень может быть, что смелый поступок Наташки обернулся бы несчастьем для нее самой, если бы Санька спрятался под кровать или молча затаился в углу. Но он громко плакал, перхал, как овца, от дыма, и Наташка, водя вслепую растопыренными руками, быстро нащупала парнишку, хватив напоследок полные легкие дыма, выскочила вместе с ним из горящего дома.

Прибежавшие колхозники, вовремя предупрежденные о беде, быстро справились с пожаром. День стоял тихий, совершенно безветренный. Огонь не успел разгуляться. Сгорела только тесовая крыша Санькиного дома, вся мебель внутри. Устояли стены, сложенные из кондовых бревен, покрытые побеленной штукатуркой.

Что говорила и делала Санькина мать, тоже примчавшаяся с фермы, подробно описывать незачем. Скажу только, что она то сжимала в объятиях спасенного сынишку, то осыпала Наташку поцелуями, одновременно и плача, и причитая.

На автостоянку мы вернулись в сопровождении целой толпы деревенских ребятишек, и Наташка заслуженно стала героиней дня. Наши женщины только ахали, слушая рассказы ребят о ее подвиге в деревне. Даже мужчины пришли взглянуть на смелую девочку с опаленными бровями, которая вынесла ребенка из огня. Дядя Вася что-то сочувственно гудел, тетя Вера намазывала лицо Наташки кремом.

Впечатления от этого бурного дня папа высказал не прозой, а стихами. Конечно, не своими, а заимствованными у поэта. Ласково обняв Наташку за плечи, он громко продекламировал, к общему удовольствию:

В игре ее конный не словит,

В беде не сробеет — спасет…

— Некрасов. "Мороз, красный нос", — скороговоркой вставил я, прерывая папу. И закончил строфу за него:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Триумф Наташки был полным. Но я не завидовал ей. Она по праву заслужила все эти почести.

Гибель Хомушки

Еще с вечера я заметил, что Наташка начала хандрить. Не стала играть с Хомой Афанасьичем, окунулась и тут же вылезла на берег. Ее будто подменили. Вялая, словно полусонная, неразговорчивая, совсем не такая, как всегда, — веселая и живая.

За ужином она почти ничего не ела, только поковыряла вилкой жареную картошку и отодвинула тарелку. Николаевы сразу встревожились.

— Что с тобой, Натка? Уж не заболела ли ты?

Мама быстро приложила ладонь ко лбу Наташки.

— Температуры вроде бы нет, но все же измерим.

Внезапно Наташка вскочила, бросилась в сторону, но не успела отбежать и десяти шагов, как ее вырвало. Теперь забеспокоился и папа. Николаевы засуетились.

— Только без паники, друзья! — предостерег папа.

Наташку уложили в палатке. Мама и тетя Вера вошли туда. Вскоре позвали на консилиум и папу.

— Алик, принеси нашу дорожную аптечку, — услышал я мамин голос из палатки.

Через несколько минут диагноз был поставлен. Началось лечение больной.

— Пищевое отравление. Вероятно, мясными консервами, — объявил папа, выходя из палатки Николаевых. — Ничего страшного. Промыли желудок, приложили к ногам грелку, дали бесалол. Теперь Наташе нужно обильное горячее питье. Позаботься, сын, вскипятить для нее еще один чайник.

Ночь прошла беспокойно. Я ворочался с боку на бок, терзаясь тревожными мыслями. Что, если папа только успокаивал меня, а на самом деле отравление у Наташки серьезное? Какое счастье, что рядом с нею оказались два опытных врача! А если б ее скрутило здесь в лесу, без нас, что б тогда?

Дедушка безмятежно похрапывал рядом со мной, с головой уйдя в спальный мешок, а я все лежал и думал. Почему мне так жалко Наташку? Почему я так боюсь за нее, что вот даже не сплю? Это я-то, когда-то чемпион по сну!

Только перед рассветом я уснул крепко, по-настоящему. Так крепко, что даже не почувствовал, как дедушка вытащил у меня из-под головы надувную резиновую подушку, пытаясь разбудить. Понадобился толчок в бок, чтобы я очнулся. Вкусно пахло кофе. Папа и мама, дядя Вася и тетя Вера уже сидели за дощатым столиком, сколоченным дедушкой.

— Ну как Наташа? — первым делом спросил я.

Наверное, вид у меня был самый комичный: взлохмаченная голова, сонная физиономия, моргающие глаза без очков… Думаю так, потому что ответом мне был дружный смех.

— Вставай, Лентяйкин, — шутливо прикрикнула на меня мама. — Чуть кофе не проспал. А Наташа уже поправляется. Ждет тебя в гости.

С завтраком я управился в один момент и тут же очутился у палатки Николаевых. Постучаться было не во что, и я просто поцарапал ногтем туго натянутую парусину.

— К тебе можно?

— Заползай, Дикий Кот! — донесся изнутри знакомый, но заметно изменившийся голос Наташки.

Я откинул полотнище, согнулся и шагнул в палатку. Наташка лежала, укрытая до подбородка теплым одеялом, бледная, но улыбающаяся. Пахло лекарством. Я тоже заулыбался, не зная, с чего начать.

— Хому принести? Хочешь с ним поиграть? — ни к селу ни к городу вдруг спросил я, вместо того чтобы расспросить Наташку о ее самочувствии.

— Хочу.

Я во всю прыть пустился к "Волге", открыл багажник и остолбенел. Клетка стояла пустая. Хома исчез. Я схватил клетку, осмотрел ее. Деревянное днище было цело, но один алюминиевый пруток оказался перегрызенным, а два других слегка отогнутыми. Мягкий металл уступил крепким зубам грызуна, неудержимо рвавшегося на свободу. Но ведь оставался еще стальной багажник! Его-то не прогрызешь. Я быстро начал работать обеими руками, выбрасывая из багажника инструмент, запасные камеры, пустую канистру, обшаривая за обшивкой каждый уголок, в надежде вот-вот наткнуться рукой на мягкое тельце хитрого хомячка. Нигде ничего! Приглядевшись, я заметил в одном месте какие-то крошки. В картонной перегородке, отделявшей багажник от салона, чернела дырка. Сомнений не было: освободившись из клетки, Хома легко прогрыз картон, проник в салон, а оттуда, когда утром мы распахнули все двери, спрыгнул на землю и был таков! Может быть, пока я непробудно спал, он еще бегал внизу, по резиновым коврикам пола, в поисках выхода, был рядом со мной.

Опустив руки, в полной растерянности я стоял возле "Волги", не зная, что теперь делать. Искать Хомушку в лесу? Безнадежное занятие! Скорее можно найти иголку в стогу сена, чем проворного маленького хомячка, искусно маскирующегося в густом кустарнике, в ворохах листьев и хвои. Если б хотя знать, в каком направлении он скрылся, далеко ли успел убежать?

Но я и этого не знал.

Я еще стоял, собираясь с мыслями, думая, что же теперь сказать Наташке, когда откуда-то из-за машин, сгрудившихся на полянке, до меня донесся испуганный крик. Пронзительно завопила какая-то женщина. Что-то сильно напугало ее.

Не знаю почему, но я со всех ног бросился на крик. Меня будто подтолкнуло что-то.

Но я опоздал…

Когда я добежал, все уже было кончено. Здоровенный рябой дядька стоял с лопатой в руках и брезгливо разглядывал что-то у своих сапог. Хомушка, милый наш хомячок, такой забавный и добродушный, самое безобидное создание на свете, бездыханно лежал на земле. Смерть настигла его, когда он доверчиво пришел к людям в поисках еды. На свою беду, он забрался в ямку, где лежали консервы, а женщина как раз полезла за ними утром и притронулась неожиданно рукой к пушистому тельцу зверька…

Я почувствовал, как неудержимые слезы подступили у меня к глазам. Но я сдержался среди чужих людей, бережно взял в ладони то, что осталось от нашего проворного хлопотливого зверька, и унес к реке. Там я выкопал под сосной глубокую ямку и схоронил в ней Хомушку. Чтобы собаки не смогли учуять его и разрыть могилку, я накрыл ее тяжелым куском плитняка. Бедный Хомушка, он так рвался на свободу! И первый же день этой долгожданной свободы стал для него последним днем его коротенькой жизни…

Забираясь в палатку Николаевых, я твердо решил не рассказывать пока Наташке о гибели Хомушки, чтоб не волновать больную.

Но я не умею притворяться.

— Почему ты так долго ходил? А где же Хома? Кто это кричал? — сразу же засыпала меня вопросами Наташка, приподымаясь на локтях, тревожно заглядывая мне в глаза.

— Пропал. Представляешь? Перегрыз прутик и сбежал из клетки, — опустив голову, чтобы скрыть глаза, промямлил я.

— Сбежал? Это точно? Или… — не договорила Наташка, не спуская с меня взгляда, сомкнув брови на переносице.

И тут я не выдержал, отвернулся, безнадежно махнул рукой.

Брат милосердия

Врачебный консилиум — а точнее мои мама и папа — предписал Наташке постельный режим для полного выздоровления. Так она оказалась в заточении. А без Наташки мне расхотелось гулять в лесу и на речке. Да и совестно было оставлять ее одну скучать в одиночестве. Одному плохо. Читать все время не будешь, глаза заболят. А у взрослых всегда куча неотложных дел, им всегда некогда, даже на отдыхе.

— Временно зачисляем тебя в штат полевого госпиталя, — сказал папа, похлопывая меня по плечу. — Братом милосердия. Есть такая должность, причем пока вакантная. Народная мудрость гласит: друзья познаются в беде. И правда, легко развлекаться вместе. Куда труднее вместе делить неприятности. Если ты настоящий друг Наташе, а я надеюсь, что это так, постарайся занять ее до выздоровления. Тащи к ней свой радиоприемник, рассказывай что-нибудь, играй в слова, чтоб она не скучала.

Я даже обрадовался. Ай да папа, как хорошо придумал! И тут же, прихватив свой ВЭФ, забрался в палатку Николаевых.

Конечно, по части слов Наташка по-прежнему не могла тягаться со мной. Как-то мы, чтобы быстро сыграть, взяли наипростейшее слово "собака". Я даже из него ухитрился составить больше десятка слов, а Наташка, как ни билась, всего семь: сок, коса, оса, ас, бак, бок и бас. До слов: сак, сабо, скоба, боа, баск, абак она не додумалась. Очень часто мы слушали музыку. Тут у нас вкусы совпадали. Я переключался на разные диапазоны, пока не удавалось наткнуться на какую-нибудь веселую музыку. Особенно нравились нам песни Юрия Антонова и Евгения Мартынова. Но большую часть времени мы проводили в разговорах. Рассказывал я Наташке все, даже свои сны.

Наверное, нет человека, который не летал бы во сне. Мне, например, такие полеты снились множество раз. То я планирую низко над толпой, меня хотят схватить, тянутся ко мне, даже подпрыгивают, чтоб достать, но я легко взмахиваю руками, словно крыльями, и поднимаюсь выше деревьев. То будто бы я маневрирую в воздухе, чтоб не зацепить провода высоковольтной линии. А нет — просто взмываю над полем толчками, после коротких пробежек и наслаждаюсь чудесным ощущением полета. Но в дороге мне чаще всего снится, будто бы наша "Мышка" исчезла. Вроде бы я стою на том самом месте, где ее поставил дедушка, озираюсь вокруг, а машины нет как нет. Пропала, угнали! Я не верю собственным глазам, осматриваюсь еще и еще, но машины нет. И столько раз мне снился этот кошмар, что я уже и во сне успокаиваю себя: "Да нет же, это я сплю. Вот проснусь сейчас, а "Мышка" на месте".

У Наташки по-другому. У нее страшные сны связаны обычно с морем. То ее уносит течением в открытое море, одну, в какой-то шлюпке, а по берегу бегают и беспомощно машут руками ее мама и папа. То снится, что вроде бы она очутилась на скалистом островке, а на него наступают льды, огромный ледяной вал, и бежать от него, чтоб спастись, на этом островке негде. Самое удивительное, что в жизни она всего-навсего один раз плыла на пароходе. И то не в холодном Баренцевом, а в теплом Черном море, от Керчи до Новороссийска.

Спрашивается, откуда у нее такие сны? Ну я, положим, тревожусь за "Мышку", вот мне и снятся всякие страхи, что она исчезла. А Наташкины льды, остров, шлюпка, море?.. Непонятно. Скорее ей должны были бы сниться горные дороги, ущелья. Отец повозил ее немало. Не сравнить с нашими путешествиями, но тоже подходяще. Начинали Николаевы, как и все, с благодатного Крыма. Потом осмелели, съездили по Военно-Грузинской дороге в Армению. Освоили Волгу, до Казани. Зато во фруктовой Молдавии, в Прибалтике, в Закарпатье не бывали еще ни разу.

— В Карпаты поезжайте непременно, — посоветовал я Наташке. — Уговаривай родителей. Не пожалеете.

Я рассказал Наташке, как по узенькому висячему мосту дедушка пересек знаменитую реку Черемош и мы покатили в глубь Гуцулыцины; как увидели гигантский трамплин для горнолыжников в Ворохте, восторгались мохнатыми елями на скалистых обрывах, изумрудными полонинами, усеянными стожками сена, бешеными извивами пенистых горных речек.

Рассказал я Наташке и о надписях туристов на огромных валунах в одном из водопадов Прута: "Бяша из Улан-Удэ", "Кэт из Киева", "Здесь был Владик". Подумать только — несколько часов трудился какой-то болван, чтоб увековечить свое имя среди брызг Прута! Сначала извел целую банку белил, чтобы окрасить ими бок серого валуна, потом еще долго висел над бурной рекой, рискуя сорваться, старательно выводя на белом фоне огромные красные буквы, отчетливо видные даже с дороги, с противоположного берега. А спросить бы его — зачем? Кому он нужен этот Бяша? Каждый любуется яростным водопадом, дикими скалами, ниткой железной дороги, которая ухитряется виться здесь, где вроде бы и автомобилю-то не протиснуться. А эти надписи только уродуют красоту здешних мест. Но краску хоть через годик-другой смоют без следа дожди и брызги реки. Хуже, что есть уже энтузиасты, чеканят свои автографы зубилом. Чего доброго, найдется со временем любитель техники, додумается привезти отбойный молоток, действительно на века врубит в скалы свое "Бяша".

Наташка позабавила меня рассказом о Хотхоре. Название этого маленького поселка на Черноморском побережье стало в их семье чем-то вроде пароля. Скажет кто: "Хот-хор!" — и сразу все улыбаются.

— Туда мы от своей стоянки морем доплыли, на моторке, а обратно решили пройтись пешком, — оживленно рассказывала Наташка. — Пошли и заблудились в лесу. Вроде бы и блуждать-то особенно негде: слева — море, справа — автодорога, а вот ухитрились как-то потерять ориентир. Мы с мамой в брюках, в куртках, лезем напролом, нам не так колко, а папа в шортах и майке, ему каждая колючка впивается в тело. Что делать? Папа нас тянет в обход, полянками, а нам жаль терять высоту. Должны же мы где-то выбраться к автодороге, как бы она ни петляла. А если спустимся к морю, придется потом опять каждый метр отвоевывать обратно. Кончилось тем, что врезались в заросли держидерева, еле-еле выбрались из них уже где-то за полночь. Ладно еще попутная машина добросила нас к стоянке, а то бы пришлось топать всю дорогу пешком. Мама потом всего папу измазала иодом, заливала царапины. Так нам этот Хотхор и запомнился на всю жизнь. Плохое после забылось, а вот как визжали в колючках, блуждали в поисках дороги, перекорялись между собой, так и стоит перед глазами.

Солнечный свет проникал в палатку сильно ослабленным, глаза в нем приятно отдыхали. Не то что на реке, где все время сверкают ослепительные блики. Так хорошо было сидеть в полусумраке палатки, тихонько разговаривать с Наташкой, что я даже ничуть не жалел, что не хожу купаться или собирать грибы в лесу.

Мы болтали часами, а Тобик лежал у входа и дремал. Было решено, что как только Наташка поправится окончательно, мы тут же снимемся с якоря. Отпуск близился к концу.

Расставание

Что значит — здоровье! Организм у Наташки такой, что даже отравление не смогло скрутить ее надолго.

Едва она вышла из палатки, мы первым долгом навестили могилку Хомы Афанасьича, молча постояли перед маленьким земляным холмиком под сосной…

Свертывание лагеря почти такая же хлопотная работа, как и его разбивка. Пока наши мамы усердно драили на реке закопченную кухонную посуду, папа и дядя Вася грузили на решетчатые багажники мягкие, но объемистые тюки с постелями. Мы с Наташкой убирали на стоянке.

— А знаешь, Алик, мы только до Орши едем вместе с вами, а там повернем на Прибалтику…

— Как?! — сразу остановился я, не веря своим ушам. Наташка не поедет с нами в Москву? Да может ли это быть?

— Я же сама столько раз просила заехать в Михайловское! И теперь папа твердо решил показать мне Пушкинский заповедник. А из Прибалтики туда рукой подать.

Наташка ковыряла землю носком ноги, старательно избегая моего взгляда, а я стоял, ошеломленный, не зная, что сказать.

Подумать только, а я-то надеялся, что Наташка погостит у нас в Москве, я покажу ей свою библиотечку, подарю однотомник повестей Джеральда Даррелла; мы пойдем с ней в кукольный театр Образцова, в зоопарк, покатаемся на аттракционах в парке имени Горького…

Мы стояли и молчали, пока Наташка не взяла меня за руку, не потянула вперед.

— Нас ждут, Алик, — негромко сказала она. — Расскажи мне о Прибалтике, ты же там был. У тебя это здорово получается.

С каким удовольствием рассказал бы я в другое время Наташке о высоких песчаных дюнах, поросших соснами, над широчайшими пляжами Юрмалы; об изумительной красоте и чистоте литовских озер всюду, а особенно под Игналиной; о древнем Тракайском замке на острове, с его каменными стенами, уходящими прямо в воду озера Гальве; о скульптуре "Эгле — королева ужей" и о многом-многом другом. Мне было что порассказать Наташке о Прибалтике. Но это в другое время. А сейчас у меня пропало всякое вдохновение, еле ворочался язык. Одна мысль сверлила меня — Наташка уезжает.

Мы шли очень медленно, но я еще замедлял шаг, чтобы оттянуть возвращение на автостоянку, загребал ногами песок, срывал по пути цветочки. Тоскливо думалось о том, какое счастье было бы отправиться в Литву вместе с Наташкой. Мелькнула даже мысль попросить родителей отпустить меня с Николаевыми, но я тут же отбросил ее: конечно, никто меня не отпустит. Да, не все в жизни складывается так, как хочется!

К нашему возвращению все сборы закончились. Обе семьи уселись в машины. Перед тем как "Волге" тронуться с места, я, против обыкновения, перебрался к маме, а папа сел на мое штурманское место рядом с дедушкой. Почему-то в эти минуты меня особенно потянуло к маме. В зеркальце я видел сосредоточенное серьезное лицо папы и понял, что он думает уже о своей работе, о больнице.

Возвращаться в Москву нам всегда немного грустно. Жаль, что отпуск уже позади, что нельзя больше беспечно поплескаться в море, понежиться, ни о чем не думая, на горячем песке, посидеть у костра под звездным небом. Надо ждать целый год, пока все повторится сначала. А пока родителям — работать, мне — учиться. Но, может быть, потому-то так и заманчив, так дорог летний отдых, что бывает лишь раз в году?

Через неделю-другую наша печаль растворяется в заботах. Папа самозабвенно любит свою больницу. Сколько я помню, он ежегодно что-то строит у себя, устанавливает новую аппаратуру, привлекает опытных хирургов, кардиологов, терапевтов; выбивает дополнительные фонды, ассигнования и так без конца. Возвращается он домой поздно, когда у меня уже приготовлены все уроки на завтра, подсаживается к нам у экрана телевизора и делится своими планами: "Думаем создать отделение реанимации. В принципе Николай Георгиевич обещает свое добро. А со временем развернем из отделения целую клинику". У мамы тоже свои новости и заботы: "Ездила сегодня по вызовам на Велозаводскую. Навестила одну старушку. Хронический миозит. Прописала ей радоновые ванны, парафиновые аппликации. Но кто будет ухаживать за больной? Представляешь, у нее в Москве сын, две дочери, куча всякой родни, народ все обеспеченный, а проявить настоящую заботу о матери некому. Хлеб, молоко ей приносят пионеры, комнату убирает соседка, а родные деточки разве что раз в месяц навестят. Завтра обзвоню их по домашним телефонам. Может, совесть у них заговорит".

После окончания каникул принимаюсь за дело и я, постепенно втягиваюсь в учебу, уже с удовольствием иду в класс, отвечаю у доски. Скучать и вздыхать о минувшем лете некогда.

Но рассказов о нем у всех много.

После каникул у наших ребят куча новостей. Кто ездил к дедушке и бабушке в деревню, лето проработал в колхозе на уборке; кто, вроде нас, проехал по дорогам на автомобиле несколько тысяч километров; а кто вместе с родителями побывал и в зарубежном круизе. Впечатлений уйма, все хотят поделиться ими с товарищами, в большую перемену наша школа так и гудит.

Правда, не у всех так. Валерку снова родители в санаторий возили. Что-то у него с почками. А какая радость в санатории? Сел в душный вагон на Курском вокзале, назавтра вылез где-нибудь на курорте. И пошла жизнь. Все по звонку, по расписанию. Принимай процедуры, гуляй по аллеям, ешь в столовой на белой скатерти… Тоска зеленая! Ни тебе костерок развести, ни в палатке заночевать, ни ягод в лесу пощипать! Валерка спорит, бодрится, но я же по глазам вижу, как он, бедняга, мне завидует. А что поделаешь, если здоровья нет?

К тому же не у всех такие замечательные родители, такой дедушка. Ему уже под семьдесят, а он еще ни одного дня в больнице не был. Тьфу, тьфу! Жилистый, крепкий, впору сорокалетнему. И не в каждой еще семье свой автомобиль. А без него совсем не то любое путешествие. Я, например, из каждого летнего путешествия возвращаюсь совсем другим человеком. Прямо-таки чувствуешь, будто старше стал на несколько лет.

А в этом году познакомился вдобавок с Наташкой…

…К вечеру обе наши машины выскочили на широкое Минское шоссе. Дедушка выключил звенящий мотор, и тишина обступила нас. После долгого свиста ветра, ровного гуденья мотора, шипенья шин по асфальту уши будто заткнуло ватой.

Мы вылезли из машин, потягиваясь и разминаясь, столпились на обочине. Я видел, что даже папа немного волнуется. За какой-нибудь неполный месяц Николаевы стали для нас как родные.

— Что ж, друзья мои, вот и приспело нам время прощаться! — подавляя невольный вздох, заговорил папа. — Дан приказ, чтоб вам — на запад, нам — в другую сторону… Пожелаем напоследок друг другу гладкой дороги и ляжем на новый курс. Пожалуйте ручку, Вера Сергеевна!

Папа церемонно поцеловал руку тете Вере, обнял дядю Васю, и они долго хлопали друг друга по спине. Мама и тетя Вера тоже расцеловались. Невозмутимым оставался только дедушка. Он уже по самые плечи влез под капот "Волги".

Мы с Наташкой зашли за "Победу", чтобы никто не видел нас. Неизвестно зачем я набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, и тут же выпустил его.

— Ну, Натаха!.. — начал я и запнулся, не зная, что говорить дальше. Хотелось, подражая папе, с самым беспечным видом пошутить, но я чувствовал, что у меня дрожат губы, и плотно сжал их. Волновалась и Наташка. Она мяла пальцами конец своей толстой косы, на щеках у нее проступили два маленьких красных пятнышка.

— Пиши, Алик, я буду ждать, — тихо сказала Наташка, протягивая мне руку.

Я быстро схватился за нее, крепко сжал в своей руке.

— Непременно! И ты пиши. Обо всем: как доехали, что видели, как в школе дела, дома… А на будущее лето снова поедем отдыхать вместе. Непременно! Правда?

— Конечно!

Щелкнул стартер, загудел мотор, наша "Волга" тронулась с места. Я повернулся назад, не отрываясь взглядом от "Победы". Она быстро удалялась. Мне показалось, что Наташка машет мне рукой. Помахал и я. Но очень скоро "Победа" стала совсем маленькой, потом превратилась в точку. Какая-то необъяснимая тоска сжала мне сердце. Я ткнулся лицом в теплое мамино плечо, она обняла меня, нежно погладила по волосам…

Content

Тычинин Вячеслав Васильевич Каникулы на колесах

На горизонте — Скадовск

Думы о дорогах

Лихачи

На страже природы

Дорожные университеты

Непобедимая троица

Дорожное знакомство

Пуганая ворона

Хлеб наш насущный

Там, где кончается асфальт

Оседлая жизнь

Я и Наташа

Игра

Прорыв блокады

Сила искусства

Изгнание из «рая»

Полевой суд

Чудо-домик

Солнечный город

Прогулки при луне

На суше

…И на море

Змея

Ходячая энциклопедия

Прощальный вечер

Обида

Ралли

Первый закон дороги

Град и молнии

На буксире

Нарушитель конвенции

"Направо — налево"

Неожиданный разговор

Хома Афанасьич

На реке Снов

Дедушка и автомобиль

В горящую избу войдет

Гибель Хомушки

Брат милосердия

Расставание