Паду к ногам твоим

Часть первая

Вдоль глухого оврага ломали дома. В отдельных местах, там, где собирались заливать бетонные основания под фермы подвесной дороги, ровняли склоны, ставили опалубку. Катилась вниз, в пропасть, срубленная верба, унизанная желтыми созревшими сережками. Шуршали камешки. Облачко пыли, приправленное пахучей пыльцой погибшего дерева, поднялось и рассеялось по молодым листочкам кустарника и первотравью.

«Фьюрть? Фьюрть? Фьюрть?» — о чем-то спрашивала крикливая любопытная пичужка. Из черной глубины бодрой скороговоркой ей отвечала другая: «Тир-тир-тир! Тир-тир-тир!»

А люди были заняты. Пронзительно пищали отдираемые доски. Тут и там слышались крики: «Берегись!» — и бревна катились по слегам, расшвыривая по сторонам залежалые клочки мха, пакли и тряпок. Скоро остались здесь одни печки с белеными трубами.

Евланьюшкин дом тоже попал под снос. Она, сидя на завалинке, обхватив голову сухими желтыми руками, причитала:

— Куда приткнуть мне головушку-у? Куда притулить мою горемычную-у? Все-то живут парами, а я одна-одинешенька, я одна сиротинушка-а…

Перед Евланьюшкой стояли два мужика. Она смотрела на них в щелки меж пальцев и думала: «Ладно ли реву-то?» Тот, что высок да при галстуке, уж больно суров. Женская слеза солона, горька, жалостлива, прилипчива до сердца мужика. А этого не трогала. Только Евланьюшка начинала выдыхаться, как он принимался шпынять:

— Решайте. Решайте! У меня слов нет — о нервах помолчу! — объяснять: ничего не выплачете. Или берите деньги, или получайте квартиру. Одно из двух. А ждать… Не можем больше. Через суд сселим: вы, капризная женщина, задерживаете стройку.

Евланьюшка вроде б не слыхала: мы не под дождем — подождем. Мерно покачиваясь, отчего косячок платка с рисованной глазастой ромашкой ходил маятником, она причитала:

— Ласточки мои, хлопотуньюшки мои. Разорят вас люди злые, но найдете вы новое местечко. Прилепитесь под тихи-им карнизом. Где ж я, завялая сиротиночка, совью себе заветное гнездышко? Нету больше у меня силушки-и…

Мужчина пониже — кум Андреич. Лицо у него как из глины вылеплено. И обожжено — бурое, как сосновая кора, в бороздах, местами даже будто задымилось. На нос потратили глину другого качества — покраснее. Словно стесняясь своего носа, Андреич поминутно оборачивает его тряпкой и сморкается.

И Андреича видит Евланьюшка. Кум услужлив.

— Доверься ж мне — не погибнешь. Вот, гляди ж, перед честными людьми крещусь, — говорил он. — Четыре тыщонки дают — бери с радостью, удовольствием. Да сруб сбудем. Вот и на три жизни тебе хватит. — Кум хохотнул: — И мне, твоему радетелю, на табачок, поди-ко, останется.

— Ох, глазоньки мои карие, мои выплаканные. Куда же, глазоньки, мне кинути вас? Куда посмотрети-и? Чужое все, холодное. Холодное — неродное…

То, что Евланьюшка его вроде б совсем не слышит, обижало и сердило кума Андреича. Но он не зря слыл человеком терпеливым. Ни словом, ни видом не выказал он недовольство. Наоборот, еще добрей стал:

— Грех берешь на душу, кума. В близком родстве, конешно, не числимся, однакось… не отталкивай старого друга. Надежа крепкая. Да сама знаешь. Спытала не единожды. Гнездышко тебе — приходи, живи. Потеснимся. Добро людское помним. И добром платим. Доведись до меня, враз бы, при таких деньжатах, квартеру достал. Ты положись, положись, говорю, на свово кума, достану!

«Да уж где мне найти друга-приятеля лучшего? Все оставили Евланьюшку горемычную-у. Уплыли годушки, как водушки. Стара я-а, ненужная-а…»

— Садитесь в мою машину и поезжайте в контору, — прервал мысли Евланьюшки строгий мужчина. — Деньги, конечно, соблазнительней, но… Хотя… Дело хозяйское! — Помог встать Евланьюшке. Шоферу наказал, чтоб не только увез, но и доставил женщину обратно.

Кум Андреич обернул серой тряпицей нос и посморкался. Сдерживая нахлынувшую радость, обратился к Евланьюшке:

— Так мне-ко вели: чем занятись? Покуль ездишь, я б в стайках, кладовых прибрал. Че себе оставить, че продать. Остатне, ненужное, спалим. Да без сомнениев: куму Андреичу ниче, окромя твово спасибо, не надо. В цельности все сохраню.

Евланьюшка усмехнулась: так вот… птичку кормом, а человека словом обманывают. Но ключи доверила. Кум Андреич, не дожидаясь, когда отъедет машина с хозяйкой, рысцой припустил к сараям. Ждал он этой минуточки. Ждал! Прежде открыл тот закуток, в котором столярничал когда-то Алексей, покойный муж Евлании. Зажег свет и затрясся, как на холоде: а-ах, в душу твово тятьку и матерь! Како богатствие… Засуетился бестолково: каб успеть… а-ах! Каб вовремя все спроворить. На рогатой чурке прибит токарный станочек — цены ему нет. С горячей жадностью рванул его — да не тут-то было: крепко прибит, не поддался. Ломик нашел кум Андреич, приспособил, приналег — и завизжали гвозди. А на душе — радость: мой теперь. Сорвал, отнес к порожку. Мой!

— Я ж, при таковской справе, столы с резными ножками продавать начну, — сказал он вслух. Посморкался. — Чуток припоздал: мода утихла, кажись, на резные ножки. Да ить мир не без дураков — купят…

Опрокинув ящик с гвоздями, кум Андреич начал пихать в него бруски, рашпили, напильники, стамески — все, что влезало. И тоже унес к порожку. Хотел еще посморкаться, да обнаружил, что потерял в суматохе тряпицу. Взялся собирать рубаночки, дорожники, фуганки, а глазами шарил по сторонам: платок-ать добрый… иде ж оборонил? Целую охапку набрал инструменту — черт на печку не вскинет, но все мало. Вздохнул даже от досады: коротки руки-тось! Один из рубанков — ладно, что не железный, — выскользнул да на ногу. Хотя и обут кум Андреич, но подскочил — прошибло-таки. Обругал Евланьюшку, будто она была виновата в том, что он зашибся, и погнал себя: «Поди-ка домой. Саранчу свою пусти — все поутянет».

Прихрамывая, припрыгивая, заторопился. У дверей зацепился за что-то упругое. Глянул — а тут шланг свернут, какого на всей Вороньей горе не сыщешь. Бери и поливай огород. С урожаем будешь.

На половине пути кум Андреич вспомнил, что самое-то главное не осмотрел — кладовую. И ну обратно. Давно он не бегал так. И запалился. Осталось до избы-то всего ничего, блохе раз прыгнуть, а встал — ни взад и ни вперед. Нет дыханья! Словно под ребра штыри забили: живот, грудь болью, огнем взялись. Хоть ложись и помирай.

Жил кум на соседней улице. Рядом совсем. Видел: жена хлопочет в огороде. Не то грядки разбивает, не то боронит. Бывало, минуты не пройдет, чтоб не глянула на дом Копытихи: Евланьюшка вышла… Евланьюшка курей гоняет… Евланьюшка печку топит… А тут головы от земли не оторвет. От безысходного отчаянья — пропадет же все! — у кума Андреича прорезался жалкий голосок.

— Нюрк! — закричал он. И руки поднял, и замахал призывно. Жена услышала. Постояла, глядя и соображая: что же такое стряслось там? И вновь принялась за дело: «Чей-то блажит муженек…» Кум Андреич оскорбился таким равнодушием и крикнул пуще. Он обозвал жену подлой бабой. Не бросая грабли, она с воинственным видом двинулась к дому Евланьюшки. У кума Андреича тотчас же исчезли колики, пропала всякая одышка. По-мальчишески шустро преодолел трудные метры, вскочил на крыльцо и юркнул в сенцы. Он уже открыл кладовую, он уже переступил порог и стоял замерев, когда жена задышала в затылок:

— Нешто ключи доверила?

— Ты ж погляди, како богатствие, — сказал кум Андреич затаив дыхание. Перед ним на стеллаже снизу и доверху наставлена обувь — сапожки, туфли, босоножки. Все модное, лучшее, дорогое, что выпускалось с тридцатых годов по сей день, было представлено здесь. Особым умом кум Андреич не отличался, но и он смекнул: неспроста тут обувка неношеной выстроена. «Норовиста кобыла… Не перед кем и нарядиться было? Мы-тось, хаживавшие, не люди? И муж — не муж?..»

На глаза куму Андреичу попались туфли с зелеными замшевыми бантиками и золотистыми застежками. Эти-то туфли Евланьюшка надевала. Да, он хорошо помнит. Кум потянулся было, чтоб потрогать их, погладить, по вовремя опомнился: «Нюрка ж тутось!» Вздохнул, сожалея, и отвернулся. Перед ним стояла растрепанная, напуганная жена.

— Куды ж ей стоко? — шаря глупыми глазами по полкам, проговорила она.

— Куды ж, куды! — передразнил ее Андреич. — Иди за мешками. И поболе бери. Я теперича тебя в лаковую красу обую. Перед зеркалом обряжаться станешь.

— Да куды ж мне! При такой фигуре…

— Опять куды ж!.. Фигуру пообточу, пообстругаю. Струмент всякий есть. Точеной изделаю.

— Хоть бы Маньке, дочери, погодились. — И вдруг спохватилась: — А ну за воров примут? Не купленное ить…

— Было чужое, станет наше!

— Да не померла она, Евланья?

— Иди ж ты, говорю! Живая, но помершая. Вот как. Сопляков гони сюды. Седни поишачить придется. И времечка мало: покуда она на шахте деньги получает. Оно и не просто, деньги-тось за дом получить. Но все ж поторопиться надоть. И че глаза таращишь? Не поняла, поди-ко? Мешки тащи!..

Когда жена ушла, кум Андреич завернул туфли с зелеными замшевыми бантиками в найденную тут же клеенку и отложил в сторону. В этих туфлях он не хотел видеть ни жену, ни дочь Маньку.

* * *

Евланьюшка вернулась под вечер. Остановилась у воротец: «Ох, уморилась я, уморилася… А не встречает меня голос родны-ый. Ни старый, ни малы-ый…» В дом заходить не хотелось, словно он уже стал чужим. Глянула поверх беленого штакетника: что за шум, гам в ограде? Кум Андреич, выпив, блаженствовал. Еще с войны в кладовой Евланьюшки висели оранжевые американские ботинки. Давали их мужу, но он наотрез отказался носить: попугай я, что ли? Кум Андреич надел их. И нарадоваться не мог: заметный теперь человек! Возле него вились дружки, носы которых тоже были вылеплены из яркой глины. Кум Андреич шумел перед ними, торгуясь:

— Ты вот, Парфентий, надумаешь бочку делать…

— На кой же ляд она мне, бочка?

— А надумаешь. Ну? Для солонинки, може, спонадобится кадка. Без эдакого циркуля обойдесся? Говорю же, Парфен, начистую: кукиш с маслом! Не завернешь нужную диаметру. И скоса не получится. Вот кака ценность содержится в циркуле. Бери, покуда я добрый. За четвертинку уступлю.

— Пошел ты в баню, Андреич! Вместе с циркулем.

Евланьюшка улыбнулась с мудрой снисходительностью человека, которому уже ничего не надо. Хозяйничают? Пускай. Залезть в кладовую друга иные, вроде кума Андреича, разве не мечтают всю жизнь?

«Что говорить о том?..»

Евланьюшка присела у молодого топольника на бетонный куб. «Ох, ноженьки мои, поуставшие!» — вздохнула протяжно. Трактор, притащивший куб, примял деревца, траву, оставив на земле широкий режущий след. Из-под зеленой кожицы тополей, ободранной, замазанной, слезами сочился сок. Острые смолистые листочки, не успев распуститься, вяли. «Милые вы, хрупкие, ломкие, смолой пахнущие! и вас убирают?» — жалобилась Евланьюшка. Из оврага уже тянуло вечерней сыростью. Свои тонкие струны настраивали хороводы комаров. Перекликнулись, пробуя голоса, лягушки. Овраг оживал. Ночью — и теперь, когда Евланьюшка осталась одна, и раньше, когда она была моложе и жила с мужем, — овраг всегда наводил на нее ужас. Он казался ей диким зверем, который точил землю, грыз корни, устраивал оползни, подбираясь все ближе и ближе. Чтоб преградить ему дорогу, насадили тополя. Зверь, кажется, обрадовался. Он ведь и должен жить в лесу! И стал еще упорней пробираться к дому. Шорохи стали слышнее, вздохи громче. Она ждала гибели, как расплаты. А грех она чувствовала за собой большой. И то, что предложили снести дом, ее не то чтоб обрадовало, но обнадежило: она уйдет от этого чудовища, от неминуемой смерти, которую оно готовило. Только вот неподходящий момент выбрала судьба: больно стара и безоружна она, чтоб менять привычки, бороться за жизнь.

Кум Андреич не сразу заметил Евланьюшку. А когда увидел, подошел, пряча в молодой крапиве ноги, чтоб кума не обратила взор на американские ботинки, надетые без спроса.

— Знать, на посулках ехала, — сказал он. — А где ж обещанная машина?

От души поругав прораба, не сдержавшего слова, кум Андреич развернул перед Евланьюшкой листок бумаги и заплетающимся языком начал пояснять:

— По внезапности продажи при людях не обнаружилось денег, но я записал. До ко-пе-ечки все! Кум Афанасий взял кой-че на сорок рублев, бабка Дудникова — на восемнадцать, татарин Гайфутдинов — на четвертную…

Перечислив десятка полтора имен, фамилий, кум Андреич воскликнул:

— Я ж развернулся! Для тебя, кума, я че угодно исделаю. По долгам определил сроки: не пришлось бы потом разбираться. С первой получки и возвернут все. Без возраженьев! Но, по совести сказать, кума, особых усильев даж не спонадобилося. Не-е! Любят тебя. Любят. Со всеми ты по справедливости обходилася. Душевностью на душевность. Зла не желала. И люди поступчивы: за рупь, за медну копейку не рядилися. Кому б досадить, токо не Евланьюшке — вот как благодарственно говорят о тебе…

— Ба-ах, да ты так хвалишь, будто хоронишь, кум Андреич? — Ее прямота, откровенность, всегда неожиданные, ошеломляли старого друга. И сердили.

— Типун те на язык! — выразил свое горячее неудовольствие. И завздыхал: — Ох, кума! Ох, кума! — Сел рядом с Евланьюшкой, забыв о ботинках, которые прятал. Похлопал по карманам, достал кисет и, свертывая цигарку, завел длинную речь о том, что Евланьюшка всю жизнь ошибалась в нем. На самом же деле у нее нет и не было преданней друга.

Слова его липли как паутина, сбивали, путали мысли. И раньше Евланьюшка говорила: «Ку-ум, да что у тебя за слова? Как дурманом посыпаешь: все-то у меня идет наперекосяк. Нелады сплошные». Были у кума Андреича дом, семья. А Евланьюшке, сколько знала его, все казалось, что он живет в овраге. И тоже крадется, подбирается. Тихо, настойчиво, изо дня в день. Даже во сне стал сниться. Скользкий, как рыба. С трезубцем. Овражий бог! «Да вилы-то тебе зачем? — однажды спросила она. Бог Андреич засмеялся: «Узнаешь, узнаешь…»

— Кум-то Афанасий сам приходил? Или жена? — спросила Евланьюшка.

Андреич, пуская клубы дыма, оживился:

— Са-ам! Едва ноги волочит, а прикондылял. Жалостливый: не повезло-тось нашей куме! И ко мне с наказом: ты, Андреич, в полном здравии, так не оставь ее в беде. Помоги. Ежли и стоит кому ноне довериться, так эт тебе. Бескорыстный ты человек, Андреич. Потому и морщин не знаешь. И горя подлого. Живешь, быдто птица: выпорхнул и полетел… Душа легкая!

«Прикондылял… Ох-хо-хошеньки», — вздохнула Евланьюшка. Час назад она побывала у кума Афанасия, вечного ворчуна. Он даже с постели не подымается. И других давних знакомых обошла Евланьюшка. Вроде б покупателей искала, а на самом деле приглядывалась: где б определиться? Хоть на временный постой. Да напрасно ноги била, ласковые слова, как кум Андреич, рассыпала. И карамелек купила, чтоб детей угостить, зря… Только потратилась.

Кум Афанасий — пропасти на него нет, чахлого! — сразу распознал ее и отказал: «Ты, Евланья, претензливая. Нос воротливый, дергучий. А мы люди маленькие. Заноз в нас жизнь много навтыкала. Мы ее, сукатую, корявую, двигали, о себе не думавши. Теперь вот рвем пузыри, ругаемся. Не тебе, гладкой, водиться с нами под одной крышей. Прости меня, старика, за суровы слова: такой уж я есть. А с домом помогу. Пришлю покупателей. Портные по соседству поселились. Черта им отдай, они на свой лад скроят, перешьют его да продадут еще на барахолке. А мы еще будем радоваться: ох, какая игрушка! Много, знамо дело, тебе за все не заплатят, но… главное, руки развяжут…»

Вот что сказал желчный Афанасий.

«Злые люди… Колючие… Каки-и у Евланьюшки претензии? Птичка я бессловесная, бескрылая. Отсохли, отпали мои крылышки. Не вспорхну, не взмою я в голубое небушко. Не прилечу я к дружку милому. Не услышу я ласки искренней. Ни утром по заре, ни вечером. Закатывается солнышко. Едят меня комары лютые…»

Подошла машина. Шофер, выйдя, заговорил решительно:

— Хозяйка, ты, что ли, продаешь дом, шмотье? Давай торговаться. За дом — семьсот даю. Остальное — буду смотреть.

Кум Андреич, выплюнув цигарку, даже подскочил от такой наглости.

— Семьсот за такой дом?! Сын ты грабителев и сам грабитель. Всего семьсот? Поезжай отсель поскорей, не воняй бензином. — И, полный гневного недоумения, повернулся к Евланьюшке: — А че остально-тось? Кума, че, спрашиваю, остально? Ты ж доверься мне. Я ведь… Кума, ты меня обходишь, объезжаешь…

За час все было продано.

— Ничего не надо, — словно уговаривая себя, шептала Евланьюшка. Развязала сползший платок, поправила волосы и вновь повязалась. — Ничего-то ничегошеньки.

Оставила она себе подушку, несколько платьев, постельное белье и хрустальную вазу, в которую ставила красные маки. Глядя, как выносят ее вещи, она думала с болью: что берегла, что хранила? Свое прошлое. Пыль молодости. Память о жизни… И вот, в один момент, берут все оптом за копейку.

Кум Андреич от такой потери даже заболел.

— Ох, кума! — уже не таясь и не сдерживаясь, ругал он Евланьюшку. Чадил цигаркой. — Ох, дура! Предала меня жулику.

— Ничего не надо. Ничегошеньки, — бескровными губами шептала Евланьюшка.

* * *

Копытову определили на веранде. Она обрадовалась старому разговорчивому дивану, который подарила куму Андреичу еще лет пять назад. В темноте пошарила по валикам, по спинке — шелушится дерматин. Кум Андреич обещался перетянуть его, но видно, руки не дошли. И круглый столик, стоявший рядом, тоже ее. На этом столике когда-то красовался комнатный тюльпан. И цветов же было на деревце, цветов!.. А в углу темнеет вешалка. Хорошая вешалка. Алешенька поломал два рожка. Гневался что-то. И она тоже отдала ее куму Андреичу. Нет, нет! Пусть что хотят думают и говорят люди, а она добра не жалела. Что вон на окне-то темнеется? Алешенькина гармошка. А ее ведь по заказу делали…

Евланьюшка подождала, подождала, когда ей вынесут одеяло да матрац, и, не дождавшись, крадучись подошла к избяной двери. Послушала — ни звука, ни бряка внутри. Потянула дверь — не поддается, заперта. «Ба-ах, — удивилась она. — Кум-то завершенный мерзавец. Чашки чая не налил. За порогом раздетой оставил». Положила свою подушку, подобрав ноги, легла, укрывшись пальтецом. Диван защелкал, заскрипел. И показалось, что все его пружины впились в тело. Вздрогнула, вскинулась Евланьюшка: «Ба-ах, Алешенька! Да на такой-то лежанке и собака у нас не сыпала… Ох, кум, кум! Кум Андреич! Люди-то мерли да пухли от голода. Ходили в рубище. Люди-то бились с фашистом лютым и гибли. Ты ж не ведал беды. Ни вблизи, ни издали. И ел, и пил у Евланьюшки. Баба я глупая, доставала тебе справки неверные у знакомых врачей, что болен, что не можешь на войну идти. И семья твоя сопливая, и жена крикливая — тоже сыты и одеты были. Что же ты, душа поганая, теперь делаешь? Тебе бы ноги мыть мои, тебе бы руки целовать мои до последних дней в знак благодарности…»

Пахло плесенью. Евланьюшка дотянулась до сумки, стоящей у изголовья, достала одеколон, помочила нос, губы, и запах плесени вроде бы отступил. Умолк и диван, сопровождавший звонким пощелкиванием каждое ее движение. И сама она притихла, сморенная усталостью, всем пережитым. Подумала: «А ведь была у меня другая жизнь. Была… Да как же все начиналось-то?..»

Мать осталась в памяти Евланьюшки ласковой мучительницей. «Ах, любик! — озабоченно вздыхала она, будя дочь. — Тебе дан голос. А голос должно упражнять. Пой, любик, пой. Как птичка, от зари до зари». И Евланьюшка пела «от зари до зари».

Мать и у себя обнаружила голос. Но лишь дома, в кругу близких и сослуживцев мужа, имела успех. Наверно, желая испытать свое творческое счастье, она и бежала с бродячим цыганским театром, бросив дочь на попечение отца. Но ее поступок для него был настолько неожиданным, ошеломляющим, странным, что отец помешался. С какой бы просьбой к нему ни обращалась Евланьюшка — захотелось ли есть, нужно ли было сбегать в лавочку за покупками, — отец отвечал одинаково: «Подожди, доча. Скоро вернется мама». Его, высохшего, как щепку, повезли в больницу. Когда усаживали в карету, на удивление обывателям он оказал отчаянное сопротивление. И все просил: «Уйдите. Мы с дочкой ждем маму. Скоро вернется мама».

Евланьюшку взяли бездетные тетя Уля и дядя Яша. Дядя Яша, брат отца, высокий, бледный, медлительный мужчина, служил в одном из ведомств ревизором. О нем, бессребренике, ходили анекдоты. Будто он расплачивался даже за бумагу, на которой составлял акты.

Дядя Яша возвращался с работы вечно уставшим. Тетя Уля помогала раздеться. Уставал он, пожалуй, не столь от работы, сколь от насмешек, издевок, переживания. Садясь за стол, он, опустошенный, вздыхал и скорбно ронял:

— Нет честности.

И, жуя пищу, думал об этом. И когда укладывался спать — тоже. Тетя Уля трагически-доверительно шептала Евланьюшке:

— Ба-ах, как ему тяжело! Как тяжко… Ты погляди, прелесть моя.

Однако вскоре не стало и дяди Яши. Погубила его, как ни странно, та же щепетильная честность. Придя домой, он обнаружил в кармане деньги и записку: «Покорнейше просим Вашу милость: заболейте. Скажем, на четыре, пять дней». Дядя Яша, ничего не понимая, долго вертел в руках то бумажку, то ассигнации: не верилось, что ему предложили такое. Потом возмутился: кто ж посмел? раскопаем! дознаемся!

Не ужиная, дядя Яша повернул обратно: известить начальство. Это же возмутительный факт! Но грязные люди о тех деньгах, о письме оповестили всю Москву. Кто ни подвернется встречь, тот и буравит насмешливым взглядом: что, Яков Лукич, и ты берешь взятки? Ай-я-яй! Кто б мог подумать! А по Москве-то людей ходит многое множество.

Как на грех, начальника на службе не оказалось. В страшном волнении взошел дядя Яша домой. Наклонился, чтобы разуться, да тут, у порога, его и хватил удар. Через месяц, мучительный, кошмарный, вместе с жизнью в глазах ревизора потух и обличительный вызов: нет честности.

Обняв Евланьюшку, тетя Уля оплакала свою долю. «Куда же я, горемычная, денуся-а-а? На руках-то еще сиротинушка малая, несмышленая-а-а. Кто нам, слабы-и-им пташкам, принесет зернышко-о-о? Кто защитит от злого коршуна-а-а?» Наревевшись, она, словно в утешенье себе, сказала:

— Смертушки такой и следовало ждать. Весь их род больно совестлив. Так совестлив, так совестлив… И слаб на голову. Отец их, дед твой, Евланьюшка, с турецкой войны пришел — вся грудь изукрашена крестами. А плохим словом поранился да в одночасье и помер.

В тот же год в Питере свергли царя. По этому поводу тетя Уля, хотя и далекая от политики, пустила горькую слезу: «Осиротела наша Расеюшка. Растопчет и порушит ее бусурман немецкий-и-ий…» Исчезли продукты, топливо. Не брезгуя, тетя Уля торговала всем, что попадало под руку. Уставала, огорчалась, как покойный муж. Садясь за стол, тоже вздыхала:

— Ох, ошеньки! Прав мой Яша, дорогой, милы-и-ий. Нет в жизни честности: потерялася, растворилася…

Проглатывая несоленую лепешку, выпивала чай с сахарином или даже без сахарина, поднимала на племянницу тоскливые глаза:

— Нету, говорю, честности-то. Ох, прелесть моя! Все седни отнял милиционер. Да откупиться пришлося. У, рыжий! Так бы и поцарапала, так бы и глаза выжгла.

Очень ей досаждал этот рыжий милиционер!

— Ох, ошеньки! А что я жалуюся? Да будь он честным — и запер бы на замок. Времечко окаянное! Уленьку белолицую в барыжку базарну оборотило-и-и…

Когда Евланьюшке пошел семнадцатый, она попросила найти и для нее занятие. Тетя Уля, не пожалев сил, обежала полгорода и… ничего не добилась. Нашла двух бывших сослуживцев мужа, занимавших сейчас солидные посты. Стоически вынесла ожидание в приемных, но увидела, что ревизора-бессребреника успели забыть, Да и неудивительно, думала она: такие перемены вокруг, словно не семь лет прошло, а все семьдесят.

Домой тетя Уля принесла две замороженные рыбешки, они были завернуты в серую бумагу. Развертывая, Евланьюшка читала:

«Принимаются девушки, умеющие читать и грамотно писать, на курсы стенографии…»

— Тетя, где ты взяла эту обертку?

— Да где, прелесть моя? Сорвала с забора.

Тетя Уля, надев очки, тоже прочла объявление и обрадовалась:

— Ба-ах, да это то, что необходимо! Я ж толечко подумала: ох, и делов ныне, и речей! Ступай, ступай, прелесть моя. Дело легкое, знай потом записывай.

А вечером тетя Уля мечтала вслух: вот ее голубушка обучилась, вот она записывает речи и разговоры за «важ-ны-и-им» товарищем, вот, наконец, он, этот товарищ, не мысля жизни без Евланьюшки, просит ее руки…

— Прелесть моя, выйдешь ты замуж. И помни слова тети: ты — актерка, а суженый, богом-то тебе посланный, — зритель. Ты ему, не скупяся, ласковы представленья дари. Дари и дари. Любовь-то — где ее, бархатную, найдешь? — в душе и ночевать не ночевала, а ты хоть слово на языке держи: «Яшенька, миленький… Я уж совсем заждалася. Давай-ка оставим все нехорошее за порогом». А и заболеть захочется — поиграй. А и пошалить — поиграй. Любящей, ласковой все шалости прощаются.

Евланьюшка, робкая, тихая, положа тете голову на плечо, слушала с вниманием: нравились ей тетины былинные причеты, сказочные мечты, внешне простецкие, но для жизни нужные советы. В каждом слове ее было столь добра и ласки! Пусть немножечко и поддельной, но… женщине, наверно, без этого никак нельзя.

Чтобы Евланьюшку зачислили на курсы, тете пришлось побегать. Оказалось, мало желать да писать грамотно. Но ничего. Одни люди ставят рогатки, другие, не менее мудрые, помогают их обойти. И через два года Евланьюшка записывала речи Бурковича, одного из секретарей исполкома КИМа.

Первая встреча с Рафаэлем Хазаровым произошла глубокой ночью. После одного из совещаний, движимая чувством долга, Евланьюшка пришла к нему на квартиру. Хозяйка, у которой Рафаэль снимал комнату, косясь, ждала объяснений. А ей не хотелось даже называться.

— Я по важному делу, — твердила она.

— Представляю, деточка, эти дела, — наконец сдалась хозяйка.

Евланьюшка поняла: принята за потаскушку. И растерялась. Тот разговор с Рафаэлем она плохо помнит: все ее существо бунтовало против высокомерной хозяйки. Да и что помнить? Когда он пригласил ее в свою комнату, и рта раскрыть не могла. Ему, наверно, сто раз без малого пришлось повторить:

— Да вы спокойней. Ну же! Путаясь, она все-таки пояснила:

— Буркович вас обманывает… Да! Вам, с трибуны-то, одно говорит, а как сойдется с друзьями, другое на языке: Троцкий сказал, Троцкий предлагает… Я его стенографистка. Вот, посмотрите… Записала кое-что. Радуются: в Германии к руководству комсомолом приходят наши люди! А вы этих наших оппортунистами обзываете. Как же так?

Прочитав бумаги, Хазаров процедил сквозь зубы:

— Какая сволочь! — и спохватился: — Ох, простите за грубость.

Это разве брань? Ей не такое приходилось слышать. Бывало, Буркович загнет — и дворник на такое не сподобится. Но Евланьюшка привыкла не выказывать своих эмоций: маленький человек! Только дома с теткой откровенничала. И та наставляла ее: «Ой, прелесть моя! Да верно, верно. Молчаливого — и бог любит, и сатана не забижает. Моего Яшеньку ценили за это. Не потеряет словечка, все спрячет в себе».

Хазарова тогда представляли так:

— Слово имеет заместитель председателя делегации ВЛКСМ в КИМе…

Выступал он горячо, страстно, убедительно. Слушая его речи, Евланьюшка замечала: сердечко ее бьется, колотится. И переживает она за каждый пустяк — кто-то колкое словцо бросил, кто-то вопрос неладный, провокаторский выкрикнул… Она напрягалась в такой момент, глаза загорались гневом: да не мешайте человеку!

Подруга, тоже стенографистка, однажды завела разговор:

— Тебя зачаровал этот черноглазый? Фы-ы… Он же спит и во сне видит политику. Тоска с ним заест. Сегодня вечер… так для узкого круга. Хочешь пойти? Твоего Хазарова не будет, но я тебя познакомлю с кем-то. Ты ему очень нравишься.

Лишний разговор!..

— Ты принципиальная комсомолка! — похвалил Хазаров.

Взгляд у Евланьюшки приметчивый. Ничего не упустит. И прочла в глазах Рафаэля: без тепла похвалил. Машинально. Казенно. Думает не о ней. Ох, совсем не о ней! О зарвавшемся Бурковиче. Конечно, задаст ему жару. Да ей-то что от того? Смешно! Отметил то, что Евланьюшка сроду не замечала и что не имело для нее ровно никакого значенья — принципиальность. А вот то, другое, сокровенное, наболевшее, что нужно бы увидеть или хотя бы почувствовать, и не увидел. Слепец! И мелькнула мысль: знать, права подружка — бирюк он…

То чувство долга, которое пригнало ее сюда, которое, внезапно вспыхнув, открыло уголок души, может быть, еще никогда не видевшей ни света, ни воздуха, стыдливо угасало. И скоро оно, как слабый неокрепший росток, опаленное зноем других чувств, мелких, оберегающих только ее личное, и совсем завяло. Евланьюшка, поскучнев сразу, тихо промолвила:

— Я не комсомолка.

— Ка-ак?! — воскликнул он. — Ты не комсомолка?

— Мой начальник говорит: это очень хорошо, что я не рвусь в политику. Для него такой работник просто клад.

Она бросила на Хазарова смелый, вызывающий взгляд. Не все то, мол, что нравится ему, приятно и другим. Она уже мстила.

Хазаров понял: в чем-то допустил ошибку. Уж очень заметно пахнуло холодком от девушки. Сух и слишком официален? Ох, беда! Улыбнулся просто, дотронувшись до ее руки:

— Не сердись. Я помогу подготовиться в комсомол. Завтра наше первое «занятие»: в Доме союзов Маяковский читает свои стихи и отрывки из новой поэмы «Владимир Ильич Ленин». Приглашаю.

Не много надо влюбленному. Довольно и одного слова, если за ним видится надежда на взаимность. Евланьюшка одарила его нежной улыбкой.

…Против Бурковича Хазаров выступил дважды. Второй раз на пленуме исполнительного комитета КИМа. Секретаря-троцкиста вышибли из исполкома. А через год Рафаэля направили в Германию — там в комсомоле взяли верх оппортунисты. Среди прогрессивной молодежи Германии он был своим человеком: в двадцатом году меньшевистское правительство выслало его из Грузии за большевистскую пропаганду, и Рафаэль долгое время работал на шахтах Рура.

Пождав, пождав его, Евланьюшка, отчаявшись, вышла замуж за Григория. С ним она подружилась тоже в КИМе. Пыжов сотрудничал в журнале «Интернационал молодежи». На замужестве настояла практичная тетя Уля.

— Прелесть моя, — как всегда ласково, просто сказала она, — ягодка в соку приятна. Но как сповянет — и голодная птичка не клюнет. Тянется к тебе Гриша — благословляю вас! Приветливый он, угожливый. А твой кудрявчик то ли будет, то ли нет. Ждала, ждала… Куда дале-то?..

В год, когда к власти в Германии пришел Гитлер, Хазаров вернулся в Москву. У Евланьюшки в то время уже делал первые шаги сын Семушка.

…Среди ночи она проснулась с пугающей мыслью: «Ба-ах, да где ж я, не в погребе ли?» Опять пахнуло плесенью. Евланьюшке представилось: чтобы забрать деньги, кум Андреич посадил ее, сонную, в погреб. Теперь она никогда не выберется отсюда. Встала с дрожью. Диван щелкнул, словно спросил строго: «Куда?» Столик закачался — видать, толкнула его. Желтая половинка луны глядела в окно. На Алешенькиной гармони белели перламутровые пуговицы. Нет, не в погребе она. Евланьюшка села и заплакала. Давно она так горько, без своих причетов, по-девичьи искренне не плакала.

Утром, отправляясь по своим надобностям, ее разбудил кум Андреич.

— Ба-ах, как я замерзла! Как замерзла, — ежась, завздыхала Евланьюшка. — Так замерзла, что язык стал шершавым. Ты, кум, вынес бы мне одеяло. И, днем-то, поправил бы диван. Колется он. Бока вспухли.

— Иде ж я тебе одеяло возьму? Може, с Америки выписать? Свое-то пошто фугнула? Испужалась: куму Андреичу достанется? А я — не вельможа: про чужих запасу не имею. — Кум Андреич присел рядом, закурил. — О диване ж тако слово: хошь спи, хошь выброси. Ежли себя жалко, новый купи. Че для тебя, денежной, сотня? Силой-тось, тяглом, пособлю. Доставим…

Сотнями Евланьюшка не хотела разбазариваться. Промолчала. Из дверей выглянула косматая, заспанная кума Нюрка:

— А-а, ты ее затем и приветил? Ночами шухарить?

С давних пор кума Нюрка ревновала мужа к Евланьюшке. Из-за этого между ними частенько вспыхивали ссоры.

— Тьфу, стара дура! Кака ж теперича любовь? Песок трусится. Иль не знаешь?

— Кобель облезлый! Знаем про твой песок. А тюфельки для че прячешь? — и она швырнула в него туфлями с зелеными замшевыми бантиками и золотистыми застежками. — Затрясся? Неча сказать?

Кум Андреич затоптал окурок.

— Ты зажмурься, дура! Для свово начальника приберег. Уважь, говорит, Андреич. Ты человек со связями, способностями. Вот как! И хотел уважить. Чем плоха обувка? А ты… никаких понятиев.

— Куды уж мне. Куды уж, — с вызовом отвечала она. И дверь распахнула настежь: — Иди в избу!

Подобные сцены стали повторяться изо дня в день. Евланьюшка, прикусив язык, крепилась, мысленно обращаясь к Алешеньке: «Дружок мой ласковый! Встань да погляди, какие муки, какие унижения испытывает твоя ненаглядная Евланьюшка. Закрой мои глазоньки, останови мое сердечушко, горем горьким сожженное, тоскою-кручиной измученное. И возьми меня б землю черную, тихую, покойную. Не хочу я дышать, не хочу видеть свет. Подымись, дружок мой ласковый. Протяни мне свои руки бережные…»

Куму Нюрку Евланьюшка невзлюбила, когда у той вспыхнула ревность. «Ба-ах, нашла кого ко мне ревновать!» — оскорбилась Евланьюшка. Выпроводить бы ее тогда из дома, закрыть перед ней двери, но пришлось бы самой заниматься огородом, мытьем полов, стиркой. И Евланьюшка смирилась с положением. Но если раньше относилась к ней ровно, как к своей кошке, ловившей мышей, к псу Барину, охранявшему дом, то после, встречая Нюрку с ее визгливой оравой, именовала в душе не иначе как тварью.

Кума хотя и работящая бабенка, но все же до того была не собранна, что о ней даже ходили по Вороньей горе поговорки: сбилась, мол, с ног, как Нюрка Спивачихина; в доме содом Спивачихин. Кума Нюрка вся была в поисках. Одеть дитя надо — ищет рубашку; сварить обед или ужин — ищет крупу, приправу, ищет спички, соль; самой собраться, чтобы выйти на люди, — ищет чулки, юбку, ищет кофту, платок. Куда-то запропастился утюг, а надо хоть мало-мальски погладить мятую-перемятую одежду. Ищет, ищет, нашлепает всем, изругает всех, в том числе и мужа, выпроводит из избы ревущих и сердящихся, встанет посреди комнаты и шепчет:

— Черт, черт, поиграй да отдай.

Черт по натуре, видать, был не очень покладистый: редко наводил куму Нюрку на нужный предмет сразу после заклинанья. А может, любил с ней, горячей, поиграться. Только мучил ее, рогатый, без зазренья совести. С появлением Евланьюшки и на ней кума Нюрка стала срывать зло:

— Хоть че говори, а платок ты спрятала. Скалить зубы вздумала? Я те поскалю, куркулиха! — и на все Евланьюшкины оправдания отвечала одним: — Да куды ж ён подевался?

Дела же с квартирой все не ладились. И хотя кум Андреич много пил с нужными людьми, но как-то так выходило, что в самый последний момент, когда нужно было уже получать ордер, кто-то вдруг вмешивался и срывал все. Кум Андреич, расстроенный больше, чем сама Евланьюшка, вздыхал с трагическим огорчением:

— Опять мы недодали…

Яркая весна, а затем и жаркое лето не порадовали Евланьюшку. Запах плесени мучил ее больше, чем житейские неурядицы. Открывала Евланьюшка двери и окна, чтобы проветрить, напитать живым пахучим теплом лета веранду, но зоркая кума Нюрка тотчас же замечала это и затворяла окна и дверь:

— Ты для че мне мух пущаешь?

Сердилась Евланьюшка: уж как появится своя квартира — на порог не пущу Спивачиху. Нет, не пущу. Ни за что не пущу. Натерпелась…

И вот наконец кум Андреич объявил:

— Молись боженьке: седни все разрешится. Гляди-ко… Ты че посмехаешься? Говорю, разрешится! Ты-тось, главно, не жадовай: доставай рупь! Рыск, конешно, велик. Но че поделаешь? Вот вчерась с Мишкой Супониным к одному субчику прям на дом ходили. Пьет, соглашается. Но у меня, говорит, начальник есть. Позвали и энтого. Тож пьет и тож соглашается. Но, говорит, и у меня начальник есть… А? Как тебе, дорога́ кумушка, ндравится это?

— Ба-ах! Что ж такое получается?

— Сказка про белого бычка. Мы сердились на восемь начальников. И так прикинули с Мишкой-тось Суконниковым…

— Супониным, — поправила Евланьюшка. — Да ты-то откуль знаешь его?

— Сам же, вспомни, называл Супониным.

— Суконин, Супонин — ладнось, один черт. Мы с им, говорю, срядились. Восемь! И не больше. Каждому по сотельной бумажке надоть? Мизер, конешно, но… Не хоромы требываем. И на обмыв сотельную… Начальники рябиновой и губы не помочут. Им коньяки со многими звездами подай. Понимаю, кума. Горькое чувствие испытываешь. Вроде б как псу под хвост пускаешь денежки-тось. А ничего не поделаешь…

«Ну как врет? Брехун-то он… ищи такого по свету — и найдешь ли? Облапошит он тебя, Евланьюшка. Останешься ты без копеечки. И пойдешь, пошагаешь по миру. Станут мальчишки травить собаками. А люди встречать насмешками: побирушка идет, побирушка идет. Будешь, Евланьюшка, палочкой-батожком отмахиваться. Слова обидные, сердце ранящие, выслушивать. И где ночь застанет, там и спать ляжешь — под елочкой, под сосеночкой, во сыром поле, на холодном снегу. Ох, Евланьюшка ты, Евланьюшка!..»

— Дак поняла, че я говорил? День решительный.

«А вдруг не врет кум? Не решусь — отступится, что ж я стану делать потом?..»

— Вместе б нам пойти, кум Андреич.

— Они ж тебя знать не знают! Перепортишь дело-тось — и зачинай сначала. А я сытый. Будет с меня! От твоего недоверья мне уж тошно. Ищи-ко сама. Може, причеты кого и пожалобят.

Андреич сплюнул и, потеряв всякий интерес к своей куме, пошел на улицу. Уже за скобу двери взялся, но тут Евланьюшка сломалась. Позвала:

— Погоди ж, кум. — И когда он с неохотой остановился, сказала жалобно: — Я словом не обмолвлюсь, кум. Только б видеть: деньги-то в надежные руки пошли.

Андреич, почесывая лысину, постоял, подумал и согласился.

— Покуда один схожу. Поразведаю: примет ли? А попозже уж обои двинемся.

Он вернулся со счастливым видом:

— Радуйся, кума. Я ж говорил: со мной не загибнешь. Уладил дело-тось и соусом приправил. Вота как! — попытался ущипнуть, но Евланьюшка отодвинулась. — Ты зайдешь, дак поздравствуйся. И говори: Спивакин с деньгами прислал. Да не разворачивай, а прям в платке и подай. Поберегчись надоть.

* * *

Пришли они в ЖКО. Кум Андреич, сопровождавший Евланьюшку, показал на дверь, на которой ничего не было написано. У Евланьюшки зашлось сердце. Постояла, прежде чем открыть ее. Нетерпеливый кум Андреич шипел: «Торопися, а то б люди не зашли».

И она решилась. За столом сидел молодой человек. Обличье его показалось Евланьюшке не очень надежным. «Ба-ах, ни тебе солидности, ни уверенности», — подумала она. Но все сделала так, как учил кум Андреич.

Только спросила, когда уже выходила:

— А кто вы будете? По должности, по фамилии?

— Спивакин разве не говорил? Ну, так еще скажет…

Кум Андреич встретил ее в полутемном коридоре вопросом:

— Отдала? Он взял? Ну, теперича иди. Я заскочу к нему, о сроках условимся.

Евланьюшка вздохнула с облегчением: «Слава богу. Вроде б скоро окончатся муки».

* * *

На обратном пути Евланьюшка зашла в оранжерею. Здесь ее давно знали. Раз в году она приходила за красными маками. Приносила работницам дорогих конфет. И ей подбирали большой букет.

— А мы думаем: жива ль наша Евланьюшка? Вроде б ее день сегодня. Август, двадцать третье число.

— Жива-то жива, девоньки. Но болею, болею. И осталась без крыши, без крова. Снесли ведь мое гнездышко. Задумали дорогу подвесную. Столько лет на шурфы лес машиной да трактором возили, а теперь вон какой транспорт им понадобился. Так что и душа моя измучилась.

Как и раньше, одарила всех сладостями. Оплакав свою боль, походила, повздыхала: «Ба-ах, красота у вас, девоньки, какая!» — и, умиротворенная сочувствием, вниманием, отправилась домой. Молодые, встречаясь в пути, натыкались взглядом на букет и мучили Евланьюшку вопросами: где взяла да как взяла? да не продаст ли? Евланьюшка охотно отзывалась: цветы дорогие, не по цене, для ее сердца дорогие, потому о продаже и думать не стоит.

Цветы она определила в хрустальную граненую вазу. Повязав черной лентой, поставила на круглый столик. Оделась в свое лучшее платье, прибрала волосы. Села на говорливый диван с таким видом, будто ожидала гостей. Кума Нюрка, ища что-то, выскочила на веранду и ошалела:

— Ты погляди-ко! Травур праздничный. Чей-то спозаранок костер зажгла? Алешенька, кажися, осенью помер…

Евланьюшка не ответила. Она жила в своем мире, давно ушедшем, но усилием воли, желанием мысленно возвращенном. Не было в нем кумы Нюрки с ее глупыми попреками и насмешками. И, видно, траура тоже не было, потому что на лице ее блуждала мягкая улыбка. Молчание и эта улыбка рассердили куму Нюрку. «Ишь, расфуфырилась!» — подумала она. В волосах у Евланьюшки, там, где пробор, вилась седая прядь. Среди черных-то волос она словно светилась. Так теперь красились, подлаживаясь под мудрую старость, многие женщины-модницы. И это особенно не понравилось куме Нюрке: «Набелилася, благородная! Каб не я, послиняло б благородствие-то. Всю жизнь на тебя горбяку гнула. А ты любовь крутила… Тот мужик негож, другой не люб. Че за краля сама-то? И мой льнет. Как запримечу, так космы насметаненные и выщиплю…»

И всех этих язвительных мыслей не было в мире Евланьюшки. Что-то ее радовало, карие глаза тогда поблескивали, как янтарная брошь, которой было заколото платье. Что-то ее заставляло задуматься. Глаза менялись. Они просто замирали, словно тот жучок, что невесть как попал в кусочек прозрачного янтаря. И вроде бы она разговаривала. Судя по тому, как хмурились надбровья, она гневалась. Видно, очень непростая жизнь шла в ее мире. Не зря Евланьюшка таила его. И никого, даже Алешеньку, не пускала за порог. А куме Нюрке в нем и подавно не было места: мир этот не требовал работниц ни в огороде, ни в избе.

Но не могла же кума Нюрка уйти так, не вышвырнув ее из того придуманного мира. Или не замутив его.

— Как это можно? — поняв, что криком не возьмешь Евланьюшку, словно для себя сказала она. — Травур справляет, а сама как мазурика с красками ждет. Кума-то Алексея мазурик срисовывал за хорошу работу. А ее за че? На картинку-то? За мужиков?

В этот интересный момент входная дверь растворилась, и в веранду, прямо к босым ногам кумы Нюрки, мячом влетели один сверток, другой, третий. Она, глядя на такую неожиданную благость, забыла о своих вопросах, о трауре, даже о самой Евланьюшке. Подобрав свертки, двинулась было к двери, но в проеме нарисовались груженая детская коляска и торжественная физиономия кума Андреича.

— Ты откуль стоко напер? — настороженно встретила его Нюрка. — Поди, ишшо квартирантку тащишь?

— Подарки, дура! — покачиваясь, сказал кум Андреич. — Манька внука родила. Радуйся: первый внук. Гошкой назвали.

— Иде ж ты, черт лысый, облезлый, таки деньги взял? У Маньки мужик есть, пущай у его брюхо болит о коляске. Эдак мы когда из долгов вылезем?

Кум Андреич опалил жену взглядом: при ком тарахтишь, дура? Нюрка, поняв намек, прикусила язык и, поскидав свертки в коляску, ушла в избу. А кум Андреич поедал глазами Евланьюшку: «А не загасла баба. Под пеплом, золой хоронила жар-то? Ишь раздыхалась, разветрилась. Алешку по осени погребли, а эт по ком в ей такие охота и память?»

— Так что со сроком? — спросила Евланьюшка.

— Сроки, как сороки-белобоки, — хохотнул кум. Евланьюшка не приняла шутку. И он посерьезнел: — Пока никто не съезжает с квартер. — Кум Андреич вроде б даже стеснялся и сесть рядом с Евланьюшкой: какая-то она сегодня особенная. — Зять с Манькой словечко шлют: Лёленька, крестная, не согласится с дитем, Гошкой, водиться?

— Ба-ах! Да она что придумала? Манька ваша… Не больно ли чести много будет? Евланья-то Копытова в няньки? Да к кому, скажите? К кому?

— А че тебе пузыриться? Важна персона? Так классов не более моего прошла. Образ благородный, да? Ну-у, за образ нонче и табаку понюхать не дадут.

Из избы донесся пронзительный крик:

— Иде моя сумка? Ты, лысый, брал вчерась. Ищи, а не то… Дочка родила, а мы глаз не показываем. Родители!..

Кум Андреич исчез. Через минуту-другую заполучил две звонкие оплеухи и, матюгаясь, выскочил обратно на веранду. А через приоткрытую дверь донеслось заклинание:

— Черт, черт, поиграй да отдай.

Но вот кума Нюрка, так и не найдя сумки, вышла с сеткой в руках. Со значением глянула на букет. Муж понял ее взгляд, засуетился:

— Цветочков-тось возьму, — отвязал и бросил черную ленту на окошко. Завернул в прозрачную хрустящую бумагу, в которой принесла букет Евланьюшка. И подал жене. Тут только пришла в себя растерявшаяся Копытова:

— Ба-ах! Роженице такие… траурные цветы?.. Одумайтесь…

— Ты покукарекай, я те, буржуйка, кукарекну! Совестить будет меня! Эка краля! Да цветки — знам без умников! — завсегда святы, для душевности назначены. А ты чернотой их оболакиваешь. На шею себе повяжи ленточку-то. Да потуже.

«Ба-ах!» — только и вздохнула Евланьюшка. Отродясь не обращались с ней так. Да только б посмел кто! И остаток дня, всю тягостно-долгую ночь провела в кошмарном угаре. Казалось, еще сильнее пахло плесенью. Невыносимо! В груди образовывались удушливые хрипы. И подступал кашель. Иной раз, забывшись, Евланьюшка хваталась за шею, грудь с таким ощущением, будто сама поросла жуткой плесенью.

А диван? Диван-то… Он щелкал особенно громко. Как стрелял. Она не могла свыкнуться, вскидывалась. И в этот момент, скрипя старыми пружинами, аспид-мучитель больно кололся. Не кум ли Андреич приналадил там иглы? Она шарила руками по корявому дерматину: где ж эти иголки? И найти не могла.

— За грехи я казнюся-а… Ковылиночка, седая-белая-а…

Август стоял на редкость сухой и знойный. Даже ночи были теплые. Выйти бы на улицу, походить, подышать, успокоиться — нет, Евланьюшка чувствовала себя пленницей. В одуревшую голову лезли скверные мысли: «А и вправду, Евланьюшка, не повязать ли на шею ленточку черную, как подсказано? Да не затянуть ли? И прости-прощай, Евланьюшка! Была и в одночасье не станет. А вспомянут… Да что от того покойной-то: вспомянут добром или худом?..»

Но эти мысли, как долго ни держались, потонули в омуте других: не хотелось Евланьюшке доставлять радость своим обидчикам. Ранним утром уже, слыша шумливый базар птиц, встречающих восход солнца, она вспомнила о Сене, мальчике, которого усыновляла еще при живом Алешеньке. Только не прижился он что-то, ушел, не сказав ни прощай, ни до свидания.

Мысль завертелась вокруг того Сени. Слыхала как-то мельком: теперь он начальник. Над большой шахтой поставлен. По радио с людьми разговаривает. Что ни утро, то и спрос и допрос. И неужели такой человек не даст уголок для Евланьюшки? Маленькую комнатку в общем доме?..

«И жила б я, горя не ведала…»

Но как найти к нему тропочку? Какие слова подобрать? Терялась в догадках Евланьюшка. Ничего не могла придумать. И мысленно упрашивала: «Сжалься уж, Сенюшка, над горем моим горьки-им. Не вспомяни обид детски-их, просьб неисполненных. Да кабы знала я, Сенюшка, я б плохого не сказала тебе…»

В эту песнь жалостную прокрался подлый голос кумы Нюрки: «Не по-ндраву диван пришелся? А как мальчонка, твой Сенечка, спал на ём? Помнишь ли, грызла: че ворочаешься? че ён щелкает у тебя? А тепереча послухай сама, че ён щелкает да щиплется. Тело твое бабье глянется…»

«Ну и спал Сенечка. Приемненький ведь. Тогда и диван был новее. Неисправный, но все ж новее… Ба-ах, да что я перед тобой, змеей коварной, оправдываюсь? Уйду я сегодня. Уйду и уйду. Вот утречком прямо и уйду; Сенечка, ты одна моя надежа…»

* * *

Евланьюшка, думая о встрече с Сеней, ждала, когда проснется дом. Сядут пить чай, тут она и объявит о своем намерении. Сама она, если даже и очень будут приглашать, за стол не сядет. Нет, нет! Ни за что не сядет. От этого чая все кишочки, поди, размылись. Буркает и буркает в животе. Но лучше, наверно, если она сперва куму Андреичу сообщит: «Моченьки нет жить у вас. Обожду у других, пока квартиру вырешат». Потом уж, от него, пусть и кума Нюрка узнает. Все она вспомянет, конечно. Да пусть. Уйдет Евланьюшка. Вот как только обойтись с подушкой? В сумку не спрячешь… Бросить и подушку? Но такой больше не сыщешь: Алешеньке с Севера дружки прислали, из какого-то особого пуха…

С улицы постучались. Добрый-то к Спивачихе когда хаживал? А она, Евланьюшка, что, в привратницы нанялась? Чужие заботы — до икоты! И укрылась с головой — сами встречайте гостей.

Стучались бойко, рук не жалели.

— Дрыхнет наша хвора-тось, — выплыла из избы кума Нюрка. — Эй, Евланья! Слышь, кума? Проснися, отвори. Халат ищу, да куды-то подевался. Раздета я.

— Ох, ошеньки, — вздохнула с грустным напевом Евланьюшка. — Давно бы отворила, но болит моя головушка, разламывается. И ноженьки отнялись. Натереть бы камфорным спиртом, что ли? Все от нервов. Груба ты, кума. Так вчера обидела, так обидела, я думала, сердечушко мое остановится.

— Тьфу! — плюнула кума Нюрка и, накрывшись старым плащом, висевшим на Евланьюшкиной вешалке, отворила дверь.

Вошли двое. Молодая женщина и тот, который в ЖКО деньги взял. Евланьюшка даже обрадовалась, увидев его: «Никак, квартиру вырешили?!» И, затаившись, молча переживала счастливый миг.

— Где ваш муж? — спросила женщина.

— Да где ему быть? Спит ишшо, — ответила кума Нюрка. А Евланьюшка, не утерпев, ноги опустила с дивана, волосы на голове огладила — так и есть, вот, зовут уже кума Андреича. Через него все делалось…

Кум Андреич, почесывая большой волосатый живот, вышел без приглашенья. Какой сон при таком разговоре?

— Здорово, Мишка! — сказал с деланной бодростью. — Ты че с бабой? Кака така надобность приспела?

— Большая надобность! — решительно, петушком прокричала молодая женщина. Она была черная, как головешка. Все летнее солнце забрала. И это солнце кипело в ней. — Ты жизнь прожил, а на что моего мужика подбиваешь? Остап Бандера, мошенник проклятый!

Евланьюшка подобрала ноги, словно их могли оттоптать, вздохнула, как заплакала: «Ох, ошеньки-и!» Кум Андреич особо тщательно заворачивал нос тряпицей, чтобы посморкаться, и вроде ничего не слышал.

А страсти разгорались.

— Ты че, че расквохталася? Как дома. Мой-то Петрушенька — мошенник Бандера? Стервь ты горелая! — ринулась в бой кума Нюрка.

— Так и ты тоже, наверно, заодно с ним? Спроси-ка, горластая, сколько он денег вчера принес? И где взял их. Ну?

Кума Нюрка смешалась: «Каки ж деньги? Подарки вчерась даривал. А деньги… За кумину Евланьи, говорит, рухлядь выручил». И поползли сомненья: не шибко ли много за рухлядь-то выручил?

— Ну-ка, черт лысый, облезлый, сказывай! — повернулась она к мужу. Кум Андреич и голову в плечи вобрал. — Язык у тя отсох, че ли?

— Мы ж… соопча с Мишкой приняли, будто за квартеру. От ей самой, — и кум Андреич показал на Евланьюшку. А у той даже зыбь по лицу прошлась — так нервно приняла это сообщение.

— И сколько, любопытно, ты Мишке дал? — спросила загорелая женщина. О самом больном спросила. И Мишку обсупонил кум Андреич. Самую малость выделил. Но если откровенно — большего не полагалось: не проявил инициаторства. Поздравствовался да деньги положил в карман — и вся его работа.

— Полтораста… Так, кажися.

— Мы свои вот отдаем, — и загорелая женщина положила Евланьюшке на диван деньги. Отдала — и вали бы своей дорожкой. Нет, еще спросила: — Ну, а вы сколько заграбастали?

— Дура! — закричал, чуть не плача, кум Андреич. — Че они, лишни тебе? А ты, кикимора, — накинулся он на Мишку, — пить бы да радоваться… За здорово живешь приплыли денежки… Так не-ет! Совестливы…

Кума Нюрка хотя и не загорала, хотя и не брала все солнце, но оно тоже вроде б поселилось в ней и заполыхало. Кума прямо-таки на глазах начала плавиться.

— Че молчишь? — взвизгнула, будто не желала сгорать. — Сколько, черт лысый, облезлый, цапнул?

— Да пустяк, Нюра… Неча и вспоминать. Кума, Евланьюшка… Эй! Скажи-кось? Грошишки малы… И на вас, Нюра, на вас пошло…

— Ну, сколько? — на ласку вдруг перешла кума Нюрка. А огонь-то в ней внутренний, съедающий, вихрит, вихрит.

— Шестьсот пятьдесят, — подсказал Мишка. И огонь, набрав силу, загудел. Кума Нюрка задрожала. Не придержи — выпорхнет искрой.

— Куды ж дел? — спросила тихо, сдерживаясь из последних сил. Но так, что кум Андреич, покорный, убитый, потащился к старому сундуку, тоже когда-то служившему Евланьюшке. Порылся за ним, достал сморщенный засохший сапог, убрал сверху затычку — Нюркин фартук, который она безуспешно искала весь предыдущий вечер — и, сев на пол, вытряс зеленые, сиреневые бумажки. Собрав их, кума Нюрка истерично засмеялась. Вот уж огонь-то клокотал в ней! Но потух наконец. И она, сразу завяв, показала кукиш сперва загорелой женщине, потом ее мужу, Евланьюшке и даже Андреичу — всем по очереди. И сказала: — Шиш вам, не деньги! Я всю жизнь ишачила, а че получила? У государства-то пензию б заробила, а от ей, буржуйки, че? Дак хочь шерсти клок…

Тут уж Евланьюшка не сдержалась:

— Ба-ах, чем колешь глаза! Ишачила… Во мне-то буржуйку нашла? И я неволила вас? Вы ж с самого утра кланяться приходили: что б сделать, кума? Душа у вас рабская. На что вы еще способны? Угождать да подличать!

— Да за работу твои объедки исть, — подсказала кума Нюрка.

— Без этих объедков сдохли бы!

Загорелая женщина села на сундук, за которым еще минуту назад хранился такой богатый сапог.

— Все ваши споры — должна, не должна кому-то бабушка, — не помогут. Речь о другом. Неужели не понимаете? Муж ваш мошенник. Остап Бандера! Если вы через десять минут — столько-то еще подождем! — не одумаетесь, я сообщу в милицию, — сказала она.

— Сопчай хоть в две! — не испугалась кума Нюрка. Стоя у окна, она считала деньги. Счет не получался: все сбивалась — захлестывало волненье. Еще ни разу не доводилось держать такие большие деньги. Как же они пахнут! Вроде б укропом, живым, не соленым. Да нет, не одним укропом. Разным пахнут. Вроде б и лаком. Как от новой мебели в магазине. Блеск-то прямо к душе льнет. Да сгиньте все разом со свету: и эта чернявая, и кума Евланья, буржуйка, и даже Петрушенька. Нашел дружка! Рупь слезу вышиб, совесть замутил…

Десять минут прошли быстро.

— Пойдем, Миша, — встала с сундука загорелая женщина.

Евланьюшка и взором, и словом обратилась к ней:

— Как же я, доченька милая?

— И вы с нами. От вас главное заявление будет: обобрали обманом. Как же, без вас не обойдемся…

Кума Нюрка цыкнула на детей, которые, выглядывая из комнаты, любопытствовали: что ж происходит на веранде? И дверь толкнула задом, так что она звонко хлопнула.

— Напужали! Ступайте, скатертью дорожка!

— Ты, Петр, тоже айда, — подал голос и Миша, — зараз и разрешим все. Только зря канитель заводишь. В тюрьму захотел? Говорить там, в милиции, долго не станут. Обеспечут года три — и свету невзвидишь.

Кум Андреич хмыкнул что-то невнятное. Жена заругалась:

— Отвяжись! Я не больно пужлива. Зарубите-ко себе на носу: главного заявленья и с плокулором не получите. Ты, Евланья, прижми хвост-то, ежли с нами жить думаешь. Поквитались, теперича и опять дружба завяжется.

Евланьюшка, забыв о ценной пуховой подушечке и обо всем прочем, с отчаянием метнулась к загорелой женщине:

— Люди мои добрые, не оставьте, не покиньте. Съедят меня тут, и белых косточек не найдется. Ох, не оставьте! А уж я, за честность вашу, за помогу-то…

— Не дури, кума! Не дури. Отведу я тебе угол.

— Нет и нетушки. Не останусь я, ни на час, ни даже на минуточку. Люди добрые, ни угла тут не надо, на заугла…

— Говорю: напрасно, Петр, канитель заводишь. Деньги всё одно заберут. И добро, какое есть, опишут. Все отнимут. Докажи, что трудом нажил, коль попался на деньгах. Да не дай бог, если найдут что-нибудь казенное, со склада взятое. А ты, кладовщик, неужто тряпки ни разу домой не принес?

А к куму Андреичу какой-то зуд прицепился, рук от тела отнять не может, чешется. И не до слов, разговоров. Хоть пляши, хоть танцуй или криком кричи. Влип в историю! Баба храбрая, а тут, как упомянули про казенное, от страха зашлась:

— Ка-ак опишут?! Даж проверку учинят? Столько хлопот… Подавитесь-ка и деньгами, — она швырнула их под порог. — Да вон отсель! Убирайтесь. А ты, Евланья, потаскуха старая, мне не попадайся. Все горе от тебя. Опаиваешь, одабриваешь, ублажаешь. Добро твое как сеть: тыкнешься — и попал в ячею. И живешь, привязанный. Кого ты, така умная, на путь добрый наставила? Уходи, глядеть не хочу на тебя.

Загорелая женщина подобрала деньги.

— А здесь сто двадцать рублей не хватает.

— Я потратил, кума. Я Гошеньке, внуку, подарочки… Ты ведь крестная мать Маньки-тось. Пусть вроде б от тебя подарочки…

…Склонившись, Евланьюшка шла неведомо куда. Где он, Сенюшка? Люди хорошие, покажите дорогу.

С ним, с Сенюшкой, были все ее мысли, все надежды. И вдруг вздрогнула Евланьюшка: показалось, что и искать не надо — вот он, Сенюшка, идет рядом. Но почему он маленький? Почему он не взрослый?

«Ба-ах! Да в уме ль я? — она потрогала голову. — Чувствие есть. Но жжет, что твоя печка. Ох, надо бы постоять, одуматься. Не приснилось ли мне все это с домом-то, с кумой Нюркой, Андреичем? Сенюшка, да что ж ты молчишь? В чем же я тебя обидела? Давай, не гневаясь, разберемся».

Приемный сын

1

— Хозяюшка, э-э! Ну-ка, принимай сынка! — так крикнул тогда ее Алешенька. Он, высокий, костлявый мужчина, крепко держал мальчишку за руку и одновременно пытался открыть калитку. Но так был рад и так рассеян, что шарил запор не с той стороны. Мальчишка, заметив это, улыбнулся скрытно. Он вспотел и устал. Было жарко. Да вон, на оградке, даже смола проступила, а у этого дяденьки хотя бы капелька пота показалась. Тащил и тащил его за руку в гору, у которой, казалось, ни конца-то, ни края нет. А овраг какой! Через него даже мосты настроены.

— Вот здесь и живем. Видишь, дом какой? А веранда, а собака… Род наш хороший, трудовой род… Помни!

Мужчина прихрамывал. На правой ноге у него, как на дереве, большая шишка. Сенькины дружки, пришедшие проводить его, сразу заприметили эту ногу. Зашептали украдкой: дыня у него, что ль, там? Сенька не из робкого десятка. Вместо ответа посылал им звонкие шлепки — не смейтесь!

— Заживем тут… Я теперь не работник. Шахта, парень, помяла… Мать, слышишь? — снова крикнул мужчина, потирая больную ногу: ага, значит, и для него гора не была легонькой.

Со двора, звякнув щеколдой, вышла женщина. Глянула, кого привел муж, всплеснула руками:

— О-ох, родимый мой! Ой да золотой мой! Конопушечка, рябушечка, — обняла Сеньку, до обидности, как маленькому, измочила лицо поцелуями. — Ну, скажи, скажи, ласковый: как тебя зовут?

— Сенька.

— Сеня. Сеня Копытов теперь, — ласково поправила его женщина и потрепала за вихор. — Пойдем же, пойдем в избу.

Сенька робко прошел в калитку. Перед ним, лязгнув челюстями, натянув здоровенную цепь, встал на дыбы косматый рыжий пес. Он не лаял еще. Из его настороженной пасти вырывался лишь хрип.

— Перестань. А ну! — властно крикнула женщина. Пес поджал хвост, согнул лапы и, почти задевая животом настил, пополз в конуру.

— Бежи в избу, — бережно подтолкнули Сеньку мужские руки.

На пороге уже Сенька замер: как в лесу, большими глазами уставился на него филин. Он сидел на коробке старинных часов и почему-то сердито поводил глазами.

У часов большой золотистый маятник. В узкой длинной коробке ему тесно, и он лениво переваливался с боку на бок. И вдруг часы напружились, захрипели и один за другим, салютуя Сеньке, отбили одиннадцать ударов.

Сенька осмотрелся. На полу — дорожки. Яркие, пестрые. Напротив окна — кухонный стол, справа — печь с духовкой. В левом углу — умывальник, вешалка.

В избе тепло. И такой аппетитный запах, что закружилась голова. Сенька сел на табуретку и печально посмотрел на кастрюльку, на которой приплясывала крышка.

— Разуваться надо в сеночках, — сказала хозяйка. И когда он разулся, предупредила: — В комнату не ходи — там убрано, а заниматься будешь здесь…

В комнате и на самом деле хорошо. Диван, круглый стол, накрытый скатертью с павлинами, комод, трюмо, буфет. Все сделано под дуб, добротно. Белоснежные тюлевые шторки прикрывают окна. Пестрые дорожки, наверно, чтобы не марались, застланы еще газетками.

«Хороший дом», — подумал уставший Сенька.

Хозяйка убрала с плиты кастрюльку, откинула крышку — пар столбом метнулся вверх. Под ногами завертелась кошка, забодалась, заурчала, замяукала.

— Это я сыночку. Брысь! Это я Сенечке…

Сели за стол. Сенька принялся за суп, хозяева — за тертую редьку с квасом. Смакуя, Копытов сказал:

— Суп — пустое. Сила человека в редьке. Она вроде бы и горькая, а от двенадцати болезней спасает. Хлебай с нами…

Он, не торопясь, слизывал с ложки мелкие белые лапшинки. Отказаться было неудобно. Да и как откажешься, если тебе как равному предлагают!

Сенька зачерпнул целую ложку и тут приметил: хозяйка-то глядит на него, глядит. Вроде и о еде забыла — мнет мякиш. Сенька заторопился да поперхнулся. Думал, заругает. Но она, вздохнув, словно просыпаясь, подала ему тряпку — вытри, мол, со стола. А сама опять вздохнула:

— Ох, Сенечка, как же ты похож на одного мальчика!

Сенька, закусив губу, молча вытер со стола. После постучал, побренчал, побулькал ложкой для виду в тарелке и встал.

— Спасибо, — сказал чуть слышно. — Я еще не проголодался.

2

Вечером, лишь только солнце заглянуло в окошко, с матерью что-то случилось. Она схватилась за бок, сжалась и закричала:

— Ой-е-ей! Сердце, хоть как, мое сердечушко зашалило. Алеша, Алешенька! О-ой!..

Отец, прихрамывая, побежал в комнату. Сенька растерялся, заметался из угла в угол: «Может, врача позвать? Сбегать за лекарством? Что-то ведь надо делать…»

Но из комнаты послышались облегченные вздохи:

— О-ох, да что же это? А ведь за водой нужно сходить, поросенку вынести… Провериться надо. Хоть что — сердце. Вот пощупай, как бьется: тук-тук-тук. А ты, Алешенька, не сходишь за водой-то, а? И за водой, и поросеночку…

Отец намесил картошек с моченым хлебом, долил в тазик теплой воды и поковылял в стайку. Потом взял ведра, коромысло и направился за водой. Сеньке почему-то стало жаль его.

— Давайте я схожу. Раза два по полведерочку. Давайте.

— Отец я, стало быть, отцом и зови, — последовал ответ. И совсем недружелюбный. Сенька покраснел, будто его обвинили в воровстве. Он хотел было сказать «папа», но язык словно прирос к нёбу, не повернулся язык. Отец ушел, позвякивая ведрами. Сенька сел на ступеньку крыльца, сложил на коленях руки. У порога, вытянувшись, лежал Барин. Ух, какой это был красивый пес! Вот подружиться бы с ним, погладить. Рыжий, косматый. Уши большущие, как лопухи. Круглыми глазами Барин смотрел на Сеньку и помахивал хвостом-метелкой.

Если бы перешагнуть через него и сделать два-три шага, можно было сорвать подсолнух. Стебель его, словно шея лебедя, согнулся под тяжестью шляпы.

«Вот так подсо-олнух!» — забыв о собаке, подумал Сенька. И с обидой, вспомнив все же о ней, сказал Барину:

— Не пустишь ведь. Все вы… рычать только.

Отец принес воды. Молча булькнул ее в кадку. На лавке перевернул ведра и стал закрывать окна. Сначала один ставень, потом другой. В отверстия, что были просверлены в стене, вдел стержни запора.

— Мать болеет, наверни изнутри гайки.

Сенька принялся накручивать на стержни «барашки». На шесть окон двенадцать гаек. Закончив, присел в уголке, поджидая, не закричит ли филин. А отец прошел в спаленку и вышел оттуда с ружьем. Переломил его, вогнал патрон и похромал на улицу. «Неужели собаку застрелит?» — встревожился Сенька и потащился за ним.

Не отходя от сеней, отец сунул в темноту ствол и нажал на крючок. Сенька вздрогнул от выстрела. Звук побежал в разные стороны и захлебнулся где-то под горой у железной дороги.

— Кого ты, пап? — спросил Сенька.

— Никого, — ответил отец. — Пойдем спать. Это чтобы воры боялись.

3

День ото дня в доме Копытовых отличались только названием. Во всем остальном был заведен единый порядок. Утром отец уходил в город, в магазины. Возвращался к вечеру, валился у порога на прохладный пол и задирал на табуретку измученную ногу. Мать брала пухлую сумку и начинала ее разбирать.

— Ой, фетровые чесанки! (Или джемпер.) Алешенька…

Отец лежал, как убитый.

— Килька? Ты принес кильки! (Или осетринки, или кеты.) — Ела аппетитно, лаская взглядом своего Алешеньку. А Сенька глядел, не смея напомнить о себе. Глотал слюнки. Поев, мать лениво крестилась, повернувшись лицом в передний угол:

— Вот хорошо-то. Бог напитал, никто не видал…

И вдруг закрывала глаза, видно от боли, хваталась за бок:

— О-ой, да что это? Алешенька, сбегайте к куме за парным молоком. Отравилась я, хоть что отравилась…

Отец поднимался и молча шел «управляться». Сенька, взяв кувшин, на всех парусах несся за парным молоком: приступ у мамы!

В воскресенье к Копытовым сходились гости. Кто ни ступит через порог, глаза перво-наперво на печь пялит — кипит ли, варится что? И тут ли кума Нюрка? Улыбаются, довольные: тут кума брюхатая. Не родила еще. Жует, жует. И всё с приговорками: «Нюж пригорело? Нюж засолено крепко?» Лица пришедших совсем добрели: ничего, сама пожует, но и других не обделит. Закрома хозяйские разорит, а дна в тарелке не увидишь. Здоровались чинно, садились к столу и начинали обсуждать «мировые проблемы».

Дружно брались за стаканы с густым мутным пивом — тоже изделием кумы Нюрки. Одна Евланьюшка вздыхала: «Ах, опять это пиво! Нет и нет, не хочу пива». Алешенька, улыбаясь, приносил бутылочку вина, ставил перед ней с видом волшебника: «Вот тебе, Евланьюшка. Самое наилучшее».

— Ба-ах, Алешенька! Да откуда же?

— Не перевелись друзья.

И нетерпеливое застолье повторяло: «Не перевелися, не перевелися». Словно от одного к другому катилось эхо, Когда соловели глаза, гости заводили песню:

Ой, да ты, калинушка!

Ой, да ты, малину-ушка-а-а!

Евланьюшка розовела от вина, ей не терпелось пуститься в пляс. Она притопывала ногой:

— «Барыню» мне!

Как смотрел на нее в эти минуты кум Андреич, пухлый, круглый, словно насосавшийся клещ! Даже щипал украдкой. Сенька не спускал с него ревнивых ненавидящих глаз. Кум как-то сразу не пришелся мальчишке по душе.

Гости пели. А мать, распаляясь, говорила уже нетерпеливо:

— Алешенька, «барыню» мне…

Отец, тоже выпивший, улыбался ей влюбленно и преданно. Словно спрашивал: что тебе, Евланьюшка? «Барыню»? — и растягивал гармошку, подмаргивая: вот тебе «барыня». Пляши, Евланьюшка. Пусть знают наших!

— И-и-их! — звонкоголосо начинала мать. И выходила на круг. На ногах — модные туфли с зелеными бантиками и золотыми застежками. Топнет мать резво, как девчонка, взмахнет платочком и закружится, закружится. А дробь, а дробь… У Сеньки заходилось сердце: вот она! Его мама! И поет лучше, чем на пластинках певцы. И так пляшет. Даже гости вздыхали: «Ай да Евланьюшка!» И никто-то никтошеньки не выходил на круг: жи́ла у всех не та.

В одно из воскресений, лишь только Евланьюшка вышла на веранду охладиться от пляски, кум Андреич — не зря же поглядывал да щипался — улизнул за ней. Обнял. Евланьюшка даже ойкнула, но… с чего-то вдруг приникла к нему, такому. Сенька, будто споткнувшись о порог, кубарем вылетел на веранду и ударился головой в широкую черную спину кума. Тут же спохватился: «Ох, прости, дядя! Там тетке Нюрке плохо». Схватил помойное ведро — и был таков.

Кум Андреич влетел в избу. Гости смеялись. Думая, что над ним, он ткнул кому-то под бок — и смех вмиг умолк: кума Андреича, мужика крепенького, тут побаивались. А на веранде, слышно стало, всхлипывала Евланья Архиповна: видно, горько и обидно ей за минутную свою слабость.

4

Выпроводив всех, отец закуривал, с грустью поглядывал на шахту. На полуосвещенном высоком копре горела яркая звезда. Что на кремлевской башне. На террикон — этакую Ключевскую сопку — тяжело ползла вагонетка. Вот она достигла вершины, остановилась, опрокинулась и, встав, побежала вниз. По металлическим листам с грохотом катилась порода. Отец, вздохнув, бросал папиросу, давил ее каблуком. А глаза полны горечи, сожаления: эх, Алексей Данилыч! До чего ты дошел…

— Пап, а ты их больше не пускай, — говорил Сенька. Отец глядел на него, проводил по голове шершавой ладонью — молчи, молчи, мол. Ты-то хоть не береди душу. И, припрыгивая, подтаскивая больную ногу, торопился в избу.

В избе он отодвигал посуду и садился за стол — веселости уже не было. Той, с которой он играл на гармошке. Отец показывал на место против себя — мать садилась, тоже отодвинув посуду. Она насмешливо смотрела на отца и также насмешливо произносила:

— Что, Алешенька, поговорить хочется?

— Горе ты мое! — вздыхал он, как будто час-два назад не смотрел на нее с любовью. — Замордовала меня совсем.

Мать отмахивалась от него, как от комара:

— Ой, Алешенька! Сиди ты, сиди. Если б не ты, я бы в Воронежском хоре пела.

Она роняла голову, выжимала из глаз слезу:

— А ведь я… маюсь с тобой, мерином, никому не нужны-ым…

Последние слова убивали отца. Он умолкал и виновато смотрел на мать, терзая, наверно, себя за то, что завел этот разговор. Нечто угодливое, неприятное появлялось в нем в этот момент. «Ну, что он, в самом деле? — думал Сенька, который давно уже научился самостоятельности в мыслях. — Меня Манька назвала тюленем, так я ей дал такого пинка — век не забудет!»

Мать причитала:

— Думаешь, деньги, деньги твои нужны? О-ох, Евланьюшка-а, горемы-ычная-а ты. Некому тебя пожалети, приласкати, приголубити-и-и… Душа-то моя, загляни, черт хромой, изболелася вся: нет жизни! Все тебе больше других надо было: страна в опасности! А Бабиев вон Лука на больничном всю опасность просидел, на базаре картошкой проторговал, а теперь на молодухе женился. А к тебе, прославленному, и в гости теперь не желают зайти. Кум-то Андреич, кладовщик, в самых больших чинах… И зачем я пила вино бодрое? Зачем плясала, весели-илася? Я клялася себе, слезами обливалася: жить без веселья и без радости-и-и. Душу горем очищать и кручиною…

Отец, взяв ее на руки, нес в спальню, укладывал там, как ребенка, приголубливая, что-то приговаривая. Когда она, перестав всхлипывать, забывалась сном, убирал посуду.

А утром Сенька выносил рыжему Барину объедки. Собака, потряхивая косматой головой, брезгливо закапывала их в землю и смотрела на него с укоризной.

5

— Пап, купи мне велосипед? — попросил Сенька. День был погожий. Только начиналась осень. Отец после еды любил посидеть на крыльце на скупом затухающем солнце.

— Куплю, Семен, — пуская дым, сказал он. — Я тебе самый хороший велосипед куплю. Тот, что со скоростями. Переключил — быстрее можно ехать.

— Спортивный?!

— А что? Я, Семен, в свое время… Никто обойти не мог. Ты обо мне по дому не суди — тут дело особое. Завяз я, парень. Вот и хочу, чтоб ты всюду первым был. А на это много силы понадобится…

Мать — и не было вроде ее поблизости! — а вывернулась откуда-то, засмеялась над отцом:

— Передовик, горюшко луковое! Было то, Алешенька, да сплыло. Да-авнехонько!

Отец научился молчать. Молча переносить боль, обиду. Только изредка вспыхивали глаза, и он говорил:

— Ну, ну! — словно напоминал: не забывай, что я мужчина. Но на том все кончалось. И сейчас, не обратив внимания на его «ну, ну», мать села на ступеньку повыше их и удивленно уставилась на Сеньку:

— Сеня, это зачем же тебе велосипед-то? Зима же скоро. Сегодня картошку пойдем копать. В школу ты не ходи — отцу поможешь. Я заболела что-то. Всю ночушку не спала… Вот и ворочалась, и ворочалась. Умру скоро, наверно. Нет, нет, и слушать вас не хочу. Умру… Силушки нет уже.

Отец нехотя встал. Собрал в кладовке мешки, взвалил на плечи. Сенька этим временем выкатил на улицу тележку. Поджидая отца, привалился грудью к перильцу мостика. Поплевывая, глядел вниз: овраг так овраг — чертово ущелье. На кустарниках — тряпье, мусор: чего только не валят в этот овраг. В сильные дожди вода уносит все в реку.

Отец бросил на тележку мешки, привязал веревкой. Тоже посмотрел вниз и тоже сплюнул, прикрикнув на Сеньку:

— Не больно пялься. Упадешь. — Впрягся в оглобли, скомандовал: — Пошли, Семен.

Сенька, упершись руками в задок тележки, толкал что было сил. Дома, когда сидел на крыльце, казалось не жарко. А сейчас Сенька быстро вспотел. Шли, шли, а проклятая гора словно поднималась все выше и выше. Посеревшая, она равнодушно смотрела на них и душила одуряющим запахом созревшей полыни, которой на склонах оврага было видимо-невидимо.

Когда Сенька не столько толкал тележку, сколько тянул ее назад, отец оборачивался и спрашивал:

— Уморился? Ну, коль так — передохнем.

Он и сам тяжело дышал. Сенька видел, как дрожали его руки, когда он сворачивал цигарку. Курил отец подолгу, молча уставившись вдаль, где виднелись все те же, только помельчавшие, террикон и копер шахты, Над головой, готовясь в путь, с тревожным криком кружились грачи. Отец, бросив окурок, посмотрел на них, сказал, растрогавшись:

— Готовятся. Скоро потянутся к теплу — силу налетывают. Любят птицы тепло… — Помолчав, добавил: — А я — отлетал. Верно говорит Евланьюшка.

Сенька, казалось, только и ждал, когда заговорит отец. Быстро подполз к нему, сел рядом и прошептал таинственно:

— Пап, а пап! Мамка-то тебя обманывает. Ой, она красивая, хорошая, но… хитрая!

Отец усмехнулся, но промолчал. Сенька, однако, ничуть не смутился.

— И че она тебя мерином-то дразнит? — спросил он, искренне переживая за отца.

— Изработался я, Семен. На шалости негож. Э, парень! Ты знаешь, как я работал? Пять мировых рекордов! Думать о себе не приходилось — война. Да и что я, если кругом такое творилось! Донбасс — у врага. Потому от нас, сибиряков-то, и ждали уголька. А мужики — наперечет. Взял я слово — за троих лавщиков работать. Тяжело было поначалу, сорвался. Потом дело направилось, пошло. Ты видел, сколько у меня наград? Может чуток поменьше, чем у маршала. Меня пионеры с алыми лентами да с цветами встречали. Столько мне тепла отдано, что я до сих пор согрет. Мда-а. Ты вот, когда большой вырастешь, полистай городскую газетку. Где-то она должна сохраниться за те годы… Мда-а…

— Такой ты… а она обзывается.

— От слабости это. Слабая она. А потом… Было у нас с ней такое, что на всю жизнь спаяло. Да ты парень, не расспрашивай. Это нехорошо, в душе у матери с отцом копаться…

— Да я знаю. Ты про красные маки, да? С черной ленточкой… Ты тогда ушел, а она мне денег на мороженку дала: «Только покрути, — говорит, — Сенечка, мне пластинку». А там знаете что пели? «Кого ждала, кого любила я, уж не воротишь, не вернешь». Она совсем не тебя…

— Семен, — очень поспешно, словно боясь его слов, сказал отец, — красные маки — это личное, очень личное. У каждого человека, а у женщин особенно, есть личное, куда не надо ломиться. Впустят — и то молчи. Душа, парень, такая хрупкая штуковина, что и словом неосторожным можно помять. Ты это запомни. Тебе жить да жить. А в учебниках про такое не пишут.

Он встал, впрягаясь, сердито поплевал на ладони и, прихрамывая, заспешил в гору. Сенька смотрел на его сутулую спину жалостливо: как ему помочь? Эх, если бы он был большой!

«Но мамка все-таки его обманывает!..»

6

Сенька не столько копал, сколько носился по полю. Отец, выбирая картошку, посмеивался:

— Надо бы Барина взять. Оба засиделись.

«Это какая трава? А это?» — то и дело надоедал Сенька. Но в конце концов устал, развел костер и напек печенок.

— Пап, а какие рассыпчатые! Поешь, — кричал он. И отец тоже прихромал к костру. Присаживаясь, сказал:

— Без соли-то, поди, не очень хороши.

— Ну-у, — протянул Сенька. — Вкуснящие!

Он выковырнул из костра черный раскалившийся комок. Отец, дуя, обжигаясь, покидал его с ладони на ладонь. В конце концов бросил на землю. Сенька смеялся: «Ага, обжегся!» Отец, выбрав палку, постучал по обуглившейся картофелине. Она развалилась — и они оба оторопели… Это была не картофелина, а гнездо лягушки. И сама она тут.

— Ты ж испек ее, — сказал отец.

— Да я не видел, пап. Как она в землю-то завернулась? Я, честное пионерское, не видел.

— Надо смотреть, парень. Вот уголь в печь бросаешь, а там может быть капсюль. И взорвешься. В шахте будешь — после отпалки как бы ни спешил, а осмотри грудь забоя: все ли патроны взорвались? Сколько шахтеров осталось без глаз!

Видя, как приуныл мальчишка, отец хлопнул его по горбушке:

— Ладно, туши огонь — пойдем. Пора.

Действительно, солнце уже клонилось к горизонту. От оврага тянуло не крепким полынным настоем, а сыростью. И словно дымок, тонкой пленкой висел туман. Где-то за сопкой, приближаясь, ревело стадо коров. Сенька глянул туда и увидел: небо над горой зловеще красное. Казалось, вот-вот вспыхнет.

Сенька стал помогать отцу. Тот накопал семь мешков. И с трудом поднимал их на тележку. Привязав мешки, чтобы доро́гой не растерять, он сказал Сеньке:

— Ну, не зевай, парень! Гора крутая…

Сенька кивнул и встал на «тормоз» — доску с набитыми гвоздями, которые впивались в землю и сдерживали тележку. И вот защелкали колеса — пошли. За ними, на укатанной грунтовой дороге, оставались извилистые борозды.

Еще не спустились и до половины горы, как тормоз вдруг оборвался. Сенька склонился, чтобы поднять доску, да так и замер: тележка, взвизгнув, понеслась вниз.

Сенька услышал испуганный обрывистый голос отца: «Тормоз… толкай тормоз в колеса!» Но встать не мог — ноги словно приросли к земле.

Вчера Барин поймал в огороде чужую курицу. Пес скулил радостно, тряс, крутил перед собой добычу. Тележка сейчас так же мотала отца. Стараясь свернуть ее на обочину, он налегал грудью на оглобли, но они поднимались все выше и выше — нет сил, да и гора… слишком крута гора. Вот отец лишь одной здоровой ногой чуть касался земли. Он было хотел оглянуться — что же Сенька, его единственная надежда? Но и этого не смог сделать: тележка мотнула его в сторону и понеслась к оврагу. У самых домов, изогнувшись змеей, овраг теснил дорогу. В зимнюю гололедицу, в дождливые дни осени здесь не одна машина измерила его крутизну.

— Помогите! — крикнул Сенька. — Помогите-е-е!

На делянках, разогнув спины и прислонив ладони ко лбу, стояли люди, с тревогой глядя, как неслась с горы тележка. Разве остановишь? Несколько мужиков выскочили из ближайших домов, побежали навстречу, но поздно, поздно… Левое колесо нырнуло в обрыв, и тележка, показав свой ребрастый живот, скрылась в пропасти…

— Па-апа! — с плачем сорвался Сенька.

…Отец лежал на дне оврага. Лежал на боку, неловко раскинув руки. Рядом шумел ручей. И в осоке трепыхались напуганные домашние утки. Сенька, глотая слезы, ткнулся отцу на грудь. Тот чуть приподнял голову:

— Все, все, Семен. Матери помогай… С-слабенькая она…

Сверху посыпались комья глины — люди спешили на помощь.

7

Сенька приник к отцу, как куренок, боясь людей. «Все они глядели… И слыхали, как отец кричал: «Тормоз… толкай тормоз в колеса!» А он не тронулся с места. И щемило теперь сердце от боли. И было нестерпимо стыдно. Казалось, люди смотрели только на него: струсил, батьку-то в беде бросил.

Мужики заспорили, как вынести Копытова из оврага. Но тут кто-то крикнул:

— Вон Митька-казак спускается. Он все знает, из бывалых.

— Митька сообразит!

И все почему-то враз присмирели. Скоро над отцом склонился такой же костлявый мужик. В исподних штанах и длинной, как в старину, рубахе.

— Эх, Алешка! И взять не возьмешь тебя, — вздохнул он. — Кости целой нет, — и тут заметил Сеньку. Провел рукой по его кудлатой голове и грубовато-просто сказал: — Что, скворец, опять осиротел?

И Сенька неожиданно обхватил его руку. Чтобы не разреветься, зубами стиснул рукав. Но все-таки сдержаться не смог: слезы хлынули из глаз ручьем. Отец открыл глаза, какой-то миг смотрел молча, а потом чуть слышно проговорил:

— Ну, ну, Сеня… Ты что? Шахтеры не плачут.

И Митька-казак тряхнул его за плечо:

— Коль такое дело, крепись, парень! — и принялся командовать. Мужики быстро смастерили из тальника волокушу, наподобие той, которой на лугах возят сено, положили отца, потянули.

Измятый, изувеченный, отец не стонал. А тут, на прутьях-то, даже попытался повернуться от боли. И, сдерживаясь, сказал только:

— Ох, осторожней.

— Видать, наш брат, шахтер. Не впервой выносят, — заметил кто-то. И Митька-казак, уже успевший вымазаться, вспотеть и порвать рубаху, возмутился:

— Видать, видать! Да это Алешка Копытов. Таких шахтеров поискать надо: всю войну под землей провел. Тяните, да осторожней.

На угор пришлось взбираться ползком. И это заняло много времени. Уже почти совсем стемнело. Подошедшая «скорая помощь» пыталась освещать путь, но из этого ничего не вышло: сноп света упирался в противоположный склон.

Когда машина увезла отца, мужики, намучившись с ним, постояли еще кружком, покурили, поговорили и разошлись.

О Сеньке забыли. И он побрел по дороге. Посидел у своей школы. Необычно тихо было тут. И пусто. Побывал в двух ближайших больницах, и в обеих ему сказали одно и тоже:

— Нет, мальчик, к нам не поступал Алексей Копытов. Дежурит сегодня городская больница номер один. Скорее всего он там.

Поздно, очень поздно Сенька вернулся домой. Мать, трагически печальная, как статуя, сидела неподвижно на крыльце. У ее ног лежал верный страж — Барин. Увидев Сеньку, он, лениво потянувшись, спустился с приступки, ширнул его головой в коленку и заскулил: знаем, мол, знаем, как у вас все там случилось.

Сенька опустился рядом с матерью. Она вздохнула печально:

— Ох, Алешенька! А видела я сон сегодня. Пошли мы с Алешенькой, милым моим, на охоту. Уморились, утомились. Легли на дороге. Трава-то мурава мягкая, смотрим, как букашки ползают. Не долго мы отдыхали, нежились. Набросилась на нас рысь черная. Этакая кошка. Алешенька убежал, а я — ох, горе мое горькое! — осталась в какой-то избеночке, одна-то одинешенька. Держу дверь обеими рученьками, а рысь отворяет. Нет силушки сдержать ее. Вижу когти острые. Утром-то проснулась и смеюсь: трус ты у меня, Алешенька! Сегодня уж я убедилася. Убежал, оставил свою Евланьюшку. А оно, выходит, сон в руку: и впрямь оставил… с черной бедой. И попробуй удержи-ка дверь. Заест она Евланьюшку…

Сенька смотрел, как на высоком копре горит алая звезда, как на террикон — Ключевскую сопку — ползет вагонетка с породой. Переворачивается, выливает свою ношу и катится вниз… в обрыв?!

Мать тронула дрожащего Сеньку:

— Как же картошка? Колясочка?

Сенька, заплакав, убежал в избу.

8

Через неделю, скучную, пустейшую, к дому подъехала «скорая помощь». Сенька готовил уроки. Бросил все, вымахнул прямо в окно:

— Папку привезли! Мама!

Барин, встав на задние лапы, чтобы видеть, как и что там делается за оградой, пританцовывал и весело повизгивал.

— Мальчик, — вышла из машины белоснежная, как Снегурочка, молодая докторша, — здесь дом Копытовых?

— Да я же Копытов! И дом наш. Вы папку привезли? — говоря, Сенька заглядывал в машину: да, там отец! Только не встает. Что он не встает? Застучал: — Папка, подымайся, пошли! Ты же приехал. Это я, Сеня…

Не дожидаясь ответа, припустил обратно в избу: что-то мать замешкалась.

— Папку привезли! — крикнул он, вбежав в сени и остановившись в дверях. Мать потерянно металась возле окна, глядевшего на улицу, хлопала в ладоши и вздыхала, приговаривая:

— Ба-ах, да куда ж я его положу? Да куда-ж я его, безноганького-о-о, для жизни, для ласки безнадежненького-о-о, приладную? Мука ты моя, ах и страданьюшка-а-а…

И челноком: от окна — в спаленку, из спаленки — к окну. Шасть, шасть! Да голосом, как всегда трагически-нежным, наивно-безысходным:

— Местечка-то не-е-етучки-и-и…

Спаленку занимала кровать. У Евланьюшки она была убрана по-старому. Кровать-барыня. Пышная, разряженная. Гобеленовое покрывало и подзор с затейливой кружевной поднизью. Подушки в изголовье, подушки в изножье. На их околах, пухлых, словно налитых соком, полыхали алые маки, вышитые крестом. Казалось, Евланьюшка убрала кровать еще в девичестве. Но так никто не пришел, не помял, не сорвал жаркие цветы. И томилось все в ожидании….

Жалко было рушить постель. Больной — ведь он и есть больной: разве убережешь? То подмочит, то замажет. Беда-бедовица… И самой… Где же самой-то спать-почивать?

В горнице диван. Но он маломерок, не по Алешенькиному росту. Опять же, на диване Сенюшка. Не сгонишь: не свое дите — осудят люди.

— Ба-ах, башеньки! Да что ж я стану делати-и?

Сына она не замечала.

Машина посигналила, вызывая хозяйку. Через минуту-другую опять, но уже натужно, вроде как с раздражением. Эти сигналы еще пуще потревожили Евланьюшку. Лопнут там, если помешкают! Она совсем растерялась. Впору хоть садись и реви. И дом большой, но вот реши: куда положить Алешеньку?

Докторша, видя грозного Барина, не рискнула пройти в избу. Но и ждать, видно, не могла. Подошла к распахнутому окну и, увидев убранство, ахающую Евланьюшку, осерчала:

— Красавчика Аполлона ждете? Мужу и жить-то… день-два, а вы… Он всех на ноги поднял: попрощаться бы с домом да моей Евланьюшкой, а вы… Положите вот в ограде. Тут и ржавая коечка есть.

Глаза Евланьюшки вспыхнули зло: «Какая-то слюнявка совестит!»

9

Когда отца внесли наконец в дом, он улыбнулся измученной, но по-ребячьи радостной улыбкой. Своя хатка — радостная матка! Евланьюшка, увидев его, одноногого, с гипсом на шее, на руке, покусывая губы, упорно крепилась, чтобы сдержать слезы. «Беда ты моя стоглазая. Не ослепнешь ты, не забудешься, не отстанешь от меня, не заблудишься. И вот пришел мне банкрут полны-ы-ый…»

Сенька — беспокойный воробей-чирикалка — запорхал возле отца. То гладил его белый панцирь на руке, то дотрагивался до «испанского воротничка» на шее. И спрашивал: «Больно? Очень больно?» А потом вдруг приуныл. В жалостливых глазах забисерились слезы:

— Я, папа, проворонил… с тормозом-то! Потому и…

Отца поразили не столько его слова, сколько тон — по-взрослому скорбный, убивающий себя. Глубоко, знать, вина запала. Экая кнопка! Отец даже приподнялся, оперевшись на здоровый локоть. Сколько было силы, всю собрал, чтоб ободрить, снять этот гнет.

— Н-ну, парень! Слабость — это для баб. А мы с тобой…

Мать, уложив отца, взялась зачем-то за фикус: на больших упругих листьях скопилась пыль. Подставив под лист руку, другой машинально возила тряпкой. И видела ли эти листья — не скажешь. Глаза были пусты и отрешены от всего. Даже о тайне спросила и тотчас забыла, не настояла на ответе.

— Ты даже не подойдешь ко мне. Дался тебе этот фикус, — с обидой сказал отец. — Посиди хоть рядышком…

— Ах, Алешенька! Милый мой соколик! Да не сегодня, так завтра начнет собираться народ, осудят Евланьюшку: сидит дома, а пыли… И кума Нюрка… В сорок-то лет рожать собралась. Нищету плодят. И некому помочь твоей Евланьюшке…

У отца глаза начали расширяться. Сеньке стало страшно. Он закричал, обняв его:

— Не умирай, папочка! Мне будет плохо!

Мать тоже перепугалась. Бросилась к Алешеньке. Он, скорее не видя, а чувствуя ее возле себя, слабой, трясущейся рукой постучал по кромке табуретки и с презреньем прошептал:

— Уйди.

Евланьюшка, разобидевшись, ушла на кухню. За что-то надрала кошку. Что-то разбила. Потом с шумом плюхнулась на стул и заголосила:

— За что же меня, горемычную, карает боженька-а-а? Ведь не видела я света белова-а-а…

У отца кончился приступ. Но к сердцу подступала новая боль: он морщил лоб и поскрипывал зубами. С трудом проговорил:

— Дай-ка мне пивнуть, Семен. Огнем горит душа.

Сенька вмиг исполнил просьбу, но отец пить не стал.

— Газетки не пришли? — спросил он. — Почитай мне, сынок. Есть там что про шахтеров?

Сенька оглядел местную газету, отыскал заметку: «Очистная бригада Андрея Воздвиженского встала на вахту в честь Седьмого ноября. Горняки за двадцать дней — две декады — выдали на-гора сверх плана восемьсот тонн угля». Совсем не интересно. И Сенька сказал:

— Пап, а хочешь, я тебе про Мересьева читану? У него ведь тоже ноги не было. Иль двух. Я уж позабыл… Хочешь? А он еще на самолете летал.

Отец улыбнулся:

— Про Мересьева слыхал. Спасибо. А вот Андрюшка — из моих. Направился, значит? Это хорошо. Андрюша — он вроде тебя: добра не видел. И волком глядел на свет… А теперь — вахта! Э-э, много я горя с ним хлебнул. Так… Бригадир, говоришь? Восемьсот тонн сверх плана?.. Приятно. Пойдет теперь Андрюшка…

Закрыл глаза отец, а губы все улыбаются: и впрямь, наверно, для него приятная весть. Полежал, полежал и, как слепой, давай ощупывать Сеньку. Плечи, лицо… Вот, нашарив руку, сжал ее:

— А ты, Семен… Как будешь ты?

Сенька смотрел на отца, и словно туман закрыл его: опять в глазах скапливались слезы.

— Не успел я поднять тебя, парень… Но в случае чего — ступай в ФЗО. Худо-бедно, а все покормят. Потом, как выйдешь, наш брат рабочий в беде не оставит. И вот еще что… В Святогорске живет Пыжов Григорий, брательник мой двоюродный. Виноват я перед ним… Ну да если туго придется, езжай к нему. Поможет. Запомни: Григорий Пыжов.

10

Каждый день утром приезжала докторша. Осматривала отца. Начинала разговор одинаково скучно: «Как больной чувствует себя?» Отрезала, дура, ногу и еще чего-то спрашивает…

Сенька глаз не спускал с нее: дома-то он не даст мучить отца! Пусть только попробует.

Мать зазывала докторшу в спаленку и там, чтобы никто не слышал, шепталась: шу-шу-шу! Но Сенька все равно кое-что слышал.

— Ба-ах, милая! Долго ль мне переживать, мучиться? — выспрашивала она, да с таким страданием, словно у ней ногу-то отрезали. И шею замуровали в гипс у ней. И руку тоже. — Душенька моя плачет. Вот сегодня под себя намарал… Ох, лишеньки!

Это Сеньке и не слышать бы, так ничего: сам видел всю картину. Мать злилась, грубо переворачивая отца:

— Дите малое! Язык-то отсох позвать? И кума Нюрка… Дочь невестится, а она жеребиться вздумала…

— Ну, убей меня, убей, — виновато говорил отец. И готов был заплакать: стыд глаза ел.

Отчитав, мать притворно зажала нос и скорей на кухню. Оттуда тотчас же донесся ее жалобный голос:

— Не карай меня, боженька-а-а…

— Ничего, папка! Мы и сами обойдемся, — сказал Сенька, проворно засучивая рукава.

— Да уж нет, Семен. Не утешай, брат. Сплошал я малость. Хотелось перед смертью-то побыть дома, а то забыл — больной всегда обуза. Вижу…

Он хотел сказать: ждет Евланья, когда я умру, но не сказал. Зачем ребенка настраивать против матери?

…На другой день, придя из школы, Сенька застал в избе много чужих людей. Они суетились, говорили вполголоса. Он понял: папки нет! Умер…

Сенька не пошел в комнату: не хотел видеть отца мертвым. На ночь его взяли к себе соседи. Но он, как старик, ворочался, не спал, перебирая мысли, как будет жить. Уж его-то тоже мать станет обманывать: о-ох, ошеньки!.. Это наверняка. Слушал, как воет Барин: вот и пес, наверное, об этом думает…

11

В полдень у дома Копытовых собралось видимо-невидимо народу. Толпились с одной и с другой стороны оврага.

— Товарищи, товарищи! — кричал кто-то. — Убедительно прошу: не скапливайтесь на мостике — рухнет.

Евланьюшка, вся в черном, покачивая головой, думала: «Ба-ах, а если все на помин придут? Съедят, съедят и обсосут косточки. Бедная моя головушка-а-а…»

Музыка вышибала слезы.

Шахтеры, друзья отца, в темно-синих кителях, при орденах и медалях, окружили гроб, подняли. И он закачался на их плечах. Отца-то и не видно. Там, где должна быть его голова, — горка гвоздичек, бледно-розовых, с белой резной каймой. А дальше — красные, лиловые, белые цветы. Будто не отца, само лето хоронят.

Митька-казак, в черной черкеске с газырями, Андрей Воздвиженский, знатный бригадир, о котором писали в газете, несли склоненные, с траурными лентами, знамена. У Митьки-казака — тяжелое, бархатное, взятое в войну навечно за успехи в соревновании.

Девочки в белых кофточках, с красными галстуками, одноклассницы Сеньки, на подушечках несли ордена, медали. И впрямь их, наград, было как у маршала.

Музыка не смолкала. Похоронная процессия медленно двигалась в гору, вдоль оврага. В том месте, где упал отец, люди зашептали: «Здесь, здесь». Многие подошли к обрыву. Подошел и Сенька. Тронул ногой волокушу, на которой вынесли отца из оврага, глянул вниз. Задрав колеса, там лежала тележка. Мешки с картошкой, разбросанные куда попадя, казались серыми гранитными валунами.

Сеньку кто-то мягко ширнул в бедро. Барин? На шее позванивал обрывок цепи. Оторвался?! Сенька потрепал его косматый львиный загривок. И они пошли рядом.

На кладбище гроб опустили возле старой березы. Ветви ее, как косы, свисали до самой земли.

— Тут и дом твой, Алешка. Под плакучей березой, — сказал Митька-казак. — А рядом мое место. Ты его береги. Работали бок о бок, а уж почивать — и подавно.

Отец, словно сморенный густым полынным настоем, молча лежал под тихим золотым деревом. Зарывшись в цветы, слушал стынущую синь неба. Как эскорт, пролетели три косяка журавлей. «Курлы, курлы», — донеслось прощальное сверху.

«Эх, папка, папка!» — горевал Сенька.

Прежде чем захоронить Алексея, много и хорошо говорили. Андрей Воздвиженский плакал так, будто умер его, а не Сенькин отец.

— Это я, Данилыч. Ты слышишь? Спасибо за доброе. Клянуся: я, как ты. В общем, такой же буду. Говорю: клянуся. Мальчонку твоего — не волнуйся… обидеть не позволю. При всех вот такое заявляю. Он мне заместо родного брата теперь. Я верну тебе, всем людям долг. Вот так, Данилыч. Прощай, в общем…

Говорил седенький старичок:

— Я был тогда на шахте парторгом ЦК. Вспоминается случай. Поручил я Алексею Даниловичу провести политбеседу. А говорить он не любил. Ему лучше смену отработать, чем выступить. И волновался я за него! Подошел к двери, слушаю. Данилыч читал газету: в освобожденных городах нет угля, мерзнут дети. Обстановка, товарищи, такая, что нам никак нельзя тратить много времени на слова. Дети мерзнут — мы должны дать им уголь. Согреть их, сберечь — в этом и заключается вся наша сегодняшняя политика. И увел кружковцев в шахту. Он многих одаривал теплом.

Говорил председатель районного исполкома:

— Сегодня мы провожаем в последний путь почетного шахтера, заслуженного гражданина… награжденного тремя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени… В войну на его деньги было изготовлено десять тысяч снарядов. На каждом из них было написано: «Фрицам от шахтера Копытова»…

Мать, слушая, плакала. Лицо закрыто платком. Сеньке казалось, что она плачет так, как будто поет. И когда она пыталась обнять его: «Ой, Сенечка, Сенечка! Что же мы с тобой теперь будем дела-ать?» — он болезненно вздрагивал и отстранялся.

Потом стучал молоток — заколачивали крышку. Бросали горстями и лопатами землю. И скоро разошлись все. Барин кинулся к свежему холму, взвывая, принялся грести землю. Комки глины летели в разные стороны. Сенька упрашивал со слезами:

— Пойдем, Барин. Его не спасешь, пойдем. Его зарыли навсегда. Пойдем, собачка, домой…

12

Мать теперь целыми днями пропадала то в больнице, то в нарсуде, то в шахткоме, то в райсобесе — хлопотала себе пенсию. Приходила домой голодная, подбирала все, что попадалось под руку, — некогда было готовить.

— Я есть захотела, так захотела… Едва просидела в больнице. Уйти ни то ни се, а есть страшно захотела…

Пришел кум Андреич. Завернув нос тряпицей, высморкался и присел под порожком.

— На миг я, короток малый. Дай-кось, думаю, куму спроведаю: куды-то ходила сёдни.

— Ходила, кум. Плюнуть ходила.

— Да неуж плохо все так?

— Плохо, кум, ой как плохо! Не думала я и не мечтала, что меня Алешенька оставит, а вот оставил… На веки вечные оставил. Ворожил мне когда-то один молдаван. По планиде ворожил. Останешься, говорит, ты, Евланьюшка, одна-одинешенька, как в поле былиночка. Ага, так-то прямо и говорил. Алешенька твой уедет далеко-далеко…

Всхлипнула, утерлась платком. Вытащила из шкафа кисет:

— Кури, кум.

Андреич завернул цигарку.

— Тебе, кума, надоть козочку обрести. Уходу за ей — пустяк, а пользы… Знаешь, скоко пользы-тось?

— Да разве купишь такую козу, как у моей покойной тетушки была? Вот коза, так коза! По десять литров молока давала.

— Эдак и корова без надобства.

— Верно, кум, верно. Такая коза… А куры были… Вот куры! Я таких в жизни не видывала. Яйца несли с двумя желтышками. Надо же, а? Ты кури, кум, кури. Это еще Алешенькин табачок остался.

Кум с неохотой распалил вторую самокрутку, потом третью. Встал злой, колючий.

— Спасибо за угощенье…

— А что ж кума? Родила иль нет?

— Покамесь дома, — он глянул на нее уничтожающим взглядом. Ушел. Евланьюшка сокрушенно развела руками:

— Ба-ах, обиделся: не угостила. Да чем же мне теперь угощать? — Взялась за голову. — А как упала я сегодня, как упала. Во весь пласт, прямо затылком. Разламывается головушка. Хоть что — стрясла мозги. Звенит, звенит. Редьки вечерком привяжу…

И застонала. Как-то не по-человечьи: ммых-ыых! ммых-ыых! Заржавленную тупую пилу когда тянешь-тянешь да разозлишься и дернешь со всей силы, тогда вот такой звук в ушах прыгает: ммых-ыых! ммых-ыых!

Смотрит Сенька на мать, молчит. А она жалится:

— Болит и болит головушка. Кружится. Прямо вот этим местом ударилась. Ты, Сенечка, управился бы…

Сенька теперь носил воду, уголь, кормил поросенка, закрывал окна, стайку, погреб. Как только сгущались сумерки, брал ружье, выходил на улицу и, отвернувшись, закрыв глаза, стрелял вверх. Чтоб боялись воры.

Все заботы отца нес исправно. Быстрей бы, что ли, рожала кума Нюрка: много для одного забот.

Хотя и стрелял Сенька вечерами, а воры стали приходить все чаще и чаще. То лезли в хлев, то старались открыть ставень, то возились на погребе. Мать, услыхав шорох, соскакивала с койки и трясла Сеньку за плечи:

— Вставай! Слышишь? Во-оры…

Сонному, ничего не понимавшему, совала в руки топор и тащила к двери.

— Матерись! — дышала в ухо. — Я вам… голову, мол, отхвачу. Мужиков воры боятся. Матерись!

С матом у Сеньки никак не получалось. Мать злилась на него, сердито толкала в спину:

— А еще в детском доме рос…

Утром она, всыпав собаке за плохую службу, тщательно, как сыщик, осматривала дом. Но ни подкопов, ни следов взлома, ничего не было.

— Вот ироды, — говорила она. — Да как же они намастерилися! Ба-ах! Не заприметишь… Это, хоть что, ключи точут. Жди, Евланьюшка: вот-вот пожалуют к тебе ночные гости.

13

Когда мать куда-то уходила, она раскладывала по окнам мелочь. Сенька смотрел на тусклые медяки и думал: «Хитрая… Проверяет…» Он брался за уроки. Историю сразу откладывал в сторону: надоело крепостное право! Да и у Сергея Андриановича всегда можно выкрутиться. Надо только встать и сказать:

— Сергей Андрианович, а бог все-таки есть. И домовой есть. Вчера тетка Нюрка говорила: душил ее…

Сергей Андрианович до самого звонка будет убеждать искренне, азартно, что бога нет и что домовой — это совсем не домовой, а когда человек спит на спине и у него кровь останавливается.

Сенька взялся за грамматику. Русский язык, конечно, не история. И учителка строгая, не увильнешь. Но вдруг вспомнилось, что вчера возле него слишком уж подозрительно вертелась Маруська. «Ага, думает, я с ней дружить буду? Держи карман шире! Пусть льнет к Витьке-ябеднику: на его конфетки позарилась…»

На русском вчера гудели. Не открывая рта, чтоб учительница не смогла определить: кто? За вредность ее так проучали. На урок позвали директора. И он долго ругался.

— Надо торопиться жить. С засученными рукавами, с душой горячей жить, а вы?

И Сенька задумался: как это торопиться жить? Отец торопился жить? Но в сенцах зашумели, затопали и отвлекли от мысли. В избу, во главе с Евланьюшкой, ввалилась подвыпившая компания.

По деревне Киселевке

Проходили три девчонки…

«Опять сваты», — подумал Сенька. К матери теперь почти каждый день сватались.

— Сеня, живо в погреб! Достань огурчиков, помидорчиков.

Евланьюшка свою песню ведет: не знает она никакой деревни Киселевки! Хмельна Евланьюшка, очень хмельна, но голос… сердце пощипывает:

Расскажу ль я, расскажу-у тоску

Ох, ветру буйному-у.

Как несе-ет мне ветер буйны-ый

Да весть нерадо-остну-у:

Закатилось мое солнышко желанное,

Уж па-а-ал, помер мой серде-ечный дру-уг…

— Заберем мы тебя, певуньюшка! — говорили Сенькиной матери. — И праздники ж у нас будут! Погулять, повеселиться любим: есть на что…

Евланьюшка посмеивается. Сама радость! И довольна, довольнехонька, что приглянулась. Кто-то из гостей, напомнив хозяйке о своих обязанностях, выводит густым басом:

— Сведи, сведи господь ва-ас и накорми на-ас…

Евланьюшка спохватилась:

— Ах, гостюшки! Женишок мой, сватьюшки… Да садитесь. Человек по сердцу — половина венца, — и засуетилась, захлопотала у печки. На черной чугунной сковороде зашипело, запотрескивало сало. И вкусно запахло шкварками.

Гости сели за стол. Мать налила графин пива. Тарелочку поставила с мелко нарезанными огурцами. Залила их постным маслом. Масло янтарное, растеклось, как мед. Ешь только. И еще поставила мать сковородку с жареной картошкой, большую миску с красными солеными помидорами.

Прижался Сенька к косячку, глядит жалобливо: не для него такая вкуснящая еда.

Жених с невестой сели друг против друга. Так каждому лучше видеть «свою судьбу». Жених — морда кирпича просит. На шее сальный горбок колышется. Чего она нашла в таком? Матери он не говорил «люблю» или: «Евланья Архиповна, мы люди немолодые, давай поженимся…» По-своему определил все, одним словом — «сойдемся». А нос-то опустил в самую тарелку, будто тайну открыл этим словом. И опасался: вдруг подслушают!

Странным было это сватовство. Словно боясь остаться в проигрыше, за столом просто-напросто торговались. Невеста выспрашивала:

— Где ж вы, женишок мой, работаете? Может, и хозяйство держите?

Жених выдыхал внутренний жар: «Ф-фу!» — и, самодовольно поглаживая живот, отвечал:

— По частному подряду я… Нанимаюсь…

— Шабашник! — неожиданно вставил Сенька. Говорил про себя, но так уж получилось, что выпалил вслух.

— Семен, как тебе не стыдно? А еще пионер! В комсомол, наверно, собираешься? Ступай отсюда, занимайся! — отчитала его мать. Уходя в горницу, Сенька думал: «Нашла жениха… бочку крашеную».

— А хозяйство… — невозмутимо продолжал жених. Сальный горбок на шее покрылся потом, и вроде б его посинили. Под грозовую тучу. — Как же? Имеем и хозяйство. Бог не обижает. В сыновьях у бога-то ходим… Дом хороший, с подвалом, кухней в отдельности. Если поладим — этот продадим, перейдем в мой.

— А если в мой? — прервала невеста.

— Но мой же просторный, с удобствиями.

Споря, невеста привстала:

— Пейте ж, пейте, гостюшки мои дорогие. Помидорчиками, картошечкой, огурчиками закусывайте. Все-то я своими рученьками заготовила. Рученьки мои ценные…

Звенели стаканы, однако разговор не менял темы. Это чувствовалось и в приглашении, и в звонком наигранном смехе.

— Продали мой дом, издержали денежки и — ступай, Евланья Архиповна, по миру считать версты, а?

— Ну, зачем же так? — противился жених. — Я же имею серьезное намерение. Мои руки тож ценные. По другой части — плотницкой…

— Хорошо, — кажется, отступила невеста. — А вдруг с тобой беда какая? — при этих словах свахи перекрестились, а жених, натянуто улыбнувшись, изрек:

— Без обид будь сказано: типун те на язык!

— На что же станем жить? Есть, пить, одеваться?

— У меня сбережения. Небольшие, но… Расплох стренем спокойно, без волненьев.

— Дайте подумать. Замуж-то — не напасть, да как бы замужем не пропасть.

Евланьюшка встала. Это означало, что торг окончен. Жених и сваты, почти слова не уронившие за столом, тоже встали. Да с неудовольствием. И кольнули невесту: «С умом — подумаем, и без ума — сделаем». И мы, мол, не лыком шиты, знаем красивые слова. Одевшись, распрощались, натянуто улыбаясь, и вышли. Евланьюшка не держала их. Только вслед, когда уже захлопнулась дверь, сказала:

— Валите. Туда и дорога.

Посмотрела на стол, тяжело вздохнув, развела руками (ее любимый жест):

— Вот жрут, а? Ба-ах, мне бы на неделю хватило. И как же я так, одна-то одинешенькая, неэкономно живу-у.

14

— А вон еще идут… сваты, — говорил Сенька. И в голосе, и в глазах было нескрываемое ехидство. Мать подбегала к окну и, затаив дыхание, смотрела: куда повернут люди? на мостик, к ним, или?.. Если проходили мимо, нахмурив брови, бросала сердито:

— Ну, ты! С одним, правильным, жизни не знала да еще… сопляк какой-то! Слышала, слышала: хорошо сказывали о нем, о покойничке. Для людей-то он вон какой добренький был, — и утирала глаза, — но не для меня… Ах, Алешенька, я ведь так тебе верила! А ты, оказывается, поступал по-своему. Обманывал. Придет, бывало, с получкой, вздохнет: нет, Евланьюшка, нынче заработка — война. А деньги-то вон куда шли. Мне бы теперь…

Если сворачивали к ней (а так чаще всего и случалось), она хлопала в ладоши и произносила так, словно готова была упасть в обморок:

— Ба-ах! И верно. Да что ж это… отбою нет. Ты, Сенечка, не убегай. Ты помоги мне, сынок. Вот посуди: нужен нам заступничек или нет? Как жить без отца-то? Не только люди, вороны глаза выклюют…

Евланьюшка, хмельная от такой чести, вновь принималась жарить и парить. Ей и на ум не приходило, что женихов-то привлекает не она сама, вернее, не столько она сама (хотя выглядела неплохо, совсем неплохо для невесты в сорок лет), сколько ее добро. В доме Евланьюшки, думалось им, нет только птичьего молока. Предупредительные ежевечерние выстрелы, запоры, отменный пес — для чего все это? Пустой амбар, известно, не закрывают на замок. И сторожа не выставляют.

Евланьюшка, гордясь тем, что она теперь не зеленая девочка, что ее теперь, как глупого воробья, на мякине не проведешь, отчаянно торговалась. И сваты уходили ни с чем.

Только однажды она получила достойную отповедь:

— Прости, душенька, но тебе не муж нужен, а слуга. Да не с пустыми руками. Но сорвешься. Алексей был простофилей. Да бог простит ему! В могилу-то не шахта, а ты загнала. Но с других… сорвешься! Возок семейный — знай, милая! — сообща везти надо. Ты ж наверху только сидеть привыкла. Да понукать. Не выйдет!

Евланьюшка, выпроводив гостей, погрозила кулаком и сказала:

— Нет, врете! Не сорвусь. Уж теперь я выберу себе. Захочу — и ножки мыть будет.

Александр Денисович Дранкин, полненький, пузатенький, как кум Андреич, только улыбчивый, очень ласковый, пришел к Копытовой без всякого сопровождения. Евланьюшка придержала собаку, пропуская его во двор, усмехнулась:

— Не на квартиру ли проситься вздумал? Так я не пускаю на квартиру. Нет, нет, можешь даже не заикаться.

Дранкин, не дожидаясь, пока войдут в избу, схватил Евланьюшкину руку и галантно, как в старых пьесах, поцеловал шумно.

— Меня звать Шаник, — представился он, кланяясь и отступая от Евланьюшки. — Лучшего мужа вам, гражданочка… ммм?..

— Евлания Архиповна, — подсказала мать. Он вновь поцеловал ее руку и подарил очаровательную улыбку.

— Я ведь двадцать пять лет проработал в торговле. Это, знаете… Мне все знакомы, все покровительствуют. Да, милая Евлания Архиповна. Мне доложили: у вас затягивается дело по линии доплаты шахтой некоторой разницы с прошлым доходом… Ну, я поговорю с соответствующими людьми — и снимем вопрос с повестки дня. Жизненно важный вопрос! Заста-авим снять!..

Шаник не потерял улыбки даже во время обстоятельного допроса — есть ли у него жена, квартира или дом, хозяйство? Жены, заверил Шаник, давно нет — тоже похоронил, а дети взрослые, разлетелись по сторонам. После войны-то люди везде нужны. Знай выбирай место.

Мать отозвала Сеньку в сторону и шепнула:

— Сбегай-ка, сынок, к Андреичу, к Алешенькиной племяннице, позови: посоветуюсь. Все, говорит, может. Ну и пусть нам от шахты доплату схлопочет. А потом… потом можно и… — она хотела присвистнуть, но у нее не получилось. — С маленькой горки, с большого бугорка! А?..

15

Кум Андреич и слышать не хотел о свадьбе. Евланьюшка растерялась не на шутку: «Ба-ах, да что с тобой, куманек мой!» Андреич, потупясь, упрямо твердил одно: «Выходи! Ежли хошь потерять друзей, выходи… На чепи не держим…» И Евланьюшке пришлось поделиться сокровенными мыслями, как она хочет воспользоваться помощью Шаника, а после «пустить его с маленькой горки». Этим она ободрила совсем было приунывшего кума.

— Коль так, можно и не мешкать, — согласился Андреич. И даже похвалил Евланьюшку: — Ох, и вумная ж ты, кума!

«Мешкать» и не стали. В этот же день позвали гостей. Сенька сидел возле Барина: караулил, как бы тот не сорвался да не покусал кого. Из растворенного окна слышался говор:

— Где молодая? Евланьюшка-а?

— Будем знакомы, женишок.

— Давай-ко поздоровкаемся, а уж как сядем за стол да выпьем — и почеломкаемся. Каких мест, чем занимайся?

Соседка, баба языкастая, видя суетню, спросила у Сеньки:

— Что, мать мужика приняла?

Он потупился, покраснел до ушей.

— Передай ей: Матрена, мол, велит сказать, что не будет счастья — сороковы по мужу не справила, а уж другой милует.

Сенька не пошел в избу: не его это дело. Барин лежал у ног, положив косматую голову на колени. От нечего делать Сенька разбирал его космы. Барин, довольный, изредка вскидывал голову, чтобы лизнуть хозяина, и мотал своим хвостом-метелкой.

В миске у пса замерзла вода. Белый, узорами, ледок блестел на солнце. В другой раз Сенька бы непременно разбил его, а сейчас нехотя оттолкнул миску ногой. Как жить?..

С могилок до самого дома его проводил тогда дядя Андрей, дружок отца. Зазывал в гости: «В школу мимо ходишь — и загляни». На соревнование, говорит, вызываю. С обязательствами. Все честь по чести. «У тебя — хорошая учеба. У меня — хорошая работа». Сходить бы можно. Да приглашал-то из жалости…

«А соревнование… Собаку караулю да в погреб лажу… В гости родню созываю, по дому управляюсь. Я теперь сдуваю задания, дядя Андрей…»

— Сеня, — вышел на крыльцо Шаник. Спуститься он боялся и потому говорил сверху. — Сеня, ты послушный мальчик! Мы с тобой непременно выслужимся друг перед другом. Я люблю правильных детей. Вот тебе деньги. Возьми-ка, малыш, вина. Ну, пузырей шесть. Белого! А что останется — трать, сдачи не потребую.

Сенька скрепя сердце взял бумажку. Подумал: «Нужны мне твои деньги! Ты уж, дядя, перед мамкой выслуживайся. Она это любит…»

А дома пили весь вечер, ночь, весь следующий день. В сенцы, размахнувшись, бросали порожние бутылки. Приговаривали: «На счастье!»

Вчера за столом, подняв стакан, Шаник торжественно заверял:

— Я крепкий. Я оч-чень крепкий!

А сейчас забеспокоился. Размахивая пухлыми ручками, заговорил совсем другое:

— Прошу прощенья. Я, кажется, перешагнул грань. Допустимую грань! Я теперь могу натворить таких делов, знаете… Я теперь зар-ре-зать могу!

— Капрызы… Кругом капрызы, — целясь бутылкой в стену, сказал кум Андреич.

— Нет, зарежу…

Гости, хотя мало верили в то, что Шаник способен на такое, на всякий случай расползлись по углам.

— И что ты надумал, птичка моя залетная? Голубок ласковый, — обняла его Евланьюшка, устраиваясь на коленях. И надо же, с улицы вдруг донеслось убийственное:

— Потаску-уха! Моего мужика приняла… Шаник, негодяй румяный, выходи подобру-поздорову!

Евланьюшка вскочила, уставясь на своего «голубка».

— Ах ты врун! — вскричала она. И пнула Шаника. — Семен. Семе-ен! — послышался ее крепкий требовательный голос. — Дай-ка мне скалку, я его, холостого-неженатого, провожу…

Шаник побежал. Но в дверях задержался. Кланяясь, проговорил:

— Недоразумение. Эт-то недоразумение.

А кричавшая женщина, боясь собаки, попыталась влезть в избу через окно. Трах, бах! — и выхлестала стекла. Но Евланьюшка, проводив кавалера, успела занять оборону. Она еще с утра стонала: как бы вынести помойное ведро? А тут оно пригодилось кстати. Ухнула на голову соперницы. И та, отряхиваясь, заругалась еще громче:

— Потаску-уха! Погоди же, погоди!..

Евланьюшка, воспользовавшись замешательством соперницы, выскочила на улицу — и скорее к собаке:

— Убирайтесь, а не то спущу кобеля!

Воинственная соперница, не думая отступать, вооружилась дрыном. Барин, храпя, рвался бешено. Евланьюшка отцепила его — и страшный кобель бросился на непрошеную гостью. Та скрылась у соседей.

— Я на тебя и с собакой найду управу. Я найду управу.

Шаник прятался за углом и просил:

— Евлания Архиповна, я убедительнейше прошу: вынеси мне одежду.

…Евланьюшка закрыла окна ставнями и весь вечер тихо проплакала.

— Алешенька, Алешенька. Да разве меня будут любить теперь, как Алешенька? И не умеют больше любить так, как Алешенька. На курорт отправлял: езжай, Евланьюшка, отдохни на море. Пишу я: ой, Алешенька, я здесь каждый день по килограмму груш съедаю. Он мне: ешь, Евланьюшка, сколько твоя душа пожелает. Не хватит денег, еще вышлю. А я в тумбочку накладу груш, а рука-то так и тянется…

Сенька собирал битое стекло. Некогда слушать причеты.

— Да что ж я теперь буду делать, одна-то одинешенька-а…

16

Мать не показывалась на улице. И не открывала окон. Она, как больная, ворочалась с боку на бок в постели, охая, вздыхая, о чем-то рассуждая вслух.

— Ба-ах! Да когда же это кончится? — отчетливо доносилось из спальни. Что она подразумевала под этим — длинную нескончаемую ночь, беду, опостылевшую жизнь или еще что, — понять было невозможно.

Сенька пытался напомнить ей о себе, но она с такой болью произносила: «О-ох, лишенько мое, отстань же ты!» — что он больше не решался ступить в ее покои.

На третий или четвертый день затворничества к ним пожаловала какая-то очень настойчивая женщина. Сенька чуть ли не со слезами уговаривал ее: болеет мама, не может выйти. А она все требовала: пусть на минутку покажется. И пришлось Сеньке идти на глаза матери.

— Се-еня, — выслушав его, каким-то умирающим голосом произнесла Евланьюшка, — ты мужик или не мужик? Пошли ее…

Сенька вернулся через минуту. И с крепнущим гневом в голосе произнес:

— Мама, пришли из райисполкома. Тебя требуют.

Мать долго молчала, точно соображая, что бы это значило — требуют? Потом стала подыматься: «Смертушка моя!.. Где же ты задержалася?..»

Она вышла на улицу в старом пальто, накинутом прямо на ночную рубашку, косматая, как… Сеньке не хотелось сравнивать мать с Бабой Ягой, и он прикусил язык.

— О-ох, — закрыв глаза, отвыкшие от дневного света, пропела Евланьюшка, — да что это? Не дадут умереть спокойно. К пенсии мне, что ли, добавили?

О чем они говорили, Сенька не слыхал: он остался на веранде, успокаивая Барина. Барин не любил чужих людей и лаял, даже если они останавливались за оградой, чтобы взглянуть на него или позвать хозяина.

«Р-р-р», — злился он, оголяя крепкие белые зубы. Вытягивая шею, клал голову на землю, готовый в любую минуту к опасному прыжку.

Пуще всего Барин ненавидел кошек. Сади его на якорь-цепь — и та не удержит: оторвется, настигнет жертву. Очень досаждал ему соседский кот. Хитрющий, как черт. Зайдет в огород и гуляет по меже, как будто и не замечает Барина. А у того аж пена изо рта плывет — так злится. Рванется — а кот на столб. И смотрит оттуда победоносно. Еще отец, глядя на затянувшуюся вражду, говорил, обращаясь к коту:

— Ну, доиграешься! Захрустят косточки.

Вчера Сенька наблюдал вот такую картину: Барин, затаившись, лежал, как всегда положив голову на землю и подобрав передние лапы, готовый к прыжку. А Мурка, мяукая, заигрывая, отступала, заманивая соседского кота. Тот, увлекшись коварной подружкой, забыл о своем враге. И вдруг, когда кот появился в прицельной зоне, камнем мелькнул рыжий пес. Вмиг словно топором разрубил свою жертву и заметался по ограде, торжествуя победу.

Вечером, когда Сенька вышел за углем, Барин сидел возле своей конуры. У его лап, растянувшись, лежала Мурка. Барин важно и благодарно лизал ее круглую, зажмуренную от удовольствия морду…

Поздно ночью кошка запросилась домой. Она скреблась тихо. И жалобно взмявкивала у окна спаленки, где стояла кровать матери.

— Ты не курнявкай! — заругалась мать. — Все одно не пущу.

Сенька поднялся и осторожно открыл в сенцах маленькое окошечко. Кошка, чуткая, вмиг прибежала сюда. Спрыгнув на пол, теранулась о Сенькину ногу — спасибо, мол. Сенька спрятал ее под одеялом. Засыпая, подумал: «Заговорщики… Отогревайся, замерзла ведь…» Ему было очень одиноко.

…Мать, наговорившись с женщиной, тормошила мальчишку:

— Сеня, Сеня… Да ты никак оглох? — и когда он очнулся, отпустил собаку, повертела перед его лицом бумажку: — Меня-то на административную комиссию гонят. Это которая штрафует. Жалуются: на людей Барина спускаю. У соседей кур подушил. Лает — покою после работы нет.

Она дрожала. Вот-вот готова была разреветься. Но, сдержавшись, сказала печально:

— Сироты мы оба. Нет заступы, Сенечка…

17

Мать нарядилась. Надела сиреневое шерстяное платье. Шито оно, наверно, еще тогда, когда она была гораздо моложе, и сейчас оказалось тесным. Правда, если судить по моде — носить все в обтяжку, — оно как нельзя кстати. Шею мать обернула газовым шарфиком, тоже сиреневым, но чуточку потемнее. Шарфик сколола большой брошью.

Сенька смотрел на мать украдкой: красивая она. Сегодня только что-то трагически-печальное было в ее глубоких темных глазах. Казалось, будто собирается она на казнь. «Сироты мы оба», — вспомнились ему слова матери. И Сеньке стало жаль ее. Прав, наверно, отец: слабая она. Ему захотелось прижаться к ней, приласкать, ободрить. И, набравшись храбрости, он шагнул к ней.

— Что ты, Сеня, — отстранив его, сказала мать. — У тебя и руки не мыты: еще запачкаешь платье.

Сенька, обидевшись, тяжело, как мужик, ступая на пятки, ушел из тускло освещенной, давно не проветриваемой избы. Бросил на ходу:

— Не любишь ты меня.

Мать — она уже собралась — вышла за ним следом. Сенька стоял на веранде, сунув лицо в угол и закрыв уши ладонями — не хотел видеть и слышать, как уходит мать. А она остановилась возле него, потрепала по щеке (и учительница однажды так же вот успокаивала его) и сказала необычно просто:

— Ты уж сейчас на меня не обижайся, Сенечка. Я такая вся издерганная. А ты у меня… один.

Он, не сдаваясь, подумал: «Все они такие, подлизываться. Наговорят что попало, а потом…»

— Не обижайся, — еще раз сказала мать. И Сенька, растроганный, обернулся и, смачивая слезами ее руки, прижался к ней. Торопливо, боясь, что мать оборвет его, заговорил:

— Ты скажи там, что мы больше никого не пустим. И будем хорошо жить. Папка мне говорил: если что, иди в ФЗО. Я пойду в ФЗО, а потом на работу. Ты скажи там так!

— Ох, Сеня! — вздохнула мать. — Глупый ты, глупый. Я ведь тоже когда-то думала хорошо жить. А завистников-то сколько на свете! Ой, Сеня, ты и не знаешь об этом. Сплелись клубком, жалятся. Жизнь рушат. Шагу ступить не дают. В артисты ведь меня приглашали… Только… там тоже не лучше. Ничего я говорить не стану, Сеня. Пусть клюют…

Пошла, на ходу застегивая плюшевый жакет. У воротец обернулась. Скорее продолжая свою мысль, чем разговор, сказала:

— Алешеньку-то заездили…

18

Вернувшись из школы, Сенька застал мать в ограде. Она сидела возле Барина на корточках, привязывая к его ошейнику огромный камень, тот, что клала обычно для пригнету в капусту. Ничего у нее не получалось, и она попросила:

— Сенечка, ты помоги мне: замаялась…

Барин глянул на него отчаянным, говорящим взглядом: что она, спятила? Уйми ее!

Барин служил хозяйке добросовестно. Такую собаку надо поискать. Вечером, когда закрывались ставни, он ложился у порога. Лей дождь, хоть проливной, вали снег, трещи мороз, завывай ветер — он не уйдет с места до тех пор, пока утром не забренчат запоры, не послышатся шаги хозяев. Тут он потянется, встряхнется — и пойдет спать.

Сенька и сам ошалел, не веря своей догадке.

— Зачем камень? Что тебе сказали?

— О-ох, ошеньки! То и сказали, Сенюшка, — вздохнула она. — Собака жить мешает. Десять рублей штрафу поднесли. Всем околотком против меня подписались: из буржуек я, за мужниной спиной скрывалась в войну… Стыдили: и то-то я, и другое, имя Алешеньки опорочила… Развратница…

Она вскинулась, тряхнув кулаками, крикнула, глядя на соседние дома:

— Нет, врете! Воровать вам мешает собака!

Снова присела, захлюпала носом, обвязывая круглый, отшлифованный и потому скользкий камень. Сенька, обняв собаку, дернул ее в сторону, проговорив:

— Я не дам, не дам!

— Ну, ты еще! — сердито рванула его руку Евланьюшка.

— Не дам, хоть что делай! — не сдавался Сенька. Мать, схватив голик, принялась возить им Сеньку. Вся злость, скопившаяся на соседей, на комиссию, на «женихов», вылилась теперь на мальчишку. Барин цапнул ее. Мать, тряся рукой, взвыла. Потом, вгорячах, схватила пешню и опустила на собаку. Удар пришелся по обоим: и по Сеньке, и по Барину. Один закатился плачем, другой завизжал, волчком крутясь на месте.

— Перестаньте! — топнула ногой Евланьюшка. Собака умолкла.

— Я уйду от тебя! Уйду! — закричал Сенька.

Мать, согнувшись, прошла в избу. И все приговаривала:

— Клюйте меня, люди. Клюйте, клюйте…

19

Рука у Сеньки, по которой скользнула пешня, посинела. Мать боялась: как бы что не случилось! Сообщить в больницу — худо будет, дознаваться начнут: что да как? А дите чужое. Чего доброго, и погонят Евланьюшку в заключение… «Ба-ах, да что за напасти!» — вздыхала она. И ухаживала за Сенькой, ставила какие-то примочки, вставала перед ним на колени, ощупывала, оглядывала и все спрашивала:

— Тут болит? А тут?

Из школы приходили мальчишки, мать не пускала их: шуметь станут, насорят, натопчут… Но основная причина — как бы не проговорился Сенька, как бы не показал черную руку. Пришел мужчина. Сказал — от родительского комитета, а она-то не дура, видит: никакой он не родительский комитет, глаза от шахтовой пыли отмыть не может.

Но все же не пустить его в избу Евланьюшка не посмела. Она села было рядышком, чтобы послушать их беседу, но «родительский комитет» больно строг оказался, попросил оставить их вдвоем. Она ушла, гневаясь на соседей: «Наговорили, хоть что, опять наговорили на Евланьюшку. Горемычная я, нелюбимая. Где же оно, мое счастьюшко, заблудилося? Заблудилося, запропастилося? Как дать ему весточку, адресок свой да с наказом: не плутай ты, счастье, не топчи дорог чужих зазря. Тут вот ждет тебя Евланьюшка. И все-то глазоньки прогляделися…»

Сгорая от любопытства, она кружила вокруг дома, останавливаясь возле окон: может, услышит что? Заходила на кухню: то щепок, то угля приносила. И на миг задержалась: да о чем же они говорят?

— Сеня, тебя из какого детдома взяли?

— Не знаю, дядя Андрей.

— Ну, где он находится?

— Очень далеко, — неохотно отвечал Сенька. — А зачем вам?

Мать выходила, тоже думая: «А зачем ему? Отобрать Сенечку хотят? Одну мою радость, одну мою опорушку. Нет, не отдам. Никому не отдам я Сенечку…»

И только «родительский комитет» ушел, она скорее к столу. Достала румяную сдобу. И на тарелочку! В розетку налила сливок. Взяв все это в руки, направилась к сыну.

— Вот как я люблю моего Сенечку. Ешь, моя ягодка. И рассказывай: что за серьезный человек наведывался? Да какой разговор вел?

Сенька разломил сдобу: и давно же не ел таких!

— Ты помакивай, Сеня, помакивай… И вкусно же! Я тебе еще чаю с вареньем принесу. Кушай, сыночек. И рассказывай: что-то так он таился от меня. Гость нежданный…

— Это ж папкин дружок, — сказал Сенька. — Ты разве не узнала его? Вспомни-ка: он и на могилке выступал.

— А теперь что спонадобилось?

— Дак пришел… так просто!

«Ах ты, стервенок неблагодарственный! — с досадой подумала Евланьюшка. — Не разговорится…» Но продолжала по-прежнему ласково:

— Просто дружки, Сеня, не заглядывают. Я повидала свет белый, знаю. На обеде все соседи, а пришла беда, они прочь, как вода. В жизни все так получается. Ой, чую, на могилке он неспроста в дружки набивался…

— Дядя Андрей-то? Воздвиженский?

— Не было, Сеня, у Алешеньки такого дружка. Я лучше знаю. Всех поила, кормила, а такого не знаю, не ведаю. Сидел, наверно. Глаза у него — ой, ой! Ты послушай, мальчик, и не перечь. Ведь они, бандиты, хитрые. Ну-у! Присмотрюсь, приласкаюсь, а потом оберу до нитки. Не вяжись, Сеня, ни с кем. Шапочное знакомство не в потомство.

— Он мне собаку обещал! Лайкой зовется.

— Вот-вот, я о том и говорю: пообещал собачку, а ты рад-радешенек. Уйду я куда, отворишь ему дверь, а он — хать! И порешит тебя. Ты сказочку про козляток и волка читал? Вы, козлятушки, вы, ребятушки! Отопритеся, отворитеся… Поучительная сказочка, ты почитай, Сеня…

Сенька не стал спорить: разве поймет?..

20

Как-то пришел высокий, ладный мужчина с ящиком инструмента. Посвистел, починяя разбитые окна, поругал начальство, разных проходимцев, которые дурачат беззащитных женщин, и остался. На другой день нагрянули шустрые монтеры, долго стучали, бренчали: устанавливали телефон. А новый муж Евланьюшки, Садинкин Егор Григорьевич, в брюках галифе, гимнастерке, в хромовых сапогах, голенища которых собирал гармошкой, прохаживался по горнице с глубокомысленным видом. Посвистывал и время от времени изрекал, обращаясь к себе:

— Что ж, позиция наша такова…

Когда телефон подключили, он сел рядышком, закинул ногу на ногу, снял трубку и задумался: куда ж позвонить? Подсчитал что-то. Скорее всего дни тягостного бездействия, пока была прервана связь. И решительно заявил:

— Осаду с военкомата не снимать. Штурмуйте, товарищ Садинкин, без отдыху! Были ошибки, грубые. Ну и что? Я их осознал. И хочу вернуться на военную службу. Штурмуйте, Садинкин! — и ткнул длинным пальцем в диск. Заранее накаляясь, заворочал диск резко, будто он тоже был важной частью осаждаемого военкомата.

— Алло, на проводе прославленный герой Егор Садинкин. Военкома мне! Вы, полковник? Хочу знать: как мой рапо́рт? Записываю: командующий… Тэк! округом… Тэк! отказал в восстановлении звания… Тэк! То есть как отказал! Па-азвольте!..

Евланьюшка слушала с нескрываемым торжеством. Не сдержавшись, прошептала Сеньке, который смотрел на постояльца во все глаза и ничего не мог понять:

— Ба-ах, да не черт ли? Вот заступничка заловили… Пусть теперь акт попробуют написать… Да мы сами!.. Слыхал? Никого не боится. Прославленный герой…

Мать попросила Сеньку перебраться на кухню: закрывшись в горнице, они с Садинкиным звонили, сочиняли какие-то письма.

…Однажды утром, спозаранку — еще бы спать да спать! — зазвонил телефон. Мать проснулась, но вставать неохота. Прославленный герой тоже проснулся, поднял голову, глядит: что за спешное дело? Сенька подполз, неловко взял трубку и, словно она жалилась, приставил к уху. Кто-то смеялся, спрашивая:

— А вы читали?..

— Чего читать? — спросил он с недоумением. И ему начали говорить такое, что и трубка выскользнула из рук. Сенька, убитый, глянул в сторону спальни: ох, мама! Опять… комедия.

Садинкин, словно чувствуя неладное, вскочил:

— Какие сообщения? Кто звонил?

— Мама, — позвал Сенька, не отвечая на вопрос Садинкина. — Мама, тут что-то говорят… Ну, вроде дядя Егор-то никакой не командир дивизии, никакой не герой… Он все… Обманывает.

— Ба-ах! — отбросив белоснежное одеяло, встала и мать. — Сеня, да что ты? Окстись, мальчик! Злые люди оговаривают: завидно им…

С улицы постучали в ставень:

— Выгляньте, полюбуйтесь. Эй, Копытиха!

Евланьюшка вышла на улицу, и оттуда донесся ее протяжный, удивленный стон:

— Ба-ах, башеньки!..

Сенька не удержался и тоже на улицу — что там такое? На калитке, на дверях, на каждом ставне кто-то приклеил газеты. Будто тут клуб и должны состояться выборы депутатов. Евланьюшка срывала газеты, приговаривая:

— Сенечка, Сеня, да ты почитай-ка, что там такое!

Мимо, набросив на плечи полушубок, промелькнул Егор Садинкин. Вырвал газеты, смял их и сунул в карман.

— Я разберусь! Я наведу порядок!

Мать, теперь уже не стесняясь, подала Сеньке газетные клочки и даже простонала от нетерпения:

— Ох, поторопись же.

На этих клочках сохранились заголовок: «Маневры рядового Садинкина» и фразы:

«Стекольщик Садинкин сутенерствует… Сердобольным женщинам выдает себя… хотя и дня не был в действующей армии…»

Сенька глянул на мать:

— Опять ты… такого… полюбила.

— Мал ты еще, Сеня, судить меня! — бросила Евланьюшка. По волнению, по нетерпеливым взглядам, которые она бросала на улицу, Сенька понял: ждет героя. Будет ему на орехи!

Но Садинкин не пришел. Ни сегодня, ни завтра. Соседка, увидев в ограде Евланьюшку, не скрывая презрения, сказала:

— Поджидаешь дружка? А ты не жди. Дружок твой к Макарихе перекочевал. Макариха — ядреная баба, не тебе чета. И не болеет, и газетных статеек не слушает…

21

Сенька сидел у приемника. Мать запретила и прикасаться к нему, пока летает Алешенькина душа. А что она, душа, разве воробей? Душа — это когда волнуешься, говорит Сергей Андрианович. Условное выраженье. Как в алгебре буквы. И правильно говорит — условное…

Прямо перед Сенькой лежали карманные часы отца. Он смотрел на них пристально, почти не мигая. В шесть должна прийти мать. Это через полчаса, а пока можно послушать передачу.

«Нам нужен Ульянов!» — кричал полицейский из радиопостановки. Увлекшись, Сенька все-таки забыл про часы, про мать. Опомнился, когда она стояла рядом, уставившись на него строгим взглядом.

— Прости, мамочка, — прошептал он.

— О-ох, боже! Что я буду с тобой делати-и? — она зажала виски. — Алешенька, да зачем ты меня, горемычную-у, спокину-ул?..

Поплакав, она пошла на кухню, не раздеваясь, села на табуретку и, сложив руки на коленях, опустила голову, долго сидела молча.

Сенька стоял не шелохнувшись. Пальцем ноги тоскливо мял угол газеты, которой застлана дорожка. «А если еще учителка зайдет? Вот будет шуму…» Двоек уже нахватал. И, дурачок, стишки сочинил про Маруську:

Муся, Муся, подь сюда!

Встречу прибауткой.

Разве даром мы тебя

Называем уткой?

И о Витьке-ябеднике тоже написал. Про этого можно. Пусть знает наших! И не очень рыпается. Грозились обсудить на собрании: по наклонной пошел! Да пусть. Не всем же, как у Чернышевского, на гвоздях спать, силу воли испытывать. В ФЗО и с двойками принимают…

Мать повернула к нему голову:

— Иди, безбожник. Будем письмо писать.

Сенька достал из сумки бумагу, ручку, чернильницу-непроливашку и сел за стол, покорно глядя на мать.

— Пиши: золовушка, голубушка моя! Далеко ты, за горами, за долами основалася. Не придешь к тебе ни с радостью, ни с горькой печалью. А плачу я и не могу оплакать горюшко великое — умер ведь Алешенька. Осталась я одна, как в поле былиночка…

Мать развязала на голове шаль, подошла к горячей плите и, зябко поеживаясь, протянула руки.

— Никто теперь меня не согреет, не приголубит. Осталась я одна, как в поле былиночка…

Сенька поднял голову, сказал:

— Было про былиночку-то.

— Ничего, что было… А теперь нету… Алешеньки моего. Не нойте его косточки во сырой земле…

Перо скрипело, почему-то цепляясь за бумагу, разбрызгивало чернила. «Сойдет и так», — думал Сенька.

— Подай мне, дорогая золовушка, весточку. Шахта не хочет платить деньги за моего Алешеньку. Говорят, молодая, работать еще могу…

Когда запечатали конверт и написали адрес, мать погладила Сеньку по голове:

— Снеси, сынок, на почту письмецо-то. Да направь аэропланом. Только долго не задерживайся: меня что-то морозит… К ненастью, наверно. Вот и трясет, и трясет…

Сенька, одевшись, охотно вышел на улицу. Его заговорщицки поманила пальцем соседка.

— Дядя Андрей просил тебя зайти.

— Зайду. Прямо сейчас и зайду. Спасибо, тетя. Барин! Хочешь со мной? — Сенька отцепил собаку и выскочил на дорогу. Из-под его ноги, как воробей, вырвался сухой покоробленный листик тополя. Покрутился перед ним и запрыгал по кочкам. Захотел — прыгнул направо, захотел — налево.

Сенька остановился. Улыбнулся и побежал за ним. Под ногами, точно корочка от мороженого, чуть слышно хрустел ледок. Листик поднялся в воздух. Надорванная кромка его затрепетала, он засвистел хрипловато, будто прихворнул ангиной.

— А ну, наперегонки! — крикнул Сенька.

И они бежали, бежали.

А когда ветер прижимал листик к земле, Сенька наклонялся и освобождал его из плена…

22

К вечеру поднялся ветер, резкий, шумный. Евланьюшка, лежа на кровати, прислушивалась, как завывает в трубе. «Ставни-то надо б закрыть. Как же? Закрыть, а то ведь набьется пыли», — думала она. Однако вставать, идти на ветер не хотелось. Но что было делать? Мальчишка, належавшись дома во время болезни, где-то пропал.

«Ну уж задам я ему жару», — в душе грозилась Евланьюшка.

А сумерки сгущались. И хочешь не хочешь — вставать надо было. Ей показалось вдруг, что в боку вроде бы кольнуло. Она сжалась и застонала:

— Ой-ё-ёшеньки! Да как же я встану, как пойду? Сходил бы кто-нибудь, что ли? Ай-ай!

После каждого восклицания она на миг умолкала и прислушивалась: так ей хотелось, чтоб кто-то откликнулся на ее стенания, пожалел, вздохнул вместе с нею и… управился по хозяйству. Она только сейчас поняла, что ненавидит эти ведра с водой, углем, картошкой, помоями, эти ставни и весь этот дом. Ей стало душно от отчаяния. Так душно, что, кажется, остановилась кровь. Да нет, вроде б ей сжали горло, навалились на грудь. Где-то в затухающем сознании мелькнуло: домовой… домовой… Не верила, а он есть…

Евланьюшка закричала отчаянно. Голос, до этого стесненный, а теперь вдруг прорвавшийся, словно вышиб пробку, мешавшую дышать. Ей стало жутко от только что пережитого. Вспомнив давнишние рассказы, она с неудовольствием подумала: «Домовой в образе хозяина дома давал коням сено, овес. Чтоб ему управиться теперь? Алешенькой-то стать. Управься, управься! Стань Алешенькой», — мысленно молила она. Но вслух выразить это желание не посмела, боясь страшной его пощечины: «Мазнет домовой по лицу — всю жизнь будешь носить красное пятно».

Вздыхая и охая, Евланьюшка встала. Было сумеречно. Рассматривая свое дымчато-пепельное отражение в зеркале, она погоревала: «В лице-то кровиночки нет… Эх, Евланьюшка… Смертушка стучится…»

Ветер дул снизу от шахты. Пахло пылью и угарным газом — видать, слежалась порода и взялась огнем. Торопясь, Евланьюшка закрыла окна, набрала угля, заперла дверь. Но осталась на веранде: домой заходить было страшно. «Скоро придет Сеня», — думала она. Но он не шел. Огни постепенно гасли. И вот уже ночной мрак окутал улицу. Только на высоком копре шахты горела яркая звезда. Да на макушке террикона, освещая путь вагонетке, белели две или три лампочки.

«И этот… убежал, — подумала о Сеньке Евланьюшка. — Чужой. А чужого корми, не корми — он, что волк, все в лес глядит… И собаку, видно, сманил». Ей стало горько и жалко себя. Но печалиться долго не пришлось: на крыше что-то подозрительно затрещало. «Доски отрывают», — подумала она и кинулась в избу за ружьем. В избе ей отчетливо было слышно: топочут, шумят на крыше. И вот доска упала, вот другая. Хотят воры через чердак, затем кладовую пролезть в дом. Стволом ружья она постучала в потолок и крепко выругалась. На крыше, кажется, рассмеялись. И продолжали свое дело.

Днем в трамвае она слышала такую историю. Будто воры сделали лаз в подпол к одной бабусе. Только она ложилась спать, как поднималась западня и из подпола просовывалась рука, желто-восковая, страшная и требовала: давай сюда, старуха, деньги! Евланьюшка, услыхав об этом, усмехнулась, вполне уверенная в своем мужестве: «Ба-ах, да пусть бы у меня руку показали! Я б ее…»

Теперь же напугалась. Руки дрожат — попадет она в вора? А дверь в кладовую — разве это дверь? Одно название. Пришлось заставить ее, забаррикадировать. Сунутся теперь — и она их из ружья… Но вдруг раскрылась и хлопнула створка окошечка в сенях — Евланьюшка присела от страху: за ней смотрят?..

Делать было нечего. Зажмурившись, она выстрелила, когда там, в темном проеме, показалась какая-то тень. Взмявкнула кошка и шлепнулась в сени, корчась в судорогах. Евланьюшка заругалась страшно. Схватив патронташ, решительно бросилась на улицу.

Откинула щеколду, убрала подпорку — ветер, как мужик, рванул двери, распахнул их и со всей силы ударил о стену. Воинственный пыл у Евланьюшки почему-то сразу пропал. Прислонившись к косяку, она сказала:

— Заходите, берите все, — и заплакала.

На далеком терриконе вагонетка вывалила породу. И порода с грохотом покатилась вниз, разбиваясь и мельчась. Евланьюшка, точно вспомнив что-то, вскинула двустволку и ахнула в сторону шахты:

— Ты, ты, проклятая, погубила моего Алешеньку-у! Ты выпила его кровушку-у! За что я мучаюсь? Для чего я живу ту-ут?..

Переломив двустволку, вновь зарядила. И с тем же воплем продолжала садить по копру, по террикону. Но они были недосягаемы. Ветер, точно смеясь над ее бессилием, хлестал дверь. В овраге, прямо против дома, что-то ворчало…

Часть вторая

«Нет, Сеня. Вся-то твоя обида — побила раз. Пешней — по нечаянности, а голичком… Сердце болело. Потревожили сердце. Но ты поспрашивай других: кого не бьют? Кума Нюрка лупцует своих каждый божий день. Да ты посмотрел бы как! И не бегут. Куда бежать от матери? Где побьет, тут и пожалеет…»

Евланьюшка все шла, все поглядывала. «Город-то… дома и дома. Ба-ах! Ни конца им, ни края. Солнце палит — асфальт даже размяк. Вот, нога топнет. И дух-то какой от него неприятный! Да машины еще… Фр! Фр! — бегут с гулом. И дымят, дымят… Чем дышать тут?»

Уморилась Евланьюшка. Встала, повернулась направо, налево: ой, зря я ноженьки бью! А люду!.. Все-то нарядные, все-то спешат. Туда, сюда. Заденут, толкнут, но никто-никтошеньки не скажет: «Да куда ты, Евланьюшка, путь держишь? Одна-то, одинешенькая…»

Шагах в двух от нее из фундамента дома торчит трубка. Капает из нее вода. Но худо. Под трубкой собрались воробьи. Разинули клювы, языки-листочки дрожат жалобно: сморила жара. У Евланьюшки давно пересохло во рту. Подошла к трубке:

— Дайте же мне голонуть, воробушки. Да вот как тут крантик открыть? — но все-таки пустила воду. Сжала ладонь лодочкой, попила, помочила лицо, шею. — Напекло головушку, в глазах-то рябит… Не трещите, не спешите, воробушки, я сейчас уйду — и напьетеся.

С шумом, смехом подкатили на велосипедах мальчишки. Окружили Евланьюшку: «Баушка, как водичка?» Водичка и водичка… Городская, хлоркой заправлена. Вроде б застарела. Горклая. Да где лучше найдешь? Припали мальцы к трубке. Попили, поплескались, оглушая визгом, и укатили. В их сорочьем гомоне услыхала Евланьюшка имя «Сеня». И опять заныла душа: «Таким вот и мой был… сынок обидчивый. Где ж искать тебя? Ой, шатер, шатер! Шатер звездчатый. Не торопись, шатер, одеть землю знойную. Я сыночка жду, обращаюся: ты же встрень, сынок, матерь старую. Ее ноженьки притомилися.

Ты продли же день, солнце жаркое, солнце ласковое. Я пожалуюсь, я поплачуся тебе: обелило меня горе горькое; иссушили меня думы думные. Ты ж, великое, накажи сынку: не казни седину, а помилу-уй…»

Какую фамилию носит Сеня? Вот еще вопрос.

«Кто знает, так это тот, что Алешенькиным дружком назвался: Воздвиженский. На могилке поклялся: Данилыч, отдам долг! И сманил, злодей, мальчонку. Такой-то долг…»

Пошла обратно на свою Воронью гору. Домик Воздвиженского она разыскала возле ненавистного террикона. На его черном чешуйчатом теле тут и там дымились желтые плешины. Как всегда, отсюда несло угарным газом. Террикон и сам, казалось, угорел: не сновали вагонетки, с макушки не катились с грохотом порода, грязная щепа. Да и домик Воздвиженского тоже вроде б угорел: похилился, окна, словно посоловевшие глаза, тупо уставились на осыпавшуюся завалинку, местами поросшую крапивой и полынью.

«Ба-ах, да живут ли тут?» — подумала Евланьюшка. Из-под прогнившего крыльца на нее тявкнула собака, будто возмутилась: как ты, тетка, могла подумать такое? Однако не вылезла из укрытия. Наверно, тоже доживала свой век. Или угорелая? Евланьюшка постояла — не покажется ли кто? — и, не дождавшись, постучала в окно. Тихо! Из соседнего дома вышла женщина:

— Вам кого, бабушка?

— Да вот… Воздвиженского. Хотела б спросить…

— Ах, это вы, тетя Евланья. Говорите, Воздвиженского? Он же вскорости после Алексея Даниловича погиб: обвал на шахте случился. И похоронены рядом. Разве не видели?..

Лицо Евланьюшки залилось краской: вот как осрамилась!

— Да я… Да я, милая, не про того, большого, Воздвиженского спрашиваю. Про того я знаю, — вывернулась, — а вот мальчонку он брал, Сенюшкой звали…

— Мальчик не Воздвиженский. Что вы! Мы ведь ровесники, тетя. В одной школе учились. Я потом отстала, но знаю: он — Копытов. И пожил у них совсем недолго. О Митьке-казаке слыхали? Так вот он взял Сеню. — Она вздохнула, помолчала миг и дальше говорила уже вроде бы с неохотой: — Ну, а теперь… Теперь Семен Алексеевич директор шахты. Какой — я уж не стану врать. Но директор. Он часто навещал мать Воздвиженского. Невестка-то замуж вышла, уехала отсель, а мать… Он о ней как о своей беспокоился. В позапрошлом году умерла, так с музыкой хоронили. Добрый он, отзывчатый на горе.

Житейские перипетии приемного сына хотя и поразили Евланьюшку: «Ба-ах, как нескладно жизнь-то началась! Хлебнул Сеня лишенька. С лихвой хлебнул», — но не тронули глубины ее сердца. Бездомная, занятая собой, она просто не могла думать о других. К тому же бесхитростные слова женщины вдруг открыли перед ней непостижимое: как это он, Сеня добрый, отзывчатый на горе, у ней пожил недолго — и забыл, у другой тоже пожил недолго, но потом заботился, как о родной матери, до конца дней? Это оскорбило ее. Не показав виду, она даже всплакнула в душе: «Ах, Сенечка! За что ты, дите малое, так осерчал на меня? Каким елеем люди мазали твое сердечушко? Чем привязали, приладили? Ты отдал им радость и заботушку. Мне ж привета не прислал, словечка доброго…»

— А что вы, тетя, отдали его? — как-то тихо, опечаленно спросила женщина. Евланьюшка не ожидала такого вопроса. И, уняв свой душевный плач, сразу-то не нашлась, что ответить. От террикона пахнуло горячим чадным дымом. Словно и он, террикон, давал знать о том далеком времени: стреляла, мол, тогда, стреляла, а я до сих пор жив. Евланьюшке стало не по себе. Она огляделась: на что бы сесть? За разговором не заметила, как из-под крыльца приползла к ее ногам издыхающая, вся в пролысинах, собака. Евланьюшка брезгливо отпнула ее:

— Пшла вон! — и, точно собака пыталась цапнуть, выскочила за калитку. Евланьюшку даже затрясло от неприятного прикосновения. Она хотела опереться о столбик, но он, прогнивший, с хрустом откачнулся.

— Вы не бойтесь! Собачка добрая. Крысы ее покусали. Тут их жуть сколько развелось, — сказала женщина. И, пытливо глядя, ждала от Евланьюшки ответа.

* * *

А что ей сказать? Не так-то все просто. Сказать: не искала Сенечку? Ни завтра, ни послезавтра. И потревожилась столечко, что… Ох, на словах все плохо! Плохо и плохо. Не один месяц минул, тогда только она, проходя мимо школы, задержалась да спросила у девчонок: учится ли Сеня Копытов? Выслушав ответ, подивилась: «Гляди ты, фамилию не переиначили еще». Может, это сказать? И так, и не так все происходило. Разве побежишь за неродным дитем, побитым, да еще к людям, манившим его? Нет, милая, чужой сын — не детище. Захотел уйти — не воротишь…

— Митька-то казак, слыхала, на свою Кубань собирался? — так и не найдя ответа, спросила Евланьюшка. — Сеня, стало быть, не поехал с ним?

— Ф-фу, какая ему, Митьке, Кубань! — отвечала женщина. — Три сына здесь да, кроме того, пять взрослых внуков. У них — скажу, так еще не поверите! — в ограде прямо целая автобаза. Выр-выр-выр! — урчат машины, мотоциклы. Живут крепко! Семен-то Алексеевич и к ним в гости приезжает…

— Да ты почем знаешь? — хитровато сощурилась Евланьюшка. — Живешь вдалеке. Глазом отсюда до Митьки-казака не достанешь…

Идти к Митьке ей не хотелось: ой, далеко! Не только даль да высота Вороньей горы пугали. В войну — в самое-то начальное, страшное время — Алешенька привел этого казака из госпиталя. Мухоренькой — в чем душа держалась. Алешенька, подбадривая, взнес на крыльцо: «Попра-авишься. А как силы наберешь, поведу тебя в шахту». Но Евланьюшка вскорости же потурила казака. Занедужилось ей, а он и скажи: «Вылечу я тебя, Архиповна. Нагайкой. Дай вот мне встать на ноги». Алешеньку любил, но ни разу не пришел после в гости — осерчал на Евланьюшку до смерти.

Нет, не хотела она кланяться Митьке. Ему что? Сердце не дробится — голова не болит. Не поймет ее…

— Не всё глазами видят. Кое-что и сердцем, — сказала женщина и вздохнула: у нее, видать, была своя боль.

— Да ты, никак, милая, сохнешь по нему, по Семену-то Алексеевичу? — не без иронии спросила Евланьюшка. И пригляделась к женщине. Личико кругленькое, беленькое, смазливое. Да больно простенько.

— А и сохну, что от того? Когда училась в школе, он мне стишки писал. Шутейные, но… писал! «Муся, Муся, подь сюда, встречу прибауткой…»

— То ж не стихи — глупости! Ой, девки, девочки-и-и! Мне один по молодости тоже стишками голову заморочил. Оттого и жизнь пошла клином. Сладко их слушать. Только и всего. Плюнь, милая, и забудь. Не семнадцать лет. И семья, поди, есть? Ну так вот…

Постояла Евланьюшка, помолчала. А потом попросила:

— Сходила б ты до этого Митьки, узнала: где Сенюшка живет? Увидеть хочется. И нужен позарез.

— Что вы, тетя! Митька-то предупредил меня: запримечу еще, под окнами шастаешь, не погляжу, что баба, подыму подол да нагайкой. Рубцов наставлю: не путай чужую жизнь! Оно, может, и верно. Только… Иди уж сама, тетя Евланья.

* * *

Евланьюшке ничего не оставалось делать. Какой он, Митька, ни изверг, а все же Алешеньку любил. И ради Алешеньки вдруг поможет? Сеня-то начальником шахты стал. Ей бы ничего от них и не надо. Только комнатку. По какому-то римскому типу, говорят, строят. При малой комнатке и печка электрическая, и вода, и… Только б получить такую комнатку.

Мимо своего дома Евланьюшка не решилась пойти. Всю жизнь ругала его: тюрьма, склепище… А теперь, чувствовала, увидит и не сдержится, зарыдает: ой же, много с этим домом связано! Прислушайся, каждая досточка Евланьюшкиным голосом плачет.

Вдруг мелькнула мысль: а что, если Митька-казак, по дурости-то, и ее нагайкой отстегает? Грозился ведь… Но что ж возьмешь со старого?

— Че, ворона, закружилася? — услыхала Евланьюшка пьяный голос кума Андреича. И даже остолбенела: «Ба-ах, мимо своего дома не пошла, а на этого черта напоролась».

Кум Андреич топил летнюю кухню. Труба — старое сгоревшее ведро — упала. Дым валил во все щели. Глаза у кума Андреича были красные, дурные.

— Ты, ворон, трубу поправь. А то ведь сгоришь.

— Ха-ха! Ты мне советы посылаешь? — он держался за угол, боясь отпуститься: качало кума Андреича. И в таком состоянии лезть на крышу поправлять трубу было, конечно, рискованно. — Покуда баба гостюет с сопляками у Маньки, заходи. Для веселости така возможность.

— Ой-ё-ёшеньки! Куда мне, кум? Стара для веселости. Да и сам ты давно в бабу оборотился. Сказывала кума Нюрка.

— Врет, дура! Язык поганый!

Улыбаясь, что досадила ему, Евланьюшка двинулась дальше. Кум Андреич еще что-то кричал вслед, но она не слушала: делу время, потехе час.

Когда завиделась беленькая хатка казака Митьки, Евланьюшку взяла оторопь: не-ет, не пойду! От него ни крестом, ни пестом не отделаешься. И разные мысли, больше печальные, нахлынули, закружили ее. Сердце растревожилось. Двадцать лет и знать ничего не хотела о казаке Митьке, а теперь вспомнилось даже, как выпили по случаю приятной вести: на фронте под Москвой разбили немцев. Митька, плача, говорил:

— Нескладное было начало, Данилыч. Ох, нескладное! На коне да с шашкой на танк однажды кидался. Чуешь? И жил я эти дни в муках: побьют ли, остановят зверя? Ты понимаешь? У них саперные лопатки никелем блещут. Так подготовились…

Больного солдата выгнала! Оскорбилась: в чужом доме указывать посмел? учить нагайкой? И чуть Алешеньку не потеряла тогда. Две недели дулся, не приходил домой. «Ой, зачем ты, жизнь жестокая, толкаешь меня к людям, мной обиженным? Неужель на всех, как я строптивы-ых, у тебя расплата приготовлена-а-а?»

И все-таки Евланьюшка переломила себя. Вошла в ограду. Все тут ладно, все прибрано. Деревца побелены, как в чулочках. Под крышей и впрямь автобаза целая — две легковушки и два мотоцикла.

— Ох, черти же вас подери! — с нарочитой оживленностью сказала Евланьюшка дородной, краснощекой женщине — супруге Митьки-казака, растоплявшей в ограде печь. — Живете… вас бы давно раскулачить.

— Та живем, — приятно улыбнулась женщина и кивнула на длинный стол, разгороженный пополам узкой сеточкой. — В тенюс туточки играют. А як усе соберутся, и за тенюсным местечка не хватает. Варю уж варю — та и с ног падаю.

Говорок у нее мягкий, ласковый, будто она с дитем забавляется.

Евланьюшка не утерпела, подошла к машинам. Гладкие! Щекой трись — не поцарапаешь. Да зеркала… зеркала… Нечаянно себя увидела и поразилась: ба-ах! глаза и дивуются, и вроде бы завидуют. Возгорелися огнем. Нешто сестра Ирода, лихоманка, вселилась? Сердце-то иголками тычет, тычет… Да чтоб Евланьюшка человеку позавидовала? Пустое. Она, все она, лихоманка, с панталыку сбивает.

Да и то сказать: жизнь теперешняя — не ее. Быстрая, непонятная. И в будни — праздник. Все изменилось. Ее жизнь — бледная, морочная, воловья, в которой бы только горб гнуть, — ушла, укатилась. Новую она не пустила. От новой отгородилась. Да, знать, обмишулилась?..

Но и подумать некогда: солнце уже на склон пошло. Она ж ничего еще не узнала. Про Сенечку. На зелень глянула. Прет все из земли у казака Митьки! Никак, в рубашке родился. От железного танка уберегся. И на старости судьба ласкает. Посчитала: огурцы десятый листочек выкинули. Те, первые листочки, уже жесткие, корявые, шатром поднялись, отражая знойное солнце. Затеняют корешки и лунку. Чуткие усы опору щупают, чтоб веткам растянуться в плети. Желтенькие слеповатые цветочки уже пестрят. И помидоры веселые. Лук в стрелку пошел. Семена в белые выцветшие узелочки завязались. Черными крапинками светятся. Молодой укроп, растущий по межечкам, источает приятный запах.

— Мы рано садим. Пленкой закрываем. И расте-от!

Как ни бунтовала, как ни противилась Евланьюшка клочку земли, домашним горшкам, ненасытной печке, но потеряла все — и жадует неспокойная душа.

— А мое гнездышко разорили, — вздохнула она печально. — Думаю: не уйди мой Сенюшка — и горя бы не ведала: уголок бы нашелся. Знать, по судьбе нашей с бороной прошлись. Теперь, говорят, директор. Одно не возьму в толк: стишки сочинял, баловством занимался — и директор?..

— Архиповна! Архиповна… Кто судит по робячьим забавам о взрослом? — хозяйка утерлась фартуком и чему-то долго улыбалась, так что Евланьюшка забеспокоилась: «Ба-ах, да не блаженная ль она?» Но дородная жена Митьки-казака заговорила о Сенечке вроде как о родном сыне: — Ляксеич — редкостный хозяин. Голова и сердце в согласии. Кто не едет к нему! Учатся, учатся… Свои, чужеземцы — усе учатся. Ты ж послухай: мой старшой сынок с двумя внуками у Ляксеича на шахте робят. О! Идут домой — одежка поглажена, почищена да поштопана. Дохтор оглядит, кохтелем напоит. Та снилось ли такое обхожденье рабочему человеку? Сад разводят под стеклянной крышей! Хошь — отдыхай, книжки там для тебя, игры. Шибко мне это глянется. Не вялыми дети-то возвертаются. А Ляксеича на прошлу Октябрьскую наградили большим орденом. Герой он шас.

— Ой ли! Больно на сказку похоже.

— Для кого сказка, а у меня, говорю, трое робют. И мозолей нету. Усе машины, машины… Заболела я, они ж, дети мои, три года на самолетах по курортам меня катали. А и копеечки не заняли. Я правду сказала — живе-ом. Себя не жалеем, и нас не обижают.

— Я вот хочу наведаться к Сене-то. Зашла о дорожке узнать. Слыхала ведь: я так болела, так болела, что дальше дома своего и не ступала ноженькой. А уж самолетики-аэропланики и не катали да не возили Евланьюшку-у…

— Дорожку я тебе не укажу: пешком к Ляксеичу не хаживала. Дети с работы не подошли. Жди, Архиповна. Иль Митрий скажет?

Услыхав имя своего недоброжелателя, Евланьюшка даже присела. Как понужалом, той самой клятой нагайкой ее стеганули. Помолчала, будто притерпеваясь к боли, и тихо, с робким пробуждающимся удивлением, спросила:

— Да разве ж он дома, Митька-то?

— Где ему, старому мерину, быти? На сеновале запершись сидит. Срамные сказки про тыщу и одну ночь читает. Помешался под старость. Та выйдет и срамные-то места по другому разу мне услух выговаривает. Такия вы бабы, разэтакия. Даж дьявол вас в сундуке на дне моря не может от распутства уберечь.

— Ба-ах! И это печатают?

— Ар-хи-повна-а! Та усех моих мужиков и снох с ума свел этими книжками. Так по рукам и ходят, так и ходят. Я ночью встану, найду, думаю, растопка богата будет, — нет же! Пря-ачут! — и жена Митьки-казака закричала: — Старик, а старик! К нам гостя пришла. Ты хоть выдь, поздоровайсь.

— Ноженьки мои устали. Я сяду, — сказала дрожащим голосом Евланьюшка. И села тут же у печки на чурку. Из-за двери, крашенной в коричневый ржавый цвет, раздался голос:

— Что там за гостя?

— Лексея Копытова жинка. Архиповна.

— Скажи ей: день у меня седни не приемный.

— Та не дури! Ей и надо… адрясок Ляксеича.

Дверь распахнулась так, что чуть не сорвалась с петель. На дощатый тротуарчик шагнул Митька-казак. В короткой рубахе нараспашку, в синих штанах с заклепками. Такие штаны, видела Евланьюшка, носят лишь молодые модники. На кармане у Митьки на дыбках стоит лев и скалит зубы.

Высох за эти два с лишним десятка лет казак. Почернел, как береговая коряга. Нос — горбатый сучок да острые скулы делали его лицо очень уж хищным.

— Адресок Семена Алексеевича?! — сказал вкрадчиво и бросил на сеновал книжку, которую держал в руке. Митькина жена, чувствуя, что сейчас состоится горячий боевой разговор, с лукавой ухмылкой двинулась к сеновалу — самое время книжку прибрать. Но глаз мужа зорок. Как на плацу, казак скомандовал ей: «Назад!» — и вновь спросил тем же вкрадчиво-приглушенным, но таким пробористым голосом, что у Евланьюшки кожу холодок защипал: — Значит, спонадобился адресок Семена Алексеевича? А для какой такой надобности? Позволь-ка спросить.

По Митькиному тону она, смятенная, угадала и ответ. Осуждающий, на манер той басни: «Лето красное пропела…» Встала Евланьюшка и поклонилась в пояс старому казаку:

— Прощенья прошу…

— Я за то, що немощного в стужу за ворота выставила, зла не таю. Меня на руках унесли, как малого обихаживали: мир не без добрых людей. А Алешкины слезы помню. Ты и убила его. В больницу слег…

Евланьюшка вскинула брови, как бы переспрашивая: в больницу?! Еще одна новость! Она же до сего дня думала: Алешенька две долгих недели выдерживал из-за дохлого казачка характер! Не показывался домой. А он в больницу слег. Не ободрила она, не обласкала, не повинилася… Что ни шаг, то и спотычка! Ба-ах, башеньки…

— Один бог без греха, — сказала она потерянно.

— Може, и так. Но грехи не пироги: пожевав, не проглотишь. И то забыть можно. По горячности могло случиться: нагайкой грозился отстегать в чужом доме. Да кто я такой? А вот Алешку-то в землю упрятала и, сороковин не справив, замуж вышла — не прощаю. Не прощаю!

Евланьюшка, закусив конец платка, пошла к воротам. Жена Митьки-казака заругалась:

— Ну, що ты раскричался? Добро говорить, потому как у нас дети. Ай останься один — завернешь другое.

— Ай-ай, — запел муж, передразнивая ее. И при этом, раскинув руки, махал ими, как крыльями. — Покажись она теперечь Семену да вот так пусти слезу: «Прощенья прошу», — он и душу свою вынет. Сколь раз его удерживал: за версту ее обходи!

Евланьюшка остановилась, обернувшись, поглядела на Митьку-казака так, словно обрадовалась: он, сыночек неродный, все-таки собирался попроведывать?

А старик, судорожно вздрагивая, — накалила баба нервы! — вскричал:

— Я запрещаю идти к нему, кра-са-ви-ца! Ты скажи, имеешь право на его доброту?

Евланьюшка сгорбилась, приговаривая: «Плохая я… Плохая… Никто-то добра не помнит: всем вредила. Магера я…» А он все поливал ее:

— Тебе придется ответить за это. Придется! Хотя б самой себе.

— Злой ты, Митянька, — остановила мужа хозяйка. — На слабость бабью и скидки не даешь. А не усе могли стальную аль шахтерскую каску надеть. Ну, дай мне словечко сказать. Успомни: сопчили об окончанье войны, як она запела! Усех соседей подняла. А те своих. Та и уся улица, потом и Воронья гора запели. А хор был! Ты ж сам, старый, говорил: «И жинка у Данилыча!» Плакали и спивали. Усе песни перепели. Верни ты ее, дай адрес. Та пусть она на старости посмотрит, як люди живут. Она ж ступила в ограду, а глаза-то по усем углам и разбежалися. Вроде б из другой державы прибыла.

— Не про-щаю! — выкрикнул в последний раз Митька-казак и хотел было скрыться на сеновале, но снизу, от шахты, донесся тревожный крик: «Пожа-ар!» — и он сорвался с места.

* * *

Евланьюшка прижалась к забору. А мимо бежали, гремя ведрами и крича, люди. Больше старики, бабы и дети. Куда? Зачем? Что стряслось? В душе было свое — обида. И она, обида-то, никак не допускала до сознания чужие слова. Митька-казак, точно у него помутился разум, в расстегнутой рубахе, босой, промчался под гору, а у нее в мыслях он по-прежнему стоял возле сеновала и костерил: «Достойна ли ты доброты?»

Но когда она все же поняла: беда тут разгулялась, па́лом палит! — ей вдруг стало легко, будто не ходила день по городу — по каменной пустыне, где всё, или почти всё — запахи, слова, зной — угнетало, даже убивало ее. В этой легкости завихрилось нечто пугающе-черное и тотчас же прорвалось наружу: «Да пади на ваши головы кара господня! Да сгори ты дотла, гора Воронья!» Это был гнев, тоже своего рода пожар, в котором полыхала истрепанная, исхлестанная душа. В итоге — Евланьюшка знала — гнев еще больше опустошает, чем дневной зной, чем разящие попреки. Но сейчас она чувствовала себя свидетелем божьей кары. И сама, как эта неотвратимая кара, смешалась с людским потоком. Очнулась Евланьюшка у самого огня. Горел кум Андреич. И она возликовала: «Господи! Господи! Это за мои слезы».

Постройки Андреича лепились одна к другой вдоль ограды. Люди окрестили их «эзопками». Вороватый кум тащил и прятал в своих скрадушках все, что только попадалось под руку. Двери запирались на винтовые, самодельные замки — не вдруг их откроешь.

Огнем взялась летняя кухня — уже догорающая! — баня и «эзопка» с надписью «МАЯ́». Людей сбилось — больше чем надо. Но лишь мешались и глазели: у Андреича и ворота заперты на винтовой замок. Митька-казак командовал десятком мужиков и парней:

— Валите, валите подряд городушки!

А чем валить? Голыми руками? Митька-казак в сердцах отбросил пустое ведро — и к хозяину:

— Растуды твою мать! Лом-то есть у тебя?

Кум Андреич безуспешно пытался обернуть нос тряпицей, таращил глаза и мямлил: «Как же, Митенька, как же…» Но не двигался с места. В толпе, наконец разломавшей его ворота и прясло, в толпе, глухо роптавшей, подступающей, он увидел Евланьюшку. Глаза ее, показалось, насмешливо-глумливы: «Вот и взяло Фоку сзади и сбоку». Кум Андреич, забыв о Митьке, о ломе, о всем на свете, как сорвавшийся пес с цепи, метнулся к ней:

— Ты, ворона… Накаркала.

Евланьюшка глядела, как дым от «эзопки» с надписью «МАЯ» поднимался вверх и на фоне белесого жаркого неба вырисовывался чудовищным деревом. Дерево то разрасталось, завиваясь, скручиваясь, то вдруг расползалось на черные лохмотья и исчезало. Вздымалось новое. А яркие языки пламени лизали углы, ползли, с азартным треском присасываясь к новым, еще не тронутым местам. Евланьюшка не сразу обратила внимание и на скачущего Андреича. Только уж когда он схватил ее за волосы, крича: «Колдунья!» — она наотмашь ляпнула ему по морде.

Кум, не отпуская ее волосы, вопил:

— Колдунья!.. Ты туши… Туши-и-и!

Крыша «эзопки» уже светилась насквозь, покачивалась и вот, затрещав, рухнула, взметнув клубы черного дыма. «А-ах!» — слаженно, единым хором вздохнула толпа. Кум Андреич — тут уже не до Евланьюшки было! — метнулся за угол дома, упал в водосточную канаву.

— Рехнулся мужик! — послышалось в толпе.

— Кара божья… Это за мои слезы, — шептала Евланьюшка.

— Водокачка заперта… Перерыв! — крикнул, прорвавшись сквозь толпу, молодой парень. Он смотрел на Митьку-казака, которого считал тут за старшего.

— Да разбейте окно! И побыстрее. Цепочкой становись, народ! — командовал Митька.

С пронзительным воем подъехала пожарная машина.

— Расступись! Не мешай, — послышались четкие голоса. Бойцы развернули два рукава. Упругие струи, описав в воздухе дугу, устремились в огонь. Но огонь поглощал их.

Невесть откуда, вызвав новый вздох толпы, выпорхнула потревоженная курица-парунья. Напуганная до смерти, она раскудахталась, словно возмущаясь: что такое? У меня дети здесь! И три или четыре желтых комочка, слабо пища, окружили ее. Митька-казак схватил метлу и к ним.

— Кыш вы, пискульки! Пожаритесь…

В этот момент один за другим последовали глухие взрывы. Яркие вспышки ослепили людей. В воздухе просвистели осколки. Все, кто был здесь, бросились врассыпную. Митька-казак, выронив метлу, охнул и, схватившись за живот, упал на грядку стручкастого гороха.

— Что тут за снаряды? Где хозяин? — спросил офицер. Ему показали на распластавшегося кума Андреича. — Что у вас хранится? И где?

Раздался новый взрыв. На этот раз черное горячее облако, рассвеченное красными полосами, поплыло над оградой. Евланьюшка упала. Задыхаясь, зашептала от страха: «Ба-ах, сама сгорю. Сгорю, сгорю… Как курочка, как ее цыплятушки малые. Господи, сохрани и помилуй!»

Залитые керосином, взялись огнем гряды, ограда. Сразу весь, от фундамента до крыши, вспыхнул соседский дом. Подоспела еще одна машина. Четыре мощных струи воды, казалось, испарялись, не достигнув пламени.

Кто-то из мужиков хватил лопатой кума Андреича:

— Ты, сволочь, наворовал, напрятал, а из-за тебя люди гибнут! Что тут еще лежит? Рассказывай!

Кум Андреич, совсем онемевший, кивнул на баню: там, мол. А что там? Кислород? Газ? Керосин?

— Развалить ее быстро! — приказал офицер. Пожарные, мужики бросились к бане, однако она ожила вдруг, подпрыгнула и рассыпалась, ухнув. Горящие головни, липкий, слепящий пепел, искры разлетелись по сторонам. Кто-то успел упасть, кто-то, обожженный, со стоном схватился за лицо.

«Нет, нетушки, — отползая, думала Евланьюшка, — живей отсель». Она натолкнулась на Митьку-казака. Он лежал в холодке на другой стороне улицы. Прямо на полянке. Нос — горбатый сучок — торчал вверх. И на нем, словно росинки, собрались капли пота. Обожженные, запачканные руки Митька-казак склал на груди, словно приготовился к погребению. Живот его был прикрыт белой тряпицей, на которой краснело большое пятно.

Евланьюшку поразил его взгляд. Митька-казак прочитал ее глубоко спрятанные мысли, о которых она, в суматохе-то отступления, уже успела забыть: «Да пади на ваши головы кара господня». И говорил теперь: «Так что, красавица, убедилась: достойна ли ты доброты?»

Она села рядом, не зная зачем. Митька-казак повернул к ней голову и сказал тихо, без боли, будто отдыхал тут у заборчика, под молодым, но кудрявистым кленом и думал о сегодняшнем разговоре:

— Семена Алексеевича в Святогорск перевели. На повышение. Главным инженером комбината. Но не ищи его. Я не прощаю.

Евланьюшка, покорясь, сказала мягко:

— О-ох, мосолыга-а-а! Помолчи, не пойду, будь по-твоему.

Пожар перекинулся на другие дома. Из подвала, из уцелевших «эзопок» кума Андреича выгружали и стаскивали на дорогу всякую прессованную фанеру, олифу и многое другое. Ни Евланьюшку, ни Митьку-казака это уже не интересовало.

Матери, боясь новых взрывов, гонялись за детьми: «Вася, Коля, Петя, домой!»

— Ты бы мне одно сказал: видный он мужчина, Сенюшка-то?

— Дура ты! С морды что, квас пить? Лысый он. Рябой. И глазами слаб. Да это совсем ничего не значит.

— Как ничего? Для тебя ничего. А для другого — чего.

— Ты слухай, не перебивай. Хорошее зерно в него Алешка заронил. Я только готовое поливал. И Семен Алексеевич — спасибо ему! — памятлив. При шахте музей создал. Написано там: вот с кого молодым брать пример. И Алешка там. И ордена его. Я тоже есть. В неделю раз возьму и загляну. Не пришлось мне шашкой врагов порубать, а тут вот тож… прославился. Гляжу на себя и радуюсь: ах, какой я молодец! На завтрова намечал пойти… Подежурить меня просили…

Митька-казак замолчал. Рядом положили еще двух мужиков. Один из пожарных, другой — шахтер. Со смены шел, с шурфа. В робе, в каске с тускло светящейся лампочкой. Оба стонали. И при их стонах Митька-казак как-то сразу свернулся, подтянул колени к животу, с придыхом, с нескрываемой уже болью сказал:

— Уходи: помирать стану. Ну же!

Евланьюшка встала, попятилась в страхе: «Да неужто правда? Где ж эти быстрые врачи?»

С горы прибежала дородная жена казака. Заголосила, упав на него:

— Та родный ж мой, Митянька! Та куды ж ты без меня собрался-а-а? Що с тобой такое приключилося-а-а?..

Согнувшись, Евланьюшка пошла прочь, думая: «Ба-ах, башеньки! Как оно, счастье-то человеческое, не прочно. Только сияло, тешило — и нетушки. Сгорело. Порвалося. Лопнуло. Одного, глупая, не пойму: босой прибежал… Кто его, черта старого, в огонь толкал? Добро бы человека, а то ведь курицу спасал. Эх, горюшко горькое! Да я-то как цела осталася, не поранетая-а-а?..»

* * *

В привокзальном скверике, под старой сосной, увешанной разноцветным тряпьем, расположились цыгане. Матери, сидя в траве, баюкали грудных детей. Молодые, скучившись, пели. Независимые мужчины, хмельные, сытые, курили в сторонке. Но тоже были заняты песней: одни присвистывали, другие хлопали, третьи подтягивали припев: ай нэ-нэ, нэ-нэ-нэ, ай нэ-нэ, нэ-нэ-нэ!

Люди — и те, что спешили, и те, что не знали, куда деть время, — хоть на миг, но останавливались: любо посмотреть, послушать! Евланьюшка тоже не минула табор. Тяжелый собачий день измотал силы. Ей не терпелось где-нибудь ткнуться и, расслабившись, вздохнуть свободно, разуться, помять, погладить отекшие, гудом гудящие ноги. Но цыгане же поют!..

— Да как вам весело, соловьи вольнаи-и-и! — сказала она, облокотившись на спинку лавки. Сидящие оглядели ее с веселой улыбкой.

«Ай нэ-нэ, нэ-нэ-нэ!» — мягчил и ласкал сердце надрывный, низкий голос хора.

«Душенька-то моя пошто так забилась? Неуж себя тут увидела?» — подумала Евланьюшка. С тех пор как мать бросила ее, связавшись с цыганами, всю свою долгую жизнь, так вот случайно встречаясь с табором — на юге ли, в Сибири ли, в дальней ли дороге, — Евланьюшка обязательно вглядывалась в каждую женщину: не моя ли матушка? Позже, когда годы взяли свое, ее занимало иное: какой бы я стала, возьми с собой матерь?

«А и пела бы я, не зная горюшка-а… Может, и туточки-и-и». Даже пыталась определить себе место в хоре. С ее-то голосом где стоять, как не в середине? Колоколец звончатый на дугу, на видное, возвышенное место определяют.

Но цыганские лица ее поразили. И озадачили: а стариков-то, старух нету в таборе. Ба-ах! Да как же так? Это она пережила цыганский век? Возьми мать с собой, ее бы, Евланьюшки, тоже давно не было. Жестокая мысль! Песня больше не шла на ум, не радовала. Не хотела Евланьюшка иметь дело с цыганами.

— Ой, тетя! — не успела и шага ступить, услышала она голос молоденькой девушки. — Много у тебя горя. Глаза плачут. Дай погадаю. — Цыганка, не ожидая согласья, взяла ее вялую, безучастную руку. — Тебе, тетя, две дороги написаны: одна близкая, другая… Ой, тетя! Позолоти ручку. Другая далекая, далекая…

Евланьюшку эта весть прямо-таки пронзила: «Ба-ах, да Алешеньке моему молдаван тоже про дальнюю дорогу говорил. И помер Алешенька. Скоро помер после того…» Выдернула она свою руку.

— Уйди, девка. Уйди! — и заспешила к вокзалу. Цыганские песни не только не радовали, но уже пугали ее. «Отпевают меня, — говорила она. — Отпевают…»

В здании вокзала горел свет. Правда, тусклый, как в морочную погоду. Пахло здесь крепким застоялым по́том, словно квашеной капустой. И привередлива Евланьюшка, но не поморщилась, не вздохнула: усталость поборола все чувства. Осмотрелась — и комарику места нет. Поездов, знать, скоро не ожидалось. Пассажиры, заставившись чемоданами, кошелями, кто как мог, определились ко сну. Ждать было нечего. Евланьюшка положила сумку в угол, села прямо на пол. Ох, как же хорошо! По телу, щекоча, мурашками побежали радостные, сладкие токи. Приятно заныли косточки. А она-то, дурочка старая, подумала: отпевают ее. Жить ей еще да жить. Козявочка ползет, бойко управляется тьмой лапок. Два хвостика, острые, как иголки, настороже. Драчунья, видать. Кыш к лешему! Дай отдохнуть. Отмахнула ее Евланьюшка и хотела было разуться, да обратила вниманье: смотрят на нее с разных сторон. Вот ухрякалась баба, рада даже такому местечку! И не стала разуваться.

Бабка, сидящая ближе других, прошамкала:

— На ентом швете не уштанешь, дак на тем не от-дыхнешь.

Что́ бы она знала? Рядом с ней помаргивал пушистыми ресничками внук. Евланьюшка попросила:

— Принеси-ка, родненький, поесть. Да водички… хоть голоточек бы, — достала деньги, подала. — И себе конфеточек возьми. — Теперь, уже освоившись, она словно призналась всем: — Ой, упласталася я-а-а…

Поев, Евланьюшка стала думать: «Куда мне, бедняжечке, поехати? К Сене путь заказан. Помирал Митька, а слюнями брызгал: не прощаю, не прощаю! Да больно я нуждаюсь в твоем прощенье. Не муж. А претензливый! «Имеешь ли ты право на доброту?» Ох, казачок! Костлявы-ый… Да какое право мне, бабе, требуется на доброту? Где его продают, за что покупают?»

Дрема, незаметная, ласковая, шепнула: «Не спорь, Евланьюшка. Покарал его бог. Босого пригнал на кару. За тебя, Евланьюшка. И кума Андреича покарал. Того прямо-таки наизнанку вывернул…» Приглушила дрема обиду, смежила веки. Засыпая, осенила себя крестом:

— Ну и царство ему небесное. Казаку Митьке…

* * *

Многоголосый шум цыган, уже мало похожий на песню, волной хлынул в открытые двери, толкнулся в уши Евланьюшки и рассыпался студеным смехом: «Ха-ха-ха! Она спит, а мы отпеваем ее…» Взнялась Евланьюшка, но молодая-то, чернявка, что гадала, повалила ее навзничь и ну душить, подлая.

— Позолоти ручку. Я ж тебе гадала. Две дороги открыла: длинную и короткую. Позолоти ручку!..

Отбиваясь, Евланьюшка кричала так шибко, что взмокла. Волосы залепили лицо. А никто не поможет, не шанет наглую гадалку.

— Да люди ж добрые! — взмолилась она. И проснулась: рядом никого не было. Но вроде б тень мелькнула в сторону, туда, влево, где располагались кассы. Вроде и ноги прошаркали. Но Евланьюшке не хотелось вставать. Кто ее тут тронет? На людях-то. Сон ушел. Она снова стала думать. Теперь о близкой и дальней дороге. Поняла она, куда лежит ее близкая дорога. Ох, близкая-то она близкая, но… ухлямает до смерти.

— Это как есть! — соглашаясь с мыслями, вслух произнесла она.

Был у Евланьюшки еще один сын — родной, от первого брака. Давно-давно остался он с отцом, отвергнутым ею. Евланьюшка повторила судьбу своей матери. Что это: рок?

Свалить все на рок было просто. Но она понимала: этим перед сыном не оправдаешься. И поэтому, когда возникала мысль: «А не поехать ли к сыну? — Копытова тут же отметала ее: — Я виноватая-а… Кукушечка-а-а…»

Теперь, конечно, иное дело. Теперь ей просто ничего другого на остается, как только ехать к нему. Испыток, говорят, не убыток. И все-таки…

Тогда, в молодости, Евланьюшка полюбила другого. И мысли, и сердце — все отнимал он. До ребенка ли было? Когда расставалась с мужем, все же попыталась взять сына, но он, соплюшонок, сказал тогда: «Что ты, мамочка! Ты ведь нас не любишь. Ты чужих дяденьков любишь».

Этого она, себялюбивая, не смогла забыть. Когда началась война, получила письмо от бывшего мужа с просьбой забрать парнишку, но не поехала в Святогорск. «Не захотел остаться с родной матерью, пусть поживет теперь с мачехой…» — рассудила она. И все эти годы даже не пыталась узнать, где сын, как живется ему.

«Не придется ль мне теперь у дверей-то сына ждать милости, прощения? И кто он, Семушка мой, — уркаган, может, разбойничек. И пьяница беспробудны-ый. Кем же стать ему, без родной матери?

Ох ты, ласка моя! Ох ты, горюшко! Как избыть тебя? Как исправити? Обниму-то я моего Семушку. И заплачу так: ты прости, прости меня, мать убитую, обойденную. Любовь отравная загубила родимую. Оборвала крылышки полетные. Боль снедала меня в чужом гнездышке, как журавушку одинокую-у.

Не завидуй ты, сын, своей матери. Жизни нет у ней, жизни не было. Я принесла тебе на ладони старыей свое сердце обнаженное. Ты погляди ж на него — не возрадуешься. Источено оно, изъедено. Не червем-короедом, бедой жгучею.

Я поить стану тебя до слезы лазурной, слезы радости. Я ласкать стану тебя, как дите малое. Говорить слова откровенные: да хорошо-то, хорошо, что ты, Семушка, уркаган да и пьяница. Твоя думушка, твоя заботушка — о себе, о своей радости-и. Походила по знакомым я немало-о. Да не понята, да не встречена. На добро-то я не имею права малого.

Ах вы, пчелы ненаедные! Все цветочки ваши и все цветики. Улыбнуться б вам — нету времечка.

Мы найдем язык с моим Семушкой. Будет жизнь у нас сладким праздником…»

Уснула Евланьюшка, опустошив и утешив душу.

* * *

— Вставай! — услышала Евланьюшка. Лениво подумала: «Ба-ах, опять сон!» Вставать не хотелось. Она простонала болезненно-жалобно и перевернулась на другой бок. Однако почувствовала, кто-то осторожно, но упорно тянет из-под головы сумку. Евланьюшка вскинулась: «Боже, и тут воры!» Перед ней сидел на корточках кум Андреич. Цыкал: не шуми, мол. Рубаха на нем порвана, замазана сажей. А брыли так расквашены, хоть студень вари. Он и говорил-то невнятно:

— Почиваешь в тоска́х на голых доска́х? А меня взять хочут… убежал.

Евланьюшка сперва заслонилась от него рукой, но вспомнила, как он таскал ее за волосы, достала из сумки платок и наскоро повязалась. Слов его она не разобрала. Кум Андреич повторил:

— Имают, говорю, меня…

— Воровал ты исправно… Посидишь!

Он нервно хохотнул:

— Неохота… сидеть-тось! Неохота… — и с тяжелым вздохом, смирив себя, поведал: — Плановал: выйду на пенсию, на таежной речке избу срублю. Чем железо порезать иль сварить — все припас. В жарищу чтоб не париться, печку газом топить. И пошло прахом. Ты накаркала… Спалить тебя, вгорячах-тось, удумал. Прости уж…

При Садинкине еще произошел однажды такой случай. Глухой ночью, когда спали, собака зарычала и сразу умолкла. Егор, схватив ружье, выбежал во двор и увидел: кум Андреич жался к простеночку. В гневе, думая, что Андреич приставлен шпионить за ним, «герой войны» вытолкал кума за ограду. Вспомнив это да сопоставив с тем, что видела на пожаре, Евланьюшка сообразила:

— Ох, кум, кум! Хапало ненасытное… Поздно я вспоняла: ты все годы пугал нас… Стучал, скребся. Потому Барин и не лаял: знал тебя… ластился… Я б укараулила, я б угостила… Но одно не пойму: зачем пугал?

Кум Андреич заелозил: пускай и запоздалое, шибко даже запоздалое соображенье у бабы, но не глупа. Верно все обсказала. Да не полно. Ответил уклончиво:

— Все законы, законы… Скушно при законах! Дыху мне нету. Развороту…

— Ба-ах, ты вон о чем скучал!

— И об тебе… скучал. Я ить… места не находил, что… кто-то с тобой там. — При этих словах расквашенная, пухлая верхняя губа кума Андреича задрожала. Обернув подолом рубахи нос, он посморкался длинно, громко — явно тянул время, чтоб совладать с собой. Евланьюшка смотрела на него во все глаза, не веря услышанному. А кум Андреич, не спеша, расправил рубаху и сел рядом с Евланьюшкой. Он осмелел, ободрился. Погладил руку ее: — Ах, кума, кума! Ты ж раскинь умом; здря мы враз обездомели? Судьба путает нас в узел. Ты ить не знаешь, а я те тюфельки, какие Нюрка вышвырнула, шибко берег: память. Когда Алешка помер, совсем к тебе собрался. Да Нюрка, стервь, устрашила: не дойдешь ишшо до милой, как докажу на тебя, вора. Прижала.

— На чужом, кум, любил ты строить. Да не крепко оно, чужое. Вот и взялось дымом-полымем. — Руку Евланьюшка не убрала. Всю жизнь она любила, чтоб ее гладили.

Андреич на попреки ответил попреком:

— Ты-тось по-иному жила? Че говоришь? Ты вор посильней. Ого-го! Счастье крала. Да строилась. Иль не так? Не криви губы-тось. Так! Но и твоя постройка на краденом счастье тож не прочна.

Вот тут уж Евланьюшка руку убрала и вспыхнула:

— Ой, кум! Говори, да не заговаривайся. Не меня милиция ищет, тебя. И судить обо мне — не дошел ты до того.

— Твоя правда. За тобой седни не гонются. Но милиция, заметь, потому и не гонится, что уж шибко ранг твоего воровства высокий. Ох, высокий! Божий ранг. А? Он, создатель, и найдет тебя. Приспеет час. Понял я: каждому грешку — свой час. Седни мой, завтрова — дожидайся! — твой приплюхает. Да не белей, — кум Андреич вновь погладил ее руку, — я теперича пришел не пужать. Вот ежли в узел-то, как судьба подсказывает, завяжемся, мы избегни страшный час. Деньги у тебя имеются. Одень кума Андреича, штоб на человека походил. И поедем. В Якутию.

Он сжал ее руку так, что Евланьюшка вскрикнула.

— В костюм одеть с искрой? Ба-ах! Да как был ты дурак, так и остался дураком. В дорогом наряде собрался бежать от Советской власти? Да знаешь ли ты, рассудительный, что Советская-то власть не спит, не дремлет. И жить мне с тобой — никакого интереса нету. Ты воровал, а я узловать? Крот ты земляной. Тебе б нору, да подлинней, да потемней. Ни удали в тебе, ни стати. А я света хочу. Я в норе-то уж насиделась, отбыла свое. Веселья хочу: ты сыграй-ка мне, спой. Короста зудливая…

И встала Евланьюшка, глядя на него с презрением: чего захотел, что б она бежала с ним в какую-то Якутию!

— Капрызы? Ты не дури! Людей побудила. Прижми язык оговорливый — не то вырву. Свята богородица! Я ить знаю, каким вы клеем смазаны с Алешкой. Загубили человека! Вот оно как. А сынок где? Ну где? А отгораживаешься. Невинна… Да уж одно терпеть. Пошли, пока зову…

Евланьюшка отступила, крикнув:

— Люди добрые, помогите!

Кум Андреич побежал прочь. Но, словно что-то вспомнив, остановился:

— Прощай, подлая! Пой, веселись. Только и ты допоешься. Песне-то всякой конец приходит.

Сказал это и скрылся. Евланьюшка села на прежнее место. Сон не шел. Какой тут сон? Изранил душу. Люди, проснувшись, глядели на нее изучающе: стара, а мужичье вертится. Но скоро взгляды притупились, потом и совсем остыли.

Но не прошло, наверное, и часа, как она вновь увидела кума Андреича. Он шел широким шагом, пряча руки за спину. «Ба-ах, — подумала Евланьюшка, — что у него там? Не камень?» Обмерла. Но тут, хотя и запоздало, разглядела: кума-то сопровождают два милиционера. От души отлегло: прибрали голубчика… Так-то! В Якутию он захотел! И закрыла лицо платком, притворилась спящей.

* * *

Утром Евланьюшка взяла билет на Святогорск. Когда села в поезд, разволновалась: чтобы найти Семушку, придется зайти к первому мужу. Как-то он встретит? Как-то он живет? И как бы она жила теперь, не разойдись они? «Ох, ошеньки! А любил, любил-то без памяти. И разошлись — под окнами в мороз сторожил. Слёз пролил — не измеришь. Теперь-то, может, горький пьяница? Пьют вместе с сыном, не протрезвляются… Что же я тогда с ними делать буду? Ох, ошеньки! Не кара ли божья жизнь моя?..»

Народу в вагон набилось много. И народ все бойкий, молодой, наступал с расспросами: куда она едет, к кому? Евланьюшка растерянно улыбалась, не зная, что ответить.

Раньше, при Алешеньке, она старалась не вспоминать не только о Семушке, но и городе, куда сейчас ехала. Это город принес ей массу неприятностей. Да что говорить — исковеркал жизнь! И отправляясь туда, она отправлялась в свое прошлое, надеясь, что теперь оно будет снисходительней — ведь ей уже шестьдесят! — и пошлет ей счастья. Теперь ей надо вдвое больше тепла, чтобы согреться.

А прошлое тогда начиналось так…

Дядя Форель

1

Они догоняли поезд, шедший в Сибирь. Час, два или полтора гнались?. Время не имело для Евланьюшки значения. Ее занимало другое. С тем поездом уезжал… уезжала… Ох, все уезжало! Сама жизнь уезжала. И свет, и радость. Только она, Евланьюшка, знала это.

«Не догоним, я умру, — думала она. — Сегодня или завтра. И пусть напишут ему… Тетя Уля напишет. Или Гриша. Лучше тетя Уля. Ей бы стихи-то сочинять, а не Грише. Так бы написала: «Ехала Евланьюшка, прелесть моя, за тобой. Да не догнала любимого. Глупый, неразумный поезд, зачем он так быстро мчался? Не перенесла прелесть моя разлуки. Померк для нее свет разом. Жизнь молодая опостылела. Наложила Евланьюшка на себя руки. И нет ее больше. Унесла она с собой во сыру землю любовь свою горячую, пылкую, непонятную. Не знали мы, не ведали, что душенька ее так разрывалась по тебе…»

Не напишет так тетя Уля. Со слезами осуждения проводила она Евланьюшку: «Прелесть моя, ты теряешь всякое приличие. Чистоту свою, доброту свою. Муж-то рядом, у руки твоей. А ты гонишься за други-им. Много соколов в голубом шатре-е-е. Есть и орлики, есть орлы. Ты ж синичка. Ты ж воробышек. По твоим ли крылам их полет? Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а.

А дите твое… Дите невинное, малое… Где ж занять ему ласку матери? Сердце матери, руку матери? Ты погляди, раскрой глазоньки: его головушку белокурую гладят холодные, гладят черствые ладошки злой судьбы. Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а…

Я кормила тебя. Я поила тебя. Я состарилася. Кто ж мне пить подаст? Кто ж мне есть подаст? Скажет слово ободряющее? Темна ноченька надвигается. Ни огонька в ней, ни малой звездочки. Тобою брошена, остаюся я одинокая, недугом разбитая. Кого позвать мне, кого покликати? Ноченька пустынная, ноченька безликая! Станут литься, станут сеяться слезы горючи. И не согреет золотое солнышко сердце старое. Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а…»

Поезд они догнали. Кажется, в Туле.

Тула… Тула… А есть ли такой город?

Хлынул слепой дождь. Звонкий, крупный, сильный. Словно озоровало весеннее солнце: «Вот вам, беглецы! Вот…» Они вымокли до ниточки. Григорий, муж, пытался закрыть верх машины, но сын, Семушка, вскочил, взнял руки:

— Ну, папа! Не мешай…

Кому-кому, а мальчишке нравились и погоня, и золотые струйки летнего дождя, и теплый ласковый ветер, прилепивший к телу рубаху. Семушка хлопал в ладоши азартно и напевал:

— Нам не надо барабан, мы на пузе поиграм…

— Жи-во-тик, — смахивая с лица слепящую воду, деловито поправляла озабоченная Евланьюшка.

— Пузо лопнет — наплевать: под рубахой не видать, — не внимая ее наставлениям, продолжал сын.

Да, поезд они догнали в Туле. Есть такой город. Самовары там делают. И еще гармошки. Семушка увидел поезд первым.

— Ага-а, вот он, догнался!..

— Семушка, помолчи, пожалуйста. Папа же не кричит, — попросила Евланьюшка.

— Папа не записал, как плакала баба Уля, да запомнил. Ты сама говоришь: у папы на уме одна баба Уля. А про меня забыла: я тоже у папы на уме.

Но нетерпеливая Евланьюшка уже тормошила шофера:

— Вы сигнальте, сигнальте… Он услышит, выглянет и… Сигнальте. Он обязательно услышит!

Однако не успели поравняться с поездом, как дороги разошлись. Шоссе повернуло вправо, в Тулу. Евланьюшку поразила голубая церковь. Она стояла на возвышении, словно в свадебном наряде. Удивительно свежая после дождя, тянулась она к небу, словно стараясь осенить его крестом. Длинной утомительной дорогой в Сибирь встречалось много церквей, но такой голубой, радостно-озаренной не попадалось.

На тихом нелюдном перроне Семушка бросился встречь молодому человеку. Как щенок, завизжал от радости: «Дядя Форель! Дядя Форель!» Обхватил его за упругую, точно литую, шею, и лицо скрылось в иссиня-черных волосах, как в зарослях. «Дядя Форель», обрадованный, тискал мальчишку короткими крепкими руками:

— Ты откуда?! Симониз… Милый Семушка!

— С дождичком я… Из тучки я…

— А папа, мама… знают, что тебя тучка унесла? Наверно, за такую шалость кому-то очень нагорит?

— Не-е, не нагорит. Мама вот! — и он, примяв копну вьющихся волос дяди Фореля, показал на Евланьюшку. Стройная, бледная, мокрая, она стояла в двух шагах, чуть не плача: зачем пошел дождик? Ее лучшее платье… на что оно похоже? На что похожа и она сама?

Дядя Форель опустил мальчишку и, стараясь скрыть свою растерянность, приветливо улыбнулся:

— Вот… я уже гонца встретил.

Евланьюшка забыла о дождике, о мокром платье.

— Рафаэль, — сказала она так, словно пожаловалась. Плохо ей! Невыносимо. И это не высказать. Обняла его, робко ткнулась губами в смуглую колючую щеку. — Рафаэль… Не оставляй нас! Возьми…

— Баба Уля очень плакала, а папа сердился и не успел записать. Маме она наплакала: есть орлики и есть синички. Мама — синичка… Ты не знал, дядя Форель?

Евланьюшка, склонившись, осыпала сына поцелуями:

— Семушка, звоночек, проси своего дядю Фореля, чтоб взял нас… Проси, миленький…

Неторопливо теребя бородку, пушистую, редкую, подошел Григорий. Поздоровался сдержанно, всем своим видом показывая, что его ничуть не трогают ни мольба жены, унизительная, казалось, до неприличия, ни вся эта ужасная погоня… Он просто так тут. По необходимости. А в глазах, еще не научившихся таить мысли, фальшивить, читалось: позор!.. И ребенка унижает, и его… Ребенок еще не понимает. А как ему быть? Что же делать?..

Над Евланьюшкой словно новая дождевая туча повисла — так поскучнела при появлении мужа. Если б его не стало! Нет, не умер, не погиб. Это слишком! И хлопотно. А вот не стало, и все. Запоздало осуждая себя, она с нескрываемой неприязнью посмотрела на мужа: «Да как я полюбила такого? Лицо-то, бородка — сама глупость».

Лицо у Григория еще по-детски пухлое, чистое. Все огорчения, радости, все то, что именуют самостоятельностью, разумностью, мужской трезвостью, которые оттачивают, формируют лицо, ставя свои метки, свои черточки, — слишком долго плутали где-то и только подступались к нему. Но, право, его лицо никого, кроме Евланьюшки, не отталкивало.

— Мы поедем, мама. Мы поедем! — прыгая, кричал Семушка. — Дядя Форель, покажи, куда входить?

— Ох, Симониз! Если бы не ты, я их не взял бы в Сибирь, — сказал Рафаэль Хазаров. И озабоченно: — Вагоны забиты. Да ничего, попытаемся! Ты что, Гриша, приуныл? Выше голову. Гитару-то взяли? Дорога длинная, — он овладел собой и держался уверенно. На смуглом лице светились большие черные глаза и добрая улыбка.

Григорий промолчал. За него ответила Евланьюшка:

— Мы так спешили… Не до гитары. Но я спою просто, без всякой музыки…

— Ну, если так, едем! — Хазаров показал на вагон.

Прозвенел колокол, извещая пассажиров, что поезд отправляется. Друзья торопливо поднялись в тамбур. Семушку привлек красный ручной тормоз. Как-то он крутится? Попытал: хорошо крутится. Пощелкивает. Хотел и в обратную сторону испробовать, да отец удержал:

— Нельзя баловаться!

Решили посмотреть на Тулу. Евланьюшка встала чуть позади Хазарова. Ей казалось, что Рафаэль с молчаливой грустью смотрит на мелькавшие дома, деревья. Окликни его, тронь — эту грусть сменит улыбка. Сильная улыбка у Хазарова. Что только не прячется за нею! Боль, разочарование, раздражение, слабость, даже неприязнь. Есть ли человек, который бы вывел Хазарова из себя? Чтоб он накричал, чтоб…

«Не прячься за улыбку, Хазаров, — подумала Евланьюшка. — Что тебя гонит в Сибирь? С такого высокого поста — на стройку…» В душе происходило что-то непонятное. То вкрадывалось огорчение, то бодрящим ветерком врывалась радость: а ведь взял с собой!.. Взя-а-ал… Раньше в Сибирь ссылали непокорных. Теперь… Конечно, теперь все изменилось. Непокорные стали хозяевами. И… заманчиво побывать там, разбудить этот край. Тетя Уля… Как она причитала? «Много соколов в голубом шатре. Есть и орлики, есть орлы. Ты ж синичка. Ты ж воробышек. По твоим ли крылам их большой полет?»

Евланьюшка поглядела на Хазарова. Без Хазарова… Да разве решилась бы она поехать без него? Но она совсем не слабая синичка. Сил в ней довольно, даже с избытком!

— Рафаэль, — позвала Евланьюшка. И посмотрела на мужа, умоляя уйти, оставить их вдвоем. — Рафаэль, я не могла поступить иначе. Без тебя мне сразу опостылели речи. И работники КИМа стали чужими, неинтересными. Я поняла: у вас я черпаю силу, — она вдруг перешла на «вы». — Даже больше… Я не смогла бы жить, не будь вас…

Григорий не ушел. Хазаров улыбнулся:

— Это признание в любви?.. Гриша, ты слышишь, о чем жена говорит?

Муж отозвался с горькой иронией:

— Эко диво! Она давно по тебе сохнет. Когда поехал в Германию, до Смоленска гналась: только б помахать Рафу ручкой. Потом каждый день надоедала: а реакция — это опасно?

— Григорий! — воскликнула Евланьюшка.

— …Я объяснял ей: смотря для кого. Для Хазарова — очень опасно. В самом пекле. Штурмовые группы Гитлера… Договорить она не давала. Хваталась за голову: «Дался ему этот интернационал! Пусть сами борются с фашистами». Она готова, Раф, посадить тебя в передний угол и молиться денно и нощно.

Ух! Евланьюшка съела бы мужа глазами. Болтает, как бабка! Молиться денно и нощно… Из ревности все, Конечно из ревности! Он просто… мстит ей! Евланьюшка провела ладонями по щекам — они пылали огнем.

— Не преувеличивай, Григорий. И… хватит об этом. — Хазаров открыл дверь в вагон. — Прошу вас, друзья. Симониз, ты оставь это красивое колесо, а то нам, пожалуй, накостыляют по шее.

Когда рассаживались в купе, Хазаров глянул на примолкшую Евланьюшку и сказал что-то по-немецки. Вернее, слова сами собой вырвались. По чувству, с каким они были произнесены, Евланьюшка догадалась, что это слова о любви. Он любит ее! Но скрывает.

— Что ты сказал? — спросила она нежно.

— Ну уж… так сразу вам все и выкладывай! — рассмеялся Рафаэль. — А впрочем… так, пустячок. Сказал: привел я двух «зайцев» и маленького зайчишку по имени Семушка.

Она не приняла всерьез его слова. И не унялась:

— Мне все-таки хочется знать: что ты сказал? — Ее растерянности как не бывало.

— Вот что, мамочка, слушай: опять ты со мной, чем я заслужил… А что заслужил, дядя Форель?

— Ох ты, плутишка! Выдал им дядю Фореля? Не стану больше учить. Кончено! — и, стараясь оправдаться, сказал: — Я прочел стихи Гете. Григорий, наверно, их знает: «Опять со мной! Со мной! О боги! Чем заслужил я рай земной?» Нет, я очень доволен, друзья, что вы едете со мной в Сибирь. Билеты мы возьмем. Дорогой многие сходят. А сейчас отметим это важное событие. И ты, Ева, споешь.

Семушка обиженно канючил:

— Дядя Форель… Вы послушайте, дядя Форель… Простите меня. Я им больше ничего, ничего не скажу. Вот честное слово!

— Ну ладно. Но тебе теперь придется доказать это.

2

Два человека в купе отвлекали внимание Евланьюшки. Хотя… Семушкой можно пренебречь. Егозливый, конечно, но… Семушка не в счет. А девица… Как же она закатилась сюда? Не успело поспеть яблочко, а уже… поведение! Вроде б в окно смотрит. Никто-то ее не интересует. Даже Хазаров. Не мигая смотрит. Да все для виду. В окно-то ничего не видно: заполоскало его, мутное, грязное. Зато мужики, как один, отражаются в нем, что в зеркале. И Хазаров тоже.

Рафаэль первым заметил: жарко девице. Взялся открывать окно. Будто это простое дело. О Евланьюшке он и думать забыл. Каково-то ей? Холодно или жарко? Два красных командира бросились помогать. Даже французский специалист по монтажу турбин не усидел на месте. А куда б ему, тюхряку старому, соваться? Ох, и глупые мужики! Лбы рассадят, только б угодить красавице.

Да ладно. В восемь рук, а не справились. «Пусть попреет, — думала Евланьюшка. — В такой одежке и на морозе запаришься. Черт-те во что вырядилась…»

На ней самой — длинное, модное платье. Но ведь оно простенькое да, вдобавок, мокрое. И без украшений. «Ваши прелестные очертания — лучшее украшение», — сказал ей портной, когда она попыталась заговорить об этом. И все-таки сейчас ей очень не хватало украшений. Смотреть на «прелестные очертания» — это ведь не входит в правила хорошего тона.

Ну, конечно, она никогда не станет так повязываться, как их спутница. Зачем? Косыночкой, а поверх еще платком. Да таким ярким. И пламенем пылает голова. Вот коса хороша. С лентой, подкосником. Хороша коса! А кофта… необъятна. Но мужики на кофту-то и смотрят больше. Рукава в пышных сборках. Словно пенятся. Окаймлены искусно выбитыми прошивками. Ворот широкий. И стоит стоймя, обнимает белую шею. Застежки колечками, бусы дутые, раскрашенные, как елочные игрушки, — есть на что поглядеть тут.

Но сарафан… Всем сарафанам сарафан! На спине складка на складке — что мех у гармошки. Лямки бархатные. Отделаны перевивками с золотой нитью. Подол прошит красным гитаном — вязанной на коклюшках лентой. Ах ты, модница царя Гороха! И подпоясалась-то тремя поясами. Да там, где они застегнуты, еще ввязала пышные банты.

«Пусть попреет!» — подумала еще раз Евланьюшка, прислушиваясь к разговору. Два красных командира, молодые, задиристые ребята, дружно атаковали спеца: что вы, господа, предоставили Гитлеру полную свободу действий? Присоединил Саар, его войска заняли Рейнскую область. Его наемники убили даже вашего министра иностранных дел!.. — Очень им хотелось, чтоб модница обратила свой взор: вот как, послушай, понимают они международную политику!

— Эв-эв, эв-в! — словно лая, подавал звуки француз. Он, наверно, заикался. И не мог произнести нужные слова. Или, так лая, просто поддразнивал спорщиков. Ни Гитлер, ни Саар, ни Рейнская область, ни даже убитый министр Луи Барту его ничуть не интересовали. Хотя он был уже преклонных лет, однако зачарованно глядел на модницу, доказывая тем самым, что французы превыше всего ценят женщин, их красоту.

Но больше других пялился на нее Григорий: землячка! «Любуйся, — с неприязнью думала Евланьюшка. — Такие матрешки лишь в Курске и водятся. И то… в глуши где-нибудь. А знает она что-нибудь о комсомоле?..»

Григорий хлопал по карману, словно искал спички. Блокнот потерял… Хочется записать свои мысли? Философ! Евланьюшка, наблюдая, как он хлопочет, посмеивалась в душе, приговаривая: «Оп, оп!» Блокнот она вынула еще дома. Любила Евланьюшка заглянуть: что за думушки обуревают мужа? На этот раз просто не удалось подсунуть его.

Нет, Евланьюшка не ревновала мужа. Было б кого! Сам признаётся на бумаге: «Лермонтовым я не стану». Где уж, если даже отцу, плотнику, завидует! И этого не скрывает:

«Побывал в родном селе. Больше пятнадцати лет минуло, как батьку беляки засекли шашками. Люди ж помнят его. Дед Ануфрий отзывается: вишь, дома-то голубоглазы смеются? Твово отца, Петьки Пыжова, работа. Топором кружева вязал».

Жаждет Гриша мастером стать. А того, глупый, в толк не возьмет: в городах дома из камня возводят. Топором кружев не свяжешь.

И еще мучает мужа задачка: долго ли ему гоняться за жениным подолом? Стишками пишет про это. Очень их, стишки-то, занятно читать. И смеется потом Евланьюшка: дурачок, да сколь пожелаю, столь и погонишься. Для иного подол — почесть.

Теперь она догадывалась, что хочет записать Гриша в блокнот: ах, как бы выглядела в этом наряде его Евланьюшка! Но позже, к своему изумлению, она прочтет совсем другое:

«Видел я чистую девушку из наших мест. В наряде, который раньше надевали в престольный праздник, чтоб сходить в церковь. А она ехала к жениху на Урал. Глядит она в грязное стекло и видит своего любимого за тысячу верст. И улыбается. Чтоб не помять наряд, не ляжет спать, хотя бы ей пришлось ехать до самого Владивостока.

Завидую я тому незнакомому парню. Я сам еду, не знаю куда и зачем: Хазаров сказал жене: «Опять ты со мной! Со мной! О боги! Чем заслужил я рай земной?» Я знаю: Рафаэль — кристалл. Без единого пятнышка. Он не даст повода, чтоб за него цеплялись. Хотя б и Евланьюшка. Она ведь не год, не два влюблена в него. Но вот… Зачем он сказал эти слова? И почему по-немецки?»

Евланьюшка рассмеется: «Ага, зачем? А все затем, Гриша! Кристалл… кристалл… Кристалл-то, глупенький мой, для того и водится, чтоб украсить женщину»…

А пока, желая привлечь к себе внимание, она сказала:

— Я хочу петь. Я очень хочу петь.

Хазаров спохватился:

— Ох, подожди, Ева! Я же обещал: отметим нашу встречу, — он уткнулся в защитного цвета солдатский вещмешок, потертый, видавший виды. Не один год, наверно, служил своему хозяину. Евланьюшка едва сдержала себя, чтобы не рассмеяться: «Раф, для тебя не нашлось в Москве чемодана?»

На столике, возле сомкнутых рук курской модницы, словно приз за ее наряд, стояла разрисованная бутылка виски. И вот Хазаров достал громадную, какие теперь не водятся, бутылку с простенькой этикеткой «Русская водка». Француз прищелкнул языком. Уже не заикаясь, сказал:

— Политик… Как это? Ваше слово… Да, занятие! Политик — занятие президента. Я — инженер.

— Для нас, советских людей, такое отношение не ново. Политика — занятие президента… Модное выраженьице в деловых кругах Европы! Но вы забываете, что политика сегодня — это борьба с Гитлером, с фашизмом, — сказал Хазаров. Кивнул Григорию: — Займись-ка, Гриша, этой große Flasche. А ты, Ева, пожалуйста, пройди сюда, поближе к столу и к нам.

— Мадам поет? — спросил спец. — Браво, браво! — похлопал важно. — А Гитлер — тьфу! Не стоит вниманья. Гитлер давно… Как это? Притих. Да, да, притих!

Хазаров усмехнулся едко:

— Не думаете, что он коршунят высиживает? И напрасно. Война в Испании Гитлеру на руку: отвлекает общественность. А притихший германский фашизм из кожи лезет, чтоб поднять промышленный и военный потенциал. Его коршунята учатся летать, бомбить, стрелять, топтать, сжигать. И хотел бы я посмотреть на вас, нейтралов, этак… лет через пять.

— Да, посмо-отрим! — убежденно сказал один из красных командиров.

— Вы видите война? — спец был благодушен. И посмеивался над каждым: чтоб поверженная Германия угрожала Франции и ее союзникам?! — Вы, русские, всегда… Как это? Увеличивать… Преувеличиваете!

К этому моменту Семушка почти со всеми и со всем ознакомился в купе: погладил на разрисованной бутылке белого коня, поцарапал — нет, не сдирается этикетка; осмотрел на девушке наряд да совсем нечаянно развязал бант и, пока ахали, как в щель, втиснулся между красными командирами. Осмотрел значки, ощупал ножны шашек. И вот оказался возле француза.

— Дядя, — спросил он серьезно, — а что у вас на пальцах?

— Пэрстни, — ответил француз.

— А для чего? Вы разве женщина?

Хазаров засмеялся, обнял мальчишку, шепнув: «Нельзя так огорчать взрослого дядю». Евланьюшка, глядя на них, улыбнулась. Она почувствовала: на душе легко, хорошо. Рафаэль рад им. И ей, и Семушке. Значит, любит! И она споет ему. Одному ему. Только вот… что же Гриша? Опустил крылышки?..

Пыжов вяло вертел в руках бутылку: такая в нее пробка засажена! Отец, бывало, вышибал их ловко. Хлоп ладонью по донышку — и лови, Гришка! Мастери поплавок к уде. Как тогда хотелось посидеть средь мужиков, так же вот обсуждавших германскую проблему. Взять щепотку самосаду, рубленного в корытце, шибающего в нос, да, похваливая крепость, пока предполагаемую, свернуть «козью ножку». Курить и, на равных, говорить медленно, с остановками. Вроде пить ледяную воду.

Сейчас ничего не хотелось.

— Ты тоже в нейтралы записался, Григорий? — Хазаров взял у него бутылку. — Нам нейтралами быть никак нельзя: задушат. Между нами и фашизмом уже идет, Гриша, война. Пока экономическая. В прошлом году фашисты имели двадцать миллионов тонн стали. Без малого. С таким настроеньем, мой хмурый друг, мы не сможем выполнить задачи партии: завершить строительство завода-гиганта в Святогорске! Или тебя пугает Сибирь?

Григорий помял бородку: какой он нейтрал? Никто он пока. А Сибирь… Что ему Сибирь? Пишут: холодный, дикий край. Пишут: воздух гудит от комаров, разного гнуса. Так ведь и комарье приходилось кормить, и мерзнуть — тоже. Страшит другое… Чьи это слова: дайте мне точку опоры — и я переверну Землю? Где ж его, Григория, точка опоры? Чтоб сразу такую вот силу почувствовать…

Его молчание Хазаров расценил по-своему:

— Я ведь, если признаться, тоже боюсь. Встретил вас — забылся на миг. Но чувствую — щемит под ложечкой. Партия направила на самый ответственный участок, а справлюсь? Изберут меня строители секретарем парткома?

Пыжов глянул на него с недоверием. Даже вроде б усмехнулся снисходительно: Хазаров-то боится? Пустое. Кто этому поверит? Разве Семушка? Так и тот…

Рафаэль достал из кармана складень — богатый, со многими приспособленьями. Из Германии, наверно, привез. Там мастаки на такие поделки. Не торопясь, штопором вынул пробку и, ставя бутылку на столик, проговорил:

— Разливай, будь хозяином. Как сложится дело на стройке, увидим. Но одного хочу — не вешать голову. Стихи, песни — пусть они сопутствуют нам в работе.

Нетерпеливая, жаждущая всеобщего внимания, похвалы, Евланьюшка с осуждением слушала слова Хазарова: зачем уговаривает мужа? Не до стройки ему, не до фашистов. О юбке думает. Как бы удержаться за юбку. И тебе, Раф, не до песен, стихов. Политика, дела у тебя на уме. Но да посмотрим. Тетя Уля говорила: «Прелесть моя Евланьюшка, у мужа все можно изменить. Даже размер обуви». Сама Евланьюшка была от политики дальше, чем французский спец по монтажу турбин.

3

Ей хотелось, чтоб дорога тянулась вечно. Пусть мелькают вёрсты, пусть все мелькает, а он, Рафаэль, — всегда рядом. Некуда ему бежать. Разве что купить газету? Играет ли в преферанс, читает ли, балуется ли с Семушкой — одинаково приятно Евланьюшке смотреть на него. Иной раз затревожится во сне: да полно, никуда она не едет, нет рядом Хазарова. Проснется в поту, вскинет голову и глядит миг, другой, настороженная. А потом улыбается затаенно: здесь он. Спит Хазаров. Странно спит: вниз лицом и голову кутает простыней. Много дум, и, конечно, не так-то просто заснуть. Да сам виноват. Разве любовь не дает полного счастья? Зачем еще изводиться чем-то?..

На одной из станций галантный француз купил букетик нежных гвоздик. Вручая, поцеловал:

— Вам, мадам. За… Как это? Великолепные песни.

После ей дарили цветы почти на каждой станции. Не только Григорий, но и мужчины из соседних купе. Язвили добродушно, передразнивая француза:

— Вам, мадам. За как это…

Но версты бежали неумолимо. И вот Хазаров сказал:

— Наш краевой центр.

Хотя стояла глубокая ночь, никто, кроме спеца, не спал. Пошли провожать красных командиров, прибывших сюда по назначению. Не чувствовалось никакой Сибири: душная теплая ночь, может, чуть повыше взняты звезды, такой же асфальт, родная речь, множество людей, огни, гудки паровозов… Мужчины говорили о вокзале. Мужчины о пустяках могут говорить часами. Кто-то, вроде бы носильщик, все повторял:

— А я утверждаю: это лучший вокзал в Союзе!

Потом спели какую-то глупую, но забавную песню, потом смеялись над Семушкой, который не мог произнести скороговорку: «Бык тупогуб, у быка губа тупа». Евланьюшка отважилась помочь, но тоже смешалась:

— Бык тугобуб…

И вдруг, глядя на красных командиров, спохватилась:

— Кто вас обобрал?

Ни звездочек на фуражках, ни знаков отличия на петлицах — ничего не было.

— Это француз, — с достоинством подал голос Семушка. И поглубже запустил руки в карманы. — Сами же говорили: импералист, все грабает.

— Что ж, обыщем. За вредительство придется арестовать, — сдерживая улыбку, произнес один из красных командиров. Семушка, присмирев, глянул на него с сомнением: взаправду, что ль, арестуют? Не поняв, обратил взор к дяде Форелю. Но тот, не замечая его затруднения, сказал серьезно:

— Наверно, и судить придется: покушение на честь офицера. Или за такое хулиганское дело не судят?

— Хо! — воскликнул Семушка удивленно. Вынул руки и вскинул их над головой. — Вы гляньте! — в кулачках его были зажаты трофеи — значки, звездочки. Их острые уголки и лапки виднелись между пальцами. — Да француз-то не дурак: испугался, что пулю дадут, и значки-то мне подсунул. Вот они, берите!

— Верно, — удивился дядя Форель. Посмотрев на значки, звездочки, поразились нечестным поступком спеца и другие взрослые. Семушка торжественно вернул все офицерам, еще раз обругав француза.

Самые лучшие слова на прощанье красные командиры сказали Евланьюшке:

— Честное слово, не хочется расставаться. Полюбились ваши песни, Ева. И сами вы. Длинная дорога оказалась короткой. Но, если позволите, наш маленький совет: вам бы не строить, а петь следовало. Подумайте: скольких людей лишаете радости!

Она была счастлива. А счастливые советов не принимают.

4

В Святогорск поезд пришел утром. Хазаров надел гимнастерку, брюки галифе. И походил скорее на военного, чем на партийного работника. Две складки, раньше неприметные, сейчас резко очерчивали рот, придавая лицу особую сосредоточенность. И взгляд стал строже.

Он одним из первых соскочил с подножки:

— Принимай нас, великая стройка!

Непоседливый Семушка, пробившись сквозь толпу, с криком: «А я вот он… Лови, дядя Форель!» — сиганул прямо из тамбура на шею Хазарову. Тот едва удержал его.

— Разве полагается прыгать так на командира? — отчитал он незлобиво.

А Семушка, намучившись за дорогу, верещал от радости:

— Ой, приехали! Покружи, покружи меня, дядя Форель. Хоть немножечко.

Хазарову послышалось, что его позвали. Нежно, влюбленно. Он машинально обернулся — в дверях тамбура стояла Евланьюшка. Легкий утренний ветер задувал со стороны, чуть шевеля ее черные волосы, газовый сиреневый шарфик, повязанный на высокой шее, подол длинного платья. Она смотрела тем ласково-рассеянным, довольным взглядом, каким обычно смотрят матери на свое дитя и на мужа-отца, души не чаящих друг в друге.

Рафаэль опустил Семушку и подал ей руку. Евланьюшка какой-то миг не замечала ее, а потом вздрогнула, будто проснулась внезапно. Смутилась от этого, но, быстро поборов неловкость, воспользовалась его помощью и сошла с поезда.

— Это и есть Святогорск? — спросила она, беспокойно оглядываясь. — Где же город?

Влево от красного неоштукатуренного вокзальчика тянулись низкие бараки. Черные квадратики огородов окружали их. Кричала баба, стоя на крыльце:

— Ванька-а… Иван, да куды ж ты пропа-ал?

— Пропал, пропал… Ослепла? Тута я, потонул, — сердито отозвался парень. Он сидел на телеге, увязшей по ступицы в грязи, драл плетью коня и понукал: — Но ж! Но-о, пошел!

Рядом строился барак.

— Мужики-и, да помогли б, что ля-а! — кричала баба.

Солнце, бьющее в глаза, слепило ее. Она не видела ни отозвавшегося парня, ни мужиков, стучавших топорами на крыше барака.

— Нам несподручно… С крыши-то.

Завернув подол, баба пошлепала по грязи. Мужики, бросив работу, хохотали.

Евланьюшка испугалась: здесь жить придется? Или в том таборе?..

Ниже бараков, на пологом склоне сопки, раскинулось становище. Будто кочевое племя сделало привал. Подняты оглобли и дышла повозок, рыдванов, телег, фургонов, легких ходков. Кто натянул полог, кто сшитое лоскутьё — и вот тебе палатка. Пестрит лагерь. Горят костры, дымятся наспех складенные печки. И запахи щепы, утренней свежести, борща, дыма, ухи — все перемешалось тут.

Евланьюшка посмотрела на Хазарова: как же он? И удивилась: для него вроде не было тут ни бараков, ни грязи, ни табора. Впился в даль. А что там? Красиво, конечно. Можно даже на картинку срисовать. Миленькая картинка б получилась. Котловина. Верблюжьи горбы далеких гор. Озерки, речушки, березовые и… какие еще там?.. лесочки. Возле рыжего скоса гор — большая речка. Спокойная, полная достоинства, силы. Справа из воды поднялась отвесная скала. Ее гребень, точно корона, венчала каменная крепость. В лучах утреннего солнца ослепительно блестели золотые маковки церкви.

— Фу-ты! И тут кремль! — воскликнул Семушка. — Папка! Ты глянь, глянь же туда! — обернулся, а отца-то нет рядом. Да где он? Семушка бросился к вагону, из которого еще выходили люди с чемоданами, ящиками, кошелями, сумками. У кого-то из корзины вырвался беленький шустрый петушок. Под сдержанный смех людей, пригнувшись, побежал по хрустящей галечной насыпи. Семушка, глядя на вагон, на петушка, взывал: — Ой, папка! Да поторопись же. Тут такое…

На всю привокзальную площадь шумели зазывалы из отделов кадров:

— Кто по монтажной части хочет? Подходи сюда!

— Каменщики! Каменщики! Записываю каменщиков.

Между Хазаровым и Евланьюшкой встал кряжистый мужик в длинной холщовой рубахе, подпоясанной плетеным пояском. Борода во всю грудь. Волосы подстрижены кружком. За ним, дыша в затылок, выстроились, под стать ему, четыре парня. Сыновья. Двое из них держали за ручки окованный сундук.

Отец ковырнул носком пахнущего дегтем сапога землю, пнул белую щепку с зеленой корой и пробурчал:

— Осина. На день строят…

Хазаров подал голос:

— Бараки, конечно, дело временное.

— Строишь временно — строй надолго. Даже балаган. Гроза может приключиться. А то холера какая, — отмел мужик слова Хазарова. Сыновья молчали. Видно, не полагалось говорить, пока отец не потребует. Невежа и бога гневит.

Хазаров и Евланьюшка с любопытством наблюдали за ним. Мужик, озрев все вокруг, не обращаясь ни к кому, молвил:

— По старым временам на энтом-то взгорке не вокзал, Христов храм поставить полагалось: видное место. — И, обернувшись к сыновьям, оживился: — А и будет нам работы! До соленого пота.

— Маляры надобны. Женьшины, подходи. Вам по привычке махать кистью.

— Плотники, столяры! Принимаю и сразу ставлю на довольствие. Жилье — в первую очередь.

— Энто нас кличут, — сказал мужик и пошел. За ним двумя ровными рядками шагали сыновья. Народ расступался, пропуская их вперед.

…Григорий вышел из вагона последним: незачем ему опережать людей. Положил на перрон вещевой мешок Хазарова. Сын, не дав опомниться, потянул вперед:

— Ты глянь, папочка. Тут тоже кремль. Эко, вон он!

— Ох, и верно! А там, видать, стройка?

В северной части котловины, у самого подножья гор, возвышались строительные леса, краны. Высокая кирпичная труба ТЭЦ, пока единственная на всю громадную площадку, лениво окуривала неподвижное облако. Широкой серой лентой, рассекая болотца, речушки, от вокзала к стройке тянулась гравийная гряда.

— Да, старая крепость есть, а новую построим, — думая о своем, но явно не о стенах, не о бойницах — на них он и глянул-то вскользь, без особых эмоций! — проговорил Хазаров.

— А я печенкой чувствую: напишу тут свои лучшие стихи, — воодушевился Григорий. — Бежим-ка, Семушка. Видишь, цветы? — Взяв за руку сына, побежал, крикнув не то Евланьюшке, не то Хазарову: — Мы быстро вернемся.

Миновали склон. С кочки на кочку — прыг, прыг. Горят глаза у обоих: болотина-то как полыхает! Оранжевым огнем. И красотища! Вот они какие, сибирские жарки.

— Семушка, мы с тобой позовем сюда дедушку. Приедет? Тут уж его пчелам раздолье. Ох, сын! Ты упал?

Семушка выскочил на поляну. Она голубее неба. Цветы это или бисер? Склонился Семушка — ему улыбнулись маленькие звездочки, густо нанизанные на стебельки. Не видел он таких. И стал рвать горстями. Отец засмеялся:

— Не жадничай, Семушка. Я нарвал огоньков. А незабудки… мы еще придем. Мы будем приходить каждый вечер: ждать дедушку.

Их позвал Хазаров. Они снова бежали. Евланьюшка уже давно нагляделась на все и думала: «У каждого свое. У одного — построить новую крепость. И ради этого… никого не пожалеет. А себя — тем более. У другого — написать лучшие стихи. А что у меня? Сбудутся ли мои мечты?» — и Евланьюшка с мучительным вздохом глянула на Хазарова.

— Дядя Форель! Я несу тебе цветочки. Они почти красные.

И Рафаэль, и Евланьюшка сидели уже в черной «эмке».

— Ох, милый Симониз! — растрогался Хазаров. Высунулся из салона, протянул мальчишке руки. — Да ты знаешь как я люблю цветы? Особенно красные маки. Видел бы ты их, Семушка. Эти огоньки не похожи на маки, но… тоже очень славные. Спасибо.

Евланьюшку кольнула мысль: сын-то больше к отцу да к Хазарову льнет. Иль потому, что мужчина тянется к мужчине? Вот если б у нее родилась дочь, тогда б…

Она не знала, что случилось бы тогда. Просто пожалела, что Семушка не девчонка, не дочь.

5

Машина остановилась возле двухэтажного дома, расцвеченного лозунгами, плакатами. Подступы к нему надежно прикрывали широкая траншея, штабели кирпича и неошкуренных бревен.

Бритоголовый мужчина, встретивший Хазарова, сказал:

— Вот и наш штаб. Выйдем?

— А нам куда? — воскликнула Евланьюшка, боясь, что Рафаэль уйдет и забудет о них. И бритоголовый мужчина, и Хазаров засмеялись.

— Ключи от квартиры у меня, — сказал шофер. — Не волнуйтесь.

— Места, надеюсь, всем хватит. Займитесь сегодня домашними делами. Ева, назначаю тебя главным квартирмейстером. Смотри не осрамись. — Хазаров достал из нагрудного кармана гимнастерки бумажник. Протянул ей деньги: — Что-то, возможно, придется купить. Пожалуйста. Да не морщись, бери!

Взяла Евланьюшка, а лицо залила краска, будто зноем пахнуло на нее. «Вот оно счастье! — чуть не закричала она. — Каждый день ждать и встречать Рафа. Я — хозяйка!»

— Дядя Форель, а я кем буду? — обиженно пропищал Семушка, высунувшись в окно.

— Мы с тобой, Симониз, всего лишь младшие помощники главного квартирмейстера. Каждое утро станем поливать цветы. Мусорить…

…Квартира оказалась небольшой, в каменном доме. Окна глядели на западную сторону. И ту милую картинку, о которой думала Евланьюшка, стоя на вокзале, словно уже поднесли ей. В окна хорошо видны вся пойма реки, зеленая, с голубыми полосками притоков, паромная переправа, старая крепость.

Но обстановочка… Ай, ай! И это для секретаря парткома. Коечка обшарпана. А застлана… блеклым, застиранным одеялом. Кто-то затаскал, а теперь… секретарю?

Евланьюшка позвала шофера. Спросила гневно: кто же так умудрился обставить квартиру? Начальник ЖКО? И отправила за ним: привези-ка его, мы поговорим.

— Милая пташка, — только ступив за порог и увидев, с кем имеет дело, пошел в наступленье начальник ЖКО. — У нас тысячи людей спят под открытым небом. Тысячи!

Но он просчитался. Евланьюшка (и зачем понадобилось тогда выказывать такую прыть? Говорят, с милым и в шалаше рай) сорвала одеяло с кровати и потрясла им перед лицом начальника ЖКО:

— Выказываете неуважительное отношение к партийному руководителю! Боль-шевику! — Евланьюшка бросила под ноги одеяло. — Я поражена вашим поведением.

И начальник ЖКО струсил:

— Дайте недельку… Я обставлю…

— Недельку?! Да вы еще смеетесь?

Григорий хотел было урезонить жену, но Евланьюшка так цыкнула на него, что муж не стал связываться.

— Сегодня же к вечеру найдете все, — заключила она.

— Да где ж я возьму транспорт? — взялся начальник за голову.

— Все найдешь. Если к самому Хазарову таким образом относишься, то как же тогда к простым людям? Нет, если ты не кулак, то, наверно, из сочувствующих. Придется подсказать Рафаэлю Ивановичу, чтоб присмотрелся…

— Это уж вы напрасно, гражданочка, — пятясь к двери, говорил начальник ЖКО. — Вы скоро убедитесь, что… Я вам докажу, что… К вечеру так к вечеру! Только легковушку-то на час-два дозвольте.

Когда за ним захлопнулась дверь, Григорий выскочил из смежной комнаты и, не скрывая ярости, закричал:

— Ты что делаешь? Я спрашиваю тебя? Это ж… Это ж… Думаешь, Раф погладит тебя за такие выходки?

Евланьюшка окинула его презрительным взглядом:

— Ах, Гриша! Ты бы оставил меня. Поживи у костра. Ночь, искры… Чего лучшего желать поэту?

С улицы донесся пронзительный крик:

— Мальчик на водосточной трубе! Чей мальчик? Да что же это, без пригляда?!

Григорий бросился к балкону, выглянул — так и есть! Семушка, вцепившись в трубу, упираясь ногами, спускался вниз. А там уже, толпясь, люди охали и тянули вверх руки…

6

Когда пришел Хазаров, Евланьюшка, зевая, в третий раз принималась читать сыну одну и ту же книжку. Замученный, он с криком сорвался с места: дядя Форель! Подскочил, как мячик, — и за шею: дядя Форель!

— А что с руками? Почему забинтованы руки? — испугался Хазаров. Семушка закрыл ему рот: ш-ш! ш-ш! И, прижавшись кудлатой головенкой к щеке, зашептал, захлебываясь словами:

— Я хотел… Я хотел скатиться по трубе. Люди чужие — совсем, совсем чужие! — закричали: мальчик упадет! Папка тоже закричал. Скажу тебе по секрету, дядя Форель, они всё испортили. И я поцарапался. Папка-то кэ-эк меня схватит!..

— Скатиться? С четвертого этажа по трубе?! — у Хазарова даже брови поползли на лоб. — Ты, однако, и хулиган же. Не хочу с тобой дружить.

— Да н-не, дядя Форель! Я не хулиган. Я смелый. Я крепко держался. Спроси, спроси у папки.

— На первый раз, наверно, прощу. За твою смелость. Но… смотри. Подведешь еще — ругаться буду.

Евланьюшка, улыбаясь, стояла перед Рафаэлем. «Так мы и живем день. А я жду… Но почему ты долго?» — говорил ее мягкий, зовущий взгляд. Днем на толкучке она купила у туркмена халат. По желтому песку пустыни щедрой рукой разбросаны ветки сирени. И вроде вяли, томясь без вниманья. Примерила Евланьюшка — очень мило выглядит! И туркмен прищелкнул языком:

— Ай, красавица! Бери. Для тебя шит.

Сейчас Евланьюшка была в этом халате. И думала: заметит или нет? Так ей хотелось, чтоб он обратил вниманье на обнову, чтоб сказал что-то приятное. Но противный Семушка, как клещ, вцепился в него.

— Мы заждались уже, — проговорила Евланьюшка. И повернулась: ну, как мой халат? — Я такую уху сварила. И грею ее, грею. Там, наверно, ничего не осталось. Семушка, ты иди-ка баиньки. Довольно, сынок, мучить дядю Фореля. Он устал.

Семушка ушел неохотно.

— Ох, какая ты солнечная, Ева! — сказал Хазаров. Лицо ее засияло радостью. Она даже, глупая, потерявшая голову, крутнулась перед ним: вот такая! А ему отчего-то неудобно стало. Заговорил громко, торопливо: — А где Григорий? Спит? Подними его, — он словно боялся остаться с ней наедине. — У нас же праздник: новоселье. И, потом, меня избрали секретарем парткома. Один из рабочих так выступил: «Для че попусту тратить слова? Центральный Комитет партии не пошлет к нам, на ударный фронт, недотепу. Товарищ, как видно из биографии, проверен на огне, на фашисте и прочих врагах трудового народа. Голосую — за!» Вот, милая Ева. Много мне теперь помощников надо. Очень много. Для тебя я подобрал ответственнейший участок — комсоргом в «Строймартен». Плохи там дела. Срочно нужно поправлять. И я так забочусь о тебе, что принес спецовку. Оденешься по-рабочему… Завтра в восемь собрание. Пойдем вместе. Буду рекомендовать.

— Комсоргом?! Да я ж…

— Сможешь. Тебе, Ева, обязательно — непременно даже! — стоит повариться в рабочем котле. С трудовой молодежью…

— Не пойму, — растерялась Евланьюшка, — зачем мне вариться? В сказках в котел-то горящий бросались.

— У нас тоже, как в сказке, произойдет: бросишься в котел такой, какая сейчас, а выйдешь… Душа твоя станет красивой!

— Чудной ты, Рафаэль! Душа-то, как и лицо: если красивое, стало быть, красивая, если корявое, значит, уж корявая.

— Не скажи! За смазливое, привлекательное личико негодная душа-то и прячется: меньше вниманья обращают.

— Не понимаю! Ничегошеньки. У меня… плохая душа?..

— Не обижайся, Ева. Я ведь добра желаю. Но… в твоей психологии… Понимаешь? Есть что-то…

Из соседней комнаты раздался заспанный голос Григория (как благодарен был ему Рафаэль в эту трудную минуту!):

— Говори, Раф, напрямки: с душком психология! И душок-то буржуйский, заразный. Верно, выветрить бы его. На крепком народе.

Но Евланьюшка, как и утром, в один миг вывела мужа из разговора:

— Ты хоть помолчи! У тебя вообще никакого душка: ни нашего, ни чужого. Ты — пустышка. Мячик! Семушке для забавы…

— Зачем так? — вступился Хазаров.

Она помрачнела. «Он за него? — для Евланьюшки это было неожиданностью. — Я, значит, с душком? Червивая? И, стало быть, порченая? И потому не наша? Чья же? Какого буржуя дочь?»

— Давайте без ссор и раздоров! — сказал Хазаров. — У нас новоселье или нет? Григорий, вставай. Я и тебе нашел работу: газетчиком. Тут, оказывается, издается многотиражка. Боевая, дельная газета. Но где же ванная?

Евланьюшка включила свет в зале. Словно хотела сказать: прежде всего здесь посмотри. И оцени. В углу на резной подставке стоял большой ящик, блестящий лаком, — радиоприемник. На нем паслись белые фарфоровые слоники. Рядом, против окна, возвышался массивный письменный стол с мраморным прибором и высокой лампой-грибком. Два кресла для гостей. Диван, обитый черным дерматином.

— Да вы неплохо обставились! — похвалил Хазаров. — Музыка — кстати. Соскучился по музыке. И впрямь, Ева, где вы все это достали? Мы будто и не на стройке, а в Москве.

— Достали — и ладно, — сказала Евланьюшка, медленно приходя в себя от неприятного разговора. Но все же со страхом поглядывала в сторону смежной комнаты: как бы опять не ляпнул чего Григорий! — Что ты, младший помощник, требуешь отчета от старшего квартирмейстера? Вроде б такое не полагается, а?

7

Говорят, летняя ночь коротка: заря с зарей сходится. Плюнуть бы на всех говорунов. Для вора да лихоимца мала ночь. А для человека переживчивого — как дороженька, ночь… Изобьешься, измучаешься, а конца и края не увидишь.

Глаза выплакала Евланьюшка: как она наденет спецовку? Кто же на нее глянет тогда, кто порадует? Мастер в Москве, когда заказывала платье, сказал: «Вам лучше подойдет облегающее. У вас…» Да что вспоминать? Она и думать-то не думала о спецовке.

Красивая ущербная луна долго глядела в окно. И, вольная, ушла. На мертво-бледной стене означился большой крест-тень от рамы. Она ведь и знала, что это отсвет, однако ей сделалось так жутко, будто молчаливо-важная луна поставила крест на всей ее жизни.

Покаялась Евланьюшка: «Зачем я, дурочка, вечер скомкала? Повеселились бы — и на душе спокойней. А то как убила радость. Тетя Уля учила: «Ох, Евланьюшка! Близкий дружок твой радуется, а ты вдвойне. Ты, прелесть моя, множь ее, радость-то, да приголубливай. Не жалей душеньки. Не раскрошится она, не рассеется. А близкий еще ближе станет…»

— Не получается по-твоему, милая тетя.

А крест-то растет… Поперечинки его угрожающе дрожат. Он вроде спрута. Он тянется к ней… Что ему надо?..

Семушка закричал во сне: «Папаня, я падаю. Труба-то, труба…» Григорий проснулся, зашептал, похлопывая сына: «Мальчик мой, я тут. Не бойся. Я ж тебя снял с трубы. Ты со мной. Спи». И Семушка успокоился, засопел ровно. А ей самой захотелось взвыть. Такое на душе томленье! «Ох, мамочка! Я одна-одинешенька-а. Да хоть бы цыган сопливый попался-а. Убежала бы, не дрогнула-а. Назло всем…» Встала Евланьюшка. Диван не очень удобен. Сидеть на нем, может, и ничего, а спать… Да будь он пуховым, коль скверно на душе, так разве поможет?..

Подошла к окну. Этот крест не только пугал, он уже убивал ее. Завесить бы окно, но чем? Хазаров спал на балконе. Она увидела — рука его попала меж стальных прутьев решетки и висела плетью. «Ему плохо! — вспыхнула она. — Мы его стесняем. Очень и очень плохо! Я виновата…» Опершись о подоконник, Евланьюшка привстала на цыпочки, чтобы увидеть Хазарова. Он спал, как обычно, уткнувшись лицом в подушку. В черных густых кудрях его жило электричество. Когда Рафаэль расчесывался, оно трещало, словно радовалось. Ей захотелось сесть рядом, коснуться волос и разбудить электричество. Она открыла одну дверь балкона. Взялась за ручку второй, потянула, затаив дыхание. Скрипни дверь — умрет. Опять — не раньше и не позже! — закричал Семушка: «Ой, ой! Мне больно. Я поцарапался…» Евланьюшка, как вориха, отпрянула от двери. Дрожа, утайкой влезла под одеяло. Закусила угол подушки и замычала от боли. Где-то далеко пропели петухи. Но и они скоро успокоились. А ночь все не кончалась. Летняя короткая ночь…

Встала Евланьюшка, когда засинелись окна и в форточку, звеня, полетели орды комаров. Пошла в коридор. Здесь пахло известью и свежей краской. Она включила свет. И в глаза сразу бросился узел, принесенный Хазаровым. Она присела перед этим узлом, но только дотронулась — но рукам, по телу пробежал знобящий, неприятный холодок, будто коснулась жабы.

«Разве не проходят здесь важные совещания, конференции? Не записывают речи? Я могу и в библиотеку… Читают тут книги? Или технической секретаршей. Ах, я червивая! И забываю: мне непременно даже стоит повариться в рабочем котле…»

И Евланьюшка запричитала впервые всерьез: «Люди любимые, что же вы со мной, нежным цветком, делаете? Нежный цветок ставят в хрустальную вазу. Милые, милые, вы же бросаете в лужу-у… Где ваша жалость? Где ваша мудрость? Люди любимые, женщину юную даже тираны в шелка одевали-и. Что же теперь? Рыцари вывелись? Ласка повяла? Сердце заглохло? Милые, милые, плачу я. Убьет меня это…»

Но делать нечего. Скоро проснутся мужчины. И Евланьюшка развязала узел. Серые брюки, сшитые из грубой материи, такая же длинная серая куртка и большие мужские сапоги — вот во что она должна нарядиться. «Он смеется надо мной. Он… — Евланьюшка вспомнила ту курскую модницу, что ехала в поезде. Лучше б она в такой наряд оделась. — Ах, тетя Уля! Погляди ты, погляди же на этот подарок. На сердце мое опускается черная туча — надеваю одежду унылого кучера. Даже в холопьем театре такой маскарад не в почете… Милая тетя! Нет, не заплачу я. Ради любви моей — утаю свое горе!» Подскакивая то на одной ноге, то на другой, Евланьюшка надела брюки. Пуговицы никак не лезли в тугие петли. И она, застегиваясь, поломала ноготь. В Москве, в парикмахерской, делая маникюр, мастер рассыпался соловьем: «Давно я не имел радости украшать такую изящную ручку». Самый видный ноготь испортила Евланьюшка. Что теперь, обрезать их все?..

Она посидела, пытаясь успокоиться. Да где там! И принялась мерить сапоги. Ох, велики! Сердясь, разорвала свою ночную рубашку, подмотала. Мало! Под руку попались Семушкины брючки — и их изорвала. Все одно — хлябают. Мамочка родная! Навернула и портянки Хазарова. Вздохнула — теперь, кажется, впору. Оставалась лишь куртка. Когда Евланьюшка надела и куртку, с лица ее уже градом катился пот. Хватаясь за щеки, пылавшие огнем, она долго ходила по коридору, топая, как солдат.

8

— Григорий, вставай. Ты не узнаешь жену. Очень ей идет рабочая одежда, — рядом, а главное, неожиданно прозвучал голос Хазарова.

Евланьюшка замерла на месте: подглядывал?!

— Ты… не больна? Что с тобой? Лица нет, — встревожился Хазаров. — Переживаешь? Смущает одежда?

— Ой, что ты, Рафаэль! Я с радостью… Я… Сказал же ты: нужны верные помощники. Разве в Москве я надела бы это? Ой, не смотри так! Я, правда, с радостью. Сапоги, брюки…

Она замолчала. Хазаров, видно было, чует ее фальшь. Да что фальшь! Все лицемерие, наспех сдобренное напускной душевностью, ложный порыв. «Я пропала! Господи, да помоги мне! Как он глядит-то!.. Это не Гриша, которого можно водить за нос. Господи, ну что же? Вот, гаснет нежность… В глазах-то, на лице — досада, разочарованье… Ну, кто мне поможет? Глупая я, невезучая-а-а… Не полиняла б и в этой одежде…»

— Ты мне не веришь? — вскричала Евланьюшка с отчаянием. — Честное слово, я с радостью. Комсоргом? Да хоть в пекло! Рафаэль…

Он молчал. Это молчание, явное его отчуждение, очень обидели ее. Евланьюшка сорвалась с места. Протопав тяжелыми сапогами по комнате, бухнулась на диван и разревелась. Но даже в эту горькую минуту ей мучительно хотелось, чтобы Рафаэль присел рядом, утешил, рассеял сомненья. И сам, однако, хорош. Оскорбил недоверьем. А за что? Улыбнулась против воли. «Я слабая, могу и сомневаться, и страх держать… А ты… У Гитлера был…»

Из спальни вышел Григорий. Мстя за вчерашнее, уколол в самое сердечко:

— Ты еще можешь плакать?! Мне думалось, прелесть моя Евланьюшка совсем закаменела, — и с глупой усмешечкой обратился к Хазарову: — Доброе утро, Раф! Не подскажешь, что с ней? Открыла новый способ умываться?

— Не язви! — обрезал Хазаров. — Лучше помоги найти портянки. Вчера на сапоги клал… И помощник мой спит.

— Уже не-е, дядя Форель, — вырос в дверях Семушка. Потер заспанные глаза. — Где же мои штанишки? — Видя, что мать плачет, прошлепал к ней босыми ногами. Забинтованной ладошкой погладил жалостливо по корявому кирзовому голенищу: — Мамочка, в твоих сапогах гвоздики? Тебе больно?

А он все ни слова. От одного этого заревешь. Жесток он к ней, Рафаэль Хазаров. Не склонится, не потреплет по плечу: «Перестань, Ева. Довольно!» Да где же он видел правильную, без сладких соблазнов, без лукавинки, прямодушную, незатворную девку? Нечто в Германии? Так и выписывал бы оттуда… Не бил глаза…

Тяжелая, переживчивая ночь, а день — и того тошней. Смерть принять проще, чем видеть, как на твоих глазах вянет любовь. Такую же печаль испытала она, бессильная, когда Рафаэль вернулся из дальней своей командировки. Он вбежал прямо с дороги. С букетом красных маков. В окружении друзей, тоже бывших с ним в чужеземье.

— Ева! Вот как ты изменилась! — сказал он. И радости же было на его смуглом, взволнованном лице! Она онемела. А он тянул ей букет и все просил: — Бери, Ева, бери, — Потом, не дождавшись, когда она примет цветы, позвал: — Ульяна Митрофановна, вазу бы!

Товарищи зашумели: «Раф, ты ближе к делу. К повестке дня. Мы начинаем оккупировать стратегические объекты: стол, стулья… и кухню!»

— Ева… в общем, кончились наши муки. Я обещаю тебе, что…

— И это наш Хазаров! Уникальный случай: молодой оратор совершенно потерял дар речи…

— Все потому, что потерял голову. «Люблю», — говори. «Прошу руки», — говори ей немедленно.

Рафаэль улыбнулся смущенно:

— Да, люблю, Ева. И прошу руки.

Из кухни, шаркая босовиками, выплыла с Семушкой тетя Уля.

— Кто-о это нас зовет? Кто-о это любит нашу мамочку? — тоже замерла, увидев Хазарова: — Ба-ах, Рафаэль Иванович! Вы ничегошеньки не знали? А Евушка не свободна.

Рафаэль глянул на тетю Улю, точно она что-то перепутала. Нет, все верно. У Евы уже ребенок! Вот он, пухлый, большеглазый, как мать, сосет пряник.

— Простите, — тихо, потерянно сказал Рафаэль. — Я даже мысли не допускал, что Ева может выйти… за другого.

И посмотрел на букет цветов, как на веник. Положил на табуретку — первое, что оказалось поблизости. Повернуться бы и уйти, а он, убитый ошеломляющей картиной, еще какой-то миг потоптался на месте: все-таки не верилось, что она замужем.

Когда хлопнула дверь, тетя Уля опомнилась:

— Ох, прелесть моя, какое огорченье! Мы, кажися, пролетели: усомнились в верности. А с Гришкой-то ужель сравнишь его? С полетом человек!

Евланьюшку как подкосило. Рухнула, где стояла. Забилась, крича бессвязные слова:

— Уходи!.. Молчи!.. Я виновата!.. Умру!..

Тетя Уля, измучившись, отправила племянницу в больницу. Там, в нервном отделении, около месяца приводили ее в чувство. А Гриша путешествовал с агитбригадой по Средней Азии. Читал туркменам да узбекам стишки. Глядел, как роют каналы. Вот она, его глупость! И тете Уле, почерневшей от горя, ничего не оставалось, как обратиться к Хазарову:

— Пособи уж, голубчик Рафаэль Иванович. Я уж, горемычная, без рук, без ног осталась. Мозг мылом взялся. Да глаза ест и ест. Выедает глаза. Ай, беда же! Беда черная. От рожденья душит, треклятая.

Хазаров договаривался с докторами. Хазаров доставал дефицитные лекарства. Хазаров чувствовал себя виноватым. Ведь не писал же писем! И то, что нельзя было, — разве отговорка? Нагрянул как снег на голову. Евланьюшка принимала его хлопоты, милостливо прощала и привязывалась к нему еще больше…

9

Они поехали на собрание на той же черной «эмке». Знать, закрепили ее за секретарем парткома. Хазаров, сидя впереди, разговаривал с шофером. И о чем! Как она, Евланьюшка, обошлась с начальником ЖКО. Каждое слово приправлено этакой легкой иронией. Потешку нашли! А ей-то, сидящей тут же, в машине, каково? Лишь набитая дура не поймет, что кроется за этой иронией…

На курсах у них читал лекции благообразненький старичок. Холеный. Дедушкой его дразнили. Так он совсем не мог обходиться без иронии. Скажет: «Ну-с, пролетарочки». А за этим целая речь слышится: «Культурными людьми стать захотели? Из прачечной да в залу? Сомневаюсь… Сомневаюсь в успехе?» Рассказывал интересно. Разохотившись, однажды читал даже, прямо на греческом, «Илиаду». Но сдавать зачеты ему было невыносимо трудно. Ты говоришь, а он, откинувшись на спинку стула, глядит насмешливо, как цыган на вошь: ну, ползи, ползи… А вот тут я тебя — к ногтю! Чуть замешкаешься, запоздаешь на занятие, он ласковенько спросит: н-ну-с, отколе, умная, бредешь ты, голова? Если взять во внимание, что с этими словами в басне обращается лиса к ослу, то… другой, обратной стороной ласка повертывается. И по сердцу — хлоп да хлоп!

Так вот она, ирония-то, обкатывает человека. Знает Евланьюшка…

— И взмолился начальник ЖКО: ради Христа увези ты из дома отдыха радиоприемник. Скажи там: на ремонт. Пусть она не имеет на меня сердца, — рассказывал шофер.

«Болтун! Язык бы тебе вырвать, — гневалась Евланьюшка. — Да погоди. Это еще успеется».

— Пока у нас собрание, увези-ка приемник обратно: отремонтировали, — сказал Хазаров шоферу, когда они доехали до строящегося мартена. — И, если попутно, возьми, пожалуйста, счет в ЖКО: что стоит вся моя расчудесная обстановка?

Пристыженная Евланьюшка выбралась из машины с таким видом, будто ее привезли сюда на показательный суд. Стараясь не встретиться взглядом с Хазаровым, принялась рассматривать стройку. Боже, какой хаос! Яма на яме. А земли, глины — горы. Да как же тут ходят? Крылья бы заиметь, что ли? В ямах — заборы и заборы. Зачем? Похоже, слепые строили: в два ряда тянутся да красивой, гладкой-то стороной вовнутрь. А снаружи — подпорки, заплатки, гвозди, так что глядеть тошно.

Рядом за столами, сколоченными из мало-мальски поструганных досок, уже собрались комсомольцы. Доносился шум, гам, смех. Ее ждут? Одеты все одинаково — в серую спецовку. Правда, у многих и куртки, и брюки выгорели, истрепались, у других же, новеньких, как она, виднелись еще стрелки-полосы.

От столов отделилась молодая женщина. Одна-разъединственная в костюме. Почему-то ей никто не скажет: надень спецовку! Ловко, легко перепрыгнув канаву, она подошла к Хазарову. Назвалась начальником «Строймартена». Баба-то!

— А я вас знаю, — обрадовался Рафаэль. — Учились в Москве в комвузе? Комсоргом факультета были? Да меня-то не пытайтесь вспомнить: не удастся.

— Так думаете? А я, что ни говорите, вспомнила: вы читали нам лекцию о международном молодежном движении. И я представляла вас нашей аудитории.

Евланьюшке знакомая Рафаэля не пришлась по душе. Не потому, что он улыбался ей. Это вообще ужасно! Три года — или больше? — держал ее в памяти. Подумать только! А к лицу ли секретарю парткома улыбаться? Понятно: не о Еве, вот о ком думал. А у знакомой — обратил ли вниманье? — редкие зубы. Депутатский значок нацепила… Однако зубы-то все одно редкие. Не спрячешь. Комвузовка!

— Что тут за столы у вас?

— Пищеблок, Рафаэль Иванович. Столовых на стройке нет. Фабрика-кухня готовит пищу, потом ее развозят в термосах по объектам.

— А в дождь? А зимой как?

— Что-нибудь придумают, Рафаэль Иванович.

«Рафаэль Иванович, Рафаэль Иванович!.. Я-то зачем здесь? На собранье приехали или… На ваше свиданье? Забыли? Не нужна? Так не очень-то и я нуждаюсь. Уйду. Или… погляжу, как он рассыпается».

— Вы не ждите чьей-то милости. Сами думайте. Взвесьте свои возможности и входите с предложением в партком, На мой взгляд, не годится такая система питания.

И наконец вспомнил о Евланьюшке. Слава богу!

— А это, знакомьтесь, будущий ваш боевой помощник. Ева… Ева Архиповна Пыжова.

Комвузовка тиснула ее руку. Силы, как у мужика. Евланьюшка даже сморщилась. «Эх, Раф, Раф! Попадешься ей — захрустят твои косточки. Чурка она — не баба».

10

Да, в Москве все происходило иначе. Хазаров не был теперь тем ошеломленным кавалером, у которого от обиды и горя дрожали губы, голос. Поменялись они ролями, и у нее самой от обиды и горя дрожало и плакало сердце.

«Я хочу умереть на его глазах. Если смерть страшнее волка — пусть придет за мной. Я не охну. Я не вскрикну. Только в этот миг улыбнися, друг. Да скажи, скупец: я люблю тебя. Если смерть страшнее змея — пусть ползет за мной. Не содрогнуся я от омерзения. А скажу-то ей: моя милая, моя добрая! Обвивай меня, держи крепёхонько: улететь к нему могу я прямехонько… Пусть и волк бежит, пусть и змей ползет. И на части меня разтерзаю-у-ут… Не сорвуся я быстрой ласточкой. Так, как я люблю, не сполюбит он, мой суровый друг…»

Хазаров говорил о ней комсомольцам:

— Партком, товарищи, рекомендует вам… Но — сразу предупреждаю — не надолго. Самое большее на год-полтора. За это время мы отстроим здесь Дворец культуры. У нас будут свои ансамбли. А Ева Пыжова — одаренная певица. Так что мы надеемся, что у вас, в «Строймартене», комсомол под ее руководством создаст первый самодеятельный рабочий ансамбль.

— А как бы попытать… ее пенье.

Евланьюшка увидела: крикнул один из сыновей того могучего мужика, которого они встретили на вокзале в день приезда. Да и сам он тут! Точно украинский гетман, сидит, вскинув голову. Сыну, чтоб не встревал в речь, чтоб вел себя благопристойно, послал оплеушку. Встав, поклонился президиуму:

— Покорнейше извиняемся. Оборвали.

— А что, отец? Предложение дельное, — сказал Хазаров. — Если комсомольцы поддержат, я не против. Испытывайте! Но… музыки нет у вас.

— Насчет музыки — не сумлевайтесь, — мужик поднял связку деревянных ложек, белых, некрашеных. — Я вот с сынами вчерась музыку строгал. Играть?

— Играйте! — ответил нестройный хор комсомольцев. И любопытные, колючие глаза уставились на них. Три сына вооружились ложками. Четвертый согнул и сжал в коленях пилу. Сам отец достал из-за голенища длинную дудку. И разом зазвенело, забренчало, задудело:

Ой, полным-полна коробушка,

Есть и ситцы и парча.

Пожалей, моя зазнобушка,

Молодецкого плеча!

Евланьюшка подобрала рукава — большая куртка-то, на мужика шита. Вздохнула: что делать? петь ей? А ведь ладно у них получается! Милые, как вы кстати. Тут некоторые… значками депутатскими завлекают. Комвузом! А мы вот сейчас…

— Ну-ка, давай, дочка. С изначала, с изюмом! — ободрил ее мужик. Евланьюшка взмахнула рукой. Сапог тяжелый, топнула, припечатала его, будто век ходила в сапогах. И лихо, под стать музыке, завела:

Ой, полным-полна коробушка….

Поначалу душу ее еще жгла, мутила ревность. В который раз обозвала мысленно начальницу «Строймартена» редкозубой, комвузовкой. Отвернулась: и глядеть, мол, не хочу на тебя! Но незаметно, без усилий, исчезло, улетучилось все: длинные грубые столы, замерший люд, взбугренная земля, непонятная городьба, душевное необъятное горе ее. Она поднялась над всем этим. В забытьи со страстью рванула свою куртку:

Не хочу ходить нарядная

Без сердечного дружка!

Оглушительно, как в театре, хлопали. А она, склонив голову, замерла на месте.

— Дозволь, дочка, поцелую. Этаки приезжают всего-навсего показаться, а ты с нами робить думаешь. — Евланьюшка утонула в могучих руках растроганного бородача. — Ежлив бы еще вдвоем спеть? Разъединственную, мою… Уважь старика. Про куманька.

Евланьюшка робко подняла глаза на Хазарова: а как он? равнодушен? Рафаэль, перехватив ее взгляд, кивнул и похлопал — превосходно, мол, Ева! Лицо ее повеселело. Не все потеряно! Что ж, петь еще? Просят? Да хоть целый день. Не все потеряно! Она отступила от своего бородача, Протянула ему руки:

Куманек, побывай у меня!

Душа-радость, побывай у меня!

И залилась звонко:

Побывай, бывай, бывай у меня!

Побывай, бывай, бывай у меня!

Поглаживая бороду, он прошелся гоголем вокруг и завел густым приятным басом:

Я бы рад, да побывал у тебя,

Побывал, бывал, бывал у тебя:

У тебя ль, кума, да улица грязна,

Что грязна, грязна, не вымощена-а…

За этой песней спели еще про Дуню-тонкопряху. Вшестером. Евланьюшка заводила: «Жила-была Дуня, Дуня-тонкопряха». Бородач вздыхал, словно соглашаясь: «Пряха, пряха». И мужской хор в пять могучих голосов подхватывал: «Дуня ль моя Дуняха, Дуня-тонкопряха!»

Когда закончили петь, размягченный, распаренный душевным теплом бородач потряс руками, обращаясь к молодежи:

— Голосуйте, дьяволы! А и я с вами. Вот, две руки поднимаю. Аль старым, бородатым не полагается?

11

Домой Евланьюшка взлетела, словно за ней гнались по пятам. Захлопнула дверь и, прислонившись к прохладной стенке, долго стояла, уставившись в потолок. На губах блуждала отрешенная улыбка. Григорий выглянул из комнаты раз, другой — она все там же. С подозреньем пригляделся: да не пьяна ли? Пьяна, но не от вина. В глазах-то кричала, горела, билась любовь. Все, сдался, видно, Хазаров.

— Ну, с чем тебя поздравить? — спросил Григорий, готовясь к удару. Но она обвила его шею, поцеловала в ухо.

— Ой, Гришка! Я ведь весь день почти пела. У себя, на «Строймартене». Потом соседи увели. На «Домнострой». Потом… дед с четырьмя сыновьями пришел отбивать меня: довольно, мол, ей пора приступать к обязанностям. А в голосе — ревность: не с ними я. Ой, какая я счастливая! Меня избрали единогласно.

— Если им таких не избирать, тогда кого?

— Ничего ты не знаешь, грубиян мой. Ты почти что хам. Ты зачем утром обозвал меня при Хазарове бездушной? «Ты еще плакать можешь?» Я тебе прощаю сегодня. Но больше не смей меня обзывать при нем. Не смей! Понял? Я его люблю. Еще больше. Он очень хороший. Он меня не просто направил туда. А чтоб я ансамбль организовала. Да, Гриша, — она вздохнула. — Я и тебя люблю. Но его… сильней. Без него, черного негра, я умру. Ты не сердись. Очень прошу…

— Ты с ума сошла. Ты больна? Горишь, трясешься…

— Гриша, Гриша! Я давно сошла с ума. Давно больная. Ты, что ль, убил бы хоть меня. А? Сегодня я думала о смерти. Болит у меня сердце, Гриша. Так мне захотелось умереть на его глазах. Жизнь моя за его поцелуй. Дорого? Глупо? Знаю. Потому и прошу: убил бы меня, что ль.

Григорий резко отступил:

— Ну вот что! Ты и впрямь доведешь меня. Снимай этот маскарад! Я отведу тебя в больницу.

— Да разве там, в больнице, от этого лечат? — засмеялась Евланьюшка. — Люблю я. Люблю! — Она прошла в комнату. Семушка строил под койкой гараж. — Иди ко мне, сынок. Иди, милый, — позвала она. И когда Семушка выполз, схватила его и закружилась, закружилась, оставляя на коричневом полу следы сапог: — Ты кого больше любишь? Папу или дядю Фореля?

Оба чуть не упали. Покачиваясь, Семушка сказал:

— О, ешкина кобыла! Закружился.

— Что-о?! — замерла Евланьюшка. — Ба-ах, да ведь ты ругаешься. Ну-ка становись в угол! Ты говоришь нехорошие слова. Я тебя наказываю за это.

— Мамочка, я за тобой машину послал. Как у дяди Фореля. Не сердись. Ты на ней приехала?

— Скажи мне, негодный, хитрый мальчишка: почему ругаешься?

— Мамочка, мы няньку нашли. Ой, толстая! Звать тетя Дуся. Это она ругается. Она вредно влияет. Даже папа боится. Он с работы раньше ушел, чтоб взять меня. Мы ходили телеграмму писать дедушке в Курск: приезжай, деда, тут много цветков для пчел. Деда приедет, и я буду у него исправляться.

Выпалив все, Семушка присел. Сапоги у матери в глине, пыли. Прочертил пальцем бороздки и, подняв голову, сощурился, будто в глаза било солнце:

— Мамочка, а гвоздики уже не кыляются?

«Какие еще гвоздики?!» — в сердцах подумала Евланьюшка. И принялась за мужа:

— Когда же ты за ум возьмешься? Ну ничегошеньки не можешь. Даже приличную няньку найти для сына. А я занята: выборная должность… Ответственность… Изучить людей, создать ансамбль — это просто? Завод строить — просто?

Она помолчала, чтобы дать ему, беспечному, возможность осознать, какую ношу жизнь взвалила на нее. И тропка не топтана.

— Не смей меня отвлекать! Тебе-то совсем некуда торопиться. Вышел он уже на работу! Глядите… Стишки писать? Пыжовым-то не подписывайся, чтоб за твою глупость надо мной не смеялись.

— Ты и с людьми так будешь говорить? Не вникнув в суть, сразу: а, вы ничегошеньки не можете! Много думаешь о себе. А пойди-ка найди хорошую бабку! Я погляжу. Они на вес золота, дорогуша. Некоторые по десять детей принимают.

Звякнула входная дверь. Семушка сорвался — и в коридор. Скоро оттуда донесся его торопливый, звонкий голос:

— Дядя Форель! Она папаньку ругает. Говорит, люблю и хочу помереть. А папка сердится: тебя в больницу, что ли, увезти?

Хазаров улыбался:

— Вот я и в курсе! Вы ели, петухи? Или о бренном теле не думаете? А я хочу есть. Семушка, скажи-ка по-немецки «есть». И открывай краны. Я хочу помыться. Как по-немецки: я хочу помыться? Не забыл, молодец.

Евланьюшка, отправляясь на кухню, подумала с возмущением: «Когда ж ты, чертов негр, перестанешь прятаться за свою улыбку?»

12

Промокая поправленную строчку, Григорий вздохнул удовлетворенно: смело пишут ребята! Дельно. Сотни объектов заложили, а растворный узел — один, а бетонный заводик — один. Простаивают люди. Вчера за весь день ни кубометра не уложили бригады «Коксостроя» и «Домностроя». Григорий подчеркнул: «Можно ли с такой маломощной базой возводить металлургический гигант? Не пора ли обратить серьезное внимание на тылы стройки?»

Прошел к редактору.

— У меня срочный материал, — сказал ему.

Редактор, седенький старичок, не отрываясь от бумаг, пропел ласково:

— По-оздно, Гришенька-а…

Григорий присел рядом:

— Может, снять что?

Старичок нехотя взял статью. Пробежал быстрыми острыми глазами по строчкам.

— Ого, ты с ходу рвешься в бой?! Похвально. Промбаза у нас в самом деле прескверная. Поставлю! А ты не жди. Говорю: поставлю. И отправляйся, батенька, домой. Пора, давно уже пора.

Домой… Григорий усмехнулся невесело: конечно, домой надо. Хотя бы взять Семушку у няньки. Но только спустился с крыльца, только глянул на чернеющие вдали дома города, как душу словно парализовало. Он сел на корявый чурбачок-окомелок: господи, что со мной?

Редакция помещалась в старом, меченном пулями, вагоне. По узкой гравийной ленточке его задвинули в заросли болотца. С латаных боков кричали лозунги гражданской войны: «Даешь Вла..восток!», «Смер… белой неч..ти!» По сторонам буйно цвела калина, словно предчувствуя, что близок конец: раскорчуют, засыплют болотце. Как из-под земли, доносился безнадежно-слабый голосок пичужки: «Пи-ить, пи-ить».

Долго сидел Григорий в дремотном оцепененье. На пищеблоках отстучали в рельсы: прибыл ужин для второй смены строителей.

— Гриша, иди, повечеряй с нами, — высунувшись в окно, позвал редактор. Он с внуком, превосходным фотографом, жил прямо в вагоне.

— Спасибо, пойду я домой, — ответил Григорий, подымаясь. И слукавил: — Хорошо тут. Прямо курорт.

— Но комарье одолевает. Вечером нет спасенья. — В вагоне зазвонил телефон. Редактор взял трубку. — Ах, это вы, Рафаэль Иванович? Благодарствую. Самочувствие вполне терпимое. Пыжов? Здесь. Я приглашу. — И закричал, опять высунувшись: — Григорий! Секретарь парткома просит.

Хазаров разыскивал Еву. И Пыжов подумал недовольно: «Потерялись…»

— Она вчера наломала дров. Не слыхал? Явилась на бетонный завод, выставила комсомольский пост и заявила: Хазаров приказал отпускать бетон лишь нам, на ударный объект, так что никому ни куба! И вот один «Строймартен» работал, а остальные управления стояли. Партизанщина! Я, слушай, возмущен до предела.

Утром, хвастаясь, Евланьюшка сказала Григорию: «Мы вчера рекордец поставили. Нагорит мне, да ничего… Умру на объекте, а нос утрем всем — цех пустим первыми».

— Может, она дома? Прячется?..

— Отправлял машину — нет.

— Но в управлении-то показывалась?

— Да в том и дело, что не видели ее. Ищи, Гриша. Ищи.

Куда ж она пропала? Не иголка. Няня ей не нравится, так, может, другую ищет? Или… Смерти ей, дуре, хотелось. Где-нибудь уже стынет…

Вспомнились недавние события. В реке нашли мешок. Вытащили, развязали, а в нем труп девушки. Опознали — комсомолка из «Домностроя». Бригадира Петра Остроумова убили прямо дома. Жену и дочку, дитя еще, снасильничали. Приходят лихие люди из старой крепости. Раньше ими верховодил некий Курилка, но его прибрали к рукам. А теперь вроде бы объявился Черный Кот, сын алтайского кулака. По слухам, тоже обосновался в крепости. И не зря: присмотру за ней нет — люди заняты заводом! — схоронок много, а, главное, рядом, в трех-четырех верстах, большое поселенье высланных кулаков. Видно, надеялся Кот сколотить крепкую банду, завязать тайные связи. Курилка тоже на это надеялся, да обманулся: изменился кулак. Время отчаянья, когда он, бессильный в своей злобе, хватался за ружье, минуло. Поутих кулак. Не пер на власть ни тайно, ни тем более явно. Убедился: власть прочная и… клеймо на них не ставит, дорогу для жизни не запирает. Не теряй только голову. Кулак учил детей, живя их будущим; тащил со стройки все, что плохо лежит, и строился. Пятистенные дома, крытые тесом, с просторными светлыми верандами, теплыми подвалами, росли в заречье, как грибы.

Перерожденье, успешное вживанье в новую жизнь бесило и Курилку, и Черного Кота. Потому так жестоко — для острастки другим! — и расправились бандиты с Остроумовым, тоже сыном кулака.

Голова кругом шла у Григория: могла и Евланьюшка попасться. Смазлива, поет. Что стоит пьяным бездельникам сцапать ее для своей потешки?

Семушкина нянька подогрела эти мысли:

— Ешкина кобыла! Женка потерялася, а он раздумствоват. Ступай, не медля, в крепость. Она тама. Да с милицией ступай. Одного прибьют. А за Семушкой я погляжу.

Как бездомный, Григорий обошел еще «табор». Так, на всякий случай. Для успокоенья совести. Гасли костры. Бабы гремели посудой — накормили, насытили семьи. Григорий почувствовал: голоден, как волк. Но тут же забыл об этом, заметив: люди вроде б глядят на него с сожаленьем. Замолкают. Будто знают что-то, да скрывают.

— Пи-ить, пи-ить, — и здесь жалобно молила неведомая птаха. Ее писк очень неприятно отзывался в душе Григория. Казалось, замученная Евланьюшка взывает к нему.

И направился Пыжов к болоту: где как не здесь, среди низкорослых деревьев, вихлеватых густых кустарников, топи, фырчащей, взбулькивающей, и расстаться с жизнью?

Тропка тянулась обочь высокой насыпи галечника. Григорий приглядывался к каждой кочке. От насыпи, крадучись, ползла уродливая тень. Жарки, попадая в ее зону, блекли. Незабудки терялись совсем. С каждой минутой тень становилась темнее, точно злилась, что не может объять и макушки деревьев, освещаемые лучами затухающего солнца. Вдруг Пыжову показалось, что за ближайшим кустом ракитника кто-то лежит. Да, лежит. Вроде б в сером. Ева? Григорий остановился, чувствуя, что его колотит дрожь. Подождав с минуту, шагнул раз, другой. Осторожно, будто подбирался к задремавшей птице. И вот сорвался, побежал: у куста в воде мокли два снопа конопли. Григорий сплюнул в сердцах. Достал из кармана портсигар и закурил.

Он дошел до вокзала еще засветло. Вытер рукавом взмокший лоб и посмотрел в сторону крепости. Красное вечернее солнце скупо отражалось от золотых маковок церкви. Стены уже потеряли цвет — тени окутали их. Крепость казалась сейчас маленькой и далекой.

— Там, никак, костер горит? — немолодой мужчина в замасленной рабочей куртке встал рядом с Григорием. — Видите дымок? Я слыхал, в крепости прячется с шайкой Черный Кот. Неужели правда?

Григорий тоже увидел дымок. Он поднимался тонкой струйкой чуть в стороне от церкви. Сразу представилось, что у костра бандиты измываются над женой, а он вот стоит и поглядывает со стороны, от страха душа зашлась.

— Не желаешь со мной? Проверить, — сказал Григорий мужчине. И кивнул в сторону крепости.

— Заманиваешь? Тоже кулак, что ль? По роже-то видно. Бородкой прикрылся… Дурачки вывелись, так некого заманить? Знай — и дружкам передай тоже! — сколько ни бегаете, а не схоронят вас никакие леса: найдем и расколотим.

Григорий не обиделся на такие слова, он словно и не слышал их. Помолчав, сказал задумчиво, мягко:

— А я пойду. Мне надо идти, — и, вынув из земли штырь — что-то тут распланировали строить, — отправился к болоту. — А я пойду. У меня к тем котам дело есть…

13

Домой Григорий вернулся глубокой ночью. Где же ключи? Ни ключей, ни карманов нет. Боднул головой дверь, затарабанил обоими кулаками: эй, Евланья! Семен! Хазаров! Открывайте. Я пришел. Еще толкнулся — крепко спят, не добудишься!

— Эй вы, засони!

Дверь открыла Евланьюшка. Она была в черной ночной рубашке, отороченной кружевами. И двоилась в глазах, как волшебница.

— Дама пик?! Прочь. Я ищу жену. А может, ты гадать умеешь? Погадай: где моя Ева?

Он протянул руку — Евланьюшка отступила: рука, рубашка, брюки — с головы до пят Григорий был в грязи. Даже волосы покрылись коркой.

— Я — Ева! Я! Гриша…

— Ты — дама пик! Помолчи!

— Набрался, не видишь… Я — Евланьюшка.

Он, покачиваясь, посмотрел-посмотрел: верно ли, что она Евланьюшка? — и узнал. Она! Заплакал, не то радуясь, не то печалясь. Растопырив руки, желая обнять ее, двинулся навстречу:

— Я искал тебя, Ева… А в крепости… в-восемь бандитов. Свадьба у них. Кот женится. Тебя… меня то есть, говорят, не убьем: покойник в день свадьбы — быть несчастью. Но если, говорят, пикнешь, м-мы найдем тебя завсегда… Ева… Ох, тяжело мне!

— Придумываешь! Бандиты, кот…

Евланьюшка отступала, заслонившись рукой. Красивое личико исказила гримаса отвращенья. Но Григорий, не замечая этого, приближался.

— Я искал тебя… Искал, — повторял он. Поймал жену за руку. Принялся целовать. Рука была мягкая, гладкая, горячая. Живая рука живой Евланьюшки. Но внутри напряженная. И нервно вздрагивала, когда Григорий прикасался губами.

— Ты испачкал меня. Посмотри же, — рвалась Евланьюшка. Оттолкнула мужа: — Тебе бы… со свиньей обниматься.

Григорий, покачиваясь, опалил ее безумным взглядом, в котором смешались боль, дурманящая ревность и несносная тоска — все то, что копилось не один день, что мучило, пока разыскивал ее. Охнул он, будто хотел выдохнуть всю эту давящую накипь. Да не получилось. И Григорий влепил жене пощечину. Евланьюшка вскрикнула, не столь от боли, сколь от неожиданности. Глаза сузились, дыханье зашлось. Она угрожающе прошептала:

— Не прощу этого… Никогда!

А душу его жгло и щемило. Он замахнулся еще, но Евланьюшка побежала, крича:

— Рафаэль! Рафаэль!

Григорий, проводив ее унылым взглядом, покачался, размазывая слезы по щекам.

— Нет, ты — дама пик! — и рухнул на пол. Знать, больно ушибся: когда подошел Хазаров, он лежал без движенья, разбросив руки и вперившись в потолок мутными глазами.

— Ты чего, Аника-воин? — сказал Хазаров. Григорий даже не попытался подняться. Проговорил, как смертельно раненный, в полубреду:

— Бей меня… Я, пожалуй, сволочь: давно бы следовало уйти… не мучить вас… да вот — не получается, Раф… Прости!

— Ты о чем? Ну-ка яснее!

— Я тебе, Раф, хотел сказать… что-то важное. Ева — праматерь человеческая, беда наша, грех неизбывный — перебила. Ох, я ж по болоту бежал, чтоб сказать… Пьян, пьян я. Слышишь, Раф, птичка жалобится: пи-ить, пи-ить? Прогони ее. Она мне душу щепляет. Да, вспомнил! Грозились — Черный Кот и иже с ним — петуха красного пустить на стройке. Свадебное развлеченье… Ты понял, Раф?

Хазаров склонился над ним:

— Что, что?!

— Скорее! Они сожгут… Я слышал: поиграем сегодня огоньком! Я был в крепости… Искал Еву. Скорее, Раф. Сожгут…

— Сколько их, Гриша?

— Восемь… Я видел восемь…

И дальше уже слышал голос Хазарова как в бреду:

— Подымите всех сотрудников милиции по тревоге. Нет, не можем мы, дорогой товарищ, спать, когда у нас под боком пакостят бандиты. И занимают крепости… Хазаров говорит, Ха-за-ров! Секретарь парткома. Слушайте и не обрывайте: немедленно усильте охрану стройки. Можно за счет рабочих ночной смены. Всех подозрительных, особенно пьяных, задерживайте… подымите ребят. Только без шума и суматохи. Зачем? Я сейчас подъеду, сам объясню…

Евланьюшка встала в дверях:

— Я не пущу тебя, Раф. Пусть милиция… — Ева, у меня нет времени на уговоры.

— Тогда и я с тобой!

— Мы поедем на конях. Кони рабочие, без седел — не удержишься. И… не твое это дело в бандитов стрелять.

Евланьюшку его слова не убедили. Она могла бы и стрелять, и… Да что угодно делать, но только б рядом с ним. И она повторяла: «Все-таки я поеду! Поеду». Распластавшийся Григорий занял всю прихожую. Хотя его никто уже давно не слушал, он продолжал рассказывать, как бежал по болоту. И кричал: «Скорей, Раф, скорей!» Евланьюшка, споткнувшись о его ногу, ударилась плечом о распахнутую дверь. Заплакала: «Ба-ах, да я ж, наверно, ключицу сломала!» Пожалеть ее было некому: Хазаров ушел, скверный, гадкий муженек — и он ведь виноватый! — лежал трупом. Она принялась колотить его:

— Провокатор! Ты подговорил, чтоб бандиты убили Рафаэля. Ты… Я ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу!.. — но скоро запал иссяк, она сорвалась и убежала на улицу. Долго ее не было. Потом влетела, едва дыша. Вцепилась в мужа, начала трясти: — Там же война. Да очнись ты! Иди туда, иди… Его же могут убить…

Евланьюшка подбежала к окну. Ахнула: в крепости горели церковь, постройки. Небо раскалилось от пожара. Хлопая в ладоши — точь-в-точь как тетя Уля, — она приговаривала с отчаяньем:

— Ба-ах, да что ж это такое?

Теперь она беспрестанно выбегала на улицу, побыв там, возвращалась, суетясь и стеная, точно горела не церковь, не старая крепость, а ее надежда. И чем дальше тянулось тревожное время, тем нервозней становилась она.

— Горит же там. Погляди, болван!

Он, помычав, с трудом выдавил:

— Значит… ца… опоздали. Раз горит стройка.

— Да мне плевать на вашу стройку! — вскричала она. — Если убьют Рафаэля… — Она не договорила: не хватило в ней пылу. И, дурная, кинулась на улицу. — Когда ж это кончится? Что они не сдаются? Восемь-то бандитов против стольких…

14

Григорий проснулся от ощущенья, будто проспал целую вечность. Но почему он на полу?.. И… такой грязный. Посидел, притихший. Вспомнил: напился же! И мало-помалу события прошедшего дня начали всплывать в памяти.

Утро только подступало к тихой, зеленой земле. Покрасило окна едва заметной синью. В большой комнате горел свет. Оттуда доносился приглушенный разговор.

— Забудем об этом, — говорил Хазаров. — Ты никак не хочешь понять: у тебя семья.

— Рафаэль, я ничего не могу поделать с собой. Сегодня я заблудилась. Говорила уже. Котлованы, котлованы кругом. Такие все одинаковые! Заблудилась.

— Могла бы спросить. Кругом же люди.

— Чего спрашивать? Я и организацию свою забыла. Села и реву: зачем мне эти котлованы? У меня одно на уме — ты.

Хазаров не ответил.

— Ты почему молчишь?

— Подумай и ответь на этот вопрос сама.

— Семья? Да есть ли она? Живем под одной крышей — и только. Мучаем друг друга. А после сегодняшнего… Нет, я никогда не прощу ему этот пьяный дебош.

Они молчали. Евланьюшка вдруг засмеялась:

— Глупый ты, глупый. Я едва дождалась. Не дай бог что, я бы… растерзала этих бандитов, что поймали. И убитых тоже. И сама бы решилась. Ну, обними, поцелуй. И Семушка ведь, сынок, от тебя без ума.

— Забываешь: у него есть отец. Он его тоже любит. И надо еще подумать: кого больше? Прости меня, Ева, но ты не замечаешь, как тебя любит муж. Ты подумай: отчего он сегодня пришел такой? Я вот сидел, читал книгу, а он даже в крепость попал. Бандитов не испугался. За это бы не мстить надо, а…

— Рафаэль, прекрати!

— Побольше разума, Ева. Сегодня я кажусь тебе лучше Григория. Может быть. Он молод, он пока не нашел себя. Но он отличный парень. За сегодняшнее сообщенье мы его премируем. Я уверен: он еще принесет Родине большую пользу.

— Да мне-то до этого какое дело? Я хочу любви…

— Я к тому и веду. Сегодня ты его оставляешь, завтра — меня, потому что еще лучше встретишь человека, послезавтра…

— Но ведь у нас свобода любви. И если я…

— Да, свобода. Свобода от гнета. Это не значит, что я могу свободно менять человека, как модное платье. И плодить сирот.

Она, видимо, задумалась над этим. Но ненадолго.

— Ты поехал в Сибирь, Раф, от меня подальше, чтобы… — она не знала, как продолжить свою мысль. Чтобы забыть ее? Нет, это грубо. Не желая думать, спросила: — Так или нет? Признайся…

Григорий привык улавливать все, что крылось за каждым, подчас даже молчаливым вздохом Евланьюшки, недоговором, восклицаньем. Стараясь не шуметь, он встал и побрел в ванную. Хоть заорись, а дело его пропащее: атакует Рафаэля Ева, по тону чувствуется, успешно. Проходя мимо дверей, увидел Хазарова. Он сидел за письменным столом. Лицо, показалось, кроме усталости, ничего не выражало.

— Меня направила сюда партия, — Хазаров ушел от прямого ответа. Григорий позавидовал его умению сдерживать себя. Он бы давно вспылил, наговорил глупостей, чего доброго… О том, что он может ударить жену, Григорий знал и боялся этого. Не один разговор не довел до конца, ретировался, когда начинал одолевать зуд в кулаках.

— Но почему, Раф, направили тебя? Как пал выбор? Милый, не надо кривить душой. Первая причина, шаг, толчок — от кого исходили? — Евланьюшка, возбужденная, ходила возле Хазарова. Его ответом она не удовлетворилась.

Григорий пустил холодную воду, поплескался без удовольствия и скрылся в той комнате, где спал сын. Он лег рядом, обнял его, подумав: «Уж Семушку-то — и не надейтесь! — я никому не отдам».

— Это ты? — проснулся сын. — Ты где был, папка? Я очень долго ждал. Даже уснул.

— Я искал маму. Думал, ее бандиты утащили. И ходил в крепость. Ту, что на горе.

Семушка вскочил — сна как не бывало.

— Один?! Ох, ешкина кобыла! Что ж меня не позвал? Мы б вдвоем… Я ведь по-немецки умею. И скакать на коне научился!

— Понимаешь, сглупил. Но переводчика не понадобилось.

Сын наклонился, шепнул на ухо:

— Страшно там?

— У-у! Ночь, мрачная крепость, вход камнем завален — не пролезешь. Я закричал: видел, мол, вас! Костер палите. Выходите! — Пришли трое. Наверно, я им надоел. Прогонять стали. Ну и… Подрались немножечко. Мне, конечно, больше попало — один! А потом… Завязали глаза и повели. Лезли в какую-то нору. Оказывается, лаз туда, в крепость-то, есть. Только его прячут. И вот привели…

Семушка прильнул к отцу — и впрямь страшно. Григорий дыхнул на сына и спросил:

— Чуешь, чем пахнет?

— Фу, ты выпил, кажись, папаня.

— Этот их Черный Кот… Короче, понравился я ему: смелый! Таких, говорит, бесстрашных теперь мало. А у него свадьба. «Перепьешь — отпущу. А нет — пеняй на себя», — и головешкой в морду тычет. Пощупай-ка, бороду всю опалил, обрить завтра придется. Я его, гада, перепил. Два ковша вонючей самогонки выдул.

— И он отпустил тебя?

— Не знаю.

— Вот здорово! Ты, папа, может, их побил?

— Не знаю. Помню: через болото прямиком пер.

— А мама? Она там была?

— Да что ты? У них какая-то растрепа. Она и говорить, кажись, не умеет: хи-хи-хи да хи-хи-хи. А мамы не было. Спи теперь. Я все рассказал… Ты меня любишь?

— Спрашиваешь! Вот моя рука, папаня. Но ты обещай, что в другой раз возьмешь меня с собой. А уж я покажу им ешкину кобылу. Няня Дуся ушла куда-то, так я у ней целый чайник компота выпил.

И Семушка, надувшись, похлопал себя по животу.

15

А разговор Хазарова и Евланьюшки продолжался. Но доводы Рафаэля разбивались об одно: «Хоть что говори, думай, а я люблю». Он, измученный, признался, что совершил глупость, поселившись вместе. Но дело еще поправимо. Он оставляет их. Евланьюшка выдержала характер. «Ну и ладно! — сказала она в душе. И проводила Рафаэля ненавидящим взглядом. — Плакать не стану. Был бы ты человек, а то… святой апостол».

Мужа Евланьюшка перестала замечать совершенно. Иной раз столкнутся в дверях, она остановится и глядит так, будто забыла что-то, вернуться надо. Пройдет в свою комнату и запрется. За вечер слова не уронит. Даже Семушке.

Спецовку она забросила. Щедрые общительные кавказцы — а их на стройке было немало — подарили Евланьюшке хромовые сапожки на мягкой подошве. И она ходила неслышно, как кошка. Черная юбочка, белая, с коротким рукавом, кофта — не комсорг большой комсомольской организации, а пионервожатая. Лишь красного галстука и недоставало.

— Семушка, пойдем-ка за цветочками. И ты подаришь их маме. Сердится она на нас. — Григорий не знал уже, как и подступиться к жене. Не зря говорят: женский норов и на свинье не объедешь.

Они нарвали нежно-сиреневых лесных гвоздичек. Семушка похлопал ладошкой по закрытой двери:

— Мамочка, мы цветов принесли. На. Я по щеке провел — они ласковые. А мы еще нашли птичкино гнездышко. Там деточки есть. Хочешь, я тебе покажу? У них красный рот.

— Подари цветочки свои дяде Форелю. Ты ж ему всё дарил. О маме-то не помнил. Не стучись больше.

Семушка обиделся, заплакал:

— Ты нехорошая. Я скажу дяде Форелю.

«Дура! Набитая дура!» — злясь, мысленно ругался Григорий. Обняв сына, повел на кухню.

— Не плачь. Мы с тобой сейчас пожарим картошечки. Она любит жареную картошку. Придет, и мы заставим ее прощенья просить. Что это такое? Старались, старались, а она… Я же извинился, раз обидел ее…

Григорий растопил плиту. У Семушкиной няни он выпросил на время чугунную сковороду. Раскалил ее, нарезал сала, бросил. Зашипело оно, забрызгало, зачадило. Пока топилось, Григорий почистил и накрошил картошку.

Семушка с нетерпеньем следил за шкварками. И только побурели, запрыгал:

— Папа, давай.

Григорий сгреб зажаристые шкварки в тарелку, поставил на стол — вот твое угощенье! Ешь, сын. А сам вывалил на сковороду белое картофельное крошево. Вкусный пар ударил в лицо. Поплыл по комнате. «А я вот еще луковицу разрежу — то-то запах будет! Не усидишь в своей келье. Проймет голод, появится и голос», — думал он. И луку намельчил. Перемешал все в сковородке ножом. И сам даже, как Семушка, заплясал: «Не картошка — объеденье. Выйдешь, милая!»

Евланьюшка, слышалось, вздыхала беспокойно. Но крепилась. Григорий, ожидая, даже посмотрел на дверь: не очень ли плотно затворяется, проходит ли дух к ней? Обрадовался: есть щель внизу. Так что теперь… текут у строптивой женушки слюнки.

Сжарилась картошка. А Евланьюшка не торопилась к столу. Григорий походил из угла в угол: звать или тоже характер выдерживать? Послал опять Семушку. На этот раз мать совсем не отозвалась.

Григорий поставил на стол сковородку.

— Ешь, Семушка, только дуй. Горячая, — а сам отошел к окну. На темном небе горели звезды. И реку, и крепость, и болото накрыло черное бархатное покрывало. Лишь у паромной переправы маленьким светлячком двигался одинокий огонек. Звенел многоголосый хор лягушек.

— Папочка, а ты сам? Почему не ешь?

— Я, сынок, расхотел. Ешь да пойдем спать. Уже поздно.

Чтоб вновь не заблудилась, Евланьюшку сопровождал теперь студент-практикант Вольдемар Фильдинг. В «Строймартене» работали американские специалисты, так Фильдинг, бойко говоривший по-английски, исполнял обязанности переводчика, Высокий, белобрысый, всегда модно одетый, он заходил к Пыжовым в половине седьмого, усаживался аккуратно в прихожей на табуретку и, пока Евланьюшка собиралась, заводил речь. Говорил так, будто перед ним была невесть какая аудитория — с пафосом, красиво.

В первое утро, как появился, он посвятил речь величайшим достижениям американской науки и техники. Григорий не слышал ничего подобного, однако демонстративно захлопнул дверь в свою комнату. Это ничуть не смутило начитанного переводчика. И он продолжал речь.

В следующий раз он начал просвещать Евланьюшку в историческом плане. И здесь тоже показал блестящие знания. С полчаса, если не больше, вещал о членах Государственного совета Российской империи, сыпал фамилии, биографические подробности — и до конца не выговорился: кончился регламент. Назавтра продолжил. И опять, когда пошли на стройку, предупредил: вечером докончу.

Григорий кипел от ревности. На четвертое утро, перед приходом студента, он уже ходил по комнате стиснув кулаки. Ждал, накалялся. Но его упредил Семушка. Молча соскользнул с койки и прошлепал в коридор:

— О, ешкина кобыла! — послышался его звонкий удивленный голос. — Ты опять тут, дядя? И чего ты все к нам ходишь?

— Се-муш-ка… Ба-ах! — Евланьюшка смотрела то на сына, то на гостя, замолчавшего от такого неожиданного натиска. Бросив прихорашиваться, схватила Семушку за ухо: — Тебя кто, отец научил дерзить взрослым?

— Отпусти. Няня Дуся говорит про ешкину кобылу — ей ничего, а меня сразу за ухо, да? — сквозь слезы приговаривал Семушка. — Папка!

— Никаких тебе нянь! Хватит. Запру, и сиди дома один. Научат тебя эти няни Дуси! И папы тоже.

Григорий вышел и отнял сына.

— Не смей так обращаться с ребенком! — сказал он. И тон его не предвещал ничего хорошего.

После этого случая Фильдинг в дом не решался войти. Он поджидал Евланьюшку внизу, у подъезда. Курил американские сигаретки, ощипывался, как гусак. Григорий, глядя в окно, мучительно думал: может, сбросить на него что? И когда они, под ручку, отправлялись, говорил с отчаяньем:

— Выдра, не человек! Психопатка!

Иногда на него накатывалось такое, что Григорий с трудом удерживался, чтобы не разбить двери, окна. После такой душевной бури обычно наступала апатия. Он забывал, на какой объект, зачем его посылали. Садился где-нибудь и невидящим взглядом смотрел, как снуют люди, подтаскивая раствор, как неуклюже ворочается экскаватор, тарахтит трактор, вытаскивая из непролазной грязи машину. Мужики нередко гнали: туды твою мать, нашел место где сесть!

Григорий все чаще приходил к мысли: да что, на Евланьюшке свет клином сошелся? Вспоминая ночной разговор Хазарова с ней, вдруг решал: не буду стоять на пути. Для чего? Любят — ну и ладно. Вот приду и скажу ему так: будь счастлив, Рафаэль Иванович. Что за жизнь, если она к тебе душой тянется?

Но получалось, будто бы приходит он к Хазарову и предлагает свою жену. Нехорошо получалось, гнусно. А тут еще новый жук прицепился. Усложнялось дело. И обострялось. Набедовавшись, он ничего лучшего не придумал, как вернуться обратно в Москву: поживем раздельно, авось потянемся друг к другу. Удобный случай представился: из Литературного института пришел вызов на экзамены.

Евланьюшка приехала на вокзал, чтобы сказать:

— Сына оставь.

Григорий посмотрел на Семушку, потрепал за белый пушистый вихор на макушке: решай, сынок, сам. Семушка почередил носком ботинка по пыли, поднял голову.

— Что ты, мамочка! — сказал он, берясь за руку отца. — Ты ж нас не любишь. Ты ж чужих дяденьков любишь.

— Ну, ладно, сопля! Я тебе это припомню! — мать резко повернулась и ушла, не попрощавшись: оскорбилась.

Семушка приуныл. И даже ручонка выскользнула из руки отца: видно, колебался — поехать или остаться с матерью? Но вот уткнулся мордашкой в живот отца и заплакал:

— А мы приедем еще сюда? Мы посмотрим птичкино гнездышко?..

16

Григорий просчитался, думая, что на Евланьюшке свет не сошелся клином. Для него, обнаружилось, сошелся. Куда бы ни ступил, все напоминало о ней: здесь проходили, тут вот нашли игрушку, глупого Ваньку-встаньку, и весь вечер дурачились. «Гриша, — подначивала она, смеясь, — да ведь он на тебя похож. Погляди… Ай, какой пухлячок!» Григорий на шутку отвечал шуткой: «Вот и ладно, если похож. Значит, вали не вали меня, я все одно не упаду в жизни…»

Оказалось, падает… Упал! И вина в этом — чего греха таить? — не только Евланьюшки.

Шестнадцатилетним юнцом покинул он свою деревню. Столица приняла его охотно. Молодежные журналы печатали подборки стихов. Критика отнеслась к ним по-доброму: «Свежее восприятие… Почти детская откровенность… Художественное видение детали… Перед нами ранний Есенин…»

Приятно было читать и перечитывать хвалебные строчки. Но еще приятней видеть и принимать живое, восторженное поклонение сверстников. Успех отмечали день, отмечали два. Хмель и праздность, проникнув в него, овладели целиком, вытеснив то, что когда-то внесли крестьянский быт и труд. Незаметно повяла душа. Глаза, хотя они, молодые, по-прежнему глядели зорко, ничего не видели. Беда была в том, что он еще не почувствовал наступления художественной глухоты и слепоты. А стихи не пошли. Их возвращали сначала с игривой неловкостью: что-то не то, старик. Потом с досадой: не получились, но ты не огорчайся — неудачи с каждым бывают.

Торжества кончились. Григорий перебивался, пристроившись в журнал литконсультантом. Сам не доучившись, он стал учителем, не зная, что проповедовать. Это был необдуманный шаг. То, что в нем еще не убили «праздники», притоптал, приглушил воцарившийся примитив.

Как умирающий от жажды, Григорий обратился к Евланьюшке — чистому, казалось ему, волшебному источнику. Но ее любовь не окрылила его, не помогла вырваться из кризиса. Напротив, усугубила положение, загнав в тупик. Но даже в эти отчаянные минуты в нем нет-нет да проглядывал крестьянин, сметливый, с заначкой, где припрятано на черный день всего помаленьку. Побитый, затертый городским непривычным житьем-бытьем, он, упрямый, и показывался-то на свет затем, чтобы свериться: а не пришел ли мой час?

В Москве Григория встретили вопросом: что, перебродила зеленая молодость? Он не мог ничего ответить. Но уже знал: учиться не сможет.

Убитый, сидел он на лавке в маленьком уютном скверике института. Глядел на большое дупло в стволе старого дерева. Это дупло-рану кто-то бережно залил цементным раствором. И Григорий думал о неизвестном врачевателе: должно быть, хороший человек.

К нему, Григорию, с усталым вздохом подсел старый профессор, один из тех, кто своей требовательностью приводил в трепет.

— О чем же грусть-тоска, молодой человек? — спросил он, закуривая.

Григорий усмехнулся:

— Да вот образ женщины покоя не дает.

— Вера Павловна из романа «Что делать?» — последовало тоже насмешливое. — И что же вас озадачивает в этом образе? Любопытно…

— Женщина… редкая, исключительная женщина… Индивидуализм — вообще скверная штука. А в любви — особенно. В ней же он доведен до крайности. Я, я и только я! Ни с кем не посчитается, — Григорий помолчал. И потом, словно получив одобрение, глянул в лицо профессору: — Вот вы мудрый человек, а скажите: могут ли уживаться в человеке красота и жестокость? Божий дар и жестокость? Понимаете, в ней, как в природе, живет — и ничего себе! — черное и белое…

Профессор глядел на него с интересом.

— Тяжелый образ, — вздохнул Григорий. — Но видели б ее — красива! А как поет! Ох, это…

Незрелый молодой ум его не пытался посмотреть на Евланьюшку с социальной стороны. Ну, дочка чиновника. Что вроде бы особенного? Воспитывалась в бездетной семье, при чрезмерном внимании. Отсюда и изнеженность, иждивенчество… Педагогические наставленья тети Ули, вроде этих: «Мы не батраки в жизни, прелесть моя. Нам не к лицу бегать на воскресники и пачкать грязью руки. Заболей», — воспринимались просто как слова, а не философия одного из привилегированных сословий.

— Что обнадеживает меня? В ней борются светлое и темное… Так, может, светлое-то победит?

— Хорошо вы говорите. Как звать вашу героиню? Евланьюшка? Попробуйте написать. Индивидуализм… Это тема! Тема! Подумайте. — Профессор послал окурок в урну и спросил: — А как уживается образ Евланьюшки с образом Веры Павловны?

— Вера Павловна? — переспросил Григорий и, краснея, улыбнулся. — Какая Вера Павловна?.. Это я Вера Павловна, профессор. Я стою перед проблемой: что делать?

— По-моему, надо ехать к своей Евланьюшке. Извиниться, если ей досадили, и жить, — профессор накрыл его руку своей и мягко похлопал: — Извиниться и жить!

Григорий глупо обрадовался:

— Вы так думаете?

— Послушайте старика. Кто от любви уезжает? Набитые дураки да зеленые птенцы. Проявите волю, характер, товарищ мужчина. Станьте заметным человеком. Для людей, для общества. И она это почувствует. Вот как, батенька, к любви-то хорошей следует отнестись. Воспитывая себя!

И Григорий прикатил обратно. Сына он оставил у деда — пасечник соблазнился просторами Сибири, продавал дом и собирался приехать следом.

17

Встречает ли Евланьюшка? О своем приезде Григорий известил ее телеграммой, примирительной, игривой: «Не хочу учиться, хочу еще раз извиниться. Еду. Буду…» С грустной завистью смотрел он на милых в радости женщин, которые бежали от вагона к вагону, глядя на номера и держа перед собой пылающие букеты. А его Евланьюшки не было. На душе стало пусто и тоскливо. Подумалось: а вернулся-то напрасно, ничего не изменишь.

Он закурил крепкого дедовского самосада, глядя, как спешат приехавшие к трамваю. Ему некуда спешить. Совсем даже некуда. Над долиной реки полз густой туман. Яркое утреннее солнце румянило его и прибивало к земле. Как и раньше, кричали зазывалы:

— Каменщиков собираю!

— Требуются землекопы!

Ну, теперь она, ладушка, наверняка с мил-дружком Хазаровым. Эта мысль, приправленная горькой иронией, вроде б поджидала его тут, на сочной росной траве. Обдала знобким холодком, присосалась к больному сердцу сырыми губами. Он даже вздрогнул. Если б поезда, как трамваи, сразу поворачивали обратно!..

Рядом кто-то засопел. Оды шли во, старчески. И Пыжов услышал рассудительное: «Как же иначе, Гриша? Конечно, с Хазаровым. Ты уехал. Сына отнял и увез. Руки ее развязаны. Совесть? Что про бабью совесть вспоминать? Они стыд за углом делили да под углом и схоронили…»

Григорий спохватился: а подле-то никого нет. Это ж он сам чуть не плачет от обиды! Но все-таки не верилось: такого не может быть! Ведь слышит он голос:

«С Хазаровым она… С Хазаровым…»

Какая-то сила сорвала Григория и, слепая, неодолимая, погнала вперед. Запрыгал по шпалам, вскочил на подножку громыхавшего трамвая. Вздохнул с облегчением, вроде одолел врага. Однако это была еще не победа. Основная, главная схватка впереди. Он поднялся на площадку, бросив неведомо кому:

— Побыстрее, прошу!

Выдыхал дым. Стоящие рядом отмахивались.

— Гражданин, курить-то в вагоне запрещается, — сказала кондукторша, робкая девочка. Он не расслышал. Кто-то, бранясь, выдернул у него изо рта цигарку и вышвырнул в окно. Григорий даже не моргнул глазом. Только повторил:

— Быстрее, говорю! Слышите?

Пассажиры, как шмели, загудели:

— Высокомерный… Ишь!

— Молодешенек, а уваженья к людям… нету-тн!

— Знать, кулацкий сын. Дождешься от них уваженья… в темном углу.

А дома было до удивленья тихо. Счастье-то разве бывает безмолвным? Ни канареечкой не пело, ни голубем не ворковало. Чудеса просто. Спят, поди? В обнимочку… И, топоча, Григорий обежал квартиру. Да ничего не понял. Будто минул их где-то. И еще крутнулся. Не хотелось верить, что никого нет. Пусто! Вздохнув, он подошел к столу. Пыли — толстый слой. И прибрать, видно, счастливым некогда.

Только сейчас он почувствовал — воздух спертый, застойный. Давно не проветривалась квартира. Он потянулся к форточке, намереваясь открыть ее, да замер: от шпингалетов до занавески паук протянул тонкую ажурную сеть. Попавшаяся муха засохла, а хозяин что-то не воспользовался добычей. Наверное, не сладкое житье здесь, раз он покинул жилище.

Григория кольнуло теперь другое: где она ночует? где живет? у Хазарова? И в висках застучало. Он сжал голову. «Нет, я должен научиться владеть собой. Я становлюсь ужасным ревнивцем. Чего доброго, как Отелло, вцеплюсь в горло. Хватит! С этой минуты я…» Но его опять захватила волна ревнивых, мучительных мыслей. Знать, сложное, непростое это дело управлять собой. Вспомнилось, как он однажды ночью проснулся от ощущенья, что на него кто-то смотрит. Рядом сидела Евланьюшка, поджав под себя ноги. Глаза страшные. Он невольно отодвинулся: она убьет, чтобы быть свободной. Развод, формальности — это все долго. Жутко стало от этой, может, и неверной мысли. Дня три, четыре потом он ходил сам не свой, пока не забылись та ночь и темные, настороженно-змеиные глаза.

Григорий написал пальцем на пыльной столешнице: «Зачем вернулся я, пиит печальный?» Его отвлекли стремительные четкие шаги. «Хазаров!» — успел подумать Пыжов. Да, это был он.

— Ну, здравствуй, беглец! — протянул руку. — А мне уже сообщили: твой московский товарищ в трамвае скандал учинил. Что, издержался? Проехал зайцем, а? Я гляжу, двери настежь…

От него пахло порохом, будто он, офицер без петлиц, прибыл сюда прямо из героической Испании. Григорий не разделил его оживления. Молча, сухо пожал руку. Уставился тупо, ожидая с дрожью: вот сейчас скажет главное. Мы, мол, с Евланьюшкой… в общем, соединились. А ты уж, Гриша, сам должен понять: третий лишний.

Хазаров открыл форточку, двери на балкон — воздух, звуки ворвались в мертвую комнату. Рокотал трактор. Коротко, деловито звучал мужской голос: «Кирпич подава-ай! И раствор кончается-а». Прошла машина с ноющими людьми: «Вставай, страна, со славою на встре-ечу дня!» Когда утихал рокот трактора, отчетливо слышался мальчишечий голос: «Чики, чики, чикалочки, один едет на палочке, другой на тележке, щелкает орешки…»

Григорию так же вот, по-детски просто, захотелось посчитаться: кому, Хазарову или ему, достанется Евланьюшка? Чики, чики, чикалочки… Усмехнулся наивности своей мысли. Правду говорят, что влюбленный человек совершенно теряет способность здраво мыслить.

Постояв у окна, словно радуясь всем тем звукам, которые, забивая друг друга, пронизывали дом, по-своему извещая о настрое жизни, Хазаров повернулся к Пыжову:

— С отчаянья, Гриша, наверно, в Литературный институт не поступают. Гегель говорил: искусство должно доставлять чувству наслаждение тем великолепием благородного, вечного и истинного, всем тем существенным и возвышенным, чем дух обладает в своем мышлении и в идее. А чем обладает твой дух? В своем мышлении и в идее…

Григорий не знал, что ответить, и чувствовал себя беспомощным. Корифеи, такие, как Гегель, просто убивали его.

— Я бы советовал молодым писателям, поэтам начинать учебу с биографии Дмитрия Фурманова. При этом помня горьковские слова: в жизни всегда есть место подвигу. Но я, извини, пришел не лекции читать. — Рафаэль почти насильно посадил Григория на диван. Сел рядом. — Ты мне нужен позарез. Архиответственное поручение.

Пыжов вздохнул облегченно, будто предчувствуя, что в жизни предстоит важный перелом. Сам он пока ничего не мог решить и всецело доверился другу. По его оживлению не трудно было понять: Хазаров успешно освоился. Каждый человек у него на счету (не зря же пришел сюда!), все он приводит в действие. Однако, доверясь, Григорий все же не выказал интереса к поручению, как это случалось раньше.

— Я слушаю, Раф.

18

Ожил телефон. Глаза Григория вспыхнули радостью: «Евланьюшка? Она… Кому еще-то звонить?» И горести, с их тяжелыми, давящими путами, и тревожный щемящий бой сердца — все куда-то пропало. Он вздохнул молодо, вольно. Удивился: на улице цветет липа? Когда здесь посадили липы? Их нежный запах — ведь так пахнут и Евланьюшкины волосы! — он отличит от тысячи других. Разноголосица звуков, минуту назад раздражавшая его, теперь обрела свой лад. Он слышал бодрящую, ликующую музыку лета.

«Ева, здравствуй! Я рад. Я жду тебя. Ты приходи пораньше. Прямо сейчас» — вот он что ей скажет. Все остальное — потом. Тетя Уля передала дорогие духи — «Пармская фиалка». Поплакала: «Как она там, среди дебрев, прелесть моя Евланьюшка? Не разъело комарье ее личико нежное-и?»

Эти и еще десятки других мыслей за какой-то миг промелькнули в голове Григория. Уже взявшись за трубку телефона, уже крича: «Я слушаю, Ева!» — он еще поправил рубаху, модную, из сиреневого китайского шелка. Словно жена видела его и любовалась: вот он какой, ее Гриша! Запонки — серебро с перламутром.

— Я ошибся?! Какая еще секретарша? — ничего не понимая, говорил Григорий. С лица уползала радость. Будто кто отжимал лицо: оно становилось мятым, постным. Костенеющим языком он с трудом проговорил: — Тебя, Раф, ищут.

Ревущим басом по ушам полоснул трактор. Григорий сел на диван, хмуро уставившись на Хазарова: что она сходит по нему с ума? Красивый, что ли? Красоты — черные кудри.

Хазаров привык, наверно, к таким розыскам.

— Что там случилось? — спросил просто. — Новосибирск? Заместитель председателя крайисполкома на проводе? Пусть подключат на этот телефон. — Пока соединяли, он успел сказать Григорию: — На жену не обижайся: она днюет и ночует на стройке. Молодчина! Хлопот, правда, много доставила, но… Да, да! Здравствуйте, Макар Иванович! — он, устраиваясь поудобнее за столом, подморгнул Григорию: подожди, мол. — Чем вы нас порадуете? Специализированную школу-то разрешаете открыть? Как это не хватает специалистов по немецкому языку? Мне непонятен ваш вопрос: строим завод или?.. Что значит или? И строим завод, и воспитываем людей. Готовим их к жизни, к возможной опасности. Неправда! Никаких у нас уклонов нет. Просто серьезно работают общественные организации. В том числе и Осоавиахим. А как же! Я помогаю. И сам участвую. Сегодня был на стрельбище. Из сорока выбил сорок — ворошиловский стрелок! Завтра открывается аэроклуб. Вышку поставили, будем прыгать с парашютом. Вы наши бумаги получили? Убедительно просим хотя бы два «кукурузника». Думаем серьезно изучать летное дело. Металл? Осенью дадим и сталь, и чугун, и кокс. Слово большевика.

Положив трубку, Хазаров посидел, барабаня пальцами по столу.

— Стройке нужны люди, Гриша. Поезжай по Сибири. Выступай. Зови людей. Кто лучше тебя сможет? Поэт!

«Ты мне дай, Рафаэль Иванович, оглядеться. Может, потому и гонишь, что я тут лишний?..» Хазаров ждал ответа.

— Стишки читать — одно, а о деле говорить — совсем другое. Тут из вашего брата, из руководителей, не каждый сказать может. К бумажке тянется за помощью. А мужик, он, сам знаешь, живого слова хочет.

— Ты не бумажкой — идеей вооружись, Григорий Петрович. Ты ведь не из тех, кто бы должен метаться. Наша власть, наше государство. Улучшать, укреплять надо. И торопиться, торопиться. Грядут решительные бои с капиталом. Европа уже загорается. Вот-вот огонь перекинется к нам. Так мы, Гриша, не заводик строим. Заводище! Создаем индустрию — броневой щит Республики. Успеем — нам никакой черт, даже в образе фашиста, не страшен. Поэтому жалеть силы, беречь себя — ох, тяжкое преступление! Сегодня пожалеешь, а завтра, может статься, беда все поглотит. Твоя Евланьюшка, кажется, поняла это.

На слове твоя Рафаэль сделал ударенье. Григорий понял — намеренно. И уже с остывающим недоверием посмотрел на него.

— Что, плохо вяжется с представлением о ней? — Хазаров встал, прошелся. Остановившись перед Григорием, спросил: — Если так, то знаешь почему! Мы плохо знаем людей. Когда я приехал, ознакомился со стройкой, признаюсь: грустно стало. Полный завал! Земляные работы выполнялись на уровне сорока четырех процентов, бетонные — того хуже. А о монтаже и говорить стыдно. В этот момент мне не хватало, ох, как не хватало! людей, у которых я привык черпать силы: дорогого Тельмана, Клемента Готвальда, Вильгельма Пика… Утешал себя тем, что… не все черпать, когда-то надо и самому поделиться. А теперь нашел массу прекрасных простых людей. У них, оказывается, тоже можно черпать силу. И знаешь с чего началось? Звонят утром в партком: что делать, Рафаэль Иванович? Мировой скандал. Комсорг Пыжова обругала бригаду американских плотников казуарами и выгнала со стройки…

— Казуарами? Это что такое? — спросил Григорий.

— Птицы такие есть. Летать не могут.

— Птицы, а летать не могут? Которым не дано летать, а? — оживился Григорий. — Как это здорово, однако, Раф!

— Так вот, выгнала. Скандал. «Строймартен» и без того отстает, а тут еще такой фортель. Начальник стройки приходит, директор завода приходит, секретарь горкома партии — все с одним вопросом: что это такое? как теперь уладить конфликт? Американцы-то не вышли на работу. А что это значит? Они же на ответственнейших участках. Замерло все там. Вызываем бунтарку. Заходит, улыбается. Директор завода не сдержался, ухнул кулаком по столу: девчонка! Стали разбираться, а она, оказывается, умница. Золото, говорит, им только дай, а выйдут на объект — едва шевелятся, как на похоронах. Все это, говорим, верно. Но где же выход, если нет своих специалистов?

«А вы их искали? — заявляет. — Может, учили? А специалисты есть. Я сказала студенту-практиканту: заменишь американца. В смысле как бригадир. И втроем мы, под его командой, закончили опалубку на миксере».

Начальник стройки вскочил даже, услышав это:

«Да ведь врешь! Там тридцать с лишним квадратов. Узор сложный. Да еще контрфорсы…»

«Мы и контрфорсы поставили», — смеется.

«Да там семи американцам на неделю работы, чертова девка! Ты понимаешь, о чем говоришь?»

«Семи казуарам — да. Потому и выгнали их, что медленно работают. А мы за неделю-то уже бетоном зальем миксер…»

Начальник стройки скорее за трубку телефона: проверьте-ка там у «Строймартена»: закончили или нет опалубку на миксере? Сидим десять минут, двадцать — никто ни слова. Все смотрим на нее. И вот звонок. Глядим на начальника стройки, видим, как в улыбке расплывается лицо, и бросаемся к твоей дражайшей супруге: молодчина! И по всей стройке начали понемногу освобождаться от господ. Так вот у нас родилось боевое ударничество. Землекопы к лопатам скобы приварили, чтоб больше земли захватывать. Клепальщик Роляков за смену вместо девяноста заклепок делает по девятисот.

— Все это не сказки?

— Вот и нарком тяжелой промышленности о том же спрашивает. Отстаете, говорит, по всем статьям да еще разгоняете иностранных специалистов. Приедет, да не один, с ревизорами…

Рафаэль Иванович поморщился. И не столько потому, что столичные «ревизоры», прибыв, отнимут уйму времени. Вполне возможно, возникнут и конфликтные ситуации. Вопрос серьезный.

— Извини, я разуюсь, — сказал он. — С ногами плохо. За полтора месяца две пары сапог спустил, а ноги… разве сдюжат? Может, носки лишние есть? Ох, эти снабженцы! В магазине — ни носков, ни байки… Доберусь я до них!

Стягивая сапоги, он продолжал говорить:

— Так вот, нарком настраивает: не распыляйтесь, товарищи! Бросьте силы на один-два объекта. Это вроде бы и верно. Но не совсем. Людей мало? Да. Но ведь у них необъятный фронт работы. Для соревнования — простор. И каждый почти трудится за двоих-троих. Ты слышал такое: человек — экскаватор? У нас есть. Американцы, французы на него с удивлением через монокли смотрят.

Отбросив к дверям сапоги, Хазаров повысил голос, словно уже спорил с «ревизорами»:

— А сосредоточим людей на одном объекте? Общий объем выполняемых работ резко упадет. Доказывать, думаю, не нужно. Строительство завода затянется. Возможно, надолго. Международная обстановка нам этого не позволит.

— Я понял, — прервал его Пыжов. — Мне надо торопиться. И так развернуться, чтобы до приезда наркома на стройку начали прибывать люди.

Хазаров засмеялся громко.

— Тысяч десять, пятнадцать! И его вопрос автоматически снимается. Я выделю тебе с десяток помощников — агитируйте! Выступай в газете, по радио. На раскомандировках, на собраниях… Партийные органы на местах помогут.

Слушая его, распалившегося, Пыжов думал: «Не во внешности дело… Внешность — пустяк. Беден я перед ним. Душой беден. Мыслями беден. Евланьюшка это наверняка почувствовала. Да ничего. Хазаров сам признается: черпает силы у других. Я пока не умею, но научусь. Научу-усь! У Дмитрия Фурманова зачерпну. У того же Гегеля… А пока на одном спасибо, Раф: прижала жизнь Ваньку-встаньку — Ты освободил. Теперь я на ногах. Вся сила земли будет моей…»

Голова закружилась. Перед глазами Григория поплыло все: стол, окна… Поплыл, покривившись, и босой Хазаров. «Да есть у меня и носки, и ботинки, и…» — хотел он сказать, но сам поплыл вместе с диваном. Привалившись на спинку и зажмурившись, он проговорил:

— Хватит разговоров, Раф. Привезу я тебе половину Сибири. Но я голоден. Я три дня — почти от Москвы — ничего не ел. Есть у тебя талоны в столовку?..

19

Григорий оформился инспектором отдела кадров треста «Святогорскстрой». Получил командировочные. Накупил в магазине вина, съестного: отпраздновать встречу и отъезд. Полдня просидел, проходил возле накрытого стола, ожидая Евланьюшку. Да напрасно. Что у нее за работа такая? И позвонить некогда. Сам попытался звонить, разыскивать, но ничего из этого не получилось.

А профессор все-таки наивен: извинись — и живи. Прояви волю, характер. Стань достойным человеком! Там, в институте, эти слова показались Григорию мужественными. А теперь, когда он особенно нуждался в их силе, они словно полиняли и звучали до того кощунственно, глупо, отвратно, что он даже сплюнул: как только у человека на такое язык поворачивается! Извинись — и живи. Попробовал бы тут извиниться. Больно в них, извиненьях-то, нуждаются!..

Григорий вышел на улицу. Смеркалось. Мягкие, вечерние тени кутали дома, куцые, еще не успевшие окрепнуть, деревца. Никаких тут цветущих лип! Воздух насыщен совсем другим запахом — приторно-сладким, дурманящим. Источали его болотные цветы горельника. Даже сейчас, в сумерках, их корзиночки, полные пыльцы, светились фосфорическим цветом.

Комары катились тучами. И не они, а воздух, казалось, пищал от перегруза. Григорий отбивался яростно, по-медвежьи. Но что там! Они съедали шею, спину, щиколотки. Григорий припустил к табору, под защиту дымящих костров.

Тяжело было смотреть на чужое семейное счастье: ребячьи игры, женские хлопоты, разговоры о прожитом дне. Не много и надо человеку, если у него не рвут сердце. И только потянуло от реки прохладой, Григорий поднялся: дойду до этого «Строймартена» — и все станет ясно.

Издали, в уже сгустившейся тьме, завод походил на большой разрушенный город. Свет прожекторов, освещая то незавершенное здание, то остов промышленного сооружения, окруженного дощатыми лесами, еще сильнее усиливал это впечатление. И Григорию казалось, что он остался один в большом вымершем мире.

— Стой! Кто такой? — окликнули его. Четыре парня, с повязками на руках, подошли вплотную, Григорий молчал, не поняв, что от него хотят.

— Куда идешь, спрашиваем?

— В «Строймартен». Жена там работает.

— Ну-у, сразу видно: чужак. Сегодня банный день, так во вторую смену никто, кроме железнодорожников, не вкалывает. Понял? Пойдем, дружочек, в штаб. Там и разберемся: что за жену тут потерял?

Штаб, небольшая комнатка, оказался рядом — в здании управления заводом, возвышавшемся на огромной пыльной площади. Два парня играли в шахматы. На шум повернули головы:

— Кого-то привели? Ну, так с уловом вас! — и продолжали двигать фигуры.

— Где работаешь? — сев к окну, начал допрос самый старший из парней.

— Инспектор отдела кадров треста.

— Заливай, заливай… Инспектор отдела кадров не знает, что по субботам нет второй смены?

— Да я сегодня с поезда. Первый день работаю.

— Тогда ясно. А как фамилия?

— С этого и начинали бы: Пыжов.

— Так комсорг Пыжова жена, что ль?

Григорий улыбнулся: она. Парень, покраснев, встал:

— Ну, извини. Сам понимаешь. Дежурим, ухо приходится держать востро. Мало ли что! Огнем за час все можно спалить. Из Москвы приехали-то? Понятно, соскучились. А мы сейчас мигом разыщем ее.

Парень позвонил в горком комсомола, но там никого не оказалось. Он посмотрел на часы и засмеялся: уже двенадцать, а горком-то не круглые сутки работает! Он еще звонил куда-то, расспрашивал, ругался, требовал: поглядите, вам там два шага ступить! Ответ повсюду был один: нет Пыжовой.

— А Фильдинг… Вы случайно не знаете такого? — спросил Григорий. Ему очень не хотелось высказывать какие-либо подозрения, но он уже не мог с собой ничего поделать.

— Фильдинг? Это переводчик, что ль?

— Да, да! Но вроде б он теперь — бригадир!

— Бригадир? Может быть. Ты подожди. Нас вот-вот сменят — и пойдем вместе. Я живу в доме молодых специалистов. Фильдинг тоже там, — парень посмотрел пытливо на Григория, словно хотел удостовериться: можно ли на него положиться? — и спросил: — Он не из буржуев будет? Такая холеная морда. Прости, я, может, грубо, но… Так и видится в нем барин. Всезнайка. Да и смотрит с презреньем на простых смертных.

Григорий ничего не мог сказать. Но в душе был солидарен с этим парнем из комсомольского патруля. Присаживаясь, он подумал: «Эх, Раф, Раф! А ты уверял: она занята работой. Фильдингом она занята. И вообще, когда говорят, что-де работы невпроворот — это отговорки. Блеф! Это значит, к тебе охладели, тебя сторонятся».

20

Смена запаздывала. Григорий постанывал, будто мучила зубная боль. Запылал жаром. У дверей, на штабельке шлакоблочных, продырявленных кирпичей, стоял оцинкованный бачок. Кружка на цепочке. Григорий заливал жар водой. Теплая, пахнущая тиной, она еще больше распаляла жажду. Григорий время от времени позванивал домой, с надеждой считал безответные гудки и в сердцах бросал трубку: не жизнь — сплошное измывьё. Ох, прав дед! Говорил же: «Гришка, с такими кралями, как твоя, токо шашни крутить». Вот… К тому и клонится дело. Откуда они, старые, такой прозор имеют?

Когда отправились домой, уже начало светать. Линяли и гасли звезды. «Тик-тик-тик!» — то тут, то там пробовали голоса зорянки-варакушки. Совсем рядом, в зарослях ивняка, спохватилась сорока: «Не проспала я?» И вот уже затрещала на все болото: «Берегитесь, тут идут люди!» Беспокойная, перелетала с куста на куст, сопровождая идущих.

Григорий, прислушиваясь к голосам птиц, что-то рассказывал о Москве, читал стихи Сергея Есенина (на выбор, под свое настроенье!) да так укачал ими собеседника, что тот вздохнул даже, входя в общежитие:

— Ох, и тоски в тебе!

У дверей Фильдинга остановились. Пыжов оробел. Страшили не переводчик, даже не Евланьюшка. Он боялся самого себя. Сдержится ли, не наломает дров?

— Может, плюнем? — сказал он. Голос прозвучал жалко. На душе сделалось совсем гадко. Ощущение было такое, словно бы должен переступить через что-то, пусть не святое, но важное, именуемое приличием. Но парень уже тарабанил в дверь.

— Мы никому не позволим жизнь баламутить! — говорил он твердо, категорично. Григорий слушал и не думал о ценности этих слов. Сегодня, когда ему тяжело, они его ободряли, а завтра… Для него, бесшабашного, всегда было сегодня, а завтра… Он еще не умел думать о завтра. И, несмотря на мучительные сомненья, в душе все же был благодарен парню, как недавно еще старику-профессору.

Фильдинг открыл дверь с мыслью: кого несет в такое время? И, увидев мужа Евланьюшки, побледнел. Бескровными губами прошептал потерянно:

— Проходите.

Да, тут Евланьюшка! Примолкшая, сидела за столом. Даже не глянула в сторону мужа. Потянулась к бутылке, плеснула в стакан вина — и цедила сквозь зубы. «Совесть козлячья! — чуть не вскрикнул Григорий. — Манерничаешь?» Выпив, она взяла из вазы пряник, черный, напомаженный, но, не откусив и кусочка, принялась крошить. И Григорий, и его спутник, и Фильдинг долго смотрели, как мелькают ее изящные пальцы, словно в этом движенье было что-то необычное.

— Понятно, — первым опомнился комсомолец. — Так завтра и доложим: Фильдинг разбивает семью. Аморальное дело!

Евланьюшка вскочила, сверкнув глазами:

— Кто вы такие? По какому праву вломились? Я вас звала? Или он приглашал? — она показала на Фильдинга. — Мы говорили о работе и… Вон отсюда! Не мешайте нам.

Григорий вздохнул: ох, глаза! Как тогда ночью, когда она разбудила его взглядом. В них было что-то змеиное, черное, жуткое. Он мог теперь и уйти: удостоверился, что у жены — новый поклонник, далеко не Хазаров. Без чести, без здоровых принципов. И слова тратить не захотелось.

Но парень втягивался в разговор:

— Ночью с переводчиком… о работе? Не темни, Ева. Мы не от морской пены родились. И знаем: он тут многих девочек… о работе просвещал.

— Вы хамы! Вы… — Евланьюшка схватила вазу и запустила ею в нежданных гостей. Парень из комсомольского патруля, стоявший к ней ближе, увернулся. Ваза угодила в Григория. Упала — и вдребезги. Пыжов схватился руками за лицо, будто его ослепили. Какой-то миг стоял так, а потом…

В общем, ударил жену. И Фильдингу двинул — в подбородок, так что зубы счакали. Переводчик не защищался. Даже слова не проронил. Но рука, холеная, с отрощенными девичьими ногтями, поползла по столешнице: что тут есть? Попалась чайная ложка — оттолкнул: не надо! И дальше. Вот пальцы нащупали ножницы. Рука стиснула их, замерев и спрятавшись до поры до времени за спиной хозяина.

Парень из патруля не ожидал этакой схватки. С трудом унял Пыжова. Воспользовавшись затишьем среди мужчин, Евланьюшка поправила прическу и, вскинув голову, пошла к двери, на ходу сказав комсомольцу:

— Будешь свидетелем.

Когда за ней захлопнулась дверь, Фильдинг возмутился:

— И сволочи вы! Женщина с благородным порывом уговаривала меня взять отстающую бригаду. Вроде новый почин… И зуботычину получила!

— Замолчи! — выкрикнул Григорий. — Новый почи-ин…

— Ты на меня… не очень, — свободной рукой Фильдинг провел по губам, посмотрел: есть ли кровь? — Если еще при мне ударишь Еву, я…

— А-а, — пропел в ярости Григорий. — Что сделаешь?

— Убью, — спокойно, убежденно отрезал Фильдинг.

— Да я тебя, длинноногого тарбагана!..

— Больше шумишь. А я, запомни, убью. Без крика.

Григорий рванулся к нему, но комсомолец был начеку — удержал и вывел в коридор.

— Ты поступил по-мужски, — сказал он. — Но, понимаешь… Придется отвечать: побои — пережиток прошлого.

— Отвечу! — в сердцах бросил Григорий. — Спасибо за помощь.

И пошел, махнув сразу обеими руками.

21

Через день в красном уголке «Строймартена» состоялся товарищеский суд. Пыжов переживал, поглядывая на дверь: вот сейчас зайдет Хазаров, поднимет густые черные брови и качнет головой: ну и товарищи у меня! Когда Григория о чем-нибудь спрашивали, он говорил одно и то же:

— Глупо все, глупо… Понимаю…

И разговор вначале долго не вязался. Но удивительное дело: собирались судить мужа, а принялись за жену. Особенно женщины. Как это так она, имеющая семью, запирается на ночь с мужиком да ведет разговор о работе? И что она за начальник такой?

— Час взаперти говорят, два говорят, до утра работу вспоминают. И поспать, грешным, некогда…

— Дурачками прикидываются.

Евланьюшка раскраснелась, слушая. Дышала, как загнанная, затравленная волчица. И смотрела так, словно выбирала: на кого же броситься? Взяв слово, она начала с вызовом:

— Женщине нашей Советской властью дана свобода. А вы, затурканные, все не привыкнете к тому. Замужняя женщина не может встретиться с мужчиной? Если встретилась, значит, между ними была греховная плотская связь? Одумайтесь, что вы говорите!

— А как это выглядит с точки зрения этики? — спросили у нее.

— Давно пора покончить с вашей рабской этикой! — злобясь, выкрикнула Евланьюшка и села.

— То есть что? — встала пожилая женщина. — Нас призывает эта куколка: давайте побросаем семьи и пойдем интересны разговоры искать, угощенья пряничны — свобода! Что ж после такой свободы получится? — я спрашиваю. Дите пускай заревется, муж… Да подумашь, бабий владыка! Нет, девоньки, брак — не токо любовь, хиханьки да хаханьки — это и…

— Обязанность, — подсказали ей. Женщина обрадовалась:

— Вот-вот! Обязанность…

Суд незаметно вылился в диспут. Позицию Евланьюшки дружно осудили. Но убедить не удалось. Евланьюшка ушла обозленной, не дождавшись конца разговора.

Григория она встретила дома с холодным презрением:

— Я подаю на развод!

Пыжов словно и ждал этого. Взял лист бумаги и написал аршинными буквами:

«Развестись не возражаю. Но быть на суде не могу: уезжаю в ответственную командировку. Ребенка прошу оставить со мной, так как…»

Причину не смог придумать. Вычеркнул последнюю строчку: пусть Семушка сам решит. Подав написанное Евланьюшке, сказал усталым и вроде бы даже безразличным голосом:

— Спешишь развязать себе руки, думаешь, Хазаров обзарится на тебя? Он слишком занят, чтобы играть в любовь. И понял: твоего огня надолго не хватит.

— Не волнуйся! Моего огня хватит сжечь и тебя, и Хазарова, и даже стройку, — выпалила Евланьюшка. Она не ожидала, что обойдется так просто, без скандала, без унизительной мольбы: одумайся, у нас же ребенок. И, закрывшись в своей комнате, не могла сдержать радости: он дал развод! свободна!

Только когда Евланьюшка легла, в душу, ослабшую, помягчавшую, стало вкрадываться сомнение: верно ли она поступает? Что-то уж очень многие осуждали ее…

— По себе меряют! — отмахнулась она. И каждого, кто выступал, перебрала, ощупала со всех сторон. Обостренная память выдавала мельчайшие подробности. Тот-то, не заплатив в кассу ни копейки, увез со стройки воз первосортного тесу — видите ль, дом закрыть нечем. Другой — там-то и при тех-то! — произнес сомнительную фразу политического характера. Так, перебрав каждого, Евланьюшка пришла к выводу: она, принципиальная, им вроде поперек горла. Боятся и сговорились выжить. Но обожгутся…

Засыпая, она произнесла, как некогда дядя Яша:

— Нет честности.

Утром, ни с кем не советуясь, отрядила к рабочему, что увез со стройки тес, комсомольскую комиссию. Ратовать за честность — одно, а вот мы посмотрим, каков ты…

Разговор был лаконичным: чем покрыл дом? а где взял тес? купи-ил?! где же купил? ну-ка предъяви квитанцию!

Документа, как и следовало ожидать, не оказалось.

Комиссия составила акт: украл. На объектах «Строймартена» засверкали «Молнии»: Светляев грабит народное государство, воздвиг кулацкие хоромы! Начальница «Строймартена» — эта комвузовка, что вьется вокруг Хазарова! — вступилась за рабочего:

— Как ты смеешь, девчонка, не вникнув в суть, кричать такое? Я разрешила ему. У человека семь душ на иждивении. И один другого меньше.

Евланьюшка не спасовала:

— А, вот оно что! — воскликнула она с издевкой и кривляясь. — Значит, ты разрешила? Что ж, и тебя раскрасим. Кто, интересно знать, тебе позволил? Оно что, добро-то, твое? Народное, наверно. Так народ и распорядится.

И начальницу Евланьюшка разобрала по косточкам. «Косточки» комвузовки, показалось, не ахти какие, вызывали лишь одно — сожаление. «Что она может, богом забытая? Спеть, как я? Или как Гришка, хоть плохонькие, но стишки сочинять? Мужичка! Тварь бездарная! Маслишься к бескрышим, к Хазаровым… И весь твой авторитет на масле замешен».

Перехлесты, обоюдные оскорбленья… В общем, закружилась карусель! У Евланьюшки нашлось немало сторонников. Что ни оперативка, что ни собрание в «Строймартене» — то и перепалка. Никто Евланьюшку не видел за серьезными политическими книгами, а тут она показала себя очень подкованным человеком:

— Это позиция оппортунистическая, если хотите знать, — заявляла она с трибуны, глядя на начальницу. — В нашем рабочем коллективе завелись пособники троцкизма. И я призываю решительно покончить с ними!

— Если хотите посмотреть на живого агностика, так вот он, — под громкие одобрения зеленой молодежи Евланьюшка показывала на своего противника.

И перед ней стали пасовать даже те, кому бы следовало ее остепенить сразу же. Начальница, доведенная до отчаянья, со слезами пришла к Хазарову:

— Не могу больше. Никакой работы — день и ночь пустые дебаты. Или я, или она…

Рафаэль Иванович выслушал и пообещал разобраться. Но долго не мог решиться на серьезный разговор с Евланьюшкой…

22

Пользуясь правом любимой, Евланьюшка пренебрегла назначенным временем. То, что Хазаров приглашал ее не на свидание, даже не в кино, а в партком, для Евланьюшки не играло никакой роли. Разве на хорошеньких женщин серчают? И кто из мужчин позволит себе говорить с ними на строго официальные темы?

Изящная, нарядная, она вошла в кабинет, улыбаясь: а вот и я, Раф! Видеть его — для Евланьюшки это уже было счастьем. Она распускалась, как цветок. Жало, колючки — все то, что пугало в ней других, — в этот миг пряталось. Заждавшийся Хазаров встал с тяжелым вздохом. Евланьюшка отмстила: «Ба-ах, да он в новом костюме! И чем-то похож на американца, шеф-конструктора мистера Уильяма Чонси. Галантный! А я руки не подам. Сколько ты будешь меня изводить?» Она остановилась в трех-четырех шагах от стола. Красивые черные глаза были игривы и чуточку нахальны. Она словно спрашивала себя: ой, да так ли уж он хорош?

Ради сегодняшней встречи Евланьюшка надела сиреневое платье, расшитое на груди цветным стеклярусом. Когда Григорий брал в Москве на толкучке модную сиреневую рубашку, он знал — это любимый цвет Евланьюшки. Но платье было дорого сердцу не одним цветом: она ходила в нем на первое свидание с Рафаэлем. С того дня прошло шесть лет. За это время Евланьюшка внешне стала еще лучше. Рафаэль, забывшись, смотрел на нее, как близорукий: и видел, и не видел. Евланьюшка, словно дразня, пропела вполголоса:

Коль любить, так без рассудка,

Коль грозить, так не на шутку…

Хазаров, будто просыпаясь от мучительного сна, провел по лицу ладонью. Жестом пригласил Евланьюшку сесть, а сам, сцепив за спиной руки, отошел в сторону. Перед ним, почти во всю ширину и длину глухой стены, висел генеральный план строительства завода — фиолетово-чернильный лист, испещренный квадратиками, линиями, слившимися, плохо различимыми словами. Хазаров задержал на нем свой взгляд. «Вот что меня волнует», — словно хотел он сказать. Евланьюшка отметила: «А кофейный цвет костюма — ему к лицу. Стройней Раф и… светлей, кажется». Намек Хазарова она поняла и не поняла. Евланьюшка знала: больше, чем кому-либо, он принадлежал этому генплану. Раф — частичка его. Самая основная. Без него, деятельного, он, может быть, так и останется фиолетово-чернильным листом. Ну а Евланьюшке?.. Ей, может, принадлежал только хлястик пиджака. Но пока она владела инициативой. И еще надеялась, что и у любимого можно все изменить, вплоть до размера обуви.

— Даже не зайдешь. Не позвонишь, — мягко упрекнула она. — Я ведь одна теперь. Знаешь, поди…

Обласкала взглядом, попросила:

— Расчешись, Раф, примялись твои волосы. Как я люблю, когда ты расчесываешься! Электричество трещит, а ты вроде б его ловишь. Расчешись.

— Ох, Ева! Не знаю, что с тобой делать. — Рафаэль заходил по кабинету. — Все на тебя жалуются. Плотник, участник гражданской войны, слез не сдержал. Чуть не каждый сопляк, говорит, кличет теперь: «Эй, агностик!» Даже тетя Уля письмо прислала: «Не дождуся весточки из Сибири. Что же приключилось с моей Евланьюшкой?»

Замечаний Ева не терпела.

— Какая она мне тетя! За первого встречного вытолкала замуж. Если б не она!.. — Евланьюшка, изменившись в в лице, кольнула его злым, отчаянно-злым, изболевшим взглядом. И не нашла нужным закончить фразу.

Не скрывая досады, Хазаров повысил голос:

— Откуда в тебе такая… неблагодарность к близким людям? Даже черствость! Не ты ли сама утверждала: красивой внешности соответствует и красивая душа?

— Хочешь знать? — с чувством проговорила Евланьюшка. — От любви! Жжет она меня, любовь-то…

— И Григорий — первый встречный? И тетя Уля виновата в твоем замужестве? Да ты, смею заметить, совсем не знаешь своего Григория. Не поняла его. Принижала. А я вот тебе расскажу…

Евланьюшка внутренне содрогнулась: «Сам он… черствый. Да я готова себя убить. И разговоры о Гришке — лишние».

— Пыжов — парень со стратегией. Полторы недели прошло, как уехал, а на стройку уже прибыло семьсот восемнадцать человек. Семьсот восемнадцать! До него как поступали? Соберут сход в селе и просят: выделите Христа ради пять-десять человек на стройку. Как в рекруты. Он же по крупным центрам маханул. А как отзываются о нем? Хваткий, напористый. Насядет — не отступит. Оратор. «Фашизм грозит: зальем мир свинцом и металлом. А мы еще посмотрим. И у нас хватит на врага горячего свинца и металла. Так что помни, товарищ, война с фашизмом идет сегодня. Не только в Испании, но и на нашей сибирской стройке».

Евланьюшка сидела как на иголках. Все ее существо кричало: «Раф не понимает… Нет, не понимает, что такое любовь».

— Да перестань, — плачущим голосом взмолилась она. — Возьми их себе — Гришу, тетю Улю. Мешают они мне, добродетели, взять свое счастье. Вот оно, рядом, а кто-то заслоняет. Теперь эта комвузовка…

Он еще усмехается! Обида душила Евланьюшку. Молчит Раф, глух к ее признаньям. Не может простить замужества? Или… любит уже комвузовку? И — до поры до времени — прячет любовь? «Голос мой, голосочек! Ты ж волшебны-ый, ты ж чарующий… Растопи ты на сердце дружка ледяны иголочки. Обогрей его, студеное. Оброти ко мне, забывное. Ты ж, улыбка моя, ты ж пленительная! Да возьми-ка в полон его, в крепки рученьки. Не то пути, не то дороженьки разойдутся у нас в разные стороны.

Ты беспомощна, красота моя. Неоплатная-а, совсем ненужная-а. Ой же, боженька, добрый дедушка! В слезах горьких купаться — доля тяжкая…»

Обида всасывалась глубже. С губ Евланьюшки, уже дрожащих, сорвалось по-детски капризное:

— За что они меня опозорили? Устроили судилище…

Хазаров пододвинул стул, сел рядом.

— Разве можно за личную обиду так расправляться с людьми? И топтать общественное дело? Ты посмотри, какие снаряды мечешь в своего человека, в труженика! Оппортунизм, троцкист, агностик! Да что ты делаешь?

— Так, выходит, и вы… Комвузовка напела? Ясельки вместо мартена строить! А вы улыбаетесь ей. Молодец, Татьяна Трофимовна! Личная обида… Да не в ней дело! Могу я, советская женщина, встретиться с человеком и о делах поговорить? Эстетику мне пришили… Она, чтоб эстетику-то соблюсти, может, потому и собирает скопом всех мастеров, бригадиров? Когда надо и не надо…

— Этика, а не эстетика, — вздохнул Рафаэль. Встал и зашагал по кабинету. Недовольный, сердитый: — Все у тебя так вот… приблизительно? Словечки одни. А ведь оппортунизм, троцкизм, агностицизм — это не клички вроде Дон-Жуана, Скотинина, Обломова. Это страшное политическое обвинение. И ты, только-только начавшая прозревать, с легкостью кидаешь их направо и налево. Плотник вдруг у тебя оказывается агностиком!

— Но все-таки я поступила принципиально. В хозяйственном-то отношении. Стройке не хватает лесоматериалов, а кто-то ворует. Враг почти ломится в двери, а мы уходим с мартена строить ясельки…

— Понимаешь, принципиальность — истинная! — не против человека, а для него. Кто как не Советская власть должна помочь мужику? Ведь он, когда дети будут под крышей, в тепле, за десять возов леса отработает. А ясли… Строили-то их в нерабочее время. Это раз. А два — сдали, и триста пятьдесят женщин вышли на работу. Это сила или нет? Вот настоящая политика.

Евланьюшка молчала.

— Запомни: наша правда, наша принципиальность — слуги народа. Начнем вот так, как ты, устраивать бури в стакане воды — и обратимся в жалкую кучку людей. Мы сильны тем мужиком, которому помогли. И ради него, если уж на то пошло, революция свершена. Так что… если кто попытается сбить нас с верного пути — мы сами уберем того…

— Мне это не грозит, думаю.

— Как сказать! Ты почему не выполняешь партийное постановление: каждый комсомолец и коммунист в неделю раз отчитывается в своих коллективах за проделанную лично им самим работу?

Это решение Хазаров провел, чтобы поднять ответственность коммунистов и комсомольцев, работающих на строительстве. И он сам первый подал пример, в день по нескольку раз выступая в бригадах.

— Коммунист, комсомолец, — сказала Евланьюшка чужим голосом, согласно Устава, отчитываются или на бюро, или на своем собрании. Так что… не заставляйте меня на бригаде о своей работе говорить.

— Вот как тебя заносит! Партия и комсомол — передовые отряды рабочего класса. Класса, который взял власть в свои руки. И мы будем перед ним отчитываться. А с тебя придется снять спесь.

— Не связывайтесь, Рафаэль Иванович. Вы же знаете: я — мстительная.

— С твоей стороны, Ева, грозить мне — это глупо и смешно. Я тебя серьезно предупреждаю: твои идейные шатания покрывать не стану. Приятельские отношения не в счет. Амикус Плято, сэд магис амика эст вэритас. Это значит: Платон — друг, но истина дороже всего.

Она вспыхнула, поднялась резко и спросила:

— Все? Я могу идти?

— Иди. Завтра чтоб отчиталась в трех бригадах. И доложишь парторгу «Строймартена». А я проверю. Да, следовало бы извиниться перед теми, кого необоснованно идейными противниками обозвала.

23

Весь вечер Евланьюшка проревела в пустой квартире. «С чего я поперек-то пошла? — спрашивала она. — Сказать бы: глупею без тебя — и точка. Хоть машинисткой возьми, чтоб рядом быть. Только говори, что делать, — все в точности исполню! Ведь услыхала твой вздох: ох, как мне мешают эти неразворотливые американцы! — и сразу погнала их из управления. Пример другим!

А тут… И вправду глупею! Где взять силы, чтоб удержаться? Кто может так, как он, одушевить, возвысить, окрылить? Григорий говорит умно… Не Григорий говорит — Хазаров. Только Гришкиными устами… Но все-таки говорит? И — дело?..»

То, что даже брошенный муж поднялся в глазах Рафаэля выше нее, Евланьюшку взволновало больше всего. «Ты смеешься, жизнь, жизнь постылая! Да спотычки мне готовишь — разны, разные. Пишет Гришка стихи глупые. Я ж пою — слезы катятся, радость светится. Я ж пою — сердце трогаю. Хвалят в голос все Евланьюшку: тебе же петь да петь, а нам слушать — не наслушаться. И целуют руки, как у барышни. Так что ты топчешь меня в грязь липучую?..

Отступись от меня, жизнь постылая! Я любви хочу, света-радости. Без нее, струйной, сохнут крылышки-и, стынет кровь. И не требуй платы глупой: чтоб варилася в котле рабочем, чтоб душеньку, песню звончату, поделила с людьми пополам. Все ему берегу, все ему подарю, безоглядная, безотрадная-а…»

Евланьюшка собралась спешно: помирюсь — и муки долой! Фильдинг говорил ей, что Хазаров тоже живет в доме специалистов. Хотя и поздно, он не спит. Он читает. Он много читает. В его кабинете, обратила внимание, в шкафу в каждой книжечке закладки, закладки. Она не любит читать. Но тоже, когда помирятся, попросит книг…

У вахтерши она узнала номер комнаты. Впорхнула, не постучавшись. Ой-ё-ёшеньки! А народу… Хазаров, горячась, говорил:

— Через месяц, полтора пускаем домну. Хорошо? Сталь, прокат и кокс тоже долго ждать не придется. Вопрос: кто будет обслуживать агрегаты? Опять пойдем к господам американцам с поклоном: дайте специалистов? Предложение: не медля ни дня, ходатайствовать об открытии здесь института. Института сибирского металла! А?

Он замолчал, дав людям возможность подумать.

— Работает люд день и ночь. Кто пойдет учиться? — робко возразила начальница «Строймартена». Она здесь, комвузовка! Она, сдоба, сладкая, притулилась на краешке скамьи. Только б рядом с Хазаровым. И смотрит в глаза.

— Я первым запишусь, — ответил Рафаэль Иванович. — Не всю ночь трудимся. А учеба сейчас — дело партийной важности.

Хазаров увидел Евланьюшку. Держась за ручку двери, она взирала на все с трогательным выражением душевной муки. Он понял, какая сила пригнала ее сюда. Улыбнулся:

— Подожди чуть.

«Не пустил, вежливец! Испорчу разговор?» Комвузовка, обернувшись, полюбопытствовала: кому он улыбнулся? И молнии обожгли ее лицо. Евланьюшка затворила дверь: не больно-то нуждаюсь в разговорах! Но… подожду. Он мой. Мой!

Бесконечно долго ходила Евланьюшка по длинному коридору. На ее лице, задумчивом, ожидающем, блуждала улыбка. Небрежно потирая зябнущие плечи, она жила предстоящим свиданием. Подходила к двери — там слышался жаркий спор. Слова она не могла уловить. Смысл их путался в голове.

— Он — мой! Он — мой! — повторяла Евланьюшка без конца.

Прошла вахтерша, стуча то в одну, то в другую комнату: «Вставайте. Пора на смену!» Евланьюшка спохватилась: двенадцатый час! Увидят ее, опять зашумят, что с мужиками путается. И заспешила вниз, к выходу, кусая от обиды угол косынки.

«Нарочно затянул разговор, — думала она о Хазарове. — Но что ж я так гоняюсь за ним?..»

Ни думать, ни плакать она уже не могла: то, что вбирала в себя ее душа — скупые, постаревшие радости, которые почти не трогали сердце, огонь ревности, нудная щемящая боль неразделенной любви, вспышки и тяжелая осыпь, нагар обид, — все осталось там, позади, в красном кирпичном доме. Глохлая ночь сдавила горло. Задыхаясь, Евланьюшка остановилась. Просить помощи? Перед ней, показалось, простирался страшный мир: белый иней одел, как в саван, и крыши домов, и листву деревьев, и землю. Умерло живое. Кто-то неведомый, словно радуясь ее беспомощности, застучал в барабан. Звук торопливо накатывался. И вот, оглушив, смял ее и швырнул в сторону…

Очнулась Евланьюшка в полдень. И дома! Она удивилась, припоминая происшедшее. Да, какие-то люди помогли добраться до квартиры… Долго лежала с открытыми глазами, боясь шевельнуться. Скупо, печально улыбнулась, когда пришла первая мысль: «Я жива».

24

После этой ночи Евланьюшка ждала каждый вечер: вот придет Рафаэль, как тогда, в Москве, в больнице. Мысль: «В жизни все повторяется. Но к лучшему ли?» — умиляла ее. Чуть заслышав шаги на лестничных маршах, спешила к двери. Но нет, то был не Рафаэль. Пойти же к нему, так вот, как она решилась накануне, больше не позволяла гордость.

С отчетом Евланьюшка не выступила ни на другой, ни на третий день. Работа ей опротивела — она просто для нее потеряла всякий смысл. И Евланьюшка старалась скрыться с глаз людей, исступленно махавших лопатами, ломами, кирками, до одури стучавших отбойными молотками.

Спустя неделю после разговора с Хазаровым ее вызвали в завком комсомола. Два часа без малого отчитывали, а она ничего не слышала и не хотела слышать. Смотрела на Хазарова, который тоже присутствовал при разборе ее дела.

Ей объявили выговор с предупреждением.

— Ну, хоть что-то скажи! — не сдержался, перешел на крик секретарь завкома. Евланьюшка, отрешенная, улыбнулась: а зачем? Лишь когда за ней захлопнулась дверь, она вдруг воспылала гневом на Хазарова: не заступился, даже не глянул в ее сторону. Ну, берегись, противный!

Дома она накатала гневное письмо в крайком партии — силой заставляет нарушать Устав. Не удовлетворившись этим, и в ЦК написала. Пожалеть ее зашел Фильдинг. Посоветовал усилить текст. И как усилить. Но Евланьюшка не решилась: слишком жестоким был совет Фильдинга.

Теперь она жила другим ожиданием: когда же приедут и рассудят их с Хазаровым? Она, как и раньше, цеплялась за букву. И, казалось, искренне верила в свою правоту. Всезнающий Фильдинг посмеивался: побьют тебя еще раз, только на более высоком уровне, и тем дело кончится.

Он водил ее в клуб для иностранных специалистов, который называли коротко — американским. Там они проводили время. К Фильдингу относились любезно, с интересом. Он умел поддержать разговор, вовремя ввернуть острое словцо, анекдот. Их охотно угощали вином.

Как-то захмелевшей Евланьюшке захотелось спеть. И спела. Американцы пришли в восторг: мисс Ева скрывала такой чудный голос! Но больше других поразился Фильдинг:

— И ты киснешь на стройке? Я ничего подобного не слыхал. Клянусь честью. А посмотри на янки: они рты раскрыли.

Евланьюшка и рассчитывала на похвалу. Однако она не привыкла к лести и чувствовала себя неловко.

— Ты брось эти ужимочки! Хочешь, я тебе сделаю протеже? Через два месяца у меня кончается практика. Я поеду обратно в Ленинград, ну и…

Евланьюшка не знала, что и ответить.

25

Наконец из крайкома прибыл инструктор. На месте создали комиссию. Хазарова потрепали да и оставили в покое. А Евланьюшку, как и предсказывал Фильдинг, разбирали на «высшем уровне» — в горкоме комсомола. Из комсоргов ее выгнали, а в учетную карточку добавили еще один выговор — строгий, с последним предупреждением.

Она еще по-настоящему не пришла в себя, чтобы понять причины своего поражения. Лишь много позже, спустившись с высоты прожитых лет к незабываемому источнику, она покачала седой головой: «Ба-ах, глупая! Не жизнь мне спотычки взлаживала. Я ей. С двумя козырями — красотой да песней — такого короля решилася взять. Ой же, ошеньки! А другие главные козыри — стать нужной ему, сподвижницей — в колоде жизни остались. Торопилась. Не смогла взять. Да и то сказать: любови-любушке чужд рассудок. Не обождет она. И в узелок ее, отравно-сладкую, не завяжешь…»

Когда наступило безденежье, Евланьюшка спохватилась: а что же делать? Напяливать на себя чертову кожу спецовки?.. Нет, этого она не хотела. Искать что-то попроще, полегче, почище? Но надо было идти к Хазарову… Об этом же Евланьюшка и думать не смела. Она поняла: Раф для нее потерян. И навсегда. Ночами ей снился столб. Высокий, без единого сучка. Она, запрокинув голову, глядела на вздымавшуюся в поднебесье верхушку так, будто ей предстояло взбираться. И сомневалась: да разве я смогу? Однако бралась руками. С виду гладкий, столб больно кололся. Она вскрикивала и, переждав боль, решала: нет, не взобраться. Покорно садилась у столба, прислушивалась, как он напряженно гудит.

В это кошмарное, беспросветное время Фильдинг, человек практичный, предложил ей свою руку, зная, что она не сможет отказать. Действительно, она колебалась недолго. Но по выражению ее глаз, то скорбно-траурных, то равнодушных, нетрудно было понять, с каким душевным настроем шла она замуж.

Фильдинг пристроил Евланьюшку в американском клубе. Он настоял, что ей пора взяться за ум, дать дорогу своему таланту. Неделю она репетирует, а в воскресенье выступает. Она не противилась. Даже тогда, когда господа пожелали, чтоб Евланьюшка за ту же плату пела еще в среду, а потом и в пятницу.

Песни ее были об утрате, о страдании. Она их не пела, а выплакивала. И с такой женской болью, что кто бы их ни слушал, все притихали, опустив голову.

Иногда она словно вспоминала о себе:

Путь широкий давно

Предо мною лежит;

Да нельзя мне по нем

Ни летать, ни ходить…

Кто же держит меня?

И что кинуть мне жаль?

И зачем до сих пор

Не стремлюся я вдаль?

Или доля моя

Сиротой родилась?

Иль со счастьем слепым

Без ума разошлась?..

Пропев, Евланьюшка тотчас же уходила из клуба. Ни комплиментов, ни поздравлений — ничего она не хотела выслушивать. Упрашивать ее спеть еще что-то, помимо программы, было бесполезно. И к этому скоро привыкли. Только Фильдинг всякий раз, когда она торопилась покинуть клуб, упрашивал остаться:

— Что делать дома? А тут музыка, танцы, вино… И веселье.

Он успевал уже крепко выпить.

— Хочешь — веселись, — роняла она.

— Ты ведешь себя как беби — маленький ребенок, — обижался Фильдинг.

Его любезность звучала фальшиво. Евланьюшка замечала: ее муж перемигивается с девицами. Домой он возвращался поздно, вялый, равнодушный. Это и радовало — меньше пристает, и возмущало — изменяет каждый день.

Клуб размещался на нижнем этаже жилого дома, который полностью занимали американцы. С некоторых пор, выходя на улицу, Евланьюшка видела под окнами человека в громадной шапке из рысьего меха — слушал ее песни. Когда она показывалась на крыльце, он торопливо уходил или скрывался за домом.

Знакомый это или же новый поклонник? Она не могла определить да и, занятая собой, не особенно стремилась. Но сбегая с крыльца, осматривалась: здесь он или нет?

В тот вечер был сильный ветер — надвигалась сибирская зима. Кутаясь в шаль, Евланьюшка вдруг наскочила на человека. Извинившись, обошла уже его, но сердце почему-то дрогнуло. Она остановилась, подняла голову — перед ней стоял мужчина в меховой шапке. Он жадно курил. Огонек папиросы то вспыхивал, то угасал. Она пригляделась и вскрикнула:

— Гриша, ты?! — бросилась к нему, обняла, заплакала. — Возьми меня отсюда. Не могу больше.

И, спохватившись, оттолкнула его:

— Нет, нет! Это я так.

Она словно напугалась чего-то. Скорее всего — своей слабости.

— Ева, — пытаясь ее удержать, проговорил Григорий. — Ева, не дури. Забудем все. И Семушка заскучал. Он у деда живет. Дед в ста километрах, в самой тайге избу купил. Поживешь у него, ты ж извелась вся.

— Нет, Гриша, нет. Оставь меня… Твои кулаки…

Он стоял, глядя ей вслед. Она то замедляла, то убыстряла шаг, но ни разу не оглянулась.

На другой день, только появившись в клубе, Евланьюшка подошла к окну. Григорий уже занял свое место. Было холодно. Он приплясывал, чтобы согреться. Она постояла, прячась за простенком. Вздохнув с грустью: эх, если б это пришел Рафаэль! — она закрыла форточку, чтоб ее песню не слышно было на улице.

26

Одно-разъединственное связывало теперь Евланьюшку со стройкой — газетка. Та самая, в которой работал ее Гришка. Томилась Евланьюшка, ожидаючи: скоро ль почтальонка — такая нерасторопница! ох, ошеньки! — припожалует со своей сумкой? Идет куда-то, в магазин ли, по другим каким надобностям, а в почтовый ящик непременно заглянет: есть ли что? Когда же брала газетку, то шла и приговаривала, словно малому дитю:

— Вестница-кудесница моя… Расскажи да поведай ты мне про негра, негра черного… И другое знать хочу, вестница: как там без меня?

Газетка сообщала: за королями-землекопами, рывшими ямы на равных с экскаваторами (да какие ж у них жилушки-и!..), возникли короли-клепальщики, короли-кузнецы… И всё карточки да карточки пропечатывают: берите с ударников пример! Она, Евланьюшка, могла б быть такой. Ох, могла! В газетке места б не достало… писать-то о ней. И собирались, когда шуганула с участка американцев. Да Хазаров — чертов негр! — будто бы запретил: рано хвалить Еву, дайте ей поработать.

А о Гришке, ее непутевом Гришке — задиристом петухе! — написали. То не рано. То в самый раз. Ох, Хазарушка, Хазарушка! Презирать бы да теснить тебе Гришку-соперника, ты ж часы ему вручил золоченые, швейцарские, с громкой надписью. Видишь ли, двадцать три тыщи людей прислал. Ну и что?.. Да как сердечко сдюжит, вынесет такую несправедливость?!

Без нее, получалось, строили завод. И как! Газетка-вестница рассказывала: опередив план, святогорцы получили первый чугун и первый кокс. Это в октябре. А ноябрь обещал быть особенно урожайным: к празднику пускали еще пять основных цехов. Даже знаменитая Магнитка не знала такого темпа!

И пели без нее ладно. Читала Евланьюшка: «Ансамбль Милорадовых — отец-то с сыновьями! Ба-ах, башеньки! — вернулся из первой творческой поездки по краю. Самодеятельные артисты выступили…» Руки к сердцу прилипли от горя-обиды: о-ох, а я? Да что б вам, обалдуям здоровенны-им, как раньше, в первый-то день, не прийти да не увести меня-а-а… я ж сметанка, я ж сливочки-переливочки-и…

— Гордые… Знать, забрезговали: откачнулася, отмахнулася. Пою для буржуев заграничны-их…

Мало-помалу Евланьюшка накалялась — причин-то, считай, всегда доставало! — и, во гневе, терзала, мяла, топтала, швыряла свою вестницу-кудесницу, как собачонку, смевшую укусить ее. И расправлялась тоже с приговором: так я тебя, так я тебя! и всех! Потратив запал, падала на диван и ревела с причетом: «Что ж это я одна такая самая разнесчастная-а? Во грязи, печали тону, гибну-у, а рученьку подать-протянуть некому… жду я день, жду я два — да все-то напрасно… ох, мамочка! ох, родненькая!»

Но на другой день Евланьюшка, как ни в чем не бывало, снова с тем же душевным томленьем ждала заводскую газетку. Она, кудесница, и известила Евланьюшку: «Сегодня пускаем мартеновский цех, по этому случаю в 16 часов состоится митинг».

И завздыхала, засуетилась Евланьюшка: побывать бы там. «Ой, да я же замерзну! Ой, да меня же узнают! И что скажут? Отравница явилася. Соглашаюсь я с тетушкой: не по мне, видать, полет орлов. Так преврати ты меня, боженька, в воробушка. Дай мне лапки, клювик, крылушки. Стану маленькой, стану серенькой. Полечу, посмотрю и утешуся».

Но боженька, никак, тоже в обиде на Евланьюшку: не внял мольбе. И пришлось ей обряжаться. Надела полушубок мужа — он-то, переводчик, ушел на стройку во всем праздничном. Шалью повязалась так, что ни глаз, ни лица не видно — попробуй-ка узнай Евланьюшку!

А в цех, ее цех, где должны сварить сталь, оказалось, без пропуска не войти. Надо же! Зря, выходит, тащилась? Ну нет. И Евланьюшка пробралась окольными путями. Жар-то какой, жар в каждом закоулочке! Не прислонись ни к чему, не дотронься — жжется, палится. А-ах!

Вовремя увидел ее закопченный рабочий.

— А ты откуда взялась? — всполошился. — Ох, краля! Марш отсель! Сгоришь, щас металл пущаем.

Грозный, занятый, а проводил вниз, к разливке. Тут глазеющих людей полно. Жмутся к стеночке. И Евланьюшка притулилась с радостью: пробралась-таки, не покланялась. Огонь же, словно и ждал только Евланьюшку, брызнул шибко — и сердце зашлось. Звездочки жаркие — вверх да вниз. Полымем горят, играют. Ой, да красота какая!

Что же мы построили, люди?!

А жидкий огонь — ну прямо живехонький! — бежит по желобкам. Исходит от него бурый, чадный дым. И клубы его гасят легкие звездочки.

Кран зазвенел торжественным колокольным звоном. И не радостный ты, да возрадуешься: чудо своими руками сотворил! Понес кран ковш в ту часть цеха, где продолжалось строительство — там, на площадке, посыпанной песком, намечалось разлить металл на сувениры. И стоявшие люди вдруг зашумели, смешались и бросились туда. Увлекли и Евланьюшку.

— Товарищи! То-ва-ри-щи!! Шутить нельзя: сталь горячая. Подождите, всем достанется, — раздался громовой голос из динамика. Мужчины с красными повязками, образуя заградительную цепь, попытались остановить толпу, но где им! Тогда кран остановился. И все тот же голос произнес: — Разливать не будем, пока не установим порядок.

«Ох, ошеньки! Ну зачем они томят людей?!»

27

Блаженно улыбаясь, Евланьюшка держала в руках теплый слиток. Он походил на сердце. Только оно было в раковинках, рубцах. И очень тонкое, как блин, так что во многих местах просвечивало. Оно постепенно холодело и холодело. Евланьюшка не подумала спрятать его и, только вышла за ворота — ее вмиг окружили. И от «сердца» остался жалкий кусочек — разломали, расхватали остальное. Ей стало обидно до слез. Она бы, наверно, и разревелась, если б не услыхала голос, который заставил ее забыть обо всем на свете: Хазарушка!

Рафаэль стоял на железнодорожной платформе, оборудованной под трибуну. Без шапки — да и какая шапка могла прикрыть его черную, припудренную изморозью шевелюру? Куртка распахнута, ворот гимнастерки — тоже. Секретарю парткома жарко. Сегодня он согрел здесь все: и людей, которые свершили подвиг и пришли сейчас, чтобы увидеть творенье своих рук, и металл, которому придется служить новому, свободному человеку.

Только ее, Евланьюшку, не согрел Рафаэль. Нет, нет! А как бы она хотела очутиться рядом с ним! Пусть говорит. Она не потребовала бы к себе внимания больше, чем к другим здесь собравшимся людям. Просто встать рядышком, незаметно коснуться руки — ой, Раф, как я счастлива! — и переживать шальную радость вместе со всеми. Да неужель личное счастье накрепко спаяно с общественным? И, презрев одно, человек теряет другое, как она, Евланьюшка. «Раф, Раф!» — вздохнула она, напугавшись своей мысли: личное счастье — общественное. И наоборот. Вот новое сочетанье! Однако ей не хотелось верить в его силу. Нет, если б не тетя Уля! Они были бы вместе. А тут… сколько тут между ними встало препятствий!..

Кто-то мешал ей думать: назойливо шептал позади, посмеивался. А на душе все тяжелей становилось, будто обладатель этого голоса осуждал, осмеивал ее. Евланьюшка обернулась, муж, Фильдинг, обняв девочку-коротышку, говорил:

— Мисс Елена, мы уже не встречались… Сколько дней? Избегаете, да? Сегодня вечер по случаю первого металла — приглашаю. Будет музыка — потанцуем. А хочешь в американский клуб? Там я свой человек. Там веселее. Я зайду за тобой. Дождешься?

— Дождется… Такой умный господин, отчего не дождаться? — едко сказала Евланьюшка. Фильдинг, словно обжегшись, оттолкнул девушку.

— Ева?! Ты?

Евланьюшка, не удостоив его ответом, отвернулась. Радость, пусть горькая, печальная, — и та улетучилась. Дядя Яша сказал сейчас в ней громче, чем Рафаэль Хазаров:

— Нет честных людей.

И Евланьюшка, с трудом протискиваясь, пошла с митинга. «Гони, гони меня, ветер студены-ый! пушинка я, оклевышек…»

28

Этим же вечером она уехала в село, к деду. Теперь уже сама уговорила Григория проводить ее. Сидела молча, в вагоне было холодно, и дорога показалась утомительной.

Дед встретил их в ограде. Ветер развевал мягкие редкие волосы и длинную бороду. У приветливых глаз собрались морщинки. Дед приговаривал:

— Вот и ладно, вот и ладно. Нашли-таки друг дружку.

Семушка, босой, стоял на снежном крыльце, восторженный, смешной.

— Ешкина кобыла! Сколько радости сегодня — штаны лопнут! — выпалил он, не зная, к кому первому броситься — к отцу или к матери?

— Се-ема, ты давно не живешь у няни Дуси, а все такой же грубиян, — сказала Евланьюшка. Она отвыкла от сына. И каким же большим казался он ей! И далеким, непонятно далеким. Говорят, при встрече с дитем до боли щемит сердце. Сердце у нее давно уже изболело. Изорвали его на клочки, так же, как тот сувенир, что она брала на память. Евланьюшка заплакала от жалости к себе: как узнать, как разведать — можно ль вернуть еще то, что утратила-а? Семушка, чью головенку она прижала к груди, вывернулся и спросил:

— Ты, маманя, ведь завод строишь? Мы вот с дедушкой читали газету про вас и не поняли: как вы бо́рова-то сделали с браком?

— Глупый. Не бо́рова, а борова́ — дымоходы так называются.

— Ох, ешкина кобыла! Деда, ты слышишь? Не бо́рова, а боровы́, дымоходы…

— Борова́, Семушка!

Из горницы, приглаживая челочку, вышел высокий стройный парень. Смутился, как девочка. Григорий радостно пожал его руку:

— Ты скажи, какой выдурил, а! — и представил его Евланьюшке: — Мой брательник. Троюродный, так, что ли? Алешка Копытов!

Дед, которому Алешка явно доставлял радость, улыбнулся, разглаживая бороду:

— Акробат он — не парень.

Сели пить чай с медом. Мед запашистый. В избу словно весна нахлынула, с запахом цветов, ласковым солнцем, со всей своей щекочущей свежестью. Семушка, мешая, карабкался с места на место — столько людей за столом! То садился с матерью, то с отцом, в конце концов нашел приют на коленях у деда. Смеялись сдержанно, говорили мало, поглядывая на сумрачную Евланьюшку.

— Вы, никак, с погосту приехали? — не сдержался дед. — Горе како навалилось? Присохли. На Гришку глядеть срамно: мужик, а в поясе — мои пчелы толще.

— Деда! Да они ж борова с браком сделали. Забыл? — воскликнул Семушка. И вызвал невольную улыбку у всего застолья. Но она тотчас потухла, когда он спросил: — А почему дядя Форель не приехал? Я хочу видеть дядю Фореля.

Кое-как скоротали вечер. А спозаранку дед поднял мужиков: надумал сводить на охоту. Край ему приглянулся. Богатый. Даже глухарей, этой редкой птицы, — тут видимо-невидимо.

Григорий оболочился в одно мгновенье. И — шасть на улицу! Ни слова, ни полслова не обронил. Дед проводил его за дверь сожалеющим взглядом: эх ты, жизнь бедова! неладное промеж них — и спали поврозь.

И совсем озадачил Гриша, когда — посередь дороги-то! — выкинул фокус: вспомнил вдруг, что пора возвращаться в город, работа ждет. Старик опешил. И сказать не знает что. Взмахнул рукой — вон какое утро занимается, погляди ж!

— Нет, поеду! — стоял тот на своем.

— Ты б переходил сюда, — сказал дед. Голос его был жалостливый. — И тут зачали строить. Уголь, сказывают, каменный нашли. Шахты пробьют. Може, от книжек и муки твои?

Посмотрю, — неопределенно ответил Гриша.

…Фильдинг стучался в квартиру Евланьюшки:

— Ева, милая, пусти же…

Никогда, наверно, он не говорил столь ласковых слов. Одно дело читать женщине лекцию о высших царских чинах и совсем другое — говорить о своем чувстве. Пьяненький, он терся щекой о холодную дверь, плакал:

— Ева, соловушко…

Вроде б особой любви не чувствовал Фильдинг к жене, а тут… совершенно потерял голову. Странная штука — жизнь. Как же она смеется над человеком!

Григорий тронул переводчика за плечо:

— Вот ключ, забери свои вещички.

Фильдинг ничего не спросил о Евланьюшке. Поглядел на соперника непонимающе: о каких вещах речь? И засмеялся нехорошо, словно тронулся умом.

Через несколько дней кончалась его практика, но он чувствовал, что уехать не сможет.

29

Алешка Копытов, как он сам признался деду, с маху «влопался» в Евланьюшку. Дед оказался плохим педагогом: выслушал, нахмурясь, а потом, не раздумывая, дал ему зуботычину. Внук долго пыхтел, отплевывался. И больше уже не смел делиться с ним своими переживаниями.

Григорий приезжал по воскресеньям. Привозил гостинцев, игрушек — Семушка визжал от радости, а жена, смурная, совершенно чужая, принимала подарки сдержанно, без благодарности.

А время шло к весне. Днем, на солнцепеке, уже появлялась звонкая капель. Не зная, куда деть избыток сил, Алешка, раздевшись по пояс, крутился, выламывался на турнике. На ослепительном снегу мелькала его быстрая, то растянутая в линию, то сжавшаяся в комок, тень.

Дед только поплевывал: обезьяна, как есть обезьяна. Семушка, подымая руки, приплясывал рядом с нетерпеньем: «А ну-ка я, ну-ка я, дядь Алеша». Алешка подсаживал его. Покачавшись чуть, Семушка срывался и, глядя вверх на отшлифованную руками перекладину, вздыхал: «Ох, ешкина кобыла! Опять не получилось».

Одна Евланьюшка не замечала его выкрутасов. Не выйдет во двор, не взглянет в окно. Переживал Алешка. Тайно, в душе, упрекал Евланьюшку: и весна на нее не действует. Но весна-красна на всех действует. Дед первым приметил беспокойство невестки. Даже подглядел однажды, как она, выйдя на крыльцо, увидела Алешку и — обожглась. Алешка крутил свое «солнце». Ловок и проворен же! Тело… Дед видел у Гришки в книге рисованного Аполлона. Бог, кажись, с земли греческой. Даже без исподнего. Как на ярмонке, красу напоказ выставил. Да Алешке он, хотя и бог греческий, совсем не ровня.

Евланья за многие месяцы впервые улыбнулась. Из глаз, оживших, удивленье выплеснулось. А бабья любовь-прихоть и начинается с удивленья. Крякнул дед: пропащее твое дело, Гришка!

Вечером Алешка брал гармонь. Раньше он уходил на вечеринки, а теперь садился на лавку и играл так, что, наверно, зверь в тайге слышал. А пел и того громче:

На старом кургане, в широкой степи,

Прикованный сокол сидит на цепи…

Как-то Евланьюшка попросила его сыграть «Березоньку». И они, под гармонь-то, умерившую вдруг свой пыл, загрустившую, тихо, трогательно запели вместе. Не допели — Евланьюшка заплакала, сорвалась и убежала. А дед тут как тут. Повертел перед носом мосластым кулаком и изрек:

— Ты, ты-ы! Гляди, парень. И брось эти… ансамбли.

— Гони меня со двора, дедушка: не могу…

Алешка отставил гармонь.

— Скажу ей — пусть решает. Уйду из физруков, спущусь в шахту — все ей в доме будет, что надо. На руках носить стану.

— Попробуй, дур-рак. Она с рук-то на шею пересядет. А Гришка? Как же ты с ём встречаться станешь?

…Дед увез Семушку к отцу, а сам поселился в летней пристройке: оскорбился женитьбой Алешки. «Не нашлось ему девки! — думал он. — Да учителок в школе — брать не перебрать…» Вздыхал. И редко показывался днем на улице: осрамил внук перед всем честным народом.

30

И Евланьюшка чувствовала себя неуютно. Тоже старалась не показываться деду на глаза. Ночами она слышала, как он, кряхтя, ходит по ограде: не найдет себе места. Вздыхает громко:

— Господи, господи! Свои друг у друга баб отымают…

В ту страшную ночь она тоже слышала брань деда. Не сразу разобрала, что он отчитывает кого-то:

— Не лезь! — кричал он хрипло, потеряв терпенье. — Зачем идешь в чужой дом? Кто звал? Ну и была женой да перестала…

— Нет, она моя! Ты отойди, старик, по-хорошему.

И замерла: ба-ах, Фильдинг!

— Уходи, говорю. Я дам тебе по-хорошему! Употчую.

В сенях послышалась возня. Евланьюшка разбудила мужа. Копытов приподнялся на руках, прислушался. Загремело ведро. Кто-то приглушенно охнул, упал. Раздался торопливый топот, и распахнулась дверь. Хриплый крик, не сильный, но тревожный резанул по сердцу:

— Берегись, Алешка!

Копытов вмиг спрыгнул на пол. Кто тут? Григорий? Включил свет. В дверях, чуть пригнувшись, тяжело дыша, стоял, пьяно озираясь, высокий парень. В руках он держал железную сапожную «лапу» — подобрал в сенях.

— Ты, сопляк, посмел взять Еву? — парень ринулся на Алешку.

Евланьюшка пронзительно взвизгнула, вскочила и забилась в угол. Взбешенный Фильдинг взмахнул «лапой» — Алешка успел присесть. Удар пришелся по этажерке. Она с грохотом отлетела к самой кровати, еще сильнее напугав Евланьюшку. По полу покатились патефонные пластинки.

Фильдинг, размахивая своей булавой, крушил все вокруг. Алешка отступал к порогу, намереваясь выманить соперника на улицу. Подвижный, собранный, он легко увертывался от ударов.

— Я-то думала… А ты… трус, трус! — вдруг крикнула Евланьюшка. Ей показалось, что Алешка хочет оставить ее с Фильдингом, разъяренным, способным на что угодно. Лицо Алешки вспыхнуло — такого ему еще никто не говаривал. И в этот момент он увидел деда. Лицо его было залито кровью. Собрав последние силы, дед полз в избу. И отрезал путь-отступления внуку.

— Что, Алешка? — прохрипел он.

Фильдинг, увидев окровавленного старика, замер, не пошел дальше.

— Это как я тебя? — проговорил он чуть слышно. Не веря, посмотрел на «лапу». Теперь она его ужаснула — и Фильдинг отбросил ее в сторону. Пользуясь моментом, Алешка ткнул соперника в живот, и Фильдинг присел — зашлось дыхание. Алешка хотел еще поддать ему той самой «лапой», схватил ее, замахнулся, но за спиной раздался отчаянный крик жены:

— Не бей, Алеша! Не бей!

…Неделю потом продолжались утомительные допросы. Вина Фильдинга была очевидной: убил старика. Но для Евланьюшки это событие не прошло бесследно: она почернела и, кажется, совершенно разучилась разговаривать. Алешка отправил ее на юг, к морю.

На этом бы можно и закончить печальную повесть о тех далеких летах Евланьюшки. Но повесть будет неполной, если, хотя бы вскользь, не упомянуть вот о чем: на юге она встретила Хазарова. Рафаэль Иванович шел… с комвузовкой. У обоих по букету его любимых цветов — красных маков. Но ярче огненных маков пыхают жарким светом обручальные кольца. Ба-ах, поженились?! Давно умершая душа вскрикнула: «Отняла… Отбила, крыса бетонная-а…» И Евланьюшка, идя за ним, как невольница, заплакала: «Потонуть бы мне во этом глубоком море. Ох же, необъятно оно, а горюшко мое — необъятней. Не захлебнется оно, не сокроется. Что же вы за деревья, пальмы косматые? Не утешите меня, не приголубити-и. Вы мертвы-мертвехоньки, вы без души совсем. Нет в моем горе рядышком белой березоньки-и. Ветерка в листочках и шепота ласкового. Ты сожги ж меня, солнце знойное, во чужом краю».

Она, причитая так в душе, покинула набережную. Тетя Уля в свое время не смогла приобщить Евланьюшку к-богу. А теперь, закрывшись в своей палате, она молилась со страстью фанатички: «Прости, господи. Он мой. Мой, и только мой! И будет моим вечно. Прости, господи! Прости, господи, я решаюсь на страшное… Я возьму своего Хазарушку!» После молитвы, злясь, в кровь кусая губы, весь вечер что-то писала. Написанного оказалось около шести листов. Она свернула их треугольником и задумалась: куда послать? Написала короткий адрес: «Москва, НКВД».

Этой же ночью, как только она задремала, возник из темноты тихий, чем-то озабоченный Фильдинг. Он долго сидел возле ее изголовья, будто она лежала в больнице. И стал уже подниматься, чтобы уйти. Евланьюшка, стуча зубами от страха, все же осмелилась спросить:

— Да зачем же приходил-то?

Он усмехнулся и молвил:

— Значит, ты советом моим все же воспользовалась? Зачем?..

— Ба-ах! Только-то и всего?

— Мне не понравилось на следствии одно: ты очень уж отказывалась от меня. Не живем вместе полгода. И зачем вроде бы мне было идти к тебе? Запомни: ты сама испытаешь это. Через много, много лет, никому не нужная, ты пойдешь к человеку, с которым когда-то жила…

— О-ох! И что же? — испугалась Евланьюшка.

Фильдинг исчез, не ответив.

Часть третья

Поплыли вагоны, застучали: тук-тук! тук-тук! И в сердце Евланьюшки пополз страх: вот и поехала… за смертушкой, может. А там, тамочки, знать, пометушки метут, поскребушки скребут, сухое дерево несут; не пышет, не дышит, живую душеньку берет. Вот она, загадка! Сказал же Фильдинг: через много, много лет… Ба-ах, батеньки! Ни разу ведь за кои-то годы Фильдинг не приходил на память, а тут — на тебе! Судьба! Видно, она, горькая, как полынушка, провела ее жизненную черточку через этот город. Провела и гонит теперь: поезжай, Евланьюшка, там еще твое счастье. А вместо счастья вон что уготовано: далекая, далекая дороженька…

Евланьюшке мешали сосредоточиться, подумать. Глушили криками, смехом, пустыми разговорами — молодежь ехала на смотр самодеятельности. Живут покуда, не ахают — хахают… А ее молодость-вёдрышко! — отцвела, отсиялася. Косматый рыжий парень забивал всех. Бренчал на гитаре и то вздыхал: «Ох, глазки мои, серые прижмурки!»; то пел частушки: «У меня на сердце порох, полюблю — будет пожар!»; то подначивал товарищей. Очень уж ловко у него получалось. Он и начал тут свои чудачества с Евланьюшкой:

— Вам, мать, если не ошибаюсь, надоела нижняя полка? Хотите наверх? Пожалуйста, я помогу. — Запел: — Мое сердце всем доступно и рученьки доступные…

— Ну, не черт ли ты? — говорила Евланьюшка, на миг забыв о Фильдинге. — Ба-ах, да откуда ты такой выискался?

А он, под общий смех, продолжал свое:

— У вас, мать, или больное сердце, или много денег: рукой что-то прижимаете. Излишки можете пожертвовать нам. Примем! И подарим вам песню. Ребята, девочки, споем. Возвышенную, народную, на заказ приготовленную!

Не дождавшись, затянул густым басом:

Р-ревела буря, дождь шумел…

Хорошо запел, как артист из оперы. Даже встал, сидя-то ему вроде бы воздуху недостает. Руки распахнул так, словно обнять тут всех собрался. И другие подтянули ладно. Да только Евланьюшка не стала слушать: доглядел ведь, черт, что под кофточкой-то деньги. И, пятясь, вышла из купе.

Но даже перепрятав деньги, она все же остерегалась развеселого соседа — коротала время возле старух, тоже ехавших в вагоне. Но их разговоры о детях, о внуках ей не очень нравились, поэтому больше стояла в тамбуре, глядя в окно. Крутые сопки, окутанные утренней дымкой; речушки, вода в которых была белой, как молоко, и парила; редкие полустанки с человеком, поднявшим свернутый флажок, — все это бежало, бежало назад.

В молодости Алексей не раз звал Евланьюшку в тайгу. «Ба-ах, Алешенька! Да там же комаров, говорят, много. Съедят, съедят меня. И клещи какие-то энцефалитные. Укусит — и майся потом!» Очень боялась Евланьюшка тайги. А она, тайга-то, ничего. Приманчивая. Особенно речки.

В тамбуре и разыскал Евланьюшку рыжий соловей. Она даже побледнела, напугавшись: «Ба-ах, башеньки! Да ведь одна я тут разъединая. Шабаркнет по голове — и… Дверь-то отворяется пустяшным ключиком. Выпхнет. Что ж я не подумала? Вот отсюда, Евланьюшка, и начинается твоя дальняя дороженька… Что ж, бей, веселый ирод! Бери все. Я закрыла глазоньки…»

— Вам плохо?! Или… боитесь меня? — рыжий парень тронул ее за плечо. — Вы не бойтесь, — тут он замешкался, не зная, как к ней обращаться. «Мать» — это, пожалуй, вольно. «Бабушка» — вроде бы слишком представительная. И назвал «тетей». — Я вот смеюсь, пою, а на душе… Вы не слыхали о пожаре на Вороньей горе? Дедушка у меня там погиб. Все смеялся: «Витька, как станешь знаменитым, возьми меня импрессариумом: хочу поездить, землю посмотреть». И вот… посмотрел.

«Ба-ах, — удивилась Евланьюшка, — да это ж Митьки-казака внук! Что ж тебя от гроба гонит? Да с песнями?»

— Ворюга там натаскал всякой всячины. И начало рваться. Я приехал — дедушка уже мертвый. Так во мне закипела злость. Никогда не предполагал, что могу стать зверем. Набросился на ворюгу… Убил бы, наверно, да разняли. — Он достал сигареты, закурил и замолчал надолго, словно забыв о Евланьюшке. Накурившись, вздохнул: — Гадко на душе: будто и сам стал таким же сквалыгой и сволочью. Скажите: вы учительница, да? Я, кажется, вас видел…

«Ох, как она, жизнь-то, кусается! Как она кусается! И не разбирает: молод ты или стар. Да все норовит за сердце цапнуть. За самое незащитное местечко», — думала Евланьюшка. На вопрос парня — учительница ли она? — не ответила. Сама спросила. И о другом:

— Что ж тебя, милый, заставляет так-то хорониться с горем? И уезжать в лихой час?

— Ансамбль, тетя. На конкурс едем, в Святогорск. Победим, отправят на фестиваль, в Болгарию. Столько мы готовились, столько мечтали! Да и про горе-то никто из товарищей не знает. И… не хочу я их подводить. А на похороны успею вернуться.

Поезд сбавил скорость. В тамбур вышла проводница, открыла дверь. В проеме замелькали товарные вагоны, потом деревянные дома, и, наконец, поплыло приземистое желтое здание станции. Поезд остановился. С шумом, спеша занять места, в вагон повалили новые пассажиры. Евланьюшка, заботясь, как бы не прозевать свою полку, попала в поток и тоже заспешила, ничуть не жалея, что так нежданно-негаданно прервали их разговор: не богородица она, не ангел… чем же помочь парню? Саму, как листочек малы-ый, несет в пучинушку черную…

И еще одно гнало Евланьюшку прочь с пятачка, с общего обозрения — не хотелось, чтоб кто-то встретился из старых знакомых: одни оговоры от них, неблагодарных. Все отвернулись после смерти Алешеньки. Так зачем лишними разговорами бередить душу? И вот тебе на! Судьба колючая. Не успела присесть, как рядом-то, рядышком опустился поджарый мужчина. Она даже вздрогнула: «Ба-ах, да не Митька ли казак ожил?»

— Я не кусаюсь, — улыбнулся мужчина. — Не узнаете меня?

Нет, у Митьки голос резкий, лающий. А у этого — мягкий, с картавинкой. Но кто же он? Какая беда наслала, нацелила его?

— Где вам теперь узнать! Тогда я был молод. Только институт закончил. И сразу почти начальником участка назначили. Война, каждый специалист на счету был. Частенько, частенько я вспоминаю вашего Алексея Даниловича. Вас-то, кажется, Евланьей Архиповной звать? Не ошибаюсь? Вот видите, память еще не подводит. Прекраснейший шахтер был, Алексей-то Данилович. Преданнейший. М-да… И сынок, Семен Алексеевич, молодец. Музей на шахте организовал. Отца не забыл. Почетное место предоставил…

Не была Евланьюшка в том музее. От умирающего Митьки-казака впервые и услыхала о нем. Но что-то не подумалось зайти, поглядеть: ушел Алешенька из жизни, так разве музей его воскресит?

Кто-то зароптал на стесненность. Евланьюшкин сосед переключился на новую тему:

— Был со мной случай. Ехал в электричке. Вагон старый-престарый. Окна не открываются, народу набилось много. Дышать нечем. Вот так же один мужичок и говорит: разве начальство, аль слуги народа, нами избранные в Совет, сунутся сюда? Показал я ему свое депутатское удостоверение: читай. И замолчал жалобщик. Так вот резюме: в тесноте — не в обиде. У вас тут, вижу, музыкальных инструментов много. Может, споем! Перед финишем-то. Русские народные песни знаете? Или все заграничные? Извиняюсь, коль обидел.

— Витька, запевала наш, где-то в самоволке.

— Ну, до двадцати четырех еще долго. Придет. А мы тут сами запоем. Не на сцене, — и затянул: — По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…

Евланьюшка смотрела на него: мужичок пел старательно, щеки наливались краснотой. Что ж она не помнит его? Да и где запомнишь! Мало их, таких-то, перебывало в войну в гостях?

Ребята, ехавшие с нею в одном купе, засобирались, упаковывая в чехлы инструменты.

— До свидания, тетя, — сказал внук Митьки-казака. — Я понял: вы знаете моего дедушку. Если у вас найдется время, приходите во Дворец металлургов. Там мы сегодня выступаем. Мы обязательно победим.

Взвалил на плечи рюкзак, а сам не уходит, что-то еще ему хочется спросить, но не хватает смелости. Евланьюшка догадалась: он слыхал, называли тут Семена Алексеевича, сына, и Алешеньку. Но почему же он, Семен Алексеевич, при живой-то матери, рос у его дедушки?

— Ступай, дитятко, ступай. Может, и приду. Может, и послушаю. А вопрос… Не надо. Не на все можно ответить. И травушку-муравушку непогода путает, а уж жизнь… Ой, кто-ктошеньки на нее не покушается. Ступай, да пусть встретится тебе счастье.

Осмотрелась Евланьюшка: одна она осталась. Все ушли, как из жизни. Пустой вагон. Пустые бутылки, банки. Неужели конечная остановка? И задержаться нельзя. Ба-ах! Помнится, раньше-то около суток ехали. Она медленно, настороженно подошла к окну. За ним сейчас не было болота с цветами. И бараки куда-то подевались. А разве такой вокзал стоял тут? Нет, нет. Это совсем не Святогорск. Тогда вот справа крепость виднелась. И золотые маковки церкви горели на солнце. Семушка кричал: «И здесь кремль! Глядите: здесь кремль!» А где он, кремль-то?

— Бабушка, вы кого ждете? Поезд щас погонят в тупик, выходите, — сказала проводница.

У Евланьюшки подкосились ноги: вот, кончился, значит, ее короткий путь. Зачем ей выходить? Куда ей идти? Она умоляюще посмотрела на проводницу и хотела было сесть, но та, придержав ее, подтолкнула к выходу. И ничего ей, Евланьюшке, не оставалось делать, как подчиниться.

* * *

«Ой-ё-ёшеньки! А и страшно гадание — дороженька дальняя, дороженька вечная, — да милостлив бог», — Евланьюшка пошла, как в омут. Ох, если б можно было глаза зажмурить — и глаза бы зажмурила. Да по неизвестности, как по гладкому льду, пушинкой беззаботной прокатилась.

У выхода из вагона, на быстро опустевшем перроне, она увидела мальчика. Он приветливо улыбался ей:

— Что, баушка, тебя и встретить некому? Я помогу. — Протянул руки: — Я сильный. Ты опирайся. Да не бойся — выдержу. — А мордочка довольна-довольнехонька, будто родную бабушку встречал с гостинчиком. И ее страх, навеянный гаданьем молодой цыганки, предстоящей встречей с бывшим мужем, как-то сразу потерял остроту. Евланьюшка, доверяясь юному помощнику, пропела:

— Ой же, милый! Да какой ты услужливый, да какой обходительный! И кого же ты, солнышко раннее, встречаешь?

— Всех, баушка. Я этикетки собираю. У тебя спички не найдутся? Мы могли бы сменяться коробками. Я бы дал коробку даже с умершим мамонтом. Во, глянь какой.

Он показал коробок с лохматым страшилищем на картинке, у которого клыки-то, клыки — побольше, чем у хорошего хряка. Роговитые!

— Чего нет, того нет, — искренне пожалела Евланьюшка. И попросила: — Не убегай, милый. Скажи-ка мне, приезжей, словечко: как называется станция?

— Святогорск, баушка.

— Святогорск? А может, это не тот Святогорск, а? В котором завод строили? Может, есть другой? Ты учишься? Как, милый, в книжках-то про эти места пишут?

— Не-е, баушка. Святогорск тут один.

Убежал помощник. Евланьюшка потопталась на месте, вроде бы как под порогом у своего, когда-то оставленного без крова, сына. Виноватая, робкая, приглядывающаяся ко всему с тихим стыдливым любопытством: как здесь живут? без нее-то!

Вздохнула Евланьюшка: «Горе мое, горюшко! Да ничегошеньки не осталось в память о моем Хазарушке. Ни столбика, ни стежки-дорожки-и…» Нет, нет. Не их это город. Другой. Тогда-то с какой надеждой она приехала! Счастье зарей яркой светилось. А цела ли та церковь в Туле, что святым крестом, со святой радостью благословила ее в неведомый путь? Тогда тут все по-другому было: не прилизано, не возвышено к небесам. Пугающе просто, естественно. Пахло щепой — строились бараки. В грязи утонула телега. На всю площадку, изрытую, утоптанную, занятую строящимся человеком, взывала русская баба: «Ванька-а… Иван, да куды ж ты пропа-ал?» А шуршащий под ногами галечник? А пестрый ковер цветов на болотине? А нежная зелень долины? Все по-другому… Все-то всешеньки. Почему не слышно зазывал?..

«Каменщики требуются!»

«Кто по монтажной части? Подходи!»

И все-таки где крепость, которая так поразила Семушку? Неужели заслонили дома? А людской табор? Их костры, палатки? Тоже прячутся за домами?

Тогда Хазаров сказал:

«Построим новую крепость…»

А Григорий:

«Здесь, кажется, я напишу свои лучшие стихи».

Евланьюшка же переживала самый счастливый миг в своей жизни. Раф свел ее с подножки вагона за руку. Казалось, все подарил тут, что было. И она, таясь от всех, повторяла: «Он любит меня. Любит! И он будет мой».

Получилось все по-иному. Да и сбываются ли мечты? Заветные, сокровенные. Плохая она. Ладно. А у других, у хороших…

— Вот погляжу-ка я…

За одними домами возвышались другие, такие же, как и те, что определяли облик улицы, проспекта. Это было ей непонятно. Чтобы оборотная сторона не отличалась от фасада? Совсем непонятно. Без изнанки, той, которую Евланьюшка привыкла чувствовать, видеть, представлять, она не мыслила жизни. И даже удивилась: как это можно, что для всех одинаковые условия? Она бы и не хотела одинаковости для всех. Ради этого человек рушит одно, возводит другое. Лучше, красивей, добротней, однако… не торопится ли он, человек, перестроить, стереть старое? С теми бараками, с теми палатками разрушено что-то и дорогое, кровное. Не живя и дня ни в бараке, ни в палатке, она хотела бы взирать на «дорогое», «кровное» со стороны.

Ее мысли неожиданно нарушил черный кот. Оттрепав какую-то собачонку, видимо заскочившую не в свои владения, он важно прошествовал перед Евланьюшкой. Когда уже пересек дорогу, обернулся, словно спохватившись: «А ты, кумушка, как сюда попала? Петляешь по городу? Знай: своей дорожки не минуешь…» Да мявкнул так, что Евланьюшка и сумку уронила: «Свят, свят! Что же это? Все предрекают беду!.» Сердце зашлось. В двух шагах была детская песочница. Евланьюшка села на уголок. Малыши возводили терема, крепости. Реки тянулись в неведомые земли.

— Баба, плосу в гости, — услышала она голос.

Евланьюшке было не до игры. И песчаные строения еще сильнее удручили ее, словно напомнив: все хило в мире. Особенно жизнь. Миг — и она рассыпалась. По крупиночке, по дробиночке… Не отдохнув, встала Евланьюшка, пошла, уже ни к чему не приглядываясь. Лишь когда очутилась на большой площади, залитой жарким слепящим солнцем, ее словно окликнул кто-то:

«Ева! Подними голову…»

Она ж подошла к заводу! Перед ней было громадное стального цвета здание заводоуправления. Хаживала сюда Евланьюшка, хаживала. Здесь когда-то рухнули ее надежды. Нет, она не петляла по городу, стараясь уйти от судьбы. Куда уйдешь, если сама уготовила ее? Просто сердце неосознанно вело сюда, на эту площадь. Она и не знала зачем.

За зданием — трубы, трубы, черные корпуса и дым… Дымы! Белые, клубящиеся, как облака. Черные, вздымающиеся в небо столбом. Красно-оранжевые, тянущиеся вверх струйкой. «Ба-ах, да чем же тут дышат?» — вздохнула Евланьюшка.

Рядом с ней кланялся мужчина. Словно в церкви:

— Спасибо тебе… от фронтовика Кузьмы Светланова…

Евланьюшка остановила на нем осуждающие глаза: выпил — не выпил, а поди ты! Старый мешок! Да не срами, не срами седых-то волос. Трубам, дыму взмолился…

Строем прошли школьники. С красным флажком, на котором написано: «Пионерский лагерь «Счастливая юность». Евланьюшка проводила их взглядом. Строй остановился у огромного щита, исписанного, разрисованного сверху донизу. Она нехотя прочла: «В Великую Отечественную войну Святогорский металлургический завод выдал стране… тонн стали. На обычных станах освоил прокатку броневых листов…» Цифры не дались Евланьюшке: слишком громадные. Но тут пояснялось: «…это составляло пятьдесят процентов всей производимой нашей Родиной стали».

Так неспроста фронтовик кланялся заводу! Его уберегла святогорская броня. «Вот о какой крепости мечтал Хазарушка, — только сейчас поняла Копытова. — И люди построили ее. Сбылась, свершилася, выходит, думушка Рафа?..» Она вздохнула: у таких одержимых, как Раф, и сбываются мечты. Другое дело она, Евланьюшка, и Григорий, которому юбка заслоняла весь свет…

Уже по-иному глянула она на завод. «Ба-ах, да его же не охватишь взглядом! И когда расстроились?..» Словно благодарная человеческая рука подняла его за свершенный подвиг на пьедестал — каменную гряду. И он, живой, дышащий, натужно гудящий, возвышался над ней, над городом во весь свой исполинский рост. На сером взлобке туннеля, расположенного чуть правее административного здания, как над парадными воротами, были нарисованы награды завода — ордена Кутузова, Красного Знамени, Ленина, Октябрьской революции.

«Сбылась, сбылась мечта Хазарушки», — еще раз подумала Евланьюшка. И хотя ей теперь уже здесь делать было нечего, она не спешила уйти. Отыскала взглядом мужика, который кланялся тут. Он пристал уже к пионерам. И она пошла тоже.

— Может, и танк мой, а? — говорил фронтовик. — Номер бы его посмотреть. Я вам расскажу, ребята, многое. До Берлина на таком добрался. Из деревни вот специально приехал: может, мой танк-то?

На бетонном бугре стоял… трактор с дулом. Прыткий. Подался вперед, вроде желая сорваться с места. Весь железный. И на такой танк казак Митька бросался на коне?.. Чумовой этот Митька. Как есть чумовой…

— Дядя, а танк настоящий?

— Самый что ни есть!

— Он… стреляет?

— Теперь нет.

И мальчик со звездочкой октябренка упрекнул:

— Но настоящие-то стреляют!..

— Пусть лучше не стреляют, — седой мужчина потрепал его волосы. — Пусть… Пусть. Видите небо? Солнце? Когда стреляют, не видно неба, солнца. Человеку, как птичке, дробинки хватит… А танк… все рушит! Снарядами, гусеницами…

Евланьюшка не видела ни одного военного кино. Когда муж звал ее, она вздыхала: «Ай, Алеша! Душеньке моей свои муки не перемучить…»

«Ты вглядись. Может, твои муки ничего и не стоят по сравнению с людскими. Города горят…»

«Горе не перец, Алешенька. Его не взвесишь, у кого больше, у кого меньше».

И сейчас она не хотела слышать о безжалостных гусеницах.

Она пошла. Отсюда до той первой улицы, до той первой квартиры, где они жили, где живет и теперь Гришка Пыжов, она дорогу знает. Можно даже чуток подъехать на трамвае: Гудят уже ноженьки струнным телефонным гудом: у-у и у-у.

Евланьюшка не сомневалась, что Григорий жив. Не погиб, не умер. Даже не уехал в иные места. Куда таким ехать? Им, безвольным, только пить да пить горькую. Угостит она его сегодня. Вдоволь угостит…

Уже садясь в трамвай, скользнула взглядом по площади, по самому заводу, словно прощаясь. И подумала: «А и дыму, чаду все ж таки-и… Ой, ошеньки! Только глаза и не ест…»

* * *

И все-таки она боялась предстоящей встречи. Евланьюшка и нарекла ее — черной. Нарекла в тот момент, когда так воинственно-важно прошествовал перед ней кот. Не доехав до своей улицы, сошла Евланьюшка с трамвая. Знать, и на самом деле, умирать — не в помирушки играть. Утешала она себя тем, что вот завод с железным танком посмотрела, а речку нет. Не ту, большую, над которой крепость возвышается, памятная Гришке. А маленькую, протекающую по городу: тайно она переживала тут, на берегу, первые радости и первые слезы…

Машины сигналили. А Евланьюшка шла, взором обшаривая берег: где же тут ее ласковая травка да плакучая ивушка? Шофер такси, притормозив, обругал:

— Ты что, сигналов не слышишь? Разиня!

Что взять с него? Евланьюшка и глазом не моргнула. Разве не живет в памяти народной поговорка: лается, как извозчик? Таксисты, знать, и унаследовали грубость извозчиков.

Да бог с ними! Речка-то вот… Ступеньки к ней сделали. Хорошо. Но… чтобы шагать — какие ж ноги надо? Должно быть, для глаз сделаны ступеньки. И не ходят, кажись, к ней, душна́я вода, черная, в серебристо-синих керосиновых пятнах.

Поднялась на мост Евланьюшка. Навалившись грудью на перила, нестерпимо горячие, предалась воспоминаниям: а речка-то была!.. Евланьюшка пришла к ней впервые… Да в тот день, когда ее хотели вздрючить за американских специалистов. Что выгнала их. Но обошлось. Однако и поработали! Незнакомое дело, в новинку… Вот тогда и пришла сюда. Вода была знобкой, колющей. И, как слезинка, прозрачной. Пила Евланьюшка и умывалась. Пила и умывалась. А потом, скрытая от людей тальничком, сидела на коряжке и студила взопревшие в сапогах ноги. И глядела на небо, чистое, ласкающее, как эта речка. Евланьюшке хотелось вспорхнуть и раствориться в сини милым звонким жаворонком. Она закрыла глаза, чтобы, представив, еще раз пережить, перечувствовать те счастливые минуты в парткоме. Как ей сегодня благодарен Раф! Сколько в его взгляде нежности, теплоты! «Он любит! Любит меня, — шептала она. — Но надо быть достойной. Надо всегда искать новое. Искать, искать…»

Да вот… помутила любовь разум. Вздохнула Евланьюшка, глядя рассеянно, с печалью на реку, будто она, изменив, унесла все, что предназначалось ей, тогда еще молодой. Поила и оделяла счастьем уже других, для нее же обмелев и пересохнув навсегда.

«Твоя улица через квартал от моста», — словно кто-то подсказал ей. И она безропотно согласилась:

— Да, моя улица через квартал…

И пошла. Как ни тяни, а чужого веку не знаешь. Когда-то тоненькие, хилые деревца разрослись, постарели. Многие, как люди, хворали. Корявые стволы сдавлены круглыми наростами. А от иных остались пни. Возле одного, не успевшего потемнеть на срезе, Евланьюшка остановилась. Наклонившись, похлопала ладошкой. Она помнила этот тополь. Он рос на углу их улицы. Ему все не везло: то ломали, то обдирали кору. И однажды — откуда-то они возвращались с Григорием — муж выбрал уцелевший черенок и воткнул в землю. Так что это был тополь ее Гришки…

Улица утопала в зелени. Здесь было много тени и прохлады. Евланьюшка даже вздохнула свободней: все последние дни ее печет и печет безжалостное солнце. Словно даже гонит сюда, не давая возможности толком подумать.

Дома изменились. И она долго не могла понять — чем? Но по цвету кирпичей определила — надстроили еще по одному этажу. И светлей стали дома. Рамы окон, балконы покрашены не грязно-коричневой охрой, а синей эмалью. И перед ней даже меркнет небо.

На углу дома, на табличке, ей показалось, написано странно знакомое слово. «Ба-ах, башеньки! Да не может быть!» — не поверила она своим глазам. Подошла ближе. По мере того как оглядывала надпись, лицо ее бледнело и бледнело. «Нет, нетушки!» — шептали бескровные губы.

На табличке было написано: «ул. Хазарова, 33».

«Как же? — совсем потерялась Евланьюшка. — Я взяла его… у этих людей. Он мой! Только мой! И… они обокрали меня?!» Она-то, дура, все эти годы думала, что он жив только в ее душе, а его оттуда изъяли. И она не вернет. Не может вернуть. Она беспомощна. Уж лучше бы у нее украли все деньги. И документы. Даже последнее платье. И тогда бы она не была так раздавлена.

«Нет же! Это другой Хазаров…»

В ней еще нашлись силы, чтобы двинуться дальше. Она торопилась, не зная, куда и зачем. На другом доме была такая же табличка, лишь с иной цифрой — «ул. Хазарова, 31». Она, тяжело дыша, переходила от дома к дому, словно гналась за самим Хазаровым, боясь, что не настигнет, боясь, что с ним что-то случится. И вдруг столкнулась с ним лицом к лицу! От неожиданности она, толком еще не осознав, что это он, лишилась чувств. Присела безмолвно, точно намеревалась сорвать с клумбы цветок, да не рассчитала, повалилась на бок.

В скверике было людно. Евланьюшку привели в чувство, усадили на лавку. Она не замечала своих добровольных сестер и братьев милосердия, не очень умелых, но искренних. «Вот, знать, где стережет меня смертушка злая-а, кусучая да нечаянная. Рысью-кошкою прыг на голову — и нет Евланьюшки», — подумала Копытова и, набравшись духу, воззрилась на гранит — красный, как загустевшая пролитая кровь. Да он ли, ее Хазарушка, тут? Не ошиблась?

«Волосы, лик — его. Что его, то его. Но глазоньки… Боже милостливый! Я заплачу… Я заплачу горькими слезами: не Хазарушкины глаза. Нет, нетушки. Стылые, суровые… Ослепи того, боже, кто сделал их такими: не знал он, что в глазах Рафа жила любовь — я! Я, грешная, неразумная. Иль глаза мужика не бывают нежными? У дитя неразумного я спросила однажды: а нравятся ли ему глаза дяди Фореля?

«В них есть солнышко, мама», — получила ответ.

Его солнышко могло ласкать и греть, могло жалиться, и палить, и жечь, могло прятаться. Ой, боялась я этих глазонек без солнышка! Неулыбчивы, глядят пристально! Не схоронишься, и не спрячешь взор свой.

Не молчали глаза говорливые. Они жили с утра до ночи. Глазки-глазоньки-и, реснички загнуты… Я, красавица, вам завидовала. Я ж мечтала, глупа, глупая: ох, родилась бы дочь от него, с моей красотой, с его глазоньками… Отчего ж сейчас я сижу перед ним — они немы и блеклы?..

Хотя ноги были вялы, плохо повиновались, Евланьюшка встала и обошла памятник, с женским пристрастием оглядывая: нет ли тут где имени ненавистной комвузовки?

«Не липнет ли к мертвому, редкозубая…»

Безвестный скульптор не оставил о себе данных. Евланьюшка, однако, не успокоилась. Все охая — ба-ах, башеньки! — осмотрела клумбу. Цветы тоже не пришлись ей по сердцу. «И кому взбрело в голову, — ругалась она, — посадить у памятника анютины глазки? Да Хазарушку меньше всего в жизни задевали красивые моргалочки…» Она бы все тут прополола, будь дозволено. Да с удовольствием прополола. Один цветочек, вобравший в себя, казалось, несовместимые цвета и нахально смотревший на Евланьюшку: тебе ль тут быть да распоряжаться? — она примяла и вдавила, втиснула в землю. Анютины глазки! Красные маки любил Хазаров. Вот его цветы. И благородство в них, и серьезность, и тайный смысл… Красные все-таки.

Не истерлась, не потрепалась, не потухла в долгом, отупляющем времени ее любовь. И ревность, как молодая крапива, жгла сердце.

* * *

Никогда в жизни Евланьюшка не покупала вина. Это делали другие. И она любила, когда для нее это делали другие. Сейчас она стояла у прилавка и ее занимал тот же вопрос, который занимает всех «грешных»: что лучше купить? Вино только дешевое. В копейках цена выражается. Поболе бы можно взять: пусть пьют ее пьяницы. Да ведь и самой сегодня выпить пожелалось. Обобрали ее… При ружье стреляющем обобрали. И что взяли? Из души шелковой любовь. Разобрались…

Дешевое вино она пить не хочет. Нет, нетушки. Кум Андреич — царство ему небесное, хотя вор и мошенник! — приносил однова́ такое.

Водки взяла Евланьюшка. Хотя и не дешева и крепка, но, говорят, из пшеницы гонят — не отравного, ценного продукта. Шесть бутылок взяла. Пить так пить. Напоследок… Перед дальней дорогой. Да в беспамятстве и съехать. Отворяй, черт, ворота своего ада!

— Эх, мамаша! — глотая слюнку, вздохнул парень, стоявший за ней в очереди. — Никак, зятек приезжает, а? Поглядишь на других, да и позавидуешь, что такие щедрые тещи есть. Попировали бы!

Улыбнулась Евланьюшка: будет пир! Ой, будет! Ни Гришка, ни Семушка этакого и не видывали. О-оттает душа. У пьяниц она отходчивая. Родной дом уступят за бутылку. А ежели принести шесть? Забудут, как есть, забудут прошлое. Слезами горюшко смоют…

В других отделах Евланьюшка тоже щедро пополнила сумку. Взяла печени, с которой стекала сукровица. Как нажарит с луком! То-то, скажут, хозяйка в доме объявилася. Аджики банку взяла, овощных и рыбных консервов — на пиру все естся. Знай подавай. Разбухла сумка — о-ох, как я донесу ее? Но понесла. Женщины и не то носят.

«А уж завтра, как проспимся, — возьмусь за Семушку. Скажу: хватит пить. И поведу к Семену Алексеевичу. Прими, скажу, сыночка роднова, кровиночку, в переводчики. Он уже в пять лет переводил мне с немецкого. При-имет! Полгода кормила… Да и как не принять? Тогда иноземцев много приезжало. Теперь, должно быть, и того больше. — Переложила Евланьюшка сумку из руки в руку — тяжела все-таки! Пожадовала… Да ведь как придешь с пустыми руками, когда от щедрости и твоя жизнь зависит? Да и не снилася, поди, такая радость-усладушка сыну-кровиночке: переводчик! Как Фильдинг. Что ни час — при галстуке, в веселье и при деньгах…»

У подъезда, прежде чем войти, Евланьюшка перевела дух. Стучало сердце, да она не давала ему, слишком чувствительному, разгульной, убивающей воли. «Потерпи, милый. Потерпи, голубчи-и-ик», — говорила она, словно перевязывала больному рану. Мысли путались, гасли, как свеча на ветру. И она не могла ничего поделать с собой, как ни бодрилась. Стала и себя уговаривать: «Ба-ах, да будь посдержанней, да поласковей. Ласка и железо согнет. А и слов по первости не трать. Заче-ем? Обними да заплачь: горюшко ты мое горькое! изболевшее, надсадное!.. прости, горюшко, беспутную матерь свою-у-у…»

Мальчишки сновали мимо, бросаясь друг в друга репьями.

Евланьюшка сторонилась и сторонилась, боясь, что ее ненароком собьют. «А уж как нет Семушки, ягодки моей потерянной, — нарушу запрет Митьки-казака, пойду к Семену Алексеевичу. Напою да накормлю досыта: не одно ж пузище смышляет о пище, а и тонкий живот без еды не живет. В хлопотах, заботушках, мудрому, поди, и поесть некогда».

…Последнюю ступеньку одолела Евланьюшка. Утерлась платочком: «Ох, ошеньки! Кончилася короткая дороженька. Вот они, порог и дверь, — обычные, неприметные. А за ними — ступи-ка, Евланьюшка! — и начнет свой отсчет дорожка дальняя, невозвратная-а…»

Крестясь, Евланьюшка зашептала страстно: «Господи, оборони в лихой час. А я уж поставлю свечку в храм твой. Ведь Гришка — аспид. И в молодую пору колошматил меня. Удержи, господи, его руку. Успокой, господи, его непомерный гнев…»

Потянулась к белому пупырёчку звонка. Мысль ожила, заметалась. Евланьюшка доругала скульптора, изваявшего бюст Хазарова. «Для красного словца, что ли, говорят: глаза — зеркало души? — вопрошала она гневно. — Вот хороша душа у Рафа, когда глаза пустые, аптечные!» О душе Хазарушки она помолчит. Довольно и того, что о глазах сказала. Она-то точно знает, что они — зеркало души.

И успела подумать: вот в садик бы кукушку заманить. Да вечером-то, перед сном, чтоб она куковала: ку-ку, ку-ку. А Евланьюшка бы считала бисер слез своих, уколы горюшка и годы — шаги сонной, неторопливой вечности.

— Ой, ошеньки! У соседей бы, что ли, справиться: змей он, Гришка-то, или человек? — Евланьюшка снова осенила себя крестом и попросила бога не оставлять ее беззащитной. Зажмурившись — будь что будет! — она позвонила. Далекий звон отозвался в сердце тревожным колокольным набатом.

* * *

За дверью послышались легкие торопливые шаги. А словно по спине кто-то шагал в-ледяных башмаках. Она не только слышала и те, и другие шаги. Она ощущала их.

— Ты, Грицю? — послышался нежный голос, и дверь распахнулась. Евланьюшка увидела миловидную женщину в белой расшитой кофточке. Этакую кысу. Ба-ах! Вон как взгляд-то, игривый, бесовский, брызжет радостью. Вроде не баба, а девочка семнадцати лет… И чуть не уронила Евланьюшка сумку: и тут счастье! И тут живут — дай те боже! Напрасно старалась… Не нужна ее водка, консервы, говяжья печень…

— Ой, я обозналась! Простите, — женщина рассмеялась. — Муж всегда так звонит. Будто пожар в квартире и без него сгорит все дотла. А ключи в кармане. Простите, пожалуйста…

Женщина взяла ее сумку и снова сказала:

— Простите. И прошу вас, — жестом пригласила в квартиру.

У Евланьюшки одеревенели ноги. Как стронуться? Может, сказать: «Ой, девонька! Да я, милая, ошиблась этажом. Ты тоже прости меня. Старость — не радость»? Но отступать, оказалось, поздно: «кыса» поняла, кто перед нею. И теперь глядела так, будто ждала ее всю жизнь, ждала напряженно, мучительно, с болью, и вот, когда терпенье иссякло, опасенье прошло, боль прогорела и забылась, она явилась вдруг. Зачем? — спрашивается.

— Да проходите же! — вяло, но уже нетерпеливо проговорила «кыса». И взгляд ее, только что радовавшийся, метался теперь с предмета на предмет. Евланьюшка заметила: жизнь не трепала, знать, ее. Не умела «кыса» прятать чувства. И мучительная растерянность, и досада, и страх — все, все читалось на ее личике.

Евланьюшка шагнула через порог. В дальней комнате, гостиной, где когда-то стоял письменный стол Рафаэля Хазарова, вдруг что-то загремело. Металлический голос — словно это сам рок возмутился ее приходом! — возгласил:

— Чего вы, глупые, ждете? Топчите ее, топчите! Иначе…

Евланьюшка даже шагнула обратно к двери: ой, ошеньки! Да кто это так расшумелся?

— Спектакль передают, — суетясь, не зная, с чего начать разговор, вовремя пояснила «кыса». — Очень интересный. Проходите быстренько в комнату. Скоро и Григорий Петрович придет.

— Да не хлопочи, не тревожься, ласковая! Ой же, ошеньки! Я и зашла-то глянуть одним глазком: как родненький Семушка да и сам Гришенька поживают? Я ведь болею. Так болею, что не денечки, минуточки мои сочтены-ы. Вот и коты черные под ноги кидаются. Нехорошее, уж такое нехорошее сны вещают! А гадалки… Как меня пужают гадалки! Дальняя, невозвратная дороженька предстоит тебе, милая Евланьюшка…

Наговаривая, Копытова шла в комнату и поражалась: «Ба-ах, да у них полы коврами устланы! Как у турков… Вот и гляди ты на Гришку! Да как он не запил? А любил, любил-то… И не запил. Дивушко мое! Диво дивное…»

Любый Грицю

1

— Григорий Петрович, вас просят к телефону.

Пыжов надел китель с погонами подполковника и четырьмя рядами орденских колодок — приглашали-то не на кафедру, свою, военную, а в приемную ректора. Глянул на ребят, помогавших оформлять учебный кабинет, на часы и тогда только заспешил: «Время-то… Батюшки, как бежит! Мы же с Надей собирались в гости. Ну, будет выволочка от домашнего генерала: опоздал!»

— Ребята, по домам. На сегодня хватит.

Звонила жена. Он так и думал! Но почему через приемную ректора? У них гостья. Кто? Дурачась, жена просила отгадать. Он перебирал женщин, которых знал. И не угадывал. А жена понуждала:

— Еще, Грицю, еще. Повспоминай.

Ну и ну! Что там за гостья? Григорий, ничего не придумав, отшутился:

— Закину загадку за грядку. За тын, за колоду, за белу березу. Аминь. Сдаюсь на милость победителя.

В трубке раздался смех: «Он сдался! На нашу милость…» И тотчас услышал голос… Чудный голос. Редкостный. Который бы… кажется, и оглохни, а все равно узнал. Но как же он изменился! Батюшки мои!..

— Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон? Прочь, прочь, заботушки! Ворочайся-ка побыстрей — глянуть хочу на своего Гришеньку…

— Ева?!

— Ба-ах, узнал!

Потом снова говорила жена. Однако он плохо слушал. А чтобы не выказать волненья, повторял беспечно: «Не ожидал. Кого не ожидал, того не ожидал». Но окончание разговора с женой тронуло за сердце: «Приходи, любый. Делить тебя станем». Они спелись? Нашли общий язык?..

Убей бог, это очень скверно, когда женщины-соперницы находят общий язык. Скверно для мужчин: обязательно устроят кавардак. Все перепутают. Даже день и ночь. Что он пережил, пока… пока избавился от наважденья, ее, Евиных, следов в душе…

— Что же я не спросил: а не принесла она мне милостыню? — спохватился Пыжов, когда уже положил трубку.

— Вы что-то сказали, Григорий Петрович? — не поняла секретарша.

— Ничего, ничего, — заторопился он. — Ко мне прибыл старозаветный инспектор. Будет смотреть: что я такое теперь?..

2

А в ушах все звучал и звучал голос Евланьюшки: «Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон?»

— Лет-то сколько прошло, — сказал он растроганно. — Ева, Ева…

В тот день, когда Григорий узнал, что Евланьюшка вышла замуж за Алешку Копытова, его братана по материнской линии, он надрался до чертиков. Так или иначе, но получалось, что жизнь страшно над ним издевается. Хуже-то ничего не придумаешь.

Григорий вел Семушку, а сердце тупо сверлила мысль: «За братана замуж… Я моложе ее на четыре года, а он? Мальчишка!»

— Папочка, я хочу покачаться, — попросил Семушка, когда они поравнялись с качелями. Мальчик с девочкой — Семушкины ровесники — медленно покачивались, о чем-то разговаривая. Качели поскрипывали. Григорию показалось, что это всхлипывает его душа. Он схватился за стропы, как за уздечку. И вроде не качели остановил, а горячего рысака. Нетерпеливо махнул рукой: «Кыш, мелюзга!» Но дети не сошли. Пыжову некогда было настаивать. Он едва дождался, пока Семушка взберется на доску. Вскочил сам. И раскачал. Мельницей закружились качели. А он погонял рысака: «Пош-шел!» Сначала запищала девочка: «Я боюся-а-а». Потом голос подал сын: «Папочка, я упаду. Я упаду-у!» Григорий не внял детским крикам, как будто уши заложило. Вроде и сам стал частью качелей. Их мотором. И небо, и земля — все смешалось.

Шею сломать не удалось — сбежались люди. Тоже закричали, требуя остановиться. Не дождавшись этого, кто-то из смельчаков вцепился в смертельную вертушку. Облепили ее, удержали. Дети были бледные. Особенно девочка, Ручонки занемели, пришлось взрослым разжимать пальцы.

— Ох, родненькие! — завздыхали бабы.

А Григория сорвали с качелей. Скопом, кому не лень, принялись тузить. Особенно усердствовали родители мальчика и девочки. Григорий не противился. Катался, извиваясь, на парной земле. Мял робкие иголочки первой зелени. И говорил, то замирая, то оживая:

— Еще… Да пуще! Мне, кажись, хорошо…

Словно не удары сыпались, а лился на него, шального, благодатный вешний дождь. Дородная старуха норовила ткнуть палкой:

— Напи-ился! Себя не помнишь — детей не трожь!

Семушка, очнувшись, кинулся на защиту отца. После, размазывая красную юшку по лицу, Григорий минуту-другую сидел на земле, боясь шевельнуться. Точно свалился с подножки поезда. В голове еще держался грохот вагонов, но уже отчетливо проступал вопрос: а целы ли кости? Люди, присмирев, обступили его и глядели с замершим любопытством.

— Прости меня, сынок, — виновато проговорил Григорий. На людей он не обращал внимания. — Я тебя никогда больше не буду пугать. Ты мне веришь?

— То-то! — все не унималась дородная старуха. — Слово хмырика — до другой стопки.

Дальше они шли молча. Такого еще не случалось, чтоб они не разговаривали. Григорий постанывал, потирая зашибленные места. Он не замечал отчуждения сына.

— Ты меня, что ли, убить хотел? — остановившись у своего подъезда, спросил Семушка. И посмотрел на отца с пристальностью взрослого. Окаменевшее сердце Григория ёкнуло. Он обхватил сына так, словно его пытались отнять, и, прижавшись саднящим лицом, заревел по-бабьи, горько, с подвывом…

3

«Ах, леший тебя подери! Меня, медуницу раннюю, лазоревую, из головушки вон?»

«…глянуть хочу на своего Гришеньку».

— Запоздала ты, Евланьюшка. Запоздала, Ева Архиповна. Этак лет на тридцать. Нет твоего Гришеньки: сгорел без дыму. Так, Ева, медуница ранняя, лазоревая…

Горюч был тот давний, но памятный пожар. Бездымный, душевный пожар. Ночи закостенели. Сам высох, как поломанная ветка. Кажется, и шебаршил на ветру. Товарищи смеялись: «Вот любовь! Голову теряют — куда ни шло. А комплекцию… уже худо!» Завидев, говорили: «Гриша несет свои святые мощи».

До слез умилялся безделушками жены. Семушку отчитал жестоко лишь за то, что сломал мамино зеркальце. Вернее, осколок зеркальца. Евланьюшкин носовой платок, обвязанный голубым шелком, надушенный, припрятал в книжку. И книжку хранил в изголовье: вздумается — можно и дотронуться, можно и раскрыть книгу, разглядывая платок, как полюбившуюся картинку.

На днях, передавая часть своей библиотеки курсантам военного училища, обнаружил: платок-то до сих пор целехонек! Слежался. Голубизна шелка поблекла. И запах уже не «Пармской фиалки», а пыли. Григорий улыбнулся с затаенной грустью. Но не выбросил свою реликвию, хотя она, чувствовал, уже не имела той ценности.

Да, он сох по Евланьюшке! Решительно все связывал с ее именем. Встретилась в пути хорошенькая женщина, отмечал: «Ну, далеко ей до Евы!» Заметил, что распустились деревья, мысль тут как тут: «Они же при Еве посажены. За год вымахали как!» Однажды под ноги с визгом бросился пушистый щенок. Поглаживая его, Григорий думал: «Какой милый ушастик! Вот уж он наверняка понравился бы Еве».

Если и засыпал Григорий, то это был не сон, а пытка. Являлась Евланьюшка с распущенными волосами. Как русалка. И насмешничала:

— Гришенька, ты хочешь погладить мои волосы? Они же пахнут сладким липовым цветом. Ты не забыл? Ты не соскучился?

— Подлая бабенка! — взрывался Григорий. — Пошла ты… прочь!

Будил, пугал Семушку. А потом, успокоив сына, спрашивал и спрашивал себя: плевать бы теперь на нее, а она вроде становится дороже и дороже… отчего? Обдумывал каждый ее шаг. Получалось, в поступках Евланьюшки вроде бы напрочь отсутствовала логика. Ну, любит она Хазарова. Сходит по нему с ума. Но зачем же кидаться в объятия… пусть не каждого встречного, а все-таки уже второго? Ответ пришел неожиданно и нарушил его вывод: есть логика. Есть! Евланьюшка мстит. Да, мстит. Хазарову и ему, Пыжову. Не больно, мол, нуждаюсь в вас. Потерзайтесь, поохайте…

Но в этой мысли он тоже обнаружил изъян: ну, терзается Хазаров, охает Пыжов. А она? Будет ли счастлива? Завтра, послезавтра, через год? Построишь ли счастье, если ты, коза куражливая, не в состоянье простить обиды?

Очень хотелось бросить эти слова ей прямо в лицо. Но у него тоже был характер. Григорий зарекся: не пойдет, как Фильдинг, считаться с Алешкой. Дурь выказывать. Он не желает им зла. Если смогут, пусть строят счастье. Кулак, конечно, соблазнительная штука, но… Григорий поплевал на него: «Сдаю тебя, братец, в архив! Отныне и вовеки буду добрым, что б ни случилось…»

4

Григорий и не предполагал, что рядом с ним уже поселилась новая беда. Смотрит суровым оком и тешит себя: «Помучайся. Пофилософствуй. Мне надобно, чтоб у тебя поубавилось силы. И тут-то я нанесу удар…» Беда, известно, в одиночку, не ходит.

Как-то вечером, уложив Семушку, Григорий вышел на балкон. Закурил. Вдали, за рекой, над едва различимыми сопками, погромыхивал гром. Собиралась гроза. Тяжело, медленно. Тучи, косматясь, неохотно карабкались на крутой купол неба. Молнии подстегивали их. Тучи ворчали старчески-глухо. И нависали, нависали над землей. А она, дорогая до боли, притихла, насторожилась, трепеща каждым листочком, каждой былинкой, — ждала первых холодящих капель дождя.

Телефонный звонок позвал Григория в комнату. Звонил редактор многотиражки.

— Вижу, не спится, Гриша? Зайди-ка ко мне. Выпьем по стопочке. Недомогаю что-то.

— Поздновато, Вадим Семенович.

— Не обижай старика. Зайди.

Месяца полтора назад он поселился в новом доме напротив. С боевым, израненным вагоном, где прожил почти два года, расстался нехотя. И первое время ворчал: «С передовой в тыл пхнули». От вагона у него осталась реликвия — ржавый лист железа с полинявшей карикатурой на белогвардейцев. Он дорожил этой реликвией. Когда показывал, со стариковской хвастливостью заявлял: «Вот кого я бил! Умирать стану, отпишу музею. Редкая вещица!»

Редактор — лохматый, в длинной, почти до полу, пижаме, провел его на кухню, усадил к столу, пустому столу, застланному клеенкой, от которой еще пахло краской. На кухне жарко топилась печь. Возле нее лежал ворох бумаг. Старик присел к топке и, бросая в огонь письма, тетради, блокноты, заворчал:

— Любит же человек обрастать мусором! Дорого ему, видите ль, все. А что дорого? Двадцать лет назад сват прислал письмо — приглашал на охоту. Это в восемнадцатом-то году, когда все кругом, как в моей печке, огнем горело. А? Дорого! В Индии говорят: человек убивает себя сам пылью и застойным воздухом. Подумаешь, и правда ведь… Ты слыхал про Хазарова?

— Он же на юге, что о нем слышать?

— Жена звонила сегодня: по чьему-то навету он арестован. Вроде агент немецкий. Вот куда дело клонится, Гриша.

— Хазаров-то арестован?! Хазаров-то агент?! — Григорий даже рассмеялся. — Ну и сказки! Только кто им поверит?

Вертясь у печки, старик потоптал ржавый лист с карикатурой. Жестянка лежала у топки: охраняла пол от шальных искр, горячих угольков.

Григорий заметил:

— А штучку-то эту вы вроде б ценили. Редкой называли.

— Гри-иша, — проговорил старик мягко, — по-твоему, ценить — значит ставить в передний угол?

И вдруг, без всякого перехода, взвился, топнул:

— Эх, Гриша! Мне б того пачкуна теперь, что наклеветал… Тварь-то поднимает голову, а? То ли мы вожжи приотпустили? Гри-и-ша, ты ж знаешь: без дела, без причины я не закричу на человека. А сегодня на парткоме орал. Да, милый. Вопрос-то о Хазарове обсуждался. И некоторые — ты представь только! — предлагали на полном серьезе отступиться от своего товарища по партии, у которого… — хлопнул себя по груди, слева, там, где сердце, — все наше Отечество вот здесь живет.

— Это кто же труса-то празднует?

Старик словно не слышал вопроса — задумчиво глядел на огонь и продолжал говорить уже тихо, вроде бы рассуждая сам с собой:

— Да, ослабили вожжи. А обыватель — по натуре мелкий буржуа — пережил страх и бросился в атаку…

Григорий прервал редактора:

— Хазаров в беде… Как ему помочь?

— Мы, члены парткома, не оставим Хазарова в беде. Не сомневайся, молодой человек, в нашем мужестве. А ты… — старик замолчал.

Григорий сжал голову и долго сидел так. Наконец сказал:

— Если идет борьба, Вадим Сергеевич, я тоже не хочу быть от нее в стороне. А то ведь… можно и от всего спрятаться. Пусть в борьбе за Хазарова мне придется сказать лишь одно слово. Но оно будет правдиво и наверняка поможет… И нельзя медлить. Я не буду ждать… Я сам поеду в крайцентр! Вы уж, Вадим Сергеевич, выручите — приглядите за Семушкой…

5

И все-таки зря он думал: горячий момент — слепой момент… Может, чуточку улыбнулось счастье? Так или иначе, но вот он едет домой. Разобрались. Правда, слишком долго, ему показалось — почти три месяца — не был он дома. Но разве в таком деле сразу разберешься?

В Святогорск Григорий приехал на попутном грузовике: не стал ждать поезда. В городе было свежо, бело — выпал первый снег. И, знать, неожиданно. Даже деревья не успели сбросить листву. Ветки их, под тяжестью пушистых шапок, свисали долу. Григорию вспомнилась жена. Когда Евланьюшка мыла голову, волосы ее, в белых клубах пены, искристые, так же свисали вниз. Вздохнув, он взял пригоршню снега и потер лицо. Ни за что не приехал бы в этот город, где потерял все. Но где-то здесь Семушка. Или он у матери?

До дома Григорий решил пройтись, хотя одет был по-летнему, в серый, уже истрепавшийся костюм. Солнце то скрывалось за тучи, то выглядывало неожиданно. Снег блестел тогда, шевелился на ветках, шептал что-то и отрывался, падал. Без цветов и зелени болото выглядело уныло. Птицы покинули его. Но там, где оно кончалось, где экскаваторы и люди нарыли котлованы, Григория поразила желтизна. В такое-то позднее время еще цветут цветы?! Он прибавил шагу.

На развороченной земле буйно росла сурепка. Семействами. И цвела. Желтые цветочки весело глядели на него. Словно встречали. Словно ждали. Он растрогался: какие же вы милые, хорошие, мужественные! Нарвал большой букет и вертел его перед лицом, любуясь.

Но вот и дом! А капель… Вызванивает по-весеннему. Первый снег — всегда большая радость. День воскресный. И детвора вся на улице. Хохот, крики. Летят снежки, катятся белые шары, растут крепости.

— Слабко привязала… Тужей бы, — жалуется рядом женщина, пробуя натяг бельевой веревки. У ног таз с бельем. И легкий парок кутает ее. Женщине хочется, чтобы Григорий помог, перевязал веревку. Он это чувствует, но не может двинуться с места — отказали вдруг силы.

— Слабко… Так слабко, что… — снова говорит женщина. А Григорий увидел Семушку. Тут он, тут! Лепит снежную бабу. Притыкивает нос — черную штуковину, которая никак не держится. Мальчишка побольше — смотрит на него. И вдруг вырывает эту штуковину:

— Отдай! Мне такая железка нужна.

— Это моя, моя! — закричал Семушка. И тут увидел отца. Словно захлебнулся — луп, луп глазенками. Но вот сорвался с криком: — Папка! Папанька мой!! — бежит, у шапки уши — мах, мах! Как крылышки. Но что-то вспомнив, Семушка поворачивает обратно. Бьет обидчика и вновь бежит. — Приехал папа! Мой папка! — Подскочил — и за шею. Руки — как ледышки. Крепко вцепился. Потрется щекой да глянет в глаза отцу: он ли? не обознался? Пережив первое мгновенье встречи, погладил небритые щеки, лоб, волосы отца.

Дома их встретила беловолосая женщина. Вздрогнула, будто кольнуло сердце. Глаза выдали страх. Страх за ребенка. Словно он был ее. И Григорий пришел отбирать. «Неужели так привыкла?» — подумал Пыжов. Семушка, словно поняв чувства взрослых, выскользнул из рук отца, стал спиной к женщине, вроде защищая ее, и сказал:

— Это няня Нюша. Она мировая! Ты, папа, ее не выгоняй. Пусть живет с нами.

Григорий рассмеялся: «Разве нянь так сразу выставляют за дверь?» Но рассмеялся все-таки сдержанно: «За сына — за уход, содержанье — конечно, спасибо. Но чтоб на него предъявлять права?! Прости и помилуй».

Но это, может, первое впечатление?

— Вот вам букет. За все доброе, — сказал Григорий. «Няню Нюшу» он знал. Работала она в редакции многотиражки машинисткой. Очень приветливая женщина. Вспомнилось, они даже обменялись однажды комплиментами:

— Будь я холостым, Нюша, не раздумывая, женился б на тебе.

— И я, Гриша… Будь не замужем, пошла бы за тебя, не раздумывая.

Видя сейчас, что ни цветы, ни сам он не обрадовали ее, Григорий спросил:

— Тебе кто моего Семена вручил? Вадим Сергеевич?

— Он… — проговорила Нюша.

Так односложно она отвечала на все вопросы Григория, которому хотелось знать о стройке, заводе, товарищах. День показался ему мучительно долгим. Если бы не Семушка — и невыносимым.

Уже под вечер, видя, что Нюша не собирается уходить, осторожно спросил о муже. Нюша ответила, не изменяя себе, коротко:

— Был и нету.

Лишь позже, от других людей, Григорий узнал: ее муж, инженер, погиб при аварии, случившейся в одном из строящихся цехов.

…Ночью поднялся ветер. Прямо-таки ураганный. Знать, набежал запоздалый гуляка-листодер. Мотал, вертел макушки деревьев, отряхивая их от снега и листьев. Шумел в водосточных трубах, ломился в окна…

Григорий, лежа, при свете торшера читал газеты. Семушка то и дело вскидывался. Не открыв глаз еще, шарил ручонками:

— Папка, ты тут?

6

На работе Григорию не все обрадовались. Некоторые сослуживцы молчали, уткнувшись в бумагу. С утра до вечера в кабинете держалась напряженная тишина, изредка лишь нарушаемая посетителями. В сто первый раз Григорий сказал себе: «Не кипятись. Удачи или неудачи — ты улыбайся. Возьми себя в руки. Разве Хазаров — не пример для тебя?» И принимал холод спокойно. Зато его улыбка выводила из терпенья многих. Даже его непосредственный начальник, имевший неоценимое достоинство — железные нервы, и тот однажды взорвался:

— Пыжов, что вы все улыбаетесь?

— Жизненную стойкость развиваю, — отвечал он с невозмутимой улыбкой.

Но «жизненная стойкость» — не простая азбука. Как ни силился Григорий, но тоску по Евланьюшке одолеть не мог. Так что часто, оставаясь наедине с собой, забывал о введенном правиле — улыбаться, всегда улыбаться. Знать, притворная улыбка не успокаивает. И неделю спустя после возвращения он разрешил себе: «Ну что ж, съезди к ней. Ничего в том плохого нет. Ты не обмолвишься и словом. Только посмотришь издали».

Видимо, Евланьюшка стала затворницей. Долго сидел он на лавочке у соседской оградки. И все-таки дождался! Как заплясало сердце, лишь она показалась на крыльце! На ней был чудный свитер. Мягкое сочетание серебристо-серого цвета с розовым оттеняло красоту ее лица. Когда-то живое — гневное или радостное — сейчас оно было бледным, опечаленным. Евланьюшка обошла вокруг дома, тронула сухую дудку подсолнуха и задержалась у куста рябины. Кисти ягод — тяжелые, созревшие, прямо-таки тянулись в руки. Но Евланьюшка, кажется, не видела их. Во взгляде читалось томленье: «Что делать? Что? Кто мне скажет?» Григорий встал: «Она не любит Алешку. Она ждет меня». Но тотчас же приказал себе: «Теперь уходи отсюда! Да, она ждет тебя… для душевной разрядки. Ей очень недостает скандала…»

Прежде чем отправиться домой, Григорий завернул на могилу к деду. И, прибирая, жаловался:

— А все-таки люблю ее, подлую.

Григорию все чаще приходила мысль — сменить работу. Побыв рядом с Хазаровым, помотавшись по Сибири, он не мог уже жить как мышь в норе. Если и хотелось делать что-то, то не просто, а значительно. Именно значительно. Не жалея себя. Конторская работа надоела до чертиков. Быть у самого изначала. Забивать гвоздь, чувствовать окалину, вдыхать пресный запах пара, а не смотреть наставительно со стороны, сверху. В крови ожила, знать, отцовская тяга к простому труду.

— Дайте мне какое-нибудь жуткое задание, — попросил он начальника. — Чтоб кровь стыла: и ни минуты бы свободной.

Григорию хотелось как-то забыть Евланьюшку.

Начальник обрадовался:

— Дам. Дам, Григорий Петрович! Поезжайте в тайгу, на лесоповал. Инспектором. Дела там плохие, лесу, понимаешь, на стройке нет. Совсем нет. Поработаешь до весны, а там… все забудется…

Но как же Семушка? Опять бросить его?

— В тайгу не могу. У меня же сын.

Начальник отдела кадров поломал свои пальцы, пощелкивая. Знать, никак не находился достойный ответ. И все же придумал:

— Что сын? — пробубнил он. — Сын — не якорь. Коль говорю, значит, поезжай. Не пропадет он без тебя… Среди людей-то.

Дома Григорий сказал Нюше:

— Пойдем-ка по стопочке выпьем. Меня посылают на зиму в тайгу. За счастьем. Вот тебе доверенность — будешь за меня получать тут деньги. И не берегите их.

— А счастье, что ли, в тайге растет? — удивился Семушка.

— Нет, счастье нигде не растет. Но там мороз. И много снегу. Горы снегу. Они убьют во мне горечь. Как в рябине. Во мне же много горечи. Сам знаешь, сколько. Побудешь тут с няней Нюшей. Да не скучай. Помогай ей. Я ведь за счастьем иду. Скажи: ты не хочешь, чтобы я был горьким?

…Рубили лес переселенцы — шестьдесят кулацких семей. Ни о каком плане они и думать не думали. И хуже всех работала бригада Ивана Лунева. Надо же было случиться такому — кулак-то оказался из родного села Григория. И раскулачивал его покойный дед. С семью сыновьями Ивана Лунева отправили в Сибирь. И вот встреча!

Сто лет пройдет еще — не захочешь вспоминать. Вроде в плен попал. Им, буржуям, на потеху. И глумились же! Как хотели… Дня не обходилось без их забав. К тому моменту, как прийти Григорию на делянку, чтобы замерить сделанное, они подпиливали деревья. На живой нитке держались лесные великаны. И роняли их одно за другим, крича: «Берегись!» Григорий бросался вперед, а позади, хлеща ветками, с шумом — ух! ух! — валились ели и пихты. Грубый мстительный хохот жег не столько уши, сколь сердце: «Шибче бежи, комиссарик! Догонят!» Но однажды он встал, словно заледенев:

— Валите, остолопы! Дурье таежное. Я шага не ступлю в сторону.

— Если жить хочешь — ступишь! — отвечали ему. И слева, и справа упали лесины. Григорий не двинулся. Но эту «причуду» сменила другая, а ту — третья. И он все оказывался в смешном положении. А дело дохло. Выработка совсем упала. Возчики привозили из города приказ за приказом — ускорьте, усильте заготовку! А как? Переселенцы были связаны если не родством, то общностью положения. В заработке они не очень-то нуждались. Промышляли зверя. Каждый имел свое хозяйство. Рядом с бараком и хрюкало, и мычало, и блеяло, и кудахтало, и гоготало. Хоть вновь раскулачивай. И Григорий, один как перст, с тоской думал: не приказы бы слать, а наряд милиции. Проучить бы одного, двух саботажников — и пошла работа. Все просьбы Григория, которые он высказывал через тех же возчиков, оставались без внимания. И он, отчаявшись, плюнул на все — на лесорубов, на городские приказы, на свой долг. Лежа в бараке на нарах, он, оборванный, голодный, злой, грязными словами, словно пьяный, ругал судьбу. «Я что, у бога теленка съел? Иль прокаженный? Загнала в тупик и ждешь — накину петельку на шею? Слезы пролью?.. С маком тебе! Ты уж под топор кулака веди — это верней. Или не знаешь как? Сообразиловка не работает? Я подскажу».

И Григорий замутил воду среди кулацких баб. Работящие, как ломовые лошади, они слова доброго не слыхали. И вот мужики в лес, а он стишки бабам шпарит. Про сладкую любовь, про мгновенья, про года, которые уходят безвозвратно, про долю женскую. То звучит голос, то притихает и становится вкрадчивым, то играет. Хохочут бабы, плачут бабы, жмутся конфузливо. Играет их настроеньем Гришка. Спохватываются они: ой же, управляться пора! Он им: мужики придут, управятся. Они же в лес на прогулку ходят. Не работают, на власть сердятся. Но бабы поднимали бучу — вступались за мужей. Особенно усердствовала пышненькая жена младшего Лунева. Его-то, визгливого, Григорий вовсе не переваривал. Ведь почти каждую проделку Луневых начинал он, кривляка. И еще нудил: «Так скажи, комиссарик: за что сослали к нам-от? Дед выслуживался, отец выслуживался, а внук… с иксплотаторами срок тянет».

Григорий долго ломал голову: как же ему урезонить баб? Показал им рапортички с цифрами — не помогало, не верили они цифрам. Пришлось сводить «делегацию» на делянку: вот, понаблюдайте сами своих работничков… И бабы притихли.

7

Но бабий бунт так и не удался. Кое-кому из них мужики насадили фонарей и отбили охоту слушать стишки.

Григорий понял, что одному ему тут не справиться, и весной засобирался в город. Луневы посмеивались: «Кишка тонка!»

Дома его ждало коротенькое письмо от Хазарова.

«Григорий! Я чувствую себя обязанным сказать тебе хотя бы одно слово: спасибо! Ты знаешь за что, не поясняю.

Час назад был в ЦК. Речь шла о моей новой работе — направляют на Урал. Будут рекомендовать вторым секретарем обкома партии. Так что все неприятности позади. В голове — планы, планы. Надо же готовить седой Урал к будущему сражению… Оно надвигается, оно неминуемо.

О подробностях — при встрече. Надеюсь, заедешь в гости?

Жму руку. Твой Раф».

«Разобрались…» — Григорий схватил Семушку и, целуя в макушку, долго кружил. А в душе звучало одно: «Вот здорово! Разобрались…»

— Папа, ты нашел счастье? Ты теперь совсем не горький? — спрашивал Семушка. — Как узнать, что ты не горький?

Шпана голопузая! Ничего не забудет. Но сказал правду:

— Нет, Семушка. Я убежал оттуда. Счастье в таком сундуке, что одному его никак не открыть. Ты помнишь сказки? На пути к счастью всегда стоят злые силы. Так или нет? Чтобы победить, нужны помощники — рыба в море, сокол в небе, добрый клубочек на земле. Ты понимаешь меня? Я приехал за помощниками. Я вернусь туда.

И сам удивился своим словам: вернуться?! Да пропади там все пропадом! Но что-то заманчивое крылось за этим словом — вернуться… Письмо, письмо меняло его. Кажется, и сил прибыло. Не уповать на какую-то мнимую судьбу, а самому строить жизнь. Не хлюпать, а ломать преграды! Вот как Хазаров.

Долго Григорий кружил возле парткома, переживая свое пораженье. Поймут ли его, помогут ли? Но все-таки решился войти.

— Другие вообще убегают, и не поймешь, как там наладить работу, — услышал он озабоченные слова. — Садитесь, поговорим.

— Свои люди там нужны… Дайте мне молодежную бригаду — и я вернусь на лесосеку, — сказал Григорий. — Я расшевелю кулачье. Даю слово.

8

Грянь среди зимы гром — и тому не удивились бы так луневцы. «Вот те раз! Гришка Пыжов с бригадой пожаловал!» Как и раньше, со всех сторон полетели шуточки: птенцы желторотые! Что, мужики-то не идут, так на вас, сопляках, вздумали проехаться?

Григорий предупредил своих: молчок! никаких споров-раздоров! располагайтесь.

Старик Лунев сам подошел к Пыжову. Впервые разомкнул перед ним свои сухие, вечно поджатые губы:

— Узнаю породу.

— Я работать приехал, Иван Захарович, — сказал Григорий сдержанно. — Права кое-какие дали. Вам не мешало бы познакомиться. Кто ярый саботажник — спроваживать в город. А там их душок изучать станут.

Он протянул Луневу официальную бумагу, но тот, не поглядев даже, отстранил от себя его руку.

— Так, гляди, не споткнись!

Григория черт дернул за язык:

— Может, я намеренье имею. Жениться на внучке…

Внучка у Лунева — такой бельчонок! Лишь хвостика пушистого недоставало. Зато шубка, отороченная серым мехом, восполняла этот недостаток. Старик зыркнул на него, и в глазах всполыхнула тревога. Он не нашелся, что ответить на это. Подождал: может, Гришка еще скажет слово-другое? С каким намереньем-то пущена шутка? Но Григорий отошел от него: «Дед из могилы встанет, если я женюсь на этой кулачке. А хороша, однако!..»

…Делянку взяли рядом с Луневым. Никому из ребят не приходилось пилить деревья с корня. И сразу столкнулись с трудностью — зажимает пилу. Мучились долго, пока Григорий не пошел к Луневу. Старик хмыкнул, но все-таки показал: в два, а то и в три приема берется дерево. Топором зарубается. Багром направляется. Даже понравилось, что к нему обратились, несмотря ни на что. Но виду не подал.

Пыхтели ребята без отдыха. Умереть, но дать норму! — такое желание было у каждого. Устали к вечеру, хоть ползком ползи домой. Но подбили итоги, и вроде сил прибавилось: есть сто четыре процента! А у Лунева лишь тридцать пять.

В бараке наспех соорудили доску показателей. И записали: Пыжов… Лунев… Внучка, глянув на проценты, подернула плечиками: «Деда! Стыд-то какой! А только и слышно: на нашем горбу Россия держится!» Отчихвостила. Очень кстати! Хоть в комсомол принимай за одни эти слова. Наглядная агитация задела и старика. Почитал он и отошел, помрачнев.

На другой день в графе Пыжова появилась цифра сто четырнадцать, а у Лунева — шестьдесят. На третий — сто двадцать и восемьдесят. Когда Григорий проставлял итоги, ребята засмеялись. Вася Русанов, балагур, крикнул:

— Эй, кулачки! Вы опять в хвосте. Хотя бы медведей, что ли, в батраки наняли. Хватит им спать.

У Лунева-старшего сдали нервы. Громко помянув бога и мать, схватил шапку и, на ночь-то глядя! — кинулся на делянку. Все обмерил. Не липа ли? Соплякам приписать лишку — в удовольствие!.. И сам себе не поверил — сто двадцать да еще с хвостиком вроде бы… Ошибиться мог сгоряча-то. Принялся заново перемерять: сажень скачет в руках. Сто двадцать три! Домой вернулся — снежный, стылый, звонкий, как пихта. Поправил ошибку в графе Пыжова и скрылся в комнатухе. Пимы топали, как солдатские подкованные сапоги. Сыновей, невесток, всех, кто осмеливался сунуться к нему, крыл матюками.

«Заело», — перемигивались комсомольцы. И с этого дня Лунев-старший стал прижимать бригаду. Двинулись комсомольцы на работу — и он своих гонит. Засидеться у костра не даст. Сразу зарокочет: в бога и мать! Пошло соревнованье! Пошло. У комсомольцев сто двадцать пять процентов — у луневцев сто двадцать. Нередко, особенно когда мягчали морозы, оно достигало такого напряженья, что и те и другие выполняли по полторы с лишним нормы.

После Нового года луневцы стали чаще вырываться вперед: отощали ребята, оборвались, поморозились. Кормежка была — хуже некуда. Крал, видать, снабженец и те крохи, которые полагались.

Переселенцы торжествовали:

— А, молокососы! Нос — в землю врос?

— Порох у них вышел. Дохлые стали.

Вечером, когда возвращались домой, когда у луневцев шипело, кипело на плитах, выпивали свой постный супчик и выходили «на проминаж» — на улицу, чтоб не дразнить себя запахами. В один из таких вечеров Вася Русанов возмутился:

— Да что мы как ягнята! Разреши, бригадир, я до базы на лыжах сбегаю? Тряхну снабженца и иже с ним. К утру буду здесь.

Он не вернулся и к полудню. Подводчики, возившие лес до станции, сказали, что на базе Русанова не видели. А его, голосистого, просто невозможно было не увидеть и не услышать. Стали искать.

— Да сбежал он, — зудили луневцы.

Отчаявшись, комсомольцы сошлись на одном: пристукнули Ваську кулаки с других участков. Путь-то лежал через их станы. И причины есть: говорливого Ваську только и посылали замерять кубатуру. Его и звали на лесоповале не иначе как «учетчик». Языком своим он многим попортил кровь.

Но грешили напрасно. Русанова нашли на третий день. Совсем в противоположной от базы стороне. Знать, заблудился. И замерз. Гроб ему делал Лунев-старший. Строгая доски, вздыхал:

— Ох, баламут! При такой-то луне затерялся…

Несчастье сблизило людей. Комсомольцы сдержанней, серьезней стали. И луневцы… при оплошках уже не стреляли (за редким исключеньем) злыми, едкими словечками. А однажды, стоя у окна, Григорий увидел, как старик тряс у барака снабженца:

— Ты пошто, сукин сын, робят обирашь? Давай-ка взвесим да померим, что принес. Как не хватит — отрублю к чертовой матери руки. По локоть отрублю!

Возчики передавали Григорию: «Начальство тобой довольно. В передовой статье в газетке твоя фамилия упоминалась…» Григорий отвечал сухо:

— Мы не ради похвалы работаем…

Днем на лесосеке Григорий все чаще и чаще заглядывался на шумливых птичек. Длинноносые, каштаново-бурые, под цвет коры, с частыми пестринками, они перелетали с дерева на дерево. Голоса их — то хриплые, протяжные: рэ-э-эж, рэ-э-эж! — то резкие, как окрик-предостережение: крэй, крэй! — звучали с утра до позднего вечера.

— Кедровки. Весну чуют, — подошел однажды к нему Лунев-старший. Вогнав топор в пень, закурил. Пуская дым, долго мялся, не решаясь начать разговор. Рвал с ветки засмолившиеся хвоинки и разбрасывал по снегу. Григорий, как бы ободряя его, согласился:

— Да, Иван Захарыч! Весна. Ночью с крыш каплет. Слушал сегодня. И ветер гудит по-весеннему: снег дерет.

— Выходит, последни дни робите?

— Вроде так. До весны договаривались.

— Мы еще в прошлом годе свое здесь отработали, а боюсь стронуться. Куда стронешься? Но подумаю: мне-то ништо. А дети? А внуки? Так в нелюдях и слыти? Ты пособи, Гриша. Пора обиды сословны позабыть. Сменилось время. Что ж, позлились, побились, да пора и душу менять. Коли требуется коллективом идти — пойдем коллективом. Не в привычку, но куда денешься? Строй, шаг общий не попортим. К заводу тянутся робята, к ремеслу. Жалко: хлеборобы хороши, хозяева хороши, а от земли отбиваются. Но поперек не стану.

Слушая, Григорий думал: «Ой, трудно! С какими муками бывший единоличник рвет паутину старой жизни. И с каким страхом, но все же настойчиво тянется к новому!»

— Молчишь? — обиделся старик. Резким движением руки вырвал из пня топор. — Стало быти, навечно в недоверье и ворожде остаемся?

— Что вы! — сказал Григорий. — Я так мыслю: вот определюсь сам, а месяца через два-три пусть подходят. Помогу.

— Это годится, — помягчал старик. — Так и порешим… под божьей крышей.

9

Среди ночи под Первое мая — спать бы да спать перед праздником-то! — вдруг послышался сухой треск. Словно барак рушился. Ребята повскакали: это же лед тронулся! Накинув на плечи кто телогрейку, кто одеяло, побежали на берег. Лед лопался, вздымался, пучился. Под вой сырого сердитого ветра вода взламывала свой панцирь. Продрогнув, побежали обратно, взбрыкивая, визжа, толкаясь.

Остаток ночи уже не спали. Веселились. Каждое слово казалось смешным. Такое уж было настроенье! Что говорить? Здорово, когда ты испробовал себя на трудном, не ребячьем деле. И выдержал. Да не просто, а с честью. Терзали тебя страхи, сомненья, голод, мороз, терзала тебя тоска, отчаянье, но ты не поддался им, ты победил их, победил себя. И радость щекочет душу: все позади теперь, скоро домой!

У Григория вдруг «пошли» стихи. Как будто сами собой. Он дрожал, вслушиваясь в щемящие сердце слова. Метался, как в жару. Карандаш бы, клочок бумаги… Он напишет цикл стихов о любви. Книгу! Как Петрарка. Евланьюшка прочтет и пожалеет о своей измене…

Тяжелая работа, метели и холод не притупили чувства. Григорий понял: борьба с собой не закончилась. Она словно отодвинулась на семь долгих месяцев.

— Вы уйметесь сегодня? — высунувшись из дверей, ругались луневские бабы. — Гы-гы-гы да ха-ха-ха. Спать мешаете!

Умолкали на миг, крепились, крепились, и новый взрыв смеха потрясал вдруг барак. Когда синева в окнах стала линять, кто-то из ребят принес весть: большой лед прошел, можно сплавлять лес. И закричал Григорий, хватая и стаскивая за ноги товарищей: «Подъем!»

Три дня катали с крутого обрыва бревна. Река уносила их. Сибирский май обычно хмур. Но, знать, бывают и тут исключенья: солнце грело по-летнему. Янтарная смола бисером унизывала бревна. И мазались же! С ног до головы обсмолились. Рукавицы изодрали в первый же час работы. И чинить нечего. Руки огрубели, пальцы слиплись. Слиплись и волосы, которые за зиму отросли до самых плеч. Стоило прилечь или присесть, к задубевшей робе приставала и земля, и прошлогодние линялые листочки, и былки, и коричневые чешуйки коры, и мох.

— На кого ж мы похожи? — удивился Григорий, когда столкнули последнее бревно и собрались у костра.

Один из парней засмеялся:

— А мне мать предсказала: кипеть тебе в смоле. Это когда я в комсомол вступил. Так вот… Как в воду глядела. Плавится на мне смола-то… Эвон!

В бараке их поджидал нарочный. Связь со станцией оборвалась, как только пошли талые воды. Верхом на коне пробился. Привез сообщение: на реке большие заторы. Ребята решили отправиться на плотах и разбирать. Заманчивая штука: пройти на плотах. Но река-то норовистая, говорят, с порогами…

Переселенцы устроили прощальный обед. Лунев-старший подарил Григорию клетку с белкой и сумку кедровых орешков — корм зверьку. «Сказывал, малец есть. Вот для потешки отвези».

— На порогах, робята, в оба глядите, — наставлял он.

Цену этим словам поняли позже. Когда гневная река понесла два беспомощных плотика. И как им взбрело в голову такое путешествие? Совершенно незнакомое дело. И требовало оно особой сноровки. А где ж ее взять, когда тебя несет вода, когда под ногами шевелятся осклизлые бревна? И сшибало их с плотов, и тонули, и… Всего-то не переберешь в памяти. Если бы не пасечник Федор Маклачный, пожалуй, и остались бы у порогов Лысой излуки. Навечно. Старик снял их, побитых о камни, замерзших до полусмерти. Отпоил, оттер. Выходил. Столько лет прошло, а Григорий вспоминал о Маклачном с благодарностью. Надо было видеть, как он управлял лодкой в кипящем потоке среди этих торчащих камней. Потом, когда отошли, интересовались — скольким людям он, бесстрашный, спас тут жизнь? Старик ответил с ребячьей улыбкой:

— То не моя забота! Пусть господь бог считает.

А в городе о них уже говорили: пропали парни! Две поисковые группы вернулись ни с чем. Лишь матери несли долгий караул в гавани дерево-обделочного завода: упорствовало сердце, предвещало — живы.

И когда показался их плот, обезумевшие женщины с криком и плачем, не дожидаясь, когда причалят, бросились в воду. Это было жуткое зрелище. Отчаянье и радость. Вопли и беспомощное барахтанье в воде. Сердце рвалось на ниточки. Невольно плача, парни гребли, как на гонках. Люди бежали на берег со всех сторон. Гудящая толпа росла и росла.

Потом все смешалось. Их обнимали, качали. И то тут, то там вырывался плач: «Ой, да вы родненькие!» — не верилось матерям, что их сыновья живы и здоровы…

Домой героев не пустили: ждали руководителей стройки и завода. Но вот и они приехали. Начался митинг. Почти каждый выступающий призывал: вы поглядите, товарищи, сколько мы получили древесины! И действительно, лесу было наворочено — горы. Строить да строить теперь.

Григорий не слушал выступлений. Его одного из бригады не встречали родные. Отбившись от ребят, стоял, понуря голову. «Эх, Ева, Ева!» — вздыхал он, отдаляясь в мыслях от торжества. Чувство душевного одиночества — пожалуй, самое тяжелое из всего, что выпадает человеку. Оно сродни изнуряющему голоду. С постоянством короеда точит оно душу, высасывая живительные соки и обращая все в труху.

— Папка, ды ты где? Я ж не найду тебя, — обжег его отчаянно звонкий голос Семушки. Как он забыл о нем?! «Ох, человечек мой!» Люди расступились, пропуская и отца, и сына. В руках у Григория мелькнула плетенная из прутьев клетка. Но уже не с белкой. Унесло белку. А с полосатеньким, боязливо попискивающим бурундучком — не привык зверек к шуму, к такому скоплению людей. Бурундучка Пыжов выпросил у пасечника.

Григорий сграбастал сына в охапку и мял, целовал, а тот попискивал, словно бурундучок.

— Какой же ты молодец, что пришел, — приговаривал Григорий. — Держи вот подарок.

— А я с няней Нюшей. И няне Нюше есть подарок?

Нюша, с растрепавшимися волосами, тяжело дышащая — бежала, видать, — глядела на него так, словно Григорий был единственной ниточкой, которая связывала ее с жизнью и которая чуть не оборвалась. Да правда ли, что не оборвалась? Она верила и не верила своим глазам. Растерялась, не зная: радоваться ей или нет? Вся была в ожидании, что же скажет сам Григорий. И моргала, моргала белесыми ресничками.

Григорий обнял и Нюшу. Растрогался, словно его встретила сама Евланьюшка. Согретая теплом, Нюша сказала с нежностью:

— Ты другой какой-то, Гриша… Совсем другой…

Она выдала себя с головой: думала о нем, в мыслях была с ним. Но Григорий не успел ответить — отвлек голос с трибуны:

— А теперь вручается почетная грамота и ценный подарок самому бригадиру, Григорию Петровичу Пыжову.

Под аплодисменты, заглушившие даже оркестр, Григорий пошагал по людскому коридору к трибуне. Вручили, как всем, грамоту, черный суконный костюм, добротные яловые сапоги, два отреза — алый на рубаху, цветочками — на платье матери или невесте. Люди ощупывали подарки, шептали:

— Костюм-от празднишный…

— Все празднишное. Носи на здоровье.

Подойдя к Нюше, Григорий развернул отрез материн, накинул ей на плечо. Как весенняя яблонька, расцвела Нюша. Застеснялась, зарделась. Отступая, говорила взволнованно:

— Что ты, Гриша! Зачем?

10

В тот день они устроили праздничный обед. Много шутили. И все шутки были связаны с Семушкой. Он, забавная обезьянка, невольно копировал манеры взрослых:

— Ох, ешкина кобыла! — оторвавшись от тарелки, вздохнул сокрушенно. — И лопаю сегодня. Как бы не потолстеть.

Смеясь, Григорий спросил:

— А что, сынок? Возьмем Нюшу в мамы?

— Возьмем! Она любит меня. А тебя?

— Да я сейчас и спрошу: Нюша… скажи, ты любишь Семушкиного папу? — спохватившись, поправился: — Будешь любить?

— Куда уж денешься от папы? — просто, со смешком ответила она. — Постараюсь. — И, подкладывая тому и другому в тарелки творожные вареники, приговаривала: — Ешьте, ешьте. Не бойтесь потолстеть.

Григорий наблюдал за ней украдкой: какая она? Глаза серые, мягкие. Волосы длинные и такие же белесые, как ресницы. Необычный цвет волос, доброта глаз придавали лицу своеобразие. Хотя и не скажешь о нем, что красиво, но оно привораживало своей незамутненной чистотой, доверчивостью.

Григорий порадовался: после Евланьюшки, после всей кутерьмы, связанной с ней, Нюша прямо-таки клад. Она — сама доброта.

Григорий, наверно, забылся. Нюша тронула его руку и сказала мягко:

— Ешь, Гриша. Я не убегу, еще насмотришься.

Семушка ушел в свою комнату. И там визжал оглушительно — гонялся за бурундучком. Григорий, пользуясь случаем, двинулся ближе к Нюше, погладил волосы. Подумалось: у Евланьюшки волосы пахли медовым цветом липы? А как эти? Нюша, глянув на дверь, испуганно оттолкнула руку:

— Потом, Гриша. Семушка-то увидит!

Когда наступило это «потом», страх ее не прошел: а вдруг Семушка проснется? Она затворила дверь. Вспомнила, что не зашторены окна: люди же увидят! Но когда и шторы задернула, и свет потушила, страх остался. Она легла в постель, чужая, настороженная. Нюша совсем не походила на ту милую, ждущую сердечного тепла женщину, которую Григорий видел днем.

«Что же такое?» — спрашивал он себя. Она лежала как мертвая. Казалось, и не дышала.

Григорий встал с таким чувством, словно получил пощечину. Закурив, долго ходил по комнате, стараясь объяснить происшедшее. В конце концов успокоился и пришел к выводу: ничего страшного. Стесняется…

Но и на второй день повторилось то же самое. И на третий. Он заволновался:

— Я тебе не нравлюсь?

Она молчала.

— Ну скажи: я тебе противен? Я ведь не рвусь в мужья насильно.

Она заплакала.

— Не надо, Гриша. Не надо…

Ничего не понимая, он вскакивал и, дымя папиросой, бегал по комнате: или я дубина, или… что-то не так, что-то не так! Жила же она с первым-то мужем!..

А днем Нюша преображалась. Предупредительная, ласковая — не женщина, ангел. Своим видом, каждым словом, жестом она словно говорила: «Ты уж прости меня. Ты погляди: вот я какая хорошая!» Он шалел от этого. Страдал. Жалость и боль сжимали сердце. «Что делать? Знать, одна доброта, без других чувств, тоже стоит немного. И оборачивается лихом. Но почему же все на меня валится?..»

Месячный отпуск подходил к концу. И однажды Григорий не сел за стол, перестал с Нюшей разговаривать. «Не женщина — служанка, — кипятился он в душе. — Одаренная служанка…»

Нюша попыталась задобрить его своей услужливостью, но ничего из этого не вышло.

Она собралась тихо, неслышно. С деревянным сундучком, на котором позвякивал висячий замочек, подошла к Семушке. Тот гребенкой чесал бурундука. Глянул на нее. Унылый вид, этот сундучок и без слов сказали ему, что мама-Нюша бросает их. Он заревел. И ревел до дурноты: «Мамы Евы нет, дяди Фореля нет, мама Нюша уходит!..» Вдвоем еле успокоили мальчишку. Переглянулись, словно заново примериваясь друг к другу: «Может, привыкнем?»

11

«Вот это история!.. Вот это влип!..» — думал он завтра. Думал и послезавтра. Думал всегда.

— Семушка, — мелькнула в голове спасительная мысль, — сынок, а ты не соскучился по маме Еве? Может, съездим? Ты погостишь…

Но Семушка и слышать не хотел о маме Еве: с мамой Нюшей ему лучше. Она не ругается, она его любит. «Вот это история!.. Вот это влип так влип!..» Не теряя надежды, он упрашивал Семушку:

— Нехорошо, сынок, родную-то мамочку совсем забывать. И не любить. И не проведывать. Она теперь соскучилась…

Довел сына до того, что он опять закатился в крике: «Не хочу! Не хочу! Мне хорошо с мамой Нюшей!» Григорий понял: за год Семушка отвык не только от Евланьюшки, но и от него, любимого отца. Неприятно засосало сердце: топчет интересы ребенка. И отступился.

Он ушел со стройки. В отделе кадров завода вновь попросил «жуткую» работу. Надо было как-то перестраивать жизнь. Убивать силы, мысли, время. Над ним посмеивались: что значит — жуткую? в смысле — трудную?

— Так иди подручным к Михаилу Бурлацкому!

Григорий даже затылок почесал: к этому циклопу?! Знал он сталевара. Здоровяк, крут нравом, себялюбив. Помощники бежали от него в страхе. А сталевар кричал им вслед: «Я вас научу, бездельники, свободу любить!» Прослышав о человеке-экскаваторе, Бурлацкий послал ему письмецо: давай-ка, дружище, посоревнуемся, я побью твои рекорды. И вышел в назначенный час. Ворочал землю — лопаты как спички — серянки ломались. А не угнался за соперником. Григорий работал тогда еще в газетке и писал о состязании репортаж. Тяжело пережил Бурлацкий свое поражение. Человек-экскаватор подарил ему на память свою лопату. Принес ее в цех сталевар и в сердцах-то хрястнул: мать-перемать! достукался… впервой обошли! Огромная лопата — целый ковш-гребун! — сдюжила. И он с почтением поставил ее на видное место.

— Что делать? Пойду, — сказал Григорий. Соглашаясь (хотя и не без страха) на эту работу, Григорий вроде вступал с Евланьюшкой в негласный спор: кто из них что стоит. Он хорошо помнил, как она, спесивая, отчитывала его, устроившись в «Строймартен» комсоргом. Вроде новая звезда вспыхнула на небосклоне. Но вспыхнуть-то вспыхнула, да быстро погасла. Спесивые — не труд, похвалу любят. А вот он будет плавить металл! Он станет лучшим мастером. Ведь даже брошку, изготовленную тысячи лет назад, человек ценит, если в нее вложена душа мастера, его радостная улыбка. У Григория будет свой «почерк», как у отца.

— Посмотришь! — сказал он так, словно рядом шла Евланьюшка.

А у Бурлацкого даже в горле запершило при виде Пыжова: борзописец пришел в подручные?! Он надвинул на глаза очки с синими стеклами. На горячий металл и на провинившихся он смотрел через защитные очки.

— Ну ладно. Я научу тебя, пачкуна, свободу любить. И запомни: я победил бы твоего человека-экскаватора, если б покопал с недельку. Сноровки землекопа оказалось маловато.

«Не забыл… Не забыл! — удивился Григорий. — Вот самолюбие». И порадовался: в этом — не уступать никому в деле — они, пожалуй, схожи. И пусть он крут, надо выдержать. И перенять опыт. Все-таки он лучший сталевар на заводе.

Словно поняв эти мысли, Бурлацкий сказал:

— Ты от меня слов не жди: в газетах, на трибунах я не терся. Гляди, как действую. И не зевай, спохватывай.

«Не зевай» — его любимое выражение. Еще не примет вахту, а уж басит подручным: «Ну, не зевай сёдни!» И Григорий скоро испытал на себе, что значит не внять этой команде. Замешкался с закрытием стального отверстия печи — разгневанный сталевар двинул так, что он, подручный, чуть не улетел с площадки в разливочный ковш.

«За словами», теорией, Григорий бежал после смены на курсы сталеваров, выходные дни проводил в читальном зале технической библиотеки. Занимался до ряби в глазах. Но как бы поздно ни приходил домой, Нюша дожидалась его. Справляла на стол, садилась напротив и терзала душу взглядом: несчастненький! ничего-то не получается у тебя! Из газетчиков, людей заметных, соскользнул в инспекторы по кадрам, потом в бригадиры и теперь третьим подручным сталевара… Она и Семушке как-то сказала: «Папа вот почему в книжках роется — пищу по зернышку ищет, чтоб силы скопить и вырваться из проклятого невезенья».

Иногда успокаивала:

— Ничего, Гриша, потерпим. Бог терпел и нам велел.

12

Он не ожидал, что так скоро его «двинут» в сталевары. Ну, кончил курсы. Ну, почитывает книжки, основательно уже разбирается в технологии… Да ведь теория-то теорией, а практики, как говорится, кот наплакал. Конечно, его продвижению способствовало и то, что пущен был еще один мартеновский цех и на заводе не хватало специалистов.

Как растрогался тогда Бурлацкий! Похвалы, пожалуй, никто не слышал от него. А тут:

— Благословляю, Гриша. Ох, настырный ты, пачкун! И пытливый. Ну, ну! Нахватался, начитался… А не задирай нос, держи курс на меня, Бурлака. На пятки не наступишь, не дамся, зато других оставишь позади.

Первое время опекал. Нет-нет да и прибежит, посмотрит: как идет плавка? Однажды Григорий чуть не подпалил створ — Бурлацкий погрозил кулаком:

— Я тебе всыплю, борзописец!

Кое-кто из обойденных подручных шептал за спиной: выскочка, мол. Да время покажет. Но Григорий «похромал» месяц и пошел вперед. Уверенно. Наверстал и то, что было упущено в первые дни самостоятельной работы. Хотя за квартал добился очень высокого результата по съему стали с квадратного метра пода печи, на него еще смотрели как на новичка. Вроде успех случаен. Но в следующем квартале у Григория оказались самые лучшие показатели. Он торжествовал в душе: обошел Бурлака! Молчит Бурлак!

Запомнилась одна из плавок. Печь он вел горячо. Есть такое выраженье среди сталеваров. Опережал график. Но оказалось, спешил зря: разливщики не подготовили ковш.

Мастер забеспокоился:

— Ох, сынок, сорвем выпуск заданной марки! И в график не уложимся. Беда, беда…

— Давайте изменим марку — и никакой беды.

Решили варить рельсовую сталь. Мастер посоветовал долить в печь пять-шесть тонн чугуна. Григорий задумался: мало! Плавка идет хорошо, через несколько минут металл опять будет готов, а куда выливать? Начнет выгорать углерод — и рельсовая сталь не получится. Около двенадцати тонн нужно!

При доливке сам следил за уровнем металла в ванне. Чтобы не упустить через край, на один из порогов подсыпал доломит. Плавку выпустил с небольшим опозданьем, но металл сварил качественно.

В мартеновских цехах были тогда еще американские консультанты. Узнав, что на третьей печи сварено больше ста пятидесяти тонн стали, консультант Вейс прибежал в цех с криком:

— Кто посмел нарушить норму?

Ему было лет шестьдесят. Высокий, сухой, надменный, он всегда ходил в сопровождении переводчика, такой же сухой женщины. Его узнавали издали — по белоснежным гетрам. На этот раз Вейс прибыл без переводчика.

— Я завтра на этой печи сварю сто семьдесят тонн! — с вызовом сказал Григорий.

К печи как раз подошел начальник цеха: тоже заинтересовала сверхнормативная плавка. Вейс к нему:

— Этот малютка — производственный хулиган. Я требую убрать малютка.

Начальник цеха выслушал Григория, улыбнулся:

— Милый ты мой! Да это же хорошо, что замахнулся на американские нормы.

Если говорят, что замахнулся, надо б и ударить почувствительней. Вон как Стаханов крутит нормы! То в шахтах, а в металлургии нельзя?

— Не-ет, я выплавлю сто семьдесят тонн в этой печке! — сказал он вслух, закрываясь в красном уголке. Ночь просидел над чертежами. Не дождавшись начала смены, позвонил начальнику цеха. Поднял мужика с постели.

— Что случилось, Пыжов? Какой ремонт? Авария случилась? Ты почему в цехе?

— Да нет же! Послушайте: можно давать на наших печах до ста восьмидесяти тонн. Да! Но реконструкция нужна. Совсем небольшая. Сократить толщину наварки подины и чуть поднять основные пороги.

— Ах, вон что! Дай-ка подумать. Я не совсем еще проснулся.

Григорий ждал, ждал, прижимая трубку к уху, даже засомневался: не заснул ли начальник цеха? Помнил ли о нем? Но тот наконец заговорил. Голос был бодрый, радующий:

— Ну, парень! Предложение, скажу тебе откровенно, ошеломляющее. Без ввода новых мощностей настолько увеличить производство стали… За это ордена дают. Готовь дырку в пиджаке!

— Да я не о дырке думаю. Утереть бы нос этому американцу в гетрах! Значит, согласны? Печь ставим на реконструкцию?

— Больно ты быстрый! Это ж не только от меня зависит. Думаю, даже подраться придется. Ты ведь в прошлом газетчик? Так выступи-ка в прессе! Общественное мненье, дорогой мой, большое дело. Только в твоем предложении не хватает одной детали. Такое количество металла нужно выпускать не по одному, как есть, а по двум желобам. По двум!

После реконструкции печи Григорий положил конец всем сомненьям: выплавил сто восемьдесят пять тонн металла. И о нем пошла по стране слава: сибиряк из Святогорска превысил американские нормы! Да не на полтора-два процента, а на тридцать! С других заводов начали прибывать делегации — за опытом! И из каких газет только не появлялись корреспонденты! Под снимками, в статьях фамилию Пыжова всегда сопровождали слова — знатный молодой сталевар. Это было приятно. Что скрывать?

13

В те золотые незабываемые дни в Москве состоялось Всесоюзное совещание стахановцев. В числе представителей от Святогорского завода был и Григорий. Что такое рабочий человек в новом обществе? Весь ход совещания отвечал на это — самый почитаемый человек. До сих пор греет сердце воспоминание о кремлевском приеме. Грановитая палата, члены правительства… О столике номер три шутили — высшая, мол, знать собралась. Как жаль, что не сохранилась фотография! Рядом с Алексеем Стахановым, Макаром Мазаем, Никитой Изотовым сидел он, Григорий.

Кто-то сильным голосом затянул:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

И в Грановитой палате, где на протяжении веков устраивали приемы цари, где праздновала знать, зазвучала песня. И пели ее рабочие. Да как пели!

После слета стахановцев в жизнь Григория вновь вмешалась судьба.

Все участники слета около месяца выступали перед трудящимися города. А Григорий уже знал: ему не плавить больше металл. Из комиссариата черной металлургии пришла телеграмма: откомандировать товарища Пыжова Григория Петровича на учебу. Он уже, прощался с городом, с заводом, который так круто повернул его жизнь. Григорий и Семушку исподволь готовил: поедем, сынок, к бабе Уле в Москву, Кремль опять посмотрим. А мама Нюша станет слать нам письма: как там дорогой Семушка? Я скучаю и жду вас в гости.

Григорий радовался, что в общем-то скоро и так удачно порывает с Нюшей. Он чувствовал — на него опять накатывается тяжелая тоска. Надо было спешить с отъездом. Вечерами, возвращаясь домой, с завистью смотрел на чужие окна, пытаясь представить, что за жизнь там идет. Или встретится женщина, похожая на Евланьюшку, и как будто под солнечное сплетенье ударит кто: стоит Григорий, тряся зачумелой головой, и не может понять, что же произошло?

Перед самым отъездом — знать, кому-то из партийных руководителей понравились его выступления — Григория избрали секретарем горкома комсомола. Он чуть не плакал:

— В Москву же направляют учиться!..

— Твое не уйдет. И через два года пошлем.

В цехе он был неосвобожденным комсоргом. И стаж-то… месяца три всего. И дел — провели несколько воскресников да на заработанные деньги купили бильярд. Однако отговорки, что нет опыта комсомольской работы, не помогли.

Опустошенным переступил порог ненавистной квартиры, в которой и днем наглухо, чтоб не пробился ни один лучик солнца, занавешивались окна. И Нюша — она уже не работала — играла с Семушкой в одну неизменную игру — прятки. При этом приговаривала: «Где же Семушка? Где этот огонек? Ах, знать, из глазок Семушки сыплются искорки! Но где же он? Я никак не найду».

Игра была в самом разгаре. Тычась впотьмах туда-сюда, Нюша выводила!

— Где же Семушка? Где этот огонек?

Григорий включил свет, заругался:

— Отупеть можно. Одно и то же… Одно и то же!

— Папа! — из-под стола выскочил сын. — Ну, не ругайся. Ну, разреши еще разок спрятаться. Мне нравится про искорки. Мы же скоро уедем…

Нюша, сахарно-ласковая Нюша сказала:

— Не сердись, Гриша.

Он давно не видел ее простоволосой. Сейчас Нюша, похоже, запамятовала повязаться платком. И Григорий поразился: она же совсем седая! Седехонька! Забылись свои неприятности. Отступила и своя боль. Он коснулся ее волос?

— Ты переживаешь, Нюша?

Она вздрогнула, будто он обжег ее. Накинула платок и зачастила:

— Что ты, что ты, Гриша! О чем мне переживать? У нас все хорошо. Я же люблю тебя, а ты меня. Я очень тебя люблю.

Он молча поцеловал ее. За то, что лгала. За то, что так преданно любила неведомого ему человека.

Но отношения их не налаживались. Копились обиды, часто вспыхивали ссоры. И так она извела Григория, что, когда началась война, он с душевным облегчением явился в военкомат. С дороги уже написал Евланьюшке, чтоб взяла сына к себе. Да, видно, Семушка не пожелал оставить Нюшу. Слал он письма с прежнего адреса.

В сорок втором Григорий с тяжелым ранением лежал в госпитале в Новосибирске. Нюша с сыном приезжали к нему. Григорий уже поправлялся. Она сняла комнату. Втроем — Нюша, Семушка и он — провели целую неделю. В ту лихую годину это было неслыханным счастьем. Исстрадалась Нюша, измучилась. Хоть и не говорила почти, больше плакала, — слезы ее остались в памяти как добрый признак.

Потом Семушка писал:

«Когда же ты вернешься, папка! Мама Нюша целый день на работе. Я все один да один. И есть почти нечего…»

Но через некоторое время и такие безрадостные письма перестали приходить. Нюша вообще не писала. И Григорий взывал к Семушке: что случилось? Ответа не пришло. Каждый день писал Нюше: беда у вас какая? где Семушка? Наконец, получил письмо все с теми же страшными словами: «Был и нету».

«Убило бы меня, что ли!» — молил в отчаянии Григорий. Но вот соседи, которым он тоже писал, сообщили о семье: Семушка сбежал из дома с какими-то бродяжками, а вскоре после этого Нюша уехала в Томскую область, где жили ее родственники — сестра и две племянницы.

Уже после войны Григорий женился на Наде. Старшая дочь, кончая десятый класс, спросила: «Папа, куда мне пойти учиться». Он очень ждал этого момента. Растрогался.

— Я бы хотел, дочка, чтоб ты стала скульптором. Способности у тебя есть. И я бы хотел, чтоб ты изваяла памятник одному человеку.

И он рассказал ей о Хазарове.

Год назад мечта его наконец осуществилась.

В гранитном бюсте Григорию особенно нравились глаза Хазарова. В них было много мужества. Хазаров глядел в сторону завода — и в глазах, в уголках губ таилась сдержанная улыбка: осуществлено то, о чем он, большевик, мечтал, за что боролся, не жалея себя.

Нюшу Пыжов никогда больше не видел.

При мысли о ней чувство неловкости овладевало Григорием. И сейчас, шагая по проспекту Металлургов, он бросил себе упрек:

«И сам хорош! Обнимал ее, а представлялось, что обнимал другую. Еву! И перед глазами все она же была — Ева. Может, Нюша чувствовала?..»

14

«Эк меня раскачало! — спохватился Григорий. — Молодость вспомнил. — Он вздохнул, уже иронизируя над собой: — А задела она тебя, витязь. Ох, задела!» — но, словно испугавшись чего-то, тотчас погасил усмешку и — наверное, в десятый раз — повторил:

— И все-таки нет — нет, Ева Архиповна! — твоего Гришеньки.

Проспект Металлургов, по которому он ходил туда-сюда, казался таким же бесконечным, как мысли. В нем тоже было прошлое и настоящее, удачи и неудачи. Он, проспект, вобрал в себя не только историю города, но — в какой-то мере — и историю страны. Вот первые простенькие дома. Они выросли в тот момент, когда взялись строить завод и когда нехватка чувствовалась во всем. Потом, уже победив фашистов, накопив уменье, силы и средства, возвели новые дома — может, слишком монументальные, тяжеловесные, но в них — сила и незыблемость. Дома эти прикрыли собой те, первые. Проспект стал уже, но величественней. В начале пятидесятых годов, как островки, выросли дома с «излишествами», проекты которых выполнены ленинградским институтом. Упрощенным коробкам последующего времени не нашлось места. Но все-таки они тут и там липли к торцам старых домов, оттеняя своеобразие проспекта.

Солнце уже спускалось к окоему, а жара все не спадала. Притомились и молочно-золотое небо, и листочки деревьев, и пестрые, в цвету, газоны. Даже асфальт размяк, источая тяжелый угарный газ. Григорий снял фуражку, потер платком мокрый лоб: «А жена-то сказала: будем делить тебя…» В шутку, конечно, но… неприятные слова! В душе такой осадок, будто она изменила ему. «Что ж ты себе возьмешь, женушка?» Вроде тем же игривым тоном жена отвечала: «Я возьму… твое сердце. Твои… глаза. И все, все». Григорий, теша этой придумкой самолюбие, улыбался минуту, другую, пока новая волна тревоги не захлестнула его: «Зачем она пришла? Медуница лазоревая…»

Григорий, не сознаваясь себе, боялся ее. Боялся возвращаться домой. Мысли о прошлом — о любви, о долгих мытарствах — это не что иное, как оттяжка времени. И фланирование по проспекту — оттяжка времени.

«Не хочешь видеть ее, позвони. Вот автомат. Скажи: убирайся-ка вон, гостюшка!» — обозлился Григорий на себя.

Но его тянуло и глянуть: что же она такое? теперь, когда улеглись страсти? в шестьдесят-то лет?

И еще одно, заветное, толкало Григория на встречу с Евланьюшкой. Давно, очень давно. С сорок третьего! Наши части тогда перешли в наступление. На одном из привалов Григорий увидел офицера. Вьющиеся волосы, смуглый цвет лица, большие черные глаза приковали его внимание. И в следующий миг он кинулся к офицеру — Рафаэль?! Оказалось, брат Хазарова, Он рассказал, что Рафаэля уже нет в живых — не выдержало сердце сумасшедшей нагрузки. Там, на привале, в короткой беседе Григорий узнал такое: анонимку на Рафаэля писала женщина. Это легко угадывалось по тексту. Причем женщина, очень хорошо его знавшая. Примерно с того момента, когда Рафаэль выступил против троцкистов в КИМе.

«Ева! — тогда еще мелькнула мысль. — Но как же? — сразу растерялся Григорий. — Ева за него готова в огонь и в воду. Она за него кому угодно глаза выцарапает…»

Теперь ему хотелось спросить: писала она письмо-донос? В таких делах, конечно, не признаю́тся. И все же он на что-то надеялся.

…Григорий открыл дверь и вошел с такой осторожностью, будто крался. Его не услышали. Из большой комнаты доносились возбужденные голоса женщин:

— А ты любишь Григория?

— Да можно ль жить, не любя?

— Ой, милая пташечка, канареечка-а!.. Да не трепала тебя, не утюжила жизнь капризная-а. Вот Гришеньки-то нет. А не тешит, не ласкает его другая голубушка коварная-а?..

— Что вы, Ева Архиповна! Гриша всегда со мной. А я — с ним. Мы доверяем друг другу. У него ж дел!.. Парторг факультета, председатель городского совета ветеранов Войны. Семнадцать раз выступал перед молодежью в прошлом месяце! Зимой — и того больше. Подрастают дети, хотят знать о войне.

— Сповадила… Ой, хлебнешь горюшка!

«Льет отраву, — подумал Григорий. И с радостью: — А Надюша-то… ой, молодец!» Вошел в комнату.

— Ну, здравствуйте! Кто собирался меня делить? Я прибыл, начинайте. Как солдат, готов к тяготам и лишениям.

Надя всплеснула руками: «Ой, мы и не слыхали!» А Евланьюшка вздрогнула. И лицо разгорелось, будто ее жаром опахнуло. Но глаза… Глаза прямо-таки вонзились в Григория, так что тому неприятно стало, как в тот далекий день, когда Евланьюшка привела его «на смотрины» к тете Уле.

— Не решаетесь? — Григорий заметил: его взгляд тоже цепляется за Евланьюшкино лицо. Цепляется! И душа, тревожась, нетерпеливо вопрошает: как же? изменилась она? или… Во всем облике Евы сквозила какая-то высокородная церемонность. Рисовалась тут перед Надей? А в глазах — батюшки мои! — страшная тоска, зеленая, застарелая… С такими глазами только бросаются в омут. Не сама она пришла в гости — беда пригнала…

— Разделим, Грицю. Но не так сразу.

Женщины сидели перед телевизором. Рядом — журнальный столик, уставленный снедью. Они заранее поставили тарелку и для Григория. «Сидай, любый», — сказала жена. Налила в стопки коньяку. Григорий сел. Установилась неловкая тишина. Григорий выпил с таким видом, словно был здесь один — без тоста, даже без приглашения. Пожевал рассеянно ломтик ветчины и вскинул на Евланьюшку взгляд:

— Ну-ну. Я ведь так забуду, что у меня гостья.

А Евланьюшка все это короткое время терзалась: «Как же мне, былиночке, держатися? Как мне, золотой соломинке, уберечься? Ох, снизойди же ясность, озари головушку! Что за судьба-погодушка тут уготована сиротке хрупкой? Ветер ли дунет на былиночку? Полыхнет ли огонь горючи-ий? Или утопчут ее, одинокую, во земельку мокрую, черную, осеннюю? Да помоги ж мне, боженька, проторить дороженьку верную-у к душе дружка давнего!»

То, что Евланьюшка уже обмолвилась по телефону с «дружком давним», вроде и не шло в счет: все-таки не видела его. И выплеснулись словечки душевные. Но теперь-то другое дело. Вот он, рядышком, Гришенька! Григорий. Как же его по отчеству? «О-ох, а застудилася память во головушке. А он-то… непохожи-ий, недоступны-ый… Мудрец важны-ый! Волосы белехоньки. Не седы — ковылем-травою цветут…»

Ничего не придумала Евланьюшка. Как вела себя со всеми, так повела и с Григорием (мне ли шапку ломать перед ним, пущай и важным, но ведь когда-то брошенным?). И по обыкновению звонко засмеялась:

— Ба-ах, так уж и забудешь? — да по-простецки цап его за щеку: — Какой пухлячок, а? Вижу, вижу теперь: любит жена. Ой, да не оладышками ли кормит?

Григорий запоздало откачнулся: черт-те что! Ее облик никак не вязался с таким вольным поведением. Играть он совсем не хотел. Тем более так вот, с маху. Но особенно насторожила напевная интонация гостьи.

Евланьюшка не обратила внимания на сдержанность хозяина. Напротив, удивилась бы оживлению: чему он радуется? Глядя на орденские колодки, продолжала:

— Ой, ошеньки! А заслуге. Неужели все твои? У меня один знакомый был. Называл себя героем войны. Ба-ах, как же он любил возвеличиться. Бывало, гаркнет по телефону: я — прославленный герой войны, вы еще узнаете меня! Но орденочки-то были фальшивые…

«Она что, тронулась умом?» — оскорбился Григорий. Сердце сжало так, что потемнело в глазах. Жена встревожилась:

— Грицю, тебе плохо? — принесла валерьяновые капли, плеснула в ложечку и, подав мужу, упрекнула гостью не столько словами, сколько взглядом: — У него же сердце. Вы уж без колючек, пожалуйста.

Приуныла, пригорюнилась Евланьюшка: беды я разносчица-а… Давно, давно Алешенька рассказывал про аварию в шахте. Тяжелый пласт попался. Дурная порода — камень негожий, гнет-гора — давит и давит. Выжала стойку, а та, падая, вышибла другую — и пошло, и поехало… В старой выработке схоронился Алешенька. Но, может, не его совсем, а Евланьюшку пожалел тогда злой рок? А теперь одумался да мстит. Ба-ах, башеньки! Она, начиненная бедой, вроде той дурной породы, давит и давит. Рушится крепь, рвется жизнь. Не шла бы к Митьке-казаку — лежал бы он на сеновале да почитывал срамные сказки. И о пожаре не услыхал. И кум Андреич…

— Прости, Гришенька… Ой, несуразная! Ой, какая же я необдумчивая! Да не для волнений, колючек пришла я.

15

На экране телевизора, пожужжав пчелкой, угасли слова: «Технический перерыв». Даже такой пустячок толкал внутренне напряженную Евланьюшку на раздумье: «Перерыв писано-ой… не причуда, не посула обманная? Ох же, ошеньки! Как нарушится жизнь сладкая — не жди, не надейся-а, что выкроится времечко для роздыха. Не для тебя-то красно солнышко. Не для тебя-то птичка зоревая. Цвет весенний, голос бодрый, голос юный, россыпь звездушек в ночи, тишь земная — не для тебя… Не для тебя! Мчатся саночки, как во обрыв да со крутой горы. Все в тебе — и крик-отчаянье, и страх, и немощь знобкая. Трах, тарарах! Коли жив останешься, то и будет тебе роздых, перевертышек обломанны-ый. Боль в груди — твоя усладушка…»

Хозяйка принесла кофе и ребристую плитку шоколада. Угощала гостью: пожалуйста да пожалуйста, Ева Архиповна. Забылось такое обхождение. «Повезло же моему Гришеньке, дружочку давнему. Его жена — ластёнушка-а. Словечка супротив не вымолвит. Забыта тут Евланьюшка. Но не ей, хохлушечке румяной, затмить божественную Евланьюшку. Я и нож-острач, я и душистая розонька.

Ты скажи-ка, соловей, мал пташечка: чья же песня всех милей? Будь судьбой и ты, звонок небесны-ый, жавороночек: я ли в голосе не подружка вам? А кто мерил мою душеньку? Уголек заложен в ней. Уголек кристальный да черно-бархатный: от малой спички не зажжешь, ему огонь да жар подай. Ой, вы слабые, ой, вы жалкие, спички-спичечки! Непрогорелый уголек болит в груди печально-ой…»

Пьет кофе Евланьюшка да приглядывается. Не спешит с главным. А хорошо живет Григорий! В уютности. И чеканка есть, мода времени. Вышитого много. Орнаменты роскошные. Цветы-цветики, листики резные, изощренные — все тут собралось, как напоказ.

— Сами вышиваем, — заметив, что Евланьюшка рассматривает полоску на столе, сказал Григорий. — Даже я. Очень это успокаивает! А приучила всех Надюша.

— Семушка-то с вами живет? Он… тоже вышивает?

На сером экране телевизора объявилась миловидная женщина и оповестила: транслируется второй тайм футбольного матча между командами ЦСКА и «Динамо». Григорий поднялся и покрутил на телевизоре шишечки. Когда сел, Евланьюшка, думая, что он не расслышал ее вопроса, вновь спросила про Семушку. Но и на этот раз Григорий промолчал.

— Ба-ах, а книжек, книжек! — не огорчилась она неудачей. Всю глухую стену занимали стеллажи. — Ты и стихов, поди, не бросил? Пишешь?

— И глупые стихи-пишу, — охотно отозвался Григорий. — И прозу. Надюша, дай-ка ей мои книжечки… Мне только теперь и писать. Повидал кое-что. Любил, люблю… Рубил лес, плавил металл, дрался с врагами… Бил по ним из пушек.

Надя подала ей две книжки. Не толстые. На одной написано «Стихи. Лирика». На другой: «Наступают сибиряки. Повесть». Вроде горячие угли приняла Евланьюшка. С руки на руку перекладывала книжки. И вздохнула даже: о-ох, думала, умом обносился Гришенька, да обмишулилась. И как она станет читать? Она не сможет читать. Она давно ничего не читает. Раньше люди строили завод. Потом воевали. А чем же они теперь занимаются? Этот вопрос однажды так растревожил ее, что Евланьюшка купила газетку. Но ничего не поняла. Даже про шахты, о которых много слышала от Алешеньки. Не люди, а какие-то ПМК добывают уголь. И расплакалась: как она отстала и потерялась в серой пучине буден! «Затворница я-а-а… Горемычная-а-а…»

Увидев ее замешательство, Григорий сказал:

— Ну, ну! Потом почитаешь. Я их дарю тебе, — да взял и что-то написал на белом нетронутом листочке. Евланьюшка положила книжки на колени: «Ба-ах, да как же? В институт не мог поступить. И вот… стихи да повести печатает…» Но все-таки было приятно получить подарок. Да именной. Надя налила ей еще чашку кофе. И своими «пожалуйста» упросила выпить.

Мало-помалу страхи улеглись. Разгоряченную коньяком и кофе Евланьюшку ничто уже больше не тревожило. Гришка-то ей книги свои подарил, вот они, на коленях опрятны-ых! Ей было хорошо. Даже показалось, что она тут хозяйка. А не эта ласковая куколка, что подносит да убирает со стола. Но это было уж слишком. Однако ее не терзали угрызения совести. Ведь приятные ощущения, пусть и дерзкие, она берегла, не выказывала. И она не причиняла обид окружающим. Ей даже захотелось смотреть телевизор. Тем более что диктор кричал, как на пожаре:

— Шестернев идет вперед! Вот он набирает скорость…

Стиснув в руках тряпку, Надя дрожит и тоже кричит:

— Дай им прикурить, Алик! Дай!

О Григории и говорить не стоило: он врос в кресло, он прямо-таки окаменел. Ба-ах, да как не заболит сердце? Чему они радуются? Из-за чего переживают?

На экране мелькали тени — игроков, ошалелых, свистящих зрителей. Тени и тени. Не человек волнует хозяев. Им бы спросить: какое тебя горюшко пригнало, милая Ева? Призвать бы сюда Семушку, так нет. Тени на стекле волнуют. Час назад тени играли в любовь. Надя плакала. А ей, Евланьюшке, хотелось плюнуть. Да плюнула бы — плюнула! — будь дома, не в гостях. Что за дело до чужой любви, когда своей нету? Разве может она увидеть свою радость, свое утешенье, если сама убила их в себе? Свое пережить — недостает сил. Да еще переживать за тени? Смотреть на чужое? Зачем? Чтоб еще больше мучиться?

«И никто-то никтошеньки живой предела своего не изведыва-ал…»

— Го-ол! — напугав гостью, закричал Григорий. И сорвался с места, как камни на него, оглашенного, посыпались. — Это победа. Молодцы, армейцы! Женщины! Выпьем за победу! За наших гладиаторов.

— Черти тебя подери! — засмеялась Евланьюшка. — Вот ведь и сердце сразу излечилося.

— Сердце не вылечишь. А коньяк, говорят, расширяет сосуды, — Григорий выпил и тоже рассмеялся: — Я слушаю твой разговор и думаю: кто передо мной? Тетя Уля или тетя Ева? Ты что, ее личину приняла? Зачем?

«Да можно ль собой-то в жизни быть? Теперь и незачем! И не различишь: что мое, что не мое. Даже тени играют…»

— Ой, Гришенька, Гриша-а! И скажешь тоже: тетя Уля… И думушки-то о ней давно укатилися да померкли.

Григорий улыбнулся, развел руками: от факта не уйдешь, Ева. В его взгляде, в жесте было столько жизнелюбия, что Евланьюшка отмела обиду и окончательно успокоилась. «Врали цыганки поганые…»

— Надюшенька, мне бы яйцо вкрутую. Не найдется? А ты, Ева, не посчитай за труд, подай салфетку, — после футбола да второй стопки у Григория проснулся аппетит.

Захмелевшая Евланьюшка поймала себя на мысли: а все-таки нравится он ей, Гришка-то! «Важны-ый, обходительный… — И спохватилась: — Ба-ах! Мне-то, разбитой, того и недоставало в старости — влюбиться в него, чалого-о-о… Тут уж добрая Надюшенька шабаркнет по голове гостью непрошеную — и сбудутся сон да предсказаниям…»

— А я хорошо помню тетю Улю, — утираясь салфеткой, проговорил Григорий. — В войну возвращался на фронт из Новосибирска, где в госпитале лежал. И часа три выдалось свободных. Дай, думаю, навещу старушку. Жива ли? Жива. Обняла, обласкала. А холодно, голодно. Говорю ей: поезжай в Сибирь к Еве. У нее свой дом. И муки твои кончатся. «Ой, батюшки! — отвечает. — Заболела прелесть моя Евланьюшка. Одна-разъединая весточка и прилетела ко мне. Я ей коплю по рублику. Уж как вернется прелесть моя, определю к лучшему доктору. На воды минеральные отправлю». А в позапрошлом году читаю в «Известиях» заметку: по такому-то адресу жила одинокая бабушка, после смерти выбросили ее матрац, мальчишки подожгли его, а матрац, оказалось, набит деньгами. Уля! Подсчитали: восемьдесят девять лет прожила. Из них тридцать ждала прелесть свою Евланьюшку. И по рублику копила деньги на лечение…

«Вот… С улыбкой, ласкою, добрячок седеньки-ий, а взял за горлышко. Да что: дави, дави Евланьюшку? — и глянула на него мстительно: — Знать, кровоточит в нем сердечко, мается… За нелюбовь…» Сказала:

— Да и думушки у меня не было, что жива моя тетушка…

16

В Наде-то тоже коньяк да кофе заиграли. Щеки огнем полыхают. И видит Евланьюшка — горят глаза Григория. Понятно: такие ль щечки не целовать, миловать? И в тайный разговор — хитрые ужимки! — проникла Евланьюшка. Вот, лаская мужа взглядом, Надя упрекает:

«Ты не забыл ее. Ты любишь ее, первую».

Евланьюшка радуется: просыпается в куколке гроза-ревность. Ох, ошеньки! То ли еще будет? Григорий же, щурясь, чуть заметно качает головой:

«Нет, презираю. — Да щелчком сбивает со столика крошку. — Не-на-ви-жу…»

«Значит, любишь, Грицю…»

Он настойчивей трясет ковыльно-белой головой, словно смахивает пьяный угар. С таким же щелчком отправляет со стола другую крошку: вот как, мол, ненавижу! Сказал же. Надя — солнышко утреннее, румяное, лукавое — улыбается:

«То-то и оно, Грицю. В тебе говорит обида. Оскорбленное самолюбие».

Что правда, то правда. Говорит, Гришенька, дружок давни-ий. Голодной крысой пищит. Потому и о Семушке, сыночке, мной брошенном, не молвил словечка. От обиды, обидушки… Да оскорбленного самолюбия. Женщину не проведешь, не обманешь. Нет, нетушки. Ее глазам помогает сердечко чуткое. Оно видит, оно слышит все по-своему.

Евланьюшка убрала книжки с коленей — что-то они стали мешать. Даже раздражали гостью. Григорий кивнул жене на эти книжки. Да со значением. Евланьюшка и этот жест раскрыла: за спиной-то — понять бы должен Гриша — целая жизнь.

«Да ты знаешь, какую я книжку напишу? Это мне судьба подкинула Еву в руки. Если хочешь знать, я мечтал о такой встрече. Но не надеялся на успех. А теперь… Ее душа в моих руках» — так примерно похвалялся он.

Все трое глядели на экран и ждали новую программу: тени будут петь на конкурсе «Неповторимая молодость». Вникнув в тайный разговор супругов, Евланьюшка усмехнулась: «Плануй, плануй, Гришенька, писатель-умница-а… Только и трех голов не хватит на Евланьюшку…»

— Не берите грех на душу, скажите мне о Семушке. Я же, матерь-предсмертница, повинюся перед ним, покаюся-а-а. Я скажу голосом слезным: а ты прости, прости меня, бабу неразумную… Ты единственный, кровинушка. Ох, смени же гнев на милость, золотинушка-а. Я не многого хочу. Ты же выслушай: в мой последний час посиди уж рядышком… Ободри ж меня перед дорогой дальнею, да и закрой мне глазоньки. А и то ты не забудь, сыночек милы-ый, бросить горстку земли на крышу мою беструбную…

— Впечатляет, тетя Уля. Даже очень трогает, — сказал Григорий не без злой иронии. — Но объясни: что произошло? Такой индивидуалист, как ты, и вдруг прощенье.

Не нашлась Евланьюшка, что ответить. Она и сама заприметила: покривилась ее дороженька когда-то и увела в сторону от тех людей, которые составляли опору жизни. Хазаров, ее Гришка — да Гришкой-то теперь и назвать стыдно! Митька-казак… Оказалась она, былинка, в стане людей-тараканов. Навроде кума Андреича. Никого они не согреют. И не привычны они выделять тепло. Сами селятся по-за печками. Да поближе к лакомому. Раньше, неразумная, упрекала Алешеньку — чести ему нет. Во друзьях-то остался один кум Андреич. Ошибалась гордостная. Ни денечка, ни минуточки не был душой с ними Алешенька. И сколько ж, должно быть, мук претерпел он!

«Ох же, ошеньки! Мои глазоньки, мои острыньки-и… Не проглядеть бы, не прозевать бы нам поворот-то сызнова-а-а. Уж больно часто загибается дороженька капризная…»

— А я жду, Ева: ответь на вопрос.

— Бессердечный ты, Гришенька-а. Обозначенья, как Хазарушка, даешь — индивидуалист. А что про что — не ведаю.

Неуютно чувствовала себя Евланьюшка (жмет, жмет подколодны-ый!). Тычась туда, сюда, никак не могла обнаружить слабое место у Григория.

На экране запела тень Митькиного внука. Он пел про сударыню-речку и про священный Байкал. Впечатлительная Надя утирала глаза: вот голос!

— Голос есть, — с тихим вздохом признал и Григорий. — Этот наверняка поедет в Болгарию. — Глянул на Евланьюшку, которая тоже впилась в экран. — А я на фронте, как только приедут артисты, все посматривал: нет ли Евы? не запоет ли?

— Ох, так приключилося, так приключилося, — прошептала растроганная Евланьюшка. — Болела я, очень болела, и никто-то никтошеньки мне, бедной, не верил.

— Алексей, думаю, неплохо зарабатывал в шахте. Могла и на курорт съездить. На юг, на море. У нас такие прекрасные санатории.

— Ездила, Гришенька. Перед войной ездила, чтоб еще больше заболеть. Не всегда человеку море да солнце помогает. Ой, не всегда-а!..

Григорий улыбнулся так, словно понимал, что́ за тайный смысл скрыт за ее словами и печальным вздохом.

— Может, неудачное время выбрала?

— Ох, времечко-то удачное! Лето красное буйным цветом полыхало. Да что цвет? Что ярки-ий? Кому радость несет, кому горюшко неизбывное…

— Где же ты была? Прости уж за назойливость. На Кавказе, в Крыму?

— Да в Ялте. В Ялте слезы пролила! — с сердцем проговорила Евланьюшка. И щеки окрасились негодующим румянцем: ох, противны-ый! просишь об одном, а он свое, пустое, крутит.

Митькиному внуку хлопали так неистово, что он еще исполнил песню: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама». Эта песня еще сильнее напомнила ей о Семушке, о своем загубленном таланте, разбитой жизни, и Евланьюшка всплакнула: «Я по гвоздикам все шла. Ноженьки в крови и ссадинах. Мне ли петь было, улыбатися-а?..»

— Кажется, парень поет через горе, — сказал Григорий. Евланьюшка, хотя и совсем осерчала на него, но тут поддержала разговор:

— Верно, Гриша, верно. Пожар у нас вчера приключился велики-ий. Так дедушка его, Митькой-казаком звать, погиб на том пожаре. И скрывает свое горюшко внук от ребят-товарищей.

По тому, как вскинулись брови Григория, Евланьюшка поняла: ох, ошеньки! неужто и он знает Митьку-казака?!

— Я вот и подумал: через слезы поет парень, — проговорил Григорий и стал расспрашивать, что за пожар был, как мог погибнуть старик. Поговорив об одном, заключенье сделал совсем о другом: — Нет, Ева, твою песню не хворь убила. Твоя песня — Рафаэль. Без него умерла и песня. Кстати, не ты написала на него анонимку?

Евланьюшку даже вскинуло с сиденья.

— Ой, Гри-иша! — только и промолвила она.

— Не понял: писала или нет?

— Да как тебя, змея скрытного, земля-то носи-ит?..

— И все-таки не понял: да или нет?

— Могла ли я на любимого своего-о?..

— Могла, Ева. Анонимка написана женщиной, которая хорошо знала Рафаэля. На конверте стоял ялтинский штемпель… Что ты на это скажешь? В то лето Хазаров женился. И я провожал их в Ялту. Вы встречались там? Заиграла ревность, и ты отомстила?

— Гри-иша, Гри-иша…

— Ева, я тебе не скажу о сыне ни слова. А сама ты его не найдешь даже с милицией. Гарантирую! Я это по себе знаю: искал не год, не два — и напрасно. Фамилия у него теперь другая… Семушка сам разыскал меня… Ну, скажешь?

— Откуда тебе о штемпеле знать? Да и августов, милы-ый, много, множество. Может, разными августами мы отдыхали…

— Нет, Ева. Не разными. Когда я проводил Хазарова, я поехал… В общем, к вам… Я иногда приезжал, чтобы поглядеть на тебя хоть издали. Да! И я простоял полдня, прячась. Алешка был один. Он заметил меня и крикнул с крыльца: «Заходи, Петрович! Не хоронись. Когда-то надо поговорить. А тут, кстати, Ева на курорт уехала». Я ушел. Я не стал с ним разговаривать..

«Ба-ах, как он подъехал! Скрытны-ый, осторожны-ый… Змей, змей! Околпачил старую дуру. Никто не мог, а он… тут как тут. Думала: сердобольного разыгрывает. Вот и разыграл… Да за горлушко Еву свою. И убьет, убьет! Сказывали цыганки: дальняя тебе дороженька лежит. Убивал врагов из пушек. А я-то кто ж для него?»

— Нет, нетушки! Про штемпеля не знаю, не ведаю. Но не грешная-а-а… Что не грешна, то не грешна. А про Семушку — скажи, Гришенька. В пояс поклонюсь. Паду к ногам твоим. Скажи: где найти нашего мальчика?

Евланьюшка и на самом деле упала к нему в ноги.

17

Был ли это умысел, было ли это крайнее отчаянье — Григорий не думал. Женщина, когда-то любимая, пусть своенравная, пусть не в меру, гордая, в ногах перед ним — это потрясло его. На ее унижение было неприятно глядеть. Очень скверно! Отступая от Евланьюшки к окну, он повторял потерянно:

— Ева, встань. Прошу тебя: встань. Ты ж не себе делаешь больно — мне.

А она возликовала: «Господь-боженька! Ой, спасибочко! Нашла слабиночку, нашла тропиночку…»

— Ева!

— О-ох, да не встану-у, не распрямлюся-а. Нет же, нетушки, Гришенька, сахар ты мой белый. Буду ползать у ног козявочкой, буду выть, голосить бездомною собакою, вдовою безотрадною, пока не услышу из уст твоих холодны-ых про сыночка своего, про кровиночку… А и готова целовать пыльны ноженьки.

Надя, никогда не видевшая ничего подобного, прижалась к стеллажу.

Григорий отвернулся к окну, с дрожью, как женщина гладит ноги. И целует. Целует… пыльны ноженьки.

— Слушай, Ева: молчал я потому, что тяжко говорить об этом. Нет Семушки… В войну еще сгинул где-то. Искал я его долго, да не нашел. Нет, Ева, твоего сыночка…

— Что, что, Гриша? — Евланьюшка по-кошачьи прижималась к его ногам. Григорий брезгливо отстранился — жалость ушла, а отвращение было слишком велико. Те раны, о которых он думал, что они зажили, вдруг сразу напомнили о себе. Григорий совершенно потерял самообладание. Гвозданул пухлым кулаком по раме. Стекла зазвенели и чудом не рассыпались.

— То, в душу твою и креста! Ты бы раньше про него вспомнила! Глядишь, и по-иному его жизнь сложилась бы.

Евланьюшка, сидя на полу, уставилась на него остекленевшими глазами. Слабо, машинально, как заводная кукла, взмахивала кистью руки и говорила:

— Ой, нет, нетушки-и-и. Да куда ж я теперь денуся-а? Бездомная, никуда не нужная-а…

Григорий хотел было направиться в другую комнату, но Надя произнесла чуть слышно:

— Грицю, ей плохо.

Григорий ответил резко:

— Ей всю жизнь плохо!

— Грицю, она умрет. Она умирает!

Григорий нехотя оторвался от окна.

— Дай ей под язык таблетку. У меня там, в шкатулке, есть еще нитроглицерин. И мне дай. Да, пожалуйста, побыстрей…

Приняв таблетку, он сел за столик. Тыча вилкой в разинутый, засохший рот селедки, думал: «Напрасно я, наверно, так… Да что делать? Больно уж много куролесила… На десятерых бы, пожалуй, хватило».

— Грицю, помоги же мне поднять ее!

Когда уложили Евланьюшку на тахту, Надя обняла мужа.

— Любый, не говори с ней больше ни о чем таком. Я боюсь за тебя. Ты дрожишь, лица нет… Грицю, ради меня. Ну пожалуйста. Боже, зачем я ее пустила?! — и вышла из комнаты.

18

Григорий, похлопывая себя по левой стороне груди, грузно переваливаясь, ходил взад и вперед. Куда девались его легкость и живость!

— Кончилась наша побеседушка, Гришенька-а, — билась на тахте Копытова. — О-ох, ошеньки! Как тычется в тесном гнездышке мое сердечко изнуренное! Ты уж, Гришенька, прости за все Евланьюшку, любовь свою первую, безотрадную… Не глумися да не злочинству-уй. А схорони же по-божески, со приличием…

Григорий молчал. И все хлопал по груди. В спальне, слышалось, вздыхала обеспокоенная жена. Евланьюшка посетовала: «Вроде и впрямь я отравная-а-а. Злой рок толкает. Где ступила — там взростает горе-горюшко-и…» На улице, знать, зажгли фонари. В комнате посветлело. На стенах означились тени. Евланьюшка, как в то далекое время, опять вдруг увидела крест — серый, но с одной стороны словно посеребренный. Это ж знамение! Да, да! Что ни говори, что ни думай — знамение.. Ба-ах, башеньки! И худое ведь, неладное. Тогда, попервости, оно предсказало девоньке крах (сердечны-ый, вечны-ый). Дурочка жаркая, не смелая кралась к желанному Хазарушке. Дверь бы отворить (то-то и осталося-а!), шаг бы ступить (да один-одинешеньки-ий) — и вот оно, твое счастье. Запретное да отравное. Испей — и окрылися, Евланьюшка. Во сне мужик томленый, непамятлив. Кабы знать голубушке! А позапачкавши, взять его, святого, во свои рученьки. И для верности, для прочности опутать еще сыночком ли, дочкой ли. Так нет же, испугалася Евланьюшка (неопытная-а, несмелая-а). Чего же испугалася? Шороха мышиного, вздоха ли ребячьего? Глупая! Ползи бы танк длинным дулом — а ты не отступись! И пережила девонька сладко-таинственный миг, помешанный со стыдом и страхом, — да тем и удовольствовалась.

Что же ей ждать теперь?

Евланьюшка улыбнулась грустно, словно крест напомнил о том, что она уже давно знала: «Говори, не молчи. О самом сокровенном говори. Твое время кончается». И она вдруг открылась:

— Гришенька… а письмо-то на Хазарова я написала…

— Ты-ы?!

— Я, Гришенька.

— Ты ж, стерва, его любила!

— О-ох, ошеньки! Никто не поймет это. Потому и хотела взять и спрятать в своем неуёмном сердце, что любила Хазарушку. От людей спрятать. От бабьих чар спрятать. Потому что он мой до малой капельки. Оттого-то и жизнь моя, Гришенька-а, — траур траурны-ый.

Пыжов, массивный, тяжело дышащий, стоял, возвышаясь над ней. Руки вытянул, пальцы в напряжении, дрожат пальцы: что, задушить ее, стерву? или вышвырнуть? вон, вон!

— Ты же… дьявол! Понимаешь? Чудовище! — словно напугавшись, закричал: — Надюша, погляди на нее. Это она! Она оболгала Хазарова. Дегенератка!

Жена не отозвалась. Ей, надо полагать, совсем не хотелось глядеть на такое редкое сокровище. Григорий начал закуривать. Сколько же сделал лишних движений, пока у зажигалки загорелся фитиль!

— Ба-ах, башеньки! Знала я, безотрадная-а, что никто-то не поймет меня да мое черное отчаянье. И ты, Гришенька, ошибаешься. Не Евланьюшка, а любовь отравная — вот кто генератка и чудовище…

Она говорила спокойно, будто речь шла о самых заурядных вещах.

— Вали на любовь! Вали на отчаянье! Чепуха! Ты сознательно хотела убить Хазарова. У меня в голове не укладывается: как ты смела поднять руку? Он тебе что — вещь? Взяла… Она его взяла!..

— Вот и смела. Смела, Гришенька. Я смею все, что смеет человек!

— Как, как ты сказала? — он не верил своим ушам. Она смеет все, что смеет человек? Подумать только! И Григорий взорвался: — И убить смеешь? И запачкать грязью смеешь? И…

— Ты ж, гневностны-ый, меня научил.

— Я-а?! Ну, дорогая моя! — не успевал поражаться Григорий. Как из гаубицы бьет… по безоружному! Сердце он уже не колотил. Забыл о нем. Само оно колотилось.

— Ты, Гришенька-а. Ты, миленьки-ий. Помнишь, в Москве на спектакль водил? Что-то из Шекспира смотрели. Там и услыхала я вещие слова.

Теперь уже и Григорий впал в транс. Он сел рядом с Евланьюшкой. Гладя ее волосы, со злой иронией говорил:

— Ясно. Ты — личность. Величина! Остальные — котята. Что хочу, то и ворочу. Зачем считаться с их мненьем? Я, личность, — выше всякого общества!

Она перебила его с явной неприязнью:

— Да, Гришенька, да, умненьки-ий! Есть я — и больше никого. Я полюбила. И при чем здесь общество, артель неумытая? Ох, не знаю, да и не хочу знать никакого общества. Полюбила! Понимаешь, умненьки-ий?

— Но что же ты, личность, в ногах сегодня ползала? Слезы крокодиловы лила?

— Ой, Гришенька-а! Да по той же причинушке: я смею все… И кусаться, как зверь, и ползать, как тварь, и цветы — маки красные — душой обласкать. Это вы, на словах праведные, вешки да мерки меж людей тычете: там — коллективист, а там — индивидуалист. А жизнь, Гришенька-а, помимо меток движется. Хазарушка одним был плох: всех в рядно рабочее одеть хотел. Может, черные тучи толкали на это. Но жизнь в рядно — и при беде, Гришенька-а, — не оболокнешь.

— Хазарова больше не тронь. И не тешь себя мыслью, что он был с тобой. Не тешь! Истинные коммунисты никогда не принадлежат единоличникам. Ты хотела взять его жизнь, спрятать его в своем сердце? Черта с два! Погляди — там пусто. Он, вопреки твоим вздохам, ушел из твоей души: темно ему там, душно и слякотно. Он еще работал и работал. А теперь стоит на виду, в сквере. С людьми, которых обряжал в рядно на подвиг.

Евланьюшка, и в самом деле засомневавшись, пощупала сердце: а там ли Хазарушка?

19

— А куда ты его тянула, Хазарова? — помолчав, спросил Григорий. — К себе — это слишком общо. В такую же хату, как на Вороньей горе? И он, деятель, таскал бы уголь, чистил у хрюшки гайно… Или не так? А исподтишка, крадучись от жены, делал добро людям, Родине…

Негромкие, но какие мстительные слова! И Алешеньку захватывают. Евланьюшка не ответила.

— Может, я ошибаюсь?

«Ой, змей! Ой, подколодны-ый! Не ошибаешься, змей. Но кто ж, скажи, тебе наушничал? Не сам же ты доглядывал, не сам же ты шпионствовал за мной, птичкой тихой. Да своим ли голосом пел мне Митька-казак: а достойна ли ты доброты? Пусть червяки тебя едят, во́рона зловредного. Уговорилися вы все до единого: нет Евланьюшке прощенья! Ох, зачем же я к вам шла, былиночка завялая-а? На зубок — жевком, на глазок — смешком?! Для прокорма души бездушной?! Ох, судьба ты моя, снизу черная, сверху черная, с боков черная! Да ведь он, стихач, Гришка брошенный, все нутро мое тайное раскрыл: чем жила и чем питалася…»

— Так ошибаюсь я? — переспросил Григорий.

«Ой, нет же, нет! Скажи ему супротив — и зачнет колоть Алешенькой. На языке, поди, вертится спрос: «А не таким ли стал учитель Алешенька?» Таки-им, Гришенька, таким, золотце… Но Алешка — не Хазарушка. Говаривал когда-то: «Пойду я опять учительствовать. Для шахты я — инвалид. А для детей?!» Не покривлю душой, обрезала: «Горюшко луковое! Сиди ты, сиди, учитель». Ты спроси, Гриша: «Кто он для тебя, Алешка? И кем же доводились другие мужья? И отвечу: содержатели. Не укрою греха: телом пользовались, а душой — никто-то никтошеньки-и…»

— Уж так ты торопилась завладеть Рафом! До неприличия. Или страшило: надолго не хватит любви?

— Ой, Гришенька! Любовь моя неизносная. И не тебе, Гришенька, говорить о моем убранстве в сердечных хоромушках. Осмотреться ж не успел, как спровадила: тоже ведь… по нечаянному случаю попал. А Хазарушка не ушел из сердца — его украли вы, люди артельные. Украли. Гришенька-а…

— Я бы тебя, певунью, в газете расписал. Хотя… это еще не поздно. Пусть люди почитают да поплюют в глаза. Это тоже наказанье.

Евланьюшка рассмеялась нервно:

— Ой, Гришенька-а-а! Плева-али… Плевали! Да я терпеливая-а. Знать, такое на роду моем написано: и плевать станут — не возмутюся. Но ты напрасно думаешь, Гришенька, что я из воды сухой вышла. Я сама себе и срок выдвинула: двадцать пять годочков! Ни тебе, Евланьюшка, работы, ни тебе, бедовушка, веселья. Полное одиночество!

Григорий, удивляясь, хлопнул по мягкому валику дивана: опять ведь придумка! Чтобы себя оправдать — и возвеличить.

— Ой же, Гришенька! Признаюся: как мне тяжко пришлося-а! Ты германца лютого и застрелить мог и полонить мог. Он во плоти перед тобой. Я ж свою кручинушку — невидиму, незнаему — ни светлым днем, ни ночушкой бессонною избыти не могу. И по сей день точит червяком. И не видно моей беде окончания-а. Одне подушки и знают о слезах Евланьюшки. Бывало, придут с просьбой: помоги, бабонька, хоть фрукты собрать. Война ж, людей нехватка. А и разжалоблюся. Но в саду одумаюсь: кто на волюшку выпусти-ил? От одиночества — на люди? Падала да в голос: ой же, родные! Ой же, милые! Помираю я… И везли меня на кляту Воронью гору…

«Симулянтка. Редкостная и… великая в своем роде, — думал Григорий. — Хотела, сверхумница, уйти от жизни? Скрыться в своем единоличном домике? Можно сказать, опыт завершился. Горький, затяжной опыт. Но как он ценен! Жизнь никого не карает так сильно, как духовных одиночек, выродков, отщепенцев. Каждый их шаг становится жалкой трагедией. А весь путь — поучительной историей нравственного вырождения».

— Спасибо тебе, Ева, за наглядный урок, — проговорил Григорий, уже не слушая ее жалобливый рассказ: устал, к тому же измерил, узнал все пропасти ее души, так что Евланьюшка даже и потеряла для него интерес.

— Ой, ошеньки! Никак, я и на ухо становлюся тугой. Не слышу, не различаю-у твои словечки, Гришенька-а, — пропела она. — Ты погромче скажи-ка мне.

Не дождавшись ответа, вздохнула:

— А и то верно: глухим вторую обедню не служат. Ох, Гриша осерчалый… Не собирай ты в своей головушке на меня думки черные…

20

Григорий уже не бросался в атаку. И не потому, что устал и берег себя, что слабее оказались его жизненная основа, убеждения. Здравый смысл подсказывал: ничего не изменишь в данной ситуации, ничего не поправишь.

«Вот и сладилися-а мятежные душеньки, — подумала Евланьюшка. И замилилась: нет, нетушки! Гришенька добры-ый, сердечисты-ый. Принял бы ее другой-то, стал разговаривать?» Дотянувшись, Евланьюшка погладила ладонью его щеки, поводила пальцами вокруг глаз, точно расправляя морщинки. И, великодушно прощая за все обидные слова, сказала:

— Сколько ж тут царапин! Много-то множество-о… Знать, и тебя крепко пошкарябала жизнь, Гришенька-а…

Рука была мягкая и безвольная. Он, сжав руку, убрал ее со своих щек. Но не отпустил.

— Не дай бог, чтоб еще кого-то так царапала!

Дальше они говорили уже как два человека, у которых все позади. И делить нечего. И чувства давно прогорели. Они вспоминали. Они припомнили даже свою первую ночь. Сдержанно посмеялись: как же все чудно произошло! Сошли с электрички не на той остановке. А договаривались отдыхать компанией. Но не знали, что сошли не на той остановке. И стали обшаривать лесные поляны. Натолкнулись на чудный водоем. Бросились купаться, а их задержал милиционер. Оказалось, зашли в запретную зону и хотели искупаться в хранилище питьевой воды для Москвы. Водворили их в пустую избенку. Там, на голых досках, взаперти, и зачали Семушку. Может, потому и не задалась его жизнь?

Евланьюшка охотно, до подробностей, даже мельчайших, рассказывала ему о своих мужьях. Григорий слушал с интересом, смеялся, даже вздохнул, сожалея:

— Такой талант убила в себе… Это еще одно преступление!

— Ой, Гришенька-а! Как же любишь ты считать чужие грехи. А ведь полымя без дыма, человек без греха и не бывает. Нет, нетушки-и! И не говори, и не убеждай. Грех-то, что онуча… Да, да! Не улыбайся-а. Без его подвороту и душа станет в теле хлябкать. А то нет? Чем же ей жить тогда, истязательнице сладкой? Душенька-то и живет грехом…

Помолчала Евланьюшка, соображая: вроде б, умница, отошла от вопроса. Так и есть, уклонилась. Но о таланте ей не хотелось распространяться. Был и сплыл. Что понапрасну плакать? Таланту свое солнышко требуется. Не жаркое и не хмурое. А не обогретый, не обласканный, он зачахнет.

— Ты-то скажи: как сам жил да был?

Что сказывать? О метаньях своих? О Нюше? Мысли на миг задержались на ней. Все-таки Нюша оставила о себе добрую память. В женщинах есть какая-то стоическая верность первой любви. Дурманящая, гипнотизирующая. Пусть не у всех. Есть! Может, вся трагедия Григория заключалась в том, что он не был первой любовью ни у Евланьюшки, ни у Нюши. И обрел счастье, когда вошел первым в Надино сердце.

Сказать об этом внезапном для себя открытии? Или о войне? Так его судьба ничуть не отличалась от судеб тысяч и тысяч других мужчин и парней, одетых в серые шинели: отступал, выходил из окружения, валялся по госпиталям, слыша крики и стоны, вдыхая запах тлена. Сам кричал в бреду. В сорок четвертом, при одном из налетов, в пяти — семи шагах взорвалась бомба. Уцелел чудом. Но получил четырнадцать осколочных ран и тяжелейшую контузию. Два месяца, как новорожденный, глядел бессмысленными глазами на докторов. Не понимал их и не говорил сам. И до сих пор всякая болезнь входит так: с воем на Григория пикирует бомбардировщик, с еще более страшным воем падает, приближаясь, бомба. Когда раздается взрыв, по телу прокатывается палящий жар.

Об этом рассказать? Зачем? Когда жизнь человека переполнена событиями, события вроде бы, как излишки денег, теряют ценность…

— Ай и кралю ты нашел! — прервала его мысли Евланьюшка.

— Во! — Григорий по-мальчишески показал ей большой палец. Евланьюшка согласилась с его оценкой. Но не обошла при этом себя:

— Тебе везло на хорошеньких.

Надя ей уже рассказывала о себе. Евланьюшка, слушая, качала головой: «Ба-ах, какие муки приняла!» А сама думала: «Да, поди, врет! Слыхивали мы про красивую любовь». Сейчас она хотела, чтобы Григорий еще и сам рассказал: сойдутся ли их сладкие сказки?

Надю увезли в Германию, как и многих советских девушек. Батрачила у кулака-гроссбауэра. За то, что чуть не убила его оболтуса-внука, пытавшегося изнасиловать, попала в концлагерь. Когда пришли наши войска, Нади не было среди плачущих от радости — ни среди здоровых, ни среди больных: она лежала в штабеле трупов. Хоронить своих соотечественниц помогали и воины из батареи Григория. Ему доложили, что одна из девушек вроде жива. Рана пустячная, но девушка сильно истощена. Поместили ее в свой лазарет. Серое, цвета земли, лицо. Кожа и кости — вот что такое была Надя. Видение из кошмарного сна. Ординарец Григория, старый сержант, когда они зашли глянуть на нее, сказал:

— В таком обороте я бывал. И тут, товарищ, капитан. В пятнадцатом годе. Так одна фрау козьим молоком отпоила.

Нашли дойную козу. И начали поить. С капли. Единственной капли. Григорий заходил в лазарет каждый день. Помнил и сейчас, как пробуждалось ее лицо от страшного истощения. И как наливалось соком жизни. И какие удивительные изменения происходили. Словно сама судьба, надругавшись сначала, вдруг растрогалась и начала ее пестовать. И девушка расцвела, как белая лилия.

Надя даже теперь, когда ей говорят о цвете лица, посмеивается: «У меня же не кровь в жилах — козье молоко».

Она звала Григория «братец Грицю». А врач и медсестра, когда он показывался, извещали:

— Твой крестный отец идет.

Когда пришла пора расставаться — а пору эту, надо признаться, оттягивали и оттягивали, насколько было можно, — Григорий подарил ей букет белых роз. То были ее первые цветы. Она расплакалась и, обняв его, впервые пренебрегла словом «братик»:

— Грицю… Грицю… Любый Грицю. Я не могу въихаты…

Дальше не хотелось рассказывать. Дальше и нечего было рассказывать: пошла проза — дети, пеленки, заботы. Григорий улыбнулся:

— Так я в третий раз женился «на скору руку»… Дочь здесь живет. Три сына по батькиным стопам пошли — артиллеристы. Один служит уже — на Тихом, на корабле. А двое учатся в училище. Да вот еще… — Григорий пристально взглянул на Евланьюшку, — Семен Копытов, вроде как племянник мой. Знаешь, поди, что здесь он теперь. Сам разыскал меня, рассказал об Алешке… Этот всех нас превзошел — Герой! И диссертацию защитил.

Евланьюшка первой услыхала — Надюша в соседней, комнате плачет. Не оттого, что напомнили и разбередили сердце прошлым. Нет. Так плачут девчонки. У которых еще не было душевного горя, но которое вдруг нагрянуло. И, прячась, она всхлипывает. Евланьюшка указала на стенку и прошептала:

— Иди… Иди, Гришенька-а.

Оставшись одна, затаилась, вслушиваясь в приманчивый, всегда сладкий чужой шепот:

— Ой, Грицю, любый Грицю… Глупая я, глупая…

И так Евланьюшке стало одиноко, так жаль себя, что она тоже заплакала. Но уже без причетов, просто, уткнувшись в подушку и сжав голову руками. Ночью, когда уже забылась тяжелым сном, услышалось:

«А ты нашла человека, который бы помолился за тебя?»

Она содрогнулась не столько от ужаса, сколько от мысли: «Ой, ошеньки-и! Да где ж найти такого человека-а? Вот разве что за деньги немалые?..»

Часть четвертая

Евланьюшка гостила у Григория два дня. Но эти дни — цельные, не дробленные на минуточки! — показались длиннее всей ее жизни. «Ох, ошеньки-и! — вздыхала она. — Чужое-то добро — угнетливо, знать. Чужая-то радость — мытарствие, истязание…»

Попробуй-ка ответить: что́ она выходила? Горе-горькое, дулю с маслом. В справочном бюро узнала адрес Семена Алексеевича Копытова, да пойти к нему пока не решилась: и перед ним сильно она виновата. Из черного тупика помогла выйти Надя: пристроила Евланьюшку в школу ночным сторожем. Главная заманка — при школе давали комнатку.

Вышла Евланьюшка от бывшего мужа с таким чувством, словно выбралась из лап самой смерти, обманув и всевышнего. «Я жива-то живехонька-а, — ликовала душа. — Да никакой дальней дороженьки-и! Никто меня не убил, не порани-ил. Вот я, галочка вороненая! И вот моя дороженька да во свой закуток…

Ой ты, белый свет! С солнцем жарки-им, с ветром струйны-ым… Необъятный свет, неизбывны-ый. Я иного света не хочу: ты мне родны-ый. Я и ветер, я и солнышко. Вместе радости-и, вместе злобушка. Не гони ж меня, белый свет родной. Приласкай же меня, белый свет родной…»

Лишь одно теперь рыбьей косточкой застряло в горле Евланьюшки: Надюша-то — завуч, второй человек в школе, а она, первая жена Гришки, бросившая его, — по чину последняя. Такой больной контраст получался! Но не взбунтуешься: нет выбора. «О, хохлушечка сердобольная-а!..» — мучилась во гневе Евланьюшка. И вечерами, закрыв школу, на часок-другой приходила поплакаться под окна к Семену Алексеевичу: все облегченье. «Спаси хоть ты меня, сынок неродный, от гнету душевного…» Сидела Евланьюшка на лавке с птичьей боязливой оглядкой, готовая сорваться в любую минуту. Мимо проходили люди. Ба-ах, башеньки! Да сколько — счету им нет. И никого-то она не знает. Свои ли, чужие ли? Хлопает дверь тяжелая: гук! гук! гук! Говорит бездушная: нет тебе, Евланьюшка, сюда ходу! Заказан тебе, бедовушка, сюда путь!

Однажды она припозднилась. Что скрывать: привыкла глядеть на горящие окна да гадать, что же делает умный Сенечка. Книжки читает? Планы планует? И вдруг услышала рядом, рядышком:

— Что, мать, в гости решилась? Проходи…

Голос усталый. И походка человека, сказавшего это, усталая. Плешивый, сутулый, при очках — он, казалось, прогибался под тяжестью портфеля. Евланьюшка вскочила: Сенечка?! Ба-ах, да что ж ты мимо идешь? Остановись же, Сенечка! Погневайся! Порадуйся! А он шел и шел — топ! топ! топ! Тяжелая походка. Как будто весь Евланьюшкин грех взвалил на плечи. Топ! Топ! Топ! «Ох же, ошеньки-и! — взмолилась она. — Останови сыночка-а, матерь божия. И ты ж страдалица великая…»

Но дверь хлопнула. И вот уже шаги примолкли. Только в окнах — высоких окнах подъезда — колыхалась сутулая, беззвучная тень. «Что же мне делать, богородица-матушка-а? Вразуми и подскажи своей грешной дочери-и…»

Как-то само собой вырвалось:

— Да к лицу ли старой кобыле хвостом вертеть? — и Евланьюшка, умерившая норов перед Надей и Григорием, умерила его и перед Семеном. Побежала, приговаривая: — Погоди же. Погоди, сыночек…

Тот ждал ее у дверей своей квартиры. Пропустил вперед. В прихожей никого не оказалось, но он позвал:

— Встречайте, дети.

И к ним — на два-то словечка немудреных! — прыг да скок, прыг да скок зайчишки и белочки. Ох, ошеньки! Табунок целый. Ба-ах! А лобастые, а глазастые! Ждут словечка ее. Что сказать? Что же молвить им, конопаты-ым, озороваты-ым? Во рту-то солоным солоно. И язык почерствел — валек, валек рубчатый! — трет губы помертвелые всё без звука.

Спасибо Сенечке. Увел ее от огляда-обозрения. А в комнате, куда зашла Евланьюшка, на стене рамка с карточками. И новое удивление: Алешенька улыбается ей, поздней гостюшке. Ордена надел Алешенька. Ох, скромница! Красна девица! Никогда же он при ней не надевал наград своих важных. И словно говорит теперь:

«Ну, как я выгляжу, милая Евланьюшка?»

Она нехотя обратила свой унылый взор на другие фотографии: счастливый Гришка надоел до чертиков! Ой, ошеньки! Андрей Воздвиженский, «родительский комитет»… «Что, парень, — спросила Евланьюшка. — Не пожил? Не за то ли тебя боженька рано прибрал, что ты отнял, проказа турецкая, моего мальчика Сенечку, заступника единственного?»

Митька-казак с носом-сучком, его жена — несусветная толстуха — все тут в чести. Ба-ах, и собака есть, лохматый Барин, которого хотела она столкнуть в овраг. Замерла Евланьюшка, почернела. «Все-то здесь. А меня нетучки. И собака Барин во наличии, а меня нетучки… Это что же? Я хуже собаки дворовой?!»

Надо было уйти. Уйти, уйти, не мешкая. И Евланьюшка вроде б спохватилась:

— Ой, ошеньки! Деточки дорогие! Дырявая моя голова, полоумная-а… Стара-старица я совсем о гостинчиках при-забыла-а.

— Ничего, мать, не нужно. Они у меня — спартанцы.

— Не-ет, нетушки-и! Оделю я внучиков и пряничком, и сладкою конфеткою. Я тут рядышком живу, мигом обернуся.

На улице, закрыв лицо ладонями, Евланьюшка двигалась вслепую. И с причетом: «Хуже я собаки дворовой. И цена мне ниже полушечки-и».

Это был удар, от которого словно лопнул стержень, сдерживавший все пружины ее своенравной души.

— Рученьки вы мои милые, сделайте же задавочку. Дам я вам, рученьки, поясочек шелковый…

Нервный озноб потряс Евланьюшку: ой, ошеньки! горюшко мое горькое-и…

Метнулась она к перилам моста:

— Рыбки мои, рыбки! Примите меня-а, копеешную-у…

Но подумалось: «Съедят жадные раки мои глазоньки прелестные. Не взглянет потом, не пожалеет никто Евланюшку-у…»

И понесла она горе свое домой: рано порадовалась, выйдя от Гришки. Ох, ранешенько!

* * *

И дома Евланьюшка слезно жаловалась: «Я-то, святая мученица-а, самородная золотиночка, дешевле собаки… Ох, буки, букушки! Ох, сытые, самодовольные! Да мои глазоньки-и, мои смородинки-и, ох не хотят на вас, примерных, не глядеть, не смотреть».

Достала Евланьюшка платье из сумки. То, сердечное, в котором была с Хазарушкой на первом свидании. Оно так тронуло ее, что Евланьюшка и совсем впала в исступление: уткнулась в платье и ну целовать.

— Дорожинка моя, памяточек!.. Ты скажи, ты открой мне, былиночке: где дружок наш, где милый? А дружок наш, а милый замурован в красный камень. А и холодно ему, а и тягостно ему во том камне. Я наряжуся да приду к нему в тихую во полночь…

Попричитав, Евланьюшка принялась гладить платье: не в помятом же идти к Хазарушке на последнее свидание! А обида все жмет сердце. И слезы все кап да кап! «Дешевле… Дешевле я старой собаки…» Туман туманится перед глазами, а нервная рука словно месит его: шерьк! шерьк! И платье, дорожиночка, стало как новое. Мода, та давняя, ушедшая и столько-то лет бывшая в нетях, возвернулась, словно затем, чтобы Евланьюшка, никого не стесняясь, надела это длинное господское платье и с душевным облегчением порадовалась: «Ба-ах, башеньки! Да как хорошо-то! А я плачу… Вроде б и старости нет…»

Любимую янтарную брошь приколола Евланьюшка. И, стоя перед зеркалом, долго причесывала волосы. Они, как и в юности, были густы, пушились и пахли липовым медом. Лишь добавилась — одна-разъединая! — седая прядь. Евланьюшка заплела косу, как девушка. Духами окропила себя. И улыбнулась: да она ж красавица непомерклая-а…

— Мне бы, дурочке, не на Воронью гору лезть, а прямо к солнышку, во столицу многолюдную. Да сам турецкий хан-султан глаз не отнял бы, проезжаючи, от Евланьюшки…

О цветах — красных маках — в это позднее время и мечтать было нечего. На площади, рядом с мостом, перед большим красивым домом, возвышалась клумба, на которой цвели канны. Евланьюшка напластала большой букет и направилась к памятнику Хазарова. Идет Евланьюшка, идет да оглянется: не бегут за ней? Сенечка да его детки — зайчики, лисички. Пусть же он скажет только:

— Да куда ты, матерь, направилась? Да за что ты, матерь, на нас обиделась?

Она ответит ему. Она ответит!

«А я за то на тебя обиделася, что я для тебя дешевле собаки дворовой. Вот поплачь же теперь, погорюй, что вогнал ты меня во сыру землю…»

Но нет Сенечки. Редкие пары влюбленных встречались ей, провожали взглядом: вот платье-то! шик-модерн! А цветы…

Золотым светом, не скупясь, луна заливала и сквер, и памятник Хазарову. И подстриженные крохотные елочки — оградка сквера, и подстриженный кустарник, и березы, и липы — все здесь дремало, обласканное лунным светом. Евланьюшка положила букет к подножию памятника и сказала:

— Ой, милы-ый! Ой, желанны-ый! Хазарушка… Всем-то я поклонилася в ножки. Один ты остался. Паду я и ко твоим ногам: прости ты меня, суровы-ый, за любовь мою неладную-у…

Встав, как б церкви, на колени, Евланьюшка трижды ткнулась лицом в мягкую, пахнущую прохладой и прелью, землю. Тень от головы бесшумно скользнула перед ней на той же земле, по тем же цветам.

— И ты, боженька, каратель грешных, прости меня, — глянув на луну, проговорила она и пошла по клумбе, села возле постамента, как на лесной полянке, не стесняя себя. Взяла Евланьюшка горсть таблеток, что когда-то сердитая докторша дала Алешеньке — от болей великих по ночам спать не мог, — и ну кидать их в рот. Словно орешком забавлялась. Проглотит одну, другую и посмотрит: не спешит ли Сенечка? И вздохнет с огорчением: «Ой же, ошеньки-и! Запоздал…» И утешит себя: «Да не бойся ты, Евланьюшка! Отпоят, отводятся со врачами со скорыми…»

Из-за кусточков вывернулся мужичок коренастенький. Вот он, Сенечка!

— Теперь-то я не уйду от тебя, — проговорила Евланьюшка, обращаясь к Хазарову, громко проговорила. Хотелось, чтобы ее слова слышал сын. Но мужичок пробежал, промелькнул, на нее даже не глянув. Не Сенечка то…

Вдруг закуковала кукушка. Евланьюшка обрадовалась, забыв о всем на свете: «Ой же, милая-а! Тебя-то, кукушечка, я и звала сюда. Тебе-то, кукушечка, и жить тут…»

И спросила, глядя в ту сторону, откуда доносился ее крик:

— Скажи мне, вещунья, сколько ж я лет проживу?

— Ку-ку! Ку-ку! — летело бесконечно. Над сквером. Над спящим городом. Евланьюшка не считала. Веки, голова тяжелели — и голос кукушки удалялся все дальше и дальше. Вот Евланьюшка ткнулась лицом в землю. Виском задела о кромку постамента. Боль вернула сознание. Евланьюшка спохватилась: где же люди? Успеют ли спасти? Увидела человека, хотела встать, но тело-то уже закаменело. Хотела крикнуть: милы-ый, позвони сыночку… тут я… Но и язык, который так исправно служил ей, теперь не повиновался. Она опять ткнулась лицом в землю. И опять, ударившись виском, пришла в сознание, словно для того, чтобы вздохнуть: о-ой? доигралася я-а-а…

Косматый парень, к которому она хотела обратиться за помощью, подошел к ней и без зова. В руках держал кукующий ящик. Постояв, поглядев на Евланьюшку, буркнул:

— Т-тоже нахлесталась? — Евланьюшка не отвечала. — Спишь, что ль? Дура нарядная, нашла место. Д-да за эт-то место… двадцать суток не пож-жалеют т-тебе.

Он постоял, озираясь. А из ящичка все кричала кукушка, отсчитывая Евланьюшке бесконечные годы жизни…

* * *

Взволнованные, запалившиеся дети Семена подняли Григория Пыжова спозаранку:

— Баба Евланья померла! Папа прислал за тобой.

Григорий собрался быстро, по-военному. Весть принял спокойно, как должное. Ребята рассказывали наперебой: бабушка-то зашла вчера да глянула на фотокарточки — и побежала за гостинчиками, но заблудилась, наверно, и померла… а они ее искали, искали, утром только нашел папка…

До памятника Хазарову, где лежала Евланьюшка, было рукой подать. Минуту, другую Григорий шел спорым шагом, а потом все-таки побежал, и так, как уже давно не бегал, — не щадя больное сердце.

Он успел. Евланьюшку только-только положили на носилки. Ночью пала роса. Волосы ее были словно унизаны бисером, И она показалась ему удивительно красивой. Григорий даже поймал себя на мысли: вот сейчас она встряхнется, вздохнет и скажет всем собравшимся тут:

— Ба-ах, башеньки! Да куда вы меня несете? Меня и свои ноженьки еще носят.

Девушка, стоящая рядом с Григорием, спросила:

— Ой, какая благородица! Актриса, да?

И он ответил:

— Актриса, каких мало. Редкого таланта.

А носилки с Евланьюшкой задвинули в кузов. Как по сердцу, хлопнула дверца. У Григория вдруг навернулись на глаза слезы. И он отступал, отступал, стараясь, чтоб никто не видел его глупых, совсем ненужных слез. Люди уже сердили его, когда о чем-то спрашивали. И он снова отступал. Но вот машина рванулась с места. Поехала Евланьюшка в свою дальнюю дороженьку. Поехала…

Хотя все разошлись, Григорий долго еще стоял здесь, у памятника Хазарову.

Content

Паду к ногам твоим

Часть первая

Приемный сын

Часть вторая

Дядя Форель

Часть третья

Любый Грицю

Часть четвертая