Камилла Пэган

Жизнь и другие смертельные номера

Camille Pagán

LIFE AND OTHER NEAR-DEATH EXPERIENCES

© Бараш О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

Все должно было свестись к обычному «Есть, молиться, умереть», но, честное слово, я не испорчу игру, если сразу скажу: все было совсем не так. Взять хотя бы мой диагноз: доктор Сандерс даже не смог себя заставить произнести это слово.

– Боюсь, она злокачественная, – сказал он, не вставая из-за стола.

– Злокачественная? – тупо переспросила я. День выдался нелегкий, и я с трудом уговорила босса отпустить меня с работы пораньше, хотя позвонившая мне медсестра сказала, что мне необходимо прийти к доктору Сандерсу именно сегодня.

– Раковая, – сказал он, и его тонкие губы стали почти совсем невидимы.

– То есть, вы говорите, что у меня рак? – спросила я, желая, чтобы он наконец выразился ясно – ведь не это же, в самом деле, он имел в виду? Во всяком случае, перед тем как вырезать из моего живота опухоль размером с мяч для гольфа, он говорил, что это просто жировик. А операция – так, для профилактики.

– Мгм. Боюсь, что да. – Он опасливо поглядывал в бумажку, которую держал в руке, словно речь не шла о жизни и смерти.

– Не… не понимаю, – сказала я.

– Элизабет, – произнес он, наклоняясь, чтобы коснуться моей руки, которую я тут же отдернула, потому что не выношу, когда вторгаются в мое личное пространство, не говоря уж о том, что он с помощью языка тела практически сообщил мне, что я не жилец. – У вас подкожная панникулитоподобная Т-клеточная лимфома. Это исключительно редкая форма рака, и встречается она обычно у людей от тридцати до сорока лет, как вы. Боюсь, она агрессивна. Вам нужно…

Примерно с этого места я перестала слушать, и в моей голове начал прокручиваться молниеносный вариант модели Кюблер-Росс[1]. Отрицание: никто не называет меня Элизабет, меня зовут Либби. Злость: а сам говорил, что опухоль безвредна! Он у меня еще спасибо скажет за то, что платил бешеные деньги за страховку от медицинской халатности. Торг: если я приму участие в марафоне в пользу сирот, больных раком, то не только останусь жива, а буду иметь такой оглушительный успех, что сама Опра[2] будет рекламировать мои мемуары. Я стану основательницей целого движения: пробеги, собирающие средства на лечение, для повышения осведомленности – резиновые повязки на запястьях, бирюзового цвета, который станет национальным цветом этой… как там называется моя опухоль? Депрессия: я не побегу марафон, потому что не умею бегать. Я даже зарядки не делаю, поэтому мой организм и пронизан быстро множащимися болезнетворными спорами. До сорока не дотяну. Принятие: увы, принятие в моем исполнении выглядело точно так же, как депрессия.

Я умру. Как моя мать.

Доктор Сандерс продолжал бормотать, не замечая, что я смотрю сквозь него.

– Значит, химия. Я бы хотел, чтобы вы…

– Нет, – сказала я.

– Что значит «нет»? Элизабет, единственный шанс сохранить жизнь – это постараться подавить болезнь как можно быстрее и эффективнее. Понимаю, что вам известны худшие исходы химиотерапии, но в настоящее время лечение вполне возможно, особенно для лимфом. И позвольте сказать: лучше испытывать трудности, связанные с лечением, чем… не лечиться вообще.

– Я не намерена проходить никаких курсов, – сказала я. – Ни химии, ни облучения, ничего. Сколько я протяну без них?

– Прошу прощения?

– Вам есть за что просить прощение: вы мне огласили смертный приговор. Так сколько я проживу без лечения?

Он выглядел растерянным.

– Я должен провести компьютерную томографию, чтобы понять, нет ли метастазов, но учитывая клеточную активность вашей опухоли… э-э, прогноз будет от шести месяцев до… ну, трудно сказать. Хотя, конечно, бывали и благоприятные случаи…

– Ну ладно, – сказала я, хватая свою сумку со спинки стула. – Я на связи.

– Элизабет! Я бы хотел, чтобы вы сходили на консультацию…

Я вышла, не дослушав до конца, со вкусом холодных металлических монет во рту, будто я уже согласилась на химию и в мою кровь уже начали вливать жидкую отраву. Онкологи, медсестры, радиологи, специалисты по паллиативному лечению: слишком хорошо я знала эту раковую повседневность, и она меня не интересовала. Ни капли. Мой брат-близнец Пол однажды сказал мне, что одно дело – здоровый протест, а совсем другое – страна Либби-Ленд. По его теории люди, чтобы продолжать жить, должны игнорировать реальность, по крайней мере большую ее часть. Иначе все ужасы – детское рабство, войны, пестициды, напиханные в каждый кусок того, что мы кладем себе в рот, знание того, что каждое утро, открыв глаза, ты на день приблизился к смерти, – будут угнетать так, что и с постели не встанешь. «Но в твоем мире, Либби, – говорил Пол, – существуют только котики, радуги и счастливые развязки. Это все очень мило, и, наверное, помогает тебе спокойно спать. Но иногда я за тебя беспокоюсь».

Я бы обиделась, не будь это Пол, который знал меня лучше, чем кто-либо другой – лучше, чем мой муж Том, лучше, может быть, чем я сама. И я тоже знала Пола лучше всех, знала и то, что он сам не в восторге от своей способности предсказывать катастрофы – пусть даже это делало его безотказно функционирующим высоконадежным механизмом, способным предсказать падение рынка и прочие беды. Мы с ним в этом смысле хорошо сочетались.

Поэтому будет не так просто сообщить ему, что, глядя, как мои котики какают по всей радуге, я свернула не туда и со всей дури въехала в глухой тупик.

Ускоренным шагом выходя из кабинета доктора Сандерса и идя к лифту, я поймала себя на том, что думаю о похоронах, что естественно, когда знаешь, что не задержишься в этом мире. За свою жизнь я только однажды была на похоронах и после этого поклялась себе, что больше никогда ни на одни не пойду.

Потому что те единственные были похоронами моей матери.

В возрасте десяти лет мы с Полом стеснялись держаться за руки на людях, поэтому мы притаились в уголке похоронного зала: он уцепился за край моего платья, а я сжимала рукой уголок его курточки. Мы видели, как отец с кем-то здоровался, кому-то кивал. То и дело к нам подходили, гладили по голове в знак сочувствия и спешили дальше, после чего обе стороны испытывали облегчение от сознания выполненного долга. Воздух был полон удушливого химического запаха. Прошла целая вечность, потом еще одна. Наконец кто-то мягко подтолкнул нас к середине зала, где лежало тело нашей матери.

Зал был убран, как маленькая часовня, нам велели сесть в первом ряду рядом с отцом и почти вплотную к гробу. Я помню, что не чувствовала ног, руки и лицо тоже онемели, а уши горели от понимания того, что все сидящие позади изо всех сил стараются, но не могут не пялиться на остатки нашей семьи.

Пастор занял свое место на возвышении и начал молиться, прося Бога принять «жену Филипа и мать Пола и Элизабет» в свой небесный чертог. У меня была другая просьба к главе Святой Троицы: я молилась, чтобы покалывание в онемевшем теле оказалось признаком серьезной болезни и чтобы я как можно скорее оказалась рядом с мамой. Я молила Бога, чтобы он вернул меня к ней – такой, какой она была до рака, когда с улыбкой, в которой не было боли, брала меня за руку, – потому что мне хотелось одного: быть вместе с ней.

Отец сказал какие-то слова. Потом еще кто-то что-то говорил – не помню, кто это был и что говорил. Наконец зал опустел, и Пол тянул меня за платье, все сильнее, показывая этим, что нам пора.

Гроб был открыт только частично, как будто ту половину маминого тела, которая в конце концов убила ее, нельзя было выставлять на обозрение. Я говорила себе, что если не буду смотреть прямо на нее, все это окажется неправдой, что весь этот ужас происходит с кем-то другим.

Даже теперь, после смерти, когда ее лицо было покрыто толстым слоем грима, щеки чрезмерно нарумянены и теперь провалились в тех местах, где были опухшими и растянутыми еще несколько дней назад в хосписе, она оставалась той, кто вытирал мне слезы, когда я нуждалась в утешении, и говорил мне, что будет любить меня вечно и даже еще дольше.

Она была чудесной. И теперь, когда я наклонилась, чтобы слегка дотронуться до нее в последний раз, я знала: что бы со мной потом ни случилось, ничего не будет так невыносимо, как это прощание.

Я думала, что отец отругает меня за это прикосновение, но он в первый раз за день перестал сдерживаться и плакал, стоя на коленях и не замечая своих детей.

Пол тоже плакал рядом со мной. Теперь он держал меня за руку, сжимая ее до боли. Я не сказала, чтобы он перестал. Мы только-только начали осознавать, что остались без матери и кроме друг друга у нас никого нет.

К моменту, когда мы с папой и Полом сели в машину и поехали на кладбище, я решила, что похорон с меня хватит до конца жизни. И почти сдержала обещание: когда умирали наши дальние родственники, или родители друзей, или коллеги, я посылала большие букеты и сбивчивые извинения за свое отсутствие.

Но когда двери лифта за кабинетом доктора Сандерса открылись и я вошла в металлическую кабину, падающую в вестибюль больницы, мне пришло в голову, что я не смогу сдержать клятву, данную двадцать четыре года назад. Я побываю еще на одних похоронах. На своих собственных.

2

Потом случилось вот что.

– Том! Том? – Я так отчаянно плакала, что линзы вывалились из глаз, и я не была уверена, что маячащее в кухне пятно – это мой муж.

Поток слез вырвался наружу, едва я вышла из кабинета доктора Сандерса; каким-то чудом мне удалось выбраться из больничных лабиринтов на Лейк-Шор-Драйв и поймать такси, не попав под автобус.

Около пяти вечера в понедельник понадобилось полчаса, чтобы доехать до нашего кондоминиума в Бактауне, и с каждой четвертью мили я становилась все рассеяннее.

Когда я представляла себе свою жизнь – крупным планом, в широкоэкранной версии – фильм кончался совсем не так. Мне еще нужно было выучить испанский, уйти с работы, посмотреть мир, может быть, усыновить одного-двух детей (забеременеть я не могла, почему – гинекологу еще только предстояло установить). А крупинки пепла в урне, которая будет стоять на нашем камине, который скоро станет камином Тома и только (всхлип!), предполагались лет в семьдесят, никак не в тридцать четыре.

– Семейные неурядицы? – спросил таксист, протягивая мне салфетку. Тут я зарыдала еще пуще, потому что моему любимому Тому предстоит узнать, что скоро он станет вдовцом.

Том! Такой любящий, такой отважный. Он не захочет, чтобы я видела его слезы, но я представляла, как однажды проснусь посреди ночи и обнаружу, что он тихо плачет перед компьютером (он страдал бессонницей и нередко засиживался до двух-трех часов ночи). Его мне было особенно жалко, а еще папу и Пола, ведь они уже пережили мамину смерть. Даже сейчас ее отсутствие ощущалось, как недавно утраченная конечность: все эти годы мы так и не научились смягчать или игнорировать фантомную боль.

– Либби? У тебя все в порядке? – Том кинулся ко мне, обнял за плечи. Слава богу, он дома. Том работал в небольшой архитектурной и градостроительной фирме, в которой не придерживались строго графика, поэтому он часто уходил из офиса в три-четыре часа, чтобы побродить по городу, а потом заканчивал работу вечером дома.

– Том! – провыла я. – Как это могло случиться?

– Либби… – опасливо произнес он и отпустил меня. Это застало меня врасплох: разве ему не полагается гладить меня по голове и утешать? – Ты все знаешь, да?

– Конечно, я все знаю! – У меня закружилась голова. Я-то знаю, а вот Том откуда? Разве у нас нет законов, запрещающих показывать чужую медицинскую карту без согласия пациента? Хотя я, конечно, записала его координаты в договоре о конфиденциальности, который заполнила перед операцией. Может быть, доктор Сандерс так всполошился, когда я сбежала из его кабинета, что решил предупредить Тома?

– О господи, – сказал он. – Я не хотел, чтобы ты узнала именно так. Это О’Рейли проболтался? – спросил он, имея в виду своего лучшего друга, которого, сколько я помню, называл исключительно по фамилии.

Откуда О’Рейли мог знать, что я умираю от рака? Я официально выказала недоумение. Утерла слезы рукавом жакета, порылась в ящике кухонного стола, где держала пару очков про запас. Накололась о ножницы, нащупала очки и водрузила на нос. Одной дужки не хватало, так что сидели они кривовато, да и не очень мне уже годились, но диоптрий хватало, чтобы я могла увидеть, что на лице Тома написано что-то вроде ужаса. У меня упало сердце: видимо, он не так отважен, как мне казалось. «Спокойствие, Либби, – приказала я себе. – Ты нужна Тому».

– Просто я ходил к этому новому психотерапевту… – сказал он.

К психотерапевту? Отлично. Я правда не думала, что Том из тех, кто ходит к мозгоправам, но, по крайней мере, это поможет ему пережить мою смерть.

– Либби, ты меня слышишь? – спросил он, неотрывно глядя на меня.

Я мигнула.

– Что? Нет. Что ты сказал?

– Вполне возможно, что я… гей.

У меня закружилась голова, я почувствовала, что стукнулась позвоночником о край холодной мраморной стойки.

– О боже, – сказала я, уцепившись за руку Тома.

– Либби, – произнес он, привлекая меня к себе, – мне так жаль. Ты в порядке?

– Я… я в полном порядке, – ответила я; я всегда так отвечаю на этот вопрос.

Том смотрел на меня глазами, полными непролитых слез.

– Спасибо, – робко произнес он. – Спасибо, что так говоришь. Ты ведь давно знала, правда? В глубине души.

До этого момента все, что он говорил, как-то не до конца доходило до меня. Теперь наконец дошло. Охренел он, что ли? Я знала, что из-за глобального потепления гибнут белые медведи, что население Китая несколько лет назад перевалило за миллиард и что в слове «контрстратегия» шесть согласных подряд. И при этом понятия не имела, что мой дружок детства, человек, которого я любила почти двадцать лет (двадцать лет!), испытывает сексуальное влечение к мужчинам.

– Нет, нет-нет, – сказала я, втягивая голову в плечи до полного исчезновения шеи, – об этой своей способности я узнала исключительно потому, что моя начальница Джеки всегда просит меня не делать так, выдав перед этим другую невероятную просьбу: «Либби, купи мне кремовое пятнистое покрывало из альпака в свой несуществующий обеденный перерыв и, пожалуйста, перестань фокусничать со своей шеей, а то ты похожа на черепаху, ладно?»

– Я же не говорю, что нашему браку конец, – говорил Том, крепко обнимая меня. – Я так люблю тебя, ты же знаешь. Просто… я пытаюсь понять, кто я. Я с этим боролся годами – Либби? Либби, что ты делаешь?

Я не готова была ответить на этот вопрос – высвободившись из его объятий, я обнаружила, что роюсь в другом ящике, где мы держали столовое серебро, которое по-прежнему блестело так же, как восемь лет назад, когда мы выбирали его для своей свадьбы. Я достала вилку и залюбовалась ею. Она так и сверкала в лучах люстры – извините, «световой скульптуры», на которую Том потратил целое состояние, хотя мы по-прежнему выплачивали его образовательный кредит.

– Да ничего, – сказала я и метнула вилку в его руку, которую он положил на мраморную стойку.

– О-о-ох! Зачем ты так делаешь? – взвыл он. Вилка упала на пол, так что не могла впиться глубоко, но Том прыгал по кухне и махал рукой, будто обжегся или, понимаете ли, укололся. – Я тебе изливаю душу, а ты втыкаешь в меня вилку, как в кусок мяса! Да что с тобой, Либби?

– Со мной? – я уставилась на него диким взглядом. Я чувствовала себя слегка плотоядной. – Что со мной?

Список того, «что со мной» значительно вырос за исключительно короткое время. Прежде мои проблемы сводились к неисправимо кудрявым волосам, заднице, не влезающей в идеальные во всех других отношениях брюки, и осознанию того, что, хотя я знаю свое дело, моя работа мне разонравилась с тех пор, как в офисе появился Буш-младший. Теперь я умираю от рака и хочу убить собственного мужа, которого, как выяснилось, привлекает набор хромосом, отличный от моего собственного.

– Ты всегда так поступаешь, – сообщила я.

Все еще баюкая свою руку, он сделал шаг назад.

– Как именно?

Я вновь почувствовала подступающее бешенство.

– Тянешь одеяло на себя!

Нет, я, конечно, сознавала, что его эскапада, испортившая мое великое откровение, – не совсем та проблема, о которой стоит думать, но остановиться уже не могла. Как будто дух Джеки, мастерицы затяжных скандалов, вселился в мое тело.

– И так всегда, Том! – визжала я; он смотрел на меня с ужасом. – Так всегда!

В старших классах Том снискал настоящую славу после огневого исполнения роли Кёрли в мюзикле «Оклахома!», в то время как я прозябала во втором составе как дублерша роли Лори, которую так ни разу и не сыграла и только из глубин хора сохла по Тому. Его сшитый на заказ свадебный костюм был гораздо элегантнее моего платья, и на церемонии все только об этом говорили. Если кто-нибудь и мог украсть эффект разорвавшейся бомбы, который должен был произвести мой диагноз, то только Том.

Теперь все понятно, понятно! Мюзиклы? Дизайнерский костюм? Ну конечно, Либби, давно следовало понять, что твой муж вовсе не гетеросексуал, каковым притворялся. Но Пол выпендривался с того самого момента, как вылез из околоплодного мешка. Я разбиралась в геях. Во всяком случае, мне так казалось.

– Я умираю, – сказала я. – Я. У-ми-ра-ю.

– Либби, пожалуйста, не устраивай сцен, – сказал он. – Я понимаю, что ты расстроена. Я тоже расстроен. Но мы не сдвинемся с мертвой точки, если ты будешь орать на меня.

– Том, – сказала я, поглядывая на свеженаточенные разделочные ножи, висевшие на магнитной ленте над мойкой, – не пойми меня превратно, но, по-моему, тебе стоит уйти прежде, чем я совершу что-то, о чем пожалеем мы оба.

Он отшатнулся.

– Либби, ты мне ни капельки не сочувствуешь? Знаешь, как это было трудно! Я уж много месяцев работаю над собой.

Какая прелесть. Значит, пока моя опухоль росла от размеров горошины до оливки, а потом лимона – почти в том месте, где точно так же должен был проходить те же вехи ребенок, которого я так хотела, – Том совершенствовал свою блицпрезентацию темы «Я разрываю наш брак».

– Том, Том, Том, – сказала я, проводя пальцем по ленте для ножей – она запылилась, но этим я займусь позже. – Ты потерял право на сочувствие три минуты назад. А теперь катись из дома, пока я опять ничем тебя не ткнула.

3

Сорвалась бы я с цепи, если бы эта история с Томом не раскрылась таким образом? Трудно сказать. Том в конце концов сознался бы, хотя подозреваю, что если бы у меня была возможность сообщить ему дурную новость с большой буквы, он бы молчал в тряпочку до самой моей смерти. Как бы это было удобно для него. Так и представляю, как он всем объясняет: «Я так любил жену, что после ее безвременной кончины не могу смотреть на других женщин. Поэтому теперь встречаюсь с мужчинами».

Но, как это часто случается, Тому не терпелось раскрыть карты, и новость, вылетевшая из его рта, была так ужасна, что я и вздохнуть не могла, не то что сообщить ему о бомбе у меня внутри.

Не могу точно сказать, что происходило после того, как Том ушел из дома; помню только, что лежала на полу перед входной дверью, прижимаясь щекой к холодному дереву, и желала исчезнуть. Возможно, именно так я и провела все это время. Признание Тома для меня было как акустический взрыв, распространяющий ударные волны: мой муж – гей? А кто же я? Даже если ему вроде бы нравятся мужчины, он так меня любит, что ему все равно… так, что ли? «Я не говорю, что нашему браку конец». Может быть, я сумею притвориться, что не слышала этого. «Ты ведь давно знала, правда?»

Возможно, мы могли бы забыть обо всем и продолжать жить как ни в чем не бывало, пока я не умру. «Что с тобой, Либби?»

В любом случае мне хватило глупости, чтобы не позвонить Полу: я говорила себе, что он, наверное, сейчас едет в Йельский клуб или в «Барни-Гинграсс», или еще куда-нибудь, чтобы угостить обедом и выпивкой какого-нибудь залетного инвестора хедж-фонда[3], которым он управлял. (А еще мне хотелось сыграть в игру – подождать и посмотреть, дойдут ли до него сигналы беды, которые я посылаю по телепатической системе связи, якобы существующей у близнецов, хотя я в это не очень-то верю.) Собравшись наконец с силами, чтобы отлепить себя от пола, я нашла в аптечке снотворное Тома, приняла таблетку, потом, подумав, еще одну, и все прочее утонуло в тумане, кроме рыданий и лихорадочного поедания целой упаковки печенья с шоколадной крошкой.

Утром я проснулась в лужице слюны. Блеющий звонок несся из мобильника, который я наконец отыскала между диванных подушек.

– Добрутро, Пол, – пробормотала я. Было еще темно, но Пол из тех ненормальных, которым требуется не больше шести часов сна; а с тех пор как он открыл для себя амфетамин по рецепту, – не больше четырех-пяти.

– В чем дело? – спросил он, как будто это я звонила ему. Есть все-таки доля правды в этом ясновидении близнецов, но вслух я этого не признаю, не ждите.

Я поразмышляла, не спросить ли его, какую новость он хочет услышать, плохую или мерзкую, но даже несмотря на то, что снотворное продолжало туманить мне голову, я поняла, что не могу сказать ему о раке, – не сейчас. Я слышала, как поодаль играют его сынишки-близнецы, Тоби и Макс, и голос Пола звучал довольно бодро для него. А то, что отнимающая жизнь опухоль сократит нашу ядерную семью до двух человек – нет, такие новости нужно сообщать лично.

– Том – гей, – сказала я.

Пол захохотал.

– Чарли, проснись! – сказал он своему партнеру, который, не будучи «жаворонком», наверняка дремал рядом. – Ты должен это услышать!

– Так вот какая твоя первая реакция! – сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Либз, извини, я не хотел, чтобы это так прозвучало. Я… нет, слушай, я в шоке. Как он мог так поступить с тобой? С тобой все в порядке?

– Нет, – призналась я. – Вокруг меня все очень плохо.

– Ой, Либз, – проворковал он. – Я тоже ненавижу Чикаго. Может быть, переедешь на Восточное побережье, желательно в Объединенную Республику Манхэттен? Здесь бы тебе было гораздо лучше.

– Пол!

– Или в Бруклин?

– Ну Пол!

– Извини, Либз. Я просто шучу, потому что расстроен. Ты же знаешь меня. Так это правда? Что он сказал? А ты ему?

– Это правда, – проговорила я убитым голосом. – Я чуть не заколола его вилкой.

– Либз, чокнутая, я в восторге! Вот только…

– Только что? – резко спросила я.

– А Том-то как? Для него это, должно быть, ужасно.

– Том? Как этот гребаный Том? (О своей матери я, помимо прочего, помню, что она презирала брань, так что самое меньшее, что я могу делать в память о ней, это пользоваться эвфемизмами.)

– Либз, ты же понимаешь, о чем я.

– Не обзывай меня «Либз», – резко сказала я, вспомнив, как Том раскололся, только когда решил, что я уже обо всем догадалась. – Том – гей, – сказала я. – И он в полном порядке.

– Ну извини, – пробурчал Пол, и по голосу я поняла, что он еще вернется к этой теме. – И что ты собираешься делать?

Это был хороший вопрос. Я нацепила очки и посмотрела на часы. Еще час до того, как идти на работу. Можно, конечно, позвонить и сказать, что не приду, но это значит, что весь день я буду сидеть и лить слезы в доме, который я делила с человеком, вырвавшим мое сердце из груди.

Плохо, конечно, что я только что узнала о болезни, овладевшей моим телом; но чтобы случайное признание моего мужа вывело меня из игры, называемой жизнью, – нет уж!

– Я пойду в душ. Потом оденусь. Потом поеду на работу.

– И не думай! Пусть Джеки тебя прикроет. Когда твой муж в таком признается, требуется целая неделя отгулов, если не месяц.

Я мысленно пробежалась по распорядку дня, то есть, на самом деле, по распорядку своей начальницы. Джеки, глава отдела рекламы в большом медиахолдинге, имевшем отношение к радио, телевидению и печатной прессе по всем Штатам, должна была в восемь сорок пять встретиться за завтраком с одним из издателей; в десять, десять тридцать и одиннадцать – телефонные конференции с разными отделами продаж, в них я должна участвовать; потом ранний ланч с генеральным директором в «Рице», тут у меня высвобождается час, но мне нужно будет съездить за ее платьем для вечернего мероприятия в «Джофри» или, по крайней мере, найти толкового курьера, который не запутает ткань между спицами велосипеда, играя в гонки на улице Ла-Саль… вообще-то у меня рак, снова осознала я, как будто в первый раз. Я ощупала живот, поморщилась, когда пальцы наткнулись слева от пупка на шов, на котором еще была повязка. Если опухоль вырезали, а у меня все равно рак, значит ли это, что злокачественные клетки притаились где-то на том же месте? Или они уже носятся по всему телу, как микроскопические разведчики, решая, где разместить очередное подразделение?

Неважно, где он, этот рак. Важно только одно: в этот самый миг я умираю. Если бы я сказала об этом Полу, он бы заметил, что все мы умираем каждую секунду своей жизни. Но, как я уже сказала, я пока не была готова сбросить на него кобальтовую бомбу, и заботилась при этом не только о его психологическом благополучии, но и о своем собственном. Мне требовалось несколько дней, чтобы до конца оценить выжженную пустыню своего душевного пейзажа; только после этого я смогу рассказывать.

Если бы только я могла довериться Тому, подумала я, и слезы снова навернулись на глаза. В отличие от Пола он не принялся бы вырабатывать стратегию или давать советы, которым я не готова следовать. Он бы просто обнимал меня, пока я не перестану плакать, а потом спросил бы, что я теперь буду делать: этот вопрос – но только в его исполнении – казалось, всегда помогал мне двинуться в нужном направлении. Но так или иначе, никакого Тома больше не было.

И так или иначе, Пол прав: нужно на время прекратить работать. Но это я сделаю на своих условиях.

Пол, не зная, что беда, в которую я попала, гораздо серьезнее, чем лопнувший брак, все толковал о Томе:

– Если тебе от этого легче, я всегда в нем сомневался.

– Подозревал, что он гей? – выпалила я. – А мне почему не сказал?

– Либби, милая, если бы я подозревал именно это, ты бы узнала первой. Верь мне, для меня это такое же потрясение, как для тебя. Просто мне казалось, что ты заслуживаешь лучшего.

Это, по крайней мере, было правдой. За неделю до свадьбы Пол уговаривал меня отложить ее. «Ты так молода, Либби. Погуляй с другими парнями, разберись, готова ли ты остановиться на Томе».

– Я не останавливаюсь, – сказала я тогда. – У меня было десять лет на размышления, Пол, и я знаю, что такая любовь бывает только раз в жизни.

– Либби, это все равно, что утверждать, что в ресторане «Длинный Джон Сильвер» лучшая рыба на свете, при том что ты ни разу не пробовала мэнского омара.

– Омар не рыба, а членистоногое, а ты просто ревнуешь, – сказала я, хотя мы оба знали, что в последних словах нет ни доли правды. Пол снова спросил, уверена ли я – уверена ли окончательно и бесповоротно, – в последний вечер перед свадьбой, хотя потом стоял рядом со мной, как самая настоящая подружка невесты.

Тогда я была уверена. Сейчас уже не очень. Я всегда радовалась, что Том никогда не делал стойку, когда мимо проходила девица в обтягивающих штанах для йоги, но я явно реагировала не на те сигналы опасности. Что же еще я проглядела, пока мысленно поздравляла себя с тем, что выиграла такого идеального мужа?

– А я не хотела ничего лучшего, – фыркнула я в ответ Полу. – И я полагала, что хороша в постели.

– Превозмогая некоторую тошноту, должен признать: уверен, что в постели ты очень даже хороша, Либз. Ты же знаешь, с тобой это никак не связано. Ведь знаешь?

Да, я сама начала этот разговор, но поняла, что все-таки к нему не готова.

– Понимаю. Я позвоню попозже, ладно?

– Я тебя люблю.

– А я тебя еще сильнее.

– Нет, я сильнее, – сказал он и повесил трубку, прежде чем я успела ответить.

– Лии-иббби-ии! – Джеки как-то так, на тирольский манер, выпевала мое имя, что даже после семи лет работы с ней волосы у меня от этого закручивались еще больше. Она вопила, хотя я еще даже не вошла в ее кабинет.

– Ты знаешь, что я на работе с половины седьмого? Надеялась, что ты придешь пораньше, чтобы отработать свое вчерашнее исчезновение, не говоря уже об отгуле на прошлой неделе. В городе полно врачей, которые работают вечером и в выходные. Ты когда-нибудь видела, чтобы я куда-то ходила по личным делам среди дня?

Вообще-то два дня назад она ушла в четыре на маникюр, и я уверена, что ее вчерашняя деловая встреча в полдень была не чем иным, как коротким свиданием с ее аргентинским мальчиком-зайчиком, но я не собиралась напоминать ей ни того ни другого.

Я просто открыла дверь в ее кабинет и сказала: «Доброе утро, Джеки!» Странно, конечно, проявлять любезность и даже некоторую готовность, общаясь с этим ураганом в человеческом облике, но после потрясений, случившихся за такой короткий промежуток времени, это было легко – просто вернулась к своей роли высокооплачиваемой подпевалы.

Слушай, Либби, могут спросить меня, почему ты охотно работаешь помощницей такой ужасной бабы? Ты что, себя не уважаешь? Я уважаю себя, но я видела, как отец чуть не разорился, оплачивая медицинские счета покойной мамы, и после этого не меньше уважаю всемогущий доллар. Под чутким руководством Пола я четыре раза заявляла, что увольняюсь, и каждый раз отдел кадров вознаграждал меня повышенной зарплатой и более навороченной должностью. А все потому, что Джеки, ничего собой не представляя, умеет привлекать рекламодателей, но настолько неспособна подбирать сотрудников, которые выполняли бы контракты, заключенные с этими рекламодателями, что фирма вынуждена платить ее помощнице (в резюме которой значится: «вице-президент по медиаменеджменту») основательные сто двадцать кусков в год. Джеки вела себя так, будто моя зарплата была ее личным подарком мне: «Ты понимаешь, что это мужская зарплата, Либби? Я ради тебя стены лбом прошибаю», – говорит она своим хрипловатым голосом курильщицы перед тем, как швырнуть мобильник в стенку рядом с моей головой. В таких случаях у меня полдня уходит на замену ее телефона и восстановление данных. Я часто напоминала себе, что работа с Джеки – необходимое зло, вроде колоноскопии и дружеских заигрываний охранников в аэропорту.

– Ты знаешь, что я бы могла бы нанять ассистента-пакистанца за восемь долларов в час? – спросила Джеки, выглядывая из-за газеты «Трибюн».

– А что это тебе даст? – возразила я и достала из сумки веганский кекс с отрубями. Я еще действовала на автопилоте, поэтому зашла в магазин и купила для Джеки ее любимый, а для себя – большую глазированную булочку с корицей. Я слышала, что сахар подпитывает раковые клетки, но об этом уже поздно беспокоиться.

– Хм, – произнесла Джеки, отложила газету и потянулась за кексом: хоть ей и предстоял деловой завтрак, ее страсть к углеводам и халяве была неодолима. Запихивая в рот картонное крошево, она диктовала список дел, которые я сегодня должна переделать в придачу к моим прямым, уже расписанным обязанностям: позвонить тому, позвонить этому, заказать цветы для ее матери, утрясти вопрос с той бабой, отослать эти контакты в ту фирму и так далее.

– Джеки, – в какой-то момент перебила я, – может быть, дашь мне минуту, чтобы записать последние пункты? – Я ощущала рассеянность и легкое головокружение и не поспевала за ней.

– Нет! – рявкнула она. Игнорируя мой сердитый взгляд, она продолжала тараторить и множить требования, пока я не заполнила целый блокнот заданиями, на выполнение которых электронному секретарю понадобился бы месяц.

Закончив, она протянула мне полную крошек обертку, чтобы я выбросила, как хорошая подчиненная. Хотя мусорная корзина стояла у нее под столом. Я прищурилась, посмотрела на обертку, вздохнула, выхватила бумажку из ее пальцев и отправилась к урне возле моего рабочего места. Вернувшись, я присела на краешек пластикового стула перед ее столом. Она нахмурилась, давая понять, что недовольна моим присутствием. Обычно ее злобные выходки стекают с меня как с гуся вода, но минуты шли, и я понимала, что сегодня моя болезнь и нависшая над головой катастрофа развода скажутся. Как ни странно, я была почти в ярости.

– Джеки, – сказала я, хмурясь ей в ответ. – У меня кое-что случилось и мне нужна неделя-другая отгулов. Сегодня и завтра я могу поработать по плану.

– Твои личные дела меня не касаются, Либби. Ты же знаешь, мы готовимся к большой конференции по распродажам в январе. И нужно предупреждать по меньшей мере за месяц, если тебе вздумалось позагорать в тропиках. Только на этой неделе нам нужно закрыть полдесятка контрактов по рекламе. Не думаешь же ты всерьез, что Марк с этим справится, – добавила она. Марк – это старший бухгалтер, насколько мне известно, исключительно компетентный.

– Джеки, я не собираюсь ни в какие тропики. Мне нужно разобраться с личными делами. Если нужно, я готова взять официальный отпуск, – я посмотрела в окно с видом на озеро Мичиган. Стояла поздняя осень, волны были высокими, с белыми гребешками; скоро они превратятся в кристаллические леденцы, окаймляющие берег. Вполне возможно, что я уже не увижу, как они замерзнут.

– Не может быть и речи, Либби, – отрезала Джеки. – Иди работай.

Я встала, и в этот момент мне показалось, что рак уже разъедает мне мозг, потому что мысли у меня были какими-то странными. Вместо мыслей сплошные эмоции, причем очень похожие на поведение моих племянников, когда они капризничали: «Либби сердится! Либби злющая! Либби это не нравится!»

Неужели мне придется провести последние месяцы моей жизни, занимаясь чужими телефонными звонками и организацией благотворительных вечеров, на которые меня даже не приглашают? Ни дать ни взять Золушка перед появлением феи-крестной.

– Вперед, – сказала Джеки и махнула рукой, будто погнала со двора приблудную собаку.

– Иду-иду.

Она уже переключилась на свой компьютер и говорила, не переставая печатать:

– Каждое твое слово отнимает секунду твоей работы.

– А каждое твое слово отнимает секунду моей жизни, которую ты пускаешь на ветер, – отбрила я.

Лихорадочный стук по клавишам прекратился. Она повернулась на своем крутящемся стуле и уставилась на меня налитыми кровью глазами.

– Какая муха тебя укусила, доярка ты перекормленная?

Ну, если она прохаживается по моей внешности, значит, всерьез разозлилась. Прекрасно. Пусть побесится. Потом они вместе с Томом будут сидеть на моих похоронах и прикидываться, что у обоих были со мной особые отношения.

– Дешевка. Наверное, из-за менопаузы ты теряешь чувство реальности, – улыбнулась я. – Вообще-то я увольняюсь.

– Хорошая попытка, – фыркнула она. – Это шаг назад. Отдел кадров на этот раз не повысит тебе зарплату.

– Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы ты относилась ко мне так, как хочешь, чтобы люди относились к тебе. Но вряд ли этого дождусь.

Она злобно уставилась на меня, а я направилась к двери.

– Лиииббби! – завопила она. – Либби?

Выйдя из кабинета Джеки, я на минуту остановилась у своего рабочего стола. Фотография Тома в рамке стояла рядом с монитором, а к перегородке было приклеено объявление, что в июне я стала «сотрудником месяца». В ящике лежало несколько тампонов, мелочь россыпью и визитки, которыми я никогда не пользовалась. Даже забрать нечего.

– Это было здорово! – крикнула я через плечо. На бегу к табличке «Выход» в конце коридора я чувствовала легкое радостное возбуждение – но только легкое. Потому что, как бы ни было приятно выпустить всю злость, кипевшую внутри меня, я не могла не подумать: а что, если этим я убиваю в себе частичку хорошего?

4

Пол прислал мне эсэмэску, когда я проезжала поворот.

ПОЛ: Либби, ты в порядке ТОЧКА Немедленно должен услышать конец твоей истории ТОЧКА Приеду и вытащу тебя в Нью-Йорк ТОЧКА.

Я: Пол, ПРЕКРАТИ! Все хорошо. Насколько это может быть у безработного без рекомендаций.

ПОЛ: Бой-баба! Ты наконец послала в задницу эту старую кошелку?

Я: Именно.

ПОЛ: Отлично. Я думал, ты и помрешь в этом гребаном офисе. На связи. Чмоки.

Я выключила телефон и вздохнула. Если бы он знал!

Вернувшись домой, я застала Тома у плиты, в воздухе витал запах свежеиспеченных шоколадных кексов.

На долю секунды я ему обрадовалась, и не только потому, что он приготовил мой любимый десерт. Я ведь могла рассказать ему, как я победила Джеки, злобную, упертую диктаторшу! Потом я заметила, что у него перевязана рука, и все вернулось.

– Не хочу, чтобы ты здесь был, Том. А это, – я показала на повязку, – перебор, тебе не кажется?

– Либби, я тебя люблю, – сказал он.

Я наклонила голову и минуту рассматривала его, прикидывая, как бы перевалить на него часть своей эмоциональной боли, как будто это была исчисляемая величина, которую можно разделить между нами. Потом я улыбнулась слегка безумной улыбкой.

– Том, очень мило с твоей стороны, и наверняка ты думаешь, что это правда. На самом деле ты любишь член. Письку. Петушок. Потому что если бы ты любил меня, почему ты мне не сказал правду много лет назад? Десять, семь, даже пять лет назад я была бы готова справиться с этим. А сейчас? Мне тридцать пять лет, Том. У меня устоявшиеся привычки. У меня седые волосы и целлюлит. – И рак, мысленно добавила я, но придержала эту новость при себе. Возможно, это эгоизм, но я не хотела позволять Тому горевать вместе со мной. Я была слишком обижена, чтобы делиться с ним частью себя – даже больной частью.

– Это несправедливо, Либби, – сказал он. – Нас воспитывали в убеждении, что гомосексуальность – это грех, и я решил, что у меня есть выбор. И меня тянуло к тебе.

Я поморщилась.

– В прошедшем времени.

– Я не это хотел сказать.

Меня затошнило. Нет, скорее всего он хотел сказать не это. Но возможно, он всегда представлял себе в постели нечто более мужеподобное, чем я, каждый раз, когда мы занимались сексом.

– Так значит, ты?..

– Нет, – твердо сказал он. – Я знаю, о чем ты думаешь, но все было не так.

Я не сумела выдавить из себя ответ. Оставив его в кухне, я двинулась в спальню. Странно, это была единственная комната в доме, которую мы так и не закончили отделывать: стены были такими же белыми, как когда мы только въехали, одеяло то же, что было у меня в колледже, хотя оно и было маловато для нашей двуспальной кровати. На стену Том прикнопил фотографию – мы перед церковью в день нашей свадьбы. Рядом я повесила другую – мы на выпускном вечере; как раз в тот год мы начали встречаться. На комоде – я розовощекая, выпирающая из купальника на пляже в Акапулько, снимок, который Том сделал во время медового месяца. Я испытала облегчение, покончив со свадебной суетой и начав замужнюю жизнь. Я вышла за своего лучшего друга. У нас была прекрасная квартира и любимые друзья. Том делал карьеру градостроителя, как и хотел, и вскоре у нас будет желанный ребенок, во всяком случае, мне так казалось.

Никогда я не была так полна надежд.

Мексика.

Эта мысль пронзила меня, как электрический разряд. Я тут же поняла: пора шевелиться – и как можно быстрее. Я подошла к шкафу в прихожей, достала чемодан и вернулась в спальню.

– Либби? – позвал Том из столовой.

– Не сейчас, Том! – крикнула я и начала открывать ящики и швырять в чемодан его вещи. Набив его, я отправилась в ванную и побросала поверх одежды одеколон и прочие туалетные принадлежности Тома. Потом вывезла чемодан в гостевую спальню, которую мы использовали как кабинет, и в довершение всего запихнула в него бумаги Тома, которые показались мне важными.

Он уже стоял в дверях и смотрел на меня.

– Либби, пожалуйста, прекрати!

– Без вариантов. Ты должен уйти. И не вернуться.

Год назад мы с Томом катались на лыжах на севере Мичигана. Мы наполовину съехали по бугристому голубому склону, когда я чуть не врезалась в человека, распростертого на снегу. Даже под толстыми лыжными штанами было видно, что его голень, торчащая под неестественным углом, сломана, как прутик. Я думала, что он стонет от боли, но когда нагнулась над ним, он посмотрел на меня ясными глазами, со спокойным лицом. «Я просто сломал ногу, и мне срочно нужно вниз, – сказал он, как будто говорил о погоде. – Не могли бы вы вызвать для меня спасательный патруль?»

Тогда его поведение поразило меня. Теперь я понимала, что он чувствовал. Я не сомневалась, что моя теперешняя легкая боль очень скоро превратится в адскую, но пока мои мозг и сердце находились в режиме самосохранения, и я могла сосредоточиться только на своем следующем шаге.

– Но это наша общая квартира, – сказал Том.

– Формально так, но кто заплатил за нее? – спросила я так холодно, что сама удивилась. До этого мига я ни разу не попрекнула его деньгами, хотя я потратила деньги, которые в восемнадцать лет получила по страховому полису за маму, на базовый вклад за нашу квартиру, и четыре с лишним года сама выплачивала кредит, пока Том не начал получать хоть какую-то зарплату как новоиспеченный градостроитель. Он теперь платил одну треть нашего ежемесячного счета, а я продолжала выплачивать его образовательный заем.

– Либби, ну пожалуйста. Я же говорил тебе, что хочу все уладить.

– Том, – сказала я, уперев руки в бока, – это невозможно. Неважно, что ты говоришь или делаешь, то, что ты мне сказал, навсегда останется со мной. Этого не исправишь. И в глубине души ты знал об этом, когда говорил мне. – Я попыталась передразнить фразу, сказанную им мне вчера, но вышло как-то невесело. – У меня нет ни времени, ни сил улаживать это с тобой вместе. Сейчас это, может быть, звучит бессмысленно, но позже ты поймешь. Если у тебя остались вопросы, советую обсудить их с психотерапевтом или адвокатом по бракоразводным делам, – сказала я и сунула ему чемодан.

– Ох, Либби, – произнес он. На его глазах появились слезы.

Я давно не видела, чтобы Том проливал слезы, и вид у него был такой безутешный, что первым моим побуждением было раскрыть объятия и прижать его к груди. Тут же перед глазами развернулась сцена: я говорю ему слова утешения, вытираю ему слезы, он смотрит на меня сначала оценивающе, потом в его взгляде появляется желание. Мы мило, нежно занимаемся любовью на кровати, а может быть, даже на полу, и я даже не буду против, если он кончит раньше меня. Потом он пошутит, что надо бы ему чаще лить слезы, мы вместе посмеемся, потом я поцелую своего славного, чувствительного супруга и скажу, что люблю его, как рот любит пиццу, что всегда вызывало у него улыбку.

От этого самой впору было заплакать.

Но нет, нечего циклиться на том, чего уже никогда в жизни не будет.

– Только не здесь, пожалуйста, – сказала я и вытолкала уже по-настоящему плачущего Тома во входную дверь.

Я думала, что, выставив Тома, тоже начну плакать. Но нет, я сидела на полу в прихожей опустошенная и изможденная. Если бы рак был подарком, я бы его вернула назад. Мне ни к чему быстрорастущая опухоль, чтобы осознать быстротечность жизни: я ведь видела, как моя мать заживо разлагалась на больничной койке, а потом умерла, прежде чем научила меня выбирать бюстгальтер, в котором обширные груди не напоминали бы ракеты, – и уж тем более прежде, чем увидела, как я иду по проходу в церкви с мужчиной, который разобьет мне сердце одной сокрушительной фразой. Этого напоминания было достаточно.

Потом я вернулась на кухню, съела несколько кексов, тут же вспомнила о тиканье вселенских часов, которые я теперь наблюдала, и сообразила, что хотя у меня нет конкретных планов, не говоря уже о работе, которая заняла бы мой день, нужно переделать множество дел. Я уселась за компьютер и приступила.

5

Даже теперь, когда Тома не было в квартире, я чувствовала, что нас еще многое связывает. Распутать некоторые наши финансовые связи – вот что будет следующим шагом к моей независимости, пусть эта независимость недолго проживет, в самом буквальном смысле слова.

Перевод большей части наших накоплений с общих счетов на новый, открытый онлайн на собственное имя, казался делом сомнительной законности, но я решила, что имею на это моральное право: ведь все эти годы вклады делала именно я. Переведя средства, я вошла в свои пенсионный и страховой аккаунты и сделала новыми наследниками Макса и Тоби. Как это ни было соблазнительно, я не стала отменять выплаты образовательного кредита Тома, которые списывались непосредственно с нашего текущего счета. В конце концов, ему все равно придется платить самому, когда у меня кончатся деньги, когда я умру, или когда мы разведемся, неважно, что случится раньше.

Потом настал черед скользкого вопроса с квартирой, записанной на нас обоих. Я не знала, как уговорю Тома продать ее, но уж как-нибудь удастся его убедить. Квартира восемь лет была нашим пристанищем и, как закопченная стена в доме курильщика, насквозь пропахла Томом и Либби – больше не существующей парой. Раз уж я не могу спалить ее дотла, остается ее продать. Я быстро обменялась электронными сообщениями с приятелем, который был акулой чикагского рынка недвижимости, и все стало ясно: продать будет легко.

Я шла верным путем.

Плохо только то, что, порвав финансовые связи с Томом, я выпустила часть пара, и на место злости пришло чувство потери, которое до этого где-то затаилось. Закрыв крышку компьютера, я, сгорбившись, заревела так, что меня чуть не вырвало. Восемнадцать лет – это же почти половина моей жизни, а благодаря заключению доктора Сандерса я прекрасно знала, что у меня нет шансов провести без Тома больше времени, чем я провела с Томом. Теперь все это – моя эпическая влюбленность в старших классах, наши отношения на расстоянии, пока мы учились в колледжах, свадьба, переезд в Чикаго, наши годовщины, многочисленные праздники, проведенные в кругу невыносимой семейки Тома, и да, конечно же, секс – казалось каким-то невероятным фарсом, особенно в свете новой даты моей кончины. Как будто я только что увидела, как бесценное ювелирное украшение смыла океанская волна. Я не могла ничего изменить, но мне отчаянно хотелось, чтобы можно было прокрутить свою жизнь назад и прожить ее наоборот.

Несмотря на усталость – от слез и наверняка от рака, заставлявшего мои белые кровяные тельца опрометью носиться по всему организму, – я заставила себя выйти на ланч. Пройдя вниз по улице Деймен, я вошла в свою привычную кофейню-кондитерскую.

Дженет, бессменная бариста, приветствовала меня, стоя за кофемашиной.

– Привет, Либби. Редко вижу тебя здесь среди дня.

– У меня отгул, – объяснила я.

Со своими длинными дредами и пирсингом по всему лицу Дженет выглядела как реликт прежнего Бактауна, до того как его заселили яппи.

– Здорово! – сказала она, выбивая контейнер для эспрессо о ведро с использованной гущей. – А как Том? – добавила она. – Вы с ним часто заходили сюда вдвоем.

– А, Том? – сказала я, трогая пальцем пирожное в жатой обертке на прилавке. – Он умер.

Дженет резко обернулась.

– О боже!

– Не в буквальном смысле, – сказала я и напомнила себе, что не стоит пользоваться этой гиперболой. – Только для меня.

– О-о-о, – протянула она. Я так и видела, как в голове у нее крутятся колесики: «Бедная Либби явно не в себе. Как жаль – такая милая пара, читали воскресные газеты за кофе и штруделем. Но он красивее ее, а это добром не кончается». – Очень жаль.

– Ой, – махнула я рукой, – ничего страшного. Даже у моих двухлетних племянников пенисы больше, чем у Тома. – Это тоже было гиперболой, и я понимала, что вообще как-то странно говорить такую ужасную вещь женщине, которая не знает обо мне ничего, кроме того, что я люблю кофе с цельным молоком. Я всегда держала язык за зубами и старалась думать о людях только хорошее, но произошло что-то странное. Скоро я стану для других только воспоминанием, и по непонятной мне самой причине мне не хотелось, чтобы кто бы то ни было – ни мой брат, ни бывшая начальница, ни эта бариста – вспоминали меня как «кроткую овцу Либби».

Дженет засмеялась.

– Ну и хорошо. Жизнь слишком коротка.

– И то правда, – сказала я и кинула десять центов в коробочку для чаевых.

По пути домой впереди меня оказались две женщины, говорившие по-испански. Насколько я поняла, речь шла о промышленных отходах, но роскошные слова, слетавшие с их губ, вызвали у меня зависть. В школе я учила немецкий, и, хотя за уроки взималась плата как за практический бизнес-курс, я еще не попадала в ситуации, предоставлявшие возможность «пошпрехать» на «дойче». При этом я побывала в трех испаноязычных странах и с каждой поездкой все больше влюблялась в этот язык. Конечно, у меня уже нет времени, чтобы овладеть им, но я уже придумала, как захватить хотя бы щепотку этой латинской магии, прежде чем умру.

Правда, сначала я хотела убедиться, что все это не оказалось неадекватной реакцией с моей стороны. Придя домой, я позвонила в кабинет доктора Сандерса.

– Здравствуйте, это Либби, то есть Элизабет Миллер. Я вчера была на приеме, и доктор Сандерс сказал, что у меня рак. Я звоню, чтобы уточнить, какой именно рак. Я знаю, что лимфома, но не могу вспомнить остальное. Не посмотрите в моей карте?

– Понятно, – сказала секретарша. – Одну секунду. – Я услышала шуршание, потом она попросила подождать еще секунду. Через пару минут трубку взял доктор Сандерс.

– Элизабет…

– Вряд ли это вам понадобится впредь, но все называют меня Либби.

Голос у него был обеспокоенный.

– Либби, понимаю, это большое несчастье…

– Да, безусловно, – ответила я. – А теперь скажите, пожалуйста, еще раз, как называется моя опухоль?

– Подкожная панникулитообразная Т-клеточная лимфома.

– Э-э… вы бы не могли сказать по буквам?

Он сказал. Я поблагодарила и нажала на телефоне кнопку «отбой».

Вторая консультация – с доктором Гуглом – подтвердила, что диагноз у меня – хуже не бывает. Агрессивная форма – как у меня – распространяется быстро и обычно устойчива к химиотерапии. В довершение всего эта форма рака была настолько редкой, что согласиться на лечение означало на самом деле признать себя подопытным кроликом, посмертная слава которого сведется к нескольким строчкам в медицинской литературе.

Спасибо, не надо.

Я сняла рубашку и посмотрела в зеркало. Сколько времени пройдет, пока со мной не случится худшее? Кожа вокруг повязки уже перестала выглядеть как серединка недожаренной свиной вырезки. Я вернулась к компьютеру, еще немного побродила по интернету и в конце концов решила, что прогноз доктора Сандерса был подслащенной пилюлей. Если повезет, я проживу от трех до шести месяцев нормально, от шести до двенадцати месяцев ужасно и наконец по-быстрому сыграю в ящик.

У меня уже была смутная идея, с чего начать, но для вдохновения я сунула в DVD-плеер диск с фильмом Y tu mamá también[4] и растянулась на диване. Второй курс в колледже. Я жила в одной комнате с иностранкой по имени Исадора, и она приобщила меня к трагической красоте испанского кино. Большинство моих любимых фильмов – Lucia y el sexo, Los amantes del círculo polar, Piedras[5] – были сняты в Испании, но особую слабость я питала к мексиканскому Y tu mamá también.

В этом фильме Луиза, тридцати с лишним лет, встречает на свадьбе двух мальчиков-подростков, и они хвастаются, что знают о тайном пляже под названием «Устье Рая» и зовут ее искать его вместе с ними. Узнав, что муж изменил ей, Луиза так и делает. Втроем они танцуют, и пьют, и занимаются сексом. Там еще много всего происходит – прошу прощения, если порчу сюжет, но Луиза остается на пляже и вскоре умирает от рака, о котором так и не сказала мальчикам.

Хотя я смотрела фильм, наверное, уже в девятый раз, сейчас он особенно впечатлил меня, и я рыдала, глядя, как Луиза входит в пенящиеся волны. «Жизнь похожа на прибой, поэтому отдавайся ей, как море», – говорил ее голос за кадром, а я скрючилась в позе зародыша и ревела белугой, хотя не очень понимала, что она имеет в виду.

Теперь я это узнаю. Я поеду в Мексику, пока еще в состоянии.

6

Была только одна крошечная проблема: мой паспорт оказался просрочен. А я и не заметила, потому что мы с Томом не путешествовали… черт возьми, сколько же? В общем, давно. Когда мы были моложе, куда мы только не ездили: на Крит, в Остин, в Буэнос-Айрес, в Бостон. Том вообще говорил, что решил жениться на мне, потому что нам было так весело путешествовать вдвоем: это значит, что у нас прекрасная совместимость, утверждал он. Но когда он стал работать, нам уже не удавалось устроить так, чтобы отпуска у нас совпадали. Теперь я думаю: может быть, виноват не столько график отпусков, сколько нежелание Тома заниматься со мной каникулярным сексом. У меня запылали щеки, когда я вспомнила его реакцию на мое желание заняться любовью два раза подряд. «Я же не машина, Либби», – сказал он, и несмотря на то, что он тут же извинился, я скрючилась под одеялом бугристой гостиничной кровати, слегка возбужденная, умеренно раздраженная и весьма расстроенная из-за своего неумеренного, сверхактивного либидо. (Я так и слышала голос Пола: «Ты же знаешь, это не имеет к тебе отношения». Теперь знаю.)

Недействующий паспорт на мгновение расхолодил меня – у меня не было в запасе шести недель, чтобы ждать, пока Госдепартамент выдаст мне новый, но тут же я выяснила, что за дополнительную плату процедуру можно сократить до двух недель. Да, в возбуждении думала я, именно так и поступлю. Я отправилась в аптеку и сфотографировалась на новый паспорт. Хотя на фото я выглядела как уже готовый жуткий труп, я отнесла его на почту и отправила вместе с чеком и необходимыми формами документов. Придя домой, я разогрела себе буррито в микроволновке и, не прекращая жевать, стала искать съемное жилье недалеко от пляжа на восточном побережье Мексики, которое, как говорят, особенно прекрасно осенью. Благодаря очередному всплеску связанного с наркоторговлей насилия, цены на билеты упали и недвижимость у моря была дешевой. Я купила билеты туда и обратно, чтобы пробыть в Мексике полтора месяца, и оплатила проживание в маленьком коттедже на частном пляже в Акумале. Если мне надоест Акумаль, я смогу отправиться в Косумель или Тулум, или в любое другое место, хотя точное местонахождение для меня не было важным: единственное, что мне требовалось для духовного восстановления, было море и песок, а еще настоящая мексиканская еда и ведра «Маргариты» (вообще-то я не пью, но пора начать).

После Мексики я полечу прямиком в Нью-Йорк, где наконец расскажу Полу об этой штуке на букву «р». Потом мы с ним поедем в Нью-Гэмпшир, где живет отец, и вместе сообщим новость. Втроем мы в последний раз съездим на могилу матери, а потом я тихо скончаюсь в окружении любящих меня людей. Честно говоря, мои планы после Мексики были расплывчаты. Когда боль станет невыносимой, я, по идее, должна напихать в карманы булыжников и войти в большой водоем, или, может быть, отыскать симпатичную теплую плиту и сунуть голову в духовку. На самом деле я слишком хорошо себя знала, чтобы понимать: ничего такого я не совершу, и папе с Полом придется смотреть, как я страдаю, пусть и недолго. Это расстраивало меня больше всего, и я старалась об этом не думать.

Когда я окончательно разработала свой маршрут, было уже больше восьми. Я решила не продлевать несчастья дня и приняла две таблетка снотворного из запасов Тома.

Я забралась в постель, но образы белого песка и ансамблей марьячи кружились у меня в голове и не давали спать. Я сдалась, приготовила гигантскую миску попкорна, съела, потом зашла в свой аккаунт в социальной сети и изменила статус семейного положения на «не замужем», хотя понимала, что это поднимет волну, которая в конце концов вызовет небольшое сетевое цунами. Ну и ладно. Пусть понервничают. Мой разрушенный брак станет дымовой завесой для разрушенного здоровья, о котором я не собиралась никому докладывать. Когда умирала мама, давно потерявшиеся родственники и шапочные знакомые заполонили наш дом, а потом и больницу, воруя драгоценные часы, которые нам осталось провести с ней. На этот раз мой черед отправляться в великое незнаемое, и музыку заказываю я. Первое правило рак-клуба: нет никакого рак-клуба, и поэтому никаких доброжелателей, вытягивающих шеи на месте трагедии, напоминая себе, как им повезло, что утрата не касается лично их.

К девяти я уже плохо соображала, диван напоминал подсохший водяной матрас, а когда я взглянула в зеркало, лицо показалось мне неестественно большим. Все говорило о том, что пора отправляться обратно в постель, но где-то все время раздавался странный звук. Что это, соседи сверху завели дедовские часы? Или это гонг?

Никакой не гонг. Это был мой телефон. Номер был заблокирован, но я все равно подошла.

– Зря стараешься, Том, – фыркнула я.

– Либби? – Это была Джесс, жена О’Рейли. Она для меня, пожалуй, ближе всего к тому, кого можно назвать лучшей подругой. Я не умею открывать душу людям, с которыми не состою в родстве и не сплю; у Пола та же проблема, которую он объясняет нашей ненормальной связью близнецов. Но поскольку наши с Джесс мужья были друзьями детства и я знала Джесс начиная со старших классов школы, мы с ней много лет назад привязались друг к другу. Иногда я сомневалась в нашей дружбе, когда она пыталась залезть мне в душу, выпытывая, чем я тайно недовольна, при том что до позавчерашнего дня, если только Джеки не становилась особенно несносной и я не думала о том, что мне за тридцать, а у меня до сих пор нет детей, которых я так хочу, я была абсолютно всем довольна.

Но Джесс была веселой и, наверное, самой стильной особой, какую я только встречала, поэтому наши с ней прогулки нередко превращались в полевые социологические исследования (некоторые женщины могут потратить шестьсот долларов на одну пару туфель: кто бы мог подумать?). Но сейчас она меня раздражала, потому что если О’Рейли раньше знал о сексуальных предпочтениях Тома, значит, Джесс тоже знала.

– Либби слушает, – сказала я, будто не узнала Джесс.

– Либби, ты в порядке?

– Конечно, в порядке, – ответила я (членораздельно или нет, не знаю).

– Но как ты справляешься?

– Как справляюсь? Как? Мой муж только что сообщил мне, что когда он у меня между ног, он воображает себе мужика. И как я, по-твоему, с этим справляюсь, Джесс?

– О, – сказала она. Наверняка она ожидала, что я буду острить на эту тему, ведь искрометность – моя вторая натура. Она что-то пробормотала в трубку.

– Ёж твою двадцать! – выругалась я. – Том сейчас у вас?

Джесс не ответила.

– Послушай, очень мило с твоей стороны справляться обо мне, но у меня тут кое-что происходит. – Я пробормотала несколько нежных глупостей невидимому мужчине рядом со мной на диване, который теперь напоминал плот в очень бурном море. – О-о-о! Не шали! – воскликнула я и повесила трубку. Том не желает спать со мной, так что ему все равно, но в своем затуманенном снотворным мозгу я представила, что дала Джесс, Тому и О’Рейли понять, что не теряю времени зря.

Тут у меня возникла еще одна идея, и, начиная с этого момента, дело действительно сдвинулось в южном направлении.

7

Тай Осира работал вместе со мной три года. Точнее, он работал на том же этаже, но в другом его конце, и поскольку он в некотором роде гений маркетинга, он достаточно часто имел дело непосредственно с Джеки. «Как там королева вечной тревоги нашей?» – порой шептал он мне на ухо, на цыпочках подкрадываясь к моему рабочему отсеку. «Преисполнена милосердия», – отвечала я и хихикала, как школьница. Тай был умным, обаятельным и – как бы это выразиться поприличнее? – горячей штучкой.

Я была неравнодушна к нему, в основном потому, что это скрашивало мне рабочие дни. С его стороны мои чувства подогревались здоровым интересом ко мне. Не раз я ловила его взгляды, обращенные на мою заднюю часть, а когда мне наконец удалось вытащить Тома на нашу корпоративную вечеринку, Тай, находясь в умеренном подпитии, остановил меня у барной стойки и сказал: «Что, этот тип и есть мистер Либби Миллер?» – как будто Том не был на четыре дюйма выше Тая и по-своему красив.

За последний год нашей совместной работы наше шапочное знакомство-флирт переросло в своеобразную дружбу. Мы часто пили кофе вместе, а иногда, когда Джеки не было в городе, вместе ходили на ланч. Тай рассказывал мне, как это ужасно, когда тебе тридцать пять лет, а ты все бегаешь на свидания. Я пыталась убедить его, что в семейной жизни гораздо меньше прелестей, чем принято считать, и была при этом так неубедительна, что он покатывался со смеху и обвинял меня в том, что я лоббирую интересы какой-нибудь организации «За здоровый брак». Он был близок к правде. Я любила Тома и мне бы не пришло в голову ему изменить. Но не скажу, будто мне не нравилось, что в присутствии Тая я ощущаю себя свежей, обворожительной женщиной, которую стоит покорять.

Потом Тай перешел в другое агентство и все кончилось, пока прошлой весной я не встретила его на улице. «Либби Миллер, исполнена милосердия», – сказал он, расплываясь в неотразимой улыбке.

– Привет, Тай. – Я покраснела, зная, что после этой встречи мне придется сильно постараться, чтобы весь следующий месяц его лицо не всплывало передо мной в моменты интимной близости с Томом. – Как работа?

– Ну, издатель не обвиняет меня в умственной неполноценности, а это уже что-то. – Он коварно ухмыльнулся. – А как этот твой муж?

– Прекрасно, – промямлила я. – С ним все прекрасно.

– Ну, если что-то изменится, загляни ко мне, Либби Миллер, – сказал он и двинулся прочь как ни в чем не бывало, будто он только что не поставил вопросительный знак в моем сердце.

Передо мной стояла дилемма. Даже если бы у меня было время, брак спасти было невозможно. Но мне не хотелось умереть, оставшись верной одному-единственному мужчине за всю мою неестественно короткую жизнь. Честно говоря, я бы с радостью пообжималась от души, да и только (раздеться для меня было проблемой. Так как не хотелось объяснять, почему у меня повязка на животе). Мне просто нужен был кто-то – определенно не Том, но и не первый встречный серийный убийца, – кто бы дал мне почувствовать, что я ему интересна и желанна и с сексуальными импульсами у меня все в порядке. И я была уверена, что этот кто-то именно Тай Осира.

Беда в том, что я не признаю измен. А быстрый развод, как выяснилось, дело вовсе не быстрое: паспорт я получу гораздо раньше, чем смогу вытянуть из Тома документы, необходимые для расторжения брака. (Том настаивал, чтобы слова «пока смерть не разлучит нас» были включены в брачный контракт, хотя мне это казалось исключительно нездоровой идеей. Меня бесило, что в этой заключительной части нашего соглашения он, по всей вероятности, окажется прав.) И я решила поступить по старинке.

Нет, я не собиралась его убить. Если уж мне предстоит встретиться с Богом в ближайшем будущем, я не позволю Тому меня опередить. К тому же все мои разрушительные стремления сменились вялой меланхолией. Я чувствовала отчаяние каждый раз, когда просыпалась утром и в очередной раз вспоминала, почему Тома нет рядом. Порой я ловила себя на том, что одновременно проклинаю его и хватаюсь за телефон, чтобы позвонить ему и рассказать, как меня оскорбил негодяй-муж. Как будто он существовал в двух экземплярах: обидевший меня обманщик и настоящий Том, который проучит Тома-обманщика и все уладит.

За всей этой мешаниной чувств стояло убеждение – и не беспочвенное, – что все нужно делать быстро, а еще глубже – знаю, это покажется странным – маячил луч оптимизма. Ну да, я умру, это крайне печально, но, возможно, я скоро встречусь с мамой, я ведь мечтала об этом всю жизнь. К тому же я могла попасть под машину через час после того, как Том объявил мне, что он гей, и этим бы все и кончилось. Как ни неприятно было в этом признаваться даже самой себе, у последней стадии рака имелось одно преимущество: дополнительный отрезок времени, за который можно было изменить сюжет своей жизни.

Я надела свой любимый наряд – бордовое трикотажное платье и кожаные сапоги на каблуках, которые Джесс уговорила меня купить в прошлом году. Потом я сняла обручальное кольцо – это нужно было сделать еще три дня назад – и махнула им над унитазом, ища в себе отвагу проследить, как оно ударяется о белый фаянс и исчезает в водовороте слива.

Кольцо мне выбирал Том. Я в первый раз увидела его во время свадебной церемонии, когда Том надел мне его на палец. «Оно тебе нравится?» – взволнованно спросил он почти сразу после того, как пастор объявил нас мужем и женой.

– Да, – прошептала я, проведя пальцем по гладкому золоту. Не слишком толстое и не слишком тонкое, и в отличие от прелестного кольца на помолвку – когда-то маминого, теперь моего, оно совсем не было декоративным.

В точности как наша с Томом любовь: простое и легкое, подумала я тогда.

Теперь-то я знала, что наша любовь (да и вся жизнь) была вовсе не простой. Перестав без толку махать рукой над унитазом, я бросила кольцо в косметичку.

Через час я уже входила в кабинет Тома.

– Либби! Давно не виделись, – приветствовал меня Алекс из-за стола рецепциониста. Алекс был из тех людей, что мне нравятся: слишком умный для своей работы и достаточно мудрый, чтобы понимать, что жалобы не ускорят его взлет.

– Привет, Алекс, – сказала я, вспомнив, что надо улыбнуться. – Том у себя?

– Ага, – ответил он и позвонил Тому, после чего тот пулей вылетел в вестибюль. Хотя я полностью отдавала себе отчет, что унижала его и вышвырнула из дома, меня поразило, что он был… да, именно раздражен моим появлением у него на работе.

– Я не вовремя? – спросила я.

– Нет, почему же. – Он наклонился, чтобы обнять меня.

Я выгнулась назад, как действующая чемпионка штата Иллинойс по лимбо.

– Нет, нет, нет, – игриво пропела я, понимая, что Том услышит металл в моем голосе.

– Давай выйдем, – предложил он.

– Никуда мы не выйдем, – сказала я, направляясь в макет города, который и был его рабочим кабинетом.

– Либби, в чем дело? – шепотом спросил он по дороге к его столу. Если он боялся, что я выдам его тайну коллегам, то он ошибался.

– Я же тебе сказала: не хочу видеть тебя в квартире.

– Ну да, – он теребил пуговицу на манжете. – Ты… пришла поговорить? Я все время надеялся, что мы как-нибудь все уладим.

– Вовсе нет. – Я, конечно, могла бы поскандалить, устроить сцену. Но, честно говоря, мне хотелось побыстрее с этим покончить. – Просто выяснилось, что развод в штате Иллинойс – долгая и сложная процедура.

– Я же сказал тебе – я не хочу разводиться.

– Не хочешь, Том, но придется, – сказала я, чувствуя, как рыдания подступают к горлу. – Так что без излишнего шума…

Я огляделась, чтобы понять, слышат ли нас его коллеги, и, клянусь, он съежился, как будто я собиралась вытащить пистолет.

– Встань, недоумок, – резко сказала я.

Он медленно поднялся.

– Том Миллер, – заявила я, – я, Либби Миллер, развожусь с тобой. Я развожусь с тобой. Я развожусь с тобой.

Я ожидала шока, но, поглядев ему в глаза, увидела в них только обиду.

Ты ни в чем не виновата, Либби, напомнила я себе. Не позволяй, чтобы его боль эмоционально разоружила тебя. Это он тебя предал.

– Прощай, бывший муж, – тихо сказала я. Повернулась и вышла из макета, не оглядываясь – не эффекта ради, а потому что не была уверена, что не брошусь к нему с извинениями, раскаянием и отпущением грехов для обоих.

Слегка взбудораженная, но по-прежнему полная решимости совершить задуманное, я прибыла в офис Тая Осиры, как раз когда по всему Чикаго начинался обеденный перерыв. Офис занимал нижнюю часть кирпичного дома в фешенебельном районе недалеко от центра. Я позвонила в дверь, произнесла имя Тая в черный ящичек и была моментально впущена внутрь. Я оказалась в гостиной, набитой антикварной мебелью и большими портретами маслом, каждый из которых, наверное, стоил больше, чем я со всеми потрохами.

Тай вышел из двойных дверей красного дерева.

– Либби, – сказал он приветливо, но голос его вовсе не сочился призывным тестостероном, как я ожидала. – Какими судьбами?

– Привет, Тай, – растерянно произнесла я. Что-то уже пошло не по плану, и что это за выражение лица – платоническая заинтересованность?

– Попробую угадать: дела с Джеки обстоят не лучшим образом, – улыбаясь сказал он.

С Томом, в панике подумала я. Ты хочешь сказать, с Томом. Помнишь? Я издала нервный смешок.

– Можно сказать и так.

В этот миг в дверь вошла женщина. Я бы с радостью сказала: вперевалку, но даже на седьмом или восьмом месяце беременности она прямо-таки скользила по воздуху, как стройная богиня с баскетбольным мячом плодородия, приделанным к ее животу. Она была очень хороша собой и улыбалась мне как старой знакомой. Жест, которым она положила руку на поясницу Тая, не был жестом товарища по работе. На миг я призадумалась: неужели я перепутала его рабочий адрес с домашним?

– Либби, это Шиа Бродерик, – представил ее Тай.

Я тупо уставилась на них.

– Бродерик? Это…

– Компания «Бродерик медиа», – сказала Шиа, а Тай в одновременно произнес:

– Моя жена.

– О, – выдохнула я. – О господи. Как здорово.

– Правда же? – сказал Тай, с улыбкой кивая на жену. – Мы поженились несколько месяцев назад.

– Ужас какой, правда? – улыбнулась и Шиа. – При том, что мне сорок и я его непосредственное начальство. Но откуда я знала, когда брала его на работу, что мы полюбим друг друга?

Если ей сорок, то мне скоро четыреста. Не удивительно, что мой организм взбунтовался и отказался работать.

– Либби, ты же не осуждаешь меня? – спросил Тай.

Я округлила глаза, как будто все прекрасно понимала, хотя сама в этот момент начала молиться о втором пришествии: «Может быть, сейчас, Господи? Для меня самый подходящий момент».

– Знаешь, только за прошлый год Шиа профинансировала программы грамотности для – сколько там ребятишек, детка?

– Ой, да прекрати! – сказала Шиа, воплощенная ложная скромность.

– Нет, правда! Либби, тебе известно, что в одном только Чикаго сорок процентов населения не умеют читать?

Нет, неизвестно, ответила я, взглядом ища окно, чтобы выпрыгнуть, хотя дверь была прямо позади меня; рациональное мышление осталось где-то в далеких, почти неуловимых воспоминаниях, как мир без электронной почты.

– А это правда! – с подъемом продолжал Тай. – А Шиа добилась того, что «Бродерик медиа» вложила почти сто тысяч долларов в самую эффективную городскую программу повышения грамотности. Это же потрясающе. – Он слегка запрокинул голову, глядя на меня так, будто я приблудный щенок, виляющий хвостом и умоляющий взять его к себе. – Шла бы ты работать к нам, Либби.

К нам. Я бы бросила этих «нас» в костер. Я бы засунула «нас» в бутылку и швырнула в Мексиканский пролив в сезон ураганов.

Вместо этого я нацепила извиняющуюся улыбку.

– Знаешь, я бы с радостью, но я только что ушла от Джеки, чтобы основать свой фонд. Для… э-э… детей, чьи родители умерли от рака. Собственно, я за этим и пришла. Надеялась, что Шиа и ты дадите мне пару наводок, – выкручивалась я, как будто до этого момента знала, что его тайная жена не только возглавляет одну из немногих прибыльных издательских фирм Чикаго, но и обладает поистине золотым сердцем.

– Обучение – одна из моих главных компетенций! – сказала Шиа. – Я бы с радостью поболтала еще, но в данный момент Бродерик-Осира-младший умирает с голоду! Вы же знаете, как это бывает.

Нет, не знаю.

– Может быть, оставите визитку, Лиззи? – любезно спросила она.

Визитки у меня не было, и Тай не сказал жене, что она переврала мое имя. Он, казалось, испытал облегчение, когда я собралась покинуть его личный эдем.

– Ну, я найду твои координаты, – сказал он, протягивая руку.

Рука была холодной.

– Да, меня легко найти онлайн, – сказала я. – Просто поищи в некрологах.

8

Жизнь – такая штука, что кажется, будто она будет длиться вечно, будто ваша история вообще не может закончиться, по крайней мере в обозримом будущем. Но в какой-то момент, когда вы – то есть, не вы, а я – как раз должны ощутить первые признаки кризиса среднего возраста, некто в белом халате сообщает вам, что вы отныне не принадлежите к большей части населения и у вас в запасе нет сорока пяти лет, чтобы привыкнуть к мысли о смерти.

Кризис конечного возраста.

На самом деле, что касается моих ощущений, то «кризис» – это мягко сказано. Больше похоже на полную сдачу всех позиций, хотя когда-то я считала себя весьма разумной. И хотя я бы предпочла обвинять во всем рак, несвоевременное разоблачение Тома или даже Тая-Холодные-Руки и Отказы (так в следующей жизни будет называться моя музыкальная группа, я уже решила), на самом деле не кто иной как Шиа бросила меня на передовую моего эмоционального Чернобыля.

Потому что Шиа, с ее фирмой, благотворительными пожертвованиями и чертовой плодовитостью, была воплощением всего того, чем я никогда не была, ни в прошлом, ни в настоящем и точно уже не стану в будущем.

А что такого сделала я, что бы возымело хоть какое-то действие? – спрашивала я себя, дрожа у себя на балконе с видом на ряды кондоминиумов и дурно пахнущий «Макдоналдс». Однажды пожертвовала сто долларов местной радиостанции. В десятом классе организовала – и успешно – петицию, чтобы в школе, в биологической лаборатории, перестали препарировать кошачьи эмбрионы. В прошлом году я примкнула к отделу айтишников, чтобы создать локальную сеть, с помощью которой мои коллеги могли иметь доступ к файлам друг друга из любого местонахождения – благодаря этому в работе стало меньше простоев из-за отпусков и болезней. Поскольку я сама не вылезала из-за рабочего стола, я этой сетью не пользовалась, но все говорили, что это замечательное нововведение.

В общем, ничего важного, заключила я. Не то, что Шиа. Я не сделала ничего, чем могла бы похвастаться, что было предметом моей личной гордости, и это было куда хуже, чем узнать, что мой предполагаемый спутник жизни вышел из этой роли.

Я прикинула, не принять ли еще таблетку снотворного, или лучше штук семь, но вместо этого позвонила Полу. Он подошел после первого гудка. Слышно было, что вокруг него целая куча народу, и все не вполне трезвые.

– Ты где?

– В баре. С сослуживцами. Лавочка уже закрылась.

– Ах, да, – сказала я, только сейчас сообразив, что сегодня пятница. – А ты можешь еще разок на пару минут надеть свои денежные очки?

Он засмеялся.

– А я их и не снимаю, Либз. Это по поводу адвокатов для бракоразводного процесса? Я ведь уже выяснял. Это обойдется тебе в двадцать три тысячи долларов, возможно, немного больше или немного меньше. Посредничество – только малая часть, но если хочешь обчистить Тома до нитки, советую не жалеть средств на начальные расходы.

– Да он ничего не стоит.

– Золотые слова, сестренка.

Я изо всех сил моргала, пытаясь удержать слезы. Бесполезно: Пол чуял, что я плачу, даже находясь на расстоянии в восемьсот миль.

– Ох, Либби, знаю, что ты этого не любишь, но сейчас телепатически обнимаю тебя. Ммм-ммм! Не клади трубку, я выйду, а то тут ничего не слышно.

Когда шум утих, я спросила его, сколько денег мне потребуется, чтобы прожить год. Может, я и не протяну так долго, но если вдруг, то не хочу быть обузой, даже для Пола, у которого, наверное, имеется секстильон долларов в инвестициях и недвижимости, но в придачу двое детей.

– Ты берешь отпуск на год? – спросил он с восторгом, смешанным с ужасом. Сам Пол впадает в кому, если не работает, и постоянно таскает с собой два рабочих смартфона. Но мысль о безделье ему нравилась как таковая, он постоянно советовал мне сделать перерыв в работе.

– Вот именно.

– Чем собираешься заниматься?

– Поеду путешествовать. Потом, может быть, приеду к тебе и побуду некоторое время с папой, – рассеянно сказала я. Если мамин рак яичников – хоть какой-то показатель, я к тому времени потеряю половину веса, буду притворяться, что не испытываю дикой боли и в качестве компенсации усилий спать по пятнадцать-двадцать часов подряд. Но Пол не скоро об этом узнает.

– Прекрасно! Близнецы будут рады тебя видеть, и мы с тобой вместе устроим мозговой штурм по поводу твоей карьеры. Думаю, ты станешь отличным менеджером хедж-фонда.

– Будь это так, я бы не стала выяснять у тебя, сколько денег мне понадобится.

– Да, понимаю. Но… – Он пробормотал себе под нос несколько чисел, и цифра, которую он наконец выдал, оказалась выше, чем я ожидала. – Я должен проверить это, когда окажусь перед компьютером, но предполагаю, что тебе нужна медицинская страховка, и что всю сумму кредита за квартиру ты будешь выплачивать сама. Ты ведь следовала моему плану, верно? – спросил он, имея в виду бюджет, который он составил для нас с Томом несколько лет назад.

– Конечно. Пол?

– Ну?

– Ш…

– Иш! – воскликнул он, и я невольно засмеялась – я ведусь на эту глупую шутку с детства.

– Нет, серьезно. Что, если я продам квартиру?

– И поживешь у меня? Я могу превратить весь первый этаж в отдельную квартиру для тебя.

– Может быть, – туманно сказала я, хотя и не думала переезжать к нему. – Тогда сколько мне понадобится денег? – я хотела ликвидировать как можно больше пассивов. К тому же мне нравилась мысль оставить Тома без жилья.

Пол назвал еще одну цифру, гораздо меньшую.

– Шикарно. Последний вопрос. Я хочу… э-э… раздать немного денег. Типа укрепить карму и снизить годовые налоги, – сказала я, моля Бога простить меня за эту и всю прочую ложь, которую мне пришлось выдавать за последние дни. – Как найти хороший благотворительный фонд?

– Поищи в указателе фондов. Там полная информация о том, кто из них надежен. Ищи фонд с рейтингом не ниже Б-плюс.

– Все-то ты знаешь, – сказала я, чувствуя, что передо мной снова забрезжил свет.

– Это обуза, поверь мне.

– Люблю тебя больше всех, Пол.

Через час я ликвидировала половину своих сбережений. Я бы опустошила весь счет, но поскольку оставался шанс, что придется делить его с Томом, если я доживу до официального развода, я положила оставшиеся деньги на депозит наличными.

Я так и не нашла приличного фонда специально для детей, чьи родители умерли от рака. Рассмотрев возможность превратить неправду, которую я сказала Таю и Шие, в правду и основать собственный фонд такого назначения, я все-таки решила, что деньги лучше препоручить людям, разбирающимся в том, что они делают. Поэтому я выбрала два фонда, нацеленных на противораковые исследования – Мемориальный онкологический центр Слоуна-Кеттеринга и Детскую исследовательскую больницу св. Иуды – и отправила в каждую по чеку, каких никогда не выписывала прежде, с уточнением, что пожертвования делаются в память Шарлотты Росс, моей матери.

Тут я задумалась. Хотя я привыкла молиться и верила в Бога, не могу сказать с уверенностью, что я верила в загробную жизнь – хотя, конечно, надеялась, что она существует. Меня не столько интересовала встреча с Творцом, сколько возможность снова увидеть маму. И чем ближе становилась эта возможность, тем больший я испытывала страх. Наблюдает ли она за моей жизнью издалека? Что она скажет о моем жизненном выборе? Эти пожертвования показались мне бесполезными. Наверняка я могла бы почтить память матери чем-то более важным и осмысленным.

Да. Конечно, могла. И я так и сделаю, избавившись от всех благ земных, которые не понадобятся мне на небесах.

Я зашла на сайт распродаж и повесила объявление:

«Распродажа в связи с разводом! Мебель середины прошлого века! Световая скульптура! Современное искусство! Смешные цены – уйдет все!»

После этого я позвонила своему приятелю-риелтору. «Либби?» – удивился он. Я уже звонила ему по поводу кондоминиума, но он, вероятно, не ожидал, что я объявлюсь в пятницу в девять вечера, особенно с учетом того, что мы не виделись несколько лет, со времен вечеринки по поводу помолвки общей знакомой.

– Радж, хочу ускорить события. Ты по-прежнему готов продать мою квартиру?

Он тут же взбодрился.

– Хочешь побыстрее с этим покончить? Когда?

– Вчера.

– Сколько просишь?

– Столько, чтобы погасить кредит, – сказала я и сообщила сумму своего оставшегося долга.

Он присвистнул.

– Прекрасно. Вы покупали ее до жилищного бума, так что, скорее всего, удастся прикарманить сотню.

– Долларов?

– Тысяч, Либби. Сто тысяч.

Я ахнула.

– Давай подробнее.

– Я могу поставить ее в список на этой неделе, но ты должна обеспечить чистоту и порядок.

– Никаких проблем. Квартира будет почти пуста, а меня в следующем месяце вообще не будет в городе.

Мы с Раджем дружим онлайн, и он уже видел мое последнее обновление статуса – «не замужем».

– Либби, мне неловко спрашивать, но…

– Тома это не особенно радует, хотя я платила девяносто восемь процентов кредита. Тем не менее он не сброшен со счетов. – Придется сменить замки и подделать подпись Тома. Очень жаль. С другой стороны, я осыплю золотым дождем больных детей. Черт возьми, когда я сброшу с плеч долой квартиру, паршивое пожертвование на грамотность, которое сделала Шиа, будет выглядеть, как выручка в киоске с лимонадом.

Но главное то, что я из бесполезного сгустка углерода превращусь в дочь, которая сделала хоть что-то, чтобы показать, что смерть ее матери была не совсем напрасной.

9

– Святая Мария и Иосиф, Либби. Ты сошла с ума? – вопросила Джесс. Она осматривала мою квартиру – опустошенную. Я думала, что распродажа по случаю смерти и развода будет длиться до вечера, но с самого утра первым делом явилась дизайнер интерьеров с мебельным фургоном и парой здоровенных парней и смела почти все. «Это правда ваше?» – то и дело спрашивала дизайнер. Вероятно, когда сбываешь скандинавскую мебель по ценам Армии спасения, люди подозревают, что дело здесь нечисто. Хотя моей первоначальной целью было побыстрее избавиться от барахла. Я поняла, что дизайнер имеет средства, чтобы основательно пополнить мой благотворительный фонд, и накинула на ее счет лишнюю тысячу. Это заставило ее замолчать.

Я бы не впустила Джесс, если бы знала, что это она, но я подумала, что пришел очередной покупатель.

– Нет, правда, – в ужасе продолжала она, – тебе нужно показаться специалисту. Прямо сегодня.

Я проследила за взглядом Джесс: там, где стоял кремовый секционный шкаф, теперь мотались клочки пыли.

– Возможно, – допустила я. И перевела взгляд на ее дневное одеяние. – Правда, я не ношу перьев в волосах на полном серьезе и не хожу с сумкой из шкуры ламы.

– Это страус. – Она фыркнула. – И я вообще-то тебе звонила. Извини за прошлый вечер, но вряд ли ты что-нибудь исправишь, если будешь избегать меня.

– А я не собираюсь ничего исправлять.

Теперь настал ее черед смотреть на меня скептически.

– Хотя теоретически в это трудно поверить, состояние твоей квартиры свидетельствует, что ты говоришь правду. Куда ты дела мебель?

– Меняю обстановку, – ответила я, не в силах сдержать улыбку.

– Либби, это нехорошо. Эта мебель много значила для Тома.

– Жаль, этого не скажешь о наших брачных обетах, – засмеялась я, но смех прозвучал невесело. – К тому же мы обе знаем, что это я заплатила за все, что здесь есть. Э-э, то есть, что здесь было. Так что могу поступать, как мне хочется.

– Не сомневаюсь.

– Том живет у вас? – спросила я.

– Да. Поживет немного. – Она огляделась, ища, куда бы присесть, но выбор был только между кофейным столиком – длинным стеклянным предметом, одновременно уродливым и неустойчивым, и полом. – Хочешь выйти покурить?

– Конечно.

Я еще не продала мебель из патио, так что мы уселись в плетеные кресла друг против друга, и Джесс закурила. Она много лет пытается бросить, в основном из-за того, что О’Рейли ненавидит запах табака, но все еще выкуривает несколько штук в день и считает, что окончательно бросит, когда забеременеет. Джесс откладывает беременность как только может, а ведь она на два года старше меня.

– Так значит, ты давно знала, – сказала я.

Она выпустила тонкую струйку дыма.

– Нет, я узнала только на прошлой неделе. Но подозрения у меня были.

Я вздрогнула. Значит, Джесс подозревала. Почему же я ничего не видела?

– Ох, Либби, не делай такое лицо, – сказала она, гася недокуренную сигарету в стеклянном блюдечке, которое я держала специально для нее. Она никогда не докуривала до конца, это ей казалось слишком простонародным, что ли. – Я же не видела, как он тайком крадется в гей-клуб.

– А что? Почему тогда? – спросила я. Я снова начинала плакать, это меня злило.

– Честно сказать, не знаю. Мне просто казалось… – она уставилась на золотистые арки, нависавшие над гаражом кондоминиума. – Мне всегда казалось, что он неравнодушен к Майклу, – сказала она, имея в виду О’Рейли.

– Правда? – спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Мгм. – Она засмеялась. – Я как-то сказала об этом Майклу, и он решил, что у меня не все дома, потому я ничего подобного больше не говорила, но, думаю, он втайне со мной согласен. Он был потрясен, когда Том ему признался. То есть, если ты пребывала во мраке, то Майкл находился в пещере с работающим фонариком, который отказывался включать. Не хочу сказать, что он гомофоб, – быстро добавила она, вероятно, вспомнив о Поле.

– Я знаю, – заверила я ее. – И не сомневайся, я все понимаю. Тебе кажется, что знаешь человека…

– А потом оказывается, что вовсе нет. Что ничего подобного.

Я чуть не выболтала все. Какая-то часть меня хотела избавиться от этого ужаса, давившего на грудь, как наковальня. Но я не хотела, чтобы Джесс всем рассказала, а это значило попросить ее лечь под наковальню вместе со мной.

– Джесс, мы, конечно, должны остаться подругами, но я собираюсь уехать из Чикаго и думаю, что вернусь не скоро.

Джесс уже подносила спичку к следующей сигарете, но положила ее на стол и пересела ближе ко мне.

– Либби, я тебя люблю, но иногда ты меня беспокоишь.

– Интересно, почему все так говорят?

– Ну с какой стати ты вообразила, что география может помешать нашей дружбе? Мы с тобой дружим… сколько уже?

Я мысленно сосчитала.

– Двенадцать лет как минимум.

– Вот именно. – Она обняла меня, и я постаралась не напрячься: я уже говорила, что не в восторге, когда меня трогает кто-то, кроме Тома. – Знаешь, все это пройдет. В один прекрасный день ты проснешься и тебе вовсе не захочется заявляться к Тому на работу и валять там дурочку.

Я нахмурилась.

– Я не валяла дурочку. Я просто хотела сообщить ему, что наш брак официально расторгается.

– Да все, что хочешь, лишь бы помогло тебе это пережить, – сказала она шутливо и снова обняла меня за плечи. – Но послушай. Все начнет налаживаться. Я знаю.

– Очень мило, Джесс. – Я снова начала выдыхаться. – Хотелось бы в это верить.

После ухода Джесс я начала укладывать в коробки то, что осталось в квартире и в основном валялось кучами на полу (хотя спальня осталась нетронутой: я так и не заставила себя впустить туда кого-нибудь, к тому же мне нужно было где-то спать, пока я не улетела в Мексику). Кое-что я собиралась послать Полу. Остальное выбросить или раздать.

Не следовало этого делать, но в конце концов я растянулась на кровати и стала перелистывать свадебный альбом. Том в шикарном костюме, который, не раздумывая, купил в кредит, выплата которого растянулась на два года; я в мамином свадебном платье, которое пришлось основательно распустить, но все равно оно выглядело роскошно. У обоих улыбки до ушей и юношески пухлые лица – сразу видно, что наш возраст ближе к двадцати, чем к сорока.

Пол прав: мы были слишком молоды, чтобы принять такое жизненно важное решение. Да, я, наверное, была слишком глупа, чтобы что-либо понимать, но Том-то должен был – именно должен – знать, что когда-нибудь ему придется предать меня, сказав правду. И все же взял и женился на мне. Скажу честно, когда я об этом думала, мне хотелось убить его, в самом буквальном смысле слова.

Я перелистала несколько страниц альбома и остановилась на фотографии, где мы с Томом стоим посреди оживленной центральной улицы. Как раз на бетонном возвышении, разделяющем две полосы движения, но мое платье так струилось по асфальту, что казалось, будто именно мы раздвигаем поток автомобилей. Том слегка наклонил меня назад, чтобы поцеловать; прямо за моей головой виден был приближающийся автобус, смазанный расстоянием и скоростью. Увидев снимок сразу после свадьбы, я подумала: как здорово. Здорово! Смотрите, мой брак так прочен, что даже этот многотонный городской автобус не в состоянии его сокрушить!

Девчонка, которая не сумела опознать метафору, поистине наехавшую на нее? Которая воображала, что ее будущее – это дом, полный смеющихся детей, и муж, который будет любить ее до конца жизни?

Я с ней больше не знакома. И не уверена, что когда-либо была знакома.

10

После маминой смерти мне тоже хотелось умереть. Я редко вспоминаю то время, предпочитаю делать вид, будто его и не было. В нашей семье почти нет фотографий, сделанных в год после похорон, но на немногих имеющихся запечатлены неуклюжая, полноватая девочка с короткой стрижкой, ее брат, стройный и вызывающе красивый, но при этом явно чувствующий себя неловко каждой клеточкой своего тела, их отец, убитый горем пожилой человек с похожей на молнию седой полосой в волосах и рядом с ними – тень на том месте, где должна была стоять мать и жена. Понятно, почему мне не хочется углубляться в воспоминания.

В конце концов я пришла в себя, и Пол тоже, – нам это удалось, потому что мы спрятались от окружающего мира: раздружились с друзьями, забросили свои увлечения, в школе учились кое-как, с головой погрузились в чтение романов и пристрастились к фильмам-ужастикам (что приводило в ужас отца, но тем не менее он отдал нам свою членскую карту магазина «Блокбастер»: он боялся, что отказ нанесет еще большую травму нашим неокрепшим душам). Разговаривали мы мало и исключительно друг с другом или с папой; несмотря на «потрошительские» фильмы, мы хотели защитить его, насколько на это способны двое осиротевших подростков, а если бы мы игнорировали отца, это дало бы противоположный результат.

Я хочу сказать, что тогда отшельничество сработало, так что неудивительно, что теперь, когда моя взрослая жизнь за несколько часов развалилась на куски и продолжала рассыпаться в последующие дни, я инстинктивно воссоздавала этот безлюдный пузырь, который когда-то помог мне обрести покой. Мне нужно было перенестись в лучшее место, чтобы я могла жить так, будто скоро умру. А это на удивление трудно, когда на самом деле скоро умрешь, – совсем не то, что, например, подпевать записи какой-нибудь песенки, написанной парнем, который никогда не страдал ничем серьезнее желудочного гриппа, или читать надпись на магнитике на холодильнике, напоминающую, что если этот день в твоей жизни последний, можно съесть на обед баллончик взбитых сливок – начни с десерта и все такое, – а потом отправиться с друзьями на танцы в стиле кантри.

Мне не хотелось петь, не хотелось объедаться фальшивыми молочными продуктами или надевать ковбойские сапоги. Но если я буду месяц-другой игнорировать окружающий мир, то – я была в этом уверена – в конце концов сумею погрузиться в маленькие жизненные радости на то время, что мне еще осталось.

Но, учитывая голосовые сообщения, полученные в течение тридцати шести часов после распродажи по случаю смерти и развода, достигнуть одиночества было не так просто.

ПОЛ: Знаешь ли, мне не нравится, когда ты не звонишь каждый день. Позвони, а то я найму отряд водолазов, чтобы поискали тебя на дне Чикаго-Ривер.

ПАПА: Пол рассказал мне о Томе. Мне очень жаль, детка. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь.

ДЖЕКИ: Либби, коровища! Возвращайся, а то пошлю курьера, чтобы притащил тебя за волосы. Без помощницы я сдохну от праздничной рекламы, так что поднимай свою коровью задницу и марш в офис! Сию секунду!

ПОЛ: Либз? Все брось и позвони мне.

ПОЛ: Либз! Сегодня же.

МЕДИЦИНСКИЙ РАБОТНИК: Я звоню Элизабет Миллер. Элизабет, доктор С… (удалить).

ДЖЕКИ: Либби, это не смешно. Поднимай свою толстую ж… (удалить).

ПОЛ: С сожалением заявляю, что если ты в ближайшее время не возьмешь трубку, я буду вынужден сесть в самолет и отправиться на поиски. Несмотря на то что для этого потребуется забраться в большой металлический ящик, подняться в воздух и отдаться на милость простолюдина, которому платят всего лишь сто пятьдесят шесть тысяч долларов в год за управление вышеупомянутой железякой, а я, как тебе известно, готов скорее на эпиляцию в интимных местах, чем на это. Позвони, ладно?

ДЖЕКИ: Я поговорила с отделом кадров. Для тебя найдется прибавка в пятнадцать тысяч… (удалить).

РАДЖ: Квартира в списке, и я уже получил несколько запросов. Могу начать показывать, как только будешь готова. До связи.

ТОМ: Мгм (похоже, он уронил телефон).

ТОМ: Опять я. Ты в порядке? Можешь позвонить? Пожалуйста!

ПАПА: Опять я. Либби Лу! Позвони, как только сможешь.

Я отправила Полу фотографию пустой квартиры в знак того, что я жива, уселась на кухонную стойку и позвонила отцу.

Казалось, он очень старался, чтобы его голос не звучал устало.

– Привет, дочура. Пол мне рассказал о тебе и Томе. Мне ужасно жаль, правда. Ты заслуживаешь лучшего.

– Спасибо, пап, – сказала я и, хотя поклялась себе этого не делать, все же нарушила обещание и заплакала.

– Ничего, ничего, – сказал он в какой-то момент, отчего я заплакала еще горше.

– Извини, – шмыгнула я носом, когда снова обрела дар речи. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Как Долорес? – Насколько нам с Полом было известно, отец уже два года встречался с Долорес, но упорно называл ее «приятельницей».

– О, с ней все в порядке. На той неделе мы ходили в кино, – сказал он. Я представила, как он сидит в своем крошечном, отделанном кедром, бунгало, смотрит матчи «Тайгерс» в городке, болеющем за «Ред Сокс», потом отправляется спать – один. Я жалела, что в последние годы так редко навещала отца, даже больше, чем о своем браке с Томом. Я была поглощена работой, попытками забеременеть и – что ни говори, все мои отговорки никуда не годились и теперь вообще ничего не значили. Может быть, я на месяц сокращу свое путешествие и побуду с ним подольше.

– Я собираюсь в Мексику, папа, – сказала я. Но не добавила, что ушла с работы и уже купила билет.

– В Мексику? Дорогая, тебе не кажется, что это неудачный выбор, ведь вы ездили туда вдвоем на медовый месяц.

Об этом я как-то не подумала, призналась я, водя рукой по прохладному покрытию стойки. Том утверждал, что белый стеатит слишком сильно отполирован и липнет к рукам, но это было чуть ли не единственное в квартире, что мне по-настоящему нравилось.

– Каждый раз при виде тако или сомбреро ты будешь вспоминать о Томе, – сказал папа. – Ничего, что я произношу его имя, или лучше не упоминать?

– Ничего. – Я представила, как Том плывет с аквалангом рядом со мной в Мексиканском заливе. Под нами только что проплыл гигантский скат-хвостокол, и Том, зная, что мне страшно, спокойно взял меня за руку и слегка потянул в знак того, что пора возвращаться на берег. Когда мы выбрались на сушу, он завернул меня в сухое полотенце и обнимал, пока мои зубы не перестали стучать. В этом весь Том: с ним я всегда чувствовала себя в тепле и безопасности. А теперь, когда это чувство безопасности было мне так необходимо, я его лишилась.

– Ну и хорошо, а то если бы я старался его не упоминать, я бы, наверное, только о нем и говорил. В любом случае, детка, почему бы тебе не поехать в другое место? На Гавайи, например. Нет, там слишком романтично, это нехорошо… х-мм.

– Я слушаю, папа, – напомнила я. У него была привычка разговаривать с самим собой, и с возрастом она усугублялась.

– Извини, дочура. О, знаю! Пуэрто-Рико. Поезжай в Пуэрто-Рико, – сказал он. – Один из лучших пляжей, на каком побывали мы с мамой, был на южной стороне богом забытого островка под названием Вьекес.

– Правда? – спросила я. Иногда такое случалось – он удивлял меня каким-нибудь рассказом о маме, которого я раньше не слышала, как будто ждал подходящего случая.

– Ага. Тогда там стоял морской флот и местные были не в восторге, но я читал в газете, что несколько лет назад власти оттуда убрались. Так или иначе, если ничего не изменилось, влюбленные парочки туда не ездят, и там потрясающе. Там была бухта, где вода по ночам светилась, и всюду бегали дикие лошади… мама говорила, что хотела бы побывать там еще раз.

– Хм, – сказала я. Светящаяся бухта казалась легким безумием, но я была заинтригована.

Он продолжал:

– Думаю, тебе бы там понравилось. Все говорят по-английски и по-испански, так что все просто, к тому же это территория США и не нужно менять деньги на песо или как их там… Хотя меня немного беспокоит, что ты едешь одна. Может быть, прихватишь Пола или свою подружку Джен? – Он имел в виду Джесс.

– Подумаю, пап. Спасибо за наводку.

– На здоровье. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Либби Лу?

Я почувствовала, как слезы опять подступают к горлу.

– Пап, мне надо бежать, но скоро увидимся, хорошо?

– Очень на это надеюсь, дочура. Правда.

Даже сквозь слезы я почувствовала, что лучик надежды опять рядом. Ведь папа только что подал мне самую обнадеживающую идею с того момента, как я ткнула Тома вилкой. Мои дни сочтены, а я трачу время в городе, который называют родным мой типа бывший муж, мой несостоявшийся любовник и доктор, который сообщил мне худшую на свете весть. Но зачем здесь оставаться? И не останусь – ведь на свете есть место, где говорят по-испански, не нужен паспорт и имеется сулящий утешение пляж, да и лететь совсем недалеко. Конечно, отказавшись от поездки в Мексику, я потеряю деньги, но это меня в данный момент не волновало. На тот свет деньги не заберешь.

Да, я поеду на этот самый остров Вьекес и выясню, почему он так понравился маме. Поеду прямо сейчас.

Том поймал меня почти на пути в аэропорт.

– Куда это ты намылилась, Либби? – сказал он, возникнув на лестничной клетке перед дверью.

Я по привычке улыбнулась, но потом более сообразительные нейроны в моем мозгу щелкнули, и я вспомнила, что этот человек мне больше не союзник, скорее враг.

– Пожар! – завопила я, потому что где-то прочитала, что это самый быстрый способ получить помощь, если на тебя напали.

– Нет, ты не побежишь, – сказал он, хотя и отступил назад. Вероятно, он опасался, и справедливо, что я обвиню его в незаконном проникновении в жилище, а потом достану из кармана очередной предмет кухонного обихода.

– Как бы не так, – ответила я, пытаясь улизнуть. С двумя большими чемоданами, притороченными к моей особе, это было не так просто.

Поняв, что мой уход неизбежен, Том рванулся вперед и схватил меня за руку. Я вырвала руку, отчего больший из чемоданов перевесил. Должна с прискорбием сообщить, что моя рука продолжала крепко цепляться за его ручку, так что я покатилась – бум-бум-бум – по лестнице животом вниз; синтетический ковер цеплялся к моему шраму, как клейкая лента. Я заскрипела зубами, стараясь не закричать от боли. Вместе с чемоданом я приземлилась на первом этаже, перед входом в квартиры.

Один из соседей по имени Билл, а может быть, Уилл, высунул голову в дверь, вероятно, чтобы выяснить, кто это устроил такую шумиху в восемь утра. «Привет! – сказал он. Потом глянул вниз и увидел меня. – О-ох! Вы в порядке?»

Краем глаза я увидела, что Том уже рядом.

– На помощь! – крикнула я. – Бывший муж хочет меня убить!

– Прекрати, Либби, – сказал Том; несмотря ни на что, он все-таки дал себе труд прихватить мой второй чемодан.

Я с усилием поднялась. Живот ужасно жгло, и я была почти уверена, что шов наполовину разошелся, но нужно было учиться привыкать к боли. Возможно, в магазине «Брукстоун» в аэропорту продаются диски с программами самовнушения.

– Позвать кого-нибудь? – спросил Билл-или-Уилл, взглянув на Тома, который уже стоял рядом со мной.

– Только если я снова закричу, – ответила я. Повернулась к Тому и широко открыла рот, приподняв уголки губ в жуткой клоунской ухмылке.

Сосед скрылся в квартире, но я была уверена, что он торчит прямо за дверью, ожидая, во что выльется супружеская свара – в комедию или трагедию.

– Либби, – предостерегающе сказал Том. – Пожалуйста, перестань. Я просто хочу с тобой поговорить. Хочу, чтобы ты знала: это не твоя вина. Судя по твоему поведению, ты в этом не уверена. Думаю, тебе нужно сходить к психологу.

– Моя вина? – сказала я. – Моя? Это когда же ты решил, будто я думаю, что ты пошел по мужикам из-за меня?

– А мы не можем обсудить это в другом месте? У нас дома, например? – Похоже, он окончательно вышел из себя.

– Видишь ли, какая штука, – сказала я. Живот болел не на шутку, и трудно было отделить боль от злости на Тома. – Ты настаиваешь на том, чтобы поговорить, хотя я определенно не желаю разговаривать. Ты отправляешь меня к мозгоправу. У тебя мания контроля, Том, и ты считаешь, что и сейчас, когда ты разрушил наш брак, ты можешь контролировать ситуацию, ведь та жалкая жизнь, которую мы с тобой вели, была твоим личным кукольным спектаклем. Так вот, Джим Хенсон, у меня хорошая новость: представление окончено. Мои реакции – это мое личное дело. Мое! – взвизгнула я как мои племяннички. – Не твое.

Похоже, он удивился не меньше, чем когда я ткнула его вилкой.

– Извини, Либби. Я сказал, что тебе нужно показаться доктору, только потому что хотел помочь. Тебе правда надо. Ты сама не своя.

– Та Либби, которую ты знал, умерла, Том, – сказала я. – И кстати, я сменила замки. Пока я не вернусь и не найму адвоката, тебе нужно найти жилье.

Я подхватила багаж и со слоновьей грацией поволокла его из входной двери на тротуар, к бордюру. Потом засунула два пальца в рот и свистнула, подзывая такси, которое заказала, чтобы ехать в аэропорт О’Хара. Меня ждал остаток моей жизни, и я не собиралась опаздывать.

11

Мать моя жемчужница! Выпивка – потрясающая штука. Хотя я не была вполне уверена, что мне понравится, я чувствовала, что она может пригодиться на пути к моему Создателю. Так исторически сложилось, что у меня не было никаких чувств к алкоголю, ни положительных, ни отрицательных, но, если не считать случайной кружки пива или бокала шампанского на праздник, я старалась избегать его, потому что отец Тома был алкоголиком, причем не из веселых и общительных. Даже при виде легкого опьянения Тому становилось не по себе.

Но теперь его чувства меня не волновали и, узнав, что мне нужно как-то скоротать два часа перед полетом, я решилась на шаг, совершенно не характерный для прежней Либби: зашла в бар аэропорта, уселась и попросила бармена принести мне то, что предпочел бы сам, если бы смешивал коктейль для себя. (Задним числом понимаю, что это было не очень умно: щеки бармена в паутине капилляров говорили о том, что большую часть жизни он провел, поглощая напитки повышенной горючести.)

– Грязный мартини, – сказал он, с шиком наливая содержимое серебристого шейкера в обманчиво маленький коктейльный бокал. Я не знала, как себя вести, и, хотя вкус у мартини был горький и лекарственный, решила пить его так, будто с каждым глотком он становился вкуснее. Что оказалось истинной правдой.

Через пять минут напиток закончился, и я заказала еще один, который пила уже медленнее, потому что комната начала слегка кружиться. Джин, как выяснилось, действовал мягче, чем снотворные пилюли Тома (их я тоже захватила с собой на всякий случай). С другой стороны, я понимала, что если прикончу второй бокал, то едва ли с достоинством дойду до стойки регистрации, так что я оставила половину мутноватой темной жидкости в бокале и пошла гулять по терминалу.

Некоторые думают, что международный аэропорт О’Хара и есть тот самый ад, который описывал Данте, но, по-моему, здесь неплохо. Хорошие книжные магазины, приличная еда, и хотя временами и попадается скандалящий пассажир, в основном проходящие мимо люди отстраненно приветливы на среднезападный манер. К тому же здесь есть «Брукстоун» – его я обнаружила примерно в четырех с половиной милях от нужных мне ворот. В магазине не было и следа дисков с программами самовнушения, но, к великому сожалению продавщицы, я не сочла нужным приобретать запись океанского шума: ведь утром я буду на пляже. Так что я плюхнулась в массажное кресло и попыталась восстановить в желудке действие гремучей смеси бармена.

Едва закрыв глаза, я услышала, как кто-то проверещал мое имя:

– Либби? Либби Росс Миллер, это ты?

Нет, скорее всего это не я, подумала я, глубже вдавливаясь в кожаную обивку и опираясь ногами об пол в отчаянной попытке повернуть кресло. Увы, оно твердо стояло на полу, так что пришлось открыть глаза и удостовериться в том, что я уже знала. Странно, не правда ли: человек может сбросить тонну веса, изменить форму носа, сделать еще кучу вещей, чтобы его было трудно узнать в людном помещении, но стоит ему произнести одно слово, как вы тут же его опознаете. И хотя я лет пятнадцать не видела Максайн Гейнс, достаточно было услышать первый слог моего имени, чтобы понять, кто зовет меня из-за нагромождения массажной мебели.

Она кинулась ко мне, и я неохотно встала ей навстречу.

– Либби, ОМГ! Это просто чума – наткнуться на тебя после стольких лет! – визжала она.

Хотя я доверяла многим людям, которые этого не заслуживали, те, что вместо нормальных слов говорили аббревиатурами, не вызывали у меня симпатии.

– Чума, – согласилась я.

Мы с Максайн были подружками в старших классах, вероятно, потому, что мало кто, кроме меня, мог терпеть ее непогрешимость: на фоне ее сверхуспешной праведности любая монашка показалась бы правонарушительницей, которую лишь один-другой неверный шаг отделяет от колонии. Я не расстроилась, когда наше общение с Максайн оборвалось после того, как она уехала в колледж «там, на востоке», как она застенчиво и упорно именовала Принстон, хотя несколько лет назад я приняла ее запрос «в друзья» в основном потому, что не понимала особого, туманного, часто пассивно-агрессивного механизма дружбы в соцсетях.

– А я о тебе как раз думала! Ты по-прежнему в Чикаго?

– Вообще-то нет, – сказала я. – Сейчас я вроде как зависла между континентами.

– Вау! Здесь я думала, что жить в Нью-Йорке – это что-то захватывающее. Кстати, до сих пор жду, что случайно встречу Пола. Я ведь живу буквально в двух кварталах от него и от ресторана «Чарли» в Верхнем Вест-Сайде, – судя по ее тону, как она ни гордилась своим дипломом Лиги плюща и статусом жительницы Нью-Йорка, гораздо больше ее впечатляло то, что партнер моего брата оказался звездой криминальных псевдодокументальных фильмов на сетевом телевидении.

Максайн уставилась на мой палец, где должно было быть обручальное кольцо, в то время как я лишь мельком взглянула на торчащий на ее руке помолвочный булыжник, который я уже видела на фото онлайн.

– Вижу, вы с Томом уже не вместе, – сказала она, состроив недовольную гримасу. – Ты-то в порядке?

Я натянуто улыбнулась.

– В лучшем виде. Люди меняются. – В это я не верила, но очень хотела поверить, учитывая мои обстоятельства; правда, это мало объясняло, почему мой брак отправился путем стегозавров.

– Правда? – сказала она, округляя свои без того мультяшно-круглые глаза.

– Да, – заверила я.

Ее полуулыбка так и сочилась жалостью.

– Ну. Раз ты говоришь…

– Да, говорю. Именно так.

Я все ждала, когда она скажет, что ей пора на самолет, но она все стояла и стояла рядом. Оценивала меня.

– Не знаю, поможет ли это тебе, но я всегда с подозрением относилась к Тому. Он тебе изменял? – спросила она, приподняв выщипанную и подведенную бровь.

Я издала тихое рычание, которое Максайн по ошибке приняла за попытку сдержать слезы.

– О, Либби, – сказала она, и нагнулась, чтобы обнять меня. – Не стану притворяться, будто понимаю, почему Господь допустил такие великие испытания в твоей жизни, но знай, я буду молиться за тебя.

Пока она пыталась выжать из меня внутренности, я решила воспользоваться предоставленным мне Четвертой поправкой к Конституции правом защищаться от необоснованных обысков и задержаний и как будто случайно прикоснулась зубами к ее костлявому плечу.

Она тут же отпрянула.

– Господи, ты что, укусила меня?

– Укусила? – сказала я, обнажая свои резцы в приятной улыбке. – Черт возьми, Максайн. Может быть, люди и не меняются вовсе. – Я покачала головой и плюхнулась обратно в массажное кресло.

– А теперь, если не возражаешь, я несколько минут передохну, прежде чем сесть в самолет и лететь в рай. Я скажу Полу, чтобы остерегался встречи с тобой в Верхнем. Вест. Сайде, – сказала я, тщательно выговаривая каждый слог. – Адиос!

Она открыла рот, закрыла и двинулась прочь. Лучше она не могла бы поступить, даже если бы я попросила.

Несмотря ни на что, после ее ухода я испытывала мощную смесь грусти и злости. Да, люди действительно меняются, и я – лучший тому пример. Я бы не стала, конечно, говорить, что во мне бездна обаяния, но прежде во время свадебного торжества меня можно было посадить рядом с шамкающей бабушкой или похотливым дядюшкой, зная, что впоследствии они скажут, что я образцово веду застольную беседу. Но в последнюю неделю почти любое взаимодействие с людьми принимало неправильный оборот, и что еще хуже – мое поведение казалось неестественным. А открытое хамство и агрессия больше всего соответствовали моему настроению. Потом мне было стыдно. Нужно было возвращаться к более дружелюбной версии своего «я», чтобы не портить людям добрую память о себе. Божья воля, может быть, я обрету себя на пляжах Вьекеса, в окружении незнакомых людей, которые, если они что-нибудь соображают, огрызнутся в ответ, а потом прочно забудут обо мне.

Убедившись, что Максайн поблизости нет, я направилась к воротам. Прошла, как мне показалось, целая вечность, прежде чем я села в самолет. Мое место было у окна, так что я прижалась лицом к плексигласу и стала смотреть, как исчезает горизонт, по мере того как мы поднимаемся над Чикаго и направляемся в сторону озера Мичиган.

Это потрясающее озеро – одно из самых больших в мире, такое широкое, что с самолета нетрудно принять его за море, если не знать, что это такое. Когда мы с Томом в возрасте двадцати с небольшим лет переехали в город, я заставляла его катать меня по набережной озера каждый вечер, и хотя бензин съедал наши без того скудные средства, а колымага Тома постоянно грозила развалиться, он возил меня, потому что был так же очарован, как я. Поток автомобилей днем и ночью, мерцающие небоскребы, густо натыканные на фоне неба; прекрасный западный берег, который мы считали правильным и настоящим, потому что там было все, чего не хватало нам в детстве в пригороде Гранд-Рапидса. Город стал началом нашей жизни.

Я купила билет до Сан-Хуана в один конец, а оттуда до Вьекеса, тоже в один конец. Пройдет месяц, и я, наверное, полечу прямиком в Нью-Йорк. Если, как я надеялась, мне бы удалось продать квартиру, не присутствуя при сделке, вполне возможно, что я вообще больше не увижу Чикаго. Пока самолет набирал высоту и озеро исчезало под облаками, я молилась, чтобы когда-нибудь – и поскорее – это перестало ощущаться как утрата.

Через несколько часов самолет снизился над яркими сине-зелеными волнами и приземлился в аэропорту Сан-Хуана.

У выхода меня приветствовал мужчина с написанной от руки табличкой. Черные кудри и загорелая кожа делали его похожим на латиноамериканца, но говорил он без намека на испанский акцент.

– Вы Либби Миллер? Отлично, – сказал он, и по его тону невозможно было понять, искренно он говорит или иронично. Не способствовали этому и зеркальные темные очки, которые он носил, несмотря на то что мы находились в помещении. Он забрал у меня багажную тележку. – Сейчас получим ваш багаж и пойдем на тармак.

– Тармак? – переспросила я. Усталость и мой новый друг джин сделали свое дело: сразу после взлета я заснула и проспала почти весь полет. Теперь во рту у меня пересохло, голова раскалывалась, а словарный запас был как у второклассника.

– Частные самолеты взлетают с других полос, не там, где коммерческие, и обычно без всяких ворот, – объяснил он. – Вы ведь заказывали чартерный рейс на Вьекес?

– Верно, – сказала я, массируя себе виски.

– Вот и прекрасно. Вам случайно не нужно в туалет? А то самолет без удобств.

– У меня все в порядке, – сказала я, хотя это вот уже неделю с лишним не было правдой. Я потащилась за ним к багажной ленте. Отследив мой чемодан, мы двинулись через лабиринт залов и наконец добрались до пункта проверки, где женщина в форме едва взглянула на мой билет. Лестничный пролет привел нас на раскаленное бетонное поле. Рев моторов раздирал воздух, и я заткнула уши. Мужчина кивнул на потрепанный пикап на обочине, в знак того что мы направляемся именно туда.

Когда мы пришли, он забросил в грузовичок мой чемодан и открыл передо мной пассажирскую дверь. На пикапе не было названия авиакомпании, и я некоторое время колебалась, представив себе, как Пол ругает меня за неосторожность. А, ладно, подумала я, поблагодарила мужчину и забралась в грузовик. Не то чтобы я хотела остаться без каникул, но старуха с косой и так маячила неподалеку. Если этот тип хочет увезти меня на отдаленный пляж и там задушить, что казалось маловероятным, так как он едва замечал мое присутствие, – что ж, вряд ли это будет многим хуже, а может быть, и лучше, чем смерть от взбесившейся популяции клеток.

Я надеялась на кондиционер, но мужчина опустил оконные стекла, и следующие несколько минут я притворялась, будто наслаждаюсь видом пальм, а сама думала, достаточно ли я взмокла, чтобы мои штаны выглядели, будто я описалась. Мы подъехали к взлетной полосе, где стоял ряд самолетов. Мужчина схватил мои чемоданы и двинулся к маленькому самолетику. Да какое там – самолетик был таким крохотным, что его можно было бы запарковать на обычном загородном шоссе. Он отодвинул панель, составлявшую большую часть правой стенки самолета, и тут я прекрасно поняла, почему Пол так боится летать: передо мной была просто консервная банка с крыльями, и на ней-то я собиралась взмыть в небо.

Мой спутник начал подниматься по шаткой лесенке, приделанной к панели, держа в руках оба моих чемодана. Взобравшись наверх, он обернулся:

– Ну, вы идете?

Я в растерянности посмотрела на него. Кроме нас, здесь не было ни души.

– А где пилот? – спросила я.

– Перед вами, – ответил он.

Да и вправду; при этом на нем были парусиновые туфли, шорты цвета хаки и льняная рубаха – еще пара стирок, и она превратится в тряпку. Наверное, я проделала свой фокус с исчезающей шеей, потому что он сказал:

– Эй, послушайте, я делаю вам одолжение. У меня сегодня выходной, и я мог отказаться, когда меня попросили отвезти вас. Тогда вам бы пришлось воспользоваться паромом. И будьте уверены, в такой ветреный день, как сегодня, тащиться на пароме – значит расстаться со своим завтраком.

Я даже не знала, смущаться мне или сердиться.

– Я сегодня не завтракала, – сказала я. – И спасибо, наверное. – Вслед за ним я вскарабкалась наверх. – Я единственный пассажир?

– Ага, – сказал он. Повернувшись ко мне, он наконец поднял на темя солнечные очки. Его карие глаза встретили мой взгляд, причем он пялился на меня несколько дольше, чем того требовали приличия (и надо отдать ему должное, я тоже не отвела взгляда). Потом он отвернулся и снова надел очки, а у меня возникло какое-то странное чувство.

– Садитесь куда хотите, – сказал он.

– Хорошо, – коротко ответила я. Мест было полно, и я села справа позади него – оттуда можно было смотреть и в лобовое стекло, и в боковое окошко. С очками на носу он повернулся ко мне и прочел краткую инструкцию о безопасности, в которую входило только то, что нужно пристегнуть ремень и прочесть молитву. Потом он вручил мне пару противошумных наушников.

– Лететь недолго, минут двадцать пять, но будет шумно. К тому же в Пуэрто-Рико осенью полно народу, так что, возможно, выбираться из Сан-Хуана будем долго.

Он не шутил. Мы проторчали на взлетной полосе почти час. За это время под мышками у меня образовались круги от пота, а джинсы намертво прилипли к бедрам. Я отругала себя за то, что в аэропорту не потрудилась переодеться в платье, потом – за то, что это меня волнует. В конце концов, мне есть о чем подумать, кроме того, как от меня пахнет, а этого, с позволения сказать, пилота я больше никогда не увижу.

Так или иначе, заняться мне было нечем, и я исподтишка посматривала на него. Его возраст трудно было определить: волосы уже начали редеть, и на висках проступала седина, но едва заметные следы от угрей на щеках делали его похожим на подростка. Он смотрел перед собой и молчал, и это меня напрягало. Хотя само это напряжение тоже напрягало, я ведь так хотела, чтобы меня оставили в покое, наконец это случилось, а я даже не радуюсь этой редкой минуте.

Наконец он что-то сказал по рации, потом крикнул мне: «Зеленый свет. Летим!»

И мы взлетели. Я снова оказалась над бирюзовым морем и любовалась пышной зеленью и длинными желтыми пляжами, из которых состояло северо-восточное побережье Пуэрто-Рико. Мне хотелось узнать побольше – в спешке я даже не заглянула в путеводитель – но пилот оказался никудышным гидом.

– Джунглей отсюда не видно, но они вон там… – гудел он. – Справа от нас Фахардо, оттуда ходит паром… вот тот кусок суши вдали называется Кулебра. – Несмотря на Максайн, головную боль и все неприятности последней недели, настроение у меня резко улучшилось. За последнее время я приняла кучу неправильных решений, но эта поездка… В этом случае я наверняка поступила правильно.

Когда самолет начал снижаться и оказался почти над самой водой, пилот обернулся и прокричал:

– Правда, здесь здорово!

– Да! – заорала я в ответ. – Мне нравится быть на краю света!

– Вот именно! – улыбнулся он.

Окрыленная вновь обретенным ощущением благополучия, я чувствовала себя великодушной. Даже общительной.

– Кстати, я не расслышала, как вас зовут.

– Шайлоу, – прокричал он в ответ.

«Какое редкое…» – я не успела додумать свою мысль, потому что неожиданно услышала громкое «бух-бух-бух», а потом какой-то душераздирающий звук, и самолет начал мотаться из стороны в сторону.

Адреналин бросился мне в вены, а желудочная кислота подступила к горлу.

– Что это? – прохныкала я, глядя в окно на зловещие клубы черного дыма, неизвестно откуда взявшиеся.

– Ничего, – сказал он и тут же начал кричать по рации: – Карибский рейс семь три два. Чрезвычайная ситуация. Птица закрывает выхлоп. Запрашиваю экстренную посадку, Вьекес. Возможна посадка на воду. Предупредите береговую охрану!

Мы начали падать. Быстро. Я слегка забеспокоилась. Выхватила из кармана телефон и написала Полу: «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЦЕЛУЮ, ОБНИМАЮ». Потом – явное свидетельство ухудшения моей мозговой деятельности – отправила такую же эсэмэску Тому, добавив «ВСЕ В ПОРЯДКЕ» и таким образом сняв с него вину в моей возможной кончине. Еще я подумала, не позвонить ли отцу, не пользовавшемуся эсэмэс, но поняла, что в таком случае ему придется слушать мои вопли, когда я буду падать в море.

Человек по имени Шайлоу снова закричал мне:

– Пристегни ремни, обхвати голову руками и пригни к коленям. Быстро!

По мере того как самолет кренился к воде, у меня формировалась одна мысль, и эта мысль свидетельствовала о том, что я врунья. Все это чушь, будто мне наплевать, что меня задушат, будто я готова хоть сейчас встретиться с мамой… Ложь. Наглая ложь.

Нет, пока я молила Бога о чуде, правда предстала передо мной во всей своей наготе: я не хочу умирать.

12

Самолет неловко вильнул и шлепнулся на что-то – на воду? на землю? – с оглушительным шумом. Моя голова стукнулась о спинку стоящего впереди кресла и дернулась назад, когда мы угрожающе наклонились влево. Я затаила дыхание, ожидая худшего – сейчас двигатель взорвется, вода хлынет внутрь и затянет меня в морскую могилу. Но было тихо, только из передней части самолета доносился негромкий рокот.

Шайлоу издал победный клич и повернулся ко мне.

– Удалось! Ты в порядке?

– В порядке? Елки, ты что, издеваешься? – рявкнула я. Сказать, что меня раздражало его торжествующее настроение, значит ничего не сказать. – Ты чуть не угробил нас. Мы же могли умереть.

Он отстегнул ремень безопасности и повернулся, чтобы отстегнуть и мой, будто я маленькая.

– Надо выбираться отсюда, пока двигатель не вздумал взорваться. И чтобы ты знала, – добавил он, быстро открывая панель и почти сталкивая меня с лестницы, – нас чуть не убила стая пеликанов, решившая поближе познакомиться с пропеллером. А я спас тебе жизнь. Ты хоть представляешь, как трудно с ходу посадить такой самолет посреди пляжа? Останься мы в воздухе еще на пару минут, пока я пытался бы добраться до аэропорта, ты бы уже кормила рыб.

Не переставая ворчать, он взял меня за руку и выволок из мелководья, в которое мы приземлились. Я оглянулась через плечо, увидела, что самолет дымится, тут же выдернула руку и помчалась к берегу – на случай, если Господь еще не решил, дарить ли мне лишние несколько месяцев земной жизни.

– Эй! – крикнул Шайлоу, пытаясь за мной угнаться. – Подожди!

Когда песок сменился островками травы, я решила, что я в безопасности, и упала прямо на землю. Подбежал Шайлоу, и я увидела, что по его лицу течет струйка крови.

– У тебя, кажется, идет кровь из носа, – сказала я, прикрывая лицо на случай, если он окажется слишком близко. Он провел рукой по лицу.

– Точно. – Он вытер нос рукавом рубашки, сел рядом со мной и запрокинул голову, пощипывая пальцами переносицу. – Спасибо.

Я подтянула колени к груди, пытаясь унять дрожь.

– На здоровье. Ну… и что теперь?

– Теперь подождем. Мы приземлились на бывшей военно-морской базе, это до сих пор закрытая территория, на сторожевой вышке знают, что мы потерпели аварию, так что за нами скоро приедут. – Он вернул голову в нормальное положение и снял очки, чтобы лучше рассмотреть меня. – Лиззи, с тобой все в порядке?

Наши глаза снова встретились, но на сей раз я не испытала странного трепета, просто до меня вдруг дошло, что все это не дурной сон, а самая настоящая реальность. И эта реальность, как выяснилось, мне не нравится.

– Либби! – огрызнулась я. – Меня зовут Либби. – И тут у меня перехватило дыхание.

Прежде у меня никогда не случалось приступов паники. И я не знала, что, испытывая такой приступ, приходится чуть ли не царапать себе грудь, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Если бы знала, сразу уползла бы в кусты, чтобы никто не видел моего унижения. Но, увы, я не понимала, что со мной происходит. Пока я задыхалась и хваталась за грудь, Шайлоу с интересом наблюдал за мной. Без волнения. Без юмора. Просто с интересом, как будто я – документальный фильм о природе, на который он наткнулся, переключая каналы.

Когда стало ясно, что я вот-вот задохнусь от ужаса, он начал хлопать меня по спине, и я ему это позволила только потому, что точно так же поступал Том, когда я бывала расстроена.

– Ну. Ну-ну. Все хорошо, Либби, – сказал он. – Я точно знаю, что с тобой. Приступ паники. Я это проходил. Да, это была паршивая ситуация, мне правда очень жаль.

Приступ паники? – недоверчиво подумала я, но не смогла выдавить из себя ни слова.

– Смотри, – сказал он, одной рукой продолжая похлопывать меня по спине, а другой указывая на отдаленную полоску грунта. Я скосила глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, а это было трудно, потому что слишком мало кислорода попадало в лобные доли мозга.

И тут я их увидела – диких лошадей, о которых говорил мне отец. Их было четыре, они торжественным галопом скакали в прогале между деревьями. Пересекли узкую тропинку и исчезли так же быстро, как появились.

– Ух ты, – прошептала я.

– Тебе лучше, – сказал Шайлоу. Он улыбался, и теперь, когда на нем не было темных очков, морщинки вокруг карих глаз говорили о том, что улыбка искренняя.

– Лучше, – признала я.

– Отвлекающий маневр. Всегда срабатывает. Я этому научился у старого друга, когда однажды сам не мог с собой справиться.

Я покраснела.

– Спасибо. Извини, что кричала на тебя. Я просто очень не хочу умирать. Я сама себя обманывала, и думала, что это правильно, но теперь-то знаю, что это была неправда, я просто хочу жить, понимаешь?

Шайлоу удивленно посмотрел на меня.

– Но ты ведь жива. Ты не умерла.

– Скоро умру, – объяснила я. – У меня рак. – Сообщив незнакомому человеку худшее в моей жизни, я почувствовала невероятное облегчение.

– Черт возьми, – сказал он, тихонько присвистнув. – Паршивое дело.

– Именно. И даже не рак яичников, от которого умерла моя мать, а какой-то редкий суперрак, особенно опасный для женщин моего возраста. Мне двадцать девять, – не без лукавства добавила я и поняла, что приступ паники окончательно прошел.

Он широко улыбнулся.

– Надо же, а я думал, тебе двадцать два.

– Виновна по всем статьям. – Меня так и подмывало спросить, сколько лет ему – по моим подсчетам, основательно за сорок, но хотя он знал ужасную правду обо мне и я позволила ему к себе прикасаться, я не хотела излишней интимности.

Казенный грузовик подъехал к нам в тот самый момент, когда над берегом закружился сторожевой самолет. Из машины вышел полицейский и приблизился к нам.

– Вы пилот? – спросил он у Шайлоу. Тот кивнул. Полицейский достал блокнот и начал задавать вопросы, а я задумалась о своем. И Пол, и Том звонили мне, но я не брала трубку, потому что толком не знала, что им сказать. Пол, наверное, разозлился, но он разозлится еще больше, когда узнает, что я улетела в Пуэрто-Рико, а ему ничего не сказала. Ну а Том, – об этом я и думать не стала.

– Мисс? Куда вы направляетесь? – спросил меня полицейский.

Я едва могла вспомнить свое второе имя, не то что маршрут. Схватив телефон, я открыла почту.

– Айленд-Моторс, – сказала я, отыскав подтверждение бронирования. – Я собиралась ехать на арендованной машине.

– Если хотите, я вас подвезу, – сказал он.

Я посмотрела на Шайлоу.

– Езжай, – сказал он. – Мне еще нужно разобраться с диспетчерской службой и с береговой охраной.

Я подняла брови.

– Учитывая, что единственный вид транспорта, которым ты сейчас располагаешь, это две ноги, а я бы вообще предпочла не садиться с тобой ни в одно средство передвижения, я вовсе не жду, что ты меня прокатишь. Но я воняю, как грязные носки, и надеялась, что могу получить свой багаж.

Он оглянулся на самолет, который, похоже, перестал дымиться.

– Сейчас выясню. – Он потрусил обратно на берег, где уже шуровали два сотрудника береговой охраны. Через пару минут он вернулся с расстроенным видом.

– Им еще нужно провести всякие проверки. Так что, наверное, закончат не раньше вечера. Но послушай. Скажи мне, где ты остановилась, и наша фирма доставит тебе багаж.

Я оглядела свою грязную футболку и нахмурилась.

– Вариантов нет?

– Боюсь, что нет.

– Ну ладно. – Я полезла за телефоном, чтобы найти адрес пляжного дома, и тут он начал звонить. Блин.

– Чертов Том, – пробормотала я.

– Том – это твой парень? – спросил Шайлоу.

Я покраснела, мне было неловко, что меня услышали.

– М-м… нет. Не парень. – Я встретилась с ним взглядом, но на сей раз тут же отвела глаза. Потому что этот тип, который чуть было не угробил меня… Так вот, он был очень хорош собой, если такие жилистые, обветренные мужики в вашем вкусе. А выражение моего лица в данный момент говорило, что да, именно в моем.

Хорошо, что я больше никогда не увижу его.

13

– Вы в первый раз на Вьекесе? – спросил полицейский.

– Откуда вы знаете? – прокричала я, наполовину высунув голову в окно, как собака, вернувшаяся в дом после того, как провела неделю в будке. Вьекес был зеленым, красивым и по большей части нетронутым людьми. Блочные дома были разбросаны по холмам и вдоль шоссе, время от времени мы проезжали магазин или ресторан. Но в целом это выглядело как уединение, простирающееся на много миль и окаймленное морем. Рай.

– Удачи вам, – сказал полицейский, высаживая меня у бюро проката автомобилей.

– Gracias![6] – ответила я.

Я взяла в аренду джип, потому что прочитала, что только автомобиль с полным приводом и способностью преодолеть одну ли, тридцать ли колдобин, пригоден для передвижения в этих краях. Я почти никогда не водила машину; Тому это занятие нравилось, поэтому я предоставила это ему, а сама ездила общественным транспортом или на такси, если была одна. Теперь я понимала, что оказала себе очень плохую услугу. В то время как я плелась по шоссе, другие водители проносились мимо со скоростью чуть ли не восемьдесят миль в час. Я начала нервничать, руки снова затряслись. Без навигатора, с одной только бумажной картой я то и дело сворачивала не туда. Наверняка я бы в конце концов въехала в канаву и на этом бы поездка закончилась, но тут я увидела нужный мне указатель.

Название было от руки написано на деревянной дощечке вроде тех, которые люди любят устанавливать перед своими загородными домами: «Дорога отдыха», «Приехали». На этой было написано: Calle Rosa[7]. Улица оказалась длинной грунтовой дорогой, обсаженной деревьями и лозами. Проехав с полмили, я увидела подъездную дорожку и свернула на нее. На некотором расстоянии я заметила то, к чему стремилась: полосу пляжа. Припарковав джип у подъездной дорожки, я выбралась наружу, даже не потрудившись взять сумки. Хрустя гравием под ногами, я медленно двинулась к покрытому бледно-розовой штукатуркой дому, в котором должна была жить.

– Долгонько добиралась!

Я так и подпрыгнула: из-за большой широколистной пальмы, растущей перед домом, появилась немолодая женщина.

Ее смех прозвучал как звук разбившегося о бетон стекла:

– Я шучу-у! Ты Либби, да?

– Да, – сказала я, протягивая руку. – А вы Майлэгрос?

Ее рука была мягкой и шелковистой на ощупь.

– Ага, gringa, – пропела она. – Ми-ла-грос.

– Милагрос, – поправилась я, стараясь не смотреть сердито на женщину, в доме которой собираюсь жить весь следующий месяц.

Она улыбнулась, продемонстрировав все зубы.

– Muy bien![8] Тебе здесь понравится, mija[9]. Пойдем, – сказала она, жестом приглашая меня следовать за ней по дорожке.

– Так я буду жить не здесь? – спросила я, показывая на дом.

– Нет. Это mi casa[10]. – Она провела меня за дом и дальше по извилистой тропинке, и наконец мы подошли к такому же, но значительно меньшему розовому домику (судя по осыпающейся штукатурке и волнообразной металлической крыше, это был скорее благоустроенный сарай).

– Вот, – сказала она, открывая кованую металлическую дверь, – это все твое. – Она протянула мне ключ и жестом пригласила меня внутрь.

Внутри оказалась маленькая гостиная, крошечная спальня и кухня-столовая. Но к кухне примыкала большая остекленная веранда, открывавшаяся прямо на пляж. Именно из-за этого я выбрала этот дом, и в отличие от остального эта его часть выглядела в точности как на фотографиях в интернете.

Милагрос смотрела на меня, скрестив руки.

– Что? Не нравится?

– Это прекрасно.

Она расплылась в улыбке.

– Вот и хорошо. Ты ведь уже заплатила, а возвратов я не оформляю.

Я спросила о ванной, которой еще не видела, и она указала мне на маленькую дверь рядом со спальней. Я заглянула и постаралась не охнуть. Это был улучшенный чулан с раковиной и унитазом, который лучше всего подошел бы для детсадовцев.

– Хм…

– Ванны нет, – сообщила Милагрос.

Я вздохнула, учуяв при этом запах пота. В конце концов, вымыться можно и в море.

Милагрос разразилась ухающим смехом.

– Как тебя легко провести, Либби! – сказала она, хлопнув себя по бедру. – Душевая – лучшее, что здесь есть! Пошли.

Она открыла дверь в задней стене кухни, которая вела в сад, окруженный оштукатуренной стеной высотой с сам дом. Сад, хотя и крошечный, был полон райских птиц, орхидей и прочих тропических растений, которых я никогда не видела. В дальнем конце сада, ближе к морю, стояла бетонная кабина. Я вошла и обнаружила просторную уличную душевую с ярко-голубым кафелем на стенах и – как будто напоминание о том, что я снова незамужняя, – с двумя гигантскими душевыми насадками.

– А здесь безопасно? – спросила я у Милагрос.

Она поджала губы.

– В этом мире нет ничего безопасного, mija. Но не так-то легко перелезть через эту стену и попасть в сад. Я уже сорок один год живу одна. Одинокая женщина должна уметь пользоваться мозгами. Да, черт возьми, – сказала она со своим резким смешком, – любая женщина должна уметь пользоваться мозгами. Не оставляй кошелек на стуле, не надевай драгоценности на пляж, не раскидывай повсюду деньги. – Она испытующе посмотрела на меня. – С тобой все в порядке?

Если подумать, мне было не так уж жарко.

– Мне бы присесть, – сказала я. Помимо того, что только что я побывала на волоске от смерти, я не ела по-человечески со… вчерашнего дня? Я даже не могла вспомнить, когда ела в последний раз, кажется, за последние тридцать четыре часа я впервые подумала о еде.

– Сюда, – сказала Милагрос, подведя меня к дивану на заднем крыльце. – Садись. Я сейчас вернусь.

Я опустилась на диван и огляделась вокруг. Типичный карибский кич: старая плетеная мебель с видавшими виды цветастыми подушками, стены цвета яркой карамели, украшенные дешевыми гравюрами, изображающими ракушки, корабли и закаты. Тома бы хватил удар, если бы ему пришлось провести здесь хотя бы одну ночь. А я была в восторге.

Милагрос вернулась с запотевшим стаканом, который сунула мне в руку, и велела пить. Кокосовое молоко! Что может быть вкуснее?

– А теперь поешь, – сказала она, когда я допила, и протянула мне тарелку с крекерами, намазанными красновато-оранжевой пастой.

– Это гуава? – с полным ртом спросила я.

Она кивнула.

– Свежие фрукты и молоко в холодильнике, кофе и хлопья в буфете. Если понадобятся продукты, в миле отсюда есть магазин, но лучше съездить в другой, ближе к Эсперансе. Я знаю все рестораны на острове, так что если не уверена, какой выбрать, спроси меня. Тебе получше, mija?

– Намного лучше, – заверила я ее. – Спасибо. И еще, мне очень неловко, но не найдется ли у вас лишней футболки?

Как только Милагрос вышла, я отправилась в душ. Хотя от воды мой шов начал гореть, а из туалетных принадлежностей у меня был только кусок мыла, который я взяла с раковины в туалете, я отмокала под душем, пока полоса солнечного света над кабиной без крыши почти не исчезла. Что за день. Что за неделя. Хотя я была от души благодарна судьбе за то, что еще жива, мне было трудно справиться с обуревавшими меня противоречивыми эмоциями. Я была горда тем, что убралась из Чикаго, и радовалась предстоящему месяцу в раю, хотя пока еще ничего не началось.

Но чем больше я думала об этом, тем больше меня беспокоили слова Максайн: «Я всегда относилась к Тому с подозрением». Как будто она сказала: «Глупая Либби. Я все знала еще в школе! Как ты могла не заметить?» Вопрос был хороший. Последние десять лет я спала рядом с этим человеком почти каждую ночь, и почти вдвое дольше называла его своим любимым. Я свято верила, что он меня любит именно так, как муж должен любить свою жену, во всех отношениях.

И ошибалась.

Никакие курсы совершенствования общения, никакие консультанты по семейным проблемам не соединят нас. Нас с Томом больше нет. С нами покончено окончательно и бесповоротно. Чем больше я об этом думала, тем сильнее убеждалась в том, что сказанное мною Джанет в кофейне – правда. Том не умер, но это было очень похоже на смерть.

Я вышла из-под душа, завернулась в жесткое полотенце, которое нашла в шкафчике, и направилась к дому. И уже проходя через кухню, краем глаза заметила какую-то тень.

Я инстинктивно нырнула за буфет, который отделял кухню от маленькой обеденной зоны.

– Вылезай, – сказал рядом настороженный голос. – Это всего лишь я.

Всего лишь я? Это означало, что я знаю непрошеного гостя. Так, подсказала мне память, обычно и бывает при нападениях.

– Шайлоу, – сказал голос.

Я застонала.

– Да, чувствую, ты ужасно рада меня видеть, – сказал он. – Приятный сюрприз в том, что я принес твой чемодан. Так что у тебя теперь есть одежда.

Я медленно поднялась, намереваясь осторожно выглянуть из-за стойки и понять, удастся ли мне незамеченной проскользнуть в спальню, – и тут же взвизгнула: Шайлоу подошел совсем близко и смотрел на меня сверху вниз.

– Что это ты делаешь? – спросил он.

Я плотнее завернулась в полотенце.

– Сначала ты попытался угробить самолет, теперь хочешь, чтобы меня хватил удар. Ты что, просто взял и вошел? А если бы я была голая? – возмущенно проговорила я, мысленно ругая за то, что не закрыла дверь на крыльцо сразу после того, как Милагрос велела мне соблюдать осторожность.

– Я в растерянности, – с улыбкой сказал он. – По-твоему, это был бы нежелательный исход?

– Чудовище, – сказала я, хотя на самом деле вовсе не чувствовала, чтобы от него исходила угроза. (Пол сказал бы, что это из-за моего неумения разбираться в людях. «Ты и в Чарлзе Мэнсоне нашла бы что-нибудь привлекательное», – ворчал он, когда я заметила, что его бывший дружок, который, надо признать, и вправду был гнусным манипулятором, не так ужасен, как Пол его малюет.)

– Виновен по всем статьям, – сказал Шайлоу, фразу он явно подцепил у меня. – Но я чудовище, доставившее тебе твои вещи. Иначе ты бы продолжала сидеть и вонять еще сорок восемь часов. Оказалось, что больше некому принести тебе чемодан.

– Как ты мог заметить благодаря своей бесцеремонности, я только что приняла душ, и теперь я пахну прелестно, спасибо большое. – Я с подозрением пригляделась к нему. – Надеюсь, ты это сделал не потому, что пожалел меня. Потому что узнал о… ну сам понимаешь.

Он нагнулся и обнюхал меня – вот ведь наглый какой!

– Да, ты пахнешь лучше, а чемодан я тебе принес не потому, что «сам понимаешь». Просто я довольно порядочный человек. – Он огляделся вокруг. – Так какие у тебя планы на острове? Этот твой Том не собирается заявиться сюда в ближайшее время?

Я выставила вперед подбородок, может быть, даже надула губы.

– Вот уж нет.

– Это хорошо, ты ведь, похоже, не была в восторге от его звонка. Что делаешь сегодня в обед?

– Ем то, что найду в холодильнике, – ответила я. – Учитывая сегодняшний смертельный номер, я не готова отправиться на поиски приключений.

Он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

– А жизнь и есть смертельный номер. Но поступай, как знаешь, – добавил он небрежно, как будто я только что отвергла предложение, которого он на самом деле не делал. – Чемодан на крыльце. До встречи, Либби.

Я открыла было рот, но он исчез, прежде чем я успела сказать хоть слово.

14

Мало того, что он дважды за один день чуть ли не насмерть перепугал меня. Нет, Шайлоу еще и заявил, что едва не случившееся падение самолета в Карибское море, не говоря уже о сгустке клеток, высасывающих из меня жизненную силу, не что иное, как обычные житейские неурядицы.

Повезло этому наглому летчику, что я не бросилась на него, думала я на следующее утро. А с моей стороны – это прогресс, продолжала я размышлять, стянув майку, в которой спала, и встав перед зеркалом. Это было дешевое зеркало во весь рост, в волнистом стекле талия казалась тоньше, а шов длиннее – еще страшнее, чем на самом деле. Несколько дней назад я сняла повязку, решив, что шраму не повредит немного свежего воздуха, но двухдюймовый разрез оставался красным и воспаленным.

Надев купальник, я велела себе прекратить думать о Шайлоу, о раке и обо всем, что хоть немного действовало на нервы. Я собираюсь на пляж, и, черт побери, намерена получить удовольствие.

На этот раз я вняла предостережениям Милагрос и оставила все мало-мальски ценное в доме, при этом трижды проверив, заперла ли я дверь. Было еще рано, и кроме нелепо пышущей здоровьем женщины, босиком совершавшей пробежку по пляжу, я была одна. Разложив на песке полотенце, я направилась к воде. Волны, набегавшие на ноги, были прохладными, но возвращаясь в море, теплели, и я зашла поглубже. Шов побаливал, но я нырнула в прибой, решив, что пора учиться привыкать к боли, или, на худой конец, игнорировать ее. И вправду, неприятные ощущения вскоре утихли, и я снова нырнула, задержав дыхание, в то время как море обволакивало меня, наполняя голову своим глухим рокочущим шумом. Я вынырнула, рот наполнился соленой водой. Я чувствовала себя бодрой и живой – или как еще назвать умиротворение, когда твое тело, обновленное взрывом свежего кислорода, забывает, что изнутри его пожирает болезнь. По меньшей мере в ближайшие несколько недель я буду чувствовать себя прекрасно.

Только вот что-то пошло не так, потому что Милагрос, одетая в короткое оранжевое домашнее платье, выбежала на берег, выкрикивая мое имя.

Я неохотно выбралась из воды.

– В чем дело, Милагрос? – спросила я, когда она приблизилась.

– Ай, Либби, я подумала, что ты сейчас утонешь! Por favor[11], будь осторожна. Прилив сейчас очень сильный. Видишь эти волны? – показала она вдаль.

– Ну да, в милях отсюда.

– Они затянут тебя под воду, – настаивала она. – Не заходи глубже, чем по пояс, если ты не на охраняемом пляже.

– Ладно, – сказала я, стараясь не вздыхать и не выглядеть несчастной. Луиза учила меня отдаваться на волю волн, а оказывается, это можно делать только в специально отведенных местах.

– Bien[12]. Да, и еще, mija. В шесть часов я каждый день устраиваю коктейли на заднем крыльце. Приходи, если сможешь.

Она устраивает коктейли. С ума сойти можно от этой тетки.

– Хорошо, Милагрос, – согласилась я. – Увидимся.

Хотя Пол унаследовал от матери острые скулы, темные волосы и смугловатую кожу, у меня с ней нет ничего общего, кроме разве что медицинской карты. Поэтому, намажься я хоть тонной солнцезащитного крема, моей светлой коже вовсе не на пользу близость Вьекеса к экватору. Проведя час на пляже, я вынуждена была вернуться в дом. Переодевшись в сарафан и придав себе пристойный вид, я поехала в Эсперансу. Хотя еще не было полудня, городок так и кипел жизнью: гуляли улыбающиеся, непрерывно болтающие семейства, загорелые серферы в облегающих костюмах тащили к воде доски и принадлежности для кайтинга, влюбленные парочки то и дело вытягивали руки с фотоаппаратами, производя тошнотворно жизнерадостные селфи.

Не без труда я припарковала свой джип на обочине дороги. Потом нацепила широкополую шляпу и солнечные очки и пошла пешком. Насколько я понимала, большая часть города располагалась на узкой полоске с южной стороны острова. Прогуливаясь вдоль полоски, я шла мимо магазинов для дайверов, сувенирных киосков, ресторанов с белыми скатертями и грузовиков с продовольствием, припаркованных и вдоль травяного газона, отделяющего дорогу от пляжа. Оценив свои возможности, я выбрала ресторан со стандартной едой и отдельными обеденными верандами с видом на море.

– Вы одна? – спросила хозяйка.

– Я одна, – ответила я. Если вы полагаете, что я умею обедать в одиночку, вы ошибаетесь. Хотя я поглотила множество сэндвичей, сидя на скамейке в парке в обеденный перерыв, я никогда целенаправленно не заходила в ресторан, чтобы пообедать в одиночку. Пора было научиться, я ведь собиралась целый месяц путешествовать одна.

Я притворилась, что изучаю меню, но слова расплывались перед глазами, так что когда официантка подошла, чтобы принять заказ, я попросила первое попавшееся блюдо – сэндвич с тушеной свининой и чипсами из юкки, что бы это ни значило. Она ушла, а я неловко огляделась. Немного похоже на бар в аэропорту. Чем себя занять, я не знала, даже не взяла с собой книжки из привезенной пачки. Подумав, я стала смотреть на море, сочтя это подходящим занятием.

Может быть, напрасно я решила провести каникулы в безделье. Ведь меня ждет еще множество подобных ситуаций, когда мне только и останется, что думать о неизбежности своей судьбы. Глядя, как корабль отплывает от пристани недалеко от ресторана, я поймала себя на том, что вспоминаю маму – конец ее жизни, но до того, как стало совсем плохо. Она оставила работу учительницы в начальной школе, чтобы заниматься своим здоровьем и проводить больше времени с нами. В эти месяцы она много спала и ходила на химию, но каждый день мы с Полом проводили с ней как минимум час. Пола она часто водила гулять или в библиотеку, или в магазин комиксов. Со мной подолгу занималась выпечкой, хотя я не видела, чтобы она съела больше, чем кусочек наших с ней изделий.

Однажды летним днем, а может быть, это было несколько дней, слившихся в памяти в один, мы с ней стояли вдвоем у кухонной стойки и готовили коржики с шоколадной крошкой. Солнце затопляло нашу маленькую желтую кухню. Волосы у мамы уже выпали, и она покрывала голову шарфом цвета слоновой кости; свет падал на ее лицо, и она была похожа на ангела. «Секрет в том, чтобы насыпать щепотку соли на каждый коржик, прежде чем ставить их в духовку, – шепнула она мне на ухо. – Запомни это, ладно, Либби Лу?» Я тогда не понимала, что она готовит меня к жизни без нее. Не хотела понимать. Я думала, так будет продолжаться всегда: она будет водить нас в «Чаки Чиз», засыпать вместе с нами в наших постелях, выдергивать нас с уроков, чтобы повезти через весь штат смотреть парк или берег озера, где она играла в детстве. Я не понимала, что она закармливает нас счастьем, чтобы подготовить к голоду, который наступит потом.

Официантка уже принесла мне еду, а я этого и не заметила, и удивилась, когда она подошла спросить, все ли в порядке. Взглянув на нетронутую тарелку, я сунула в рот подозрительно бледную чипсину.

– В жизни не ела ничего вкуснее, – сказала я ей. Но имела в виду, конечно, коржики.

Когда я заканчивала обедать, позвонил Пол.

– Ты где? – спросил он.

– Что значит «где»? В Чикаго, – жизнерадостно ответила я. В этот самый момент на перила веранды уселась большая птица и заверещала каким-то до смешного тропическим голосом.

– Да что ты говоришь? – сухо сказал он. – И еще я должен поверить, что ты купила себе тукана?

– Ха-ха. Нет. – Я пока не хотела рассказывать ему, где я, я еще чувствовала себя слишком уязвимой и понимала: если выдам один свой секрет, то неминуемо выболтаю и остальные, включая то особое откровение, которое начиналось на «р» и заканчивалось на «ак». А еще я не хотела, чтобы он волновался, особенно после вчерашней панической эсэмэски.

– Хватит, Либз. Как будто твоего вчерашнего безумного, но милого сообщения недостаточно для беспокойства, ты еще пытаешься убедить меня, что в Чикаго нашествие экзотических птиц? Ты же знаешь, я могу попросить ребят из технического отдела моей фирмы пробить твой мобильник по GPS, и они в два счета определят, где ты.

– Надеюсь, ты шутишь, потому что звучит жутко.

– Не так жутко, как заставлять меня читать твои мысли. Колись, Либз. Estas en[13] Ме-хи-ко?

В отличие от меня у Пола хватило ума учить испанский в школе, и он овладел им месяца за два, после чего переключился на китайский. Я громко выдохнула, чтобы он на расстоянии почувствовал, как я зла.

– Я на Вьекесе.

– Это где-то в районе Боготы?

– Спроси у своей службы безопасности.

– Либберс, – игриво произнес он. – Кончай вредничать и брось любимому братцу косточку.

– Лови, Тотошка. Я южнее Кубы и восточнее Доминиканской Республики.

– Пуэрто-Рико? Какого лешего тебя понесло в Пуэрто-Рико? Надеюсь, рядом с тобой сейчас симпатичный пляжный мальчик?

– Ага, это он только что каркнул.

– Либз сорвалась с катушек! – восторженно сказал он. – Каникулы в одиночку. Я тобой горжусь.

– Спасибо. Я сама собой горжусь, хотя бы потому, что мне удалось по-королевски отшить Тома, когда я встретила его по пути в аэропорт.

– О-о, элемент неожиданности. Блеск! И как долго ты собираешься там болтаться?

– Не знаю, – честно ответила я.

– Но по пути оттуда ты заедешь к нам в Нью-Йорк? – не отставал Пол.

– Заеду.

– Ура! Ты скрасила мне неделю, а это дорогого стоит, учитывая, что индекс Доу вчера вечером обвалился на двести пунктов.

Я с трудом удержалась от того, чтобы сообщить ему, что вчера вечером обвалился не только биржевой курс, но понимала, что если расскажу ему о самолете, то годы, в течение которых он пытался излечиться от аэрофобии, пойдут насмарку. Вместо этого я сказала:

– Всегда готова помочь.

Пол заговорил серьезно:

– Ты там как, держишься? Если нет, то это же естественно, правда? И не надо все время бодриться. Эта история с Томом все-таки не пустяк.

– Я и не бодрюсь, – проворчала я.

– Я слышу, голубушка, и думаю, это хороший знак. Просто… секунду. – Он произнес что-то в сторону деловым тоном, и тут только я сообразила, что его рабочий день в разгаре.

– Слушай, я понимаю, что ты занят, – сказала я, когда он вернулся к телефону. – Можем поговорить в другой раз. И я больше не буду так долго тянуть со звонком.

– Вот-вот, и не вздумай, – угрожающе произнес он. – Собственно, все, что я хочу сказать, – это чтобы ты знала: я тебя люблю, и Чарли, и Тоби, и Макс тоже тебя любят. И все будет хорошо. Я обещаю.

Я чуть не свалилась с ротангового стула. Если Пол променял нашу игру «Я люблю тебя больше» на повседневного «котенка на радуге», значит я официально в беде.

15

В первый день я не пошла к Милагрос «на коктейли», но на следующий вечер отправилась к ней. Я обнаружила ее в выложенном плиткой патио за домом, где она болтала с каким-то старичком.

– Извините, – сказала я, увидев, что они вдвоем развалились в креслах. – Я не знала, что у вас гости.

Она приглашающе махнула мне. Патио было окружено деревьями в горшках, у некоторых с ветвей свисали разноцветные орхидеи.

– Это моя вечеринка, приглашены все. Либби, это мой кузен Санни. Санни, esta es[14] Либби, – она кивнула на пляжный домик, показывая, откуда я взялась, потом повернулась ко мне и притворилась, что говорит шепотом: – Санни глух на оба уха.

– Милли! – пропищал Санни.

Милагрос хлопнула его по спине.

– Да я шучу, Санни! Либби, принести тебе выпить?

– Мне не надо… – сказала я, но она была уже на середине патио. Я села на резную деревянную скамейку напротив Санни.

– Привет, – поздоровалась я.

Он просиял.

– Вы живете поблизости? – спросила я.

Он рассмеялся, будто я сногсшибательно сострила. Я прикусила губу: он что, издевается?

– Я вовсе не шутила, – сказала Милагрос, подойдя сзади. Она протянула мне коктейль и заговорщически склонилась ко мне. – Он глух, как пень. И если демонстрирует свои зубные протезы, это значит, он просто развлекается.

– О-о. – Я взглянула на Санни, который ухмылялся, показывая все свои большие керамические зубы.

– Слушай, Милли, – сказал он и начал рассказывать какую-то историю.

То есть, это я так подумала, потому что говорил он по-испански. Милагрос хихикала, время от времени вставляя фразу-другую. Я улыбалась так, как люди улыбаются при виде чужой радости, хотя в этот миг меня переполняла зависть. Я тоже хотела дожить до седьмого или восьмого десятка, как эти двое, чтобы рассказывать длинные байки кузенам (я своих терпеть не могу, но это мелочь, которая может и измениться за те сорок лет альтернативной жизни, которой я сейчас себе желала.) Я хотела, чтобы у меня была возможность стать морщинистой и глухой, не иметь в жизни никаких забот и знать, что прожила интересную, насыщенную жизнь, – то, что знают только старики.

– Либби, тебе нужно выучить español[15]. Это так смешно, что я не смогу перевести, даже если бы очень захотела, – сказала мне Милагрос, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Она была права насчет испанского. Все утро я провела, исследуя пляж, набрала полную сумку ракушек, зарывала пальцы ног в песок, бросала взгляды на нечто, показавшееся мне парочкой, которая трахалась прямо посреди океана, а сама думала, чем я, собственно, буду заниматься во время своих каникул. (Как я уже говорила, я мало задумывалась над этим, до того как вышла из самолета вдали от Чикаго.) К моменту, когда я подтянула свою обгоревшую задницу к дому, мне стало ясно, что пляжные прогулки могут занять у меня лишь небольшую часть времени.

– Я как раз собиралась, – сказала я Милагрос. – Вы не знаете, на острове есть учителя испанского?

– Учителя? Учителя? – сказала она таким тоном, что я покраснела, спрашивая себя, не ляпнула ли какую-нибудь непреднамеренную бестактность. Она наставила на меня палец. – Я сама могу научить тебя испанскому.

– Правда?

– Правда. Я сорок лет преподавала английский.

Вообще-то английским я и так владела, но видя энтузиазм Милагрос, не стала уточнять.

– Хорошо. Это было бы замечательно.

Она радостно хлопнула в ладоши.

– Bien. Можем начать, как только будешь готова.

Я поблагодарила, поднесла стакан к губам и сделала маленький глоток. Пришлось сделать усилие, чтобы не задохнуться.

– Что туда намешано? – прокашляла я.

– Ром, claro[16], – она усмехнулась. – Если не нравится сейчас, понравится через час.

Я сделала еще глоток, на глазах выступили слезы.

– Мгм.

В какой-то момент Санни допил свой бокал и ушел, не попрощавшись. Когда стало ясно, что он не вернется, Милагрос посмотрела на меня и спросила:

– Ну что, Либби? От чего убегаешь?

Я нахмурилась.

– С чего вы взяли, что я от чего-то убегаю?

– Одинокая женщина снимает пляжный домик на месяц, не планируя встречаться с друзьями и родными? Я не сыщик, tu sabes[17], но и не дура. – Она засмеялась и откинулась в кресле, ожидая ответа.

И я ей рассказала – почти все.

– Вот такая штука. Я недавно узнала, что человек, за которым я восемь лет была замужем, предпочитает мужчин.

– Dios mio![18] – вскричала она.

– Да, радость небольшая. Я узнала об этом меньше двух недель назад, – сказала я и отпила из бокала, который, казалось, теперь содержал более легкую жидкость.

Милагрос восприняла мои глотки как знак того, что мне наконец понравилось.

– Вот, – сказала она, извлекая из-под кресла кувшин. – Выпей еще.

– Может, больше не надо… – промямлила я, но она уже наполнила мой стакан.

– Если когда-то и надо, то именно сейчас. Ну расскажи, что случилось, когда ты узнала?

Я снова отхлебнула из стакана.

– Я ушла с работы, опустошила квартиру, чтобы все продать, и купила билет сюда.

– Ay, mija, уж я-то знаю, что такое дурные мужья. Расскажу тебе о моем третьем, Хосе. Как-то на работе я заболела. Директор сказал, чтобы я шла домой и не заражала учеников. У меня была температура, я еле двигалась, но когда позвонила Хосе, чтобы спросить, не отвезет ли он меня домой, он не взял трубку. Так что я села в автобус и кое-как дотащилась до дома. И когда вошла в спальню, застукала этого hijo’e puta[19] с моей лучшей подругой…

Я ахнула.

– И с ее мужем в придачу! – объявила Милагрос. – Каковы извращенцы! Извини, если у тебя вышло так же, – добавила она.

– Не так, – заверила я ее. – И что вы сделали?

– С Мигелем? Claro, развелась с ним, – сказала она и скрестила руки.

– С Мигелем? В смысле, с Хосе?

– Мигель, Хосе – какая разница? Все, что осталось от этого человека, – моя версия этой его истории. Я хочу сказать, mija, что боль в конце концов проходит. И в один прекрасный день все это покажется тебе смешным. Te prometo[20].

– Все так говорят. – Я не стала объяснять, что не располагаю роскошью дождаться, когда случится эта перемена.

Милагрос снова наполнила мой стакан и знаком пригласила меня прогуляться по пляжу.

– Не волнуйся, это безопасно, – сказала она, запирая за нами ворота патио. Мы стояли на песке, молча пили и наблюдали, как солнце опускается все ниже, оставляя за собой ярко-розовые и бледно-голубые всполохи.

Три месяца назад Том, Джесс, O’Рейли и я отмечали конец лета – взяли напрокат частный пароходик и катались по озеру Мичиган. Вечер казался бесконечным, пока мы не посмотрели на небо и не увидели, что солнце село, почти мгновенно, и маячило на самом горизонте. Несколько секунд оно просвечивало сквозь оскаленные зубы городских домов, а потом исчезло, мы даже не поняли, когда. Мне стало казаться, что моя жизнь, подобно солнцу, прокатилась мимо, пока я смотрела в другую сторону.

– А почему Вьекес? – через некоторое время спросила Милагрос.

– Отец сказал, что маме здесь очень понравилось.

Она кивнула, поняв то, чего я не сказала.

– Я тоже слишком рано потеряла свою mami. Твоя была умница, раз ей здесь понравилось.

Я смотрела, как волны на западе поглощают последние дневные лучи. Я чудом попала на остров, но ведь попала же, пока не стало слишком поздно. А это что-то да значило. Правда?

16

Наутро я проснулась с раскалывающейся головой, ромовым привкусом во рту и настоятельным желанием сделать что-нибудь полезное. Полагаю, что когда десять из отпущенных тебе ста восьмидесяти дней жизни уже потрачены, ощущаешь некоторую потребность преодолеть похмелье и провести время разумно.

Я проглотила миску шоколадных хлопьев, надела кроссовки и намазалась репеллентом от насекомых. Потом запрыгнула в джип и двинулась по туристической дороге, о которой прочитала в одной из брошюр-путеводителей, валявшихся в пляжном домике.

Дорога была частью национального парка, недавно образованного на территории бывшей военно-морской базы, но, исключая металлический указатель, гласивший, что местность открыта для посетителей до десяти вечера, не было никаких признаков отличия парка от прочей территории, покрытой буйной растительностью. Я оставила джип на стоянке рядом с указателем и отправилась пешком по едва заметной грунтовой тропинке. Как обычно, голос Пола нашептывал мне на ухо предупреждения, что здесь могут водиться хищные звери, и чтобы его заглушить, я начала громко напевать. Что может быть ближе к Богу, чем природа? Уж здесь-то наверняка я буду цела и невредима.

Переступив через поваленное дерево, я стала представлять себе, как жили здесь первые поселенцы во времена, когда не было ни дорог, ни машин, ни забегаловок, где можно купить питьевую воду, от которой тебя не скрутит приступ гастроэнтерита в момент, когда нужно перебраться через яму. По мере того как я продиралась вперед, тропа становилась все у́же, ветки хлестали меня по лицу, колючие лианы хватали за ноги. Почуяв поживу, тучи комаров величиной с большой палец закружились вокруг меня и вонзали жала в мою кожу, будто «ДЭТА», которой я намазалась, была соусом для барбекю.

Я не пыталась изображать из себя боевую женщину. Я никогда не ходила в походы и на рыбалку забавы ради, и даже не делала вида, что мне нравятся простецкие развлечения на свежем воздухе, как делала, например, моя коллега Кори, потому что ее мужа страшно возбуждали женские груди, обтянутые камуфляжной тканью. Но мне хотелось лучше понять, почему моя мама считала эту груду песка посреди моря такой волшебной, а буйные парки составляли неотъемлемую часть индивидуальности острова. И я пробиралась вперед.

Вскоре узкая тропка привела меня к развилке двух дорожек пошире. Обе выглядели довольно ухоженными, возможно, даже были делом рук ландшафтного архитектора. Я пришла в восторг: ну наконец-то поход мне по силам! Я выбрала дорогу справа.

Пройдя около четверти мили, я услышала громкое урчание. В какой-то миг я ожидала, что увижу диких лошадей, может быть, целый табун, подумала я, когда шум приблизился.

Но передо мной возникла совсем другая лошадиная сила в виде желтого пикапа, который несся прямо на меня. Из окон доносились вопли компании подростков, и когда машина приблизилась, я увидела, что кузов тоже полон буйных мальчишек. Я отступила с середины дороги вправо, и грузовик тут же вильнул влево, прямо на меня. Видел ли меня водитель? Может быть, молокососы играют в какую-то садистскую игру? Я понимала одно: мне надо двигаться. Немедленно. Не теряя ни секунды, я бросилась в кусты позади меня, расцарапав себе все не прикрытые одеждой части тела. Пульс отдавался в ушах, я задыхалась. Если бы я не отскочила, они бы меня переехали.

Они бы меня переехали.

Послышался хохот, грузовик развернулся в грязи, двинулся по второй дороге и исчез за деревьями.

Я так и сидела, скорчившись в кустах, ожидая, что парни вернутся и прикончат меня. Вообще-то следовало бы заплакать, но глаза у меня оставались сухими – даже странно для такой хронической плаксы, как я. Я сидела неподвижно, с каменным лицом, даже не пытаясь отгонять комаров, пирующих на моей коже.

И тут парк огласил душераздирающий вопль. Я не сразу сообразила, что этот вопль мой и что сейчас он раздастся снова. Дав наконец выход глубоко сидевшей во мне ярости, о которой сама не подозревала, я кричала и кричала, пока в груди не закололо и голос не охрип до такой степени, что кричать стало невозможно.

Случись это три недели назад, я бы в ужас пришла от одной мысли о том, чтобы дать такое представление, даже посреди необитаемого леса. Но сейчас мне было все равно. Я была приличной особой, которая жила честной, хотя и скучной жизнью; но даже если бы я не заметила двух предыдущих предупреждений, сейчас вселенная послала мне ярко-желтый грузовик, чтобы недвусмысленно сообщить: так или иначе, но я умру – и очень скоро.

17

Я не собиралась портить себе отдых из-за кучки идиотов-подростков. Именно это я говорила себе на следующее утро по пути в Исабель-Сегунду, главный город Вьекеса. Даже после того как я хорошо выспалась и долго мокла под душем, вчерашний шок прошел не до конца, но я была уверена, что чашка хорошего кофе и пара-тройка булочек успокоят мои нервы.

Исабель-Сегунда оказалась больше Эсперансы, здесь было полно магазинчиков, выкрашенных в пастельные цвета, и муниципальных зданий, а такого количества церквей в одном месте я вообще никогда не видела. Прогулявшись туда-сюда по улице, я наткнулась на ослепительно-розовое кафе, из которого доносился поистине райский аромат сладостей и выпечки. Я вошла и села на один из барных табуретов, стоявших вдоль полукруглой стойки.

– Чем это так вкусно пахнет? – спросила я женщину за стойкой.

– Mallorcas, – произнес чей-то голос.

Не оборачиваясь, я ответила:

– Неужели?

– Да, именно так они называются, – сказал Шайлоу, взгромождаясь на соседний табурет. Его волосы были влажными, как будто он тоже недавно принимал душ, но футболку, казалось, он, не снимая, носил две недели, а защитного цвета шорты выглядели так, будто они гуляли сами по себе.

– Нет, «неужели» в том смысле, что неужели ты не мог выбрать другое место, чтобы выпить кофе? – пробормотала я, едва взглянув на него. – Неужели у тебя нет самолета, чтобы залететь куда-нибудь в океан?

Он усмехнулся.

– Я вообще-то в отпуске, пока Федеральная авиаслужба расследует нашу маленькую аварию. Так что нет, в ближайшее время я больше не смогу умело зайти на посадку рядом с берегом и спасти тебе жизнь, – он повернулся к барменше: – Hola, Cecelia. Dos mallorcas, por fa, y tres cafecitos[21].

Как раз когда я собралась с духом, чтобы ответить как следует, он взял и заговорил по-испански!

– Может быть, переведешь, что ты сейчас сказал?

– Я заказал тебе кофе. Ты ведь пьешь кофе?

– Я истребляю кофе, как ты – пеликанов. Надеюсь, ты попросил для меня эту… махорку?

– Майорку, – поправил он. – Конечно.

– Отлично. Значит, судя по твоему сочному акценту и знанию местной выпечки, ты здесь живешь?

Он расплылся в улыбке.

– Где я только не живу. Здесь есть служебная квартира, в которой я останавливаюсь между полетами. В остальное время я живу дома, в Сан-Хуане.

– Бродячая жизнь. Интересный выбор для человека в твоем возрасте.

– Мне сорок два, и твои слова звучат сомнительно в устах двадцатидевятилетней женщины, которая путешествует одна.

Настал мой черед улыбаться.

– Мой эскорт-мальчик в этом месяце занят.

– Не сомневаюсь. Что-то мне подсказывает, что этот твой Том не отказался бы сопровождать тебя здесь.

Улыбка сползла с моего лица. Я старалась не думать о Томе, но это оказалось труднее, чем представлялось. Я провела с ним шесть тысяч пятьсот с чем-то дней (не то чтобы я специально считала). Хватит ли того лилипутского срока, который мне осталось жить, чтобы выбросить его из головы?

– Извини, – быстро сказал Шайлоу. – Вижу, что это запретная тема. Больше не стану упоминать этого парня, чье имя рифмуется с «ломом».

Я невольно засмеялась.

– Спасибо.

Подняв взгляд, я увидела, что его теплые карие глаза снова внимательно смотрят на меня и он не собирается их отводить. Я испытала неописуемое, радостное облегчение, когда барменша придвинула к нам белые керамические тарелки. На каждой лежала большая маслянистая булочка, посыпанная сахарной пудрой. Между тарелками она поставила три маленькие картонные чашки с кофе.

– В жизни не видела таких маленьких порций, – сказала я. – Надеюсь, для меня ты заказал две.

– Пей на здоровье, но имей в виду, здесь самый крепкий эспрессо на острове.

– Ну, если так…

Он сделал глоток и снова повернулся ко мне.

– Слушай, я так и не спросил. Почему ты выбрала Вьекес?

– По многим причинам, – туманно ответила я. И откусила от булочки, которая буквально таяла во рту.

– Неплохо, правда? – сказал он.

Я кивнула и отхлебнула кофе, оказавшийся именно таким крепким, как он предупреждал.

– Значит, ты здесь уже… – он посчитал на пальцах, – четыре дня. Ты уже пробовала островные оладьи из ракушек?

– Что такое оладьи из ракушек? – спросила я.

– Господи. Ты никогда их не ела? Это надо исправить. Какие у тебя планы на вечер?

Я с подозрением уставилась на него.

– Ну, может быть… А почему ты приглашаешь на обед меня?

Он наклонил голову набок.

– Ну, ты же все время мне напоминаешь, что я чуть не убил тебя. Обед – самое меньшее, чтобы загладить вину, как по-твоему?

Конечно, ты ведь знаешь, что у меня рак.

– Хорошо, – согласилась я исключительно потому, что больше заняться было нечем. (Такова моя версия событий, и я на ней настаиваю.) – Где я живу, ты знаешь.

Он подмигнул.

– Прекрасно знаю. – Он достал из кармана солнечные очки, схватил с тарелки булочку и взял чашку кофе. – До вечера, Либби.

Я смотрела, как он медленно выходит из кафе. У него были широкие плечи, длинные ноги и твердые ягодицы. Все-таки у меня врожденная способность влезать в неприятности и выбирать худших возможных партнеров, как реальных, так и воображаемых.

Только когда он ушел, я сообразила, что мы не договорились о времени и я не знаю, как с ним связаться. Я даже не знала его фамилии, и, честно говоря, мне было не до того, чтобы пытаться действовать как нормальный человек, слишком мало у меня было времени.

Плохая идея.

Вскоре после семи часов я услышала звук шин, тормозящих на гравийной дорожке за пляжным домиком. В последний раз взглянув в зеркало, я распахнула дверь. За ней стоял Шайлоу.

– Привет, – небрежно сказал он. На нем были те же шорты, но футболку он сменил на крахмальную кремовую рубашку на пуговицах. На мне был сарафан, и выглядело это по-дурацки, как будто я оделась для свидания. А это было вовсе не свидание.

– Привет, – сказала я, запирая за собой дверь. – Ты поведешь машину или лучше я?

– Почему бы не я, ведь я знаю, куда ехать.

– Прекрасно, – сказала я, стоя столбом рядом с его джипом. Легкость, хотя и не без колкости, нашего разговора в кафе улетучилась, и я тупо пыталась сообразить, какой выбрать стиль общения с ним. От этого мне было еще более неловко.

Он открыл пассажирскую дверь и предложил руку. Я приняла помощь, но, конечно же, добавила: «Это лишнее».

– Знаю, – сказал Шайлоу, с любопытством взглянув на меня и закрыв за мной дверь. – Так значит, Чикаго, – заговорил Шайлоу, выехав с подъездной дорожки. – В последний раз я там был лет в двадцать. Там все такой же холод?

– Арктический.

Он засмеялся, как будто я сказала что-то остроумное, и я решила, что права: он жалеет меня из-за рака. С этим надо кончать.

– А как тебя туда занесло? – спросил он.

Я потянула себя за волосы, а потом подложила под себя ладони, чтобы перестать ерзать.

– М-м… Честно? Из-за бывшего мужа. Его лучший друг уже жил в Чикаго, и он решил, что там-то и надо начинать карьеру.

– А ты? – спросил он. – Ты-то сама что решила?

А я хотела быть с Томом, неважно где. Но признаваться в этом я не собиралась.

– А я решила, что мне там понравится. Так оно и было, только несколько недель назад разонравилось. – Я была благодарна за то, что он не спрашивает о подробностях.

Мы подъехали к ресторанчику, примостившемуся на склоне холма у самой дороги. Перила и тенты были увиты мерцающими праздничными гирляндами; войдя, я заметила, что большинство столиков стояло во дворе под открытым небом.

Бармен окликнул Шайлоу:

– Hermano[22], как дела?

– Bien, Рикки, bien, – сказал он и затараторил по-испански. И тут из человека, едва не убившего меня, превратился в того, кого я бы хотела получить в качестве главного блюда. Да, я слышала его обыденную романоязычную речь в кафе, но здесь было другое. Это был полноценный разговор, изменивший всю его повадку. Руки так и летали, жестикулируя. Смех стал более грудным. Он излучал уверенность и, знаете ли, сексуальность.

– Прошу прощения, Либби, – сказал он, когда хозяйка усадила нас в одной из беседок во дворе. – Он такой болтун.

– А ты здорово говоришь по-испански, – сказала я чуть-чуть обвиняющим тоном. Не то чтобы его двуязычие меня удивило. Просто по-английски он говорил без того легкого распева, который я постоянно слышала, прилетев в Пуэрто-Рико, вот я и решила, что он не местный. – Ты пуэрториканец?

– Ага, – ответил он. – Матушка у меня ньюйориканка – ее родители родом оттуда, а отец родился и вырос в Фахардо.

– А ты тоже здесь вырос?

– Родители развелись, так что меня таскали туда-сюда гораздо чаще, чем понравилось бы любому ребенку.

– Ой, извини.

– Ну, а что тут поделаешь? И вообще, это было с этим старичком сто лет назад. – Он улыбнулся, я машинально улыбнулась в ответ и почувствовала, как у меня внутри будто выстрелило. Я тут же отвернулась, остро чувствуя неуместность своих желаний. Мои и без того жалкие позывы (увидеться с Таем и т. п.) совсем сникли в вихре событий последней недели. Более того, Шайлоу знал, что я скоро умру, так что любые отношения между нами будут омрачены сочувствием – или, хуже того, пониманием, что я буду легким и исключительно краткосрочным трофеем.

Когда появился официант, я почувствовала облегчение, но и разочарование, потому что он заговорил по-английски.

– Можно я сама сделаю заказ? – приподняв брови, спросила я у Шайлоу.

– Да, если закажешь сама-знаешь-что.

Я обратилась к официанту:

– Пожалуйста, ракушечные оладьи и стейк из тунца.

– А что будете пить? – спросил официант.

– Что-нибудь крепкое.

– Те же блюда и пиво «Корона», – сказал Шайлоу.

Официант принес мне бокал сока гуавы с ромом. На вкус это было лучше, чем термоядерное пойло Милагрос, и я смогла расслабиться до такой степени, чтобы болтать с Шайлоу о пустяках, пока не принесли оладьи. (Кстати сказать, они оказались довольно вкусными, как все, что прокручено и прожарено, но ничего сногсшибательного.) Когда я принялась за тунца, Шайлоу спросил:

– Ты устроила себе каникулы перед химиотерапией?

От удивления я дернула головой и тут же положила вилку – от греха подальше.

– Перед химией? Ну нет. Я не намерена лечиться.

Вид у него был ошарашенный.

– Не собираешься? Почему?

– Потому что не хочу так с собой поступать.

– Но в этом нет ничего такого уж плохого. Все лучше, чем умереть.

– Говорю же, доктор сказал, что это не поможет. Мне крышка.

В его глазах загорелась злость, таким я его еще не видела.

– В жопу твоего доктора. Выслушай другие мнения.

– Я консультировалась с доктором Гуглом, и он подтвердил, что ничьи мнения не помешают моим внутренностям превращаться в твердокаменные опухоли, а коже облезать, – трезво заметила я.

– Ты ничего не знаешь наверняка. – Его лицо слегка покраснело, а на лбу выступила испарина. Я подумала, что, может быть, кто-то из его близких умер из-за неправильных медицинских предписаний.

Я пожала плечами.

– Слушай, я, конечно, ценю твою заботу. Но я уже насмотрелась на то, что такое рак, и хочу провести свои последние дни как можно более приятно. Химия и облучение в набор удовольствий не входят.

Он сделал большой глоток пива и вперился взглядом прямо мне в глаза.

– Если Бог, или во что ты там веришь, хочет, чтобы ты умерла, почему тогда ты не лежишь сейчас на дне морском? Я неплохой пилот, Либби, но теперь, когда я думаю об этом уже несколько дней, я могу назвать нашу посадку маленьким чудом.

– Значит, это все ерунда про то, что жизнь – смертельный номер?

Его горячность и злость тут же сменились прохладной отстраненностью. Он вздохнул и откинулся на стенку беседки. У меня тоже произошел скачок температуры, сексуальное возбуждение перешло в приступ раздражения.

– Ты невозможная, – пробормотал он.

– Тебе повезло, больше тебе не придется иметь дела с моим невозможным нравом.

Официант подошел, чтобы забрать тарелки.

– Может быть, десерт? – спросил он. – Или еще выпить?

– Нет, – сказали мы с Шайлоу в один голос.

18

Значит, остаток каникул я проведу в одиночестве. Я честно пыталась наладить отношения с людьми и потерпела сокрушительное поражение. Отгородиться от всех потенциально раздражающих и/или опасных людей, размышляла я, – единственный способ уберечь остатки собственного достоинства и насладиться тем немногим временем, что мне осталось от поездки. Этот план был грубо нарушен бесконечными звонками Тома. (Да, я отключила звонок, но не могла заставить замолчать постоянное пиканье или затемнить экран, вспыхивающий посреди ночи. Том преследовал меня по телефону с настойчивостью, которой он никогда не проявлял в других аспектах нашего супружества, в том числе в старании не выходить за рамки семейного бюджета, а также в попытках починить то, что ломалось в квартире, и в супружеских отношениях, особенно не миссионерского типа.) Спустя семь звонков я поняла, что он не оставит меня в покое, пока я с ним не поговорю, так что вечером после обеда с Шайлоу я наконец подошла к телефону.

– Либби, почему ты меня избегаешь? – спросил Том.

– Черт возьми, сама не знаю, Том.

– Попроси у нее прощения, идиот. – Это прошипел где-то на заднем плане O’Рейли.

– С какой стати O’Рейли слушает наш разговор? – Это, ясное дело, я.

– Ли… – это Том.

– Слушай меня, ты, слюнтяй. Если у тебя хватило духу разорвать наш брак, то должно хватить и на то, чтобы расхлебывать последствия.

– Но я же говорил, я не хочу разрывать наш брак!

– Он любит тебя, Либби! – O’Рейли.

– Ты мой самый близкий друг. – Том.

– А я думал, это я твой самый близкий друг! – O’Рейли, похоже, в сильном подпитии. Вероятно, Тому пришлось снизить планку неприятия алкоголя, ведь O’Рейли приютил его.

– Нет, Том, ничего подобного. От близких друзей не бывает тайн. – Это я, стараясь следить за своими глазами, из которых потекло самым прискорбным образом.

– Мне так жаль, Либби. Я не хотел тебя обидеть.

– Он правда не хотел, Либби! – Выкрик O’Рейли издалека.

– Заткнись, Майкл. – Это Джесс.

– А мне плевать, жаль тебе или нет, Том. Сожаления не помогут. Пожалуйста, не звони мне, если только не сумеешь позаимствовать у Марти Макфлая[23] машину времени, чтобы вернуться в прошлое и ликвидировать наши отношения как таковые. А теперь пошел вон. – Это я. Отбой.

Я пошла прогуляться по пляжу, чтобы стряхнуть с себя впечатления от этого разговора. Ты выше этого, ты лучше этого, говорила я себе, но это только заставляло меня вспоминать, как Том увлекся мантрами, когда читал пачками книжки по самопомощи, пытаясь вырваться из рутины стажировок и найти настоящую работу. Задним числом мне пришло в голову, что позитивные заклинания Тома, скорее всего, мало относились к поиску работы.

Как долго он обманывал сам себя? Утром моего судного дня он разбудил меня поцелуем и сказал, что любит меня. (От одной мысли об этом я снова начала плакать. Подозревал ли он, что скоро скажет мне правду? Была ли его любовь на самом деле чувством вины, смешанным с привязанностью, которую начинаешь испытывать, прожив с человеком много лет?) Все это было невероятно запутано. В детстве Пол любил грузовики, пистолеты и футбол, все, что обычно нравится мальчишкам, но едва мы вступили в детсадовский возраст, как он с гордостью сообщил родителям, что хочет жениться на Майкле Джексоне. Наша семья была религиозной – церковь по воскресеньям, молитва перед едой, совместное заучивание длинных кусков из Библии, – но хотя все вокруг осуждали гомосексуальность, родители никогда не пытались убедить Пола, что он чувствует неправильно, так что он никогда не пытался скрыть, кто он такой. И сама идея позднего признания казалась мне историей из телесериалов.

Более того, хотя отец Тома был болтливым пьяницей, не скрывавшим своего отношения к всяческого рода сексуальным извращениям, Том, к счастью, игнорируя его, проявлял собственный характер – спокойное поведение, жизнь в большом городе, любовь к красивым вещам, отвращение к алкоголю, – и мне даже в голову не приходило, что Том будет чувствовать потребность скрывать такую важную часть своего «я».

Высказав ему все, что я думаю, по телефону, я как будто стала жалеть его. Нет, я определенно жалела его. Если бы только это случилось в то время, когда мы еще могли бы как-то спокойно вместе разрулить ситуацию – нет, я бы, конечно, не пыталась переделать его, я ведь знаю, что с большей вероятностью встретила бы свою мать верхом на единороге на Мичиган-авеню, чем смогла бы перепрограммировать сексуальность Тома, как будто это видеокамера. Но мне не хотелось его ненавидеть. Мне хотелось его утешать, как тогда, когда его папаша явился пьяным на его выпускной вечер в колледже, или когда его с треском выгнали с первой работы, после того как он промучился там три недели.

Поправка: мне хотелось захотеть утешать его.

А может быть, это желание – призрак прежней Либби, пытающейся обмануть меня, ведь в прошлом ей столько раз это удавалось.

Когда я возвращалась с прогулки, позвонил Радж.

– Ты не поверишь!

– А вдруг?

– Три предложения на твою квартиру.

Я улыбнулась: вселенная наконец смилостивилась.

– От кого?

– Две супружеские пары и мамаша-оди- ночка.

– Прекрасно. Остановимся на мамаше.

– А тебя не интересует, сколько они дают? Мамаша – меньше всех.

– Собирай документы.

– Хозяин – барин, – сказал он, но я понимала, что он недоволен.

– Я повышаю твои комиссионные до семи процентов.

Радж заворчал.

– Восемь.

– Договорились.

Вернувшись в пляжный домик, я увидела, что Милагрос приколола к моей двери записку: «Испанский, в шесть вечера?» Час коктейлей подходил так же, как любой другой, и, несмотря на свой обет одиночества, я все же хотела учить испанский. По крайней мере, Милагрос не станет читать мне лекций о болезни, в которой ничего не понимает.

В назначенное время я отправилась в патио Милагрос. У нее снова были гости – молодая женщина, на коленях у которой ерзала девчонка.

– Gracias, Милагрос, – сказала женщина и полезла в карман.

Милагрос отмахнулась, когда та попыталась всучить ей что-то вроде чека.

– De nada, de nada[24], – твердила она. Женщина обняла ее и ушла; девчонка тащилась следом.

– Я гадала Викки по руке, – объяснила Милагрос. Она похлопала по стулу, на котором только что сидела женщина с дочкой. – Садись-ка.

Я осторожно села.

– Теперь дай ладонь.

– А как же испанский?

– Все в свое время. Поглядим, – сказала она, взяв мою руку и разжав ладонь, которую я, сама того не осознавая, сжала в кулак. Минуту она вглядывалась в мою ладонь, после чего провела пальцем по длинной линии, проходившей ближе всего к большому пальцу.

– Esta es – «это»…

– Esta es, – повторила я.

– Отлично! – с одобрением сказала она. Esta es tu linea de la vida. Это твоя линия жизни, mija.

– Ну ладно, – неуверенно произнесла я.

– Vida, – повторила она. Попробуй произнести это.

– Ви-ида.

– Ай, – сказала она.

– Ай, – повторила я.

– Нет, – засмеялась она, – это я говорю сама себе. Я хотела сказать, что у тебя славная, четкая линия жизни. Как у меня, – добавила она, показывая руку, чтобы я увидела глубокую борозду, тянущуюся среди морщинок, из которых состояла карта ее ладони.

– Но это не может быть правдой, – сказала я, отнимая ладонь.

– Почему это? Не хочешь стать такой, как старуха Милли?

– Просто по состоянию здоровья, – пробормотала я.

– Что бы там ни было, твоя ладонь говорит, что ты с этим справишься.

– Вы просто говорите так, чтобы я не расстраивалась.

– Вовсе нет. – Милагрос покачала головой. Снова взяв мою руку, она ткнула указательным пальцем в середину линии. – Вот место, до которого сейчас дошла твоя жизнь. Видишь разрыв? Обычно кружок или пятнышко означает болезнь, но такой разрыв означает сердечную боль. У тебя разрыв большой, это плохо, гораздо хуже, чем то, что показывает твоя линия любви. – Она указала на извилистую горизонтальную линию вверху моей ладони: – Хотя по ней я вижу, что ты, как и я, в мужчинах не разбираешься.

Я заставила себя усмехнуться, хотя в этот момент думала о том, с каким ледяным видом Шайлоу вез меня домой прошлым вечером.

– Ну, не грусти из-за меня, mija. Видишь вот это? – сказала она, тыча в почти неразличимые морщинки под самым моим мизинцем. – Это niños. Детки. Счастливое будущее.

Мне не нравился оборот, который приняло гадание.

– У меня не может быть детей.

Она посмотрела на меня взглядом, который Пол называл «тот взгляд».

– Есть разные способы. Но хватит об этом. Расскажу тебе больше, когда будешь готова. – Она ушла в дом и вернулась с двумя стаканами сангрии, которую мы пили, пока она пыталась научить меня, как здороваться и спрашивать дорогу en español. Час спустя я ушла, пообещав через пару дней прийти на следующий урок.

Гадание по руке – обычное шарлатанство, вроде предсказаний вуду, которые, как утверждали мои учителя в воскресной школе, отправляют человека прямиком в объятия дьявола. Но что, если Милагрос отчасти права? Ведь про разбитое сердце, конечно же, все правда. Что, если у меня был шанс прожить долгую жизнь, но его отобрала какая-то жестокая кармическая сила – или просто мой неправильный выбор? Что, если все эти долгие часы в офисе заставляли гормоны стресса, как булавками, колоть мой организм, пока в нем не начался такой переполох, что клетки начали самопроизвольно делиться? Что, если все эти годы, когда я избегала занятий, вызывающих потоотделение, и заказывала жареную картошку после салата, взяли свое? Потому что скажу честно: чувство вины в моей голове непрестанно исполняло на бис свою песню, слова которой звучали примерно так: «Сама виновата, сама виновата, ля-ля-ля-ля-ля, сама виновата». Живот сильно болел, и я все больше сомневалась, что смогу подолгу терпеть боль. Если удастся продержаться до конца поездки на адвиле и моем новом дружке амбиене, может быть, Пол найдет мне в Нью-Йорке специалиста, который поможет справляться с болью, когда станет совсем плохо. Ведь сейчас врачи выписывают оксиконтин, будто леденцы раздают, не правда ли?

Забравшись в постель и ожидая, когда придет сон, я думала: а хватит ли меня, чтобы продержаться ближайшие три недели без помощи? Я, конечно, дочь своей матери, но мне не достались от нее в наследство не только острые скулы и темные волосы. Я не унаследовала ни ее силы духа, ни смелости. И я понимала, что случись еще хоть одна неприятность, усиливающая чувство вины и стыда, я вряд ли выдержу, сколько бы ни думала о людях, которым в этот момент приходится намного хуже.

Я потуже завернулась в одеяло и попробовала «дышать в боль», как, я слышала, часто советуют женщинам во время родов. Я хотела ощутить то, что испытывала моя мать, и вот теперь ощутила. И во всем виновата сама.

19

Через восемь дней пребывания на Вьекесе розовая, как гвоздика, обгоревшая на солнце кожа наконец облезла и под ней обнаружилось то, что правильнее всего было бы назвать «легким загаром». Поэтому я решила, что ничего страшного не случится, если я еще раз приму солнечную ванну. Я надела купальник, прихватила с собой немного еды, чтобы перекусить, и вышла на пляж через заднюю дверь.

Был людный субботний день, толпы отдыхающих тянулись на милю в каждом направлении, мужчина с кулером на колесах ходил туда-сюда и выкликал: «Agua! Cerveza[25]!» Я расположилась на открытой площадке недалеко от воды, расстелила на песке полотенце и улеглась, моментально почувствовав удовлетворение. День был ослепительно ярким, но не слишком жарким, и солнце приятно пригревало кожу.

Я пролежала так с полчаса, и тут вдруг появилась туча и заслонила солнце. Я нахмурилась, в надежде, что гроза не разразится сию секунду, ведь я даже не успела перевернуться и поджарить спину.

– Привет, – сказала туча.

Я широко открыла глаза.

Шайлоу засмеялся.

– Извини! Не хотел тебя напугать.

– Не сомневаюсь, – сказала я. – Что занесло тебя на мой пляж?

Он сел на песок рядом со мной. Даже несмотря на его вечные темные очки, я видела, что он в хорошем настроении.

– На твой пляж? Ну, не знаю… скука, наверное.

Я хихикнула:

– Скорее всего, ты вломился ко мне в дом, там оказалось некого пугать, вот ты и слонялся, пока не обнаружил свою жертву.

– Возможно, – сказал он. – А если серьезно, я хочу извиниться за тот вечер. Не следовало мне лезть с советами.

Ага. Значит, визит жалости.

– Нечего меня жалеть.

– Я ничего такого не говорил, – сказал он. Шутливая воинственность его тона сменилась мягкостью, показавшейся мне чрезмерной.

– Не говорил, – согласилась я. – Все равно, надеюсь, ты понимаешь, что меня не нужно контролировать. Я чувствую себя прекрасно.

– Никто тебя не контролирует. Я пробуду на Вьекесе еще несколько дней и в любом случае собирался на пляж.

Я внимательно посмотрела на него. Похоже, он говорит искренне, но я уже не доверяю себе в оценке людей.

– Тогда зачем же ты так сделал? В смысле, полез с советами?

Он пожал плечами:

– Ты мне нравишься, Либби. Ты не похожа на других женщин, с которыми я влетаю в море.

– Ха-ха, – сказала я, хотя четырнадцатилетняя девчонка в глубине моей души думала: «О господи. Он сказал, что я ему нравлюсь!»

– Ну так что, помиримся? Хочу показать тебе что-то удивительное.

– Сейчас скажешь: «в штанах»?

Он рассмеялся.

– Ну-ну, миледи, уже не знаю, с какими плохими мальчишками ты водилась, но я не предложу тебе ничего непристойного.

Да. Очень жаль. С другой стороны, наша последняя встреча прошла неудачно. Пытаясь придумать повод отказаться, я поймала себя на том, что рассматриваю его предплечья. Сильные, и кисти тоже сильные и при этом выглядят исключительно ловкими. Если даже у него разыгрался комплекс спасателя, я решила, что стоит дать ему второй шанс.

– Хорошо, – согласилась я. – А что мне надеть?

– То, что на тебе сейчас, подойдет.

– Извращенец ты все-таки! – сказала я, заворачиваясь в полотенце. Я, конечно, шутила, но при этом осознавала, что между ним и моими пикантными выпуклостями только тонкий слой ткани.

– Мы поплывем на лодке. Но майка и шорты тебе тоже пригодятся.

Звучит завлекательно.

– А когда?

– Ну… давай в половине седьмого. Жду с нетерпением. – Он встал, отряхнул шорты и двинулся прочь, к дороге.

– Эй! – окликнула я его.

Он обернулся.

– Что такое?

– Я даже не знаю, как твоя фамилия.

Он игриво улыбался.

– Ну да, не знаешь. Веласкес.

– Ну ладно, Шайлоу Веласкес, – сказала я. – Тогда до вечера.

Несколько часов спустя мы ехали какими-то окольными дорогами. Оба молчали, но на этот раз молчание не было неловким.

– Приехали, – сказал он, остановившись на песчаном пятачке, где уже было припарковано несколько машин.

Выйдя из джипа, я увидела несколько пластмассовых каяков, прислоненных к стенке сарая. За сараем тянулась полоса кустов и деревьев, в прогале между которыми на расстоянии каких-то двухсот футов виднелась вода.

– Мы поплывем на каяках? – спросила я. – Я не очень-то спортивная.

– И прекрасно, я тоже. Я только летать хорошо умею.

– Это еще вопрос, – улыбнулась я.

– Очко в твою пользу, – он улыбнулся в ответ.

Уже начинало темнеть. Шайлоу достал баночку репеллента от насекомых и кивнул на воду.

– Это место не зря называется Комариной бухтой. Давай-ка я тебя побрызгаю. – Он оглядел меня с головы до ног. – Тебе, наверное, придется снять шорты и рубашку.

Я покраснела, радуясь, что уже почти темно.

– Хорошо, – сказала я и разделась до купальника. На коже выступили мурашки, когда он окутывал мои руки и ноги слоем прохладного химического тумана.

– Теперь ты, – сказал он, протягивая мне флакон. Он снял рубашку, я почувствовала, что краснею всем телом. Есть в этом что-то исключительно интимное, когда мужчина раздевается до пояса и стоит, ожидая, что с его худым, загорелым телом сейчас что-то сделают. Даже если это «что-то» сводится к обрызгиванию пестицидом промышленного производства.

– Спасибо, – сказал он, не замечая, что у меня текут слюнки.

Я сглотнула и постаралась, чтобы мой голос звучал безразлично.

– Не за что.

Мы вошли в сарай, где он вручил мне красный каяк, а себе взял желтый. Потом прихватил по веслу и по спасательному жилету для каждого.

– Все это можно просто так брать?

– Да, хозяин этой лавочки – мой приятель. Он уже повез группу, но в курсе, что мы должны прийти.

Мы потащили маленькие лодки по дорожке, упиравшейся в мутноватого вида водоем, похожий на озерцо, у которого мое семейство часто проводило отпуск.

– Что это за место? – спросила я.

– Это бухта, она соединена с морем, но ее экосистема совсем не такая, как везде на острове. И вообще в мире. Сама увидишь, – сказал он, отталкивая мой каяк от берега.

Это звучало как-то зловеще, но я решила включить прежнюю Либби.

– Здорово, – весело сказала я и начала грести.

Вода была тихой и чистой, управлять маленькой лодкой было легко. Но становилось поздно, к моменту, когда мы достигли середины маленькой бухты, солнце село, а серп луны едва виднелся на небе.

– А мы найдем дорогу назад? – спросила я через плечо. И тут увидела, что вода вокруг каяка Шайлоу как будто светится. И – ух ты! Вокруг моего тоже.

– Что это…

Шайлоу от души рассмеялся.

– А я все ждал, когда ты заметишь. Это биолюминесценция. Бухта полна крошечных организмов под названием динофлагеллаты, а они начинают светиться, если их побеспокоить. Лучше всего это выглядит на человеческом теле.

Я вспомнила, как отец рассказывал мне о бухте, а я тогда решила, что он слегка спятил.

– Хочешь в воду? – спросил он.

– А можно?

Он кивнул на группу людей на каяках с другой стороны бухты, которые уже выбирались из лодок.

– Не могу обещать, что не утоплю тебя, но обещаю, что постараюсь.

Я осторожно опустилась в воду. Она была теплой, но плотной, даже густой, и вытолкнула бы меня на поверхность даже без помощи спасательного жилета. Шайлоу подгреб поближе и сцепил наши каяки вместе веревкой. Спрыгнув с каяка, он поплыл ко мне, оставляя за собой сине-зеленый поток биолюминесценции.

– Когда испанские колонисты впервые приплыли на Вьекес, они приняли это свечение за козни дьявола и попытались отгородиться от бухты, – он показал на узкую полоску в дальнем конце бухты. – Но из-за этого в воде стали застревать листья растущих вокруг манговых деревьев, а ими-то и питаются динофлагеллаты. В результате организмы размножились и стали светиться ярче, а испанцы ушли отсюда, оставив все, как было. Поэтому здесь ничего не изменилось.

– Потрясающе, – прошептала я и лениво поплыла по-собачьи к берегу и наблюдая, как светятся мои руки.

– Мне не хотелось, чтобы ты это пропустила, а при полной луне эффект уже не такой. А теперь ляг и смотри вверх.

Я легла на спину, и мои ноги тут же вытолкнуло на поверхность, как будто в этой волшебной воде я стала невесомой. Увидев небо, я ахнула. Надо мной расстилался бесконечный черный ковер, на котором сияли самые яркие, белые звезды, какие я только видела.

– Здесь мало световых помех, – сказал Шайлоу. По его тону было ясно, что он доволен произведенным эффектом.

– Подумать только, а ведь их вообще там нет, – сказала я, в первую очередь сама себе. Когда-то папа рассказал мне, что, возможно, большинство звезд, если не все, догорают задолго до того, как мы можем их увидеть: от них остается только свет, доходящий до нас сквозь эфир.

– Это как посмотреть, – заметил Шайлоу.

– В каком смысле?

– Ну, технически говоря, мы видим сгустки ядерного синтеза, произошедшего за миллиард лет до нашего рождения. Но что касается меня, я их наблюдаю в данный момент, значит, они существуют в настоящем. Они зародились в прошлом, но реальны и сейчас.

– Ага. – Я смотрела на небо и думала о времени и пространстве, а еще о маме, которая, что бы там ни было, сияла где-то наверху.

Он спросил, знаю ли я, почему звезды светят, и я призналась, что нет.

– Это большие скопления плазмы, которую удерживает их собственная сила тяжести, и они сами себя вдавливают внутрь. От этого саморазрушения образуется трение. А до нас оно доходит в виде света.

– Я и не знала, что ты силен в естественных науках.

– Я же зарабатываю себе на жизнь, постоянно испытывая законы Ньютона.

– Очко в твою пользу.

– Вообще-то я люблю астрономию. Она много может рассказать о состоянии человека.

Я не очень поняла, к чему он клонит, и не связано ли это как-нибудь с моим раком. Но мне не хотелось портить момент объяснениями, которых я не желала слушать, и я начала плавать на спине и вскоре забыла обо всем на свете. Вокруг меня – свечение моей собственной кожи; надо мной – небо, где сверкают остатки прошлого. Подумать только, и мама была здесь, она плавала в этой самой воде и смотрела на это небо! Я невольно почувствовала огромную благодарность за то, что дожила до этого момента, чтобы испытать то же самое.

– Спасибо тебе, – тихо сказала я Шайлоу.

– На здоровье, – ответил он и взял меня за руку в воде.

Я была несколько разочарована, когда несколько минут спустя он выпустил мою руку и предложил двигаться назад. С едва скрываемой неохотой я согласилась, и мы начали грести к берегу. Выбрались, вытерлись и сели в джип, и все выглядело так, будто только что мы упустили момент.

(Может быть, он думает точно так же, – говорила я себе.)

– Еще раз спасибо, – снова сказала я, когда мы остановились перед пляжным домиком.

– Не за что. Спасибо, что поехала со мной. – Он взглянул на меня и снова опустил глаза на руль.

– Хорошо. Увидимся, – сказала я и вышла прежде, чем он протянул руку, чтобы открыть мне дверь.

– Хорошо звучит, – услышала я его голос.

Отпирая дверь, я слышала, как его джип медленно катится по гравию, но не обернулась, чтобы помахать на прощание. Я крутая! Я алмаз в непробиваемой оболочке из шеллака! И мне вовсе не нужен миленький романчик с недоделанным сорокадвухлетним красавчиком, еж твою двадцать.

Все эти заклинания не помогли: едва я вошла в пустой дом, слезы потекли ручьями. Проблема была даже не в Шайлоу как таковом. Просто навалилось все сразу: ни с чем не сравнимые впечатления в бухте. Болезненное одиночество женщины, отвергнутой мужем, который даже не понимал, что отверг ее. Неумолимо надвигающийся конец.

Я вышла на веранду, громко шлепая сандалиями, как будто специально напоминая себе о своем одиночестве. Свет я даже не включила.

Я бросилась на плетеный диванчик и стала смотреть на волны сквозь стекло. Потом опустила лоб на руку, как героиня викторианского романа, и начала плакать. Плакала и плакала; потом перестала и тут же начала снова. Я чувствовала, что лицо у меня опухло от соли и горя, но скорее мне бы удалось заарканить звезду, чем перестать плакать.

Тут я услышала легкий стук в оконное стекло и струсила – самую малость. Я вытерла глаза и открыла дверь.

– Черт бы тебя взял, Шайлоу, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался.

– Либби, – сказал он, взял мое распухшее лицо в свои жесткие ладони и поцеловал меня так, как раньше никто никогда не целовал. Властно. Нежно. И уж конечно, это не был поцелуй мужчины, которому не нравятся женщины.

Да, знаю-знаю: нехорошо сравнивать между собой мужчин, с которыми ты спала. Это несправедливо, даже если один из них не расположен к твоему полу. Но после того как Шайлоу поднял меня и отнес обратно на диван, после того как он целовал меня, пока я сама чуть не содрала с себя почти всю одежду, после того как он отвел меня в спальню, раздел и разделся сам, после того как он вошел в меня и заставил кричать от первобытного наслаждения, – после всего этого я не могла не понять, чего была лишена все эти годы.

И я подумала: спасибо тебе, Том.

Спасибо тебе за эту ужасную, кошмарную, душераздирающую отсрочку. Потому что без нее я бы не оказалась на Вьекесе, где наконец, о господи, наконец-то меня как следует трахнули, пока не оказалось слишком поздно.

20

Шайлоу лежал рядом со мной с полузакрытыми глазами и водил пальцем по моей руке.

– Либби?

– Мгм? – Трижды за ночь пережив маленькую смерть – мой персональный рекорд всех времен, – я уже миновала стадию восторженного забытья и быстро сползала в бессознательное состояние.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Сон моментально слетел с меня.

– Только не говори мне, что у тебя герпес, – сказала я, хотя заболевания, передаваемые половым путем, стояли в моем предсмертном списке важных вещей где-то между занозами и парковочными квитанциями. Я была уверена, что с ним все в порядке, но вдруг у него имеются странные фетиши, или судимости, или…

– У меня был рак, – сказал он, – я от него чуть не умер.

Скажем так: это не произвело ожидаемого эффекта разорвавшейся бомбы, хотя и объясняло, почему он так взволновался тем вечером во время обеда.

– О-о, мне очень жаль. А какой? И когда?

– Лейкемия. Шестнадцать лет назад.

– Кошмар. Ты был совсем молодым. Но ведь лейкемия лечится?

– Ну я же лежу рядом с тобой, заметила? – сказал он с легкой улыбкой. – И обычно да, лечится. Но у меня была довольно тяжелая форма. Лимфатические узлы, кости, пах, – он махнул в направлении своих нижних конечностей. – Никто ничего говорил, но вообще-то все ждали худшего – врачи, моя семья, жена.

Жена? Обручального кольца у него не было. Я пропустила это слово мимо ушей.

– И что же произошло?

Он поцеловал меня в плечо.

– Я выжил. И жив до сих пор. Не знаю, почему, но жив. Мне было двадцать с лишним и я совсем, совсем не хотел умирать, но ведь никто из больных раком не хочет.

Я кивнула. Я была благодарна ему за эти слова. Одной из немногих вещей, которые меня всерьез бесили, были разговоры о том, что такой-то и такой-то обязательно вылечится от рака, потому что он (она) – настоящий борец, или потому что они «слишком хороши, чтобы умереть». Хотя мне было понятно искушение полагать, что сильный человек способен склонить чашу весов в сторону выживания, кровь у меня так и закипала от ярости. Потому что как же тогда мама? Она была лучшим человеком, какого я когда-либо встречала. Она бы позволила ампутировать себе руки и ноги, если бы это дало ей возможность жить и видеть, как мы с Полом взрослеем. Она умерла не потому, что не боролась, а потому что рак – серийный убийца.

– А сейчас ты здоров? – спросила я Шайлоу.

– М-м, да, думаю, что вполне. Мой брак развалился еще до того, как я прошел химию, но я остался жив. Хотя, – он скорчил преувеличенно скорбную гримасу, – я потерял яичко.

Я заглянула под простыню.

– Определенно я видела два.

– Правое – фальшивое.

Я начала смеяться.

– Хочешь сказать, что у тебя импланты?

– Один, – ответил он, щекоча меня. – И пару минут назад ты не жаловалась.

– Ты бесплоден?

– Насколько мне известно, левое прекрасно работает. Но тайных детей у меня нет, если это тебя волнует.

– Ты меня успокоил. – Я снова опустила голову на подушку. – Так вот почему ты так беспокоился за меня тем вечером.

– Ну да. Я не пытаюсь давать тебе советы, Либби. Даже если бы мы были знакомы всю жизнь, я никогда так не делаю. Но полагаю, я не единственный, кто хочет, чтобы тебе было как можно лучше. И об истории с самолетом я сказал то, что думаю. Я вообще-то не очень верю в судьбу и прочую чушь. Но… не знаю. Я просто… – Умолк. Потом приподнял простыню и указал на мой живот. – Кстати, я уверен, что ты внесла туда инфекцию.

Я быстро натянула простыню. Я старалась не демонстрировать шов, но это было не так-то просто.

– Нет, он всегда так выглядит, когда начинает болеть.

– Уверена?

– Да, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя уже сама начала сомневаться. – Ладно, раз уж мы обмениваемся секретами, теперь я должна тебе кое-то рассказать.

Он нахмурился.

– Про Тома?

– Да.

Я дала ему полный отчет о событиях, начиная с вилки и заканчивая ликвидацией сбережений и фактом, что Том не знает о моей болезни. По окончании рассказа вид у Шайлоу был задумчивый, но не расстроенный.

– Никогда еще не спал с замужней женщиной, значит, самое время начать.

– Извини, – в седьмой раз сказала я.

– Либби, все в порядке. А ты-то в порядке? В смысле, тебе не кажется, что это из-за Тома ты отказываешься от лечения?

Я покачала головой, вспоминая расплывающееся передо мной на кухне лицо Тома, о том, как менее чем минутное промедление с моей стороны повернуло нашу историю совершенно в другое русло.

– Я отказалась до того, как он мне рассказал.

– Понятно, но ведь не ты первая сначала заявила, что не будешь лечиться. Разница в том, что ты не меняешь решения. Как ни верти, признание твоего мужа плюс рак – слишком большой стресс для одного человека. Неудивительно, что ты так взбесилась на берегу.

– Я не взбесилась, – обиженно сказала я.

Он легко поцеловал меня.

– Ладно, дружок. Только не слишком цепляйся за свое решение на таком раннем этапе. Подумай об этом, хорошо?

Дружок. Если не считать «Либз», Том не называл меня ласкательными именами. И мне это будто бы нравилось.

И все равно тактичная настойчивость Шайлоу заставляла меня думать, что в глубине души он воспринимает меня не только как любовницу, но и как объект благотворительности.

Я вздохнула и пристроила голову на сгиб его локтя.

– Посмотрим.

На следующее утро я проснулась рядом с углублением, оставленным телом Шайлоу. Услышав в кухне звяканье, я улыбнулась. Звук – это хорошо, но теплое тело рядом было бы лучше.

Он стоял у кофемашины, которой я так так и не удосужилась научиться пользоваться.

– Hola[26]. Я сварил тебе кофе.

– Спасибо. – Секунду я постояла в дверях, жалея, что не надела лифчик и вышла только в футболке и трусиках, потом уселась за стойку. Он протянул мне маленькую чашку и встал напротив меня, прихлебывая кофе, который приготовил для себя.

– У меня скоро взлет, – сказал он. – Мне нужно съездить в Сан-Хуан кое-что уладить.

– Ну конечно.

– Вот как? «Ну конечно»?

– А ты ждал чего-то другого?

– Да нет, – ответил он, вопросительно глядя на меня. Он перегнулся через стойку и поцеловал меня; за этим последовали пылкие объятия.

– Мне правда очень хорошо с тобой, Либби, – сказал он, когда мы наконец глотнули воздуха.

Я улыбнулась.

– И мне с тобой хорошо. Давай в скором времени повторим.

Он провел рукой по волосам и широко улыбнулся мне.

– А как же!

Слушая, как отъезжает его джип, я перестала улыбаться. Пошла в спальню, задрала майку и встала перед зеркалом. Мой живот явно не так сильно жаждал вечерних приключений с Шайлоу, как я сама. Как будто очень злобный спрут забрался мне под кожу и пытается разрушить мою брюшную перегородку. Я достала из буфета адвил и приняла три таблетки. Профилактическое самолечение было необходимо, так как в ближайшем будущем я намеревалась снова переспать с Шайлоу, и не желала, чтобы эта досадная помеха меня остановила.

Этим вечером я больше не виделась с Шайлоу; это и к лучшему, сказала я себе, делая в уме лихорадочные постельные подсчеты. Мне осталось девятнадцать дней на острове, а учитывая поведение моего шва, возможно, что не все эти дни будут подходящими для любовных утех. «Вечного золота нет», как любил повторять Пол. Как всегда, он был прав, хотя и стащил эту мудрость у Роберта Фроста[27]. Я решила, что уж этим он точно заслужил телефонный звонок.

– Ага, вспомнила наконец бедняжку братца, – сказал Пол вместо приветствия.

– Кончай дуться, у меня хорошая новость.

– Выкладывай.

– У меня появился мужик!

– Сейчас, секунду. – Он издал звук, изображающий рвоту. – Ты сейчас избавила меня от девятисот калорий съеденного буррито. Спасибо, что поощряешь мои попытки похудеть.

– Ну тебя, Пол. Во-первых, тебе не нужно худеть ни на грамм. Во-вторых, ты же сам советовал мне найти пляжного кавалера? Так что порадуйся за меня.

– Я рад за тебя, хотя избавь меня от подробностей. Что за парень и где ты его подцепила?

Я вспомнила приземление на мелководье Карибского моря и решила, что полную версию событий лучше не излагать.

– Долгая история. Но он здешний летчик, пуэрториканец.

– Кар-рамба! – произнес Пол. – А если серьезно, Либз, будь осторожна. Ты же понятия не имеешь, что это за Алехандро.

– Его зовут Шайлоу, и я его знаю. И я всегда осторожна.

– И это говорит девица, которая выставила на продажу квартиру, не предупредив законного совладельца, собрала чемодан и махнула на необитаемый остров, даже не сообщив об этом любимому брату.

– Хмм. Я же уже попросила прощения.

– А я все простил, милая сестричка, но при условии, что ты не станешь открывать тыл каждому мужику, который посмотрит в твою сторону.

Я покраснела, вспомнив, как Шайлоу прижимал меня к кафельной плитке душевой, демонстрируя, что мы оба спортивнее, чем сами думаем.

– Моему тылу ничего не грозит, – уверила я Пола. – Обещаю.

– Hola, mija, – приветствовала меня Милагрос, когда я появилась в ее дворе. – Ты сегодня выглядишь muy linda[28]. Любовь тебе к лицу.

– Любовь? – переспросила я. – При чем тут любовь?

– У тебя общая со старухой Милли подъездная дорожка. И я вижу, когда утром от тебя уезжает мужчина.

Я нахмурилась.

– Ay, не сердись. Считай, что я – это встроенная система безопасности. Я же не заглядываю в твои окна и не вхожу в двери. Просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

– Ну ладно, – согласилась я: может быть, Полу от этого было бы легче. – Спасибо. – Я протянула Милагрос бутылку рома, купленную в магазинчике у дороги.

– Y gracias a ti[29]. Давай сразу выпьем, – сказала она и двинулась на кухню. Вернувшись с двумя стаканчиками, она щедро плеснула в каждый янтарной жидкости.

– Ваше здоровье, – сказала я, отхлебнула, закашлялась, но тут же почувствовала, как тепло разливается по груди и животу, который тут же перестал болеть. К черту болеутоляющие средства, нужно просто пьянствовать день и ночь.

– Так или иначе, – сказала Милагрос, – ты же не можешь влюбиться в того, кого даже не знаешь. – Я знала фамилию Шайлоу, знала, что он пережил рак и является гордым владельцем силиконового яичка. При этом я не имела понятия о его жизненных обстоятельствах. Например, где он живет в Сан-Хуане? Есть ли у него братья и сестры? Что там у них произошло с женой?

– Mija, – сказала Милагрос. – Это все совершенно неважно. Ты его уважаешь?

– Да, – признала я.

– Ты скучаешь после его ухода?

– Типа того.

– Ну значит, все в порядке. Хотя тебе может потребоваться больше недели, чтобы принять важное решение.

Неделя – для меня это звучало не так уж страшно. После того как я вошла в кабинет доктора С., я принимала решения меньше чем за час, а то и вообще за несколько секунд.

Милагрос продолжала:

– Я что хочу сказать: не надо это отвергать только потому, что это что-то новое. Я была знакома со своим последним мужем, Луисом, всего два месяца перед тем как мы поженились, и уверена, что если бы он не ударился головой и не свалился в море во время рыбной ловли, мы бы так и остались вместе.

– Мне очень жаль, Милагрос.

Она отмахнулась от моего сочувствия:

– Это было давно. Мужчина, который к тебе ходит, на вид славный, а ты заслуживаешь хорошего обращения. Он ведь хорошо с тобой обращается?

– Да, – сказала я. По крайней мере, теперь меня уже не так беспокоило, что я могу оказаться объектом жалости. – Но…

– Что «но»? Время покажет остальное.

Я протянула стакан.

– Хотелось бы в это верить, Милагрос.

21

На следующее утро Шайлоу пришел, когда я вылезала из постели.

Солнце ударило мне прямо в лицо, когда я открыла дверь, и я щурилась на него, как крот.

– Рано ты встал.

Он наклонился, чтобы поцеловал меня.

– И тебе привет. Есть планы?

– Дай подумать. – Я почесала в затылке. – М-м, то есть нет.

– Вот и отлично. Как насчет того, чтобы поехать в Сан-Хуан, возможно, с ночевкой?

– В зависимости от того, на чем ехать. Потому что если ты скажешь «на самолете»…

Он засмеялся.

– Я же пока не могу летать, ты забыла?

– Это же не значит, что у тебя нет приятеля-пилота, который захочет проверить, не бессмертны ли мы.

– Поплывем на пароме. Пожа-алста! – попросил он притворно умоляющим тоном.

Я смерила его взглядом. На нем была очередная заношенная футболка, но тонкий хлопок очень заманчиво подчеркивал его мускулистую грудь. И хотя я могла учуять от него только слабый запах мыла, его феромоны, наверное, были мощными, потому что я едва удержалась, чтобы не обнюхать его. Я обвила руками его талию.

– Хорошо. Только постарайся меня не угробить.

Паром был хлипкий, как Шайлоу и предупреждал. Я даже удивилась, что, пока мы плыли до Фахардо, кофе с тостом, которыми я позавтракала, не выскочили наружу. Фахардо находился в сорока пяти минутах езды от Сан-Хуана, и поездка на такси из города в город была далеко не успокоительной для моего желудка. Водитель такси соблюдал правила, но другие машины так неслись мимо нас, что впору было затосковать по чикагским пробкам. По дороге пейзаж изменился: на смену поросшим буйной зеленью горам пришли асфальтированные шоссе и людные жилые районы, где белье сушилось на веревках прямо на улице, а детвора толпилась на крылечках. Час спустя водитель высадил нас в оживленном районе в двух шагах от моря.

– Похоже на пляжные поселки под Лос-Анджелесом, – сказала я, проходя мимо кафе.

Он кивнул.

– Этот район называется Кондадо. А здесь, – продолжал он, открывая кованые железные ворота, – я живу, когда не нахожусь на Вьекесе.

За воротами оказался ухоженный сад с тенистыми пальмами, а за ним оштукатуренный дом с балконами на каждом этаже.

– Прелестно.

– Не говори так, пока не увидела моей квартиры, – сказал он и повел меня вверх по лестнице.

Мы остановились у прочной деревянной двери, и Шайлоу открыл ее.

– Не бог весть что, – сказал он, когда мы вошли, – зато мое.

Квартира понравилась мне с первого взгляда. Солнечный свет лился сквозь широкие окна на терракотовую плитку на полу, голубые стены были увешаны плакатами в рамках с изображением музыкальных фестивалей и пуэрто-риканского народного искусства.

Я с восхищением рассматривала причудливый, похожий на гитару инструмент, стоявший на подставке в углу.

– Ты играешь?

– На куатро? Хотелось бы. Это дедушкин.

– Красота какая.

Большую часть спальни занимала кровать из тикового дерева, над которой висела москитная сетка.

– У меня нет кондиционера, – объяснил он присутствие сетки. – Хотя при такой близости к морю он и не нужен.

Я кивнула, пытаясь разглядеть фото на узком комоде – Шайлоу в обнимку с красивой женщиной.

Он посмотрел на меня так, что было ясно: он сразу понял, о чем я подумала.

– Это Ракель – моя сестра. Мою бывшую жену зовут Карла, и ее фотографий здесь нет. Вообще нет в этом доме.

– Твоя сестра живет в Пуэрто-Рико?

– Нет, она в Аризоне. Я редко вижу ее и племянников, хотя почти каждый год они приезжают на Рождество.

– А родители?

– Отец по-прежнему здесь. А мать в Нью-Йорке. Я туда летаю при каждой возможности.

– Да ты что? У меня в Нью-Йорке живет близняшка.

– У тебя есть близняшка? Что же ты о ней молчала? Какая она?

– Она – это он. Пол. Он живет в Нью-Йорке со своим партнером и их детьми-близнецами.

– Сюрприз на каждом шагу.

– Я такая, – лукаво сказала я.

Он легонько потянул меня на кровать.

– Расскажи еще.

Я бы до конца жизни так лежала с ним в обнимку под облаком москитной сетки, но, похоже, Шайлоу не терпелось претворить в жизнь свои планы. Он отправился в душ, а я надела платье и сандалии. Он вышел, одетый в белую льняную рубашку, льняные брюки и теннисные туфли.

– Хорошо почистил перышки, – сказала я.

– Стараюсь при случае. – Он откинул мне волосы с плеч и провел пальцем по моей спине, от чего по ней тут же побежали мурашки. – Ты уверена, что чувствуешь себя достаточно хорошо?

Он уже один раз заметил, как я морщусь; нужно вести себя аккуратнее.

– Я в полном порядке, – сказала я. – Клянусь.

– Если что-то будет не так, сразу скажешь мне. Договорились?

– Конечно, – чирикнула я, игнорируя легкое, но постоянное покалывание внизу живота.

Старая часть Сан-Хуана выглядела, как город с открытки – колониальные домики тропической раскраски, теснящиеся на узких улицах, мощенных темно-синей тротуарной плиткой. Прогулявшись по тропинке над самой водой, мы свернули в боковую улочку, где Шайлоу привел меня в крохотный бар. Стены были оклеены портретами знаменитостей и, по всей вероятности, родственников владельца.

– По легенде, именно здесь родилась «Пина колада», – сказал Шайлоу.

– Правда?

– Не знаю, но Хосе готовит ее сногсшибательно.

– Ты знаешь всех в Пуэрто-Рико, – удивилась я.

Он слегка сжал мое бедро.

– Нет, просто вожу тебя по любимым местам.

Это меня успокоило. Если бы у него были здесь другие подружки, он не стал бы демонстрировать меня всему городу. К тому же он показал мне, где живет. Хотя это неважно, напомнила я себе: у нас есть две недели, чтобы изображать влюбленную парочку, а потом всему настанет конец.

Хосе придвинул к нам два высоких заиндевевших стакана. Каждый был наполнен ледяной смесью бледно-желтого, почти белого цвета. Напиток, сладкий, но легкий, привел в действие все рецепторы удовольствия в моем организме.

– Мне кажется, я влюбилась, – сообщила я, все еще глядя в стакан.

Шайлоу хихикнул.

– Я тоже тебя люблю.

Я лягнула его под столом.

– Не так быстро, крутой парень. Я все пытаюсь примирить твое роскошное тело со смертоубийственными наклонностями.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– Сколько раз нужно повторить сегодняшний день, чтобы заставить тебя забыть о неприятности с самолетом?

Я широко улыбнулась и, к собственному удивлению, поцеловала его. Не в моих привычках выражать чувства на людях. С другой стороны, не в моих привычках также спать с первым встречным, при том что официально я замужем. И все же…

Допив «Пина коладу», мы с Шайлоу прошли еще несколько кварталов и оказались в ярко раскрашенном ресторане, где играл оркестр. Мы сели и заказали вино и паэлью. Когда официантка отошла, Шайлоу двинулся к танцполу.

– Пойдем?

– No puedo[30], – сказала я, подражая Милагрос во время нашего последнего урока.

– Si, tu puedes[31], – возразил он, поднимая меня со стула. Но остановился и взглянул на мой живот.

– Постой, а ты хорошо себя чувствуешь? Потому что если нет…

– Замечательное применение реверсивной психологии, доктор Веласкес.

– Я серьезно, Либби. Мы и так сегодня много двигались. Так что если ты не настроена, то не надо.

Но в данный момент раковая опухоль была ни при чем. Беда в том, что грации во мне примерно как в бизоне, ныряющем со скалы.

– Я не умею танцевать, – призналась я. – Как будто у меня четыре ноги, и все левые.

– Тебе повезло, потому что у всех пуэрториканцев от рождения есть правая нога, левая нога и танцевальные бедра. Я умел танцевать сальсу еще до того, как научился ходить. Я тебя научу.

Он проделал передо мной утрированный пируэт, и я засмеялась.

– Хорошо, только тебе придется вести.

– Не вопрос. – Он положил одну ладонь мне на поясницу, а другой взял меня за правую руку. – Сначала посмотри минуту на мои ноги. Потом подними голову и слушайся меня.

Я покраснела, когда он стал водить меня взад и вперед, снова и снова, пока движения моих нижних конечностей не начали напоминать танец.

– Не так плохо, – прокричал Шайлоу сквозь музыку.

– Для «гринги»! – ответила я; больше всего меня радовало, что я пока не отдавила ему пальцы.

– Вот именно. – Он засмеялся и снова закружил меня.

Музыка заиграла медленнее, и он привлек меня к себе.

– Что дальше, Либби? – тихо спросил он, почти касаясь щекой моей щеки.

Лучше всего сыграть дурочку, подумала я.

– После обеда? Ну, может быть, ляжем пораньше?

Он засмеялся.

– Это само собой. Но я имею в виду – после Пуэрто-Рико.

Он видел меня голой, со всеми моими складками и ямками при ярком свете дня. Он наблюдал мою истерику после нашего спасения на берегу, слышал, как я ревела белугой на крыльце. Но рассказывать ему, как я собираюсь провести последние месяцы жизни, – нет, это уже саморазоблачение на грани разумного. Я подавила желание спрятаться под ближайшим столиком.

– Хочу съездить к брату в Нью-Йорк, – безразличным голосом сказала я. – Послушай, может быть, вернемся за столик? Что-то пить хочется.

– Ну конечно, – сказал он, ведя меня через весь зал. Мы сели за столик, и я сразу же выпила целый стакан воды. Когда я наконец подняла голову, он улыбнулся и сказал:

– В Нью-Йорк, говоришь? Говорят, там есть очень хорошие больницы.

– Я об этом слышала, – ответила я, промокая губы уголком салфетки.

– Вот и я слышал, – он взял свой стакан вина.

Официант принес нам паэлью, и мы оба проявили к ее поглощению преувеличенный интерес, время от времени прерываясь на обсуждение животрепещущих тем, например, люблю ли я мидии и достаточно ли долго готовился рис.

Но…

Вернувшись в его квартиру, мы разделись, набросились друг на друга, как койоты на падаль, а потом лежали, переводя дыхание. Он посмотрел на меня и спросил:

– А тебе не приходило в голову, что твое время еще не пришло?

Я покосилась на него, у меня еще слегка кружилась голова после секса.

– С учетом того, что ты мне говорил о своем отношении к судьбе и року, не думаю, что ты всерьез в это веришь.

– Нет, – признал он. – Я верю в то, что мы ничего не можем знать. Но, думаю, нет ничего дурного в том, чтобы считать, что пока мы полностью не готовы к смерти, мы продолжаем жить. А ты не готова. И не убеждай меня в обратном, Либби.

Я завернулась в простыню и промолчала.

В тусклом освещении спальни его глаза казались почти черными.

– Черт возьми, Либби, борись за свою жизнь, – тихо произнес он. – По крайней мере, получи еще одно медицинское заключение.

Я крепко прижимала к себе простыню, вдавив кулаки в подмышки.

– Дело не этом. А в чувстве собственного достоинства. Я борюсь за свое право позволить природе делать свое дело и не портить свои последние дни химией.

– Ну, этот разговор – не ко мне. Будь уверена, я знаю, какая гадость это лечение. Из-за химии и облучения я чуть не лишился обоих яичек, а до этого распался мой брак. Каждый раз, когда меня схватывает судорога, я думаю: «Вот оно, вернулось». И мне приходится очень стараться каждый день, чтобы то, что случилось со мной шестнадцать лет назад, не определило мою оставшуюся жизнь. Но знаешь ли, оно того стоит. Я жив, и завтра, если бы возникла необходимость, поступил бы так же.

– Мне очень жаль, что с тобой это случилось, – сказала я, хлюпая носом и изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Но это другое. Ты не заставишь меня передумать, а если именно этого добиваешься, то нам лучше не встречаться.

Он глубоко вздохнул, обнял меня и притянул к себе, прижавшись животом к моей спине.

– Не говори так, Либби, – прошептал он, и я расслабилась, привалившись к нему. – Разве нам не хорошо вместе?

Хорошо вместе? Конечно, с этим не поспоришь. Мы снова занялись любовью, потом Шайлоу уснул рядом со мной, я смотрела на москитную сетку и слушала его легкое посапывание. Несмотря на нашу стычку, я была странным образом довольна. Хотя история, приведшая сюда, была мне не по нраву, мне нравилась параллельная вселенная, в которой я оказалась. Место, где я могла не думать о повседневных мелочах, таких, как работа, счета и мой муж-гей, и вместо этого самозабвенно загорать, есть и спать, когда хочу, и наверстывать радость от плотских утех, которых была лишена первые тридцать четыре года своей жизни.

Вот только моя решимость закончить жизнь размывалась, как песчаный берег во время прилива. Что делать? Может быть, мой отказ от лечения был продиктован вовсе не смелостью, а мгновенным импульсом, или даже эгоизмом, как намекал Шайлоу?

Начиная засыпать, я услышала мамин голос, по крайней мере то, что было ее голосом в моем воображении. Перед тем как она умерла, у отца не хватило ни предусмотрительности, ни денег, чтобы купить видеокамеру, так что у нас с Полом остался только двухминутный клип, снятый кем-то из родственников на вечеринке у других родственников. Только он помогал нам воссоздать в памяти светлый, уверенный тембр маминого голоса.

– Я не боюсь за тебя, Либби, – сказала она, вкладывая свою ладонь в мою. Она лежала в хосписе, прикованная к постели тонкими пластиковыми трубками, проходившими между ног и убегавшими в глубь ее тела. – У тебя все будет хорошо, в душе я это знаю. Но береги Пола, хорошо, милая? Ради меня.

– Конечно, мама, – ответила я, сидя рядом, как парализованная, не в силах уронить слезу или сжать ее пальцы, боясь, что сделаю ей еще больнее.

– Ты моя радость, Либби Лу. – Она говорила медленно и напряженно, как будто ей стоило больших усилий выталкивать слова из горла и позволять им срываться с языка. – Я люблю тебя.

– А я тебя еще сильнее, мама, – сказала я, глядя ей в глаза, пока они наконец не закрылись.

Это было не то воспоминание, которое мне бы хотелось вызывать в памяти, тем не менее оно всплывало регулярно. Потому что именно в тот момент я наконец поверила – пусть на несколько коротких минут, – что она умирает. Священник, папа, Пол – все пытались предупредить меня. Я всегда была жизнерадостным ребенком, во всяком случае так мне говорили. Но когда родители усадили нас рядом и объяснили, что у нее рак, во мне что-то переключилось. Я будто разучилась видеть светлую сторону вещей. И мое подсознание решило: если не признавать, что темная сторона существует, то все жизненные невзгоды как бы исчезнут сами собой. Поэтому когда мне объясняли, что маме осталось жить недолго, я кивала и мысленно помещала эту вероятность где-то между нашествием инопланетян и доисторическим чудищем, бороздящем озеро Лох-Несс.

Память памятью, но я так и не выполнила мамину просьбу. Именно непогрешимый и сверхспособный Пол заботился обо всех и обо всем, так что в этом смысле я подвела маму. Но не окончательно, говорила я себе, свертываясь калачиком рядом с Шайлоу. Я избавлю Пола от необходимости видеть кожу, натянутую на кости, как рисовая бумага, тело, до неузнаваемости изуродованное теми самыми химикатами, которые должны спасти то, что, согласно лабораторным анализам, спасению не подлежит.

Я окажу Полу самую важную и долгосрочную услугу: не повторю мучительной смерти нашей матери.

Так я сказала себе и провалилась в глубокий сон без сновидений.

22

– Мне сегодня нужно быть в офисе, – сказал утром Шайлоу. Мы пили кофе с круассанами в его квартире, вернувшись с короткой прогулки по пляжу, во время которой вопросы жизни и смерти не поднимались. – Ты в состоянии сесть на паром?

– Конечно, – сказала я, хотя, по правде говоря, лучше бы он предупредил заранее. Но если я в состоянии обедать одна, то уж конечно могу сесть на паром «Тошниловка» и самостоятельно добраться до Вьекеса. Кроме того, я боялась слишком привязаться к мужчине, с которым расстанусь через пару недель. Главное, что я не хотела влюбляться. Если только ничего не перепутала, воображая, что мысли о будущем и наслаждение сексом как-то между собой связаны. Воздействие рака, не иначе. Он не только затуманил мне мозги, но еще и протянул ниточку между мною и Шайлоу, которая не может и не должна оказаться прочной.

Так что когда Шайлоу высадил меня у парома, который должен был доставить меня из Пуэрто-Рико обратно на Вьекес, я самозабвенно поцеловала его и побежала на пристань, не успев спросить, когда мы снова увидимся. Скоро я перестану быть частью его жизни, а он – моей. Лучше сразу начать привыкать.

Когда паром подошел к берегу, я испытала облегчение, будто вернулась домой. В пляжном домике я заснула, а когда проснулась, было уже темно. Я приготовила себе тарелку хлопьев, почитала немного и вернулась в постель.

На следующее утро Шайлоу не позвонил, и, несмотря на все мои соображения по поводу здорового расставания, я не могла не задаться вопросом, не связано ли это с тем, что отвергаю все его попытки спасти меня от меня самой.

Ну и ладно, все равно я ни о чем не могла думать, кроме того, что мои внутренности медленно перепиливает ржавый нож. Рубашка на мне была мокрой, и приложив руку ко лбу, я осознала, что вся горю. Я приняла три таблетки адвила и обругала себя за то, что у меня под рукой нет рома, чтобы их запить.

До этого момента я не чувствовала, что умираю, но тут смерть подошла совсем близко. Согнувшись и сдержав позыв сухой рвоты, я представила, как жизнь улетучивается из меня, как тепло из окон старого дома. А ведь худшее наступит только через несколько месяцев! Мама отказывалась от морфина до последнего месяца жизни. Она продолжала улыбаться, в то время как опухоли бомбили себе дорогу через яичники к кишечнику и мочевому пузырю. И как же? Как она находила силы, чтобы быть матерью двоих детей и женой, общаться с друзьями? Тогда как я не в состоянии даже встать с дивана.

Ну, если она могла, то смогу и я. Стиснув зубы, я натянула купальник, набросила сарафан и шляпу от солнца и отправилась на пляж. На самом деле мне не хотелось загорать, но Милагрос сказала, что в полумиле от песчаной полосы есть новый отель, где готовят убийственные коктейли, а это было мне весьма кстати, даже в одиннадцать утра.

Отель оказался миражом из сверкающего известняка на самой кромке пляжа.

– Хотите у нас пообедать? – спросил официант, когда я подошла к барной стойке.

– Только выпить, – ответила я и показала на ряд матерчатых кресел на пляже. – Если я сяду там, меня обслужат?

– Вы остановились в отеле?

– Нет, но я умираю от рака.

Официант посмотрел на меня так, будто не поверил ни одному слову, но я так хваталась за бок, будто собиралась вот-вот родить кактус, и он решил, что лучше, если я окажусь подальше от десятка посетителей, завтракавших в патио.

– Сейчас принесу меню, – сказал он, знаком показывая, что я могу сесть в кресло.

Заказанная мною «Пина колада» вроде бы притупила боль, и я заказала вторую, еще не разделавшись с первой. Близился полдень, некоторые посетители начали пить фруктовые коктейли, и я не очень возражала, когда официант спросил, принести ли мне счет. Да, сказала я, но только после того, как он принесет мне третий коктейль.

– Медицинская марихуана на меня не действует, – объяснила я, когда он приподнял бровь в ответ на мой заказ. – А после нее это – лучшее средство.

На самом деле я не пробовала травки и даже не думала о ней, и сейчас, сквозь туман опьянения, до меня дошло, что это неплохая идея. Может быть, Пол поможет мне и на этом фронте.

Над головой кричали чайки, и трудно сказать, что их привлекало: арахис, который официант принес к коктейлю, или моя плоть «тартар». Непрерывный шум прибоя почти заглушал пронзительные требования чаек, но в общем гаме я все-таки услышала, как зазвонил мой телефон.

Том. Я ответила – определенно под действием «Пина колады».

– Либби? – Голос у него был, как всегда, обеспокоенный. – Что ты делаешь в Пуэрто-Рико?

Я чуть было не спросила, откуда он знает, что я здесь, но сообразила, что расплачивалась за билет одной из наших с ним общих кредитных карт, и что в спешке, переведя счет на себя, не сменила пароль. Это надо исправить в ближайшем будущем. А пока я велела ему оставить меня в покое.

– Звонили от твоего врача, – настаивал он.

Внутри у меня екнуло.

– Знаешь ли, разглашать медицинские сведения противозаконно.

– Они ничего не разглашали. Они просто спросили, знаю ли я, как с тобой связаться.

– Отлично, – сказала я, глядя, как к моему креслу подбирается паукообразное насекомое. Когда оно оказалось рядом, я подняла было ногу, но передумала и не раздавила, а только отпихнула его носком сандалии и стала смотреть, как оно ковыляет в другую сторону.

– Ты перезвонишь им, Либби? – спросил он голосом, слишком добрым и заботливым для человека, которому больше нет места в моей жизни. – У тебя все в порядке?

– Конечно, в порядке, – ответила я, и это была почти правда. В конце концов, что такое «болезнь» и что такое «здоровье»? Я на секунду зажмурилась, потом открыла глаза и принялась созерцать вену на своей руке, пульсирующую, как река. Слева от вены была потемневшая веснушка, а с правой белое пятнышко без пигмента, и то и другое – последствия летних месяцев, которые я когда-то проводила под палящим солнцем, обмазанная детским маслом.

Мой взгляд скользил дальше, мимо воспаленного участка тела, скрытого сарафаном, к изящным изгибам икроножных мышц и тонким щиколоткам. Мое несовершенное тело, приговоренное к смертельной болезни, было самым лучшим на свете. Скоро его вообще не станет. Было почти невозможно представить себе такое.

– Если врач позвонит снова, скажи, что мы больше не женаты, и дай ему мой телефон, – сказала я Тому.

Он колебался.

– Хорошо, – секунду спустя произнес он. – Я знаю, ты на меня сердишься, но не забывай, если тебе что-нибудь понадобится, я всегда с тобой.

Сержусь. Сержусь! Как будто я удалилась от него на две тысячи миль только потому, что он съел поджаренную вафлю, которую я припасла на завтрак.

– У меня все прекрасно, Том, – сказала я. – И пожалуйста, больше не звони мне.

– Ли…

Я дала отбой прежде, чем он успел договорить, не только потому что не хотела с ним общаться. Я испытывала то же чувство, что после крушения самолета.

– Мэм? Мэм, все в порядке? – спросил официант, глядя, как я задыхаюсь и хватаюсь за горло.

Обернувшись, я прохрипела: «Нет». А потом, стыдно сказать, потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, надо мной склонялся пожилой человек в очень узких плавках. Обнаружив, что густая поросль волос на его груди едва не касается моего лица, я взвизгнула.

Он выпрямился, его кожа блестела от пота.

– Я врач. Я отдыхаю в этом отеле, – сказал он с резким нераспознаваемым акцентом. – Персонал вызвал меня, когда вы упали в обморок. Вы хорошо себя чувствуете?

Я чувствовала себя нехорошо: была встревожена и очень смущена. Я села и пригладила волосы, стараясь не встречаться глазами с официантом, который маячил позади врача, явно опасаясь, что я сыграю в ящик, не успев оплатить баснословный счет за выпивку.

– Все в порядке, – сказала я врачу. – Это приступ паники. Похоже, я им подвержена.

– Если вы теряете сознание, советую вам, пока не поздно, лечь на обследование. Позвать к вам кого-нибудь?

– Я справлюсь, – сказала я, хотя это было примерно на семьсот миль к югу от правды.

– Я вызову вам такси, – сказал официант.

– Нет.

– Это же нетрудно, – настаивал он.

Я скрипнула зубами.

– Пожалуйста, не надо. Принесите мне только счет.

Не обращая внимания на недоуменный взгляд врача, я расплатилась и побрела по пляжу домой.

Странная вещь – боль, когда она проходит, невозможно с точностью вспомнить, какой она была. Когда шов болел не сильно, мне было легко предполагать, что я сумею терпеть боли вплоть до горького конца. Но сейчас казалось, будто меня разрезали заново, и я больше не выдержу ни секунды, не говоря уже о часе или дне. Я приготовила себе тарелку хлопьев, но от одной мысли о еде становилось тошно. Бросив тарелку на столе, я подошла к зеркалу в спальне. Сквозь его стекло на меня смотрела пепельно-серая, изможденная женщина. Я отвернулась, и тут острая боль ударила мне в пах и в ногу. Неужели это распространяется рак? Я поняла, что мне срочно нужен врач. И я похромала к Милагрос.

– Эй! – крикнула я из-за двери. – Есть кто-нибудь?

Она распахнула дверь и при виде меня вскрикнула «Ай!».

– Скажите, на кого я похожа, – сказала я. – Я неважно себя чувствую.

– Ты будто проглотила рыбу-меч, mija.

– Интересно, у меня в животе сейчас как раз такое ощущение. Вы знаете какого-нибудь приличного врача?

– Врача? Знаю ли я врача! – сказала она, суетясь вокруг меня. – Я знаю всех трех врачей на острове и даже могу отвезти тебя к самой лучшей. Я поведу машину.

– Я могу вести сама.

Она погрозила мне пальцем.

– Это не обсуждается. Здесь живут люди, которых я люблю и вовсе не хочу, чтобы ты кого-нибудь из них переехала по дороге.

Спорить не было смысла. Я забралась в ее старенький пикап «Шевроле» и позволила ей везти меня в больницу. Она помогла мне подняться по ступеням, и единственное, чего мне удалось добиться, это не дать ей зайти вместе со мной в кабинет и держать меня за руку во время осмотра.

Так что вошла я одна. Женщина с черными кудрями и без единой морщинки на лице представилась как доктор Эрнандес.

– Мне тут удалили… э-э… кое-что, и теперь очень больно, – сказала я, задирая рубашку. – Вообще-то я собираюсь ехать домой, к своему врачу, – подумаешь, чуть-чуть приврала, – но надеялась, что вы мне что-нибудь выпишете от боли, пока я до него не добралась.

Она осмотрела шов, потом нажала на него пальцами. Я заскрипела зубами и едва удержалась от того, чтобы стукнуть ее по голове.

– Болит, потому что там инфекция, – сказала она. – Швы нужно было снять по меньшей мере неделю назад.

– Я думала они растворятся сами.

– Это не такой вид швов. Сейчас сделаю местную анестезию. Пока буду делать, будет больно, но потом станет легче. – Она воткнула мне в живот огромный шприц и, наклоняя иглу то туда, то сюда, залила мне под кожу холодную жидкость.

– Все… еще… болит, – пропыхтела я, когда она извлекла иглу.

Она бросила шприц в корзинку для медицинских отходов и улыбнулась.

– Но теперь ведь уже не болит?

Я сморщилась, но боль и вправду сменилась легким покалыванием. Может быть, следующие несколько месяцев я буду жить на местной анестезии. Но нужно будет найти врача, – не доктора Сандерса, конечно, – который согласится предпочесть паллиативный метод лекарственному. А это будет непросто.

Доктор Эрнандес с помощью пинцета извлекла из моей кожи окровавленные нитки, очистила рану и велела в течение недели пользоваться мазью и менять повязки. Она выписала мне антибиотик:

– Это нужно принимать, чтобы избавиться от инфекции. Через день-два станет лучше, но нужно пройти весь курс, до последней таблетки. Я наблюдала случаи септического шока у пациентов, которые неправильно принимали лекарство.

Я поблагодарила ее за эту обнадеживающую информацию и вышла в холл.

– Все в порядке, – сказала я Милагрос.

Она кивнула и взяла меня под руку. Так мы и вышли из поликлиники – я опиралась на пожилую женщину, чтобы собраться с силами, а она поддерживала меня, как хрупкую девочку. Она помогла мне забраться в пикап, и я заплакала. Все это – утешения, доброта, почти материнская забота – успокаивало, хотя и напоминало мне о том, чего я была лишена. Потому что в этот момент больше всего я тосковала не о жизни до признания Тома, или даже до того, как я в первый раз вошла в кабинет доктора Сандерса. И не о Поле, и не об отце, – о тех, кто больше всех на этом свете любил меня. Нет, мне хотелось к маме.

Похоже, Милагрос поняла, что я плачу не от боли.

– Все хорошо, mija. Что бы там ни было, все будет хорошо. Ты здесь. Ты жива.

– В этом-то все и дело, – сказала я, закрывая лицо руками. – Это неправильно, что я жива. – Я вспомнила крушение самолета и грузовик на туристской тропе. Даже не считая рака, разве это не говорит о том, что мне суждена короткая и неприметная жизнь?

– Кто это тебе сказал? – ласково поинтересовалась Милагрос. – Ты именно там, где тебе положено быть, пока все не закончится, и тогда тебя не будет нигде. Пан или пропал, вот как происходит со всеми нами.

Если она права, почему мне положено ехать по грунтовой дороге через крохотный островок в Карибском море? Почему мне положено умереть быстро и мучительно, как моя мать?

Я посмотрела в окно, ища взглядом диких лошадей, но не обнаружила никаких скрытых знаков или ответов. Только деревья, кусты и лозы, слившиеся в кажущуюся бесконечной зеленую линию.

23

Моя мать похоронена в пригороде Детройта, в трех часах езды от нашего дома, на кладбище, где лежат ее родители и множество ее родственников.

С таким же успехом это мог быть Узбекистан.

Вряд ли я смогла бы общаться с ней, если бы кладбище было ближе, но я была в ярости. Это был еще один способ спрятать ее от меня.

Может быть, поэтому несколько месяцев после ее смерти – на самом деле, нашей смерти, потому что семья, к которой мы привыкли, умерла вслед за ней, – отец возил нас с Полом на кладбище каждый раз, когда мы об этом просили. Потом, после нескольких изнурительных поездок на выходные, отказался:

– Во-первых, я устал, во-вторых, гостеприимство моих кузенов имеет пределы, – сказал он, имея в виду родственников, у которых мы останавливались во время наших визитов. – Скоро поедем опять. Но не сейчас, хорошо?

Я не считала, что это хорошо, но промолчала и дала выход своей злости, обрушив бытовые ножницы на свои кудряшки. Пол, чуя, что катастрофа в разгаре, проник в ванную, когда варварское дело было уже наполовину сделано. Он ничего не сказал, только протянул руку, чтобы забрать ножницы, и я их отдала.

– Только не говори папе, что это из-за того, что он не повез нас к маме, – сказал он, стараясь создать на моей голове хоть какую-то видимость, что мои волосы не застряли в вентиляторе.

– Ага.

– Либби, ну пожалуйста, – сказал он, продолжая стричь, – нельзя. Он и так расстроен. Наври, что к волосам приклеилась жвачка. Скажи, что тебе надоело, когда тебя дергают за кудряшки. Что угодно, только не про кладбище, ладно?

Я ничего не ответила, но позже, увидев папу, улыбнулась широко, как только могла, будто мне смешно оттого, что я вылитый Билли Кристал[32] в молодости. И когда он улыбнулся в ответ, я поняла, что Пол спас нас всех от очередных ненужных разборок.

Это в характере Пола: разруливать ситуации, спасать меня. Он был мне необходим, и, что важнее, мне было необходимо, чтобы начавший что-то подозревать Том не навел его на мысли об ужасных вещах, которые я скрываю.

Поэтому, когда Милагрос довела меня до пляжного домика и я проглотила горсть антибиотиков и ибупрофена, я с неохотой позвонила ему. Но когда он взял трубку, я так и не смогла заставить себя это выговорить. Я только села на край кровати и начала плакать в трубку.

– Давай, колись, – пропел Пол. – Честно говоря, я рад слышать, что ты плачешь. Я же знаю, какой это для тебя ужас. А если все копить в себе, легче не станет.

– У-у-у! – взвыла я, потому что, хотя Пол говорил о Томе, хорошо, что он подтвердил: я переживаю ужас. Так оно и было. У меня болела не только дырка в животе, на сердце тоже становилось все хуже. Подобно опухоли, тот клочок надежды, что у меня оставался, был выдернут прочь, и вместо него осталась зияющая дыра и непередаваемая боль.

Но я не могла признать этого вслух. Каждый раз, когда я собиралась рассказать обо всем Полу, мне становилось все более стыдно, оттого что я ничего не говорю. Поэтому я свернулась калачиком под покрывалом и плакала, а он слушал и слушал, вставляя время от времени успокаивающее междометие.

– Ты все еще на Вьекесе? – спросил Пол, когда поток слез почти иссяк.

– Да, – я шмыгнула носом.

– Хорошо, – сказал он. – Собираешься возвращаться?

– Не знаю, – сказала я. – Вообще не знаю, что я делаю, я сейчас настоящая развалина.

– Ш-ш-ш, никакая ты не развалина. Все в порядке. Держись, мы что-нибудь придумаем. Мы же умеем, разве нет?

– Спасибо, – прошептала я. Телефон уже был залит соплями и слезами, и, стыдно или не стыдно, было ясно, что и в этот раз я ничего не скажу. – Можно, я позвоню позже?

– Конечно. Только, пожалуйста, обещай, что не подхватишься и не уедешь еще в какую-нибудь страну без предупреждения.

– Пуэрто-Рико – территория США, – сказала я, желая защитить место, которое было мне чужим.

– Ну да, конечно. Кстати, я люблю тебя больше всех на свете.

– А я тебя еще больше, – ответила я, и это была истинная правда.

Антибиотики начали творить чудеса. Проснувшись на следующее утро, я уже смогла позавтракать; я даже приняла душ и оделась, не морщась. Некоторое время я гуляла по пляжу, затем поехала в город, чтобы пообедать в кафе, где впервые в жизни ела одна. Стоял сонный будний день, смотреть было особенно не на кого, и я вытащила из сумки книжку.

Мне удалось ненадолго увлечься злоключениями пары несчастливых влюбленных, но потом вышеупомянутые влюбленные принялись трахаться с литературной энергией, обычно присущей откровенной эротике, и меня отвлекла мысль о Шайлоу. Если бы я только встретила его при более удачных обстоятельствах – возможно, в альтернативной вселенной, где я не была замужем и не являла собой бомбу замедленного действия. Но я знала, что у нас не было бы другой возможности встретиться.

Я полезла в сумку, выхватила телефон и позвонила ему. Он ответил сонным голосом:

– Привет, ты как?

– М-м… в порядке, – ответила я.

– В порядке?

– Ну… вчера я чуть не померла, пришлось идти к врачу. Но сейчас уже лучше, так что не беспокойся.

Шайлоу выругался вполголоса.

– Так я и знал.

– Что?

– Тебе становится хуже.

Да, подумала я, становится хуже. И я умираю.

– Ничего подобного, – возразила я, как мне самой казалось, бодрым голосом. – Врач сказал, что шов воспалился из-за инфекции.

– Вот видишь? Тебе нужно возвращаться на материк, Либби. Пора заняться лечением.

– И не подумаю. У меня остались почти две недели на Вьекесе, и я собираюсь провести их с толком. Черт возьми, может, я и вовсе никуда не поеду. – Хотя эта мысль раньше не приходила мне в голову, сейчас она мне понравилась. Вьекес – мои райские врата: чем дольше я здесь нахожусь, тем меньше мне хочется куда-нибудь в другое место. Идеальное место, чтобы окончить жизнь.

– Нет, – твердо сказал Шайлоу. – Ты уедешь. Не принимай дурацких решений только потому, что боишься бояться.

Я глубоко зарыла пальцы ног в песок.

– Что за ерунда, – обиженно сказала я. Что он вообще имеет в виду?

– Да? Ерунда? Ты же уже борешься с болями, значит, не их стараешься избежать.

Я подумала о пузырьке с лошадиной дозой антибиотиков у меня в холодильнике.

– Да, у меня были боли, но сейчас уже гораздо лучше. Антибиотики – настоящая панацея.

– Рад это слышать. Но если боли и утихли, это не значит, что рак прошел. Думаю, ты оттягиваешь лечение, потому что не хочешь чувствовать себя беспомощной. Ты не химии и облучения боишься – ты просто представляешь себе, как страшно не знать, что будет дальше. И, пожалуйста, не выбирай худший сценарий только ради того, чтобы избежать этого чувства. У тебя есть близкие, которые тебе помогут. Я в том числе.

В глазах защипало от слез.

– Вот спасибо за исключительно неверный анализ, сеньор Фрейд.

– Это нехорошо, Либби.

– А я вообще порядочная дрянь.

– Не верю ни на секунду.

– Можешь мне верить, hombre[33].

– Либби, – медленно проговорил Шайлоу, – я кладу трубку, пока разговор не зашел невесть куда. Пожалуйста, подумай о том, что я тебе сказал.

– Отлично.

– Спасибо. Скоро позвоню. Береги себя. – Он не сказал, что собирается на Вьекес, чтобы повидаться со мной, – а я именно это хотела услышать, – поэтому я не ответила. Но он ничего не добавил, тихо попрощался и отключился.

Когда в воздухе повисло молчание, я уставилась на свой телефон. Прошли секунды, затем минуты, но я не разрыдалась, не бросила телефон в песок, а просто сидела. Тупо.

Любовь преследует тебя, а потом пожирает, а стервятники бросаются вниз, чтобы утащить остатки. Я знала это. Прошло всего несколько недель с тех пор, как Том напомнил мне об этом.

Но я-то хороша! Взяла и вернулась назад, на ту же живодерню, а теперь сижу и удивляюсь, что снова осталась опустошенной и одинокой.

24

– Милагрос? Вы дома? – крикнула я через дверь, но ответом было молчание. Прошло два долгих дня с тех пор, как я говорила с Шайлоу, и я надеялась, что урок испанского поможет мне отвлечься от неудобного разговора. К тому же, хотя я никому бы в этом не призналась, я начала скучать. Я побывала почти во всех ресторанах острова, рассортировала невероятное количество ракушек и гуляла по пляжу, пока ноги не переставали ходить, – не очень далеко, учитывая мое состояние. Возможно ли делать примерно одно и то же в течение неопределенного периода времени? Тем более делать все это в одиночку? Я отправилась на Вьекес на одиночное задание, но потом появился Шайлоу, и теперь мне казалось неправильным, что его здесь нет.

Как ни странно, мне не хватало работы. Не самой работы, и уж, конечно, не Джеки, а распорядка дня. Цели. Бредя от дома Милагрос к себе, я задумалась: а какая у меня может быть цель теперь, когда я стала безработной с заметно сокращенным сроком годности? Может быть, наконец научиться готовить, или…

Резкая боль пронзила мой живот, как бы напоминая мне о моей единственной цели: выжить.

Нет-нет-нет, спорила я с самой собой, когда словцо «выжить» всплыло в моей голове. Это неправильно. Это срабатывает биологический импульс, как, например, желание продолжить род при неработающих репродуктивных органах. Нет никакого выживания. Есть только способы смириться с не-выживанием.

Сами эти мысли были утомительны, и, едва войдя в дом, я легла на кровать и закрыла глаза.

Я быстро впала в глубокий сон и через два часа проснулась помятой и охрипшей. Я приготовила себе миску консервированных спагетти в томате (в миг особого отчаяния я купила четыре банки в мини-маркете), перешла на диван на заднем крыльце, пристроила миску на животе и стала неаккуратно запихивать ложки месива в рот, наблюдая через стеклянные двери, как по воде зигзагами скользит кайтбордер. Что-то мелькнуло на периферии зрения – скорее всего, ящерица или еще один кайтбордер, но я на всякий случай огляделась в поисках предмета побольше, который можно было бы использовать для самозащиты. Потом я повернулась, чтобы посмотреть, что за зловещий преступник маячит за стеклом. На меня смотрел Пол.

Господи, помоги! Я так и упала с дивана. Пол дернул дверь патио, но она была заперта. Озадаченное выражение его лица, пока он ждал, чтобы я отклеилась от пола, сразу подсказало мне: он понятия не имеет о заглавной букве «Р». Он все еще думает, что это из-за Тома! Отлично: я могу рассказать ему, когда захочу. Я с трудом поднялась, пытаясь притвориться, что у меня нет ощущения, будто низ живота проткнули ножом. С усилием превратив гримасу в улыбку, я отперла дверь внутреннего дворика.

– Это что, правда ты? – спросила я, слегка коснувшись его руки; мне было еще слишком больно, чтобы обнять его. – И ты правда прилетел в Пуэрто-Рико? – Пол никогда не летал – ни когда крупные клиенты пригласили его в Аспен, ни когда инвесторы звали его в Европу или Гонконг, ни когда Чарли должен был по работе отправиться в Лос-Анджелес. Причина, по которой отец переехал в Новую Англию, наполовину состояла в том, что до Пола можно было добраться оттуда на автомобиле. И все же Пол сел в самолет ради меня. Я даже не знала, чувствовать себя польщенной или беспокоиться (неужели я его так напугала по телефону? Пришлось признать, что скорее всего – да). Но главным моим чувством было облегчение. Мой брат здесь, чтобы помочь мне одолеть катастрофу. К сожалению, он еще не знает, что это катастрофа.

– Ну конечно, я, – сказал он, обнимая меня и не ведая, какую боль причиняют мне его объятия. – И действительно, я забрался в гигантскую смертельную ловушку только ради тебя. – Улыбка Пола исчезла, когда он рассмотрел мое лицо. – Либз, у тебя что, кровь идет? – спросил он.

Я коснулась кожи под губой, секунду посмотрела на свою руку и сунула оранжево-красный палец в рот.

– Нет, это томатный соус.

Пол изобразил собственную версию трюка с исчезающей шеей.

– Ну, хватит политесов. Ты, милая сестренка, даже в худшей форме, чем я ожидал.

– У меня все хорошо, – запротестовала я, но едва я это выговорила, на дорожке, ведущей в патио, появился Шайлоу.

Я так и подпрыгнула: вернулся! И как раз вовремя, чтобы столкнуться с моим братом! Я приглашающе помахала ему.

– Пол, это Шайлоу, – сказала я, входя в солярий, – Шайлоу, это Пол.

– Вообще-то мы знакомы, – сказал Шайлоу.

– Вы… как? – Я повернулась к Полу, вид у него был растерянный.

– Как? – сказал он. – Мне нужно было вычислить, где ты, но потихоньку от тебя, а то ты бы попыталась отговорить меня от приезда. Выяснилось, что в Пуэрто-Рико не так много летчиков по имени Шайлоу. Так что мне хватило трех минут, чтобы выйти на него. Он встретил меня у парома и помог добраться сюда.

– Класс, – тупо сказала я. – А теперь можно я заберу его на секунду? – Я схватила Шайлоу за руку и потащила его в спальню.

– Дружок, остынь, – прошептал Шайлоу, когда мы остались вдвоем.

– Так ты ему не сказал.

– Доверяй мне хоть немного. Это не мое дело.

Я вздохнула с облегчением.

Шайлоу поглядел на дверь, потом снова на меня.

– Но ты должна ему сказать.

– Знаю.

– Я серьезно, Либби.

– Чтобы он уговорил меня лечиться?

Он посмотрел мне в глаза.

– Это не худший вариант.

– Мы уже знаем, какой вариант худший, и мое тело несется к нему, как из пушки.

– Ты не знаешь наверняка.

– Но доктор сказал…

– Знаю, что он сказал. Но ты же больше не обследовалась? Тебе проверяли лимфатические узлы? Проводили анализ ДНК?

– Ты на удивление хорошо осведомлен для человека, который в последний раз имел дело с болезнью во времена Ирангейта[34].

– Хватит зубоскалить, Либби, – произнес он как-то слишком спокойно. – В соседней комнате тебя ждет брат, и чем дольше мы будем здесь, тем больше он заинтересуется, что происходит.

Я едва не стукнула его. Едва-едва. Но тут моя нижняя губа задрожала, туман тоски заполнил грудь и голову и пролился слезами.

– Что же мне делать? – прошептала я.

– Иди туда и побудь с Полом, – сказал Шайлоу, кладя руку мне на спину. – И чтобы ты знала: он считает, что приехал из-за того, что у тебя нервный срыв, спровоцированный разрывом. Но, дружок…

Он снова меня так называл…

– Все будет в порядке, по крайней мере пока.

– Что?

Он вытер мне глаза большими пальцами и поцеловал в лоб.

– Скажи ему. Прямо сейчас.

– Какая-то ты вялая, – произнес Пол, рассматривая меня из-за кухонного островка. Шайлоу ушел сразу после того, как мы покинули спальню, заявив, что встречается с приятелем на другой стороне острова. – Ты все еще расстроена, что я не предупредил тебя о приезде?

– Нет-нет. Просто помираю с голоду, – защебетала я, сунув голову в холодильник, как будто только что варварски не расправилась с банкой макарон. – Ты же знаешь, на что я похожа, когда голодна. – Пошарив за контейнером с нарезанной папайей и баночкой с йогуртом, я выудила кувшин ананасового сока. Затем полезла в буфет за бутылкой рома, которую купила накануне.

Пол наблюдал, как я выгружаю выпивку на стойку.

– Ром, так? Я пытался споить тебя с двенадцати лет. Если бы я знал, что для этого достаточно высадить тебя на тропическом острове, я бы отправил тебя сюда много лет назад.

– Остров и неудачное замужество, – сказала я, наполняя два стакана и доливая в каждый ананасовый сок. И подвинула к нему один стакан, избегая его взгляда.

Пол осторожно отхлебнул, расплескал немного жидкости и поставил стакан на стойку.

– Но ты же в курсе, что выпивка – не еда? И стоит ли говорить, что впадина между твоими бедрами меня пугает. Тебе не к лицу быть тощей, Либберс.

Я посмотрела на свои ноги и обнаружила, что впервые после четвертого класса школы между ними образовался зазор.

– Наверное, ты прав. А вообще, как дела в офисе?

– Офис-шмофис. Работа сжирает мою жизнь, я втайне обожаю и ненавижу ее со всеми потрохами, так что ничего нового. Есть вещи поважнее: скажи наконец, как ты?

Я от души хлебнула из стакана и проигнорировал его вопрос.

– Почему Чарли и мальчишки не поехали с тобой? Я была бы им рада.

– У Чарли съемки. А я бы не справился с Тоби и Максом без него, особенно в поездке, включающей полет. К тому же я подумал, что нам было бы хорошо побыть вдвоем.

– Ты беспокоился, а я из-за этого расстраиваюсь, – сказала я, чувствуя, что мое лицо начинает гореть, а пульс участился.

– Потому что я люблю тебя, дурочка, – сказал Пол. – Так почему ты не слишком рада видеть меня?

– Я рада…

– …Но только… – добавил он. Я промолчала, он обошел кухонный островок и встал рядом со мной, как будто мы собирались вместе любоваться пляжем.

– Либз, в чем дело? Ты уже узнала, что Том спал с кем-то еще? Джеки Потрошитель подает на тебя в суд? Шайлоу втравил тебя в какой-то странный культ, о котором я должен узнать?

Мне удалось изобразить смешок.

– Нет, нет и нет.

– Ну а что тогда? Давай, колись. Хотя ты, конечно, имеешь полное право чувствовать себя хреново после разрыва, я чую, что происходит что-то еще.

Вы же знаете выражение «задним умом крепок». Нужно было быть идиоткой, чтобы думать, будто я могу скрыть правду от человека, который вместе со мной в утробе матери прошел цикл развития от зиготы до полностью сформированного человека. И все же, даже когда Пол стоял рядом, чуя мой обман, как собака нюхом чует страх, я сомневалась, следует ли ему сказать. Разве ему не будет спокойнее, если я продолжу скрывать свою ужасную тайну?

– Хм, ну просто…

– Блин, Либз. Ты хочешь, чтобы меня удар хватил? – Пол упер руки в бока, нахмурил брови; будь я его подчиненной, он бы уже вышвырнул меня из комнаты.

И все равно язык не поворачивался.

– Пойдем на пляж, – сказала я ему.

Со стаканами в руках мы двинулись к берегу. Был поздний вечер, и солнце садилось в облака. Берег был почти безлюден, и мы стояли у кромки воды, подпуская волны к самым ногам.

– Ты прав. Дело не только в Томе. Я больна, Пол.

Брат обернулся ко мне, но я не смотрела ему в глаза.

– В смысле, на всю голову?

– Я не шучу.

– Либз, только не говори то, что ты, по-моему, собираешься сказать.

– Хорошо. У меня нет рака.

Пол сделал резкий вдох.

– Нет.

Я отбросила ногой немного песка.

– Мне очень жаль, но он есть.

– И когда ты собиралась мне об этом сказать?

– Сам знаешь. Вскоре после того, как умру.

Он швырнул свой по-прежнему полный стакан в океан.

– Черт возьми, Либби. Проклятье. Неудивительно, что в последнее время ты такая дерганая.

– Извини, – беспомощно сказала я.

Он молчал целых две минуты. Когда он наконец снова посмотрел на меня, его лицо выражало такую боль, что мне оставалось пожелать, чтобы вместо рака мне диагностировали наличие быстродействующих плотоядных бактерий, которые проглотили бы меня на месте.

– Какая форма?

– Ты о такой и не слышал.

Он полез в карман за телефоном.

– По буквам, – сказал он.

– Только не ищи прямо сейчас, – взмолилась я, вспомнив картинки, которые нашла в интернете. Но я все равно продиктовала ему название по буквам и стояла с горящими щеками, пока он вглядывался в маленький экран в руке.

Глубоко вздохнув, он сунул телефон обратно в карман брюк.

– Хорошо. С этим мы попробуем бороться. У меня есть клиент, он работает в больнице Маунт-Синай и знает лучших онкологов города. Еще есть клиника Майо и Фред Хатчинсон в Сиэтле. Мы можем…

– Нет, – сказала я.

– Что значит «нет»?

– Просто… нет.

Казалось, сейчас он начнет меня трясти.

– Прости, Либби, но это не вопрос твоего выбора.

– Гм, да, да, именно. Это вопрос моей жизни.

– Ты вообще-то себя слышишь? Говоришь так, будто свихнулась.

– Зря я тебе сказала.

– Ты свихнулась, и виноват в этом Том, – сказал он скорее себе, чем мне. – Ты перенесла тяжелейшую травму.

– Две травмы, – поправила я. – И Том не виноват. Он оказал мне услугу. Иначе я бы умерла, никогда не узнав правды. – Произнеся это, я поняла, что хочу, чтобы все было наоборот. Да, у меня есть Пол; но как бы я ни любила брата и полагалась на него, это не то же самое, что муж, предполагаемый спутник жизни, который оказывается рядом, когда я нуждаюсь в нем больше всего. Том поддерживал меня. Наверное, только благодаря ему я все эти годы оставалась такой оптимисткой. Его любовь была похожа на постоянное подсознательное внушение: «Вот видишь, Либби? Хотя твоя мать умерла, у тебя все может и должно получиться». А теперь мой спасательный плот сбросил меня за борт и отчалил в противоположном направлении. Что бы я ни говорила Полу, было бы легче – намного легче – покинуть мир, вовсе не узнав правды о Томе.

Я начала плакать, и Пол вмиг оказался рядом, утешая меня.

– Мы можем прорваться, Либз. Мы прорвемся.

Я успокоилась не сразу. Потом вытерла глаза и посмотрела на него.

– Я не шучу, Пол. Я не собираюсь лечиться.

Он на шаг отступил и, мигом рассвирепев, испепелил меня взглядом.

– Иди ты к черту, Либз! Можно ли быть такой эгоисткой?

– По-твоему, я не могу себе позволить пару минут побыть эгоисткой?

– Пару минут? Да! Но не вечность! Хрень какая-то! Вот это что!

Теперь он плакал.

– Перестань, пожалуйста, – сказала я, хотя соленые слезы текли мне в рот.

– Хочу и плачу! Кончай дурить! – орал он, озираясь вокруг.

– Что ты делаешь? – спросила я, как будто не видела, что он ищет путь к отступлению.

– Ухожу, – пробормотал он.

– Уходишь? То есть как это? Тебе даже некуда идти.

Он уже двинулся прочь.

– Есть куда, называется гостиница, – бросил он через плечо.

– И как ты собираешься туда добраться? – прокричала я, уперев руки в бока.

– Ногами!

Но ведь Пол никогда не уходит, думала я, глядя, как он торопливо шагает в противоположном направлении.

– Пол! – крикнула я. – Подожди! Вернись!

Он остановился и обернулся, и на долю секунды я решила, что он передумает. Но он закричал:

– Даю тебе день, чтобы понять полный идиотизм твоего милого планчика! И тогда мы с тобой сядем в самолет и вместе полетим в Нью-Йорк.

Я покачала головой.

– Никуда я не полечу.

– Хорошо. – Он обернулся и пошел к дороге.

– Пол! Пол! – крикнула я, но он уже скрылся из виду.

25

Я подумала, не позвонить ли Шайлоу, но была слишком удручена, чтобы говорить еще с одним человеком, не понимавшим моего отношения к лечению. Так что я приняла очередную таблетку антибиотика и запила ее большей частью оставшегося рома. Когда стало ясно, что никакая выпивка не успокоит боль в сердце, я проглотила снотворное и легла в постель полностью одетой. И проснулась от стука в дверь. Было темно, светящиеся красные цифры будильника сообщили мне, что было 5:43 утра. Пол. Я вылезла из постели.

Он стоял у двери, по-прежнему в мятой рубашке и брюках из тонкой шерсти, в которых приехал вчера. Глаза красные, темные кудри торчат во все стороны.

– Твой вид соответствует моему настроению, – заметила я.

Он прошел мимо меня на кухню и включил свет.

– Не сомневаюсь, что тебе паршиво, но как человек, только что узнавший, что у его сестры рак, могу тебя уверить: мне, пожалуй, даже паршивее.

– Умирает только один из нас, – сказала я, проследовав за ним на кухню.

Он посмотрел на меня из-за стойки.

– Это неточно.

– То есть как?

– Ты не можешь умереть, Либби. Ты – все, что у меня осталось.

– Неправда. А как же Чарли? Мальчики?

Он наклонился вперед, опершись локтями на стойку, и потер глаза. Затем посмотрел на меня.

– Ты – все, что у меня осталось от мамы. И не говори, что у меня есть еще папа, знаешь ведь, что это разные вещи.

– О-о.

– Так что теперь, когда ты знаешь мои мотивы, спрашиваю еще раз: почему ты так поступаешь?

Я не знала, что ответить, и повела Пола в спальню. Отыскав Y tu mama, я прихватила с комода ноутбук и забралась на кровать, жестом пригласив Пола сесть рядом. Пристроив ноутбук между нами, я поставила диск.

– Видишь? Понял теперь? – спросила я, когда фильм закончился.

Пол приподнялся и повернулся так, что мы оказались лицом к лицу.

– Все, что я вижу, милая сестричка, – это женщину в кризисе, которая умудрилась спутать реальную жизнь с испанским кино. То есть, я понимаю, почему ты сразу решила покинуть Чикаго. Говорят, в первые недели после того, как узнаешь диагноз, теряешь чувство реальности, не ощущаешь себя собой. Но ты не Луиза, Либби.

– Нет, – согласилась я. – Не Луиза. Но у меня есть свои причины.

– Какие же? – усмехнулся он.

– Перед смертью мама попросила меня беречь тебя, – сказала я.

Мы оба улыбнулись нелепости маминой просьбы.

– Правда?

– Полный абсурд, конечно, – сказала я. – Смерть мамы – худшее в моей жизни. Даже все эти годы спустя мне кажется, будто во мне вырезана большая дыра. Когда доктор сказал, что у меня этот жуткий рак, я думала только о том, что тебе и папе снова придется все это пережить, уже со мной. Я не хочу тянуть и заставлять вас страдать дольше, чем нужно.

– Ох, Либз, – сказал он. – Извини.

Я взяла его за руку, так похожую на мою, – одна из немногих черт нашего внешнего сходства. Рассмотрела его длинные пальцы с прямоугольными кончиками, повернула его руку ладонью вверх. У него тоже была длинная линия жизни, пересекавшая ладонь.

– Это ты извини, – сказала я. – Не стоило скрывать от тебя. Но в последнее время ты выглядел таким счастливым, и я не хотела портить тебе жизнь.

– Я и вправду счастлив. Жить с Чарли и мальчишками даже лучше, чем я ожидал. Но скрывать от меня свою боль не значит беречь меня, ровным счетом наоборот. – Он поджал губы. – В смысле, кто еще тебе скажет, что ты не права? Может быть, я ошибаюсь, но ведь ты, наверное, даже не знаешь, какая у тебя стадия.

Я припомнила слова доктора Сандерса, исследования, которые прочла в интернете.

– Уверена, что у моего рака две стадии – диагноз и смерть.

– Но точно не знаешь.

– Нет.

– Вот именно. Ну, давай. Давай на это посмотрим.

– На что? – спросила я, задирая рубашку, чтобы он мог взглянуть на поле битвы, которое было моим животом.

Несколько секунд он рассматривал рану, затем одернул на мне рубашку и посмотрел на меня.

– Все будет хорошо.

Я фыркнула.

– Пол Росс, человек-УЗИ.

Он отмахнулся от моих скептических слов.

– Не время тебе умирать. Вот и все.

– Извини, что заболела в неудобное для тебя время.

– Я не сказал, что это неудобно. Это неправдоподобно.

– Так кто у нас Поллианна?[35]

– Перестань, Либз. Просто… я только прошу, чтобы ты подумала и сделала это ради меня.

– Пошла лечиться?

– Да. Где угодно. В Нью-Йорке, в Чикаго, в Пуэрто-Рико – это неважно. У любого врача, в любой больнице. Я оплачу все расходы, которых не покроет твоя страховка.

После моего бесцеремонного ухода с работы я была почти уверена, что у меня больше нет страховки, поэтому за визит к врачу на Вьекесе заплатила обычной картой. Но предпочла пока не говорить об этом Полу.

– Ты говоришь совсем как Шайлоу, – сказала я.

– Он не так плох.

Я немного подумала и сказала:

– Я собиралась побыть здесь месяц и не хочу менять планы. Мне еще нужно покончить с продажей квартиры. И тогда, но ни секундой раньше, я пойду к врачу и обдумаю варианты. Хорошо?

Пол выдавил легкую улыбку.

– И побудешь с Чарли, мальчиками и мной?

– Да, если не окажусь в больнице.

– Отлично. – Он обнял меня. – Осторожно, спойлер!

– Что это значит? – с подозрением спросила я.

– Все будет прекрасно, Либби, – сказал он, снова стискивая меня в объятиях. – Я точно знаю.

– Вот именно, – сказала я. – Все прекрасно. – Мне не хотелось снова лгать брату, но я видела, как он скользит по моей радуге и не собиралась его оттуда сталкивать.

Для Пола не существует фразы «так сойдет». Нет, он предпочитает менять банковские пароли каждую неделю, выйдя из туалета, три раза проверяет, застегнута ли молния на брюках, а стейки жарит до такого состояния, когда всякая надежда не сломать о них зубную коронку пропадает. Все это на всякий случай. Поэтому меня не удивило, что он продолжал приставать к мне по поводу моей болезни, хотя я и пообещала ему подумать о вариантах выбора.

– Знаешь ли, ты должна сказать папе! – крикнул он. Мы сидели на носу сверкающей белой лодки, которую зафрахтовал Шайлоу, чтобы мы втроем могли на день съездить на Кулебру, небольшой островок, который мы видели, пролетая над ним.

– Знаю! – крикнула я в ответ. Дул сильный ветер, океанские брызги летели нам в лицо, и говорить было трудно. Хотя Пола это не останавливало.

– Как можно скорее! – продолжал он вопить. – Желательно лично.

– Знаю, – ответила я, не удосужившись на этот раз повысить голос.

Лодка ударилась о большую волну, и я крепко прижала к груди спасательный круг, сомневаясь в его способности выполнить свое одноименное назначение. Еще одна волна, и я схватилась было за металлический поручень, чтобы сидеть ровно, но тут же отдернула руку, сообразив, как это глупо. Рак или пасть акулы, какая разница? Смерть есть смерть.

Конечно, разница есть, призналась я себе, наблюдая, как Шайлоу оживленно болтает с капитаном лодки. Весь смысл этого представления был в том, чтобы избежать внезапного и нежданного конца, сохранить какое-то подобие контроля ситуации, пока большая дыра в небе смыкается надо мной. Но по мере того как день, когда я услышала диагноз, погружался в прошлое, мне все больше казалось, что я жажду не столько красиво уйти, сколько неуклюже вернуться.

У Пола были свои взгляды на мое возвращение. Он возобновил допрос, едва мы причалили на мелководье у одного из пляжей Кулебры.

– Ты уже думала, что будешь делать после лечения? – спросил он, пока мы тащились по сверкающему песку вслед за Шайлоу, который искал тенистое место, где можно было присесть и пообедать.

Я покосилась на него из-под солнечных очков.

– В смысле?

– У тебя есть шанс начать все сначала. Не обязательно в Нью-Йорке, хотя, по-моему, это будет разумно. В любом случае, ты бы могла заняться чем-нибудь новеньким. Даже без рекомендации от Джеки у тебя отличное резюме, и вообще ты молодчина. Ты выбираешь занятие, я звоню по своим контактам и на следующий день ты получаешь работу. Ты бы стала отличным продюсером или организатором мероприятий. Черт, да хоть консультантом по кошкам, если тебе захочется. Можешь делать все, что угодно. Абсолютно все! Интересно же, правда?

Да, теоретически очень интересно. Но в реальной жизни я лучше займусь подводной охотой на собственные глаза, чем начну все сначала.

– Возможно, – сказала я.

– Либби, поможешь? – спросил Шайлоу, пытаясь расстелить под деревом тонкое хлопковое одеяло.

Я посмотрела на него с благодарностью и схватилась за угол одеяла, чтобы натянуть его. Пол забрал у меня одеяло.

– Дай лучше я, – сказал он.

– Послушай, я не инвалид, – возмутилась я, положив на край одеяла сандалию, чтобы оно лежало ровно.

Он приподнял бровь.

– Я и не говорю ничего подобного. Просто хочу, чтобы ты успокоилась.

Я села на одеяло и вынула из приготовленной Шайлоу корзинки для пикника бутылку газированной воды.

– Я сейчас на Карибском море с людьми, которых люблю, и на свете нет ничего, что я должна сделать прямо сейчас. Если это не спокойствие, то не знаю, как это назвать.

Пол гнул свое:

– Конечно, все зависит от того, где ты будешь лечиться. Ночью я провел небольшое расследование.

– Не сомневаюсь.

Он взмок даже больше, чем я, стянул с себя рубашку-поло, аккуратно сложил и сунул в свою сумку.

– А если бы мы поменялись ролями, ты сидела бы сложа руки?

– Нет.

– Динь-динь-динь! У нас нейронная связь!

Я выхватила из корзины пластиковый нож и наставила на него.

– А это видел?

Он проигнорировал меня.

– Клиника Майо проводит вторую фазу клинических испытаний, и это звучит многообещающе. А в Колумбии есть врач, который написал несколько работ по Т-клеточным лимфомам.

– Не все сразу, – сказал Шайлоу, обнимая меня за плечи.

Пол нахмурился, я так и видела, как в его голове крутятся колесики: с чего это чужой человек защищает его сестру?

Вероятно, Пол пришел к выводу, что Шайлоу прав, потому что тут же сказал:

– Да, верно. Не все сразу.

Пообедав, мы взяли напрокат три каяка. Море было тихим, Шайлоу и Пол с легкостью вышли на несколько сотен ярдов вперед, но я задержалась у берега. Я согласилась на лечение, но не могла себе этого представить; когда я пыталась вообразить, как сижу в пастельного цвета кресле из искусственной кожи, а из капельницы в мои вены сочится внутривенный раствор, я видела перед собой мамино лицо, а не свое.

Я тряхнула головой и посмотрела на море, пытаясь взбодрить свой разум зрительными впечатлениями и увидеть свое существование после Вьекеса в положительном свете. Но стеклянистая зеленая вода не вдохновляла. Я не представляла себе, как может выглядеть следующий этап моей жизни, и, похоже, это доказывало, что Пол выдает желаемое за действительное.

Не знаю, сколько времени я болталась у берега, когда Пол повернул назад.

– Ты говорила с Томом о своем здоровье? – спросил он, когда нос его каяка мягко ткнулся в борт моего.

– Нет, – ответила я, наблюдая, как косяк серебристых сардин проплывает между нами и исчезает в темных глубинах.

– А намерена?

– Нет. Но если хочешь пригласить его на мои похороны, я разрешаю. Только усадите его сзади.

Пол поморщился.

– Прекрати уже эти шуточки.

– Извини.

Его каяк начал дрейфовать назад: подняв весло, он зацепил его за борт моей лодки, соединив их вместе.

– Ты скучаешь о нем?

Я покачала головой.

– И не думаю.

И не думаю, говорила я и себе, но это было далеко от правды. Я скучала по тому, как он притягивал меня к себе ночью, и наши тела вдавливались друг в друга, как матрешки. Я скучала по тому, как он во время разговора закладывал мне за ухо выбившуюся из прически прядь волос. Я скучала по чувству, что принадлежу ему, а он, как я полагала, мне.

– Ты еще полюбишь, – сказал Пол.

– Может быть, – ответила я, оглядываясь через плечо на Шайлоу, который плескал веслами поодаль.

– Не странно ли? – спросил Пол. – Так скоро найти себе кого-то? Не то чтобы это плохо, но… вы вместе выглядите очень гармонично. Надеюсь, это не усложнит тебе жизнь.

– Не усложнит.

Он посмотрел на меня.

– Что такое?

– Осторожнее, Либз, – сказал он, снова взглянув на Шайлоу. – Мне нравится этот парень, но он не стоит твоей жизни.

– Можешь мне поверить, он первым согласится с тобой. Несмотря на свое «не все сразу», он только и говорит, что нужно выбираться отсюда и идти к специалисту.

– Ха, – хмыкнул Пол; похоже, я его не убедила. – Но хватит о Шайлоу. Главное для нас сейчас – это ты, Либз.

На обратном пути Шайлоу нежно обнял меня за талию, я положила голову ему на плечо, и так мы сидели до самой пристани Вьекеса. Может быть, Шайлоу затуманивает мое зрение, подумала я. Может быть, мне не следовало в тот раз обедать с ним; тогда я бы не влюбилась в него, и Пол не смог бы связаться с ним, чтобы найти меня, и у меня было бы больше времени, чтобы спланировать свои последние дни без постороннего вмешательства. Все это было возможно, но когда лодка стукнулась о стену дока и мы с Шайлоу разъяли объятия, я почувствовала странную благодарность, что все произошло именно так.

26

– Спой мне, Либби Лу.

– Какую песню, мама?

– Нашу песню, Либби, – сказала она, пытаясь улыбнуться, повторяя хорошо отрепетированную реплику. Песня была только одна. Но мы с Полом всегда спрашивали, и в тот день она, как всегда, ответила: «Ты – мое солнце».

Ей оставалось жить около недели, но я тогда этого не знала. В течение многих дней она то впадала в забытье, то приходила в себя. Когда она бодрствовала, она в основном лепетала что-то бессвязное. Но в моменты прояснения я хваталась за эту золотую обманку, как будто могла купить на нее вечность, и уверяла себя, что она выкарабкается. Я накрыла ее руку своей и пела, как будто время было вопросом торга, а конец – делом выбора.

«Ты мое солнце, мама», – думала я, глядя, как ее глаза трепещут под бледно-лавандовыми веками. Сколько я себя помню, она пела эту песню Полу и мне перед сном. После того как рак лишил ее сил, постановив, что она больше не может жить дома, не говоря уже о том, чтобы петь по вечерам у дверей нашей спальни, мы с Полом стали петь ей свою версию. Вместо «Солнце, не уходи» в ней пелось «Сердце бьется в груди»; строчки о пробуждении и пропавшей любви мы полностью пропускали. Если мама и замечала наши слабые попытки смягчить текст, то не подавала виду. Она просто просила нас спеть еще.

Когда ее не стало, я поклялась себе, что больше никогда в жизни не стану петь эту песню. Хитрая уловка – завернуть смерть и судьбу в обертку колыбельной песенки. Уже взрослой я однажды сбежала из детской комнаты моей двоюродной сестры после того, как наткнулась на плюшевого мишку. Какой-то производитель игрушек вшил в зверушку с глазами-бусинками музыкальную шкатулку, без сомнения, осознавая, что ребенок, получивший мишку, рано или поздно поймет, что его игрушка исполняет песню о потере самого любимого человека.

Но черт возьми, это было первое, что пришло мне в голову утром, когда Пол собирался назад в Нью-Йорк. Я напела несколько тактов, прежде чем сообразила, что делаю, и тут же включила радио, чтобы заглушить мелодию, звучавшую в голове, яркими, звонкими звуками сальсы.

Бесполезно. Песня все еще звучала в моих ушах, пока я ехала в гостиницу к Полу. Он стоял в холле, телефон в одной руке, чемодан в другой. Он сразу бросил то и другое, чтобы обнять меня.

Он никак не мог выпустить меня из объятий.

– Ты что, уже полечился? – засмеялась я.

– Есть немного. Но вообще-то я просто не хочу с тобой расставаться. Ты уверена, что не едешь со мной сейчас же?

– Знаешь же, что не могу, – сказала я, отстраняясь. – Но скоро мы будем вместе.

– Но мы не составили себе точного плана, – сказал он, садясь в джип.

– Точного не составили, но что нам планировать, кроме моего приезда в Нью-Йорк?

– У тебя ведь еще шесть дней, чтобы купить билет на самолет? Вдруг ты передумаешь.

– А может, я уже передумала?

Он приподнял бровь, и я засмеялась.

– Ладно, ладно. Может быть, я не так уж этого жажду, но билет куплю сегодня же. Самое позднее – завтра.

– Будь умницей, предоставь это мне. Мой ассистент устроит все за пять минут. И раз уж мы об этом говорим, почему бы тебе не приехать в Нью-Йорк и уже там решить все остальное?

– Да, я просто умираю от желания приехать в Нью-Йорк в зимний мертвый сезон.

– Хватит уже смертельных каламбуров.

– Перебор?

– Как всегда.

Я направила джип на парковку у пристани.

– Я позабочусь о билете. Не волнуйся.

– Да уж, позаботься, пожалуйста. – Он взглянул на паром, только что приставший к берегу, и повернулся ко мне. – Как бы мне ни хотелось вернуться к Чарли и мальчикам, жаль, что не могу остаться здесь.

– Знаю, – сказала я, открывая дверцу машины. – Но ты же не хочешь опоздать на паром. Следующий через пять часов.

Пол вздохнул.

– Ну, тогда прощаемся.

Мы прощались примерно восемьдесят два раза, с каждым разом все слезливее. Взойдя на борт, Пол наклонился над перилами.

– Либби! – позвал он. – Я люблю тебя больше всех на свете!

Я послала ему воздушный поцелуй и махала, пока паром не превратился в пятнышко на горизонте. И все это время дурацкая песня вертелась в моей голове.

«Солнце, не уходи».

Когда я вернулась в пляжный домик, Шайлоу ждал меня на ступеньках. Он позвонил накануне вечером, чтобы узнать, сможет ли он несколько дней пожить у меня, а не в служебной квартире, и я с радостью согласилась.

Я посмотрела на большой чемодан, стоявший рядом с ним на цементной лестнице.

– Я и не думала, что у тебя столько одежды.

Он подмигнул.

– Я прихватил лишний комплект нижнего белья.

– О, не стоило.

– Ради тебя что угодно. И я привез свой телескоп.

– Чтобы шпионить за соседями?

– Ну, в Сан-Хуане зрелища позабористее. Но наблюдать за звездами здесь намного лучше, и луна опять пошла на убыль.

Мы забросили его чемодан в дом и поехали на западную сторону острова, чтобы исследовать небольшой парк, о котором он мне рассказывал. В парке мы натолкнулись на десяток пасущихся лошадей: гигантские создания сплошь из мышц и ребер пробирались от одного островка высокой травы к другому. После того как лошади помогли мне одолеть приступ паники на пляже, я смотрела на них как на добрый знак, – хотя что хорошего могло случиться в этот раз, я не представляла. После этого мы решили поужинать в пляжном домике. Пока Шайлоу жарил рыбу и лук для предполагавшихся такос, он рассказывал мне о своем детстве. Его отец снова и снова перетаскивал семью в Штаты, но через год-другой они возвращались на остров. Это, сказал он мне, и подвигло мать на развод. Самому Шайлоу не нравились постоянные переезды, но нравилось летать туда-сюда. По его словам, первый же полет привел его в восторг, и с тех пор он хотел стать только летчиком.

– Помнишь, когда мы летели в самолете, ты сказала, что тебе нравится находиться вдали от всего мира? – напомнил он. Я кивнула. – В воздухе я чувствую себя абсолютно свободным. Обычно люди ненавидят взлет. А моя жизнь – в этих нескольких минутах, когда я достигаю облаков и оставляю все заботы внизу.

Он еще долго говорил, уже отложив кухонную лопатку, и на протяжении всего обеда я ловила себя на том, что смотрю на него, время от времени вставляя дежурный вопрос. Как быстро я списала его со счетов в аэропорту; как легко убедила себя в том, что затеяла роман только ради удовольствия. Но передо мной сидел явно хороший человек. Меня поразило, что он ни разу не сказал ни о ком гадости. Даже описывая неприятные вещи, то, например, что отец не умел надлежащим образом заботиться о своей семье, он просто сообщал факт, но никого не обвинял. Я люблю таких людей, но встречала их очень редко.

Когда солнце начало садиться, мы вышли на улицу, чтобы настроить телескоп. Устанавливая штатив в саду, Шайлоу спросил меня о матери. Вообще-то я не любила говорить о ней. Во-первых, из-за этой вечной жалости: ах, бедная Либби, осталась без матери всего в десять лет. Но главное, нет таких слов, чтобы внятно описать, что значит потерять человека, который для вас важнее всего. Хотя у меня были десятилетия, чтобы обдумать это, все равно это было бессмысленно. Как это так: только что человек был с вами, и вдруг в один ужасный момент взял и ушел? Навсегда? Том всегда отвечал: «Твоя мать не ушла, Либби. Когда-нибудь ты увидишь ее снова». Я цеплялась за эту убежденность, хотя и проклинала ее за то, что она абсолютно не утешает. Я не хотела слышать об этом даже от собственного мужа. И не хотела слышать о том, что у Бога есть план, что все имеет свои причины – в общем, никаких дежурных утешений, которые звякали о мое сердце, как камешки о тоненькое оконное стекло.

Обо всем этом я рассказала Шайлоу. Многие годы я толком не говорила о ней ни с кем, кроме Пола или отца, поэтому моя речь была сбивчивой, я не знала, как объяснить свое одиночество.

– Наверное, это звучит глупо, – завершила я рассказ.

Он легонько поцеловал меня.

– Только не для меня. Джонни, парнишка, с которым я вместе рос в Сан-Хуане, умер, когда мы были подростками. Очень странно – у него был необнаруженный порок сердца, и он потерял сознание во время футбольного матча. Конечно, это не то, что потерять кого-то из родителей. Но даже сейчас мне трудно представить, что мы больше никогда с ним не поговорим. Мы сдружились и продолжали дружить, даже несмотря на нескончаемые переезды моего семейства. Он никогда не увидит, какой из меня получился взрослый, а я никогда не узнаю, каким бы он стал.

Я кивнула. Именно постоянство отличает горе от других видов эмоциональной боли. Непостижимость понятия «никогда» – вот что делает его таким ужасным. Может быть, Пол был прав? Может быть, мой долг перед ним – пытаться отложить «никогда» на как можно более долгий срок любой ценой?

Шайлоу отрегулировал диск телескопа и знаком предложил заглянуть в объектив.

– Видишь?

Постепенно облачные скопления над нами превратились в бесчисленные отдельные световые маяки.

– Ух ты! Да.

– Отлично.

– Ты иногда говоришь, как чурбан какой-то, – поддразнила я.

– Я и есть чурбан, дружок. Если уж вырос на пляже, песок непременно забьется в извилины мозга. Ну что, узнаешь какие-нибудь созвездия?

Я прищурилась.

– Малая Медведица считается?

– Конечно. Но можно посмотреть получше. – Он взял у меня телескоп и перенаправил его. – Вот теперь смотри. Смотри прямо в середину, и увидишь Кассиопею. В любое другое время ее почти не видно, но она ярко горит весь ноябрь. Ищи перевернутую букву М. А вокруг нее несколько самых молодых звезд в галактике. Удивительно, правда?

– Ага! – сказала я. Но едва я заметила созвездие, мое внимание привлек красноватый мерцающий свет в дальнем левом углу. – А эти красные – это планеты или что-то в этом роде?

– Нет, тоже звезды. Ты, наверное, увидела красного гиганта. Они старше и ближе к концу своей жизни, поэтому они не такие горячие, и это меняет их цвет.

– Значит, чем звезда ближе к смерти, тем она красивее.

Он засмеялся.

– Да, если тебе нравится красный цвет. Согласись, что время вообще делает многие вещи более привлекательными.

– Только к Тому это не относится.

– Ну, может быть, слишком мало времени прошло. Но посмотри, как хорошо ты справляешься. Дай себе время, Либби.

Время – роскошь, которой я не располагаю, подумала я, сунув голову под телескоп и наблюдая за мерцанием звезды. Может быть, она сгорает в этот самый миг или взорвалась столетия назад, а свидетельства этого еще не достигли Земли. Все еще глядя в объектив, я спросила Шайлоу, верит ли он в загробную жизнь.

– Ну, я католик, поэтому, наверное, сказал бы «да». Но вообще-то я думаю, что беспокоиться об этом нет смысла.

– Значит, ты не веришь в рай?

– Этого я не говорил. То есть, конечно, это звучит привлекательно, но кто знает? Большинство людей на самом деле не думают о небесах. Скорее они беспокоятся о том, чтобы быть важными для других живых людей, даже после смерти. Но когда-нибудь не останется никого, кто бы соответствовал этому требованию. Когда-нибудь эта планета сгорит, и мы все превратимся в звездную пыль. Клеопатра? Эйб Линкольн? Адам и Ева? Для кого они будут важны?

– Вот это оптимизм.

– Оптимизм и есть. Требуется смелость, чтобы перестать беспокоиться о неизвестном и думать о настоящем моменте. В любом случае, это важно.

– А если твой нынешний момент – отстой? И ты даже не представляешь, на что похоже будущее, не говоря о том, чтобы на него надеяться?

Я чувствовала на шее его горячее дыхание.

– Но так ли это? Да, то, с чем ты имеешь дело, не очень-то красиво. Но разве сейчас, вот этот самый момент – отстой?

Я наклонилась к нему, моя кожа натянулась от предвкушения, когда ее коснулись его губы.

– Нет, – прошептала я.

– Тогда наслаждайся им, – прошептал он в ответ.

27

Квартира. Я почти забыла о ней. Но слава богу, Радж, на кону у которого стояли несколько тысяч комиссионных, все помнил.

– Пора провести сделку официально, Либби. Ты еще собираешься в Чикаго?

Я сидела в боковом садике. У моих ног пара чернильно-черных птиц боролась за несколько крошек из багета, который я грызла.

– Очень хороший вопрос, Радж, – с полным ртом сказала я. Несмотря на обещание, данное Полу, я не купила билет в Нью-Йорк. Но у меня оставались считаные дни пребывания на Вьекесе, так что было самое время заняться этим. – Пока будем считать, что нет.

– А ты не можешь поменять планы? – спросил он. – Согласно формулировке вашего ипотечного договора, ты или Том должны объявиться, чтобы его аннулировать.

Поездка в Нью-Йорк накрылась медным тазом. Я встала со скамейки, разогнав птиц в разные стороны.

– Офигеть.

– И если он только не умрет за это время, мне понадобится его подпись на всех бумагах. Вы, ребята, являетесь законными совладельцами. Скажи, где его найти, и я сам отправлю ему бумаги.

Я вздохнула. С Томом этот номер не пройдет.

– Проблем не будет, Радж.

С одной стороны, я могла сильно облегчить себе жизнь, подделав подпись Тома, – это я могла сделать даже во сне. С другой… мне не хотелось портить себе карму, обманывая Тома с этой продажей. Я решила посоветоваться с Милагрос.

– Вы признаете месть? – спросила я.

Мы шли по обочине дороги. Вспоминая свое столкновение с желтым грузовиком, я не была в восторге от того, чтобы идти пешком по узкой полоске травы рядом с почти такой же узкой полосой асфальта, но Милагрос сказала, что она исчерпала пляжный лексикон и пора учить меня другим словам, пока я не уехала.

– La venganza?[36] – сказала она. – Como un[37] расплата?

Я ответила своей новой любимой фразой: «Mas o menos». Более или менее.

– Например, когда ваш муж вам изменял, вам не хотелось трахнуть его чем-нибудь по башке?

Она, прищурившись, посмотрела на меня.

– Как я могла его трахнуть по чему бы то ни было, если он в это время трахал кого-то еще?

Я хихикнула.

– Послушай, – сказала она, – мироздание само заботится об этом. Взять хотя бы моего мужа – бедный ублюдок утонул.

Я-то думала, что утонувший был ее единственной настоящей любовью, но, возможно, он был к тому же и обманщиком. В любом случае, я пришла к выводу, что прошлое Милагрос – это притча; понимать ее истории буквально значило упустить их смысл.

– Так что не кипятись по поводу la venganza. Особенно если речь о твоем муже.

– Бывшем.

– Я так и сказала. – Она засмеялась.

Я рассказала ей о квартире, о своем подозрении, что Том не подпишет бумаги, и что я подумывала подделать его подпись.

– И? – сказала она. – Это ведь не все.

Пришлось сказать ей; нужно было это сделать неделями раньше.

– У меня рак, – тихо сказала я, готовясь к граду вопросов.

Но Милагрос только кивнула.

– А твой бывший не знает.

– Нет.

– Так. – Она прикусила нижнюю губу и продолжала идти вперед.

– Мне жаль, что ты больна, mija, – сказала она через некоторое время. – Но дай ему шанс правильно поступить с квартирой.

Мне вспомнился наш с Томом поиск жилья много лет назад. Я хотела купить двухуровневую квартиру в известняковом здании на площади Логана. Том утверждал, что выверты начала прошлого века – маленькая кухня, встроенные угловые шкафы в спальнях, узкая лестница, ведущая со второго этажа на уровень сада, – затруднят перепродажу; кроме того, это было слишком далеко от центра. Вероятно, все это было так, но там я чувствовала себя дома, и мне это нравилось. Потом мы пошли посмотреть квартиру, которую в конечном итоге и купили, на границе Бактауна и Викер-парка. Хотя я не могла отрицать, что там прекрасное освещение и идеальная планировка, она казалась стерильной. Том утверждал, будто это из-за того, что дом был новостройкой. Более того, буквально в нескольких кварталах оттуда обитали Джесс и О’Рейли, а район, быстро росший в цене и, может быть, чрезмерно престижный, был вблизи практически от всего.

Меня все это мало привлекало, но Том просто-таки влюбился в эту квартиру, а я была влюблена в него и хотела, чтобы он был счастлив. Вполне возможно, что он не пожелает расстаться с этим счастьем.

– Даже если этот выбор пойдет во вред мне? – спросила я Милагрос.

– Si[38]. Иначе ты окажешься ничем не лучше его. Так, на чем мы остановились?

– Вы учили меня слову… – Тут мимо нас пролетел автомобиль, и я отскочила назад, таща за собой Милагрос. Она споткнулась, оперлась на меня, и мы обе упали.

– …ашины, – сказала я, чувствуя, как жгучая боль пронзила мой живот.

Милагрос скатилась с меня и поднялась.

– Новая фраза: cuidado con el carro. Берегись автомобиля!

– Извините, Милагрос. Лучше беречься, чем стать инвалидом, – смущенно сказала я, вставая.

– Скажи это моему бедру, – ответила она, принимая мою протянутую руку. – Ну, теперь давай дальше. Мы не закончили урок.

Вернувшись в дом, я позвонила Тому.

– Даю тебе шанс сделать правильный выбор.

– Хм, привет, – сказал он. – Не ожидал тебя услышать.

– Не удивляйся. Я звоню, потому что нашла покупателя для квартиры. Тебе нужно подписать бумаги.

– Не может быть.

Я спрыгнула со стойки и открыла холодильник. Если не пытаться выжить на яйцах и соке гуавы, пора пополнить запасы.

– Может, Том. Так оно и есть.

– Либби, не пойми меня превратно, но я вправду считаю, что тебе нужно кому-то показаться. Мой терапевт говорит, что для тебя это так же трудно, как и для меня. Даже труднее.

– Он так считает? Вот интересно, – я закрыла холодильник.

– Она, – поправил он.

– Ну, так она права. Мне трудно. Навалилось много всего, неохота объяснять.

– Например, что ты потеряла работу? – спросил он. – Полагаю, что Джеки не дает месячных отпусков.

Я подошла к шкафу, содержимое которого было таким же скучным, как и холодильник.

– Я не потеряла работу, Том. Я ее бросила.

– Да ладно.

– Я серьезно.

Он на миг замолчал.

– Значит, ты продаешь квартиру, потому что тебе нужны деньги?

– На самом деле я собиралась пожертвовать деньги от продажи на благотворительность. – Если вправду пройду курс лечения, мне вскоре потребуется собственный благотворительный фонд. Но сейчас не время разглашать это.

– Как? – Похоже, он был в панике. – Все?

Нужно сходить за продуктами, решила я и надела сандалии.

– Базовый взнос заплатил не ты. И не я. Его заплатила моя мать. И, как тебе хорошо известно, большую часть ипотеки выплатила я.

– Конечно, но господи, Либби, тебе не кажется, что меня можно было предупредить, ведь это и мой дом тоже? Я знаю, что сделал тебе больно, и мне очень жаль. Но нельзя же вести себя так, будто мы не провели последние восемнадцать лет вместе.

Я промолчала.

– Могла бы хотя бы позволить мне жить в квартире, пока ты куролесишь на Карибских островах, – добавил он.

Куролесишь. Как же странно работает его мозг.

– Том, ты, конечно, мне не поверишь, но мне очень жаль. Уехать из Чикаго было для меня единственным выходом. Но ты же умный человек. У тебя хорошая работа. Уверена, что ты справишься, – сказала я, снимая ключи с крючка возле двери.

– Справлюсь? – В его голосе не было сарказма. – Мы всегда все делали вместе. Я скучаю по тебе.

Возможно, именно поэтому Том и высказывал нелепое желание сохранить наш брак. Мы вправду все делали вместе, и он не мог понять, что теперь делать без меня. Мне даже хотелось ему помочь, по привычке, что ли.

– Том, я скучала по тебе до того, как ты разбил мое сердце, – сказала я, запирая за собой входную дверь. – Я отправлю документы О’Рейли. Пожалуйста, жди их.

– Я ничего не подпишу. Думаю, ты принимаешь поспешное решение, все из-за меня. И не позволю тебе сделать это, пока ты в шоке.

Если бы он только знал, подумала я, забираясь в джип.

– Никаких «не позволю», Том. Перестань, – сказала я ему. – Передай привет Джесс и скажи, что у меня все хорошо.

Он не вешал трубку, и я тоже.

– Мы еще увидимся? – спросил он через некоторое время.

– Не знаю. – В отличие от продажи квартиры официальный развод, вероятно, потребует встречи с Томом. Яд его предательства истощался, и возможность, что я сумею полностью простить его, прежде чем мы снова окажемся вместе в одном помещении, казалась не такой уж немыслимой.

– Прости, Либби, – сказал он. – Я не хотел портить твою жизнь.

Джип был повернут к морю; сквозь лобовое стекло я наблюдала, как волны с белыми гребешками перекатываются через тонкую полоску песка.

– Том, ты, вероятно, не поверишь мне и даже не поймешь, что я имею в виду, но ты не испортил мне жизнь. – Я запустила двигатель. – По правде говоря, ты мне ее вернул.

28

Я купила два билета в один конец: один из Сан-Хуана в Чикаго, чтобы в течение недели утрясти вопрос с продажей квартиры, а второй из Чикаго в Нью-Йорк, где, если план Пола сработает, я немедленно изъявлю готовность стать подопытным кроликом.

– Не хочу этого делать, – сказала я Шайлоу, сидевшему рядом со мной в крошечном кафе с доступом в интернет.

– «Этого» – в смысле лечиться? Или уезжать из Пуэрто-Рико?

– И того и другого, – сказала я и нажала кнопку «купить» первого билета.

– Что ты теряешь?

За окном на ветру танцевали пальмы.

– Рай, – сказала я. И добавила, думая о лекарствах, внимании, сочувствии, которые вскоре будут навязаны мне: – Свободу.

Шайлоу залпом допил из чашки остатки эспрессо.

– Свобода – это иллюзия. Ты ведь знаешь.

– Откуда? – спросила я, уставившись на значок «Купить сейчас», который позволит мне перелететь из одного холодного, перенаселенного города в другой. Я щелкнула по нему и отвернулась от экрана.

– Я не имею в виду, что пытаюсь выторговать себе здесь вселенский покой, но хотелось бы думать, что имею право хоть отчасти решать, как распорядиться своей короткой, но новой, насыщенной событиями жизнью.

– Ну, пусть так, дружок. – Он поднялся со стула и, встав позади меня, нежно провел пальцами по моим волосам. Я откинула голову назад, желая преодолеть расслабленность, охватившую мое тело.

– Мое предложение остается в силе. Я был бы рад поехать с тобой на несколько месяцев.

– У тебя здесь своя жизнь, чудак.

– Ага. Гламурная холостяцкая постель. Собутыльники. Семья – нет, постой. Моя ближайшая родня живет в нескольких часах езды от моего дома.

– Но ты только что получил разрешение снова летать, – возразила я. – Тебе же не терпелось вернуться в воздух.

– Я и собираюсь. – Он легонько поцеловал меня. – Но ты же знаешь, со мной такие номера не проходят. Мне нравится делать то, что я хочу, а я хочу подольше побыть с тобой.

Я была польщена, но мне по-прежнему казалось, что это негодный вариант.

– А вдруг все пойдет наперекосяк, как только мы отдалимся от экватора, и ты поймешь, что потратил несколько месяцев своей жизни не на ту женщину?

Он выпутал пальцы из моих кудрей и сел.

– Ты сейчас обо мне или о себе? Лично меня не очень-то заботит, насколько все окажется идеально, но я не собираюсь упустить шанс из-за всех этих «а вдруг».

Саркастический ответ не приходил мне в голову. Я наклонилась и поцеловала его.

– Я буду ужасно скучать по тебе.

– Я тоже буду по тебе скучать. Но это ты уже знаешь. – Он снова поцеловал меня и сказал: – Ну, а после лечения? Что тогда?

Что произошло в этот миг? Мой взгляд стал невидящим, а в голове бешено завертелись колесики. Я уже не сидела в кофейне на Карибах с мужчиной, которого, по всей видимости, любила, а шла по холодным, мокрым улицам Нью-Йорка, вглядываясь в миллион незнакомых лиц. Я писала бесконечные заявления о приеме на работу на совершенно ненужные мне должности, – заявления, немедленно отбрасываемые специалистами по кадрам или автоматическими программами скрининга, по мнению которых я употребляла не те глаголы в сочетаниях, описывающих мои бесчисленные таланты и амбиции. Я ходила на провальные свидания в городе, где встретить нормального мужчину моложе пятидесяти было труднее, чем дятла с клювом из слоновой кости, а одинокие женщины намного моложе, красивее и здоровее меня, роились, как муравьи. В будущем, которое мне представлялось, я была жива, а это уже превосходило мои предыдущие ожидания. Но при этом была одинока и плыла по течению.

– А разве я не должна наслаждаться настоящим моментом? – спросила я у Шайлоу.

– Ловишь на слове. В таком случае, похоже, пора начать хотя бы думать о том, что могло бы сделать тебя счастливой.

Я улыбнулась – надеюсь, что лучезарно.

– Вот и дай мне подумать.

И я стала думать. Следующие несколько дней состояли из множества cafecitos y mallorcas, множества прогулок по пляжу и экскурсий по заросшим паркам. Последний урок испанского с Милагрос, который начался с лексики, связанной с путешествиями, и кончился тем, что мы вдвоем напились вдрызг, пока она втолковывала мне, какими словами обругать пьяницу. И почти все это время я пыталась думать, чего бы я хотела, если бы пережила болезнь.

Раньше я хотела одного: родить ребенка. Хотела даже больше, чем стать женой Тома Миллера. Я всегда мечтала быть матерью, предпочтительно дочери по имени Шарлотта, в честь моей мамы (хотя была бы рада и сыну, если бы он согласился, чтобы его звали Шарлоттой).

Но у нас с Томом ничего не получалось, даже после нескольких лет попыток и проверок. Когда врач предложил экстракорпоральное оплодотворение, которое не покрывалось моей страховкой и стоило столько же, сколько вся наша вычурная мебель вместе взятая, Том ужаснулся дороговизне, а когда я заговорила о приемных детях, он уперся, мотивируя это кошмарной неопределенностью процедуры усыновления. И сказал, что пусть все идет как шло. И я скрепя сердце согласилась.

Не то чтобы желание исчезло, но в свете моих проблем с браком и здоровьем мысль о ребенке казалась эгоистичной и вообще неуместной.

Но вечером накануне моего предполагаемого отъезда в Чикаго, когда Шайлоу снова поинтересовался, чего я действительно хочу, я не стала прикидываться, будто меня заботит новая блестящая карьера, обретение оптимистического взгляда на жизнь или даже возможность вернуться в Пуэрто-Рико. Я призналась, что, если чудом выживу и в придачу буду прилично себя чувствовать, мысли о ребенке наверняка снова начнут главенствовать.

– Ребенок? – удивленно переспросил Шайлоу.

Когда я брала на руки Тоби и Макса, тяжесть их крепеньких тел и шелковистая кожа вызывала во мне какую-то нутряную, прямо-таки дикарскую реакцию: мне как будто хотелось их съесть, поглотить и впитать всю эту прелесть. Прожить достаточно долго, чтобы родить дочку, пережить ее первый день в детском саду, окончание школы, возможно, даже рождение ее собственного ребенка – если не считать воскресения мамы, я не могла придумать ничего лучшего.

– Понимаю, это тебя пугает, – сказала я Шайлоу.

По его лицу пробежал лунный луч.

– Кто тебе сказал, что я не хочу детей, Либби? То, что у меня их нет, не значит, что я не хотел бы быть отцом.

Мы лежали на пляже на одеяле и смотрели на звезды. Я села и стряхнула песок с волос.

– Я не собираюсь затевать спор.

– Никакой не спор, просто об этом трудно говорить. Есть же разница.

Я вздохнула и снова легла.

– Извини, для меня это больная тема.

– Все нормально. Для меня тоже непростая. Но если хочешь знать, я хотел бы иметь хотя бы одного ребенка. Желательно девочку.

– Я тоже всегда хотела дочку, – призналась я. – Я бы назвала ее Шарлоттой.

Он кивнул.

– В честь твоей матери. А как тебе Шарлотта Патрисия? Прекрасное имя.

– Я уже его люблю.

– А я люблю тебя.

Я уставилась на него, почти ожидая, что он сейчас скажет, что пошутил. Когда я увидела, что он улыбается, у меня в груди потеплело.

– Ничего себе.

– Понимаю, это тебя пугает, – поддразнил он. И тут же стал серьезным.

– Знаю, Либби, звучит скоропалительно, но это правда, а зачем скрывать хорошее?

– Вовсе не пугает, – сказала я правду. – Это прекрасно. Спасибо.

Все же я не могла не вспомнить, как Том впервые сказал, что любит меня. Это тоже звучало скоропалительно, всего через несколько месяцев после того, как мы начали встречаться.

– Ты замечательная, Либби, – прошептал он мне сразу после того, как перегнулся над переключателем передач своей старой колымаги и поцеловал меня на прощание. – Я влюблен в тебя. Нет, не так. – Он коснулся моей щеки. – Я люблю тебя.

Я была так изумлена, что не смогла ответить, но при этом думала: я тоже тебя люблю, Том Миллер. Я люблю тебя с первого взгляда и буду любить тебя вечно и еще дольше.

Чувство к Шайлоу было совсем другим, и, возможно, именно поэтому я позволила себе поддаться ему. Потому что, несмотря на наше ураганное знакомство и мгновенное влечение к нему, это было совсем не то безумное, сильное чувство, которое я испытывала к Тому. Нет, моя любовь была спокойной и правильной, и… как будто так и должно было быть.

В ту ночь, после того как мы занимались любовью, я лежала в объятиях Шайлоу, усталая, но довольная. Плеску волн сквозь открытое окно вторил только стук его сердца у меня под ухом. Легкий ветерок овевал мою щеку, но тепло наших тел согревало нас под тонким пуховым одеялом. Нога Шайлоу все еще лежала на моей, он уже начал похрапывать. Но примерно минуту спустя он проснулся и повернулся ко мне.

– Спокойной ночи, дружок. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я в ответ.

29

Я встала, едва солнце начало выглядывать из-за горизонта. Шайлоу лежал на кровати лицом вниз и крепко спал. Вид его обнаженной спины стал для меня легким потрясением. У Тома я знала каждую веснушку, все тонкости его мимики, знала, где именно его трогать – чуть ниже левой лопатки – чтобы он рассмеялся. Я понятия не имела, боится ли Шайлоу щекотки, есть ли у него веснушки, не могла с точностью сказать, где у него родинки.

И никогда не узнаю.

Я попыталась затолкать эту мысль в самый медвежий угол своего сознания и тихо открыла заднюю дверь. Все еще в футболке и нижнем белье, в котором спала, я вышла на пустой пляж и двинулась прямо в море. Было холодно – гораздо холоднее, чем когда я приехала, – но это был мой последний шанс кожей ощутить Карибское море, и я вошла в воду. Волны поднимались от колен к поясу, перекатывались через шов, который пульсировал, но больше не болел, и, наконец, захлестывали грудь, так что футболка надувалась пузырем и плавала вокруг меня, как медуза. Подпрыгивая на волнах, я смотрела с моря на пляж и на дом и думала, как легко было бы отдаться на волю прилива.

Но эта мысль больше не искушала меня. Нисколько.

Страх не утих. Я не чувствовала себя храброй женщиной-воином, готовой в буквальном смысле сражаться за свою жизнь. Но и желания стать хозяйкой собственной смерти больше не было.

Когда я вернулась, Шайлоу варил кофе.

– Ну как, готова? – крикнул он из-за кофемашины.

Я вытерлась, вошла на кухню и поцеловала его.

– Нисколько.

– Как бы я ни хотел, чтобы ты осталась…

– Да. – Я взяла у него кофейную чашку и сделала глоток. – Знаю.

– Либби. Только не… – он осекся.

– Только не что?

Он покачал головой: ничего.

– Только не что? – настаивала я.

– Не передумай насчет лечения.

Я наклонила голову набок, вспоминая, как десять минут назад не сумела пробудить в себе Офелию и направить ее в море.

– С чего бы это?

– Ну, не знаю. Но я просто волнуюсь… Ты ни разу об этом не говорила после отъезда Пола.

– Займусь этим, когда доберусь до Чикаго. – «Или Нью-Йорка», – подумала я; на данный момент это неважно.

Шайлоу обнял меня за талию, притянул к себе и уткнулся лицом в мои волосы.

– Обещаешь?

Слово застряло у меня в горле. Я с трудом сглотнула и вытолкнула его:

– Обещаю.

Когда простыни были сняты, мебель протерта, и я в последний раз прошлась по пляжному домику, мы с Шайлоу заперли за собой дверь.

Милагрос ждала во дворе.

– Mija, – сказала она, раскрыв объятия.

Я крепко обняла ее, хотя от этого слегка заныл живот.

– Старуха Милли будет ждать тебя, когда соберешься вернуться на Вьекес, – сказала она.

Я попыталась рассмеяться, зная, что, если и увижу ее снова, то, скорее всего, в нескольких световых годах к северу от Пуэрто-Рико.

Она неправильно поняла мою невнятную реакцию.

– Verdad[39], – настаивала она. – Пусть я вся в морщинах, зато здорова, как старая полковая лошадь.

– Это-то я знаю, – сказала я. – Не сомневаюсь.

Она уперла руки в бока.

– Куда поедешь, Либби?

– Сначала в Чикаго, потом в Нью-Йорк погостить у брата.

– А что будешь делать, когда покончишь с врачами?

– Буду твердо идти вперед, принимать жизнь как она есть и постараюсь не циклиться на Томе или моем диагнозе. А вообще-то, понятия не имею.

Секунду она смотрела мимо меня, потом снова заглянула мне в глаза.

– Умница. Знаешь, поменьше оглядывайся назад. Это не способ.

Голос у меня прервался.

– Gracias, Милагрос.

Она взяла мою руку и сжала.

– Я буду скучать по тебе. Но, – она отпустила мою руку и перевернула ее, затем ткнула указательным пальцем в центр, – что-то здесь говорит мне, что мы еще встретимся в счастливом месте.

Я посмотрела на свою ладонь.

– В самом деле?

Ее глаза блеснули.

– Зависит от тебя, mija.

Мы вернули джип и сели на автобус до парома. Наши пальцы переплелись, мы мало говорили, пока плыли, и еще меньше, пока ехали в аэропорт. Там Шайлоу воспользовался своим значком летчика, чтобы пройти мимо охраны вместе со мной. Я вела себя собранно – даже стоически, – пока мы не дошли до ворот. Началась посадка, я взглянула на очередь из пассажиров, выстроившихся в линию к мостику самолета, и упала в объятия Шайлоу.

– Не могу поверить.

– Я тоже не могу. Либби… – Он смеялся и плакал; мы оба были на грани срыва. – Ты заставила меня почувствовать то, чего я даже не представлял.

Я тоже, подумала я. Я тоже.

Я едва сдержалась, чтобы не предложить ему встретиться, когда он приедет к матери в Нью-Йорк, или не пообещать вернуться в Пуэрто-Рико после лечения. Невыполнимые обещания и договоренности только обесценят то, что мы пережили вместе.

Вместо этого я обняла его за шею и поцеловала долгим и крепким поцелуем. И сказала, что буду любить его всю жизнь, потому что это была правда.

– Я сказал то, что думал, – заявил он и полез в карман.

Внутри у меня все опустилось, когда он вытащил маленькую коробочку без обертки.

Он взглянул на меня и начал хохотать.

– Не пугайся так! Это не кольцо.

Я выдавила смешок.

– Ну, тогда, наверное, спасибо.

Он вложил коробочку мне в руку и сказал, чтобы я не открывала ее, пока не поднимусь в воздух. Я пообещала.

Всех пассажиров уже приглашали на борт. Мы с Шайлоу переглянулись: вот и все. Я поцеловала его в последний раз, стараясь запомнить, как это все было.

– До свидания, Либби, – шепнул он мне на ухо.

– До свидания, Шайлоу.

Я села на самолет за секунду до того, как закрылись двери. Прячась от любопытных взглядов соседей, я пригнулась, вытерла слезы и уставилась в окно. Когда самолет взлетел, я слегка потрясла коробочку. Металлический стук по картону подтверждал, что там какое-то украшение.

Принимать подарок от человека, которого любишь, ужасно нервирующая штука.

Подарки Тома были очень практичными: браслет для фитнеса на день рождения, планировщик и ручка на Рождество. Он точно знал, что мне нужно, прямо как мой личный поставщик. Время от времени, однако, я заглядывала в подарочную коробку, желая, чтобы вместо пары шерстяных перчаток там обнаружился, например, сексуальный бюстгальтер.

Поэтому, когда самолет поднялся в облака, я с немалым волнением заглянула под крышку коробочки, которую мне вручил Шайлоу.

На подушечке из хлопка лежал амулет в форме звезды размером с отпечаток пальца, свисавший с тонкой цепочки. Под хлопок Шайлоу спрятал маленький листок бумаги.

Либби,

Спасибо за прошедший месяц. Он был одним из самых ярких в моей жизни.

Шайлоу

Амулет, который я вертела в пальцах, как камушек для успокоения нервов, был безупречен. Записка от Шайлоу – безупречна. Наш роман и мои каникулы были безупречны во всех отношениях.

А теперь все кончилось.

Уже на выходе из самолета Чикаго встретил меня порывом морозного ветра. Я собрала чемоданы с багажной ленты и, словно зомби, двинулась к метро на другом конце аэропорта. Сидя на жестком кожаном сиденье, я наблюдала, как поезд поднимается из тоннеля и оказывается над городом. Глядя на безлистые деревья и дома, сливающиеся за окном в серое пятно, я говорила себе: это ошибка. Я не была склонна судить задним числом, с другой стороны, со мной никогда не случалось такого, чтобы мне сначала врезал по зубам рак, а потом исподтишка пнул муж. Зачем я возвращаюсь в город, ставший для меня гигантским символом всего, что искорежило и продолжает корежить мою жизнь?

Но слово нужно держать, к тому же я обещала одно и то же и Шайлоу, и Полу. Поэтому, сойдя с поезда и войдя в свою гулкую, ледяную квартиру, я позвонила в кабинет доктора Сандерса. Когда я назвала секретарше свое имя, она попросила подождать. Через несколько минут доктор Сандерс взял трубку.

– Я не собиралась вам звонить, – сказала я.

– У меня окно между пациентами, – ответил он, как будто это все объясняло. – Элизабет…

– Кажется мы договорились, что меня зовут Либби.

– Либби, – сказал он, – вы обращались за медицинской помощью после того, как были у меня в последний раз?

Я закончила грызть заусеницу и только потом ответила.

– Честно говоря, нет. Вот почему я и звоню. Я хотела бы узнать, какие у меня варианты.

Он выдохнул.

– Рад слышать это. Я бы хотел, чтобы вы начали с обследования здесь. Нужно провести сканирование, анализы крови, а затем посетить онкологический диспансер. – Он еще некоторое время что-то зудел в трубку.

– Хорошо, – сказала я, когда он наконец умолк. – Когда?

– Вы согласны? – Голос звучал удивленно, даже разочарованно, словно он был готов к тому, что уговорить меня будет стоить ему большего труда. – Могу записать вас на осмотр уже завтра.

Пришла моя очередь удивляться.

– Правда?

– Да. Не хочу ждать ни секунды. Я говорил с главным онкологом, есть клиническое обследование, на которое вас можно записать… ну, это я забегаю вперед. Когда придете, поговорим подробнее. Оставайтесь на связи, и Келли организует для вас все на завтра и на потом. Элиз… Либби, я так рад, что вы позвонили.

Завтра так завтра. Конечно, я не собиралась лечиться в Чикаго, но объясню это при встрече.

Хотя было только пять вечера, но я была измотана и уже написала эсэмэски Полу и Шайлоу о том, что приехала. Важных дел у меня не было. Я медленно слезла со стойки, пошла в спальню, разделась и скользнула между ледяными простынями. Заснула я почти мгновенно, а через несколько часов проснулась в лихорадке и в поту. Не сразу сообразив, где я нахожусь, я протянула руку, ожидая, что рядом окажется Шайлоу, или, может быть, Том. Но я была одна. Мое сердце упало. Я закрыла глаза и стала ждать, когда снова наступит забытье.

На следующее утро, закутавшись в самую теплую одежду из той, что не продала, не отдала на благотворительность и не отослала Полу, я дошла через несколько оживленных кварталов до метро. По синей ветке доехала до кольца и перешла на красную ветку.

«Это Чикаго. Следующая остановка “Кларк и Дивизион”», – произнес электронный голос на нужной мне остановке. Пассажиры мчались мимо меня к двойным дверям поезда, но я никак не могла оторвать ноги от ламинированного пола.

«Дин-дон», – пропел предупреждающий сигнал.

«Двери закрываются», – сказал голос над головой.

Но я стояла неподвижно, как обращенная в соляной столб жена Лота, пока поезд не поехал.

Я проехала красную линию до конечной остановки, развернулась и отправилась назад, домой. Можно было опоздать на прием или записаться на другое время, но я не стала.

– Не передумай по поводу лечения, – просил меня Шайлоу. Должно быть, он знал, что, когда наступит время, я не смогу заставить себя войти в кабинет врача. В глубине души я была слишком напугана.

Вернувшись домой, я позвонила Джесс, приняв решение за мгновение до того, как нажала кнопку вызова.

– Ты свободна? – спросила я, прежде чем она успела поздороваться.

– Вернулась?!

– Увы, да. Хочешь выпить?

– Господи, Либби. Еще нет одиннадцати. Ты хорошо себя чувствуешь?

Не очень-то, подумала я.

– Можем встретиться в двенадцать, если тебе так удобнее.

– Договорились.

– Отлично. Кафе «Де Лука». Увидимся там.

Кафе «Де Лука» находилось на полпути между нашими домами; за эти годы мы провели там немало часов. Когда я вошла, она уже сидела в баре и сразу вскочила, чтобы поздороваться.

– Либби, ты выглядишь… – Она оглядела меня, пожалуй, с каким-то подозрением. – Ты похудела, – заключила она. – Немного взъерошенная, но какая стройная! И загорела! Я завидую.

Я улыбнулась. Я была рада ей больше, чем ожидала.

– Думаю, внебрачный секс пошел мне на пользу.

Джесс открыла рот.

Я засмеялась.

– Извини, неужели я сказала это вслух?

– Рассказывай все, – потребовала она, притащив меня обратно в бар и заказав нам по бокалу шампанского.

Я спросила, как у нее дела, но она отмахнулась: ей не терпелось услышать отчет о моей поездке. Когда я закончила, она так и не закрыла рот.

– Не могу поверить, что ты бросила своего латинского любовника!

– Его зовут Шайлоу, – уточнила я.

– Ну, Шайлоу. Том знает?

– Конечно, нет.

– Наверное, к лучшему. – Она потянула за один из своих многочисленных тонких кожаных браслетов с хрустальными бусинами, обмотанных вокруг запястья. – Он только о тебе и говорит. Он действительно хочет видеть тебя, Либби.

Я сделала глоток шампанского.

– Кто бы сомневался.

– Нет, правда, Либби. Я серьезно.

– На чьей ты стороне, Джесс?

– На твоей. Будь уверена, – проговорила она с тенью раздражения. – Просто нам с Майклом трудно. Мне не нравится то, что вытворяет Том. Но Майклу он как брат. Ты же знаешь.

Я осушила свой стакан и стала смотреть на пузырьки, оставшиеся на стенках бокала.

– Пожалуйста, не говори мне о трудностях. У меня рак.

– Не смешно.

– Вот именно, – согласилась я. – Ничуть.

Джесс уставилась на меня.

– Ты что, серьезно?

– Все это уже ненадолго, моя дорогая.

Ее глаза наполнились слезами.

– О боже, Либби. Какой кошмар. Что случилось? Когда ты узнала?

Я быстро и начерно рассказала ей обо всем.

– Поэтому я и носилась, как после частичной лоботомии, – заключила я.

Она покачала головой.

– Почему же ты не сказала мне раньше?

– Не знаю. Казалось, что это все чересчур.

– Чем тебе помочь, Либби? Я сделаю все, что тебе нужно. Может быть, поговорить с Томом?

– Спасибо, Джесс. Это для меня очень важно. Понимаю, что это слишком серьезная просьба, но не могла бы ты ничего не говорить ему? Я не готова к тому, чтобы он знал. И вряд ли когда-либо буду готова.

Джесс, вероятно, не слишком регулярно ходила делать свои любимые инъекции ботулина, потому что морщинка на ее лбу углубилась как минимум на полсантиметра.

– Ты не хочешь ему говорить? В конце концов, он твой муж.

Я вздохнула.

– Был, Джесс. Том был моим мужем. Мне сейчас не до самокопания, но одно я знаю точно: не хочу, чтобы он хоть каким-то боком имел касательство к моему здоровью. Поможешь мне в этом?

Она кивнула.

– Спасибо. – Я соскользнула со стула и крепко обняла ее.

– Ты что, обнимаешь меня, Либби Миллер?

– Типа того, но не слишком привыкай к этому.

– Почему это?

– Я собираюсь в Нью-Йорк на некоторое время.

– Лечиться?

– Вроде как.

Она засмеялась и поцеловала меня в щеку.

– Возвращайся побыстрее. И когда я позвоню тебе, возьми трубку.

Я улыбнулась.

– Постараюсь.

Когда я легла спать, меня охватило странное ощущение. Я не спала, но мое тело было парализовано, будто я была заключена в жидкое стекло, не могла двигаться, даже не могла открыть глаза. В груди тяжесть, дышать трудно – и тут я запаниковала. Это рак распространяется, подумала я. С момента постановки диагноза прошло более месяца, и я была уверена, что злокачественные клетки курсируют по всему моему телу, разрушая все на своем пути. Без всяких навороченных обследований доктора Сандерса я понимала, что мое время истекает.

А потом мне стало спокойно. Мне как будто снилось, что прохладная, уверенная рука гладит меня по лбу.

И паралич исчез. Я села в кровати и потянулась к телефону на тумбочке, зная, что делать дальше.

30

Утром я подписала документы на недвижимость и заставила нотариуса подписать письмо о том, что Радж имеет право принимать любые важные решения от моего имени. Или я, или Том должны были присутствовать при заключении сделки, я надеялась, что Джесс, недавно узнавшая о моих трудностях, как-нибудь уговорит Тома прийти. Продажа квартиры должна была принести почти вдвое больше, чем я получила по страховке за мою мать.

Это была большая сумма, по крайней мере для меня. И все же все деньги могли уйти на один курс лечения, который, может статься, не продлит моей жизни. Об этом думать не хотелось.

Возвращаясь домой от Раджа, я позвонила Полу.

– Все в порядке? – спросил он.

– Что именно? – спросила я, точно зная, о чем он говорит.

– Ты уже позвонила своему врачу?

– Он не мой врач, и да, я ему позвонила.

– И что же он сказал о лечении?

– Он сказал, что мы с тобой должны вместе поехать в Детройт.

– Быть того не может.

– Ладно-ладно, не сказал. Но так как ты преодолел свой страх перед полетами…

– Преодолел? Скорее получил хроническое недержание мочи и целый букет язв.

– Но ты же сел в самолет? Даже два раза. Так что… Может быть, съездишь со мной на могилу мамы? Мы там не были сто лет.

Минуту он помолчал.

– И правда давно, – согласился он. – Не то чтобы я прямо рвался ехать с тобой, но ты же знала, когда звонила, что я не смогу тебе отказать.

И это была правда.

– Это пойдет на пользу тебе, – сказала я. – Нам.

– На пользу нам пойдет лечение, когда ты наконец им займешься. А Детройт как ждал, так и подождет, пока ты не пройдешь курс.

– Не подождет, я еду в любом случае. Прежде чем хоть одна игла коснется моего тела. И я бы очень хотела, чтобы ты поехал со мной.

– Куда девалась моя милая и послушная сестра, которая меньше недели назад подчинялась моему влиянию?

– Никуда не девалась, Пол. Она тут как тут. И ты ей нужен.

– Ты просто кошмар, Либз. Абсолютный кошмар. Позвони мне вечером, чтобы мы могли скоординировать рейсы.

Я вздохнула с облегчением. Что бы я там ни говорила, ехать без него я никак не могла.

Два дня спустя я приземлилась в Детройте, где Пол уже ждал меня за стойкой проката автомобилей. Обняв меня, он сказал:

– Славная, милая Либз. Ты хоть немного спала после нашего разговора?

– Не так быстро, пупс, – сказала я, тщетно пытаясь найти складочку у него на боку, чтобы ущипнуть. – Что ты задумал, довести процент подкожного жира до семи?

Он взял у меня чемодан.

– Не заговаривай мне зубы.

– Я только и делала, что спала, – ответила я, вспоминая, как прошлой ночью продрыхла двенадцать часов. – Как будто я впадаю в кому, только невероятно медленно.

– А что говорит твой врач? – спросил он, когда мы шли через автоматические двери на парковку, где ждала наша машина.

Я пожала плечами.

Пол остановился посреди дорожки, соединяющей аэропорт с парковкой, и уставился на меня.

– Шевелись, пока тебя не сбили, – сказала я, увидев, что к нам несется маленькая красная машина.

Он продолжал стоять столбом и пялиться на меня.

– Ты начинаешь меня пугать. По-твоему, врачу не следует сказать о хронической усталости, учитывая обстоятельства?

Красная машина длинно и громко просигналила нам. Пол сердито посмотрел на водителя и наконец стронулся с места.

– Это даже смешно, – пропыхтел он, волоча за собой наши чемоданы. – Я уже жду, что ты мне сообщишь, что подсела на фильм «Тайна» и не пойдешь на химию, потому что ждешь, что вселенная по доброте своей сама подарит тебе здоровье.

– Нет, таким оптимизмом я не страдаю, Поли-Пух, – сказала я, назвав его прозвищем, которым дразнила в детстве, чтобы разозлить.

– Просто не думай, что Поли-Пух потерпит такое, милая сестричка, – сказал он без малейшего намека на юмор.

Мы поселились в неприметном отеле в бежевом пригороде недалеко от аэропорта. Пол забронировал двухместный номер, объяснив это тем, что я не захочу быть одна, и был прав. Мы поехали в Детройт в кафе-барбекю, которое рекомендовал коллега Пола. Думаю, еда была вкусной, но есть мне не хотелось.

Перестав обсуждать мое здоровье, Пол нашел новую рану, в которую можно ткнуть.

– Ты не разговаривала с Шайлоу с тех пор, как вернулась на материк?

– С чего бы это?

Он протянул мне руку.

– Привет, я твой брат-близнец. Мы уже где-то встречались?

Я не повелась на шутку.

– Наверное, лучше пообедать молча. Ты можешь почитать мои мысли, а я тем временем попытаюсь вспомнить, что в глубине души ты меня все-таки любишь.

– Даже странно, что ты так глубоко завязла, – сказал он, игнорируя мою злость. – Я-то думал, что это была просто интрижка.

– Это и была интрижка, – сказала я и угрюмо добавила: – К сожалению, я люблю его.

– Знаю, дурочка ты. И хочу отдать тебе должное: я был почти уверен, что ты из-за него останешься в Пуэрто-Рико. Он хороший парень, но я рад, что ты вернулась.

– Да. – Я потянулась к звезде у меня на шее.

– О, побрякушка! – сказал Пол, впервые заметив кулон. – Да уж. – Он грустно улыбнулся. – И совершенно не обязательно это прекращать.

– Знаю, – сказала я, хотя на самом деле ничего такого не знала.

Пол встал и отодвинул свой стул к ближайшему ко мне столу, затем положил руку мне на спину.

– Этого не нужно прекращать, – повторил он. – Лечение не будет длиться вечно.

– Это нужно прекратить. Мы едва знакомы, и я должна заниматься своим здоровьем.

Он слегка сжал мое плечо.

– Вот Либби, которую я знаю и люблю. А как с Томом? Ты уже пришла в себя?

– Какой еще Том?

– Я так понимаю, что ты еще не сказала ему.

– И не скажу.

– Не намерен давать тебе советы, но он ведь все равно когда-нибудь узнает. Может быть, лучше, чтобы эту весть сообщила ему ты?

Я наставила на него вилку.

– Все новости, которые у меня есть для Тома, я уже ему сообщила.

– Тебе его не жаль? Ни капельки?

Кругами гоняя по тарелке кусочек курицы, я вспомнила вечер в начале года, наверное, за несколько недель до того, как впервые обнаружила комок в животе. Я приняла долгий душ, намазалась лосьоном и укуталась в короткий шелковый халат.

Когда я вошла в спальню, Том лежал на кровати с книгой на животе и безучастно смотрел в стену. Он не сразу меня увидел, и я немного постояла в дверях, восхищаясь идеальным изгибом его носа, плоским рельефом торса и длинными ресницами, выделявшимися в свете лампы. Как невероятно мне повезло, думала я. Хотя я наизусть знала, как выглядит мой муж, от одного его вида мою кожу по-прежнему покалывало от удовольствия. Я в сотый раз сказала себе: не иначе как Бог дал мне его в утешение, после того как я потеряла мать.

Я залезла в кровать, улеглась рядом с ним и положила голову на его согнутую руку. Провела ступней вверх и вниз по его ноге. Когда я уже собирался залезть к нему в шорты, он поцеловал меня в макушку. «Люблю тебя, Либби», – сказал он. Взял свою книгу и принялся читать.

В тот вечер я снова схватилась за свой ластик оптимизма, чтобы стереть все признаки сомнения. Стоит ли обижаться? Просто он сейчас не в настроении. Ну и что? Он был замечательным мужем, и заниматься сексом с ним было совсем неплохо. Совершенства ведь не бывает, разве не так?

– Нет, мне его ни чуточки не жаль, – сказала я Полу. – Честно говоря, лучше бы это у него нашли рак. И он бы умер.

Мой голос все повышался, и я видела, что люди рядом с нами начали отводить взгляды; они, вероятно, предполагали, что мы с Полом ссоримся. Ну и пусть.

– Тогда у меня осталось бы убеждение, что он любил меня телом и душой. Но теперь я понимаю, что он не мог любить меня так, как нужно, – как мне нужно. – Я судорожно вздохнула.

Пол посмотрел на меня с нежностью.

– Ты права. Нечего его жалеть.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Может быть, когда-нибудь я все забуду. Мне бы очень хотелось забыть. А в данный момент мне просто нужно, чтобы он подписал документы на квартиру.

– Подпишет, куда он денется, – уверил меня Пол, сделав глоток вина. – Если мне придется нанять головореза, чтобы силой сунул ему ручку и заставил нацарапать подпись, то я найму.

– Хорошо, что ты не вызвался сделать грязную работу сам.

Пол улыбнулся.

– Похоже, склонность к насилию у тебя в роду.

Мы оплатили счет и вернулись в отель. Пока Пол звонил Чарли и мальчикам, я вынула линзы, вытерла лицо и разломила последнюю снотворную таблетку Тома надвое. И дала половинку Полу, когда он повесил трубку.

Он сунул таблетку в рот и проглотил ее без воды.

– Завтра, – сказал он.

Жесткий матрас застонал под моим весом, когда я забралась в кровать.

– Завтра, – повторила я и натянула подушку на голову.

Конечно, для посещения кладбища мы выбрали самый холодный день ноября. Я проснулась, дрожа, горячий душ, чашка кофе и толстый свитер, который я надела, не помогли согреться. Сев в машину, я включила самую высокую температуру и направила вентиляционные отверстия на себя.

– Не волнуйся так. Это все нервы, – сказал Пол рядом со мной. – Я всегда дрожу, как мокрый чихуа-хуа, когда мне приходится сообщать плохие новости крупному клиенту.

– Это ты-то нервничаешь? Ни за что не поверю.

– Забудь, больше ты этого от меня не услышишь.

– Я вовсе не волнуюсь. Я просто…

– На взводе, – сказал Пол.

– Вот именно, – ответила я. Плюс еще куча непонятных эмоций, не имеющих названия. Когда мы остановились на кладбище, зубы все еще стучали друг о друга, как дешевый фарфор. Железные ворота и маленький указатель не изменились, вечнозеленые растения, росшие по периметру, тоже. Тем не менее, когда я вышла из машины, поле могил перед нами показалось намного меньше, чем когда я была здесь в последний раз.

Пол взял меня за руку, и мы вместе пошли по извилистой тропинке через центр кладбища. Кладбища всегда нагоняли на меня жуть, но в то утро я увидела то, что уже отчасти знала, когда заставляла отца то и дело ездить на мамину могилу. Они тоже были местом утешения. Не знаю, почему я вдруг решила окончить жизнь в урне, но идя через кладбище в тот день, я решила, что попрошу похоронить то, что от меня останется, здесь. Может быть, даже рядом с матерью.

У меня перехватило дыхание, когда мы подошли к ее могиле. Пол выпустил мою руку и встал на колени перед надгробием, проводя пальцами по гравировке в граните.

Я дала ему несколько минут побыть одному, потом подошла и села рядом с ним, скрестив ноги на замерзшей траве перед большим надгробием. Я закрыла глаза и начала мысленно говорить с мамой – скорее молитва, чем настоящий разговор, и я знала, что, если она меня слышит, она соберет мозаику из моей бессвязной речи. Я рассказала ей все: о Томе, о Вьекесе, о Милагрос и Шайлоу, и о моем диагнозе тоже. Я сказала ей, что люблю ее и хотела бы, чтобы она была со мной. Затем открыла глаза и снова увидела надгробие.

«ШАРЛОТТА РОСС

1954–1989

ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И МАТЬ»

Любимая жена и мать: это правда, но как же этого мало.

Иногда, когда мне было особенно грустно, я представляла, что было бы, если бы я была в другом возрасте на момент ее смерти. В десять лет я была уже взрослой, чтобы понять, какой ужас с нами случился, но слишком маленькой, чтоб впитать в себя достаточно деталей, которые мне, уже взрослой, хотелось знать о ней и ее жизни. Теперь и то, что я помнила, постепенно угасало. Например, волосы у мамы были прямыми и каштановыми, а глаза темно-карими, как у Пола. А ее смех? Похожий на звон серебряных монеток, как он слышался у меня в памяти, или это моя выдумка? Была ли она такой веселой и неизменно доброй, какой я ее помнила, или это просто сказка моего сочинения? Что она думала о Поле и обо мне? О каком будущем она мечтала для нас и для себя? Я так никогда и не узнаю.

Так никогда и не узнаю.

Вернувшись к реальности, я опустила голову и заплакала о своей семье, обо всем, что мы потеряли. Пол рядом со мной увидел, как дрожат мои плечи, обнял меня и тоже заплакал, снова напомнив мне, что я не одинока.

Вечером я смотрел на тусклый пейзаж, висевший в нашем гостиничном номере, и думала о Шайлоу. Хотелось позвонить ему, рассказать, как прошел день, но я боялась, что один звонок обернется валом переписки и мне придется задуматься: то ли попросить его поехать со мной в Чикаго, то ли попытаться пройти курс лечения в Пуэрто-Рико, то ли – то ли, то ли… Так много возможностей, и все никуда не годятся. Я выключила лампу и натянула одеяло до шеи.

Пол сидел на соседней кровати, свет от ноутбука освещал его лицо.

– Нужно было сберечь последнюю снотворную таблетку, – сказала я ему. – У тебя случайно нет?

– Нету.

– Тебе не дают антидепрессантов вместе со стимулянтами?

Он закончил печатать и повернулся ко мне.

– Я соскочил.

– В самом деле?

– Ага. Я не трогал стимулянтов с тех пор, как родились мальчишки, даже дольше.

– Трудно поверить, что твоя энергия родом не из аптеки.

– Божий дар ничем не перешибешь. – Он закрыл ноутбук, выключил лампу и лег на кровать рядом со мной.

– Тебе поможет, если я полежу рядом?

Я закрыла глаза.

– Да. Спасибо.

– Либз? – сказал он через несколько минут. – Помнишь, как мы были маленькими?

Я открыла глаза, хотя плотные шторы отеля затемнили весь свет, за исключением красных цифр будильника.

– То есть, как ты хитростью втягивал меня в свои проделки? – сказала я. – Например, уговорил дать спустить меня из окна второго этажа, используя только простыню и свою отсутствующую мужскую силу?

Мы оба засмеялись, вспомнив, как был потрясен отец, открыв входную дверь на мой звонок и обнаружив, что я стою босиком посреди февральской снежной бури, нянча ушибленную руку, на которую приземлилась.

– Вообще-то я хотел сказать, – продолжал Пол, слегка пиная меня под одеялом, – помнишь, как ты ненавидела спать одна, и я уговорил папу раздобыть мне двухъярусную кровать? Ты потом лет до шестнадцати не спала в своей комнате.

– До четырнадцати, – проворчала я.

– Ну да, конечно. Послушай, Либз…

– Да?

Он сделал паузу.

– Нужно было сказать тебе еще на Вьекесе: мама и меня попросила о том же. Она попросила меня беречь тебя.

Я моргнула.

– В самом деле?

– Да. И примерно тогда же.

– По-твоему, она знала, что умрет?

– Да.

– Думаешь, она боялась оставить нас?

– Поскольку для меня самым страшным было бы оставить Тоби и Макса, надо думать, она была в ужасе. Но она ведь знала, что мы есть друг у друга. – Он щелкнул себя по животу. И минуту спустя добавил: – Надеюсь, она знала, что у нас все будет хорошо.

И я знала. Но, лежа рядом с братом, я подумала: больше всего мне хочется, чтобы мама, как множество звезд на небе, все еще была в пути. Чтобы какая-то ее часть откуда-то увидела, что мы с Полом все еще здесь, нащупываем свой путь.

31

Мы с Полом зашли выпить кофе по пути в аэропорт, и тут позвонила Джесс.

– На Тома ничего не действует, Либби, – в панике сказала она. – Я перепробовала все. Майкл даже нашел ему дешевую субаренду, чтобы он чувствовал, что у него есть место, которое он может назвать домом. Но он отказывается. – Она втянула воздух и громко выдохнула – вероятно, курила на заднем крыльце. – Давай я расскажу ему о твоей болезни. Я даже не произнесу слова «рак». Клянусь.

– Ни под каким видом, Джесс, – сказала я, помня, как был обеспокоен Том звонками из онкоцентра. Он бы все понял немедленно. – Я правда ценю все твои старания ради меня, но не тебе принимать решение. Я что-нибудь придумаю. Просто, пожалуйста, не говори Тому. Даже не намекай, что со мной что-то не так.

Я повесила трубку и повернулась к Полу, все еще наблюдавшему за мной из-за столика у окна.

– Извини, hermano, – сказала я, скорчив гримасу. – Похоже, я возвращаюсь в Чикаго сегодня.

– Если из-за квартиры, я сам куплю у тебя эту чертову куклу, идет?

– Ну, ты и крут. Кто бы знал, что у тебя такие деньжищи.

Он кинул в меня мешалку от кофе. Она стукнулась о мою грудь и отлетела на стол.

– Кто бы знал, что у тебя есть деньжищи, чтобы снова поменять билет на самолет в последнюю минуту? Серьезно, Либз. Я же работаю как проклятый не за медный грош. Если не захочешь жить на Манхэттене, могу купить тебе усадьбу в пригородах Джерси. Просто поехали со мной, ну пожалуйста. Тоби и Макс по тебе соскучились. Поехали ко мне.

– Я приеду. Обещаю, – сказала я тоном, который, как я надеялась, звучал убедительно. – Только мне нужно еще кое-что сделать.

– Бла-бла-бла, – сказал Пол, сжимая и разжимая ладонь, как марионетка. – Только и слышу отговорки. Я понимаю поездку на кладбище, но остальное может подождать, пока не пройдешь обследование.

Я дернула плечом в знак извинения.

– На этот счет мы можем согласиться или не согласиться.

– Да, наверное, – сказал он, вставая и забирая свой кофе. – Поехали. Одному из нас нужно успеть на самолет.

Пока я ждала рейса в Чикаго, позвонил Шайлоу. Значит, Пол уже успел наябедничать. Но в голосе Шайлоу не было злости, как у Пола, который едва сдерживал ее, прощаясь со мной у ворот несколькими часами ранее.

– Эй, привет, – тихо сказал он. – Как дела?

– И тебе привет, – сказала я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Вроде хорошо.

– В самом деле?

– Конечно. – Я прислонилась к колонне возле терминала, а люди неслись мимо меня, торопясь на разные рейсы, чтобы устраивать свои такие разные жизни. Никто не обращал на меня внимания.

– Я ездила на мамину могилу.

– Знаю. Ну и как поездка?

– Все хорошо. Конечно, было тяжело. Но я рада, что съездила.

Где-то на заднем плане чирикала птица, и я подумала, где сейчас Шайлоу: у себя на балконе, или, может быть, на пляже.

– Почему ты еще не сходила к врачу, Либби? – спросил он. – Ты же обещала, что пойдешь.

– Я собиралась. Честно. Но доехала до остановки… Не знаю. Просто была не в состоянии сойти с поезда.

– Либби…

– Шайлоу, – передразнила я.

– Либби, – повторил он, – я серьезно. Нужно было взять кого-нибудь с собой, тогда все прошло бы нормально. Ты бы побывала у врача, узнала о своих перспективах, записалась на обследование и лечение. Хватит ходить в одиночку.

– А сам? – возразила я. – Карла ушла от тебя еще до того, как ты закончил лечиться.

– Да, она ушла. Но мама и сестра были со мной и поддерживали меня.

Как это мило, чуть было не брякнула я. Но вместо этого произнесла:

– Ну, мне-то мама не поможет.

– Это печальная реальность, Либби, и ты же знаешь, как мне жаль. Но у тебя есть Пол и его партнер, есть племянники. У тебя есть отец, который, скорее всего, будет счастлив занять больше места в твоей жизни. А твоя подруга Джесс? Ты же знаешь, что она прибежит по первому зову. И у тебя есть я.

У меня в горле образовался комок. После его слов мне пришлось признать, как глупо было в этой ситуации изображать бесстрашную ковбойшу.

– Ты обязана сделать это хотя бы для себя, – продолжал Шайлоу. – А не хочешь для себя, то для твоей мамы. Ты же знаешь, что она хотела бы именно этого.

Хватит ходить в одиночку, – повторяла я про себя, идя по Уэст-Вакер-драйв; ветер дул мне в лицо и от этого на глазах выступали слезы. Я пригнула голову, одолела еще один квартал и оказалась у здания, в котором когда-то провела больше времени, чем в собственном доме.

– Нужно записаться, мэм, – сказала охранница, когда я подошла к стойке регистрации. Тут она меня узнала. – Либби, это ты?

– Привет, Джорджи, – сказала я, улыбаясь женщине, которая около десяти лет встречала меня почти каждое утро.

– Подруга, я едва тебя узнала! Ты – и в джинсах? – она скептически оглядела мои ноги.

Мне стало смешно.

– А зачем наряжаться, если я больше не отсиживаю здесь от звонка до звонка? Я к Джеки. Она уже пришла?

– Влетела, как ураган, – фыркнула Джорджи. – Ты правда хочешь увидеть этот мешок злости именно сегодня?

– Не хочу, но она мне нужна.

– Позвонить ей?

Я покачала головой.

– Я все объясню на месте ее помощнику.

– О боже. Ты спятила, если думаешь, что у Джеки есть помощник. Она сменила уже четырех, и ни один не продержался больше, чем пару дней. – Джорджи вопросительно посмотрела на меня: – Ты хочешь вернуться на работу?

– Не совсем.

Она потерла лоб.

– Слава богу. Я скучаю по твоей физиономии, Либби, но тебе это нафиг не нужно.

Из-за двери Джеки слышался стрекот клавиатуры, но на мой стук она не ответила. Я постучал снова; нет ответа. Я вошла.

– Я занята, – закричала она, не отрываясь от монитора.

– Джеки? – тихо окликнула я.

– Я за… – Она осеклась. – Либби, жопа, это ты? Если ты пришла, чтобы вернуться на работу, тебе не повезло. В лучшем случае возьму младшей секретаршей, но, черт возьми, ты ни за что не получишь обратно свою должность после бардака, который тут учинила.

– Мне не нужна работа, – сказала я. – Ну, может быть, понадобится, но не сейчас. Я больна, Джеки.

– На всю голову! – рявкнула она. – Иначе зачем было бросать до смешного выгодную должность, для которой ты совершенно не годилась? И не говори мне, будто нашла что-то получше. Выглядишь так, что и бродяга не станет с тобой работать.

Я оглядела себя. Черный пуховик похож на подгоревшую пастилу, сморщенные джинсы кое-как заправлены в кожаные сапоги, купить которые уговорила меня Джесс. Вполне возможно, что после борьбы со снеговыми потоками косметика расползлась по всему лицу.

– Тебе не нравится мой макияж? – наклонив голову, сказала я. – По-моему, это намного симпатичнее, чем цепи и кандалы, которые ты каждый день вешала на меня.

– Боже, чувиха! Тебя будто подменили. Куда девалась не очень-то маленькая женщина, неспособная рявкнуть даже на разносчика бутербродов?

– Сосредоточься, Джеки, – сказала я. – Я пришла, потому что мне нужна медицинская страховка, и она мне нужна вчера.

– Ты беременна! – сказала она, и ее голос звучал обличительно. Джеки была бездетной по собственному выбору, и поскольку я никогда не сообщала ей о своей борьбе с бесплодием, она решила, что я ее союзница. Пожалуй, это единственное, помимо моей неослабной компетентности, что ей во мне нрави-лось.

Я скрестила руки.

– Нет, к сожалению, я не беременна. У меня прискорбное хроническое заболевание под названием рак. Слышала о таком?

– Ага, а угандийский принц ждет, чтобы я по уши влюбилась в него после того, как отправлю каждому из вас по двадцать тысяч долларов.

– Джеки.

Она встала и, обойдя стол, подошла ко мне. Медленно оглядев меня с ног до головы, она, очевидно, убедилась, что я не собираюсь на нее бросаться.

– Боже, только этого мне сегодня не хватало. Так вот почему ты так подвела меня?

– Я тебя подвела, потому что попросила у тебя маленький отпуск, а ты подвела меня. – сказала я. – Теперь не отвлекайся. Я вовремя не оформила страховку «Кобра», а в других страховых компаниях такие взносы, что я должна была бы продать почку, чтобы оплачивать их. И, насколько понимаю, мои почки тоже разрушаются, так что это даже не вариант.

– Так чего ты хочешь от меня?

– Ничего не хочу. Мне нужно, чтобы ты сообщила отделу кадров, что дата моего увольнения ошибочна и я еще могу оформить «Кобру». Мне нужно, чтобы официально я работала у тебя на пять дней дольше, чем на самом деле, – сказала я.

С минуту она смотрела на меня.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я что, заикаюсь?

– Нет, просто… – Просто я не ожидала такого ответа, по крайней мере, не сразу. – Спасибо.

– Что бы ты там ни думала, я не плохой человек, Либби. Я знаю, ты вложила в эту работу много лет своей жизни. Не следовало сбегать таким образом, но я не допущу, чтобы ты сгнила от рака.

– Спасибо… Наверное, надо это сказать.

– На здоровье. – Она скрестила руки и вернулась к столу. – Сейчас отправлю письмо по электронной почте, пока не забыла. – Она посмотрела на меня из-за монитора. – И пожалуйста, не смотри так жалобно. Если кто-то и способен одолеть рак, то это ты.

В другое время подобные слова привели бы меня в ярость, но тут я чувствовала, что их следует воспринимать именно так, как имела в виду Джеки.

– Надеюсь, ты права.

Ее глаза сузились.

– Повторяй за мной, Либби: «Я планирую…»

Мне не понравился оборот, который принял этот разговор.

– Ну, если ты думаешь, что я смогу силой воли одолеть рак…

– Дай договорить, глухая телка. Как по-твоему, я, на которую не очень-то клюют мужчины, преобладающие в нашей сфере, смогла бы стать главой известной компании с помощью одних только надежд? – Она не дала мне ответить. – Нет! Ничего подобного! Я действовала так, будто знала, что мне все удастся: к черту препятствия. Всегда есть причины для неудач. Миллион причин. Чем лучше их осознаешь, тем легче гнуть свое. Так что будь уж так добра, а? Нацепи снова свои розовые очки и не снимай. Потому что, как я ни восхищена твоей новой жизненной позицией, этого мало, чтобы пережить все, что тебя ждет.

Я была слишком ошеломлена, чтобы говорить.

– Спасибо, Джеки.

Она отмахнулась.

– Теперь вали. У меня работа, и, судя по всему, тебя тоже ждет куча бумажек.

– Верно. Что ж, спасибо еще раз, – сказала я и повернулась, чтобы уйти.

– А если когда-нибудь надумаешь вернуться на работу к лучшему боссу, о котором можно мечтать, то двери открыты! – крикнула она вслед.

Я остановилась и оглянулась через плечо. К моему удивлению, Джеки улыбалась. Я улыбнулась в ответ.

– Увидимся, Джеки.

32

Снотворное больше не интересовало меня. Теперь мне были нужны стимулянты, которые когда-то принимал Пол, и внутривенная инъекция кофе. Потому что мое тело требовало только одного – отдыха. Из-за этого я чуть не проспала сделку.

– Ты что, не получила мое сообщение? – спросил Радж, когда я галопом вбежала в офис, где мы должны были встретиться.

– Сообщение? Какое сообщение? – Я стерла с уголка рта каплю не то слюны, не то тающего снега и подтянула штаны, которые угрожали свалиться и открыть миру мои ягодицы, теперь напоминавшие оладьи.

Он посмотрел на меня с беспокойством.

– Ничего особенного. Ты ведь уже пришла. Хотя, наверное, тебя нужно предупредить…

– Здесь Том, – сказала я, когда передо мной распахнулась дверь и я увидела мужа за длинным деревянным столом. На меня нахлынули эмоции, но это не была злость. И, к счастью, не нежность. Скорее… разочарование. Что все-таки пришлось снова увидеть его.

– Здесь Том, – повторил Радж. Он сжал ладони. – Надеюсь, ты не передумаешь заключать сделку.

Не обращая внимания на Раджа, я влетела в переговорную.

– Иезусе, Том, – сказала я, словно Бог не опознал бы имени своего единородного сына из-за того, что я переврала пару букв. – Вопил-вопил и все-таки явился? Это не сон? – Я прищурилась, глядя на него, и в голову мне пришел другой вариант. – Только не говори мне, что пришел, чтобы попытаться сорвать продажу.

Не дожидаясь ответа, я отвернулась и протянула руку миниатюрной женщине, сидевшей через несколько стульев от Тома, который с интересом наблюдал за мной.

– Привет, я Либби Росс Миллер. Не волнуйтесь, я все еще намерена продать вам свою квартиру, даже если это нанесет ущерб моему будущему бывшему мужу.

Женщина нервно рассмеялась и медленно протянула мне руку.

– Здорово.

Том откашлялся.

– Либби, я вовсе не собираюсь блокировать продажу.

– А что, Том? Счел забавным напомнить мне, что ты еще существуешь? – Я плюхнулась на стул прямо напротив него. – Я уже почти забыла об этом, но нет того, чего не может поправить небольшая электрошоковая терапия. – «Или химиотерапия», – подумала я, вспоминая, как в конце своей жизни мама забывала даже самое важное, например, сколько лет Полу и мне.

– Либз, прекрати, – сказал Том. – Я думал, что у нас все налаживается.

Я подняла брови.

– Стало бы налаживаться, если бы ты сразу согласился приехать и не устраивал этого дурацкого сюрприза.

Радж постучал пальцами по столу.

– Послушайте, вы оба на месте, так что давайте покончим с этим. Я сейчас приведу главного агента и второго риелтора. Скоро вернусь.

Радж выбежал за дверь, я уставилась на Тома, Том уставился на стол, а женщина, которая теперь знала, что покупает дом вместе с призраками двух людей, которые когда-то не то любили, не то не любили друг друга, лихорадочно строчила эсэмэски, вероятно, спрашивая друзей и родных, не следует ли ей отказаться.

Радж вернулся с двумя лощеными дамочками компетентного вида, и все трое уселись за стол, как утки, в рядок. Они принялись тасовать и раздавать бумаги, инструктируя нас: подписать здесь, и тут, и там, и еще, и еще, – я думала, что рука у меня отвалится. Люминесцентные лампы создавали эффект нимбов, и глядя на белый свет вокруг головы Радж, я начала оседать на стуле.

Не успела я сообразить, что к чему, как Том оказался рядом со мной.

– Либби, – прошептал он. – Все в порядке? У тебя нездоровый вид.

– Ты почти прав, Том, – пробормотала я, спрашивая себя, то ли это приступ паники замедленного действия, то ли я сейчас в очередной раз потеряю сознание.

Том посмотрел на Раджа и двух дамочек.

– Можно сделать перерыв? – спросил он, не ожидая ответа. – Давай пойдем попьем водички, – сказал он мне, за руку ведя меня в вестибюль. Усадив меня на скамейку, он отошел к кулеру и принес мне полный стакан воды. – Ты завтракала?

Я взяла стакан.

– Как сказать…

Вообще-то я и не ужинала: раковая диета значительно ослабила мой интерес к пищевым продуктам крепостью менее сорока градусов.

Том побежал к портье и быстро вернулся с батончиком мюсли, который я проглотила в момент, запив еще одной чашкой воды, которую принес мне Том.

– Ну как, получше? – спросил он почти нетерпеливо, когда я доела.

– Ага. Спасибо.

– Вот и хорошо. Понимаю, как тебе было тяжело, и просто ужасно видеть, как ты здесь изображаешь… – Он оглядел меня. – Ты похудела, Либби, и у тебя такой усталый вид. Думай, что хочешь, но я беспокоюсь о тебе.

Ну как тут не смягчиться, когда он такой добрый и внимательный? Но его нежность тоже ранила, как еще одно напоминание о том, что мы потеряли.

– Ты не один такой, – сказала я ему. – Но давай закончим формальности. Поговорим потом. Хорошо?

У него был такой радостный вид, что я тут же пожалела о своем предложении.

– С удовольствием.

Через полчаса я осталась без крыши над головой. У меня было шесть часов, чтобы вывезти оставшиеся вещи, хотя Натали, женщина, которой я продала квартиру, разрешила мне оставить кровать.

– Я на машине. Поедем в наш район? – предложил Том после того, как мы попрощались с Раджем. – Мы могли бы пойти в «Де Лука» или куда-нибудь еще.

Я покачала головой. Околачиваться там, где мы прежде часто бывали вдвоем, примерно так же умно, как разбивать лагерь на атомной электростанции.

– За углом есть закусочная. Почему бы нам просто не пойти туда?

– Конечно, – вежливо согласился он. Он был так весел, что мне почти что не хватало того воинственного Тома, который месяц назад пытался остановить меня по дороге в аэропорт.

В закусочной пахло растворимым кофе и жирным беконом. Я знала: Том сейчас думает, что запах пропитает его рубашку, и сменит ее, как только вернется домой.

– Итак, – сказал он нервно.

– Итак, – повторила я. И посмотрела на него – впервые за этот день посмотрела по-настоящему. Кожа, как всегда, безупречна и без морщин, прическа волосок к волоску. Но глаза тусклые, обведенные лиловыми кругами, а одежда болтается, как на вешалке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, пока официантка совала нам меню. Я отмахнулась и попросила кофе, тост и хорошую порцию бекона. Том заказал чай и бублик.

– Ну, ты же знаешь. Потрясающе. – На самом деле я чувствовала себя сдутой, будто из моего тела произошла утечка кислорода. Но живот не болел, и мне уже не казалось, что я вот-вот грохнусь на пол, а это было уже хорошо.

– Я влюбилась, – выпалила я.

Том моргнул, пытаясь понять, что я только что сказала.

– Что-о? Кроме шуток?

– Кроме шуток.

– Когда? В того парня, с которым ты вместе работала?

Я хихикнула.

– В Тая? О нет. Ты его не знаешь. Его зовут Шайлоу. Я встретила его в Пуэрто-Рико.

– Вот это да. Но это же… это прекрасно.

– Именно.

– Я серьезно. Ты заслуживаешь счастья.

– Похоже, ты разговаривал с психотерапевтом.

– На самом деле с О’Рейли. Они с Джесс сказали, что я не прав. Что пытаюсь удержать тебя.

– Они не дураки.

– Это точно. Я серьезно, Либби. Я прошу прощения. Мне правда очень жаль.

Тут я сказала ему, что все в порядке. Потому что спросила себя: а как бы поступила Шарлотта Росс? И тут же простила его. Хотя и не могла.

– Я не знала, Том, – сказала я.

– Чего? О чем ты?

– Когда я пришла домой в тот день, я была расстроена по другой причине. Я понятия не имела, что ты гей. Ты бы сказал мне, если бы не подумал, что я уже знаю?

Он посмотрел на свои руки.

– Гм. Не знаю. – Он поднял голову и встретился со мной взглядом. – Надеюсь, что да. Поэтому я и пошел к психотерапевту. Но нет, в тот день не сказал бы. А из-за чего ты тогда расстроилась?

– Уже неважно, – сказала я, борясь с желанием выбежать из закусочной, возможно, прямо под машину. Но я не хотела больше говорить с ним об этом.

– Ты был… ты влюблен в О’Рейли? – спросила я.

Боже ты мой, Том искренне рассмеялся.

– В О’Рейли? Что ты, я, конечно, люблю этого парня, но нет. Нет и нет.

– А в кого тогда?

Официантка вернулась с нашей едой. Я поблагодарила ее, не отводя взгляда от Тома.

– Так, было несколько увлечений. Но дело не в этом. Я просто… не мог больше врать тебе. Понимаешь?

Я промолчала.

– Прости, Либби, – сказал он. – Я пытался сказать тебе, но…

Я сделала глоток кофе и обожгла язык. Но все равно проглотила.

– Что ты говоришь? И когда же ты пытался сказать мне, Том?

На этот раз он не колебался.

– После того как ты заговорила о приемном ребенке, а я сказал, что не хочу. Я сказал тебе, что мне нужно кое о чем поговорить с тобой. А ты повторяла, что с тебя хватит. И если я собираюсь говорить о плохом, ты не хочешь слышать.

Я ахнула.

Он грустно посмотрел на меня.

– Похоже, ты и не помнишь.

Я сказала, что помню, но по-другому. Но теперь, впившись ногтями в ладонь и чуть не проделывая в ней дырки, я увидела тот день. Том пытался усадить меня. И сказал, что есть еще кое-что, в чем нам нужно разобраться, прежде чем снова пытаться завести ребенка. Я разозлилась – даже рассвирепела, потому что решила, будто он отвлекает мое внимание от реальной проблемы. На самом деле это я его отвлекла.

Я сделала еще один глоток кофе и спросила Тома, были ли другие случаи, когда он пытался признаться.

Он неловко кашлянул.

– Пробовал намекать. Помнишь, в колледже я говорил тебе, что мой друг Люк бисексуал? И ты сказала, что никогда не смогла бы быть с тем, кому нравятся мужчины, хоть немного.

Лицо у меня начало гореть. Хотя я не помнила Люка, я могла представить, что говорю что-то подобное.

– Я сказал себе, что буду усерднее работать над собой, чтобы стать таким, каким ты хотела меня видеть, – продолжал Том. – Я прочитал кучу книжек по психологии, искал в интернете информацию о том, как оставаться… м-м… правильным, пытался сосредоточиться на учебе и найти хорошую работу. Я всегда был без ума от тебя, Либби, и хотел сделать тебя счастливой. Ты самый светлый, замечательный человек, которого я когда-либо встречал. Этого просто…

– Недостаточно, – сказала я.

Том знал меня большую часть моей жизни; неудивительно, что он понимал даже то, чего я не говорила.

– Это не твоя вина, Либби. Не от тебя зависело, говорить мне об этом или нет. Я не хотел причинять тебе боль, но это и от лености тоже. Мы так хорошо жили. И было так легко быть половиной пары, у которой как будто бы все общее.

– И мне тоже, – созналась я. Во многих отношениях моя взрослая жизнь основывалась на нашем так называемом идеальном браке. Я бы никогда не призналась в этом отцу, но после маминой смерти наша семья из трех человек уже никогда не ощущала себя полной. В Томе я видела не только мужчину, к которому испытывала глубокое влечение, но и надежного человека, с которым можно построить новую семью. Даже после того, как наша команда из двух человек не увеличилась, как я надеялась, мы все же были единым целым: Либби-и-Том, счастливо женатые, довольные нашей общей жизнью. И я так старалась сохранить эту основу, что не желала видеть трещин, образующихся у меня под ногами.

– Психотерапевт говорит мне, что моя потребность в том, чтобы все выглядело идеальным, проистекает из детства, где все было с точностью до наоборот, – сказал Том.

Я вгрызлась в бекон, вспоминая отца Тома с его пьяными истериками и привычкой махать кулаками, и неряшливую мать, чья нелюбовь к порядку была как бы ее собственной безмолвной местью.

– И я теперь понимаю, почему ты… – Я ждала, что он скажет «ткнула меня вилкой», но он осекся. – Почему ты так расстроилась и уехала из Чикаго. Ненавижу себя, хотя уверен, что тебя это мало утешает.

Я вздохнула и посмотрела в его глаза, полные боли. Борьба Тома за то, чтобы простить себя, вернуть любовь к самому себе, если он когда-нибудь ее испытывал, будет гораздо труднее, чем любая борьба, которая предстоит мне после нашего развода. У меня была куча своих проблем. Но что до наших отношений, я уже спускалась под гору, а Том еще стоял внизу, пытаясь понять, как начать восхождение.

– Пожалуйста, не надо ненавидеть себя, – сказала я. – Я-то тебя не ненавижу. – Трудно было это выговорить, когда он сидел передо мной, напоминая, что был когда-то настоящим живым человеком, которого я любила так долго, что и не вспомнить, как жила до этого. Хотелось сказать ему, что, может быть, когда-нибудь мы снова станем друзьями. Но я сильно подозревала, что мы больше не увидимся. Поэтому я просто сказала: – Дай себе время и будь немного милосерднее к себе. Это поможет.

Он вытер глаза жесткой бумажной салфеткой и вздохнул:

– Ты мне будто подарок подарила.

– На здоровье.

Он так и не прикоснулся ни к своей тарелке, ни к чашке.

– Все будет хорошо, Том? – спросила я.

– Это я у тебя должен спрашивать, – ответил он, и на мгновение мне показалось, что он подозревает правду обо мне. Но он продолжал: – Что будет с тобой, Либби? Квартиры нет, у Джеки ты больше не работаешь. Что ты будешь делать дальше?

– Собираюсь создать фонд для детей, у которых родители умерли от рака, – сказала я. Солгав однажды Таю и Шиа, я больше не возвращалась к этой идее, но тут она сама выпала из недр сознания, и озвучив ее, я поняла, что обратного пути нет. Сколько бы мне ни оставалось жить, этого времени должно хватить, чтобы основать фонд.

Том улыбнулся.

– Прекрасно. Это именно то, чего хотела бы твоя мать.

– Да. Именно, – тихо сказала я и встала. – Попроси, пожалуйста, счет. Мне пора идти.

– Конечно, – сказал он. – Либби?

– Да?

– Мне бы не хотелось терять с тобой связь.

Я грустно улыбнулась, хотя глаза наполнились слезами.

– Мне бы тоже, но, честно говоря, не уверена, что я это вынесу.

Том был рядом, так близко, что я могла дотронуться до него. Но мне казалось, что мы стоим по разные стороны быстро растущего пруда. Скоро этот пруд станет озером, а озеро – океаном, и мы никогда больше не увидим друг друга на наших берегах. Я буду скучать о нем.

Он кивнул.

– Понимаю. До свидания, Либби. Я люблю тебя.

Я посмотрела на него в последний раз.

– До свидания, Том.

33

Ветер дребезжал в окнах и выл сквозь щели в задней двери. Мне нужно было убить час-другой, прежде чем законно покинуть квартиру, но даже учитывая, что близилась зимняя буря, не было никакого смысла торчать в доме, который больше не был моим. Кроме того, у меня еще были дела. Я собрала чемодан, убедилась, что стойки и полы не слишком грязные, и бросила ключи на стойку. И отправилась на Деймен, где поймала такси.

Когда машина двинулась в восточном направлении, я вытащила из сумки телефон и набрала номер.

– Ты меня слышишь? – спросила я в трубку.

– Да, – сказал Шайлоу.

– Хорошо. Спасибо за все.

– Не за что. Это тебе спасибо.

– Давай не будем сооружать кучу из «спасиб», хорошо?

– Да-да, капитан. Ты нервничаешь?

Краем ладони я протерла запотевшее окно. Сквозь прозрачное пятно в стекле проезжали машины, водителей, казалось, не беспокоил быстро падающий снег.

– Кажется, мой самолет летит прямиком в океан.

Шайлоу засмеялся.

– Дыши глубже, Либби. Дыши глубже. Ты же умеешь.

Я глубоко вдохнула, почувствовав легкую боль. Выдох. Снова вдох.

– Хорошо, – сказал он, как будто обучал меня дыхательной гимнастике. – У тебя отлично получается. Помни: нужно покончить с этим, чтобы двигаться вперед.

– Вперед, – сказала я.

– Вперед, – повторил он. – Я еще не рассказывал тебе, как прошел мой первый день возвращения на работу?

Шайлоу болтал минут десять, пока машина не приблизилась к крытому служебному проезду.

– Все, я приехала, – сказала я ему.

– Ты, конечно, не хочешь, чтобы я остался на линии?

– Нет, но обещаю, что позвоню тебе, если струшу. И сообщу, когда все закончится.

– Дружок, я горжусь тобой. И люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Я вошла в двойную дверь, сделала еще один глубокий вдох и подошла к окошку регистратуры.

– Я к доктору Сандерсу.

Регистрационная сестра растерянно посмотрела на меня.

– Он в клинике в другом конце здания.

– А он скоро вернется?

– Должен, хотя я понятия не имею, когда. Вам назначено?

– Нет, но я могу подождать. – Я наклонилась к ней через окошко. – Я Либби Миллер. Пациентка, которая не собиралась лечиться. Я пропустила визит к доктору Сандерсу на прошлой неделе.

Ее рот округлился в мягкое «О».

– Понятно. Сейчас сообщу ему. Пожалуйста, присаживайтесь.

Прошел долгий, затхлый час. По вестибюлю туда-сюда сновали люди, вероятно, шли на прием к другим врачам. Я старалась не смотреть на них слишком внимательно, зная, что неизбежно начну гадать о собственном здоровье, судя по их внешности, хотя статистически было мало вероятно, что кто-то из них страдал той же формой рака, что и я. Изо всех сил стараясь не заснуть, я прождала еще час. Я твердо решила дождаться доктора, у меня ведь не было никакой гарантии, что я смогу заставить себя прийти еще раз.

Уже начиная клевать носом, я почувствовала, что кто-то сел рядом со мной на банкетку. Я сонно подняла голову и увидела доктора Сандерса, одетого в бледно-голубой врачебный халат. Я быстро выпрямилась, он улыбнулся и сжал мои руки в своих. Я еле удержалась, чтобы их не отдернуть.

– Вы не представляете, как я рад видеть вас, – сказал он, наклонившись так близко, что я могла рассмотреть лопнувшие капилляры на его носу.

– Осмотрите меня, – сказала я.

Он засмеялся.

– Пойдемте.

Я пошла, хотя моя бравада сменилась чувством, будто я явилась на собственную сюрприз-вечеринку, когда она уже закончилась. В кабинете он жестом пригласил меня сесть в то самое кресло, в котором я в первый раз услышала от него дурные новости. На этот раз он не сел за стол, а пододвинул другое кресло, стоявшее прямо под той частью стены, где висели написанные каллиграфическим почерком дипломы, и уселся напротив меня. Скрестив длинные ноги, он несколько мгновений рассматривал меня.

– Знаете, Либби, вы первый пациент, который сбежал от меня, хотя коллеги говорят, что такое случается.

Я уставилась на него.

– Никто не хочет слышать, что у них рак. К этому совершенно невозможно подготовиться. То же и с вами. – Он переменил позу. – Вот что я вам скажу. Мой отец умер от рака легких, когда мне было восемнадцать лет. Перед этим почти пять лет я наблюдал, как он боролся с болезнью. Это были годы, когда он должен был ходить со мной на бейсбольные матчи, помогать мне выбрать колледж. Но он либо лежал в больнице, либо сидел в инвалидном кресле, курил, смотрел телевизор и ждал смерти. Я помню, вы говорили, что ваша мать тоже умерла от рака. Я знаю, насколько тяжело смотреть, как твои родители гибнут от страшной болезни. Думаю, именно поэтому вы не хотели продолжать лечиться.

– Вроде бы да, – сказала я. – И сочувствую. Я имею в виду вашего отца.

Он скрестил руки на груди.

– Спасибо. Я тоже сочувствую вашей утрате. Но с вами необязательно должно случиться то же самое. Вы понимаете, о чем я?

– Не совсем, – призналась я.

– С тех пор как лечился мой отец, да и ваша мать, мы прошли большой путь. Я не обещаю вам полного выздоровления, но вы можете бороться. И должны. Вы согласны продвигаться шаг за шагом? Нужно выяснить, распространился ли рак, и если да, то как далеко. Затем составим план лечения согласно вашему состоянию. Как вам известно, эта форма рака встречается редко, но я уже говорил, что рассмотрел ваши варианты и могу направить вас на клиническое обследование. Мне бы очень хотелось, чтобы мы начали немедленно, тогда у вас будет больше шансов на ремиссию.

– Только… вот какое дело, – сказала я. – Я не собираюсь оставаться в Чикаго. Вообще-то сейчас мне негде жить.

– Это финансовый вопрос? Наш отдел социальной службы поможет вам разобраться в страховании и решить жилищные проблемы.

– Нет-нет, вовсе не так. Просто… Я вроде бы развожусь, и меньше всего на свете мне хочется остаться в Чикаго.

– Должно быть, вам очень тяжело. – Похоже, он говорил искренне, и у меня перехватило горло.

– Спасибо.

– Что вы. Вы уже знаете, куда поедете?

– Мой брат с семьей живет на Манхэттене. Не скажу, что мне очень нравится это место, но…

Он кивнул.

– Я бы беспокоился, если бы вы отправились в сельскую местность, например, в Канзас, но Нью-Йорк – хорошее место для лечения. Наш онкологический центр тесно сотрудничает со Слоун-Кеттеринг. Вы оказались бы в хороших руках, если бы обратились туда, а я могу помочь вам к ним перевестись.

– А что в точности мне предстоит? В последний раз, когда я была здесь, – сказала я, обводя рукой кабинет, – вы обещали мне шесть месяцев.

Доктор Сандерс уставился в стену прямо у меня над головой, и это казалось дурным знаком.

– Мне не следовало этого говорить.

– Но это же правда, – сказала я, чувствуя, как в груди поднимается жар. – Не нужно ничего приукрашивать. Я в принципе еще недавно была готова умереть, поэтому сейчас меня ничего не выведет из равновесия.

– Как я уже сказал, этот вид рака очень редкий… – Я едва удержалась, чтобы не начать выделывать номер из репертуара Пола Миллера – сжимать и разжимать ладонь, как марионетка. Чувствуя мое раздражение, он посмотрел мне в глаза и сказал: – Я хочу сказать, что не могу дать ответа прежде, чем у меня будут результаты обследования. Именно поэтому никогда нельзя начинать с подобных заявлений. Я сделал ошибку, и прошу меня за это извинить. – Он положил руки на колени и наклонился вперед. – Единственное, что я могу сказать вам, Либби: требуется сила воли. И я знаю, она у вас есть.

Я встала и поправила сумку на плече.

– Я тоже прекрасно знаю, что она у меня есть.

– Пожалуйста, сядьте, – велел доктор Сандерс.

Я посмотрела на него, потом на дверь. И присела на край стула.

– Я знаю, что у меня есть сила воли, – сказала я уже спокойнее. – Просто она мне не нужна. Это мне раньше требовалась сила воли – гораздо больше, чем сейчас, потому что, по правде говоря, жизнь матери значила для меня гораздо больше, чем моя собственная. И это ни черта не изменило.

– У вас есть выбор…

Я оборвала его:

– Если сейчас вы скажете, что я обязана выбрать жизнь, я зарежу вас во сне.

Он поднял руки вверх.

– Да, я собирался сказать нечто подобное, но лучше уж воздержусь.

– И правильно сделаете.

Мы сидели молча: доктор Сандерс – глядя в мою сторону, а я – пялясь в окно на замерзшие белые волны у берега озера.

– Я согласна, – сказала я через несколько минут.

– Согласна? – удивленно переспросил доктор Сандерс. И правда, у него не было оснований мне верить: ведь в прошлый раз я тоже так сказала, а потом не пришла.

– Да. Если вы поможете мне сразу же попасть в хорошую больницу в Нью-Йорке, то я готова.

Он встал. Подошел ко мне и протянул руку.

– Буду очень рад, Либби. Спасибо.

Я оперлась на его руку и позволила помочь мне встать.

– Вам спасибо, доктор Сандерс, – поблагодарила я. Его манера обращения с больными вряд ли заслуживает наград, но благодаря его настойчивости я, возможно, выиграю немного больше времени.

34

Выйдя от доктора Сандерса, я села в очередное такси и направилась в аэропорт. Глядя в окно, я не думала ни о лечении, ни о Томе, ни вообще о чем-либо конкретном. Только мысленным взором видела лицо отца. И чем дольше оно передо мной стояло, тем стыднее мне становилось. Нервный срыв или нет, все равно нужно было сказать ему еще несколько недель назад, до того, как мое молчание превратилось в ложь. И вот, пристроившись в не самом тихом уголке аэропорта О’Хара, я наконец позвонила ему.

Я начала реветь еще до того, как отец взял трубку, и он, естественно, решил, что это из-за Тома. И я вынуждена была разубедить его с помощью трех слов – несомненно, он молился, чтобы ему никогда больше не пришлось их услышать:

У меня рак.

Честно говоря, это было ужасно, и виновата была я. Отец плакал, я тоже плакала. Когда первый шок миновал, он стал задавать вопросы, на которые я не могла ответить, и мне пришлось объяснять, почему я не могу на них ответить, и от этого стала чувствовать себя так, будто переехала корзинку со щенками.

– Как тебе помочь, Либби Лу? – спросил он, и, хотя я вроде бы успокоилась, полузадушенное рыдание снова вырвалось из моей глотки. Я вспомнила, как он вытирает мамин лоб прохладным полотенцем, пока она безжизненно лежит в постели. Он уже достаточно перенес, о чем я ему и сказала.

– Чепуха, – сказал он. – Нечего меня ограждать. Я твой отец и должен быть с тобой рядом и сейчас, и всегда, когда тебе нужна помощь. Это для меня главное в жизни. Так позволь уж мне тебе помогать.

– Извини, – сказала я, наверное, в тринадцатый раз.

– И прекрати наконец извиняться.

– Ладно, больше не буду.

– И не вздумай. – Он засмеялся. Потом я услышала, как он глубоко вздохнул. – Вот почему ты отправилась в Пуэрто-Рико.

– Ага.

Я почти что увидела, как он кивает.

– В этом есть смысл.

Я шмыгнула носом.

– Попробуй объяснить это Полу.

– Ну, твой брат прав, что хочет, чтобы ты немедленно получила помощь.

– Знаю.

– Ну, дочура, расскажи мне что-нибудь хорошее. Как прошла поездка?

– Чудесно, – сказала я, не задумываясь. Я рассказала ему о пляжном домике и Милагрос, и даже немного о Шайлоу, только, конечно, не о нашем безумном романе и не о случае, когда мы были на волоске от гибели.

– Видела лошадей? – спросил он.

– Да. И светящийся залив. Ты был прав – это потрясающе. Такое видишь раз в жизни. – Мне вдруг стало ужасно жаль, что я не сделала хотя бы пары снимков. – Папа, а как долго вы с мамой там были?

Он ответил, что неделю, может быть, десять дней; точно он вспомнить не мог.

– Но одну вещь я помню прекрасно. Подожди секунду. Пришлю тебе кое-что по электронной почте.

Я переключила режимы на телефоне. Секунду спустя письмо от отца появилось в почтовом ящике. Я открыла его, и сантиметр за сантиметром на экране появилась отсканированная фотография моей матери. Она стояла на пляже в желтом купальнике, округлившийся живот выделялся на фоне моря. Ее руки были полны ракушек, и она смеялась.

– Я нашел это, когда разбирал коробки на чердаке пару недель назад. Хотел отправить его тебе еще на той неделе, – объяснил отец.

– Невероятно, папа. Спасибо. Я не знала, что вы с мамой ездили на Вьекес, когда она была беременна нами.

– Она была на пятом или шестом месяце, но все думали, что она вот-вот родит. Она была такая маленькая, а вас двое.

– Спасибо, – повторила я. – Ты не представляешь, как много значит для меня это фото.

– Рад, что тебе нравится. Ты так похожа на маму, дочура.

Я почувствовала комок в горле. Я много лет не слышала, чтобы кто-нибудь говорил о ней «мама».

– Это Пол похож на нее, – сказала я.

– Верно, но от кого, по-твоему, у тебя такой солнечный взгляд на мир? Ты такая же, как она.

Я покачала головой, думая о том, как похожи мы были с Полом в первые десять лет нашей жизни. Только после того, как мама заболела, он стал циничным, а я начала отрицать существование всего плохого.

– Я не была такой, пока все это не случилось, – сказала я.

– Неправда, дочура. Вот и неправда. Ты такой родилась. Пол был капризный, но – ты! Просто лежала и ворковала. Мы шутили, что это ты поешь Полу, чтобы успокоить его.

– Значит, я не… – Я не знала, как мне лучше выразиться. – Я стала такой чудачкой-бодрячкой не из-за маминого рака?

– О боже, нет. Никоим образом. Ты что, плохо помнишь себя в детстве до этого? Думаю, это естественно. Психотерапевт, к которому я тогда ходил, как-то сказал мне, что многие из твоих воспоминаний сконцентрируются вокруг этого страшного года. Но… – Отец высморкался в салфетку и продолжал: – В нашей семье столько всего происходило. Нам было очень хорошо вместе. И то, что ты и твоя мама сохраняли оптимизм даже в трудные времена, было одной из немногих вещей, которые меня поддерживали. Я просто не справился бы с этим, если бы в глубине души она не верила, что все будет хорошо.

– Но она умерла, – тихо произнесла я.

– Да, она умерла. Но знаешь же, как говорят: из жизни никто не выходит живым. И все равно она была права.

– Я не понимаю.

– Либби, вы с Полом счастливые, деятельные люди, которые живут, любят и делают мир немного лучше, находясь в нем. Именно это она называла «хорошо».

Я начала всхлипывать.

– Спасибо, папа. Я рада, что услышала это.

– Пожалуйста, Либби Лу. Я люблю тебя.

После этого я пошла в туалет и некоторое время плакала в кабинке, а потом умыла лицо холодной водой. Отходя от раковины, я чуть не столкнулась с девочкой лет восьми или девяти, не больше, которая пыталась на ходу читать потрепанную книжку «Маленький домик в больших лесах»[40]. Взглянув на меня, она нахмурилась, но я все равно улыбнулась ей, потому что маме нравилась эта книга. Я не обожала ее так, как она, но никогда не говорила об этом, потому что была счастлива просто сидеть с ней рядом и по очереди читать вслух. На самом деле я мало что помнила из «Маленького домика», кроме главной героини Лоры и ее семьи, а еще отдельных эпизодов с медведем или пантерой в лесу.

Но вернувшись к своим воротам, я кое-что вспомнила. В самом конце книги Лора говорит себе: «Это сейчас», и счастлива, потому что «сейчас» незабываемо. «Разве это не чудесно? – дочитав, сказала мама и крепче обняла меня. – Это сейчас, Либби Лу. И это все наше».

Тот вечер был самым обычным, за исключением того, что он не был смыт потоком последующих тяжелых воспоминаний. И хотя он давно прошел, он все еще был нашим.

У выхода на посадку толпились люди, отпихивая друг друга, чтобы поговорить со служащим или встать в очередь. Мне совершенно не хотелось втискиваться между ними и совершать очередной полет. Особенно этот полет, который должен быть стать началом непонятного и, несомненно, трудного отрезка жизни.

Однако, встав в очередь и медленно катя чемодан к воротам, я испытала глубокое, спокойное чувство облегчения – чувство, которого у меня не было еще задолго до двойной дозы новостей, с которых все началось. Разговор с отцом дал мне не столько прозрение, сколько новое понимание. Жизнь разрушительна, хотя и ограниченна, но при этом невероятно хороша. И что бы там ни происходило, я не могла отрицать, что хочу еще.

«Нью-Йорк, Ла-Гуардия, посадочная зона один», – донесся голос из громкоговорителя.

Я глубоко вздохнула и села в самолет.

Эпилог

Шайлоу научил меня важной вещи: чтобы четко увидеть ночное небо, нельзя смотреть в одну точку – самые яркие звезды оказываются вне зоны прямого обзора. Это касается и жизненных побед, и поражений. Хотя я полностью осознала это только несколько месяцев спустя, именно мое пребывание на Вьекесе помогло мне понять, что к чему. И даже несмотря на болезнь и расставание, все, что было, было невероятно хорошо, просто потому что было.

В конце концов меня не положили на клиническое обследование, как объяснил мой новый онколог, доктор Капур, – хотя рак распространился в брюшной полости, он не метастазировал в другие органы, что сделало мой случай благословенно простым. Мне прописали химический коктейль, который можно было принимать дома: после таблеток я часами просиживала в туалете, пока мой желудок пытался вывалиться из тела; а после крема местного применения на коже высыпали такие волдыри, по сравнению с которыми пуэрто-риканские солнечные ожоги кажутся спа-процедурами. Но поскольку лекарства вводились циклично, с перерывами на восстановление, случались и спокойные недели, когда я не испытывала ни слабости, ни тошноты, и я почти забывала, что с долголетием у меня сложные отношения.

Пол и Чарли великодушно обустроили для меня квартиру на нижнем этаже своего дома из коричневого камня. Несмотря на их гостеприимство, зимний город подавлял меня. Даже обычная поездка за продуктами или на почту требовала борьбы со стихиями, не говоря уже о пешем передвижении. Я предпочитала пялиться в высокие окна своего безопасного теплого уголка, наблюдая, как люди бегут вверх и вниз по Восемьдесят восьмой улице в любое время дня.

Однако я привыкла к Нью-Йорку так же, как раньше приспособилась к Вьекесу, и когда холод сменился нормальной температурой, а на деревьях появились почки, моя жизнь вошла в удобную колею. Если я не шла к врачу, то читала газету, потом час гуляла в Центральном парке, поле чего шла домой пообедать и немного вздремнуть. Я проводила много времени с Тоби и Максом. Мы втроем пекли печенье, читали книжки, или, если я была в настроении, отправлялись в походы (для этого требовалось, чтобы близнецы помогали мне перемещаться по улицам и метро, как заправские гиды). Несколько раз в неделю я разговаривала с Шайлоу, иногда по несколько минут, а иногда по несколько часов подряд. Временами мы обсуждали возможность его приезда ко мне в Нью-Йорк. Хотя при моем состоянии здоровья и при том, что он снова радостно летал туда-сюда, я не решалась строить конкретные планы.

Иногда мне было одиноко, но я не была одна. Часто я делала какую-нибудь легкую работу – например стояла у плиты и приглядывала за мальчиками, размешивая в кастрюле чили или переворачивая курицу на сковороде, – и чувствовала, как меня наполняет чистейшая благодарность.

И было за что. Опухоль, представлявшая собой пятно клеток в стиле Поллока[41] под самым пупком, начала уменьшаться. Чтобы это отпраздновать, Пол, который, хотя и не говорил об этом, перестал пропадать на работе с тех пор, как я переехала к ним, взял выходной и повел меня и близнецов в зоопарк. В конце апреля было холодно, и домой я шла, нагнув голову, чтобы защитить лицо от ветра. Поэтому, приблизившись к дому, первым, что я увидела, была пара ступней внизу лестницы. Именно ступней. Что за ненормальный ходит в сандалиях в такую погоду?

– Дружок, – произнес голос, и поняв, что голос этот принадлежит человеку, которого я люблю, я взвизгнула и кинулась целовать его как сумасшедшая.

– Знаю, что это неожиданно, – сказал Шайлоу, когда я наконец прекратила терзать его.

– Ты не представляешь, как я тебе рада, – сказала я. – Никогда больше не оставляй меня.

– Ну, формально это ты уехала… – начал он, но я снова поцеловала его, не дав договорить.

Через пять месяцев мы сыграли свадьбу на пляже в Сан-Хуане. Стоял теплый сентябрьский вечер, и Карибское море было спокойным и синим. На церемонию из Вьекеса приехала Милагрос, слетелись все наши родные, а также Джесс и О’Рейли. Тома не пригласили, но он прислал нам свое благословение и, что еще лучше, ящик шампанского.

На Шайлоу был светлый льняной костюм, желтая рубашка и улыбка во весь рот. Я украсила венком из орхидей волосы, которые у меня не выпали, хотя и поредели и немного выпрямились, о чем я мечтала всю жизнь. Я отказалась от белого платья – кого мы обманываем? – и предпочла струящееся желтое, выбрать которое мне помогла Джесс. Она утверждала, что подбор платья для меня был портняжной проблемой века, потому что одежда должна была мне льстить и в то же время вмещать мой округлившийся живот.

Да, через два месяца после того, как Шайлоу переехал со мной в квартиру на нижнем этаже, один из тестов, которым я регулярно подвергалась, выявил ряд подозрительных, быстро растущих новообразований. Доброй вестью было то, что они собирались расти только в течение определенного периода, а потом самостоятельно покинуть мой организм. Оказалось, что я вовсе не бесплодна, и Шайлоу подарил мне девочек-близнецов.

Доктор Капур и его команда расстроились из-за беременности. Из-за того, что дети могли пострадать от длительной химиотерапии, и мне пришлось бы прекратить лечение до самых родов. К счастью, первоначальная химия была вполне успешной, и во время беременности опухоль не показала значительных изменений в активности.

Мы с Шайлоу надеялись в конце концов вернуться в Пуэрто-Рико, но между делом он нашел хорошую работу в небольшом региональном аэропорту в Нью-Джерси. Его поездки на работу и смены были долгими, а я ко второй половине моей беременности почти утратила подвижность, но использовала это время простоя, чтобы создать Фонд Шарлотты К. Росс. Нашим первым жертвователем стала некая Лили Бродерик-Осира, чья мать оказалась настолько любезна, что стала моей наставницей в течение нескольких первых месяцев существования фонда.

В не по сезону теплый день в начале февраля, чуть более года после того, как я покинула Вьекес, я принесла в мир две новые жизни: это были Исабель Милагрос, появившаяся на свет со светлой кожей и льняными кудряшками, и Шарлотта Патрисия, у которой, как у Шайлоу, кожа была ванильного цвета, а в остальном она точная копия Пола. Обе девицы здоровы, необычайно спокойны и приносят мне радость, которую нельзя выразить словами.

Я снова прохожу химиотерапию, и хотя я еще не дала своему раку пресловутого пинка под зад, и до полной ремиссии пока как до луны, в душе я верю, что проживу достаточно долго, чтобы помочь моим дочерям найти свой путь в мире. И если я ошибаюсь, скажите об этом кому-нибудь другому, потому что я не хочу этого знать.

Часто говорят, что рак меняет тебя навсегда. Может быть, и так. Мне кажется, что меня он особенно не изменил, разве что помог прояснить собственное представление о себе и о своей роли в этом бестолковом мире. Услышав диагноз, я поклялась сделать что-то осмысленное, и фонд, безусловно, отвечает всем требованиям.

Однако я поняла, что по-настоящему чтить память матери я буду не героическими поступками, а ежедневным выбором: быть сострадательной, когда моя воля слаба, а тело подводит; добровольно отдавать себя тем, кого я люблю, даже если это означает, что мое сердце может быть разбито; и жить полной жизнью, пока это возможно, – так, как жила моя мать.

Благодарности

Миллион благодарностей моему бесстрашному агенту Элизабет Уид за то, что верила в меня и отстояла этот роман.

Даниэль Маршалл и команда «Амазон», спасибо за ваш энтузиазм и поддержку; работа с вами была как глоток свежего воздуха. Тиффани Йейтс Мартин, эта история так многим обязана вам. Спасибо за мудрое и остроумное руководство.

Моя бесконечная благодарность Шеннону Каллахану за то, что читал все первоначальные версии «Жизни», и за то, что подбадривал меня на каждом этапе пути. Сара Рейстад-Лонг, Пэм Салливан, Джанет Сунадхар и Дарси Суишер, ваша поддержка была также невероятно важна для меня.

Спасибо семьям Лизаррибар, Масини и Паган за то, что поделились со мной своим Пуэрто-Рико.

Джей Пи, Индира и Ксавье Паган, вы вдохновляете меня писать.

И моей сестре Лорел Ламберт: я люблю тебя больше всех, но не расстраивайся, потому что я не смогла бы написать этот роман без тебя.

От автора

Рак непосредственно коснулся многих моих близких, друзей и коллег. Поэтому я серьезно отнеслась к написанию романа о раке и сознательно решила наделить свою главную героиню, Либби, очень редкой формой болезни. Хотя я консультировалась с врачами и читала в медицинской литературе о подкожной панникулитообразной Т-клеточной лимфоме, опыт Либби в значительной мере вымышлен, и его не следует использовать в справочных целях.

Примечания

1

Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным и исследовательница околосмертных переживаний.

2

Имеется в виду Опра Гэйл Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

3

Инвестиционный фонд, ориентированный на максимизацию доходности при заданном риске или минимизацию рисков для заданной доходности.

4

«И твою маму тоже» (исп.) – мексиканский фильм 2001 г.

5

«Люсия и секс», «Любовники Полярного круга», «Камни» (исп.).

6

Спасибо! (исп.).

7

Розовая улица (исп.).

8

Очень хорошо! (исп.).

9

Дочка (исп.).

10

Мой дом (исп.).

11

Пожалуйста (исп.).

12

Хорошо (исп.).

13

Ты находишься в… (исп.).

14

Это (исп.).

15

Испанский (исп.).

16

Ясное дело (исп.).

17

Знаешь ли (исп.).

18

Боже мой! (исп.).

19

Сукиного сына (исп.).

20

Обещаю (исп).

21

Привет, Сесилия. Пожалуйста, две майорки и три маленьких кофе (исп.).

22

Брат (исп.).

23

Главный герой фантастической приключенческой трилогии «Назад в будущее», созданной Робертом Земекисом в 1985–1990 гг.

24

Не за что, не за что (исп.).

25

Вода! Пиво! (исп.).

26

Привет (исп.).

27

Роберт Ли Фрост (1874–1963) – один из крупнейших поэтов в истории США, четырехкратный лауреат Пулитцеровской премии (1924, 1931, 1937, 1943).

28

Очень красивая (исп.).

29

И тебе спасибо (исп.).

30

Не могу (исп.).

31

Нет, можешь (исп.).

32

Уильям «Билли» Эдвард Кристал (род. 1948) – американский комик, актер, кинорежиссер и продюсер, а также писатель и телеведущий.

33

Парень (исп.).

34

Крупный политический скандал в США во второй половине 1980-х гг. Разгорелся в конце 1986 г., когда стало известно о том, что отдельные члены администрации США организовали тайные поставки вооружения в Иран, нарушая тем самым оружейное эмбарго против этой страны.

35

Возможно, имеется в виду принцип Поллианны – психологический феномен, согласно которому люди склонны соглашаться в первую очередь с положительными утверждениями, которые относятся к ним же самим.

36

Месть (исп.).

37

Как (исп.).

38

Да (исп.).

39

Правда (исп.).

40

Книга американской писательницы Лоры Уайлдер (1867–1957).

41

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

Content

Камилла Пэган
Жизнь и другие смертельные номера

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Эпилог

Благодарности

От автора

Примечания