Телега жизни

Составители Дмитрий Быков, Наталия Догаева

Предисловие Дмитрия Быкова

Рисунки художника Александра Храмцова

© Антокольский П.Г., наследники, 2020

© Ахмадулина Б.А., наследники, 2020

© Быков Д.Л., стихотворения, предисловие, состав, 2020

© Ваншенкин К.Я, наследник, 2020

© Винокуров Е.М., наследник, 2020

© Вознесенский А.А., наследники, 2020

© Гандлевский С.М., 2020

© Гребенщиков Б.Б., 2020

© Догаева Н.В., состав, фото, 2020

© Евтушенко Е.А., наследник, 2020

© Искренко Н.Ю., наследники, 2020

© Кабыш И.А., 2020

© Капович Е.Ю., 2020

© Кушнер А.С., 2020

© Лосев Л.В., наследники, 2020

© Межиров А.П., наследник, 2020

© Окуджава Б.Ш., наследник, 2020

© Рождественский Р.И., наследники, 2020

© Рязанов Э.А., наследник, 2020

© Самойлов Д., наследники, 2020

© Соколов В.Н., наследник, 2020

© Слепакова Н.М., наследник, 2020

© Слуцкий Б.А., наследник, 2020

© Тарковский А.А., наследники, 2020

© Тушнова В.М., наследники, 2020

© Чуковский К.И., наследник, 2020

© Шпаликов Г.Ф., наследник, 2020

© Эренбург И.Г., наследники, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Один из парадоксов мировой лирики: больше всего стихов написано про старость. Вы думали, про молодость? Нет. Стихи ведь обычно и пишутся в юности: как сказал один из авторов этого сборника, Александр Межиров, – «Есть правило, оно бесповоротно, всем смертным надлежит его блюсти: до тридцати поэтом быть почетно и срам кромешный – после тридцати». В молодости о молодости не пишут, как здоровый не замечает здоровья: оно просто есть. Ну разве что, в порядке кокетства, когда исчерпаны прочие темы, поступают в духе Ленского: «Он пел увядший жизни цвет без малого в осьмнадцать лет».

Иное дело старость: это время сетований, во-первых, и честных признаний, во-вторых. Как сказал однажды Шкловский Лидии Гинзбург, «В старости вы перестанете бояться и напишете правду», что она и сделала (впрочем, писала ее и в молодости, но – в стол). Я как-то спросил об этом парадоксе Кушнера, его стихов в этой книжке тоже много: почему вдруг оказалось, что старение – самая поэтическая тема? Очень просто, сказал Кушнер, закуривая любимую свою крепкую сигариллу. Лучшие стихи пишут о том, чего боятся. Поэт же, в общем, как моллюск: попала к нему острая песчинка – он ее обволакивает перламутром, чтобы не кололась. Ну и получается жемчуг. А старость – сильно колется, причем всю жизнь. И прочел из нового:

Припадая к кустам, глядя вслед облакам,

Помня все, что манило и грело,

Поучись у Рембрандта любви к старикам —

Это горькое, трудное дело.

Хуже старости, кажется, нет ничего,

Только смерть, да и та – не намного.

Но похоже на подвиг искусство его,

А старик пожалеет и сам хоть кого,

Хоть тебя: не грусти, ради Бога!

И когда отойдешь от того старика,

Не забудь, обречен на разлуку,

Как в венозных прожилках сжимает рука

Его правая – левую руку.

Вот, кстати, хоть и написано это в 81 год, а очень хорошо. Есть немногие счастливцы, которые в старости испытали расцвет; есть и те, кто молодости стыдились, вообще не печатались, опубликовали первые подборки в почтенном, по меркам XIX века, возрасте – около сорока. Лев Лосев, скажем, известный молодым друзьям как Лифшиц и вошедший в литературу под псевдонимом. Лосев, которого Синявский назвал последним обэриутом, позволял себе такую дерзость, до какой молодым далеко, – а все почему? Бояться нечего. «И не пристало мне под старость лет собою подпирать милицанера» – кто еще рискнул бы наговорить коллегам столько дерзостей? А про Фуко как он высказался? И все потому, что был уже свободен от дежурного пиетета к «кому положено», свободен от любви и от плакатов, сказал другой поэт, всю жизнь дико боявшийся старости и, говорила его возлюбленная, покончивший с собой от этого страха.

Молодость, что и говорить, поэтическое время – но лишь в том отношении, что сил много, все кипит от избытка чувств, любовь на каждом шагу (в этом, кстати, есть некоторая проблема – гормоны заслоняют мир, в стихах молодых тесно от авторской личности, туда с трудом впихивается еще любимый/любимая, но посторонним места нет: молодость близорука, людей не видит, видит себя. Автор этих строк самокритично описал это состояние еще в относительной юности: «Юность смотрит в телескоп. Ей смешон разбор детальный. Бьет восторженный озноб от тотальности фатальной, и поскольку бытие постигается впервые, то проблемы у нее большей части мировые. Так что как ни назови – получается в итоге все о дружбе и любви, одиночестве и Боге… Юность пробует парить и от этого чумеет, любит много говорить, потому что – не умеет… Зрелость смотрит в микроскоп, мимо Бога, мимо черта, ибо это – между строк. В объективе – мелочовка. Со стиральным порошком, черным хлебом, черствым бытом, и не кистью, а мелком, не гуашью, а графитом. Побеждая тяжесть век, приопущенных устало, зрелость смотрит снизу вверх, словно из полуподвала, и вмешает свой итог – взгляд прицельный, микроскопный, – в беглый штрих, короткий вздох и хорей четырехстопный». Собственным четырехстопным хореем автор желал подчеркнуть, что созрел, хотя было ему лет, что ли, 25.

Зрелость – самое непоэтическое и, сказал бы я, даже антипоэтическое время. Многие поэты после тридцати-сорока умолкают и переживают новый взлет уже в «третьем возрасте»: лета к суровой прозе клонят, как-то стыдно становится баловаться рифмой, трезвость заставляет все чаще смотреть на вещи с отвращением, а это стало востребованной поэтической эмоцией лишь у Некрасова и Бодлера, почти одновременно. Не самая популярная тема, прямо скажем. Зрелость как-то чурается публичности, о чем Пастернак в том самом возрасте – ставшем для него и порогом самого серьезного кризиса, – сказал честно: «Мне по душе строптивый норов артиста в силе. Он отвык от фраз, и прячется от взоров, и собственных стыдится книг». Зрелость – возраст промежуточный, подлинно переломный, о чем лучше всех – у Нонны Слепаковой: «Я вся еще наполовинная, и между двух своих времен иду, колеблясь и лавируя, как на ходу через вагон». Иногда именно зрелость создает шедевры, но шедевры эти скупы и малочисленны – как, вероятно, и быть надлежит: может быть, потому, что человек, достигнув своего плато, предпочитает об этом не распространяться. Поэты ведь говорят о дискомфорте, тогда как акмэ – период относительного равновесия.

Старость – это и есть, если вдуматься, идеальное время для стихов, но беда русских поэтов в том, что они до нее не доживали. А если доживали, как Вяземский, – какой тут начинался пир откровенности, как высказывалось все наболевшее, как отбрасывалось всякое кокетство (хотя иные продолжали кокетничать и тогда, и в этом появлялся своеобразный надрыв)! Старость может облагородить почти все, даже любовь, – оно конечно, «смешон и ветреный старик», но в этой смехотворности есть особая трогательность и боль. Писать стихи должны «старый да малый» – у той же Слепаковой об этом замечательные стихи: «Ребенок входит, озираясь, старик уходит, разбираясь… И в робкой, шаткой их судьбе пыльца мерцает золотая – их неприкаянность святая, их неуверенность в себе». И Лосев, друг ее и ровесник, ей вторит:

Ребенку жалко собственного тела

слезинок, глазок, пальчиков, ногтей.

Он чувствует природу беспредела

природы, зачищающей людей.

Проходят годы. В полном камуфляже

приходит Август кончить старика,

но бывший мальчик не дрожит и даже

чему-то улыбается слегка.

Это бесстрашие старости – тема множества превосходных стихов, и потому третий раздел этой книги представляется мне самым сильным. Вообще образ молодого поэта, «юноша бледный со взором горящим», – по нашим временам анахронизм. Поэт позже созревает, дольше живет («срок жизни увеличился, и может быть, концы поэтов отодвинулись на время», – предупредил Высоцкий, который был рассчитан надолго и к старости готовился всерьез), да и вообще подлинная мудрость редко посещает молодую бесшабашную голову. Блажен, кто вовремя созрел – а не мучился от преждевременной зрелости и даже «охладелости», как Лермонтов. Гармоничная и мудрая старость прекрасна, ибо, как написал Юлий Ким, – «Ну, а с чем уже ничего не поделаешь, с тем уж точно не поделаешь ничего». Но чрезвычайно интересна – и в каком-то смысле более привлекательна – старость непримиренная, неудовлетворенная, не играющая в патриаршество, неравнодушная, озлобленная даже: есть свое мужество в том, чтобы и в старости ругаться, и даже ругаться больше. В конце концов, облагораживаются же старостью всякие антикварные предметы, служившие образчиками кича: фарфоровые балерины, пионеры, котики, эстампы с усачами и полуобнаженными красавицами… Даже старый автомобиль перестает быть рухлядью и становится музейным экспонатом, за который убиваются коллекционеры. Так что «Старый поэт» из стихотворения Новеллы Матвеевой, при всех его ошибках, интересней себя молодого.

Почему мы с Натальей Розман, любимым моим редактором, собрали эту книгу? Потому что время и то, что оно делает с человеком, – важнейшая тема искусства, и то, как поэт защищается от соблазнов молодости, разочарований зрелости и прямых угроз старости, – замечательный пример творческого преображения жизни. Поскольку вовсе не задумываться о возрасте и о том, что после тебя останется, способен лишь безнадежный оптимист или врожденный дебил (что в сущности почти синонимы), люди вынуждены оглядываться на свой путь и – если у них есть разум – почти всегда разочаровываться. Поэзия существует не для того, чтобы эту эмоцию отменить, но чтобы ее перевести в иной регистр, чтобы извлечь из нее музыку. Тот, кто купит эту книгу, перестанет тяготиться своим возрастом и станет им наслаждаться. Потому и цена ее установлена издательством в расчете на то, чтобы стихи были одинаково доступны пионеру и пенсионеру – главным потребителям и производителям шедевров.

Дмитрий Быков

Четыре возраста

Гавриил Державин

1743–1816

Четыре возраста

Как светятся блески

На розе росы, —

Так милы усмешки

Невинной красы.

Младенческий образ —

Вид в капле зари.

А быстро журчащий

Меж роз и лилей,

Как перлом блестящий

По лугу ручей, —

Так юности утро,

Играя, течет.

Река ж или взморье

Полдневной порой

Как в дол иль на взгорье

Несется волной, —

Так мужество бурно

Страстями блестит.

Но озеро сткляно,

Утихнув от бурь,

Как тихо и важно

Чуть кажет лазурь, —

Так старость под вечер

Стоит на клюке.

Сколь счастлив, кто в жизни

Все возрасты вёл,

Страшась укоризны

Внутрь совести, зол!

На запад свой ясный

Он весело зрит.

1805

Александр Пушкин

1799–1837

Телега жизни

Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик лихой, седое время,

Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать

И, презирая лень и негу,

Кричим: пошел! …[1] мать!

Но в полдень нет уж той отваги;

Порастрясло нас; нам страшней

И косогоры и овраги;

Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;

Под вечер мы привыкли к ней

И, дремля, едем до ночлега —

А время гонит лошадей.

1813?

Три ключа

В степи мирской, печальной и безбрежной

Таинственно пробились три ключа:

Ключ Юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча.

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ – холодный ключ Забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

1826

Вильгельм Кюхельбекер

1797–1846

Жизнь

Юноша с свежей душой выступает

на поприще жизни,

Полный пылающих дум, дерзостный в гордых

мечтах;

С миром бороться готов и сразить и судьбу и

печали!

Но, безмолвные, ждут скука и время его;

Сушат сердце, хладят его ум и вяжут паренье.

Гаснет любовь! и одна дружба от самой зари

До полуночи сопутница избранных неба любимцев,

Чистых, высоких умов, пламенно любящих душ.

1820

Дмитрий Веневитинов

1805–1827

Жизнь

Сначала жизнь пленяет нас:

В ней все тепло, все сердце греет

И, как заманчивый рассказ,

Наш ум причудливый лелеет.

Кой-что страшит издалека, —

Но в этом страхе наслажденье:

Он веселит воображенье,

Как о волшебном приключенье

Ночная повесть старика.

Но кончится обман игривой!

Мы привыкаем к чудесам.

Потом – на все глядим лениво,

Потом – и жизнь постыла нам:

Ее загадка и развязка

Уже длинна, стара, скучна,

Как пересказанная сказка

Усталому пред часом сна.

1826

Алексей Апухтин

1840–1893

Жизнь

О жизнь! ты миг, но миг прекрасный,

Мне невозвратный, дорогой;

Равно счастливый и несчастный

Расстаться не хотят с тобой.

Ты миг, но данный нам от Бога

Не для того, чтобы роптать

На свой удел, свою дорогу

И дар бесценный проклинать.

Но чтобы жизнью наслаждаться,

Но чтобы ею дорожить,

Перед судьбой не преклоняться,

Молиться, веровать, любить.

10 августа 1853

Марина Цветаева

1892–1941

«Через снега, снега…»

Через снега, снега —

Слышишь голос, звучавший еще в Эдеме?

Это твой слуга

С тобой говорит, Господин мой – Время.

Черных твоих коней

Слышу топот.

Нет у тебя верней

Слуги – и понятливей ученицы.

Рву за цветком цветок,

И целует, целует мой рот поющий.

– О бытие! Глоток

Горячего грога на сон грядущий!

15 ноября 1916

Хвала времени

Вере Аренской

Беженская мостовая!

Гикнуло – и понеслось

Опрометями колес.

Время! Я не поспеваю.

В летописях и в лобзаньях

Пойманное… но песка

Струечкою шелестя…

Время, ты меня обманешь!

Стрелками часов, морщин

Рытвинами – и Америк

Новшествами… – Пуст кувшин! —

Время, ты меня обмеришь!

Время, ты меня предашь!

Блудною женой – обнову

Выронишь… – «Хоть час да наш!»

– Поезда с тобой иного

Следования!.. —

Ибо мимо родилась

Времени! Вотще и всуе

Ратуешь! Калиф на час:

Время! Я тебя миную.

10 мая 1923

Георгий Иванов

1894–1958

«Зеленою кровью дубов и могильной травы…»

Зеленою кровью дубов и могильной травы

Когда-нибудь станет любовников томная кровь.

И ветер, что им шелестел при разлуке: «Увы»,

«Увы» прошумит над другими влюбленными вновь.

Прекрасное тело смешается с горстью песка,

И слезы в родной океан возвратятся назад…

– Моя дорогая, над нами бегут облака,

Звезда зеленеет и черные ветки шумят!

Зачем же тогда веселее играет вино

И женские губы целуют хмельней и нежней

При мысли, что вскоре рассеяться нам суждено

Летучею пылью, дождем, колыханьем ветвей…

1921

Александр Межиров

1923–2009

«Всю жизнь запомнил я и миг единый…»

Всю жизнь запомнил я и миг единый

И жизнь прошла, – но будет ли другая?..

Метался свет моей ночной машины,

Глаза московских кошек зажигая.

В ответ – зеленым – вспыхивали дико

Глаза кошачьи возле подворотен,

Где на последней улице великой,

Как при Батые, мрак полночный плотен.

Клаксонов несерийных чижик-пыжик,

И в длинном свете, в двухполоске белой,

Кошачий отсвет мимолетных вспышек,

Гул времени всего и жизни целой.

Константин Ваншенкин

1925–2012

«Бабушка умерла…»

Бабушка умерла —

Кончилось детство.

Умер отец —

Кончилась юность.

Мать умерла —

Началась старость.

1985

Борис Слуцкий

1919–1986

Молодость и старость

Рубахи из чертовой кожи!

Штаны, как у сатаны! —

Ежели вы помоложе,

необходимы, нужны.

Сквозь проволоку, колючку!

По азимуту, напрямик!

И каждая закорючка

за то, что не любишь кривых,

цепляет, не пускает:

сиди на месте, не лезь!

По ниточке растаскает,

по щепочке вырубит лес.

А старость любит шубы,

построенные навсегда,

и чтоб никакого шума,

если горе-беда.

Надеялись, а не ждали!

Теперь без надежды ждем.

Приблизились наши дали:

они под косым дождем.

Он косит, косит, косит.

Он яр, усерден, лих

и новостей не приносит,

кроме самых плохих.

Евгений Винокуров

1925–1993

Время хлещет

Ты задумался. Или ты болен.

Или замер с котлетой у рта…

Время хлещет, – вот так из пробоин

Хлещет в трюм что есть силы вода.

Ты балетом любуешься. Или

Спишь, укрыт одеялом по грудь…

Время хлещет, как будто забыли

В кухне кран до конца завернуть.

1967

Евгений Евтушенко

1932–2017

Метаморфозы

Детство – это село Краснощеково,

Несмышленово, Всеизлазово,

Скок-Поскоково, чуть Жестоково,

но Беззлобнино, но Чистоглазово.

Юность – это село Надеждино,

Нараспашкино, Обольщаньино,

ну а если немножко Невеждино, —

все равно оно Обещаньино.

Зрелость – это село Разделово:

либо Схваткино, либо Пряткино,

либо Трусово, либо Смелово,

либо Кривдино, либо Правдино.

Старость – это село Усталово,

Понимаево, Неупреково,

Забывалово, Зарасталово

и – не дай нам Бог – Одиноково.

30 июня 1974, Коктебель

Молодость

Александр Пушкин

1799–1937

Паж, или Пятнадцатый год

C’est l’age de Cherubin…[2]

Пятнадцать лет мне скоро минет;

Дождусь ли радостного дня?

Как он вперед меня подвинет!

Но и теперь никто не кинет

С презреньем взгляда на меня.

Уж я не мальчик – уж над губой

Могу свой ус я защипнуть;

Я важен, как старик беззубый;

Вы слышите мой голос грубый,

Попробуй кто меня толкнуть.

Я нравлюсь дамам, ибо скромен,

И между ими есть одна…

И гордый взор ее так томен,

И цвет ланит ее так темен,

Что жизни мне милей она.

Она строга, властолюбива,

Я сам дивлюсь ее уму —

И ужас как она ревнива;

Зато со всеми горделива

И мне доступна одному.

Вечор она мне величаво

Клялась, что если буду вновь

Глядеть налево и направо,

То даст она мне яду; право —

Вот какова ее любовь!

Она готова хоть в пустыню

Бежать со мной, презрев молву.

Хотите знать мою богиню,

Мою севильскую графиню?..

Нет! ни за что не назову!

Петр Вяземский

1792–1878

К Батюшкову

Шумит по рощам ветр осенний,

Древа стоят без украшений,

Дриады скрылись по дуплам;

И разувенчанная Флора,

Воздушного не слыша хора,

В печали бродит по садам.

Певец любви, певец игривый

И граций баловень счастливый,

Стыдись! Тебе ли жить в полях?

Ты ль будешь в праздности постылой

В деревне тратить век унылый,

Как в келье дремлющий монах?

Нет! Быть отшельником от света —

Ни славы в том, ни пользы нет;

Будь терпелив, приспеют лета —

И сам тебя оставит свет.

Теперь, пока еще умильно

Глядят красавицы на нас

И сердце, чувствами обильно,

Знакомо с счастием подчас,

Пока еще у нас играет

Живой румянец на щеках

И радость с нами заседает

На шумных Вакховых пирах —

Не будем, вопреки природы

И гласу сердца вопреки,

Свои предупреждая годы,

Мы добиваться в старики!

Доколе роз в садах не тронет

Мертвящей осени рука,

Любимца Флоры, мотылька,

Ничто от розы не отгонит.

Пример и мы с него возьмем!

Как мотылек весною к розе,

И мы к веселью так прильнем,

Смеяся времени угрозе!

Ах! юностью подорожим!

В свое пусть старость придет время,

Пусть лет на нас наложит бремя —

Навстречу к ней не поспешим.

Любви, небесным вдохновеньям,

Забавам, дружбе, наслажденьям

Дней наших поручая бег,

Судьбе предавшися послушно,

Ее ударов равнодушно

Дождемся мы средь игр и нег.

Когда же смерть нам в дверь заглянет

Звать в заточение свое,

Пусть лучше на пиру застанет,

Чем мертвыми и до нее.

1817

Константин Батюшков

1787–1855

«Тот вечно молод, кто поёт…»

Тот вечно молод, кто поёт

Любовь, вино, Эрота

И розы сладострастья жнёт

В веселых цветниках Буфлера и Марота.

Пускай грозит ему подагра, кашель злой

И свора злых заимодавцев:

Он всё трудится день-деньской

Для области книгопродавцев.

«Умрёт, забыт!» Поверьте, нет!

Потомство всё узнает,

Чем жил и как, и где поэт,

Как умер, прах его где мирно истевает.

И слава, верьте мне, спасёт

Из алчных челюстей забвенье

И в храм бессмертия внесёт

Его и жизнь и сочиненья.

Первая половина марта 1817

«Тебе ль оплакивать утрату юных дней?..»

Тебе ль оплакивать утрату юных дней?

Ты в красоте не изменилась

И для любви моей

От времени еще прелестнее явилась.

Твой друг не дорожит неопытной красой,

Незрелой в таинствах любовного искусства.

Без жизни взор ее – стыдливый и немой,

И робкий поцелуй без чувства.

Но ты, владычица любви,

Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;

И в осень дней твоих не погасает пламень,

Текущий с жизнию в крови.

Дмитрий Веневитинов

1805–1827

Послание к Рожалину

Я молод, друг мой, в цвете лет,

Но я изведал жизни море,

И для меня уж тайны нет

Ни в пылкой радости, ни в горе.

Я долго тешился мечтой,

Звездам небесным слепо верил

И океан безбрежный мерил

Своею утлою ладьей.

С надменной радостью, бывало,

Глядел я, как мой смелый челн

Печатал след свой в бездне волн.

Меня пучина не пугала:

«Чего страшиться? – думал я. —

Бывало ль зеркало так ясно,

Как зыбь морей?» Так думал я

И гордо плыл, забыв края.

И что ж скрывалось под волною?

О камень грянул я ладьею,

И вдребезги моя ладья!

Обманут небом и мечтою,

Я проклял жребий и мечты…

Но издали манил мне ты,

Как брег призывный улыбался,

Тебя с восторгом я обнял,

Поверил снова наслажденьям

И с хладной жизнью сочетал

Души горячей сновиденья.

1825

Яков Полонский

1819–1898

Качка в бурю

Посв. М. Л. Михайлову

Гром и шум. Корабль качает;

Море темное кипит;

Ветер парус обрывает

И в снастях свистит.

Помрачился свод небесный,

И, вверяясь кораблю,

Я дремлю в каюте тесной…

Закачало – сплю.

Вижу я во сне: качает

Няня колыбель мою

И тихонько запевает —

«Баюшки-баю!»

Свет лампады на подушках,

На гардинах свет луны…

О каких-то все игрушках

Золотые сны.

Просыпаюсь… Что случилось?

Что такое? Новый шквал? —

«Плохо – стеньга обломилась,

Рулевой упал».

Что же делать? что могу я?

И, вверяясь кораблю,

Вновь я лег и вновь дремлю я…

Закачало – сплю.

Снится мне: я свеж и молод,

Я влюблен, мечты кипят…

От зари роскошный холод

Проникает в сад.

Скоро ночь – темнеют ели…

Слышу ласково-живой,

Тихий лепет: «На качели

Сядем, милый мой!»

Стан ее полувоздушный

Обвила моя рука,

И качается послушно

Зыбкая доска…

Просыпаюсь… Что случилось? —

«Руль оторван; через нос

Вдоль волна перекатилась,

Унесен матрос!»

Что же делать? Будь что будет!

В руки бога отдаюсь:

Если смерть меня разбудит —

Я не здесь проснусь.

1850

Афанасий Фет

1820–1892

К юноше

Друзья, как он хорош за чашею вина!

Как молодой души неопытность видна!

Его шестнадцать лет, его живые взоры,

Ланиты нежные, заносчивые споры,

Порывы дружества, негодованье, гнев —

Все обещают в нем любимца зорких дев.

<1847>

Первый ландыш

О первый ландыш! Из-под снега

Ты просишь солнечных лучей;

Какая девственная нега

В душистой чистоте твоей!

Как первый луч весенний ярок!

Какие в нем нисходят сны!

Как ты пленителен, подарок

Воспламеняющей весны!

Так дева в первый раз вздыхает

О чем – неясно ей самой, —

И робкий вздох благоухает

Избытком жизни молодой.

<1854>

«Эх, шутка-молодость! Как новый ранний снег…»

Эх, шутка-молодость! Как новый ранний снег

Всегда и чист и свеж! Царица тайных нег,

Луна зеркальная над древнею Москвою

Одну выводит ночь блестящей за другою.

Что, все ли улеглись, уснули? Не пора ль?..

На сердце жар любви, и трепет, и печаль!..

Бегу! Далекие, как бы в вознагражденье,

Шлют звезды в инее свое изображенье.

В сияньи полночи безмолвен сон Кремля.

Под быстрою стопой промерзлая земля

Звучит, и по крутой, хотя недавней стуже

Доходит бой часов порывистей и туже.

Бегу! Нигде огня, – соседи полегли,

И каждый звук шагов, раздавшийся вдали,

Иль тени на стене блестящей колыханье

Мне напрягает слух, прервав мое дыханье.

<1847>

Константин Бальмонт

1867–1942

Завет бытия

Я спросил у свободного ветра,

Что мне делать, чтоб быть молодым.

Мне ответил играющий ветер:

«Быть воздушным, как ветер, как дым!»

Я спросил у могучего моря,

В чем великий завет бытия.

Мне ответило звучное море:

«Будь всегда полнозвучным, как я!»

Я спросил у высокого солнца,

Как мне вспыхнуть, светлее зари.

Ничего не ответило солнце,

Но душа услыхала: «Гори!»

Александр Блок

1880–1921

«И вновь – порывы юных лет…»

И вновь – порывы юных лет,

И взрывы сил, и крайность мнений…

Но счастья не было – и нет.

Хоть в этом больше нет сомнений!

Пройди опасные года.

Тебя подстерегают всюду.

Но если выйдешь цел – тогда

Ты, наконец, поверишь чуду,

И, наконец, увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на полжизни не хватило,

Что через край перелилась

Восторга творческого чаша,

Что все уж не мое, а наше,

И с миром утвердилась связь, —

И только с нежною улыбкой

Порою будешь вспоминать

О детской той мечте, о зыбкой,

Что счастием привыкли звать!

1912

Андрей Белый

1880–1934

Воспоминание

Посвящается Л. Д. Блок

Задумчивый вид:

Сквозь ветви сирени

сухая известка блестит

запущенных барских строений.

Всё те же стоят у ворот

чугунные тумбы.

И нынешний год

всё так же разбитые клумбы.

На старом балкончике хмель

по ветру качается сонный,

да шмель

жужжит у колонны.

Весна.

На кресле протертом из ситца

старушка глядит из окна.

Ей молодость снится.

Всё помнит себя молодой —

как цветиком ясным, лилейным

гуляла весной

вся в белом, в кисейном.

Он шел позади,

шепча комплименты.

Пылали в груди

ее сантименты.

Садилась, стыдясь,

она вон за те клавикорды.

Ей в очи, смеясь,

глядел он, счастливый и гордый.

Зарей потянуло в окно.

Вздохнула старушка:

«Всё это уж было давно!..»

Стенная кукушка,

хрипя,

кричала.

А время, грустя,

над домом бежало, бежало.

Задумчивый хмель

качался, как сонный,

да бархатный шмель

жужжал у колонны.

1903

Москва

Владислав Ходасевич

1886–1939

«Нет, молодость, ты мне была верна…»

Нет, молодость, ты мне была верна,

Ты не лгала, притворствуя, не льстила,

Ты тайной ночью в склеп меня водила

И ставила у темного окна.

Нас возносила грузная волна,

Качались мы у темного провала,

И я молчал, а ты была бледна,

Ты на полу простертая стонала.

Мой ранний страх вздымался у окна,

Грозил всю жизнь безумием измерить…

Я видел лица, слышал имена —

И убегал, не смея знать и верить.

19 июня 1907, Лидино

Марина Цветаева

1892–1941

Розовая юность

С улыбкой на розовых лицах

Стоим у скалы мы во мраке.

Сгорело бы небо в зарницах

При первом решительном знаке,

И рухнула в бездну скала бы

При первом решительном стуке…

– Но если б вы знали, как слабы

У розовой юности руки.

«Молодость моя! Моя чужая…»

Молодость моя! Моя чужая

Молодость! Мой сапожок непарный!

Воспаленные глаза сужая,

Так листок срывают календарный.

Ничего из всей твоей добычи

Не взяла задумчивая Муза.

Молодость моя! – Назад не кличу.

Ты была мне ношей и обузой.

Ты в ночи нашептывала гребнем,

Ты в ночи оттачивала стрелы.

Щедростью твоей давясь, как щебнем,

За чужие я грехи терпела.

Скипетр тебе вернув до сроку —

Что уже душе до яств и брашна!

Молодость моя! Моя морока —

Молодость! Мой лоскуток кумашный!

18 ноября 1921

Дом

Из-под нахмуренных бровей

Дом – будто юности моей

День, будто молодость моя

Меня встречает: – Здравствуй, я!

Так самочувственно-знаком

Лоб, прячущийся под плащом

Плюща, срастающийся с ним,

Смущающийся быть большим.

Недаром я – грузи! вези! —

В непросыхающей грязи

Мне предоставленных трущоб

Фронтоном чувствовала лоб.

Аполлонический подъем

Музейного фронтона – лбом

Своим. От улицы вдали

Я за стихами кончу дни —

Как за ветвями бузины.

Глаза – без всякого тепла:

То зелень старого стекла,

Сто лет глядящегося в сад,

Пустующий – сто пятьдесят.

Стекла, дремучего, как сон,

Окна, единственный закон

Которого: гостей не ждать,

Прохожего не отражать.

Не сдавшиеся злобе дня

Глаза, оставшиеся – да! —

Зерцалами самих себя.

Из-под нахмуренных бровей —

О, зелень юности моей!

Та – риз моих, та – бус моих,

Та – глаз моих, та – слез моих…

Меж обступающих громад —

Дом – пережиток, дом – магнат,

Скрывающийся между лип.

Девический дагерротип

Души моей…

6 сентября 1931

«Скоро уж из ласточек – в колдуньи!..»

Скоро уж из ласточек – в колдуньи!

Молодость! Простимся накануне…

Постоим с тобою на ветру!

Смуглая моя! Утешь сестру!

Полыхни малиновою юбкой,

Молодость моя! Моя голубка

Смуглая! Раззор моей души!

Молодость моя! Утешь, спляши!

Полосни лазоревою шалью,

Шалая моя! Пошалевали

Досыта с тобой! – Спляши, ошпарь!

Золотце мое – прощай – янтарь!

Неспроста руки твоей касаюсь,

Как с любовником с тобой прощаюсь.

Вырванная из грудных глубин —

Молодость моя! – Иди к другим!

20 ноября 1921

Владимир Маяковский

1893–1930

«Секрет молодости…»

Секрет молодости

Нет,

не те «молодежь»,

кто, забившись

в лужайку да в лодку,

начинает

под визг и галдеж

прополаскивать

водкой

глотку.

Нет,

не те «молодежь»,

кто весной

ночами хорошими,

раскривлявшись

модой одеж,

подметают

бульвары

клешами.

Нет,

не те «молодежь»,

кто восхода

жизни зарево,

услыхав в крови

зудеж,

на романы

разбазаривает.

Разве

это молодость?

Нет!

Мало

быть

восемнадцати лет.

Молодые —

это те,

кто бойцовым

рядам поределым

скажет

именем

всех детей:

«Мы

земную жизнь переделаем!»

Молодежь —

это имя —

дар

тем,

кто влит в боевой КИМ,

тем,

кто бьется,

чтоб дни труда

были радостны

и легки!

[1928]

Сергей Есенин

1895–1925

«Годы молодые с забубенной славой…»

Годы молодые с забубенной славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли,

Были синие глаза, да теперь поблекли.

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

Руки вытяну – и вот слушаю на ощупь:

Едем… кони… сани… снег… проезжаем рощу.

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!

Душу вытрясти не жаль по таким ухабам».

А ямщик в ответ одно: «По такой метели

Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».

«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»

Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.

Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.

Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я.

Встал и вижу: что за черт – вместо бойкой тройки…

Забинтованный лежу на больничной койке.

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жесткую кровать мокрою повязкой.

На лице часов в усы закрутились стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки.

Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, —

Синие твои глаза в кабаках промокли».

<1924>

Михаил Голодный

1903–1949

Юность

По Москве брожу

Весенней,

В гуле улица живая.

Профиль юности

Бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Небо мая

Надо мною

Расплескалось в тихом звоне.

Профиль юности

Бессмертной

Тонет в синем небосклоне.

Боевой отряд

Проходит,

Боевое знамя рядом.

Профиль юности

Бессмертной

Тенью прянул над отрядом.

Рвется Щорса конь

В атаку.

Замер Щорс на ткани пестрой.

Профиль юности

Бессмертной

Пролетел над шашкой острой.

Что же это? Сон?

Виденье?

Молодость страны живая?

Профиль юности

Бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Дмитрий Кедрин

1907–1945

Остановка у Арбата

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Михаил Голодный

Я стоял у поворота

Рельс, бегущих от Арбата,

Из трамвая глянул кто-то

Красногубый и чубатый.

Как лицо его похоже

На мое – сухое ныне!..

Только чуточку моложе,

Веселее и невинней.

А трамвай —

как сдунет ветром,

Он качнулся, уплывая.

Профиль юности бессмертной

Промелькнул в окне трамвая.

Минут годы. Подойдет он —

Мой двойник – к углу Арбата.

Из трамвая глянет кто-то

Красногубый и чубатый,

Как и он, в костюме синем,

С полевою сумкой тоже,

Только чуточку невинней,

Веселее и моложе.

А трамвай —

как сдунет ветром,

Он промчится, завывая…

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая.

На висках у нас, как искры,

Блещут первые сединки,

Старость нам готовит выстрел

На последнем поединке.

Даже маленькие дети

Станут седы и горбаты,

Но останется на свете

Остановка у Арбата,

Где, ни разу не померкнув,

Непрестанно оживая,

Профиль юности бессмертной

Промелькнет в окне трамвая!

1939

«Прощай, прощай, моя юность…»

Прощай, прощай, моя юность,

Звезда моя, жизнь, улыбка!

Стала рукой мужчины

Мальчишеская рука.

Ты прозвенела, юность,

Как дорогая скрипка

Под легким прикосновеньем

Уверенного смычка.

Ты промелькнула, юность,

Как золотая рыбка,

Что канула в сине море

Из сети у старика!

1938

Борис Слуцкий

1919–1986

«Интеллигентнее всех в стране…»

Интеллигентнее всех в стране

девятиклассники, десятиклассники.

Ими только что прочитаны классики

и не забыты еще вполне.

Все измерения для них ясны:

знают, какой глубины и длины

горы страны, озера страны,

реки страны, города страны.

В справочники не приучились

лезть, любят новинки стиха и прозы

и обсуждают Любовь, Честь,

Совесть, Долг и другие вопросы.

Сон

Утро брезжит, а дождик брызжет.

Я лежу на вокзале в углу.

Я еще молодой и рыжий,

мне легко на твердом полу.

Еще волосы не поседели

и товарищей милых ряды

не стеснились, не поредели

от победы и от беды.

Засыпаю, а это значит:

засыпает меня, как песок,

сон, который вчера был начат,

но остался большой кусок.

Вот я вижу себя в каптерке,

а над ней снаряды снуют.

Гимнастерки. Да, гимнастерки!

Выдают нам. Да, выдают!

Девятнадцатый год рожденья —

двадцать два в сорок первом году

принимаю без возраженья,

как планиду и как звезду.

Выхожу, двадцатидвухлетний

и совсем некрасивый собой,

в свой решительный, и последний,

и предсказанный песней бой.

Потому что так пелось с детства.

Потому что некуда деться

и по многим другим «потому».

Я когда-нибудь их пойму.

18 лет

Было полтора чемодана.

Да, не два, а полтора

Шмутков, барахла, добра

И огромная жажда добра,

Леденящая, вроде Алдана.

И еще – словарный запас,

Тот, что я на всю жизнь запас.

Да, просторное, как Семиречье,

Крепкое, как его казачьё,

Громоносное просторечье,

Общее,

Ничье,

Но мое.

Было полтора костюма:

Пара брюк и два пиджака,

Но улыбка была – неприступна,

Но походка была – легка.

Было полторы баллады

Без особого складу и ладу.

Было мне восемнадцать лет,

И – в Москву бесплацкартный билет

Залегал в сердцевине кармана,

И еще полтора чемодана

Шмутков, барахла, добра

И огромная жажда добра.

Молодость

Хотелось ко всему привыкнуть,

Все претерпеть, все испытать.

Хотелось города воздвигнуть,

Стихами стены исписать.

Казалось, сердце билось чаще,

Словно зажатое рукой.

И зналось: есть на свете счастье,

Не только воля и покой.

И медленным казался Пушкин

И все на свете – нипочем.

А спутник —

он уже запущен.

Где?

В личном космосе,

моем.

Поверка

Человек поверяется холодом или жарой

в сорок градусов выше и ниже нуля,

и еще —

облепляющей весь горизонт мошкарой,

и еще —

духотой,

бездушной, словно петля.

Закипает

и превращается в пар,

загорается

и превращается в дым

ваша стойкость.

А тот, кто упал, – пропал,

и поэтому лучше быть молодым.

Двадцать градусов лишних он выдержит —

не пропадет.

До костей он промокнет,

но всё – не до самых костей.

А сгоревши дотла,

он восстанет из пепла, пойдет

и гостей позовет!

Напоит и накормит гостей!

Лучше быть молодым!

Все, кто может, – спасайся, беги

в край,

где легкая юность чеканит шаги!

Константин Ваншенкин

1925–2012

«Едва вернулся я домой…»

Едва вернулся я домой,

Как мне сейчас же рассказали

О том, что друг любимый мой

Убит на горном перевале.

Я вспомнил длинный ряд могил

(Удел солдат неодинаков!),

Сказал: – Хороший парень был, —

При этом даже не заплакав.

И, видно, кто-то посчитал,

Что у меня на сердце холод

И что я слишком взрослым стал…

Нет, просто был я слишком молод.

1955

Евгений Винокуров

1925–1993

«Тоска по детству – ерунда!..»

Тоска по детству – ерунда!

Вот детство! Что на свете слаже?..

А я не захотел туда

Вернулся на мгновенье даже.

Наморщь-ка лоб; чем одарит

Нас память?

Это ж все знакомо:

В снежки играем, дифтерит

Да скука над законом Ома…

Зато – о, юность!

Как остры

Воспоминанья!

И чем старше,

Тем резче помню —

от жары

Свой первый обморок на марше…

1960

Женщина

Весна. Мне пятнадцать лет. Я пишу стихи.

Я собираюсь ехать в Сокольники,

Чтобы бродить с записной книжкой

По сырым тропинкам.

Я выхожу из парадного.

Кирпичный колодец двора.

Я поднимаю глаза: там вдалеке, в проруби,

Мерцает, как вода, голубая бесконечность.

Но я вижу и другое.

В каждом окне я вижу женские ноги.

Моют окна. Идёт весенняя стирка и мойка.

Весёлые поломойни! Они, как греческие праздне —

ства,

В пору сбора винограда.

Оголяются руки. Зашпиливаются узлом волосы.

Подтыкаются подолы. Сверкают локти и колени.

Я думаю о тайне кривой линии.

Кривая женской фигуры!

Почему перехватывает дыхание?

О, чудовищное лекало человеческого тела!

Я опускаю глаза. Хочу пройти через двор.

Он весь увешан женским бельём на верёвках.

Это – огромная выставка интима. Музей испод —

него.

Гигантская профанация женственности.

Здесь торжествуют два цвета: голубое и розовое.

В чудовищном своём бесстыдном разгуле плоть

Подняла эти два цвета, как знамя,

Коварно похитив их у наивности.

Я пытаюсь всё-таки прорваться на улицу,

Увернувшись от наволочки.

Я ныряю под ночную сорочку,

Я выныриваю так, что шёлковые,

Чуть влажноватые чулки

Проволакиваются по моему лицу.

Я поднимаю глаза. Там, вдалеке, в проруби,

Как вода, мерцает голубая бесконечность.

Я облегчённо вздыхаю.

Но вижу, что и там проплывает облако,

Округлое,

как женщина.

1962

«Как трудно оторваться от зеркал…»

Как трудно оторваться от зеркал

В семнадцать лет! И служат зеркалами

Река Москва и озеро Байкал,

Браслетка и стекло в оконной раме.

С велосипедом парень. И как раз

С девчонкою наладилась беседа.

Она молчит. И все ж скосила глаз

На никель обода велосипеда.

И девушка-геолог попила,

Рюкзак огромный скинув, из болотца,

А все глядится…! Встань! Уже пора!..»

А все никак, никак не отровется.

Наверное, в том все же что-то есть…

В трюмо себя счастливым взглядом смерьте!

Но где-то там за все готова месть:

Завешивают зеркало при смерти.

1966

«В семнадцать лет я не гулял по паркам…»

В семнадцать лет я не гулял по паркам,

В семнадцать лет на танцах не кружил,

В семнадцать лет цигарочным огарком

Я больше, чем любовью дорожил.

В семнадцать лет средь тощих однолеток

Я шел, и бил мне в спину котелок.

И песня измерялась не в куплетах,

А в километрах пройденных дорог.

…А я бы мог быть нежен, смел и кроток,

Чтоб губы в губы, чтоб хрустел плетень!..

В семнадцать лет с измызганных обмоток

Мой начинался и кончался день.

1952

Вода

Я до тепла был в молодости падок!

Еще б о печке не мечтать, когда

По желобку меж стынущих лопаток

Струится холодющая вода!

От той смертельной, муторной щекотки

Спирает дух, как на полке́ в парной,

Особенно когда еще обмотки

Пропитаны водою ледяной.

Шинель моя намокла, как мочало.

Умерь попробуй звонкий лязг зубной!

Вода стонала,

хлюпала,

пищала

В зазоре меж подошвой и ступней.

Она была обильною и злою,

Текла с дерев на лоб, на щеки, в рот.

Ее с лица я отирал полою,

Как возле топки отирают пот.

В разливы рек я брел и брел по шею,

Я воду клял и клял на все лады.

Я не запомнил ничего страшнее

Холодной этой мартовской воды.

1953

«Когда-то в юности надменной…»

Когда-то в юности надменной

Пытался я, решив рискнуть,

Враз над вселенной

Объятья слабые сомкнуть.

И надорвался я, чудила,

От сверхъестественных потуг:

Маня, как призрак, уходила

Моя вселенная из рук.

И загрустил я, оробело и вяло голову клоня…

…А жизнь сверкала и звенела

И танцевала вкруг меня.

1968

Давид Самойлов

1920–1990

Сороковые

Сороковые, роковые,

Военные и фронтовые,

Где извещенья похоронные

И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.

Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке,

В своей замурзанной ушанке,

Где звездочка не уставная,

А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,

Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете,

И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,

И больше нужного хромаю.

И пайку надвое ломаю,

И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало —

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые!..

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

«Тогда я был наивен…»

Тогда я был наивен,

Не ведал, в чем есть толк.

Купите за пять гривен,

А если надо – в долг.

Тогда я был возвышен,

Как всадник на коне.

Не знал, что десять пишем

И держим два в уме.

Тогда я был не этим —

Я был совсем другим.

Не знал, зачем мы светим

И почему горим.

Тогда я был прекрасен,

Бездельник молодой.

Тогда не падал наземь

Перед любой бедой.

Александр Межиров

1923–2009

«Как я молод – и страх мне неведом…»

Как я молод – и страх мне неведом,

Как я зол – и сам черт мне не брат,

Пораженьям своим и победам

В одинаковой степени рад.

В драке бью без промашки под ребра,

Хохочу окровавленным ртом,

Все недобро во мне, все недобро.

…Я опомнюсь, опомнюсь потом.

Евгений Евтушенко

1932–2017

«В пальто незимнем, в кепке рыжей…»

В пальто незимнем, в кепке рыжей

выходит парень из ворот.

Сосульку, пахнущую крышей,

он в зубы зябкие берет.

Он перешагивает лужи,

он улыбается заре.

Кого он любит? С кем он дружит?

Чего он хочет на земле?

Его умело отводили

от наболевших «почему».

Усердно критики твердили

о бесконфликтности ему.

Он был заверен кем-то веско

в предельной гладкости пути,

но череда несоответствий

могла к безверью привести.

Он устоял. Он глаз не прятал.

Он не забудет ничего.

Заклятый враг его – неправда,

и ей не скрыться от него.

Втираясь к людям, как родная,

она украдкой гнет свое,

большую правду подменяя

игрой постыдною в нее.

Клеймит людей судом суровым.

Вздувает, глядя на листок,

перенасыщенный сиропом

свой газированный восторг.

Но все уловки и улыбки,

ее искательность и прыть

для парня этого – улики,

чтобы лицо ее открыть.

В большое пенное кипенье

выходит парень из ворот.

Он в кепке, мокрой от капели,

по громким улицам идет.

И рядом – с болью и весельем

о том же думают, грустят

и тем же льдом хрустят весенним,

того же самого хотят.

«Я шатаюсь в толкучке столичной…»

Я шатаюсь в толкучке столичной

над веселой апрельской водой,

возмутительно нелогичный,

непростительно молодой.

Занимаю трамваи с бою,

увлеченно кому-то лгу,

и бегу я сам за собою,

и догнать себя не могу.

Удивляюсь баржам бокастым,

самолетам, стихам своим…

Наделили меня богатством,

Не сказали, что делать с ним.

«О, нашей молодости споры…»

О, нашей молодости споры,

о, эти взбалмошные сборы,

о, эти наши вечера!

О, наше комнатное пекло,

на чайных блюдцах горки пепла,

и сидра пузырьки, и пена,

и баклажанная икра!

Здесь разговоров нет окольных.

Здесь исполнитель арий сольных

и скульптор в кедах баскетбольных

кричат, махая колбасой.

Высокомерно и судебно

здесь разглагольствует студентка

с тяжелокованой косой.

Здесь песни под рояль поются,

и пол трещит, и блюдца бьются,

здесь безнаказанно смеются

над платьем голых королей.

Здесь столько мнений, столько прений

и о путях России прежней,

и о сегодняшней о ней.

Все дышат радостно и грозно.

И расходиться уже поздно.

Пусть это кажется игрой:

не зря мы в спорах этих сипнем,

не зря насмешками мы сыплем,

не зря стаканы с бледным сидром

стоят в соседстве с хлебом ситным

и баклажанною икрой!

1 сентября 1957

Геннадий Шпаликов

1937–1974

«На меня надвигается…»

На меня надвигается

По реке битый лед.

На реке навигация,

На реке пароход.

Пароход белый-беленький,

Дым над красной трубой.

Мы по палубе бегали —

Целовались с тобой.

Пахнет палуба клевером,

Хорошо, как в лесу.

И бумажка наклеена

У тебя на носу.

Ах ты, палуба, палуба,

Ты меня раскачай,

Ты печаль мою, палуба,

Расколи о причал.

Андрей Вознесенский

1933–2010

Пожар в Архитектурном

Пожар в Архитектурном!

По залам, чертежам,

амнистией по тюрьмам —

пожар, пожар!

По сонному фасаду

бесстыже, озорно,

гориллой

краснозадой

взвивается окно!

А мы уже дипломники,

нам защищать пора.

Трещат в шкафу под пломбами

мои выговора!

Ватман – как подраненный,

красный листопад.

Горят мои подрамники,

города горят.

Бутылью керосиновой

взвилось пять лет и зим…

Кариночка Красильникова,

ой! горим!

Прощай, архитектура!

Пылайте широко,

коровники в амурах,

райклубы в рококо!

О юность, феникс, дурочка,

весь в пламени диплом!

Ты машешь красной юбочкой

и дразнишь язычком.

Прощай, пора окраин!

Жизнь – смена пепелищ.

Мы все перегораем.

Живешь – горишь.

А завтра, в палец чиркнувши,

вонзится злей пчелы

иголочка от циркуля

из горсточки золы…

… Все выгорело начисто.

Милиции полно.

Все – кончено!

Все – начато!

Айда в кино!

1958

Белла Ахмадулина

1937–2010

Это я

Е. Ю. и В. М. Россельс

Это я – в два часа пополудни

повитухой добытый трофей.

Надо мною играют на лютне.

Мне щекотно от палочек фей.

Лишь расплыв золотистого цвета

понимает душа – это я

в знойный день довоенного лета

озираю красу бытия.

«Буря мглою…» и баюшки-баю,

я повадилась жить, но, увы, —

это я от войны погибаю

под угрюмым присмотром Уфы.

Как белеют зима и больница!

Замечаю, что не умерла.

В облаках неразборчивы лица

тех, кто умерли вместо меня.

С непригожим голубеньким ликом,

еле выпростав тело из мук,

это я в предвкушенье великом

слышу нечто, что меньше, чем звук.

Лишь потом оценю я привычку

слушать вечную, точно прибой,

безымянных вещей перекличку

с именующей вещи душой.

Это я – мой наряд фиолетов,

я надменна, юна и толста,

но к предсмертной улыбке поэтов

я уже приучила уста.

Словно дрожь между сердцем и сердцем,

есть меж словом и словом игра.

Дело лишь за бесхитростным средством

обвести ее вязью пера.

– Быть словам женихом и невестой! —

это я говорю и смеюсь.

Как священник в глуши деревенской,

я венчаю их тайный союз.

Вот зачем мимолетные феи

осыпали свой шепот и смех.

Лбом и певческим выгибом шеи,

о, как я не похожа на всех.

Я люблю эту мету несходства,

и, за дальней добычей спеша,

юной гончей мой почерк несется,

вот настиг – и озябла душа.

Это я проклинаю и плачу.

Смотрит в щели людская молва.

Мне с небес диктовали задачу —

я ее разрешить не смогла.

Я измучила упряжью шею.

Как другие плетут письмена —

я не знаю, нет сил, не умею,

не могу, отпустите меня.

Как друг с другом прохожие схожи.

Нам пора, лишь подует зима,

На раздумье о детской одёже

обратить вдохновенье ума.

Это я человек-невеличка,

всем, кто есть, прихожусь близнецом,

сплю, покуда идет электричка,

пав на сумку невзрачным лицом.

Мне не выпало лишней удачи,

слава богу, не выпало мне

быть заслуженней или богаче

всех соседей моих по земле.

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою

позади паренька удалого

и старухи в пуховом платке,

слившись с ними, как слово и слово

на моем и на их языке.

1968

Нина Искренко

1951–1995

Поход эпигонов

Рожденный после

Ломать не строить

Нас бросала молодость

Под лежачий камень

Нас водила молодость

Строем по нужде

Величала молодость

Корешки вершками

И желала счастья нам

В далекой Кулунде

Научила уступать

Старшим лейтенантам

Мерить сантиметрами

Площадь потолка

И локатором ловить

Голос континента

И глушить без просыпа

И писать в ЦК

Нас имела молодость

На колесах чертовых

Нас манила молодость

Словно грудь четвертого

Трудовым почином

Починили нас

Целиной-сучаном

Исцелили нас

Чтобы не глядели мы

Словно волки в лес

Чтобы мы не вздумали

Отойти от масс

Физики и шизики

Медики и педики

Чижики и пыжики

Тузы и короли

Самовары-чайники

Граждане-начальники

Чукчи и арцахи

Псы и патрули

Берегите молодость

От дурного глаза

На дубовой вешалке

В номерном шкафу

Чтобы не пристала к ней

Чуждая зараза

Чтобы не пришили к ней

Пункт или графу

Берегите молодость —

Ивушку зеленую

Над рекой склоненную

Под-воду концы

Берегите принципы

Орешки каленые

Фигушки карманные

Талоны и шприцы

Шитому и крытому

Досыта не битому

Шептуну горбатому

Крестному отцу

Всем потрафит молодость

Наша душка-молодость

Наша пышка-молодость

Наша гоп-цаца

Вся она как стеклышко

От шнурка до колышка

Всем она под горлышко

Всем она к лицу

Спим как победители

Бдим как победители

Нам как победителям

Все плывет само

С нами наша молодость

Наша комсомолодость

Вечная как молодость

Прочная как чмо

Борис Гребенщиков

1953

Мы никогда не станем старше

Я не знал, что все так просто,

Я даже стал теперь другого роста,

Но в этих реках такая вода,

Что я пью, не дождавшись тоста.

Наши секреты стали шрифтом по стенам,

Наши подарки подвержены ценам,

И я кричу тебе через барьер,

Пока актеры не сошли со сцены,

Мы никогда не станем старше,

Мы никогда не станем старше,

Мы пили воду, мы пили эту чистую воду,

И мы никогда не станем старше.

У нас был сад, но мы не знали входа,

У нас был путь, но мы боялись лезть в воду.

Теперь я вижу чистое небо,

И мне не нужен прогноз погоды.

И мы никогда не станем старше,

Мы никогда не станем старше,

Мы пили воду, мы пили эту чистую воду,

И мы никогда не станем старше.

Что они сделали с этой землей,

Что они сделали с нашей прекрасной сестрой,

Где тот дом, в котором я?

Где те окна, небо в которых было всегда голубым?

Странные звери приходят ко мне по утрам.

Все по местам!

Мы будем строить новый храм,

Я буду верить вашим рукам,

Я буду верить только вашим рукам.

Кто там? Я спрашиваю – кто там?

Любовь или смерть —

Ваши лица плывут, как туман.

Но мы шли по этим холмам,

мы шли по этим холмам,

Мы шли по зеленым холмам,

И мы пили эту чистую воду,

Мы пили эту чистую воду,

И мы никогда не станем старше.

Мы пили эту чистую воду,

чистую, чистую, чистую, чистую воду.

Мы пили эту чистую воду,

и мы не станем старше.

1981

Катя Капович

1960

«Когда я сдохну в городе пустынном…»

Когда я сдохну в городе пустынном

и Бог мою душонку приберет,

моим стихам, как драгоценным винам,

настанет свой черёд.

И вспомню я, как в юности все было,

когда меня будила красота,

на улицу средь ночи выводила

и там не объясняла ни черта.

Иди себе и думай посторонне:

все будет так прекрасно, как в стихах,

и мир пошлют тебе, как сыр – вороне,

и жизнь ты проморгаешь точно так.

«Когда бы молодость всё знала…»

Когда бы молодость всё знала

про этот гибельный запас,

весь день бы музыка играла

для вас, любимые, для вас.

Здесь с теми, с кем отрадно сходство,

растет китайская стена,

и расставаться было б просто,

когда бы даль была ясна.

Когда бы тьма была короче,

когда бы среди темноты,

не падала звезда средь ночи,

не умирали бы цветы.

Когда б не то, когда б не это,

когда бы не стихи до слез

на зимы многие и лета

для бормотания под нос.

Тогда-то пальцы вдруг лезгинкой

в гостях в скоплении большом,

не справившись с ножом и вилкой,

с дрожащей вилкой и ножом.

Дмитрий Быков

1967

Киноведческие записки

Противна молодость. Противна!

Признаем это объективно.

Она собой упоена,

Хотя не может ни хрена.

Она навязчива, болтлива,

Глупа, потлива, похотлива,

Смешна гарольдовым плащом

И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство

(В отличье, может быть, от детства)

Наводит мысли о конце.

И мы меняемся в лице.

Как, как?! И этому теляти

С такими бабами гуляти

И не заботиться о том,

Что с ними станется потом?..

Он так спешит открыться миру,

Он только с пылу, с жару, с жиру, —

С него и бесится, пока

Еще горит его щека

От бритвы, а не от пощечин;

Пока он мало озабочен

Уместностью своих словес

В компании других повес.

На всех кидается с объятьем,

Чужие пошлости твердит,

И все, за что мы нынче платим,

Ему еще дают в кредит.

Ему практически задаром

Достались шляния по барам,

Полночной улицы пейзаж,

Который был когда-то наш,

Скамейки, лужи, светофоры,

Бульвары, Ленинские горы…

Читатель вспомнит сгоряча

Про фильм «Застава Ильича» —

И впрямь: кино шестидесятых

Теперь об этих поросятах.

В цепи прибавилось звено.

А в девяностых нет кино:

Есть мир расчиcленный, в котором

Остались горечь, скука, гнет,

Нам никогда не подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй,

Владеет бедною душой

Не грусть о юности ушедшей,

А зависть к юности чужой.

Но тайной радостью для взора

И утешеньем для ума,

Что безболезненно и скоро

Она, как жизнь, пройдет сама.

Зрелость

Василий Жуковский

1783–1852

К самому себе

Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,

Горестной мыслью, тоской безнадежной

их призывая —

Будь настоящее твой утешительный гений!

Веря ему, свой день проводи безмятежно!

Легким полетом несутся дни быстрые жизни!

Только успеем достигнуть до полныя зрелости

мыслей,

Только увидим достойную цель пред очами —

Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,

Призрак фантазии, то представляющей взору

Луг, испещренный цветами, веселые холмы,

долины;

То пролетающей в мрачной одежде печали

Дикую степь, леса и ужасные бездны.

Следуй же мудрым! всегда неизменный душою,

Что посылает судьба, принимай и не сетуй!

Безумно

Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем

То отвергать, что нам предлагает минута!

1813

Михаил Лермонтов

1814–1841

«Я верю: под одной звездою…»

Графине Ростопчиной

Я верю: под одной звездою

Мы с вами были рождены;

Мы шли дорогою одною,

Нас обманули те же сны.

Но что ж! – от цели благородной

Оторван бурею страстей,

Я позабыл в борьбе бесплодной

Преданья юности моей.

Предвидя вечную разлуку,

Боюсь я сердцу волю дать;

Боюсь предательскому звуку

Мечту напрасную вверять…

Так две волны несутся дружно

Случайной, вольною четой

В пустыне моря голубой:

Их гонит вместе ветер южный;

Но их разрознит где-нибудь

Утеса каменная грудь…

И, полны холодом привычным,

Они несут брегам различным,

Без сожаленья и любви,

Свой ропот сладостный и томный,

Свой бурный шум, свой блеск заемный

И ласки вечные свои.

Середина апреля 1841

Весна

Когда весной разбитый лед

Рекой взволнованной идет,

Когда среди полей местами

Чернеет голая земля

И мгла ложится облаками

На полуюные поля, —

Мечтанье злое грусть лелеет

В душе неопытной моей;

Гляжу, природа молодеет,

Но молодеть лишь только ей;

Ланит спокойных пламень алый

С собою время уведет,

И тот, кто так страдал, бывало,

Любви к ней в сердце не найдет.

1830

Афанасий Фет

1820–1892

Пчелы

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела.

Дай хоть выйду я в чистое поле

Иль совсем потеряюсь в лесу…

С каждым шагом не легче на воле,

Сердце пышет всё боле и боле,

Точно уголь в груди я несу.

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черемуха спит.

Ах, опять эти пчелы под нею!

И никак я понять не умею,

На цветах ли, в ушах ли звенит.

<1854>

«Я в жизни обмирал и чувство это знаю…»

Я в жизни обмирал и чувство это знаю,

Где мукам всем конец и сладок томный хмель;

Вот почему я вас без страха ожидаю,

Ночь безрассветная и вечная постель!

Пусть головы моей рука твоя коснется

И ты сотрешь меня со списка бытия,

Но пред моим судом, покуда сердце бьется,

Мы силы равные, и торжествую я.

Еще ты каждый миг моей покорна воле,

Ты тень у ног моих, безличный призрак ты;

Покуда я дышу – ты мысль моя, не боле,

Игрушка шаткая тоскующей мечты.

«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»

Ты прав: мы старимся. Зима недалека,

Нам кто-то праздновать мешает,

И кудри темные незримая рука

И серебрит и обрывает.

В пути приутомясь, покорней мы других

В лицо нам веющим невзгодам;

И не под силу нам безумцев молодых

Задорным править хороводом.

Так что ж! ужели нам, покуда мы живем,

Вздыхать, оборотясь к закату,

Как некогда, томясь любви живым огнем,

Любви певали мы утрату?

Нет, мы не отжили! Мы властны день любой

Чертою белою отметить,

И музы сирые еще на зов ночной

Нам поторопятся ответить.

К чему пытать судьбу? Быть может, коротка

В руках у парки нитка наша!

Eщe разымчива, душиста и сладка

Нам Гебы пенистая чаша.

Зажжет, как прежде, нам во глубине сердец

Ее огонь благие чувства, —

Так пей же из нее, любимый наш певец:

В ней есть искусство для искусства.

1860(?)

В саду

Приветствую тебя, мой добрый, старый сад,

Цветущих лет цветущее наследство!

С улыбкой горькою я пью твой аромат,

Которым некогда дышало детство.

Густые липы те ж, но заросли слова,

Которые в тени я вырезал искусно,

Хватает за ноги заглохшая трава,

И чувствую, что там, в лесу, мне будет грустно.

Как будто с трепетом здесь каждого листа

Моя пробудится и затрепещет совесть,

И станут лепетать знакомые места

Давно забытую, оплаканную повесть.

И скажут: «Помним мы, как ты играл и рос,

Мы помним, как потом, в последний час разлуки,

Венком из молодых и благовонных роз

Тебя здесь нежные благословляли руки.

Скажи: где розы те, которые такой

Веселой радостью и свежестью дышали?»

Одни я раздарил с безумством и тоской,

Другие растерял – и все они увяли.

А вы – вы молоды и пышны до конца.

Я рад – и радости вполне вкусить не смею;

Стою как блудный сын перед лицом отца,

И плакать бы хотел – и плакать не умею!

1854

Александр Блок

1880–1921

«Я стар душой. Какой-то жребий черный…»

Я стар душой. Какой-то жребий черный —

Мой долгий путь.

Тяжелый сон, проклятый и упорный,

Мне душит грудь.

Так мало лет, так много дум ужасных!

Тяжел недуг…

Спаси меня от призраков неясных,

Безвестный друг!

Мне друг один – в сыром ночном тумане

Дорога вдаль.

Там нет жилья – как в темном океане —

Одна печаль.

Я стар душой. Какой-то жребий черный —

Мой долгий путь.

Тяжелый сон – проклятый и упорный —

Мне душит грудь.

6 июня 1918

«Прошли года, но ты – все та же…»

Прошли года, но ты – все та же:

Строга, прекрасна и ясна;

Лишь волосы немного глаже,

И в них сверкает седина.

А я – склонен над грудой книжной,

Высокий, сгорбленный старик, —

С одною думой непостижной

Смотрю на твой спокойный лик.

Да. Нас года не изменили.

Живем и дышим, как тогда,

И, вспоминая, сохранили те баснословные года…

Их светлый пепел – в длинной урне.

Наш светлый дух – в лазурной мгле.

И все чудесней, все лазурней —

Дышать прошедшим на земле.

Владислав Ходасевич

1886–1939

Перед зеркалом

Nel mezzo del cammin di nostra vita[3].

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом

Танцевавший на дачных балах, —

Это я, тот, кто каждым ответом

Желторотым внушает поэтам

Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть, —

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?

Впрочем – так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины – к причине,

А глядишь – заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала.

И Виргилия нет за плечами —

Только есть одиночество – в раме

Говорящего правду стекла.

18—23 июля 1924

Париж

Стансы

Уж волосы седые на висках

Я прядью черной прикрываю,

И замирает сердце, как в тисках,

От лишнего стакана чаю.

Уж тяжелы мне долгие труды,

И не таят очарованья

Ни знаний слишком пряные плоды,

Ни женщин душные лобзанья.

С холодностью взираю я теперь

На скуку славы предстоящей…

Зато слова: цветок, ребенок, зверь —

Приходят на уста всё чаще.

Рассеянно я слушаю порой

Поэтов праздные бряцанья,

Но душу полнит сладкой полнотой

Зерна немое прорастанье.

24—25 октября 1918

Стансы

Бывало, думал: ради мига

И год, и два, и жизнь отдам…

Цены не знает прощелыга

Своим приблудным пятакам.

Теперь иные дни настали.

Лежат морщины возле губ,

Мои минуты вздорожали,

Я стал умен, суров и скуп.

Я много вижу, много знаю,

Моя седеет голова,

И звездный ход я примечаю,

И слышу, как растет трава.

И каждый вам неслышный шепот,

И каждый вам незримый свет

Обогащают смутный опыт

Психеи, падающей в бред.

Теперь себя я не обижу:

Старею, горблюсь, – но коплю

Все, что так нежно ненавижу

И так язвительно люблю.

17—18 августа 1992

Misarby

«И весело, и тяжело…»

И весело, и тяжело

Нести дряхлеющее тело.

Что буйствовало и цвело,

Теперь набухло и дозрело.

И кровь по жилам не спешит,

И руки повисают сами.

Так яблонь осенью стоит,

Отягощенная плодами,

И не постигнуть юным вам

Всей нежности неодолимой,

С какою хочется ветвям

Коснуться вновь земли родимой.

22 ноября 1922 – 27 марта 1923

Saarow

Осип Мандельштам

1891–1938

«О, как мы любим лицемерить…»

О, как мы любим лицемерить

И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

Ещё обиду тянет с блюдца

Невыспавшееся дитя,

А мне уж не на кого дуться

И я один на всех путях.

Но не хочу уснуть, как рыба,

В глубоком обмороке вод,

И дорог мне свободный выбор

Моих страданий и забот.

1932

Георгий Иванов

1894–1958

«Холодно бродить по свету…»

Холодно бродить по свету,

Холодней лежать в гробу.

Помни это, помни это,

Не кляни свою судьбу.

Ты ещё читаешь Блока,

Ты ещё глядишь в окно,

Ты ещё не знаешь срока —

Все неясно, все жестоко,

Все навек обречено.

И, конечно, жизнь прекрасна,

И, конечно, смерть страшна,

Отвратительна, ужасна,

Но всему одна цена.

Помни это, помни это,

Каплю жизни, каплю света…

«Донна Анна! Нет ответа.

Анна, Анна! Тишина».

1930

Вероника Тушнова

1911–1965

«Молодость… Старость…»

Молодость… Старость…

Привычно, знакомо.

А я бы делила жизнь

по-другому:

я на две бы части ее делила,

на то, что будет,

и то, что было.

Ведь жизнь измеряют —

знаете сами —

когда годами,

когда часами.

Знаете сами —

лет пять или десять

минуте случается перевесить.

Я не вздыхаю:

о, где ты, юность!

Не восклицаю:

ах, скоро старость!

Я жизни вопрос задаю, волнуясь:

что у тебя для меня осталось?

Припоминаю я все, что было,

жизнь пересматриваю сначала,

как беспощадно меня учила,

какие подарки порой вручала.

Знала я счастье,

не знала покоя,

знала страданья,

не знала скуки.

С детства открылось мне,

что такое

непоправимость вечной разлуки.

Руки мои красивыми были,

нежными были,

сильными стали.

Настежь я сердце свое раскрыла

людскому счастью,

людской печали.

Я улыбалась и плакала с ними,

стала мудрее

и непримиримей,

мягче я стала,

тверже я стала,

лгать и завидовать

перестала.

Молодость – сила.

Старость – усталость.

Думаю —

сила

в запасе

осталась!

Борис Слуцкий

1919–1986

Болезнь

Досрочная ранняя старость,

Похожая на пораженье,

А кроме того – на усталость.

А также – на отраженье

Лица в сероватой луже,

В измытой водице ванной:

Все звуки становятся глуше,

Все краски темнеют и вянут.

Куриные вялые крылья

Мотаются за спиною.

Все роли мои – вторые! —

Являются передо мною.

Мелькают, а мне – не стыдно.

А мне – все равно, все едино.

И слышно, как волосы стынут

И застывают в седины.

Я выдохся. Я – как город,

Открывший врагу ворота.

А был я – юный и гордый

Солдат своего народа.

Теперь я лежу на диване.

Теперь я хожу на вдуванья.

А мне – приказы давали.

Потом – ордена давали.

Все, как ладонью, прикрыто

Сплошной головною болью —

Разбито мое корыто.

Сижу у него сам с собою.

Так вот она, середина Жизни.

Возраст успеха.

А мне – все равно.

Все едино. А мне – наплевать. Не к спеху.

Забыл, как спускаться с лестниц.

Не открываю ставен.

Как в комнате,

Я в болезни

Кровать и стол поставил.

И ходят в квартиру нашу

Дамы второго разряда,

И я сочиняю кашу

Из пшенного концентрата.

И я не читаю газеты,

А книги – до середины.

Но мне наплевать на это.

Мне все равно. Все едино.

1966

В сорок лет

Ночной снегопад еще не примят

утренней тропкой – до электрички.

Сотрясая мост через речку,

редкие поезда гремят.

Белым-бело не от солнца – от снега.

Светло не от утра – светло от луны.

И жизнь предо мной – раскрытая книга

в читальном зале земной тишины.

И сорок лет,

те, что прошли,

и те года, что еще придут,

летят поземкой вдоль земли,

покуда бредешь, ветерком продут.

Не хочешь отдыха и ночлега,

а только – шагать вдоль тишины,

покуда бело не от солнца – от снега,

светло не от утра – светло от луны.

Давид Самойлов

1920–1990

Зрелость

Приобретают остроту,

Как набирают высоту,

Дичают, матереют,

И где-то возле сорока

Вдруг прорывается строка,

И мысль становится легка.

А слово не стареет.

И поздней славы шепоток

Немного льстив, слегка жесток,

И, словно птичий коготок,

Царапает, не раня.

Осенней солнечной строкой

Приходит зрелость и покой,

Рассудка не туманя.

И платят позднею ценой:

«Ах, у него и чуб ржаной!

Ах, он и сам совсем иной,

Чем мы предполагали!»

Спасибо тем, кто нам мешал!

И счастье тем, кто сам решал, —

Кому не помогали!

«Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал…»

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

Я любил, размышлял, воевал.

Кое-где побывал, кое-что повидал,

Иногда и счастливым бывал.

Гнев меня обошел, миновала стрела,

А от пули – два малых следа.

И беда отлетала, как капля с крыла,

Как вода, расступалась беда.

Взял один перевал, одолею второй,

Хоть тяжел мой заплечный мешок.

Что же там, за горой? Что же там – под горой?

От высот побелел мой висок.

Сорок лет. Где-то будет последний привал?

Где прервется моя колея?

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

И не допита чаша сия.

«Луч солнца вдруг мелькнёт, как спица…»

Луч солнца вдруг мелькнёт, как спица,

Над снежной пряжею зимы…

И почему-то вновь приснится,

Что лучше мы, моложе мы,

Как в дни войны, когда, бывало,

Я выбегал из блиндажа

И вьюга плечи обнимала,

Так простодушна, так свежа;

И даже выстрел был прозрачен

И в чаще с отзвуками гас.

И смертный час не обозначен,

И гибель дальше, чем сейчас…

1957

Александр Межиров

1923–2009

«Люди, люди мои! Между вами…»

Люди, люди мои! Между вами

Пообтерся за сорок с лихвой

Телом всем, и душой, и словами, —

Так что стал не чужой вам, а свой.

Срок положенный отвоевавши,

Пел в неведенье на площадях,

На нелепые выходки ваши

Не прогневался в очередях.

Как вы топали по коридорам,

Как подслушивали под дверьми,

Представители мира, в котором

Людям быть не мешало б людьми.

Помню всех – и великих и сирых, —

Всеми вами доволен вполне.

Запах жареной рыбы в квартирах

Отвращенья не вызвал во мне.

Все моря перешел.

И по суше

Набродился.

Дорогами сыт!

И теперь, вызывая удушье,

Комом в горле пространство стоит.

«У человека…»

У человека

В середине века

Болит висок и дергается веко.

Но он промежду тем прожекты строит,

Все замечает, обличает, кроет,

Рвет на ходу подметки, землю роет.

И только иногда в ночную тьму,

Все двери заперев, по-волчьи воет.

Но этот вой не слышен никому.

«В огромном доме, в городском июле…»

В огромном доме, в городском июле,

Варю картошку в маленькой кастрюле.

Кипит водопроводная вода, —

Июльская картошка молода, —

Один как перст,

Но для меня отверст

Мир

Накануне

Страшного

Суда.

На всех пространствах севера и юга

Превысил нормы лютый зной июля.

Такого не бывало никогда, —

Ах, Боже мой, какие холода…

Варю картошку в мире коммунальном,

Равно оригинальном и банальном.

Мудрей не стал, – но дожил до седин.

Не слишком стар, – давным-давно один.

Не слишком стар, давным-давно не молод,

Цепами века недоперемолот.

Пятидесяти от роду годов,

Я жить готов и умереть готов.

Булат Окуджава

1924–1997

«Быстро молодость проходит, дни счастливые…»

Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.

Что назначено судьбою – обязательно случится:

то ли самое прекрасное в окошко постучится,

то ли самое напрасное в объятья упадет.

Так не делайте ж запасов из любви и доброты

и про черный день грядущий не копите милосердье:

пропадет ни за понюшку ваше горькое усердье,

лягут ранние морщины от напрасной суеты.

Жаль, что молодость мелькнула, жаль, что старость коротка.

Все теперь как на ладони: лоб в поту, душа в ушибах…

Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок —

только ровная дорога до последнего звонка.

Константин Ваншенкин

1925–2012

«С облегчением вспомнил сквозь сон…»

С облегчением вспомнил сквозь сон:

Мелкой рябью наполнены лужи.

Лист кленовый, что с ветки снесен,

На стекле прилепился снаружи.

Дождь шуршит то яснее, то глуше.

Воскресенье – спешить не резон.

Наилучшие в жизни года:

И родители наши здоровы,

И к свершениям дети готовы,

И мы сами еще хоть куда.

Но – что делать! – близки холода

И грядущие вьюги суровы.

1977

Евгений Винокуров

1925–1993

«Мне сохранить смогла судьба…»

Мне сохранить смогла судьба

Из молодости ранней

Пороховые погреба

Моих воспоминаний.

Живу в спокойном забытьи,

Но огонек запала

Лишь только стоит поднести,

И все тогда пропало…

1957

Похвала возрасту

Я славлю возраст свой!..

Пусть не торопит.

Я в нем хотел побыть. Года. Века.

Слились и неуверенность, и опыт,

И трепетность, и твердая рука.

Он только лишь на миг со мной!

Так что же,

Что больше не наступит он опять?!

Те, кто старей, и те, кто помоложе,

Завидуйте!

Мне нынче тридцать пять.

Прекрасный возраст! Я горжусь им, право!

Я им хвалюсь, всем сердцем возлюбя.

Что может быть на свете лучше сплава

Боязни тайной с верою в себя!

1960

Моими глазами

Я весь умру. Всерьез и бесповоротно.

Я умру действительно.

Я не перейду в травы, в цветы, в жучков.

От меня ничего не останется…

Я не буду участвовать

В круговороте природы.

Затем обольщаться.

Прах, оставшийся после меня, – это не я.

Лгут все поэты! Надо быть беспощадным.

«Ничто» – вот что

Будет лежать над холмиком,

Под которым лежит «Ничто», потом вытрешь

слезу…

Но мальчик, прочитавший мое стихотворение,

Взглянет на мир моими глазами.

1963

«Как хорошо, что молодость прошла…»

Как хорошо, что молодость прошла,

Как все же хорошо, – ее не стало…

Но чувствует, что стала тяжела

Душа,

достигнув плотности металла.

Приехали, как говорится, – слазь!..

Все вымерил: отсюда и досюда.

Душа моя отныне отлилась

Навеки в форму странного сосуда.

Она кувшин, что влез в дорожный сак.

Помочь тут может только перековка.

Как ни крути ее, и так и сяк,

И как ни поверни, —

с ней все неловко.

1964

Светило

Молодость, точно светило, почти

Там на черте: «Я вас скоро покину!..»

Как человек, согревающий спину,

Я говорю ему: – Не уходи!

Я говорю ему: – Повремени!

Я повернуться хочу еще боком…

Ну, а потом заходи себе с богом,

Я ведь согласен остаться в тени.

Я говорю: – Хоть минуту одну,

Только б минуту еще, в самом деле!..

Руки свои я к тебе протяну.

Пальцы мои уже похолодели.

1971

«Что молодость – экое дело?..»

Что молодость – экое дело?

Прошла, хоть мила не мила!

Ты черное платье надела,

Ты белое платье сняла.

А мне-то вот как разобраться

В себе, ты сама посуди:

Я только лишь стал оперяться —

А молодость позади!

Так что же, ушло то, что пелось?

Осталась какая-то муть

Да детская неумелость

Пуговицу застегнуть.

Так что же, все то, что хотели,

Вот так-то и не сбылось?

Ломота какая-то в теле

Да боль под лопаткой насквозь.

Так что же, не значит ли – баста?

Тревожить по пустякам?

И значит, осталось: лекарство,

Сощурившись капать в стакан.

И все ж я о чем-то гадаю,

Не успокоюсь на том.

Я молодость жадно глотаю

Соленым от сухости ртом.

Так что ж: я играю без правил,

И значит, назад осади!

Я крылья еще не расправил —

А молодость – позади.

1971

Мы были молодыми

Молодыми бывали

И мы. «Все на свете пустяк!»

Уходя, забывали

Калоши, бывая в гостях.

Танцевали кадрили,

Мазурку и па-де-труа…

«Толковать» выходили,

Снимая часы, за дрова.

Молодыми бывали.

Певали подчас тенорком.

И цветы обрывали

Ночами с газонов тайком.

Был наш взор независим.

Не думали нравиться всем!..

И родителям писем

Почти не писали совсем.

Молодыми бывали.

И, громко стуча не со зла,

Мы подчас забивали

По суткам в «очко» и в «козла».

Нам бы точку опоры!

Но где ж ее взять молодым.

Дым и споры и споры,

Все споры и споры и… дым.

Молодыми бывали.

Мы жили, вдруг скиснувши, но

Вдруг искрясь, как в бокале

Искрится при лампе вино.

Юность, право ж, всеядна,

И жизнь нам казалась мила…

Очень было приятно

Поглядывать нам в зеркала.

Молодыми бывали.

И в те озорные года

Правду-матку рубали!

Ну… правда, не так уж всегда.

Образ мыслей возвышен!

И не было, помню, у нас

Ни вот этих залысин,

Ни этих морщинок у глаз.

Молодыми бывали.

Мы шли тогда медля, как в брод,

Замышляли не дале

Как только на сутки вперед.

Обрывали: «Короче!»

«Довольно!» – кричали, дерзя.

Била жизнь прямо в очи,

А было напиться нельзя.

Молодыми бывали.

Любовь бы найти, это да!

Остальное детали!

Всё мелочи так. Ерунда!

Только бы за раззяву

Не приняли нас! Осерчась,

Мы хотели бы славу.

Да нет же, не завтра. Сейчас!

Молодыми бывали.

Плевали на вкус и на такт,

У соседа сдували,

Прикрывшись ладонью, диктант.

Заводили пластинку,

Подруг приглашали на вальс,

Подчиняясь инстинкту,

Глубоко живущему в нас.

Молодыми бывали.

Вертелись на кольцах в пустом

Тренировочном зале

И прыгать умели с шестом.

С пылом бычьим и дюжим

Мы шкаф выносили, сопя,

Гоготали под душем

И хлопали смачно себя.

Молодыми бывали.

Мы жили семьею одной

И на лесоповале,

На торфе, и на посевной.

Все, что связано с риском,

Любили. Хоть не без труда

В снаряженье туристском

Мы лезли черт знает куда!

Молодыми бывали.

И сами не знали о том!

Понимали едва ли,

Что учим, читаем, поем.

Выступали неловко,

Не прямо, подчас, а в обход…

Шла как надо перловка

В столовой студенческой в ход.

Молодыми бывали.

Скребли, провинившись, полы!

В саже, в поте и в сале

Мы терли на кухне котлы.

Танцплощадка стонала.

Входили и – общий поклон!

За четыре квартала

Бил в ноздри одеколон.

Молодыми бывали.

Весь день, не щадя живота,

Мы в футбол забивали,

Как дети, – в одни «ворота».

Вкусно резали палки

В лесу перочинным ножом,

Составляли шпаргалки,

Слюнявили карандашом.

Молодыми бывали.

Ходили в кино «Орион».

И билеты сбывали

Втридорога на стадион.

Мы еще ведь не старцы!

Подумаешь – время! Дела!

Только юность сквозь пальцы

Как будто песок протекла.

Молодыми бывали.

А в том, что, мол, время течет,

Мы в те годы едва ли

Себе отдавали отчет.

С фамильярностью людям

Мы клали ладонь на плечо.

…Молодыми мы будем,

Я думаю, в жизни еще!..

Молодыми бывали.

И, ворот раскрыв средь зимы,

Только, может быть, в дали

В то время и верили мы.

На морозе, как в дыме,

Мы шли, расстегнувши пальто.

Были ведь молодыми

Когда-то и мы… Ну и что?

1971

«Мне уж минуло…»

Мне уж минуло

сорок…

Подымаюсь с трудом,

но еще без подпорок

простою —

словно дом.

Вижу новые тропы.

Еще тверд на излом!

Завожу я, —

с чего бы?

Разговор о былом.

Мне уж минуло

сорок…

Я еще не старик!

Но уже стал мне

Дорог

Каждый отнятый миг.

И почти без надсада

та взята высота.

Голова не кудлата…

Но еще не седа!

Мне уж минуло

сорок…

Я уже на рубеже…

В глубину

поговорок

я поверил уже.

1962–1972

«Молодость у всех была когда-то…»

Молодость у всех была когда-то;

Время спора, пикников и лыж.

Трудно верить,

Что была кудлата

Голова того, кто нынче лыс!

Трудно верить,

что еще был розов

личика восторженный овал.

И морщины мрачные философ

на высоком лбу не собирал.

По утрам откуда эта вялость?

Голова,

с чего она бела?..

Как бы это там ни называлось,

Молодость ведь все-таки была.

1972

Эльдар Рязанов

1927–2015

«У природы нет плохой погоды!..»

У природы нет плохой погоды!

Всякая погода – благодать.

Дождь ли, снег… Любое время года

надо благодарно принимать.

Отзвуки душевной непогоды,

в сердце одиночества печать

и бессонниц горестные всходы

надо благодарно принимать.

Смерть желаний, годы и невзгоды —

с каждым днем всё непосильней кладь.

Что тебе назначено природой,

надо благодарно принимать.

Смену лет, закаты и восходы,

и любви последней благодать,

как и дату своего ухода,

надо благодарно принимать.

У природы нет плохой погоды,

ход времен нельзя остановить.

Осень жизни, как и осень года,

надо, не скорбя, благословить.

Владимир Соколов

1928–1997

«Еще лет десять буду молодым…»

Еще лет десять буду молодым,

Уж постараюсь.

Быть белым, как черемуха, седым

Не постесняюсь.

Еще лет десять буду молодым,

Хоть все содею.

И даже если, как метельный дым,

Не поседею.

Еще лет десять буду молодым.

За эти годы

Я расскажу праправнукам своим

Про все погоды.

Про все обстрелы, про Москву-реку,

Про дни и ночи…

Нельзя же быть мне на таком веку

Себя короче.

1978

«Жизнь прошла. И как перед началом…»

Жизнь прошла. И как перед началом

Новой – даже страшно произнесть —

Обещанье счастья прозвучало

В воздухе, как тающая весть.

Это был какой-то новый город,

Где совместно осень и весна.

Ветер брал, как в юности, за ворот,

За углом мерещилась она.

Было все до ужаса знакомо,

Вплоть до снега, листьев и дождя.

Но нашел я только номер дома,

Самого подъезда не найдя.

Отчего же я не поразился,

Что в минутной вечной тишине

Совершенно юным отразился

В навсегда исчезнувшем окне…

1978

Евгений Евтушенко

1932–2017

«А снег повалится, повалится…»

К. Шульженко

А снег повалится, повалится,

и я прочту в его канве,

что моя молодость повадится

опять заглядывать ко мне.

И поведет куда-то за руку,

на чьи-то тени и шаги,

и вовлечет в старинный заговор

огней, деревьев и пурги.

И мне покажется, покажется

по Сретенкам и Моховым,

что молод не был я пока еще,

а только буду молодым.

И ночь завертится, завертится

и, как в воронку, втянет в грех,

и моя молодость завесится

со мною снегом ото всех.

Но, сразу ставшая накрашенной

при беспристрастном свете дня,

цыганкой, мною наигравшейся,

оставит молодость меня.

Начну я жизнь переиначивать,

свою наивность застыжу

и сам себя, как пса бродячего,

на цепь угрюмо посажу.

Но снег повалится, повалится,

закружит все веретеном,

и моя молодость появится

опять цыганкой под окном.

А снег повалится, повалится,

и цепи я перегрызу,

и жизнь, как снежный ком, покатится

к сапожкам чьим-то там, внизу.

1966

«Когда мужчине сорок лет…»

Когда мужчине сорок лет,

ему пора держать ответ:

душа не одряхлела?—

перед своими сорока,

и каждой каплей молока,

и каждой крошкой хлеба.

Когда мужчине сорок лет,

то снисхожденья ему нет

перед собой и перед богом.

Все слезы те, что причинил,

все сопли лживые чернил

ему выходят боком.

Когда мужчине сорок лет,

то наложить пора запрет

на жажду удовольствий:

ведь если плоть не побороть,

урчит, облизываясь, плоть —

съесть душу удалось ей.

И плоти, в общем-то, кранты,

когда вконец замуслен ты,

как лже-Христос, губами.

Один роман, другой роман,

а в результате лишь туман

и голых баб – как в бане.

До сорока яснее цель. —

До сорока вся жизнь как хмель,

а в сорок лет – похмелье.

Отяжелела голова.

Не сочетаются слова.

Как в яме – новоселье.

До сорока, до сорока

схватить удачу за рога

на ярмарку мы скачем,

а в сорок с ярмарки пешком

с пустым мешком бредем тишком.

Обворовали – плачем.

Когда мужчине сорок лет,

он должен дать себе совет:

от ярмарки подальше.

Там не обманешь – не продашь.

Обманешь – сам уже торгаш.

Таков закон продажи.

Еще противней ржать, дрожа,

конем в руках у торгаша,

сквалыги, живоглота.

Два равнозначные стыда:

когда торгуешь и когда

тобой торгует кто-то.

Когда мужчине сорок лет,

жизнь его красит в серый цвет,

но если не каурым —

будь серым в яблоках конем

и не продай базарным днем

ни яблока со шкуры.

Когда мужчине сорок лет,

то не сошелся клином свет

на ярмарочном гаме.

Все впереди – ты погоди.

Ты лишь в комедь не угоди,

но не теряйся в драме!

Когда мужчине сорок лет,

или распад, или расцвет —

мужчина сам решает.

Себя от смерти не спасти,

но, кроме смерти, расцвести

ничто не помешает.

3—4 июля 1972

Роберт Рождественский

1932–1994

Возраст

Г. Юшкявичюсу

А мы еще

мотивы молодежные

поем!

А мы еще с тобой – ого! —

такие же, как пре —

жде.

О том, что годы катятся,

по детям узнаем.

Не по своим, а по чужим,

которых видим реже.

Еще по пляжу движемся,

выпячивая грудь.

И чей-то голос, чей-то взгляд

пронзает, как рапира!

Но вечером все чаще

накатывает грусть,

что день

опять закончился,

а в бок

опять вступило.

Нет, мы еще – в порядке!

Нет, мы еще – впол —

не!

Никто из нас не думает

ни о каком покое…

Но говорим друг с другом

(когда наедине)

о женщинах —

все меньше.

Все больше —

о погоде.

Еще мы за застольями

сидим без маеты,

не уставая вроде бы

и даже не пьянея…

Но мельче с каждым годом

газетные шрифты,

А лестницы привычные —

все круче.

И длиннее.

Александр Кушнер

1936

«Когда шумит листва, тогда мне горя мало…»

Когда шумит листва, тогда мне горя мало.

Отпряну, посмотрю на зрелый возраст свой;

Мне лишь бы смысл в стихах листва приподнимала,

Братался листьев шум со строчкой стиховой.

О, как я далеко зашел, как затуманен!

К вечерней ближе я, чем к утренней заре.

Теперь какой-нибудь Филипп Аравитянин

Мне ближе, может быть, чем мальчик во дворе.

Ветрами ли, песком, враждой ли исцарапан,

Изъевшей ли висок частичкой бытия,

Глядит поверх голов солдатский император,

И складочка у губ от горького питья.

Но так листва шумит, что, чем бы ни томила

Жизнь, весело сидеть за письменным столом.

На зло найдется зло, да и на силу сила,

И я – про шум листвы, а вовсе не о том.

«Мне кажется, что жизнь прошла…»

Мне кажется, что жизнь прошла.

Остались частности, детали.

Уже сметают со стола

И чашки с блюдцами убрали.

Мне кажется, что жизнь прошла.

Остались странности, повторы.

Рука на сгибе затекла.

Узоры эти, разговоры…

На холод выйти из тепла,

Найти дрожащие перила.

Мне кажется, что жизнь прошла.

Но это чувство тоже было.

Уже, заметив, что молчу,

Сметали крошки тряпкой влажной.

Постой… еще сказать хочу…

Не помню, что хочу… неважно.

Мне кажется, что жизнь прошла.

Уже казалось так когда-то,

Но дверь раскрылась – то была

К знакомым гостья, – стало взгляда

Не отвести и не поднять;

Беседа дрогнула, запнулась,

Потом настроилась опять,

Уже при ней, – и жизнь вернулась.

Белла Ахмадулина

1937–2010

Медлительность

Надежде Яковлевне Мандельштам

Замечаю, что жизнь не прочна

и прервётся. Но как не заметить,

что не надо, пора не пришла

торопиться, есть время помедлить.

Прежде было – страшусь и спешу:

есмь сегодня, а буду ли снова?

И на казнь посылала свечу

ради тщетного смысла ночного.

Как умна – так никто не умен,

полагала. А снег осыпался.

И остался от этих времен

горб – натруженность среднего пальца.

Прочитаю добытое им —

лишь скучая, но не сострадая,

и прошу: тот, кто молод, – любим.

А тогда я была молодая.

Отбыла, отспешила. К душе

льнёт прилив незатейливых истин.

Способ совести избран уже

и теперь от меня не зависит.

Сам придет этот миг или год:

смысл нечаянный, нега, вершинность…

Только старости недостает.

Остальное уже совершилось.

1972

Снег

Лишь бы жить, лишь бы пальцами трогать,

лишь бы помнить, как подле моста

снег по-женски закидывал локоть,

и была его кожа чиста.

Уважать драгоценную важность

снега, павшего в руки твои,

и нести в себе зимнюю влажность

и такое терпенье любви.

Да уж поздно. О милая! Стыну

и старею.

О взлет наших лиц —

в снегопаданье, в бархат, в пустыню,

как в уют старомодных кулис.

Было ль это? Как чисто, как крупно

снег летит… И, наверно, как встарь,

с январем побрататься нетрудно.

Но минуй меня, брат мой, январь.

Пролетание и прохожденье —

твой урок я усвоил, зима.

Уводящее в вечность движенье

омывает нас, сводит с ума.

Дорогая, с каким снегопадом

я тебя отпустил в белизну

в синем, синеньком, синеватом

том пальтишке – одну, о одну?

Твоего я не выследил следа

и не выгадал выгоды нам —

я следил расстилание снега,

его склонность к лиловым тонам.

Как подумаю – радуг неровность,

гром небесный, и звезды, и дым —

о, какая нависла огромность

над печальным сердечком твоим.

Но с тех пор, властью всех твоих качеств,

снег целует и губит меня.

О запинок, улыбок, чудачеств

снегопад среди белого дня!

Ты меня не утешишь свободой,

и в великом терпенье любви

всею белой и синей природой

ты ложишься на плечи мои.

Как снежит… И стою я под снегом

на мосту, между двух фонарей,

как под плачем твоим, как под смехом,

как под вечной заботой твоей.

Все играешь, метелишь, хлопочешь.

Сжалься же, наконец, надо мной —

как-нибудь, как угодно, как хочешь,

только дай разминуться с зимой.

Ночь перед выступлением

Истекает последняя ночь.

Без единой помарки обмана

неподкупно белеет бумага,

и тому, кому этого мало,

я ничем не умею помочь.

Распадаются лоб и рука,

и, уже не сокрыто ладонью,

обнажилось лицо старика,

а вчера я была молодою.

Мне поклоны последние класть

не пора ли? Погашены свечи.

На сегодня назначена казнь

расторжения горла и речи.

Но возможно ль? одной и при всех

быть раструбом огромного звука,

это действо нагое, как смерть,

безобразно, как всякая мука.

О родимый палач, книгочей,

для чего мою душу неволишь?

Отстрани любопытство очей

от того, что мое и мое лишь.

Соглашаюсь остаться в красе

осмеянья, провала и краха,

но не дай мне запеть на костре.

Дай заплакать от боли и страха.

Отреклась бы! Да поздно уже.

С хрустом жил выгибаю я шею.

Этот голос, что равен душе,

про запас я беречь не умею.

Прежней жизни последний глоток

расточаю! Мне это не внове.

Голос мой, как убитый цветок,

как замаранный кровью платок,

я сама тебя брошу под ноги,

и, когда опустеет помост,

стану вздохом, кристаллом тумана

и билетом в трущобе кармана,

и тому, кому этого мало,

я ничем не умею помочь.

«Прохожий, мальчик, что ты? Мимо…»

Б.М.

Прохожий, мальчик, что ты? Мимо

иди и не смотри мне вслед.

Мной тот любим, кем я любима!

К тому же знай: мне много лет.

Зрачков горячую угрюмость

вперять в меня повремени:

то смех любви, сверкнув, как юность,

позолотил черты мои.

Иду… февраль прохладой лечит

жар щёк… и снегу намело

так много… и нескромно блещет

красой любви лицо мое.

1974

Лев Лосев

1937–2009

«Жизнь подносила огромные дули…»

Жизнь подносила огромные дули

с наваром.

Вот ты доехал до Ultima Thule

со своим самоваром.

Щепочки, точечки, всё торопливое

(взятое в скобку) —

всё, выясняется, здесь пригодится на топливо

или растопку.

Сизо-прозрачный, приятный, отеческий

вьётся.

Льётся горячее, очень горячее

льётся.

Сергей Гандлевский

1952

«Самосуд неожиданной зрелости…»

Самосуд неожиданной зрелости,

Это зрелище средней руки

Лишено общепризнанной прелести —

Выйти на берег тихой реки,

Рефлектируя в рифму. Молчание

Речь мою караулит давно.

Бархударов, Крючков и компания,

Разве это нам свыше дано!

Есть обычай у русской поэзии

С отвращением бить зеркала

Или прятать кухонное лезвие

В ящик письменного стола.

Дядя в шляпе, испачканной голубем,

Отразился в трофейном трюмо.

Не мори меня творческим голодом,

Так оно получилось само.

Было вроде кораблика, ялика,

Воробья на пустом гамаке.

Это облако? Нет, это яблоко.

Это азбука в женской руке.

Это азбучной нежности навыки,

Скрип уключин по дачным прудам.

Лижет ссадину, просится на руки —

Я тебя никому не отдам!

Стало барщиной, ревностью, мукою,

Расплескался по капле мотив.

Всухомятку мычу и мяукаю,

Пятернями башку обхватив.

Для чего мне досталась в наследие

Чья-то маска с двусмысленным ртом,

Одноактовой жизни трагедия,

Диалог резонера с шутом?

Для чего, моя музыка зыбкая,

Объясни мне, когда я умру,

Ты сидела с недоброй улыбкою

На одном бесконечном пиру

И морочила сонного отрока,

Скатерть праздничную теребя?

Это яблоко? Нет, это облако.

И пощады не жду от тебя.

1982

Катя Капович

1960

«Много времени жизнь не займёт…»

Много времени жизнь не займёт,

только что-то поставит на вид,

только юность червонец займет,

в приоткрытую дверь проскользит.

Вниз по лестнице в уличный снег

мимо мусорных баков в кустах

молодой, молодой человек,

прочитавший и «Крым», и «Гулаг».

Ножкой топ и по матушке —…[4].

через два института – а чтоб,

через дней перетертый подзол,

через парк, где торчит дискобол.

Через две проходные и двор,

через синий дежурный контроль,

через осени красный ковер,

просыхающий твой алкоголь.

Через это мы тоже прошли —

и «Что делать» и «Кто виноват?».

Октябри, ноябри, феврали,

в луже палые листья лежат.

Инна Кабыш

1963

«Было всё, одной лишь смерти кроме…»

Было всё, одной лишь смерти кроме.

На полях сраженья моего

столько слез я пролила и крови,

что теперь хочу лишь одного:

пусть ничто не повторится снова.

И, не накопивши в сердце зла,

говорю спокойно и сурово:

Слава Богу, молодость прошла…

Дмитрий Быков

1967

«Если б молодость знала и старость могла…»

Если б молодость знала и старость могла —

Но не знает, не может; унынье и мгла,

Ибо знать – означает не мочь в переводе.

Я и сам ещё что-то могу потому,

Что не знаю всего о себе, о народе

И свою неуместность нескоро пойму.

Невозможно по карте представить маршрут,

Где направо затопчут, налево сожрут.

Можно только в пути затвердить этот навык

Приниканья к земле, выжиданья, броска,

Перебежек, подмен, соглашений, поправок, —

То есть Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, усыхать по краям,

Чтобы этой ценой выбираться из ям,

не желать, не жалеть, не бояться ни слова, ни ножа;

зарастая коростой брони,

привыкай отвыкать от любой и любого

И бежать, если только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова,

Предавая надежды, сдавая права,

Усыхай и твердей, ибо наша задача —

не считая ни дыр, ни заплат на плаще,

не любя, не зовя, не жалея, не плача,

Под конец научиться не быть вообще.

«Жаль мне тех, чья молодость попала…»

Жаль мне тех, чья молодость попала

На эпоху перемен.

Место раскаленного металла

Заступает полимер.

Дружба мне не кажется опорой.

В мире все просторней, все тесней.

Хуже нет во всем совпасть с эпохой:

Можно сдохнуть вместе с ней.

В теплый желтый день брожу по парку

Октября двадцатого числа.

То ли жизнь моя пошла насмарку,

То ли просто молодость прошла.

Жаль, что я случился в этом месте

На исходе славных лет.

Жаль, что мы теперь стареем вместе:

Резонанс такой, что мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным,

Горько-едким, как осенний дым,

Слуцкого хореем пятистопным,

На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала

И осеннего тепла.

Жаль мне тех, чья Родина пропала.

Жаль мне тех, чья молодость прошла.

1998

«Юность смотрит в телескоп…»

Юность смотрит в телескоп.

Ей смешон разбор детальный.

Бьёт восторженный озноб

От тотальности фатальной.

И поскольку бытиё

Постигается впервые,

То проблемы у неё

Большей частью мировые,

Так что как ни назови —

Получается в итоге

Всё о дружбе и любви,

Одиночестве и Боге.

Юность пробует парить

И от этого чумеет,

Любит много говорить,

Потому что не умеет.

Зрелость смотрит в микроскоп.

Мимо Бога, мимо чёрта,

Ибо это – между строк.

В окуляре – мелочовка:

Со стиральным порошком,

Чёрным хлебом, чёрствым бытом,

И не кистью, а мелком,

Не гуашью, а графитом.

Побеждая тяжесть век,

Приопущенных устало,

Зрелость смотрит снизу вверх,

Словно из полуподвала, —

И вмещает свой итог,

Взгляд прицельный, микроскопный, —

В беглый штрих, короткий вздох

И в хорей четырёхстопный.

Старость

Александр Пушкин

1799–1837

Старик

Уж я не тот любовник страстный,

Кому дивился прежде свет:

Моя весна и лето красно

Навек прошли, пропал и след.

Амур, бог возраста младого!

Я твой служитель верный был;

Ах, если б мог родиться снова,

Уж так ли б я тебе служил!

1816

«От меня вечор Леила…»

От меня вечор Леила

Равнодушно уходила.

Я сказал: «Постой, куда?»

А она мне возразила: «Голова твоя седа».

Я насмешнице нескромной

Отвечал: «Всему пopa!

То, что было мускус темный,

Стало нынче камфора».

Но Леила неудачным

Посмеялася речам

И сказала: «Знаешь сам:

Сладок мускус новобрачным,

Камфора годна гробам».

Василий Жуковский

1783–1852

Старый рыцарь

Баллада

Он был весной своей

В земле обетованной

И много славных дней

Провел в тревоге бранной.

Там ветку от святой

Оливы оторвал он;

На шлем железный свой

Ту ветку навязал он.

С неверным он врагом,

Нося ту ветку, бился

И с нею в отчий дом

Прославлен возвратился.

Ту ветку посадил

Сам в землю он родную

И часто приносил

Ей воду ключевую.

Он стал старик седой,

И сила мышц пропала;

Из ветки молодой

Олива древом стала.

Под нею часто он

Сидит, уединенный,

В невыразимый сон

Душою погруженный.

Над ним, как друг, стоит,

Обняв его седины,

И ветвями шумит

Олива Палестины;

И, внемля ей во сне,

Вздыхает он глубоко

О славной старине

И о земле далекой.

1832

Петр Вяземский

1792–1878

«Жизнь наша в старости – изношенный халат…»

Жизнь наша в старости – изношенный халат:

И совестно носить его, и жаль оставить;

Мы с ним давно сжились, давно как с братом брат;

Нельзя нас починить и заново исправить.

Как мы состарились, состарился и он;

В лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже,

Чернилами он весь расписан, окроплен,

Но эти пятна нам узоров всех дороже;

В них отпрыски пера, которому во дни

Мы светлой радости иль облачной печали

Свои все помыслы, все таинства свои,

Всю исповедь, всю быль свою передавали.

На жизни также есть минувшего следы:

Записаны на ней и жалобы, и пени,

И на нее легла тень скорби и беды,

Но прелесть грустная таится в этой тени.

В ней есть предания, в ней отзыв, нам родной,

Сердечной памятью еще живет в утрате,

И утро свежее, и полдня блеск и зной

Припоминаем мы и при дневном закате.

Еще люблю подчас жизнь старую свою

С ее ущербами и грустным поворотом,

И, как боец свой плащ, простреленный в бою,

Я холю свой халат с любовью и почетом.

Между 1874 и 1877

«“Такой-то умер”. Что ж? Он жил да был и умер…»

Что выехал в Ростов.

Дмитриев

«Такой-то умер». Что ж? Он жил да был и умер.

Да, умер! Вот и всё. Всем жребий нам таков.

Из книги бытия один был вырван нумер.

И в книгу внесено, что «выехал в Ростов».

Мы все попутчики в Ростов. Один поране,

Другой так попоздней, но всем ночлег один:

Есть подорожная у каждого в кармане,

И похороны всем – последствие крестин.

А после? Вот вопрос. Как знать, зачем пришли

мы?

Зачем уходим мы? На всем лежит покров,

И думают себе земные пилигримы:

А что-то скажет нам загадочный Ростов?

1876

Федор Тютчев

1803–1873

Последняя любовь

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье, —

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство и безнадежность.

Алексей Кольцов

1809–1842

Песня старика

Оседлаю коня,

Коня быстрого,

Я помчусь, полечу

Легче сокола.

Чрез поля, за моря,

В дальню сторону —

Догоню, ворочу

Мою молодость!

Приберусь и явлюсь

Прежним молодцем,

И приглянусь опять

Красным девицам!

Но, увы, нет дорог

К невозвратному!

Никогда не взойдет

Солнце с запада!

Яков Полонский

1819–1898

Поздняя молодость

Лета идут – идут и бременят —

Суровой старости в усах мелькает иней, —

Жизнь многолюдная, как многогрешный ад,

Не откликается – становится пустыней —

Глаза из-под бровей завистливо глядят,

Улыбка на лице морщины выгоняет.

Куда подчас нехороша

Улыбка старости, которая страдает!

А между тем безумная душа

Еще кипит, еще желает.

Уже боясь чарующей мечты,

Невольно, может быть, она припоминает,

При виде каждой красоты,

Когда-то свежие и милые черты

Своих богинь, давно уже отцветших, —

И мнит из радостей прошедших

Неслыханные радости создать,

Отдаться новым искушеньям —

Последним насладиться наслажденьем,

Последнее отдать.

Но страсть, лишенная живительной награды,

Как жалкий и смешной порыв,

Сменяется слезой отчаянной досады,

Иль гаснет, тщетные желанья изнурив.

Так музыкант, каким бы в нем огнем

Ни пламенели памятные звуки,

С разбитой скрипкой, взятой в руки,

Стоит с понуренным челом.

В душе любовь – и слезы – и перуны —

И музыки бушующий поток —

В руках – обломки, – порванные струны

Или надломленный смычок.

Старик

Старик, он шел кряхтя, с трудом одолевая

Ступеньки лестницы крутой,

А чудо-девушка, наверх за ним взбегая,

Казалось, веяла весной.

Пронесся легкий шум шагов, и ветер складок,

И длинный локона извив…

О, как тогда себе он показался гадок,

Тяжел, ненужен и ворчлив.

Вздохнув, поник старик, годами удрученный;

Она ж исчезла вдруг за дверью растворенной,

Как призрак, смеющий любить,

Как призрак красоты, судьбой приговоренной

Безжалостно любимой быть.

Постой, красавица! Жизнь и тебя научит

Кряхтеть и ныть, чтоб кто-нибудь

Мог перегнать тебя, когда тебя измучит

Крутой подъем – житейский путь!..

Афанасий Фет

1820–1892

«Измучен жизнью, коварством надежды…»

Die Gleichmäß igkeit des Laufesder Zeit in allen Köpfen beweistmehr, als irgend etwas, daß wir Alle in denselben Traum versenkt sind, ja daß es Ein Wesen ist, welches ihn träumt.

Schopenhauer, Parerga II, § 29[5]

1

Измучен жизнью, коварством надежды,

Когда им в битве душой уступаю,

И днем и ночью смежаю я вежды

И как-то странно порой прозреваю.

Еще темнее мрак жизни вседневной,

Как после яркой осенней зарницы,

И только в небе, как зов задушевный,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира.

И неподвижно на огненных розах

Живой алтарь мирозданья курится,

В его дыму, как в творческих грезах,

Вся сила дрожит и вся вечность снится.

И всё, что мчится по безднам эфира,

И каждый луч, плотской и бесплотный, —

Твой только отблеск, о солнце мира,

И только сон, только сон мимолетный.

И этих грез в мировом дуновеньи

Как дым несусь я и таю невольно,

И в этом прозреньи, и в этом забвеньи

Легко мне жить и дышать мне не больно.

2

В тиши и мраке таинственной ночи

Я вижу блеск приветный и милый,

И в звездном хоре знакомые очи

Горят в степи над забытой могилой.

Трава поблекла, пустыня угрюма,

И сон сиротлив одинокой гробницы,

И только в небе, как вечная дума,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И снится мне, что ты встала из гроба,

Такой же, какой ты с земли отлетела,

И снится, снится: мы молоды оба,

И ты взглянула, как прежде глядела.

1864?

«Жизнь пронеслась без явного следа…»

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась – кто скажет мне куда?

С какой заране избранною целью?

Но все мечты, всё буйство первых дней

С их радостью – всё тише, всё ясней

К последнему подходят новоселью.

Так, заверша беспутный свой побег,

С нагих полей летит колючий снег,

Гонимый ранней, буйною метелью,

И, на лесной остановясь глуши,

Сбирается в серебряной тиши

Глубокой и холодною постелью.

1864

Смерть

«Я жить хочу! – кричит он, дерзновенный. —

Пускай обман! О, дайте мне обман!»

И в мыслях нет, что это лед мгновенный,

А там, под ним, – бездонный океан.

Бежать? Куда? Где правда, где ошибка?

Опора где, чтоб руки к ней простерть?

Что ни расцвет живой, что ни улыбка, —

Уже под ними торжествует смерть.

Слепцы напрасно ищут, где дорога,

Доверясь чувств слепым поводырям;

Но если жизнь – базар крикливый бога,

То только смерть – его бессмертный храм.

«Озираясь на юность тревожно…»

Озираясь на юность тревожно,

Будь заветной святыне верна!

Для надежды граница возможна, —

Невозможна для веры она.

Не дивись же, что прежнее пламя

Всё твою окружает красу:

Ты уходишь, но верное знамя

На ходу над собой я несу.

14 сентября 1889

«Ещё люблю, ещё томлюсь…»

Ещё люблю, ещё томлюсь

Перед всемирной красотою

И ни за что не отрекусь

От ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам,

Там сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

10 декабря 1890

Алексей Жемчужников

1821–1908

Старость

Сколько мне жить?. Впереди – неизвестность.

Жизненный пламень еще не потух;

Бодрую силу теряет телесность,

Но, пробудясь, окрыляется дух.

Грустны и сладки предсмертные годы!

Это привычное мне бытие,

Эти картины родимой природы —

Все это словно уже не мое.

Плоти не чувствую прежней обузы;

Жду перехода в обитель теней;

С милой землей расторгаются узы,

Дух возлетает все выше над ней.

Чужд неспокойному страсти недугу,

Ведая тихую радость одну, —

Словно хожу по цветистому лугу,

Но ни цветов, ни травы уж не мну!..

Семьдесят пять лет

1

Два «древних» периода;

Один уж мной воспет;

Тот – семьдесят два года;

Вот – семьдесят пять лет.

2

Три года пережиты;

И все пока – поэт,

Хоть с прозвищем «маститый»

Я в семьдесят пять лет.

3

Под тяжестью их груза

Один-другой куплет

Сложи, старушка муза,

Про семьдесят пять лет.

4

Устал я жить в надежде

На умственный рассвет;

Хоть меньше тьмы, чем прежде —

За семьдесят пять лет.

5

Все ждал; то опасался,

То верой был согрет…

Чего ж, гляжу, дождался

Я в семьдесят пять лет?

6

В пародиях Пруткова

Весь смысл иных газет;

Но в этом мне смешного

Нет в семьдесят пять лет.

7

«Законность – враг порядка…»

Я старый правовед[6],

И это – только гадко

Мне в семьдесят пять лет.

8

Для разной светской встречи

Мой заперт кабинет,

Скупиться я на речи

Стал в семьдесят пять лет.

9

А пышные чертоги,

Где соль земли и цвет, —

От них давай бог ноги

Мне в семьдесят пять лет.

10

Вдруг спросят там наивно:

За розгу ль я иль нет…

Мне с новыми противно;

Мне – семьдесят пять лет.

11

Иль скажут: «Ты – отсталый;

Лелея старый бред,

Все носишь идеалы

Ты в семьдесят пять лет».

12

Прибавят бюрократы:

«Готов давать совет,

Сам годен же куда ты —

И в семьдесят пять лет?!

13

К тому ж тебе, по справке,

Судить совсем не след:

Чуть не был ты в отставке

Все семьдесят пять лет».

14

Вам был бы враг я кровный,

Хотя б в мундир одет;

Имел я чин сановный —

И семьдесят пять лет.

15

Таков я спозаранку;

И мне охоты нет

Явиться наизнанку

Вдруг в семьдесят пять лет.

16

Я так бы им ответил;

Но крепок мой ответ,

Покуда разум светел…

Ох, семьдесят пять лет!

17

Ведь этот срок – не шутка!

Хоть мил еще мне свет,

Шагнуть мне как-то жутко

За семьдесят пять лет.

18

Лишусь, пожалуй, мозгу:

Узрю в ученье вред

И стану славить розгу

Сам в семьдесят пять лет.

19

Мольбу сложить бы в гимне:

– Господь! Храни от бед

И честным помоги мне

Быть в семьдесят пять лет!

20

Я силы в распре с веком

Прошу не для побед:

Остаться б человеком

Мне в семьдесят пять лет!..

Алексей Апухтин

1840–1893

К молодости

Светлый призрак, кроткий и любимый,

Что ты дразнишь, вдаль меня маня?

Чуждым звуком с высоты незримой

Голос твой доходит до меня.

Вкруг меня все сумраком одето…

Что же мне, поверженному в прах,

До того, что ты сияешь где-то

В недоступном блеске и лучах?

Те лучи согреть меня не могут —

Все ушло, чем жизнь была тепла,

Только видеть мне ясней помогут,

Что за ночь вокруг меня легла!

Если ж в сердце встрепенется сила

И оно, как прежде, задрожит,

Широко раскрытая могила

На меня насмешливо глядит.

1860-е

Старость

Бредет в глухом лесу усталый пешеход

И слышит: кто-то там, далеко, за кустами,

Неровными и робкими шагами

За ним, как вор подкравшийся, ползет.

Заныло сердце в нем, и он остановился.

«Не враг ли тайный гонится за мной?

Нет, мне почудилось: то, верно, лист сухой,

Цепляяся за ветви, повалился

Иль заяц пробежал…» Кругом не видно зги,

Он продолжает путь знакомою тропою.

Но вот все явственней он слышит за собою

Все те же робкие, неровные шаги.

И только рассвело, он видит: близко, рядом

Идет старуха нищая с клюкой,

Окинула его пытливым взглядом

И говорит: «Скиталец бедный мой!

Ужель своей походкою усталой

Ты от меня надеялся уйти?

На тяжком жизненном пути

Исколесил ты верст немало.

Ведь скоро, гордость затая,

Искать начнешь ты спутника иль крова…

Я старость, я пришла без зова,

Подруга новая твоя!

На прежних ты роптал, ты проклинал измену…

О, я не изменю, щедра я и добра:

Я на глаза очки тебе надену,

В усы и бороду подсыплю серебра;

Смешной румянец щек твоих я смою,

Чело почтенными морщинами покрою,

Все изменю в тебе: улыбку, поступь, взгляд…

Чтоб не скучал ты в праздности со мною,

К тебе болезней целый ряд

Привью заботливой рукою.

Тебя в ненастные, сомнительные дни

Я шарфом обвяжу, подам тебе калоши…

А зубы, волосы… На что тебе они?

Тебя избавлю я от этой лишней ноши.

Но есть могучий дар, он только мне знаком:

Я опыт дам тебе, в нем истина и знанье!

Всю жизнь ты их искал и сердцем и умом

И воздвигал на них причудливое зданье.

В нем, правда, было много красоты,

Но зданье это так непрочно!

Я объясню тебе, как ошибался ты;

Я докажу умно и точно,

Любовью – крови глупое волненье,

Наукою – бессвязных мыслей сброд,

Свободою – залог порабощенья,

А славой – болтунов изменчивое мненье

И клеветы предательский почет…»

«Старуха, замолчи, остановись, довольно!

(Несчастный молит пешеход.)

Недаром сердце сжалося так больно,

Когда я издали почуял твой приход!

На что мне опыт твой? Я от твоей науки

Отрекся б с ужасом и в прежние года.

Покончи разом все: бери лопату в руки,

Могилу вырой мне, столкни меня туда…

Не хочешь? – Так уйди! Душа еще богата

Воспоминанием… надеждами полна,

И, если дань тебе нужна,

Пожалуй, уноси с собою без возврата

Здоровье, крепость сил, румянец прежних дней,

Но веру в жизнь оставь, оставь мне увлеченье,

Дай мне пожить хотя еще мгновенье

В святых обманах юности моей!»

Увы, не отогнать докучную старуху!

Без устали она все движется вперед,

То шепчет и язвит, к его склонившись уху,

То за руку его хватает и ведет.

И привыкает он к старухе понемногу:

Не сердит уж его пустая болтовня,

И, если про давно пройденную дорогу

Она заговорит, глумяся и дразня,

Он чувствует в душе одну тупую скуку,

Безропотно бредет за спутницей своей

И, вяло слушая поток ее речей,

Сам опирается на немощную руку.

Июль 1886

Семен Надсон

1862–1887

«Завеса сброшена: ни новых увлечений…»

Завеса сброшена: ни новых увлечений,

Ни тайн заманчивых, ни счастья впереди;

Покой оправданных и сбывшихся сомнений,

Мгла безнадежности в измученной груди…

Как мало прожито – как много пережито!

Надежды светлые, и юность, и любовь…

И все оплакано… осмеяно… забыто,

Погребено – и не воскреснет вновь!

Я в братство веровал, но в черный день невзгоды

Не мог я отличить собратьев от врагов;

Я жаждал для людей познанья и свободы, —

А мир – всё тот же мир бессмысленных рабов;

На грозный бой со злом мечтал я встать сурово

Огнем и правдою карающих речей, —

И в храме истины – в священном храме слова,

Я слышу оргию крикливых торгашей!..

Любовь на миг… любовь – забава от безделья,

Любовь – не жар души, а только жар в крови,

Любовь – больной кошмар, тяжелый чад похмелья —

Нет, мне не жаль её, промчавшейся любви!..

Я не о ней мечтал бессонными ночами,

И не она тогда явилась предо мной,

Вся – мысль, вся – красота, увитая цветами,

С улыбкой девственной и девственной душой!..

Бедна, как нищая, и как рабыня лжива,

В лохмотья яркие пестро наряжена —

Жизнь только издали нарядна и красива,

И только издали влечет к себе она.

Но чуть вглядишься ты, чуть встанет пред тобою

Она лицом к лицу – и ты поймешь обман

Ее величия, под ветхой мишурою,

И красоты ее – под маскою румян.

1882

«Гаснет жизнь, разрушается заживо тело…»

Гаснет жизнь, разрушается заживо тело,

Злой недуг с каждым днем беспощадней томит

И в бессонные ночи уверенно смело

Смерть в усталые очи мне прямо глядит.

Скоро труп мой зароют могильной землею,

Скоро высохнет мозг мой и сердце замрёт,

И поднимется густо трава надо мною,

И по мертвым глазам моим червь поползёт…

И решится загадка, томившая душу,

Что там ждёт нас за тайной плиты гробовой…

Скоро-скоро!.. но я малодушно не трушу

И о жизни не плачу с безумной тоской…

1883

Дмитрий Мережковский

1865–1941

Старость

Чем больше я живу – тем глубже тайна жизни,

Тем призрачнее мир, страшней себе я сам,

Тем больше я стремлюсь к покинутой отчизне,

К моим безмолвным небесам.

Чем больше я живу – тем скорбь моя сильнее

И неотзывчивей на голос дольних бурь,

И смерть моей душе все ближе и яснее,

Как вечная лазурь.

Мне юности не жаль: прекрасней солнца мая,

Мой золотой сентябрь, твой блеск и тишина,

Я не боюсь тебя, приди ко мне, святая,

О, Старость, лучшая весна!

Тобой обвеянный, я снова буду молод

Под светлым инеем безгрешной седины,

Как только укротит во мне твой мудрый холод

И боль, и бред, и жар весны!

Константин Бальмонт

1867–1942

«Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?..»

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?

Я совсем остываю к мечте.

Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна,

Я застыл на последней черте.

Только шаг остаётся, только миг быстрокрылый,

И уйду я от бледных людей.

Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?

Не спешу в неизвестность скорей?

Я не прежний весёлый, полубог вдохновенный,

Я не гений певучей мечты.

Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,

Я стою у последней черты.

Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,

Унесётся к неведомой мгле.

Я устал приближаться от вопросов к вопросам,

Я жалею, что жил на Земле.

Александр Блок

1880–1921

«Зачем, зачем во мрак небытия…»

Зачем, зачем во мрак небытия

Меня влекут судьбы удары?

Ужели всё, и даже жизнь моя —

Одни мгновенья долгой кары?

Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет,

И нечем сердцу веселиться,

Но всё вперед влечет какой-то свет,

И будто им могу светиться!

Пусть призрак он, желанный свет вдали!

Пускай надежды все напрасны!

Но там, – далёко суетной земли, —

Его лучи горят прекрасно!

1899 – 28 июня 1910

«Старость мертвая бродит вокруг…»

Старость мертвая бродит вокруг,

В зеленях утонула дорожка.

Я пилю наверху полукруг —

Я пилю слуховое окошко.

Чую дали – и капли смолы

Проступают в сосновые жилки.

Прорываются визги пилы,

И летят золотые опилки.

Вот последний свистящий раскол —

И дощечка летит в неизвестность…

В остром запахе тающих смол

Подо мной распахнулась окрестность…

Всё закатное небо – в дреме,

Удлиняются дольние тени,

И на розовой гаснет корме

Уплывающий кормщик весенний…

Вот – мы с ним уплываем во тьму,

И корабль исчезает летучий…

Вот и кормщик – звездою падучей —

До свиданья!.. летит за корму…

Корней Чуковский

1882–1969

«Никогда я не знал…»

Никогда я не знал,

что так весело быть стариком.

С каждым днем мои мысли

светлей и светлей.

Возле милого Пушкина,

здесь на осеннем Тверском,

Я с прощальною жадностью

долго смотрю на детей.

И, усталого, старого,

тешит меня

Вековечная их беготня и возня.

Да к чему бы и жить нам

На этой планете,

В круговороте

кровавых столетий,

Когда б не они, не вот эти

Глазастые, звонкие дети…

Илья Эренбург

1891–1967

Из цикла «Старость»

Молодому кажется, что в старости

Расступаются густые заросли,

Всё измерено, давно погашено,

Не пойти ни вброд, ни врукопашную,

Любит поворчать, и тем не менее

Он дошел до точки примирения.

Всё не так. В моем проклятом возрасте

Карты розданы, но нет уж козыря,

Страсть грызет и требует по-прежнему,

Подгоняет сердце, будто не жил я,

И хотя уже готовы вынести,

Хватит на двоих непримиримости,

Бьешься, и не только с истуканами,

Сам с собой.

Еще удар – под занавес.

Марина Цветаева

1892–1941

«Когда-то сверстнику…»

Когда-то сверстнику (о медь

Волос моих! Живая жила!)

Я поклялася не стареть,

Увы: не поседеть – забыла.

Не веря родины снегам —

. . . . . . . . . . . .

Тот попросту махнул к богам:

Где не стареют, не седеют…

. . . . . . . . .. . . .

. . . . . . . . . . старо

Я воспевала – серебро,

Оно меня – посеребрило.

Декабрь 1940

«Золото моих волос…»

Золото моих волос

Тихо переходит в седость.

– Не жалейте! Всe сбылось,

Всe в груди слилось и спелось.

Спелось – как вся даль слилась

В стонущей трубе окраины.

Господи! Душа сбылась:

Умысел твой самый тайный.

—–

Несгорающую соль

Дум моих – ужели пепел

Фениксов отдам за смоль

Временных великолепий?

Да и ты посеребрел,

Спутник мой! К громам и дымам,

К молодым сединам дел —

Дум моих причти седины.

Горделивый златоцвет,

Роскошью своей не чванствуй:

Молодым сединам бед

Лавр пристал – и дуб гражданский.

Между 17 и 23 сентября 1922

Георгий Иванов

1894–1958

«Чем больше дней за старыми плечами…»

Чем больше дней за старыми плечами,

Тем настоящее отходит дальше,

За жизнью ослабевшими очами

Не уследить старухе-генеральше.

Да и зачем? Не более ли пышно

Прошедшее? – Там двор Екатерины,

Сменяются мгновенно и неспешно

Его великолепные картины.

Усталый ум привык к заветным цифрам,

Былых годов воспоминанья нижет,

И, фрейлинским украшенная шифром,

Спокойно грудь, покашливая, дышит.

Так старость нетревожимая длится —

Зимою в спальне – летом на террасе…

…По вечерам – сама Императрица,

В регалиях и в шепчущем атласе,

Является старухе-генеральше,

Беседует и милостиво шутит…

А дни летят, минувшее – все дальше,

И скоро ангел спящую разбудит.

«Бредет старик на рыбный рынок…»

Бредет старик на рыбный рынок

Купить полфунта судака.

Блестят мимозы от дождинок,

Блестит зеркальная река.

Провинциальные жилища.

Туземный говор. Лай собак.

Все на земле – питье и пища,

Кровать и крыша. И табак.

Даль. Облака. Вот это – ангел,

Другое – словно водолаз,

А третье – совершенный Врангель,

Моноклем округливший глаз.

Но Врангель, это в Петрограде,

Стихи, шампанское, снега…

О, пожалейте, Бога ради:

Склероз в крови, болит нога.

Никто его не пожалеет,

И не за что его жалеть.

Старик скрипучий околеет,

Как всем придется околеть.

Но все-таки… А остальное,

Что мне дано еще, пока —

Сады цветущею весною,

Мистраль, полфунта судака?

«Теплый ветер веет с юга…»

Теплый ветер веет с юга,

Умирает человек.

Это вьюга, это вьюга,

Это вьюга крутит снег.

«Пожалей меня, подруга,

Так ужасно умирать!»

Только ветер веет с юга,

Да и слов не разобрать.

– Тот блажен, кто умирает,

Тот блажен, кто обречен,

В миг, когда он все теряет,

Все приобретает он.

«Пожалей меня, подруга!»

И уже ни капли сил.

Теплый ветер веет с юга,

С белых камней и могил.

Заметает быстро вьюга

Все, что в мире ты любил.

Павел Антокольский

(1896–1978)

Дон Кихот

Встал однорукий Сервантес Сааведра,

В печку потухшую дует,

Свечку свою заслоняет от ветра

И завещанье диктует.

Кончилась молодость. Кончилась старость.

Да умирать еще рано!

Только одно напоследок осталось

Мужество у ветерана.

Будет герой бушевать, балаганить,

Странствовать, драться за правду.

Не разберутся три века в гиганте,

Кто он – герой или автор.

Вот он – последний в своем поколенье,

Смелый, осмеянный, милый.

Падайте ниц перед ним на колени,

Вы, вековые кумиры!

Нравится вам эта честная проза?

Без отговорок ответьте!

Дюжая скотница, девка в Тобозо,

Лучше всех женщин на свете.

Валятся жалкие мельницы, канув

Крыльями в низкое небо.

Только и гибнет что рать великанов,

Только и было что небыль.

Только и есть что бездомная старость,

Да умирать неохота!

Только одно напоследок осталось

Мужество у Дон-Кихота.

Только и есть! Заблуждайся, надейся,

Не дорога твоя шкура,

Цвет человечества, жертва злодейства,

Старая карикатура!

Сколько бы ни было драк и пощечин,

Сколько ты ни искалечен,

Рыцарь Печального Образа прочен,

Путь впереди бесконечен.

Заключение

Не жалей, не грусти, моя старость,

Что не слышит тебя моя юность.

Ничего у тебя не осталось,

И ничто для тебя не вернулось.

Не грусти, не жалей, не печалься,

На особый исход не надейся.

Но смотри – под конец не отчайся,

Если мало в трагедии действий.

Ровно пять. Только пять!

У Шекспира

Ради вечности и ради женщин

Человека пронзает рапира,

Но погибший – победой увенчан.

Только эта победа осталась.

Только эта надежда вернулась.

В дальний путь снаряжается старость.

Вслед за ней продолжается юность.

Весеннее равноденствие

Что бы ни было, – встав от сна,

Настежь окна в стужу рассвета.

Неужели это весна

Не по климату разодета?

Синий снег ноздреват и рыхл.

Синий воздух из легких выжат.

Только время на шестерых

Шестернями своими движет,

Жаркой кровью стучит в виски,

Поднимает кверху стропила.

И пока не видать ни зги —

Равноденствие наступило!

Как от спички вспыхнул костер,

Розоватым облаком брезжа.

Хоровод девяти сестер

Закружился на побережье

Наших скованных льдами вод

В нашей зимней Гиперборее…

Девяти сестер хоровод

Всё безумнее, всё быстрее.

Разве девять? За столько лет

Больше тысячи развелось их:

Целый звездный кордебалет

Босоногих, простоволосых…

Клио прячет свою скрижаль.

Плачет гордая Мельпомена.

Терпсихора – как это жаль! —

Пляшет бешено современно…

Обернулась бы хоть одна,

Хоть на миг один да осталась!

. . . . . . .

Неужели это весна?

Музы крикнули:

«Это старость…»

«…Дарю тебе железное кольцо…»

…Дарю тебе железное кольцо…

Марина Цветаева

Где ж оно, железное кольцо?

Там, где смерть Кощея в океане.

Я глядел всем девушкам в лицо, —

Чем старее был, тем окаянней.

Где ж они – «бессонница, восторг,

Безнадежность», данные Мариной?

Угодил я в старость, как в острог,

Иль сгорел в горячке малярийной.

В лотерее вытянул билет

Выигрышный – да делиться не с кем.

Миновало пять десятков лет

Ветром резким над проспектом Невским.

День мой беден, вечер мой убог,

Ночи непролазны, как болота.

Не художник, не силен, не бог

И не дуб – а только пень-колода.

Арсений Тарковский

1907–1989

Малютка-жизнь

Я жизнь люблю и умереть боюсь.

Взглянули бы, как я под током бьюсь

И гнусь, как язь в руках у рыболова,

Когда я перевоплощаюсь в слово.

Но я не рыба и не рыболов.

И я из обитателей углов,

Похожий на Раскольникова с виду.

Как скрипку я держу свою обиду.

Терзай меня – не изменюсь в лице.

Жизнь хороша, особенно в конце,

Хоть под дождем и без гроша в кармане,

Хоть в Судный день – с иголкою в гортани.

А! этот сон! Малютка жизнь, дыши,

Возьми мои последние гроши,

Не отпускай меня вниз головою

В пространство мировое, шаровое!

Борис Слуцкий

1919–1986

Старухи без стариков

Вл. Сякину

Старух было много, стариков было мало:

то, что гнуло старух, стариков ломало.

Старики умирали, хватаясь за сердце,

а старухи, рванув гардеробные дверцы,

доставали костюм выходной, суконный,

покупали гроб дорогой, дубовый

и глядели в последний, как лежит законный,

прижимая лацкан рукой пудовой.

Постепенно образовались квартиры,

а потом из них слепились кварталы,

где одни старухи молитвы твердили,

боялись воров, о смерти болтали.

Они болтали о смерти, словно

она с ними чай пила ежедневно,

такая же тощая, как Анна Петровна,

такая же грустная, как Марья Андревна.

Вставали рано, словно матросы,

и долго, темные, словно индусы,

чесали гребнем редкие косы,

катали в пальцах старые бусы.

Ложились рано, словно солдаты,

а спать не спали долго-долго,

катая в мыслях какие-то даты,

какие-то вехи любви и долга.

И вся их длинная, вся горевая,

вся их радостная, вся трудовая —

вставала в звонах ночного трамвая,

на миг

бессонницы не прерывая.

Старуха в окне

Тик сотрясал старуху,

слева направо бивший,

и довершал разруху

всей этой дамы бывшей.

Шептала и моргала,

и головой качала,

как будто отвергала

все с самого начала,

как будто отрицала

весь мир из двух окошек,

как будто отрезала

себя от нас, прохожих.

А пальцы растирали,

перебирали четки,

а сына расстреляли

давно у этой тетки.

Давным-давно. За дело.

За то, что белым был он.

И видимо – задело.

Наверно – не забыла.

Конечно – не очнулась

с минуты той кровавой.

И голова качнулась,

пошла слева – направо.

Пошла слева направо,

потом справа налево,

потом опять направо,

потом опять налево.

И сын – белее снега

старухе той казался,

а мир – краснее крови,

ее почти касался.

Он за окошком – рядом

сурово делал дело.

Невыразимым взглядом

она в окно глядела.

Старуха – старику

Старуха старику

кричит по телефону.

Про что она кричит?

Она кричит про то,

чтоб он не смел гулять,

ну, разве по балкону,

и то —

закутавшись в суконное пальто.

– Поаккуратней двери запирай! —

она кричит

с такою грозной силой,

что мне все слышится:

– Не умирай!

Живи, пожалуйста,

мой милый, милый!

Самый старый долг

Самый старый долг плачу:

с ложки мать кормлю в больнице.

Что сегодня ей приснится?

Что со стула я лечу?

Я лечу, лечу со стула.

Я лечу,

лечу,

лечу…

– Ты бы, мамочка, соснула. —

Отвечает: – Не хочу…

Что там ныне ни приснись,

вся исписана страница

этой жизни.

Сверху – вниз.

С ложки

мать кормлю в больнице.

Но какой ни выйдет сон,

снится маме утомленной:

это он,

это он,

с ложки

некогда

кормленный.

«Я люблю стариков, начинающих снова…»

Я люблю стариков, начинающих снова

В шестьдесят или в семьдесят – семьдесят пять,

Позабывших зарок, нарушающих слово,

Начинающих снова опять и опять.

Не зеленым, а серо-седым, посрамленным,

На колени поставленным, сшибленным с ног,

Закаленным тоской и бедой укрепленным

Я б охотней всего пособил и помог.

Давид Самойлов

1920–1990

Белые стихи

Рембо в Париже

Рано утром приходят в скверы

Одинокие злые старухи,

И сердитые пенсионеры

На скамейках читают газеты.

Здесь тепло, розовато, влажно,

Город заспан, как детские щёки.

На кирпично-красных площадках

Бьют пожарные струи фонтанов,

И подстриженные газоны

Размалёваны тенью и солнцем.

В это утро по главной дорожке

Шёл весёлый и рыжий парень

В желтовато-зелёной ковбойке.

А за парнем шагала лошадь.

Эта лошадь была прекрасна,

Как бывает прекрасна лошадь —

Лошадь розовая и голубая,

Как дессу незамужней дамы,

Шея – словно рука балерины,

Уши – словно чуткие листья,

Ноздри – словно из серой замши,

И глаза азиатской рабыни.

Парень шёл и у всех газировщиц

Покупал воду с сиропом,

А его белоснежная лошадь

Наблюдала, как на стакане

Оседает озон с сиропом.

Но, наверно, ей надоело

Наблюдать за весёлым парнем,

И она отошла к газону

И, ступив копытом на клумбу,

Стала кушать цветы и листья,

Выбирая, какие получше.

– Кыш! – воскликнули все рантьеры.

– Брысь! – вскричали злые старухи. —

Что такое – шляется лошадь,

Нарушая общий порядок! —

Лошадь им ничего не сказала,

Поглядела долго и грустно

И последовала за парнем.

Вот и всё – ничего не случилось,

Просто шёл по улице парень,

Пил повсюду воду с сиропом,

А за парнем шагала лошадь…

Это странное стихотворенье

Посвящается нам с тобою.

Мы с тобой в чудеса не верим,

Оттого их у нас не бывает…

Старый Дон Жуан

Убогая комната в трактире.

Дон Жуан

Чума! Холера!

Треск, гитара-мандолина!

Каталина!

Каталина

(Входит)

Что вам, кабальеро?

Дон Жуан

Не знает – что мне!

Подойди, чума, холера!

Раз на дню о хвором вспомни,

Погляди, как он страдает!

Дай мне руку!

Каталина

Ну вас, старый кабальеро.

(Каталина убегает)

Дон Жуан

Постой!.. Сбежала,

Внучка Евы, род злодейский,

Чтобы юного нахала

Ублажать в углу лакейской!

Где мой блеск, где бал насущный

Ежедневных наслаждений!

А теперь девчонки скучной

Домогаюсь, бедный гений.

Зеркало! Ну что за рожа!

Кудрей словно кот наплакал.

Нет зубов. Обвисла кожа.

(Зеркало роняет на пол.)

Вовремя сойти со сцены

Не желаем, не умеем.

Все Венеры и Елены

Изменяют нам с лакеем.

Видимость важнее сути,

Ибо нет другой приманки

Для великосветской суки

И для нищей оборванки.

Старость хуже, чем увечье.

Довело меня до точки

Страшное противоречье

Существа и оболочки…

Жить на этом свете стоит

Только в молодости. Даже

Если беден, глуп, нестоек,

Старость – ничего нет гаже!

Господи! Убей сначала

Наши страсти, наши жажды!

Неужели смерти мало,

Что ты нас караешь дважды?

Юный дух! Страстей порывы!

Ненасытные желанья!

Почему еще вы живы

На пороге умиранья?..

Неужели так, без спора,

Кончилась моя карьера?..

Каталина! Каталина!

(Входит Череп Командора.)

Череп

Здравствуй, кабальеро!

Сорок лет в песке и прахе

Я валялся в бездорожье…

Дон Жуан

(отпрянув в страхе).

Матерь божья! Матерь божья!

Кто ты?

Череп

Помнишь Анну?

Дон Жуан

Какая Анна?

Ах, не та ли из Толедо?

Ах, не та ли из Гренады?

Или та, что постоянно

Распевала серенады?

Помню, как мы с ней певали

В эти дивные недели!

Как она теперь? Жива ли?

Ах, о чем я, в самом деле!..

Что-то там с ее супругом

Приключилось ненароком.

Череп

Я не за расплатой.

Судит пусть тебя предвечный.

Расплатился ты утратой

Юности своей беспечной.

Старый череп Командора,

Я пришел злорадства ради,

Ибо скоро, очень скоро,

Ляжем мы в одной ограде;

Ибо скоро, очень скоро,

Ляжем рано средь тумана —

Старый череп Командора,

Старый череп Дон Жуана.

Дон Жуан

(смеясь)

Всего лишь!

Мстишь за старую интрижку?

Или впрямь ты мне мирволишь?

Иль пугаешь, как мальчишку?

Мне не страшно. На дуэли

Мог я сгинуть для забавы.

А теперь скрипят, как двери,

Старые мои суставы…

Череп

Смерть принять – не шлюху

Обнимать. А ты, презренный,

Дон Жуан

Я жизни тленной

Отдал все. И сей блаженный

Сон мне будет легче пуху.

Ни о чем жалеть не стоит,

Ни о чем не стоит помнить…

Череп

Крот могилу роет…

Собирайся. Скоро полночь.

Дон Жуан

Я все растратил,

Что дано мне было богом.

А теперь пойдем, приятель,

Ляжем в логове убогом.

И не будем медлить боле!..

Но скажи мне, Череп, что там —

За углом, за поворотом,

Там – за гранью?..

Череп

Что там?

Тьма без времени и воли…

«Я стал теперь зависим от погоды…»

Я стал теперь зависим от погоды,

Как некогда зависел от страстей.

Напоминает прежние походы

Ломота, гуд, бессонница костей.

Вот здесь в плече болота Лодвы ноют,

И мгинской стужей руку мне свело,

Осколок Склобы ногу беспокоит,

А что-то прочно вглубь меня вошло.

И ночью будит, и томит незримо,

И будоражит, не смыкая глаз.

И уж ничто не пролетает мимо,

А, словно пуля, задевает нас.

1960

«А вот и старость подошла…»

А вот и старость подошла

На цыпочках. Глаза прикрыла

Мои ладонями. Спросила:

– Кто я? – Не мог я угадать.

Она сказала:

– Я могила.

Она была так молода,

Что вовсе страшной не казалась.

Она беспечно улыбалась.

Переспросил:

– Ты старость?

– Да.

Александр Межиров

1923–2009

«Все приходит слишком поздно…»

Все приходит слишком поздно,

И поэтому оно

Так безвкусно, пресно, постно,

Временем охлаждено.

Слишком поздно – даже слава,

Даже деньги на счету,

Ибо сердце бьется слабо,

Чуя бренность и тщету.

А когда-то был безвестен,

Голоден, свободен, честен,

Презирал высокий слог,

Жил, не следуя канонам, —

Ибо все, что суждено нам,

Вовремя приходит, в срок.

Булат Окуджава

1924–1997

«К старости косточки стали болеть…»

К старости косточки стали болеть,

старая рана нет-нет и заноет.

Стоило ли воскресать и гореть?

Все, что исхожено, что оно стоит?

Вон ведь какая прогорклая мгла!

Лето кончается. Лета уж близко.

Мама меня от беды берегла,

Бога просила о том, атеистка,

карагандинской фортуны своей лик,

искореженный злом, проклиная…

Что там за проволокой? Соловей,

смолкший давно, да отчизна больная.

Все, что мерещилось, в прах сожжено.

Так, лишь какая-то малость в остатке.

Вот, мой любезный, какое кино

я посмотрел на седьмом-то десятке!

«Так тебе, праведник!» – крикнет злодей.

«Вот тебе, грешничек!» – праведник кинет…

Я не прощенья прошу у людей:

что их прощение? Вспыхнет и сгинет.

Так и качаюсь на самом краю

и на свечу несгоревшую дую…

Скоро увижу я маму свою,

стройную, гордую и молодую.

Евгений Винокуров

1925–1993

Пожилой

Вот шляпа. Вот и трость. Я пожилой!

Перчатки шерстяные. Честь по чести.

Ворчу, что апельсинной кожурой

Опять – увы – насорено в подъезде.

Девчонка окликает на бегу

Кого-то. Мчатся молодые, злые…

Скрипят мои ботинки на меху,

Уютные такие, пожилые.

На лавку сел. Рука в наметках жил.

Где пенсия?! Далеко до погоста!

И я не стар. А просто я пожил.

Я пожилой! И это очень просто.

1964

Старик

Не хлопотлива должность старика —

Но трудоемка!

Через морщины.

Их начертала твердая рука,

Упорно отмечая годовщины.

Зрачками он ворочает. Старик!

В них искорка незрячего азарта.

Его лицо как будто материк,

Как реками нарезанная карта.

Он знает все! Он мудр. Он седовлас.

Он человека видит с полувзгляда.

Он то с прицела понимает враз,

На что юнцу, поди, полгода надо.

Притих. Лишь веко дергается. Тик!

Он словно ждет

Неведомого знака…

Он жил. Ура! – Он истину постиг!

Что делать с ней?..

Не знает он однако.

1964

Сила

Прощаясь с молодостью, плачут.

Скрывают складки возле рта.

Седую прядь упорно прячут,

Пытаясь утаить лета…

Но старость – это тоже сила!

Она все слабые черты

Утрировала, исказила

До откровенной остроты.

Подглазья подчеркнула чернью…

…И все, что где-то было в вас,

К неслыханному огорченью,

Вдруг выставила напоказ.

1971

«Все лучшее дается в мире даром…»

Все лучшее дается в мире даром…

Для юности не надобно заслуг.

И красота

она лесным пожаром

В пятнадцать лет заполыхает вдруг!

Все лучшее дается в мире даром…

И ты трудись

не покладая рук,

И наконец с годами станешь старым.

…Ты честно старость заработал, друг.

1972

Капитуляция

Приятель давний мой стареет…

Уж знамя юности не реет

Над стопроцентной сединой.

Уж он не хвастает размахом!..

Уж мы не крякаем со смаком,

Хватив, ликуя,

по одной…

Но с терпеливостю верблюда

Он с папкою бежит средь люда,

Былой гуляка из гуляк.

Он что-то переводит люто…

… Нет лишь прощального салюта!

Он сдался.

И приспущен флаг.

1972

Женщины

Какая это канитель,

Что день идет за днем!

Как поезд движется в тоннель,

Так в старость мы войдем.

Где прежних дней моих друзья?

Ночь. Город спит на треть.

Вдвоем с дружком уж нам нельзя

Средь города запеть.

Вон женщины сидят, склоня

прически. Брошу взгляд.

Опустят книги. Сквозь меня.

Куда-то вдаль глядят…

Видать, заколдовал колдун:

другим каким-то стал.

Ведь я-то знаю, что я – юн!

Им кажется – что стар.

Я словно в сказке мальчик тот:

По-карличьи сипя,

не знает он, что нос растет,

не видит он себя.

Но я склонюсь однажды вдруг

над гладью ручейка

и в зыбком зеркале меж рук

увижу старика.

Какие могут быть смешки?

Уж тут не до острот:

подглазий дряблые мешки,

полубеззубый рот.

Я словно ото сна восстал.

Я перешел межу!

– Я стар! Я стар! Я стар! Я стар! —

я в ужасе скажу.

И выкину тогда мечту

навек из головы,

что запою я в высоту

среди ночной Москвы.

И уж не буду больше ждать

до гробового дня,

что женщина откинет прядь

и глянет на меня.

1965–1974

«Прибита прочно под дверьми подкова…»

Прибита прочно под дверьми подкова.

Мой лоб порой для рук моих тяжел…

А смерть придет? Ну что же тут такого?!

Я жил. Я был. Я мыслил. Я ушел.

Владимир Соколов

1928–1997

«Я в дом вошел, оставив снег в полете…»

Я в дом вошел, оставив снег в полете,

Подумал: как же быть теперь со мной?

И не молчать на милом повороте,

И ничего не говорить в расчете,

Что кто-то медлит, стоя за спиной…

О вас я думал…

А из-за ограды,

Чьи кружева белели тяжело,

Уже морозом и ветвями сада —

Бессмертным тленьем вечности несло.

1978

Евгений Евтушенко

1932–2017

«Все больше, больше моей маме лет…»

Все больше, больше моей маме лет.

Все реже поднимается чуть свет

на шорох свежевыпавших газет,

в которых утешений нет и нет.

Все горше каждый воздуха глоток,

все скользче пол, опасный, как ледок,

все тяжелей, нечаянно жесток,

обнявший плечи легонький платок.

Когда она по улице бредет,

снег осторожно, бережно идет,

и дождь ей боты лижет, как щенок,

и ветер сбить ее боится с ног.

В нелегкие такие времена

все легче, легче делалась она,

и страшно мне, что может кто-нибудь,

как перышко, ее с России сдуть.

Как мне испить живой воды тогда

из маминого слабого следа?

Любимая, прошу тебя, – сумей

стать хоть немного матерью моей.

17 августа 1994

Александр Кушнер

«Мы все попутчики в Ростов…»

Мы все попутчики в Ростов…

П. Вяземский

Мельканье рощиц и кустов,

Унылых дней и мрачных снов

Всего труднее на рассвете.

Я встать с постели не готов,

Опять попасться в те же сети

Постылых дел и жалких слов.

Увы, мы в старости в ответе

За безотрадный свой улов.

Теперь одну из всех стихов

Строку держу я на примете:

«Мы все попутчики в Ростов».

В Ростове Вяземский нас встретит.

«Жизнь кончилась, а смерть еще не знает…»

Жизнь кончилась, а смерть еще не знает

Об этом. Паузу на что употребим?

На строки горькие, в которых западает

Смысл, словно клавиши, – не уследить за ним.

Шумите, круглые, узорные, резные,

Продолговатые, в прожилках и тенях!

Уже отчетливо видны края иные,

Как берег в трещинах, провалах и камнях,

Изрытый бурями, и видишь: не приткнуться.

Мне жизнь привиделась страшней, чем страшный сон,

Я охнул, дернулся – и некуда проснуться:

Всё та же комната, всё тот же телефон.

И всё же в радости ее назвать прекрасной

Неосмотрительно, и гибельной – в беде.

Как всё изменчиво! И тополь, то ненастный,

То ослепительный, клубится в высоте.

Старик

Кто тише старика,

Попавшего в больницу,

В окно издалека

Глядящего на птицу?

Кусты ему видны,

Прижатые к киоску.

Висят на нем штаны

Больничные в полоску.

Бухгалтером он был

Иль стекла мазал мелом?

Уж он и сам забыл,

Каким был занят делом.

Сражался в домино

Иль мастерил динамик?

Теперь ему одно

Окно, как в детстве пряник.

И дальний клен ему

Весь виден, до прожилок,

Быть может, потому,

Что дышит смерть в затылок.

Вдруг подведут черту

Под ним, как пишут смету,

И он уже – по ту,

А дерево – по эту!

Эльдар Рязанов

1927–2015

«А если ветер засквозит…»

А если ветер засквозит,

то тут как тут радикулит.

Иль даже воспаленье легких.

Жизнь, прямо скажем, не из легких!

Зима! И снег валит, как каша,

грудь разрывает гулкий кашель,

боль в горле и течет из носа.

А усиление жары

приводит, виноват, к поносу

и усилению хандры.

Приходит атмосферный фронт,

и сразу в сердце дискомфорт.

Но вот прекрасная погода —

так отравленье кислородом.

А если налетит вдруг смерч?

Неужто рифмовать мне «смерть»?

С такой природою ужасной

жить глупо, вредно и опасно.

И от погоды нету жизни!

А может, дело в организме?

«У жизни нашей кратки сроки…»

У жизни нашей кратки сроки.

Мы, как бумага для письма,

где время пишет свои строки

порой без чувства и ума.

Вся наша жизнь – дорога к смерти,

письмо, где тексты – ерунда.

Потом заклеют нас в конверте,

пошлют неведомо куда…

И нет постскриптума, поверьте.

1982

На отдыхе

У природы нет плохой погоды —

написал я много лет назад.

Столько я упреков от народа

выслушал, что сам себе не рад.

Был моложе, веселей, беспечней,

не страшился я держать ответ.

Болтанешь, как будто плюнешь в вечность,

ан обратно уж дороги нет.

Да и мне не скрыться от судьбины:

отдых! Я приехал на курорт!

Три недели страшной холодины,

дождь на нас чихал, как злющий черт.

Мнимый парадокс весьма опасен,

фраза прилепилась, как печать.

Я и сам с собою не согласен,

я хочу при солнце отдыхать.

Штормы, вихри, смерчи, ураганы,

зной, буран, самум и снегопад,

я скажу вам, очень не желанны.

Я беру свои слова назад!

Отрекаюсь от своей ошибки,

забираю эту песню вспять.

У природы – редкие улыбки!

Только их и надо привечать.

Жизнь идет, сменяя цикл за циклом.

Ну, какая старость благодать?!

А меня и эту беспринципность

надо понимать и принимать.

1989

«Жизнь скоро кончится… Меня не станет…»

Жизнь скоро кончится… Меня не станет…

И я в природе вечной растворюсь.

Пока живут в тебе печаль и память,

я снова пред тобою появлюсь.

Воскресну для тебя, и не однажды:

водою, утоляющею жажду,

прохладным ветром в невозможный зной,

огнем камина ледяной зимой.

Возникну пред тобой неоднократно, —

закатным, легким, гаснущим лучом

иль стаей туч, бегущих в беспорядке,

лесным ручьем, журчащим ни о чем.

Поклонится с намеком и приветом

кровавая рябиновая гроздь,

луна с тобою поиграет светом

иль простучит по кровле теплый дождь.

Ночами бесконечными напомнит

листва, что смотрит в окна наших комнат…

Повалит наш любимый крупный снег —

ты мимолетно вспомнишь обо мне.

Потом я стану появляться реже,

скромнее надо быть, коль стал ничем.

Но вдруг любовь перед тобой забрезжит…

И тут уж я исчезну насовсем.

Впервые

Все поплыло перед глазами,

и закружился потолок.

За стенку я держусь руками,

пол ускользает из-под ног.

И вот я болен. Я – в кровати…

Беспомощность не по нутру.

Стараюсь в ночь не засыпать я,

боюсь, что не проснусь к утру.

Прощание

В старинном парке корпуса больницы,

кирпичные, простые корпуса…

Как жаль, не научился я молиться,

и горько, что не верю в чудеса.

А за окном моей палаты осень,

листве погибшей скоро быть в снегу.

Я весь в разброде, не сосредоточен,

принять несправедливость не могу.

Что мне теперь до участи народа,

куда пойдет и чем закончит век?

Как умирает праведно природа,

как худо умирает человек.

Мне здесь дано уйти и раствориться…

Прощайте, запахи и голоса,

цвета и звуки, дорогие лица,

кирпичные простые корпуса.

Сентябрь 1986

Фаталист

Уходят между пальцев дни,

за ними следом годы рвутся…

Аэродромные огни

навеки сзади остаются.

Как под колесами земля

бежит стремительно на взлете,

так убегает жизнь моя.

Я – в заключительном полете!

Здесь не помогут тормоза,

здесь не удастся скорость снизить,

здесь финиш оттянуть нельзя —

его возможно лишь приблизить.

Здесь не свернешь на путь иной,

и не улепетнешь в сторонку,

тут не заплатишь отступной,

и не отсрочишь похоронку.

Приму конец, как благодать,

как искупленье, как подарок…

Так стих случалось написать

без исправлений и помарок.

«Когда-то, в первой половине срока…»

Когда-то, в первой половине срока,

как поводырь, я вел свою судьбу,

тащил ее настырно и жестоко,

я был тогда нацелен на борьбу.

Но годы шли, и все переменилось,

теперь кручусь как белка в колесе.

Я не заметил, как это случилось,

что я теперь такой же, как и все.

Но мне не по нутру, что я – ведомый!

Пытаюсь снова захватить штурвал,

чтоб убежать из колеи знакомой.

Да, очевидно, слаб в коленках стал.

Не стану я тащиться на буксире

и доживать послушно, как живу.

Хочу еще покуролесить в мире…

А не смогу, так просто трос порву.

1990

«Вроде бы люди умирают не сразу…»

Вроде бы люди умирают не сразу.

Смерть – многоточие в большом предложении.

Кажется, это – предпоследняя фаза,

когда угасают тепло и свечение.

Мы знаем, что и звезды не сразу меркнут,

свет их доходит, но с большим опозданием.

Давно нет планеты, а луч ее мерный

всё к нам пробивается сквозь мироздание.

Но после смерти лишь отдельные люди

продолжают светить, согревают приветно…

Как мало, как мало, как мало иллюзий!

Как горько, как скорбно и как беспросветно!

1986

Постаревшему другу

Ну какая же это заслуга —

спрятать душу свою под замок

оттого, что ты сверзился с круга,

изнывать от тоски и недуга,

слушать, как надрывается вьюга,

упиваясь, что ты одинок.

Ну какое же это подспорье,

что ты доступ друзьям перекрыл,

что ты пестуешь горюшко-гope,

проживаешь в обиде и вздоре?

Ты, как крест на глухом косогоре,

под которым себя схоронил.

Ну какая же это отрада —

не дождавшись финала парада,

разломаться, сойти, уступить?

Годы – горе, а мысли – отрава…

Но на то и мужская отвага,

чтоб с улыбкой навек уходить.

Константин Ваншенкин

1925–2012

«Качает ветер к февралю…»

Качает ветер к февралю

Нашу сосну.

Прости, я все-таки посплю —

Если засну.

Подушки я виском седым

Тихо коснусь…

Потом с тобой поговорим —

Если проснусь.

1994

Ровесник

Ровесник-старик,

Бездельем страдая,

Спросил напрямик:

– Как жизнь молодая?

И грянул к сему

Надтреснутым смехом…

Окрестность ему

Откликнулась эхом.

1997

Возраст

Будто явился с повинной.

Спросят: – А сколько вам лет?

– Семьдесят пять с половиной,

Следует точный ответ.

Что там считать по старинке! —

В небе иные огни:

В дело пошли половинки,

Месяцы даже и дни.

17. 06. 2001

Покой

Помимо усталости

Есть также у старости

Над хмурой рекой

Возникший покой.

Для каждого омута

Не сыщется опыта —

Любая беда

Внезапна всегда.

Но все еще ползаю

(Хотелось бы с пользою) —

По этой тропе

И в этой толпе.

2001

Старость

Он мерзнет и на солнцепеке

(Попробуй столько проживи!),

Однако медленные токи

Тихонько тикают в крови.

Он наблюдателен. Но дети

В упор не видят старика —

Как будто нет его на свете,

А лишь деревья и река.

Пусть жизнь его не замечает

Средь отличительных примет.

Сие отнюдь не означает,

Что впрямь его на свете нет.

2001

«Старый поэт…»

Старый поэт,

Блаженствуя, поскольку жив,

А оппоненты жалки,

Сидит он, руки положив

На набалдашник палки.

Благоразумье и протест

Одновременно выбрав,

Сидит он – сам себе подтекст

И сам себе эпиграф.

2002

«Что за напасть!..»

Что за напасть! —

Осень и голые сучья…

Старость и страсть —

Странное это созвучье.

Пили вино.

Пели за тонкой стеною.

Старость – одно.

Страсть – несомненно иное.

Рядом вели

Ноту высокой печали.

Где-то вдали

Явственно ей отвечали.

Старость и страсть —

Как эти звуки похожи!

Даже совпасть

Могут морозом по коже.

«Зачем я сюда зашел?…»

– Зачем я сюда зашел?

Ага, за очками.

Такое бывает со старичками…

Нашел, нашел.

– Зачем я забрел сюда?

Никак за лекарством.

Сказать, что нашлось оно, было б лукавством…

Нигде ни следа.

– Зачем вообще я здесь,

К щемящей в окне равнине

С младенческих дней доныне

Причастен весь?

2011

Нонна Слепакова

1936–1998

Чердак

Мне кажется, что старость – как чердак:

Далеко видно и немного затхло.

Так наконец-то замедляют шаг,

Не торопя обманчивого Завтра.

Еще на балках сушится белье,

И нужды Дома светят отраженно,

И все-таки – уже небытие

Посвистывает пусто, отрешенно.

Гудят в бойницах выжатые дни

Белесоватым войлочным туманом…

Хватайся за перила! Растяни

Ту лестницу! Продли ее обманом!

Вот бойкий переборчивый прискок

С мячом, скакалкой, с ничегонезнаньем.

Бегут, бегут, не ощущая ног,

Довольные несокрушимым зданьем.

Вот поцелуйный медленный подъем,

И бесконечно ширятся ступени.

«Пойдем домой, о милый мой, пойдем

Побыть вдвоем!»… Сгибаются колени,

И вся пружина тайная ноги

Срабатывает медленно к подъему,

И этажей полночные круги

Расходятся по дремлющему дому.

И вот уж ты – на тусклой высоте,

Где загудит чердак через минуту,

Где напряженно виснет в пустоте

Призыв к теплу, союзу и уюту.

Ну что ж, войди – и прислонись к трубе,

Передохни покойно и отрадно…

Отсель взглянуть позволено тебе

И мысленно отправиться обратно.

Катя Капович

1960

«За этими стихами мрачными…»

За этими стихами мрачными

стоит отдельный человек,

измученный судьбы подачками,

а не какой-то имярек.

За этими глухими строчками

с рифмовкой накрест, как шнурок,

змеится лестница полночная,

летит закрученный дымок.

По молодости все мы – бражники,

нос – в табаке, в башке – весна,

а зрелость ищет рубль в бумажнике…

За этими стихами на

земле стоит певец по осени,

он после песен хоровых

уже один на безголосии

рот открывает для глухих.

Дмитрий Быков

1967

«Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле…»

Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле,

Тогда выяснится, что ты жила в соседнем доме,

А я измучился, в другой ища твои черты,

Хоть видел, что она не ты, но уверял, что ты.

А нам светил один фонарь, и на стене качалась

То тень от ветки, то листвы размытая курчавость,

И мы стояли за куском вареной колбасы

В один и тот же гастроном, но в разные часы.

…О, как я старости боюсь – пустой, бездарной,

скудной,

Как в одиночестве проснусь в тоске, глухой

и нудной,

Один в начале сентября, примерно к четырем,

Как только цинковый рассвет дохнет нашатырем!

О чем я вспомню в сентябре, в предутреннем ознобе,

Одной ногой в своей ноге, другой ногой во гробе?

Я шел вослед своей судьое, куда она вела.

Я ждал, пока начнется жизнь, а это жизнь была.

Да неужели. Боже мой! О варево густое,

О дурно пахнущий настой, о марево пустое!

Я оправданий не ищу годам своей тщеты,

Но был же в этом тайный смысл? Так это

будешь ты.

О, ясно помню давний миг,

когда мне стало страшно:

Несчастный маленький старик

лобзал старуху страстно,

И я подумал: вот и мы! На улицах Москвы

Мне посылались иногда знаменья таковы.

Ты приведешь меня домой, и с первого же взгляда

Узнаю лампу, стол хромой и книги – те, что надо.

Свеча посветит пять минут и скоро догорит,

Но с этой жизнью, может быть, отчасти примирит.

1991

PS

Александр Пушкин

1799—1837

Добрый совет

Давайте пить и веселиться,

Давайте жизнию играть,

Пусть чернь слепая суетится,

Не нам безумной подражать.

Пусть наша ветреная младость

Потонет в неге и вине,

Пусть изменяющая радость

Нам улыбнется хоть во сне.

Когда же юность легким дымом

Умчит веселья юных дней,

Тогда у старости отымем

Все, что отымется у ней.

Примечания

1

Слово на букву «е».

2

Это возраст Черубино (фр.).

3

На середине пути нашей жизни (ит.).

4

Слово на букву «ё».

5

Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом. Шопенгауэр (нем.)

6

Я кончил курс в Училище правоведения в 1841 г. (Примеч. автора.)

Content

Телега жизни
Составители Дмитрий Быков, Наталия Догаева

Предисловие

Четыре возраста

Гавриил Державин 1743–1816

Четыре возраста

Александр Пушкин 1799–1837

Телега жизни

Три ключа

Вильгельм Кюхельбекер 1797–1846

Жизнь

Дмитрий Веневитинов 1805–1827

Жизнь

Алексей Апухтин 1840–1893

Жизнь

Марина Цветаева 1892–1941

«Через снега, снега…»

Хвала времени

Георгий Иванов 1894–1958

«Зеленою кровью дубов и могильной травы…»

Александр Межиров 1923–2009

«Всю жизнь запомнил я и миг единый…»

Константин Ваншенкин 1925–2012

«Бабушка умерла…»

Борис Слуцкий 1919–1986

Молодость и старость

Евгений Винокуров 1925–1993

Время хлещет

Евгений Евтушенко 1932–2017

Метаморфозы

Молодость

Александр Пушкин 1799–1937

Паж, или Пятнадцатый год

Петр Вяземский 1792–1878

К Батюшкову

Константин Батюшков 1787–1855

«Тот вечно молод, кто поёт…»

«Тебе ль оплакивать утрату юных дней?..»

Дмитрий Веневитинов 1805–1827

Послание к Рожалину

Яков Полонский 1819–1898

Качка в бурю

Афанасий Фет 1820–1892

К юноше

Первый ландыш

«Эх, шутка-молодость! Как новый ранний снег…»

Константин Бальмонт 1867–1942

Завет бытия

Александр Блок 1880–1921

«И вновь – порывы юных лет…»

Андрей Белый 1880–1934

Воспоминание

Владислав Ходасевич 1886–1939

«Нет, молодость, ты мне была верна…»

Марина Цветаева 1892–1941

Розовая юность

«Молодость моя! Моя чужая…»

Дом

«Скоро уж из ласточек – в колдуньи!..»

Владимир Маяковский 1893–1930

«Секрет молодости…»

Сергей Есенин 1895–1925

«Годы молодые с забубенной славой…»

Михаил Голодный 1903–1949

Юность

Дмитрий Кедрин 1907–1945

Остановка у Арбата

«Прощай, прощай, моя юность…»

Борис Слуцкий 1919–1986

«Интеллигентнее всех в стране…»

Сон

18 лет

Молодость

Поверка

Константин Ваншенкин 1925–2012

«Едва вернулся я домой…»

Евгений Винокуров 1925–1993

«Тоска по детству – ерунда!..»

Женщина

«Как трудно оторваться от зеркал…»

«В семнадцать лет я не гулял по паркам…»

Вода

«Когда-то в юности надменной…»

Давид Самойлов 1920–1990

Сороковые

«Тогда я был наивен…»

Александр Межиров 1923–2009

«Как я молод – и страх мне неведом…»

Евгений Евтушенко 1932–2017

«В пальто незимнем, в кепке рыжей…»

«Я шатаюсь в толкучке столичной…»

«О, нашей молодости споры…»

Геннадий Шпаликов 1937–1974

«На меня надвигается…»

Андрей Вознесенский 1933–2010

Пожар в Архитектурном

Белла Ахмадулина 1937–2010

Это я

Нина Искренко 1951–1995

Поход эпигонов

Борис Гребенщиков 1953

Мы никогда не станем старше

Катя Капович 1960

«Когда я сдохну в городе пустынном…»

«Когда бы молодость всё знала…»

Дмитрий Быков 1967

Киноведческие записки

Зрелость

Василий Жуковский 1783–1852

К самому себе

Михаил Лермонтов 1814–1841

«Я верю: под одной звездою…»

Весна

Афанасий Фет 1820–1892

Пчелы

«Я в жизни обмирал и чувство это знаю…»

«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»

В саду

Александр Блок 1880–1921

«Я стар душой. Какой-то жребий черный…»

«Прошли года, но ты – все та же…»

Владислав Ходасевич 1886–1939

Перед зеркалом

Стансы

Стансы

«И весело, и тяжело…»

Осип Мандельштам 1891–1938

«О, как мы любим лицемерить…»

Георгий Иванов 1894–1958

«Холодно бродить по свету…»

Вероника Тушнова 1911–1965

«Молодость… Старость…»

Борис Слуцкий 1919–1986

Болезнь

В сорок лет

Давид Самойлов 1920–1990

Зрелость

«Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал…»

«Луч солнца вдруг мелькнёт, как спица…»

Александр Межиров 1923–2009

«Люди, люди мои! Между вами…»

«У человека…»

«В огромном доме, в городском июле…»

Булат Окуджава 1924–1997

«Быстро молодость проходит, дни счастливые…»

Константин Ваншенкин 1925–2012

«С облегчением вспомнил сквозь сон…»

Евгений Винокуров 1925–1993

«Мне сохранить смогла судьба…»

Похвала возрасту

Моими глазами

«Как хорошо, что молодость прошла…»

Светило

«Что молодость – экое дело?..»

Мы были молодыми

«Мне уж минуло…»

«Молодость у всех была когда-то…»

Эльдар Рязанов 1927–2015

«У природы нет плохой погоды!..»

Владимир Соколов 1928–1997

«Еще лет десять буду молодым…»

«Жизнь прошла. И как перед началом…»

Евгений Евтушенко 1932–2017

«А снег повалится, повалится…»

«Когда мужчине сорок лет…»

Роберт Рождественский 1932–1994

Возраст

Александр Кушнер 1936

«Когда шумит листва, тогда мне горя мало…»

«Мне кажется, что жизнь прошла…»

Белла Ахмадулина 1937–2010

Медлительность

Снег

Ночь перед выступлением

«Прохожий, мальчик, что ты? Мимо…»

Лев Лосев 1937–2009

«Жизнь подносила огромные дули…»

Сергей Гандлевский 1952

«Самосуд неожиданной зрелости…»

Катя Капович 1960

«Много времени жизнь не займёт…»

Инна Кабыш 1963

«Было всё, одной лишь смерти кроме…»

Дмитрий Быков 1967

«Если б молодость знала и старость могла…»

«Жаль мне тех, чья молодость попала…»

«Юность смотрит в телескоп…»

Старость

Александр Пушкин 1799–1837

Старик

«От меня вечор Леила…»

Василий Жуковский 1783–1852

Старый рыцарь Баллада

Петр Вяземский 1792–1878

«Жизнь наша в старости – изношенный халат…»

«“Такой-то умер”. Что ж? Он жил да был и умер…»

Федор Тютчев 1803–1873

Последняя любовь

Алексей Кольцов 1809–1842

Песня старика

Яков Полонский 1819–1898

Поздняя молодость

Старик

Афанасий Фет 1820–1892

«Измучен жизнью, коварством надежды…»

«Жизнь пронеслась без явного следа…»

Смерть

«Озираясь на юность тревожно…»

«Ещё люблю, ещё томлюсь…»

Алексей Жемчужников 1821–1908

Старость

Семьдесят пять лет

Алексей Апухтин 1840–1893

К молодости

Старость

Семен Надсон 1862–1887

«Завеса сброшена: ни новых увлечений…»

«Гаснет жизнь, разрушается заживо тело…»

Дмитрий Мережковский 1865–1941

Старость

Константин Бальмонт 1867–1942

«Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?..»

Александр Блок 1880–1921

«Зачем, зачем во мрак небытия…»

«Старость мертвая бродит вокруг…»

Корней Чуковский 1882–1969

«Никогда я не знал…»

Илья Эренбург 1891–1967

Из цикла «Старость»

Марина Цветаева 1892–1941

«Когда-то сверстнику…»

«Золото моих волос…»

Георгий Иванов 1894–1958

«Чем больше дней за старыми плечами…»

«Бредет старик на рыбный рынок…»

«Теплый ветер веет с юга…»

Павел Антокольский (1896–1978)

Дон Кихот

Заключение

Весеннее равноденствие

«…Дарю тебе железное кольцо…»

Арсений Тарковский 1907–1989

Малютка-жизнь

Борис Слуцкий 1919–1986

Старухи без стариков

Старуха в окне

Старуха – старику

Самый старый долг

«Я люблю стариков, начинающих снова…»

Давид Самойлов 1920–1990

Белые стихи

Рембо в Париже

Старый Дон Жуан

«Я стал теперь зависим от погоды…»

«А вот и старость подошла…»

Александр Межиров 1923–2009

«Все приходит слишком поздно…»

Булат Окуджава 1924–1997

«К старости косточки стали болеть…»

Евгений Винокуров 1925–1993

Пожилой

Старик

Сила

«Все лучшее дается в мире даром…»

Капитуляция

Женщины

«Прибита прочно под дверьми подкова…»

Владимир Соколов 1928–1997

«Я в дом вошел, оставив снег в полете…»

Евгений Евтушенко 1932–2017

«Все больше, больше моей маме лет…»

Александр Кушнер

«Мы все попутчики в Ростов…»

«Жизнь кончилась, а смерть еще не знает…»

Старик

Эльдар Рязанов 1927–2015

«А если ветер засквозит…»

«У жизни нашей кратки сроки…»

На отдыхе

«Жизнь скоро кончится… Меня не станет…»

Впервые

Прощание

Фаталист

«Когда-то, в первой половине срока…»

«Вроде бы люди умирают не сразу…»

Постаревшему другу

Константин Ваншенкин 1925–2012

«Качает ветер к февралю…»

Ровесник

Возраст

Покой

Старость

«Старый поэт…»

«Что за напасть!..»

«Зачем я сюда зашел?…»

Нонна Слепакова 1936–1998

Чердак

Катя Капович 1960

«За этими стихами мрачными…»

Дмитрий Быков 1967

«Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле…»

PS

Александр Пушкин 1799—1837

Добрый совет

Примечания