Жажда над ручьем

СЕРЕБРЯНЫЙ БОР

Лирические сцены в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л е к с а н д р а  С т е п а н о в н а  (Ш у р а).

В а р я — ее дочь.

Ф и л и п п.

Е в г е н и й  С е р г е е в и ч  Б о р з о в.

Б о р и с  А н д р е е в и ч  С т о р о ж е в.

Б у ф е т ч и ц а.

Действие первое

1

Конечная остановка двадцатого маршрута московского троллейбуса — Серебряный бор.

Деревянный дом с террасой неподалеку от одного из тихих рукавов Москвы-реки. За домом — пологий, поросший соснами спуск к воде. Дом этот — не дача, а старое жилье довоенных времен, когда в окраинных этих местах дачные кооперативы и пляжи с громкоговорителями были еще в диковину.

Нам видны лишь крыльцо и застекленная терраса со снятыми на лето рамами.

Лето, помнится, в том году было сырым, солнечные же дни — редки и душны.

Часов восемь вечера. Вот-вот хлынет дождь.

В а р я  и  Ф и л и п п  сидят на террасе в продавленных соломенных качалках. На столе — учебники, тетради, недопитый графин хлебного кваса, стаканы.

В а р я. Опять обложило, давно дождика не было. А утром передавали — без осадков.

Ф и л и п п. Между прочим, я когда-то в метеорологи собирался.

В а р я. Какого же черта ты пошел на философский?

Ф и л и п п. Хотел объять необъятное.

Гром.

Сейчас он даст!

В а р я. Мама плащ забыла, опять промокнет. Лето называется! Сигареты еще есть?

Ф и л и п п. Мать велела, чтоб не курили.

В а р я. Ну и не кури. Береги себя для науки. Дай спичку.

Ф и л и п п (зажигая ей спичку). Дать бы тебе по шее!

В а р я. Успеешь, когда женишься. Слушай, а ты на мне правда собираешься жениться?

Ф и л и п п. Ты не лишена тщеславия.

В а р я. Как знаешь, была бы честь предложена. Другие мечтают, это я тебе точно говорю. Сейчас такие женщины в моде. Независимые.

Пошел дождь.

Ф и л и п п. Где ты набралась этой чуши?!

Гром. Дождь полил сильнее. На крыльцо, спасаясь от дождя, вбегают с улицы  Б о р з о в  и  С т о р о ж е в.

Б о р з о в. Давай сюда, под крышу.

С т о р о ж е в. Может быть, добежим до троллейбуса?

Б о р з о в (Варе). Хозяйка, мы здесь дождь переждем, не возражаешь?

В а р я. Пожалуйста, не жалко. Но мне больше нравится, когда со мной на «вы» говорят.

Б о р з о в (Сторожеву). Кто же знал — в центре солнце, а здесь черт те что!

С т о р о ж е в. Спешить некуда, в гостинице мне номер обещали не раньше десяти.

Б о р з о в. Брось! У меня двойной на одного, пустыня, хоть с тоски помирай. Нет, надо же — Москва, семь миллионов, сто гостиниц — и надо же, чтоб мы с тобой!.. Сколько лет-то? Все двадцать, так?

В а р я (Филиппу). Провинциалы. И почему, если не москвичи, обязательно орать надо? (Борзову.) Слушайте, нельзя ли потише, тут люди делом занимаются!

С т о р о ж е в (Варе). Мы сейчас, дождь кончается.

Ф и л и п п (Варе). Почему, если москвичка, обязательно хамить надо?

С т о р о ж е в (Борзову). Жаль, погода подгуляла.

Б о р з о в. Черт с ней! Но встреча-то, встреча! Нет, надо же, честное слово!..

Дождь пошел с новой силой.

С т о р о ж е в. Что тут, что на улице.

Ф и л и п п (Варе). Позови их на террасу, будь человеком.

В а р я. Очень надо! (Борзову и Сторожеву.) Идите сюда, все равно уж.

С т о р о ж е в (Борзову). Может, добежим до остановки?

Б о р з о в (достает из портфеля бутылку коньяка и сверток с закуской). Собирались-то — на лоне природы?! (Варе.) А если он на всю ночь зарядил?

Сторожев и Борзов поднимаются на террасу.

В а р я. Только — молча, у нас экзамены.

Б о р з о в (ставит на стол бутылку и еду). А рюмки у вас есть? Мы будем — в гробовом молчании, честное слово.

В а р я. Вас пустили в дом не для того, чтобы…

Ф и л и п п (придвигая Борзову стаканы, которые стояли на столе). Пожалуйста.

В а р я (строго). Пип!

Б о р з о в. И для Пипа харч найдется. (Достает из свертка кусок колбасы.) Пип! Пип! Иси! Где он у вас?

В а р я (рассмеялась). Пип — уменьшительное от Филиппа!..

Ф и л и п п. Она придумала. Я не обижаюсь.

Б о р з о в. Бывает. (Разливает коньяк в стаканы.) Какой камень грызете?

Ф и л и п п (о Варе). Мехмат. А я на философском. Какими еще выходными данными интересуетесь?

Б о р з о в. Коньяк пьете?

Ф и л и п п. Естественно.

Б о р з о в. Я так и думал. Барышня — тоже?

В а р я. Мне немножко. Для процесса торможения. Очень помогает, когда заучиваешься.

Ф и л и п п. Иван Петрович Павлов. Теория рефлексов и так далее. Все знает.

Б о р з о в. Вопреки традиции, начнем не с прекрасных дам, а (Сторожеву, искренне и растроганно) за нашу встречу, Борька. За нас с тобой. И за Серебряный бор, в который, ты видишь, мы пришли! До дна. И кто не дошел — за тех. (Варе и Филиппу, строго.) До дна.

Все пьют.

В а р я (поперхнулась). Кто придумал эту гадость?!

Б о р з о в. Не торопитесь с выводами, барышня. Подождем, пока количество перейдет в качество. (Филиппу.) Так, уважаемый магистр?

В а р я. И что будет?

Б о р з о в. Жар в крови и яркость жизни. Не говоря уже о процессе торможения. (Филиппу.) Впервые встречаю живого философа.

Ф и л и п п. Полное разочарование?

Б о р з о в. Бороды не хватает. (Разливает коньяк в стаканы.) Ваш тост. И чтоб непременно — философский.

В а р я. Я больше не буду. (Неожиданно.) Слушайте, вы — дачники?

С т о р о ж е в. Почему вы решили?

В а р я. Ходят тут с утра, житья нет — дачи ищут.

Б о р з о в. А здесь дачи сдают?

Ф и л и п п. Это же Серебряный бор, самое дачное в Москве место.

Б о р з о в (Сторожеву). Какого же рожна нам в гостинице?! Река, лес, и до центра — полчаса, а?

С т о р о ж е в. Мне-то что, я в отпуске.

Б о р з о в. Клянусь Гербертом Спенсером! (Филиппу.) Ваш коллега, между прочим.

Ф и л и п п. Не злоупотребляйте эрудицией, надолго не хватит.

Гром. Дождь хлещет как из ведра.

В а р я. Пип, ты будешь купаться?

Б о р з о в. Лихо!

Ф и л и п п. Дождь же!

В а р я. Тем более. Обожаю под дождем! (Берет купальник.) Как хочешь. (Убегает к реке.)

Ф и л и п п. У нее там что-то такое с серым веществом, никогда не знаешь, что она выкинет. (Уходит вслед за Варей.)

Б о р з о в. По-моему, конструктивная идея — насчет дачи, а? Если есть телефон, конечно, — я-то по делам здесь.

С т о р о ж е в. Может быть, нам еще и не сдадут.

Б о р з о в. Двум тихим, скромным холостякам?

Возвращается  Ф и л и п п. Запирает на ключ дверь, ведущую в комнаты, берет с собой ключ.

Ф и л и п п. Варвара велела. Инстинкт самосохранения. (Убегает.)

Б о р з о в. Практичная девица!.. Еще по одной? (Разливает коньяк.) Борька Сторожев!.. Удивительная штука — жизнь!

С т о р о ж е в. За жизнь так за жизнь.

Пьют.

Б о р з о в. Где ты, как ты, кто ты?

С т о р о ж е в. Строитель. Кочевник, само собой. Последние шесть лет — на Севере. Два с половиной протрубишь — полгода отпуск. И сейчас — отпуск, куда только девать его, не придумаю. Что тебя еще интересует? До главного в тресте дослужился. Но если что-нибудь любопытное подвернется — перекочую.

Б о р з о в (он слушал его очень внимательно). Уже.

С т о р о ж е в. Что — уже?

Б о р з о в. Подвернулось. (Налили коньяк в рюмки.) Пей.

С т о р о ж е в. Ты о чем?

Б о р з о в. Ах, Борька! Куда как просто! Скажем так — на севере диком… в общем, где-то там создается некая контора по добыче и первичной переработке всяких мелочей, которым в наше кипучее время придается известное значение. Так вот — меня бросили на этот участок. С чего такие вещи начинают, кроме всего прочего?

С т о р о ж е в. С лозунгов?..

Б о р з о в. С людей, Борис Андреевич… с людей, миленький! (Показывая на портфель, лежащий на столе.) Проектное задание — сплошная научная фантастика. Двадцать первый век!

С т о р о ж е в. Ладно о делах-то. Такие вещи под коньяк не обмозгуешь. Давай-ка о себе.

Б о р з о в. Ладно, мозгуй. А что о себе? Я все сказал.

С т о р о ж е в. А раньше?

Б о р з о в (зевает). Как загнанный, честное слово, хотя вроде ничего такого сегодня и не совершил. Москва!.. Раньше? А раньше — все то же. Который год уже — юг, восток, север, вот так и маюсь. (О бутылке.) Все?

С т о р о ж е в. Ты мало изменился. Женат?

Б о р з о в. Все недосуг. Да и накладно, слышал, бывает. А ты?

С т о р о ж е в. Тоже, с некоторых пор.

Б о р з о в. Мы молоды и красивы! Мы свободны, как птахи! А жизнь, понимаешь, прекрасна и удивительна! (Уселся в качалку, раскачивается, зевая.)

Пауза.

С т о р о ж е в. Тебе сколько? Сорок четыре?

Б о р з о в. С хвостиком, брат! (Закрыл глаза.)

С т о р о ж е в (после молчания). Мало кто рассчитывал выбраться тогда… Помнишь?.. Вокруг болото, а напиться негде, вонючее болото было!.. Там тебя как раз миной и накрыло.

Б о р з о в (не открывая глаз). Чертова слякоть!.. Как сыро — тот осколок ныть начинает. Помню, как же… Я уж думал — не дотащить тебе меня до своих, я тяжелый был… Дотащил. Это, брат, на всю жизнь, такое не забудешь.

С т о р о ж е в (махнул рукой). Не я один нес, все по очереди. Некоторых я встречал потом.

Б о р з о в. Поспать бы… прямо с ног валюсь.

С т о р о ж е в. Спать ты всегда был силен. Спи, брат, отсыпайся… Женька Борзов с двумя кубарями в петлицах…

Борзов улыбнулся, не раскрывая глаз. Пауза. На террасу входит  А л е к с а н д р а  С т е п а н о в н а — Ш у р а.

Ш у р а. Вы что здесь делаете?!

С т о р о ж е в. Охраняем дачу.

Ш у р а. Где Варя?

С т о р о ж е в. Она обожает купаться под дождем. А мы — ваши новые жильцы. Мы у вас дачу сняли. Я и вот (о Борзове) — спит.

Ш у р а. Мы не сдаем никаких дач.

С т о р о ж е в (о бутылке на столе). Это — так, мы не пьющие.

Ш у р а (подошла к запертой двери). Где ключ?

С т о р о ж е в. У Вари. Инстинкт самосохранения, по Павлову.

Ш у р а (роется в сумочке). И свой я не взяла! Теперь жди ее!

С т о р о ж е в (придвигая ей стул). Садитесь. (Пауза. О Борзове.) А он просто устал. Для приезжих Москва очень утомительна.

Ш у р а (села). Вы откуда?

С т о р о ж е в. С севера. Заезжие тюлени, не похоже?

Ш у р а. Нет, отчего же, весьма.

Входит  В а р я, выжимая купальник.

В а р я (Борзову и Сторожеву). Вы еще здесь?

Ш у р а. Ты с ума сошла — купаться в дождь!.. Где ключ?

В а р я. На дне.

Ш у р а. Я так и знала! А Филипп?

В а р я. Там же. Ключ ищет.

Ш у р а. Как же мы войдем в дом?

В а р я. Увы!

С т о р о ж е в. А если — ножом?

Ш у р а. Английский замок.

С т о р о ж е в. Я попробую. (Возится с замком.)

Ш у р а (Варе). Когда ты наконец взрослой станешь?!

В а р я. Зачем?

Сторожев с треском высаживает дверь.

Б о р з о в (проснулся, вскочил). Что? Что такое?! Это кто?!

С т о р о ж е в. Хозяева пришли. (Представляя Борзова.) Борзов Евгений Сергеевич.

Ш у р а. Очень приятно. Хотя приятного, как видите, мало.

Б о р з о в. А что?

В а р я. То вы, то ключ. (Шуре.) По-моему, их можно в дом впустить. Все-таки дверь отперли.

Ш у р а. Входите.

Уходят в дом. Через некоторое время появляется  Ф и л и п п.

Ф и л и п п (увидел открытую дверь). Без ключа управились, толкачи командировочные!..

З а т е м н е н и е.

2

Позднее солнечное утро.

На террасе завтракают  Ш у р а, Б о р з о в  и  С т о р о ж е в.

Ш у р а. Нет, я люблю ночные дежурства. После операции или когда больные не поступают, набиваемся в ординаторскую, варим ужасно крепкий кофе, откровенничаем… Хотя за ночь бывает по три операции, рук не поднять…

С т о р о ж е в. А руки у вас и правда — мужские.

Ш у р а (невольно спрятала руки). Да, профессиональные… Всегда завидую, у кого красивые руки. Кофе или чай?.. Кофе. (Ушла.)

Пауза.

Б о р з о в (задумчиво). Все война… (Переменил тон.) Проект проштудировал?

С т о р о ж е в. По второму разу осваиваю.

Б о р з о в. Грандиозно, а?

С т о р о ж е в. Чего-чего, а этого хватает.

Б о р з о в. То-то! Знай наших!.. Да, кстати, у тебя есть чем писать? (Встал.)

С т о р о ж е в (достал из кармана ручку). Возьми.

Б о р з о в (ушел в дом, говорит оттуда). Меня торопят в кадрах, прямо за горло взяли. (Возвращается с листками анкеты в руке, протягивает их Сторожеву.) Заполняй анкету.

С т о р о ж е в. Это ты меня за горло берешь.

Б о р з о в. Пиши подробно и разборчиво.

С т о р о ж е в. Деваться некуда. (Пишет.)

Б о р з о в. В комитете уже был разговор о тебе, то есть о должности, на которую я тебя предложил. Понимаешь, там категорически подсовывают мне какого-то своего человека. Некто Новичков, не слыхал?

С т о р о ж е в (перестал писать). Нет.

Б о р з о в. Ты знай пиши!.. Канцелярская мышь, из теоретиков, всю жизнь мыкался по министерствам. Лично мне он несимпатичен.

С т о р о ж е в (пишет). Не бери, значит.

Б о р з о в. То-то и оно!.. Он выдвиженец Белова, вот в чем закавыка.

С т о р о ж е в (пишет). Белов — кто?

Б о р з о в. Звезда первой величины. Мой новый патрон. От него зависит все — штаты, финансирование, снабжение. Господь бог в трех лицах.

С т о р о ж е в (также). Значит, бери.

Б о р з о в. Если бы только это… (Заглянул через плечо Сторожева.) Ну и почерк у тебя! Пиши хотя бы крупнее… Белов-то мою кандидатуру и откопал, его идея.

С т о р о ж е в (перестал писать). Тем более.

Б о р з о в. Можешь не сомневаться, сразу найдутся умники — придраться к тому, что я тебя проталкиваю: приятельские отношения, личная заинтересованность, это уж точно. С первого же шага — конфликт с Беловым…

С т о р о ж е в (положил ручку на стол). Какого же черта тогда… Конечно, бери этого типа, не дури!

Б о р з о в (рассердился). Чтобы я тебя уступил им так, за здорово живешь?! Шиш! Я там все вверх дном поставлю! Пойду к Белову, прижму его к стенке, можешь на меня положиться. Вдвоем мы сила, вдвоем мы такого наворотить сможем! Ты что бросил писать?

С т о р о ж е в (снова принимается за анкету). Слушай, Женя, ты ведь даже не знаешь, какой я инженер.

Б о р з о в. Я знаю, какой ты парень! Кто меня из болота на горбу вытаскивал? Это, брат, почище любой характеристики!.. И не считай меня таким дурачком — я ходил в твой Госстрой, все про тебя выспросил, до зернышка. Еще неизвестно, отдадут ли они мне тебя, носятся с тобой как с писаной торбой. (Хлопнул его по плечу.) Будем осваивать Крайний Север, это мужское дело, Борька. И не будем пускать пузыри, друг моей невозвратной боевой юности!..

Возвращается  Ш у р а  с кофе.

Ш у р а. По-турецки, с гущей. Можно отцедить, конечно.

Б о р з о в. Нет уж, перейдем в магометанство.

С улицы входят  В а р я  и  Ф и л и п п.

В а р я (весело кричит еще от калитки). Полная лажа! (Входит на террасу, садится в качалку.) Величайшая лажа всех времен и народов!

Ш у р а (Филиппу). Провалилась?!

В а р я. Но с каким треском!

Ш у р а (Варе). Перестань паясничать!

В а р я. Стипендии жалко — я в альплагерь собиралась.

Ф и л и п п. Прощайте, скалистые горы…

В а р я. Ладно, как-нибудь перебьемся, плевать.

Б о р з о в. Кто это вас завалил?

В а р я. Светило! Член-корреспондент.

Б о р з о в. Все-таки легче, чем если бы полный академик. Он еще в университете?

Ф и л и п п. Экзамены до двух.

Ш у р а. Вам-то что до этого, Евгений Сергеевич?..

Б о р з о в (взглянул на часы). В нашем распоряжении три часа. Хорошо, утром побрился, академикам это импонирует. (Филиппу.) Слушайте, Гегель-Фейербах, сбегали бы за машиной. Я мигом. (Сторожеву.) Кончай, Боря, я захвачу с собой. (Ушел в комнаты.)

В а р я. Удивительно, почему это всех так волнует? Я, например, спокойна. Ну, не поеду в горы, переживу. Осенью пересдам.

Ш у р а. В горы, положим, ты все равно будешь рваться, а я опять в кассу взаимопомощи кланяться пойду, я же знаю.

В а р я. Тем более.

С т о р о ж е в (оторвался от анкеты). Если речь о деньгах…

Ш у р а (в сердцах). Ах, вы ничего не понимаете, Сторожев! Разве это в первый раз такое с ней?!

Ф и л и п п (о Борзове). Он — сможет. Он все может.

С т о р о ж е в. Почему вы так думаете?

Ш у р а. Иди-ка лучше за такси.

Филипп пожал плечами, ушел.

(Варе.) Последний экзамен провалить — это же глупо!

В а р я. Ты предпочла бы, чтоб первый?

Ш у р а. Варя, не дерзи!

Возвращается  Б о р з о в.

Б о р з о в. Идем, Варя. Нельзя заставлять ждать светила.

В а р я (вставая с качалки). Действительно — вдруг они в это время погаснут?

Б о р з о в. Борис, давай-ка сюда анкету, я на обратном пути в комитет заеду.

С т о р о ж е в (отдает ему анкету). Ладно, действуй.

Б о р з о в. Папку с этим делом на столе не оставляй. (Варе.) Пошли?

В а р я (встала). И пошли они, солнцем палимы.

Уходят.

Ш у р а (вслед им, серьезно). Ни пуха ни пера!..

Пауза.

С т о р о ж е в. Не знаю, Александра Степановна, но… если завалила, пусть бы сама и пересдала… Это ведь развращает, серьезно!

Ш у р а (жестко). Видите ли, Борис Андреевич, дорогой, дело не только в стипендии, хотя и это тоже, уж извините меня за меркантильность, — но ведь она столько готовилась!..

Возвращается  Ф и л и п п.

Ф и л и п п. Большой пробойной силы человек этот Борзов. Бонапарт!

С т о р о ж е в. Между прочим, он мой старый друг. Со всеми вытекающими последствиями.

Ф и л и п п. Пожалуйста, я не возражаю.

Ш у р а. (Филиппу). Садись завтракать, философ. Кофейник на плите, подогрей.

Ф и л и п п. Как-то не хочется есть, тетя Шура. Как-то духовной пищи жаждется. Лучше-ка я пойду весло починю, пока они там академика охмурять будут. (Пошел.)

Ш у р а (строго). Подожди! (Делает ему бутерброд.) Гордецы вы все, а у самого при виде еды обильное слюновыделение начинается.

Ф и л и п п (берет бутерброд). Ладно… (Пошел.)

Ш у р а. А спасибо?

Ф и л и п п. Тетя Шура, спасибо. Ура лучшему другу советской молодежи! (Ушел.)

Ш у р а. А на самом деле они обыкновенные дети с отличным аппетитом… Поели?

С т о р о ж е в. Спасибо. (Улыбнулся.) Ура.

Ш у р а. На здоровье. (Собирает со стола.) Вот уж чего терпеть не могу — посуду мыть.

С т о р о ж е в. Я вам помогу.

Ш у р а (вдруг, бесшабашно). А, пускай ее стоит хоть до вечера! Отгул так отгул. Могу же я хоть раз побыть не хозяйкой, а просто женщиной?! А мужчины пусть меня развлекают.

С т о р о ж е в. Не гожусь.

Ш у р а. А вы сделайте над собой усилие. (Пауза.) Не вы, так я… Хотите, я вам альбом покажу? Семейная хроника.

С т о р о ж е в. Хочу. Только мне вовсе не скучно.

Ш у р а (дает ему альбом). Автобиография в картинках.

Сторожев листает альбом.

Тут все больше Варварины фото, в разном возрасте. Я раньше сама фотографией увлекалась. Видите — мутные какие, неконтрастная печать.

С т о р о ж е в. Это ваш муж?

Ш у р а (не сразу). От Вариного отца карточки не осталось. Мы с ним на фронте встретились, тогда не снимались для альбомов… Вдова войны, кажется, это так сейчас называется? (Пауза.) А теперь вам самое время спросить, почему я замуж не вышла потом, не так ли? Почему-то всех это ужасно интересует.

С т о р о ж е в (улыбнулся). Действительно, почему? (Серьезно.) Извините…

Ш у р а. Ничего, сама напросилась. Как вам сказать… Сначала война, из госпиталя сутками не выходили, дома — Варька ревет. Потом отдала ее в садик, думала — собой займусь, а она больше дома отлеживалась — ангина за ангиной, тогда дети хилыми были. В школу отправила — радовалась, вот тут-то моя личная жизнь и начнется, а на самом деле забот вдвое стало. Да и сейчас минутки свободной нет для себя… Может быть, Варя, может быть, война в нас никак не зарубцуется… Вот вам и вся биография. И без всяких картинок. (Пауза.) Давайте-ка лучше сюда, вам это ни к чему. (Отбирает у него альбом.) Ваша очередь.

С т о р о ж е в (улыбнулся). С чего начать?

Ш у р а. С чего хотите. И до того, как вы в Серебряный бор попали.

С т о р о ж е в. А это у нас в сорок первом москвич один был. Мы выходили из окружения — болото, лес. Больше месяца. Осень. Не помню, как его звали. Не важно, — москвич. А уже октябрь, и все время — дождь… Вот он-то и жил прежде в Серебряном бору. Болото, слякоть, никакой надежды почти, — а он все про свой Серебряный бор… Вам-то уж название это приелось, а если со стороны — удивительное!.. Только бы дойти — сухо, солнце, никакой войны… тишина, березы белые… Вот как мы с Женькой встретились — а ведь с тех самых пор, с окружения, не видались! — сразу сюда… Странно — а ведь берез-то здесь почти и нет, сосны. (Пауза.) Я плохой рассказчик.

Ш у р а (не сразу). Надо посуду вымыть. Сидите, сидите, сама. (Ушла.)

Возвращается  Ф и л и п п.

Ф и л и п п. Никаких новостей?

С т о р о ж е в. Куда вы всё торопитесь-то?

Ф и л и п п. В фигуральном смысле?

С т о р о ж е в. Вы же философ.

Ф и л и п п. Подаю надежды.

С т о р о ж е в. Философ-иронист?

Ф и л и п п. Очень тонко подмечено. Знамение века.

С т о р о ж е в. Не слишком ли сильно сказано?

Ф и л и п п. А вы не одобряете крайностей, да?

С т о р о ж е в. Истины не лежат по краям.

Ф и л и п п. Кстати, они вообще не лежат. Они движутся, такая штука. (Подошел к столу.) Честно говоря, я бы чего-нибудь пожевал. (Ест.)

С т о р о ж е в. Почему вы все столько иронизируете?

Ф и л и п п. Изучаете идущих на смену?

С т о р о ж е в. Просто вы мне нравитесь.

Ф и л и п п. Солдаты братались, втыкая в землю штыки.

Из кухни слышен звон разбитой посуды. Входит  Ш у р а.

Ш у р а (вытирая руки передником). Мое любимое занятие — бить посуду. Блюдо — надвое.

С т о р о ж е в. Говорят, к счастью.

Ш у р а (весело). Так давайте весь дом перебьем…

С т о р о ж е в. Можно склеить половинки «беэфом».

Ф и л и п п. Склеенные половинки — отнюдь не новое целое. Тетя Шура, я бы переварил чего-нибудь, а? Винегретик, к примеру?

З а т е м н е н и е.

3

Ночь. Берег реки.

Ш у р а  и  В а р я  одеваются после купания, причесываются.

Ш у р а. Не сиди на земле, сыро.

В а р я. Обожаю ночью купаться.

Ш у р а. У тебя все наоборот.

В а р я. Потому что страшно. И никакого дна вообще нет.

Ш у р а. Тебе бы рыбий хвост, и совсем — русалка.

В а р я. Слушай, мама, а тебе который из двух больше нравится?

Ш у р а. Встань с земли, простудишься.

В а р я. Мужчина должен быть победителем.

Ш у р а. Ох, Варька, Варька! Надень туфли, идем.

В а р я. Я босиком. Ты бы слышала, как он тогда с профессором говорил в университете!.. Как удав с кроликом. Сильная личность!..

Ш у р а. Откуда в тебе столько пошлости?!

В а р я. Не пошлость, а просто я говорю вслух то, что не принято. Прилично, неприлично — вот это как раз и пошло. И несовременно.

Ш у р а. Уж ты-то современная, куда там!

В а р я. Ну а что в этом Сторожеве хорошего? Молчальник какой-то. Далеко не пойдет.

Ш у р а. А победители умеют любить что-нибудь, кроме самих себя?

В а р я (веско). Мама, даже в Большой Советской Энциклопедии про любовь ничего не сказано. Не будем строить иллюзий.

Ш у р а (просто). Наверное, я и вправду старомодная. Идем.

В а р я (обнимает ее). Шура ты моя наивненькая!

Ш у р а. Ты еще скажи — глупенькая… Терпеть не могу, когда сочувствуют.

Уходят.

Тот же берег, чуть подальше. Костер.

С т о р о ж е в, Б о р з о в, Ф и л и п п.

Б о р з о в. На огонь налим отлично идет.

Ф и л и п п. Заметят костер — шум будет.

Б о р з о в. Трешкой откупимся, налим того стоит.

Ф и л и п п. Тут не то что налимов, пескарей сроду не бывало.

Б о р з о в. Неважно. Удят не для того, чтобы рыбу поймать.

Ф и л и п п. Не люблю ничего делать так, для балды.

Б о р з о в. Интересно, а о нас-то вы что думаете?

Ф и л и п п. Я хлеба принесу, на него плотва хорошо клюет. (Ушел.)

Пауза.

Б о р з о в. Для балды… Слушай, Борька, а ведь с нами что-то такое происходит, а? Черт его знает!

С т о р о ж е в. Ты о чем?

Б о р з о в. Впрочем, миражам свойственно скоро рассеиваться… (Пауза.) Ты давно развелся?

С т о р о ж е в. Там было совсем другое.

Б о р з о в. Мы с тобой всегда разными были.

С т о р о ж е в. Пожалуй… (После паузы.) Я хотел поговорить с тобой об этом проекте.

Б о р з о в. Вник?

С т о р о ж е в (достал из кармана несколько густо исписанных листков бумаги). Я тут кое-что записал.

Б о р з о в (берет их у него, просматривает). Двенадцать страниц?! Однако… И про что это все?

С т о р о ж е в. Прочти. Не сейчас, конечно.

Б о р з о в. Непременно. А все-таки?

С т о р о ж е в. А ты-то сам к проекту ничего не имеешь?

Б о р з о в (рассмеялся). Имею. Я буду его осуществлять, с твоего разрешения. И при твоем участии. Кстати, не забудь — в четверг ты идешь к Белову, я договорился с ним. Хочет сам тебя прощупать, уж не подкачай. Дядя он не вредный, все понимает, но — не прост, учти.

С т о р о ж е в. Я хотел бы, чтоб ты сперва прочел это. До того, как мне идти к Белову.

Б о р з о в. Конечно. (Подсел ближе к огню, пролистывает записи Сторожева.) Ночь, река, луна сияет, лягушки квакают, рядом две удивительные женщины! Так нет же, тебе все равно неймется, деятелю! (Читает.)

К костру подходят  Ш у р а  и  В а р я.

В а р я. Много наловили?

Ш у р а. А мы роскошно искупались, вода совсем теплая. Сторожа бы костер не заметили.

В а р я (подсела к костру). Обожаю огонь.

Ш у р а (Сторожеву). Она — отчаянная.

В а р я. Просто я все веселое люблю. Если и боюсь чего — скуки. Ненавижу, когда скучно!

С т о р о ж е в. И часто бывает?

Ш у р а. А нам в юности не скучалось. (Сторожеву.) Правда?

В а р я. Еще бы!

Ш у р а. Это правда!

В а р я. А почему?

Ш у р а. Как тебе сказать…

В а р я. То-то!

Ш у р а (огорченно). Как серьезное — так ей скучно…

Б о р з о в (отрываясь от чтения, в сердцах). Семнадцать пунктов! И все в одну дуду!.. Нерационально, дорого, не там, не так, не продумана проблема энергетической базы, отдаленность от потребителя, трудности снабжения… Все подверг сомнению! Какая-то детская арифметика!

С т о р о ж е в. Я инженер, привык считать.

Б о р з о в. И за цифрой ничего не видеть! Эх ты, провинциал мой дорогой! Испугался масштабов! Ты привыкай, Борька, привыкай! Не сквалыжничай! Научись смотреть на солнце не мигая.

В а р я. Опять о делах!.. Дня вам не хватает?!

Ш у р а. Они мужчины, Варя, в этом их несчастье.

Б о р з о в (Сторожеву). Ко всему прочему, ты, наверное, думаешь, что первым сказал «эврика»? Извини меня, Боря, и до тебя нашлись любители ловли блох. Поверь им, так и по улице ходить небезопасно — вдруг кирпич на голову свалится? Как же, по закону всемирного тяготения, все очень научно. Кажется, поутихли наконец, как тут, чудо-юдо, ты объявился! (Горячась.) А инженер — это арифметика плюс дерзость! Плюс фантазия, Борис! И — риск! Чудной ты мужик, Борька, — все подсчитал, а того, что у черта на куличках, на вечной мерзлоте, в безлюдье, вымахает такая громадина, — не учуял! Комбинатище мирового класса! Что минерал, который три миллиона лет мерз себе подо льдом и в ус не дул, пойдет в дело! Что мы тобой отгрохаем там город с горячим водоснабжением и кафе-молочными. Можно даже с театром оперетты, пожалуйста! За Полярным кругом, у белых медведей! Единственный в мире в таких широтах! Плюс фантазия, Боря, плюс фантазия! Мелочность нам не с руки.

С т о р о ж е в. А трезвость?

В а р я (Сторожеву). Эх вы, трезвенник! Не стыдно?

Ш у р а. Варя, не вмешивайся!

С т о р о ж е в (Варе, резко). Что, скучно стало?

Б о р з о в. Неужели, Борис, тебе этого не понять — прийти в пустыню, в снег, в полярную ночь, ничего еще нет, даже на карте тебя еще нет, даже палаток еще не поставили, одни костры пока, но ты знаешь — все будет! Ты-то знаешь! И утром скажешь: начали! — и все зашевелится. И — будет! Неужели?!

Ш у р а. Пожалуй, не так уж плохо быть мужчиной.

В а р я (торжествующе). Ага!..

С т о р о ж е в (Борзову). Нет, понятно. Мне понятно. Только я хочу наперед знать: то, что я делаю, — самое точное, верное, единственно необходимое. Я за оптимальные варианты. И за эту твою фантазию в оптимальном варианте. Плюс расчет. Плюс безошибочность. Плюс рентабельность. Я за это.

В а р я. Ну вот, божий дар с яичницей!..

С т о р о ж е в (Борзову). Ты все-таки прочти на досуге эту бескрылую арифметику.

Б о р з о в (отходя). Ладно. Крохобор из меня все равно не получится, Борька. Не обижайся, я — вообще. Разные мы темпераменты. Тем лучше. Плюс и минус, а в итоге получается молния. Люблю это занятие — молнии метать!.. (Кинулся к удочке.) Клюет! Будь я неладен — клюет!.. (Вытащил удочку, на крючке — малек.)

Ш у р а. Хорош улов!

Б о р з о в (искренне огорчился). Осетры тут не водятся, это я знал, но чтоб такая мелочь…

В а р я. Эх вы, громовержец…

Ш у р а. Пойду откупорю бычков в томате, это верней. (Ушла.)

Б о р з о в (бросил малька в реку; Сторожеву, серьезно). А я хочу осетра поймать, Борис, вот какое дело. Пудового, не менее. Я, Борька, вытяну.

В а р я (Борзову, неожиданно и вызывающе). А вот ведь слабо вам прямо сейчас, ночью, Москву-реку переплыть?!

Б о р з о в (усмехнулся). Испытание водой?

В а р я. Слабо?!

Б о р з о в (снимая с себя рубаху). Волгу! Тихий океан! Нет ли у вас под рукой какого ни на есть океана?! (Отдает Сторожеву листки с записями.) Утону — напечатаешь в газете вместо некролога.

С т о р о ж е в. Пижон ты, Женька.

Б о р з о в. По требованию публики! (Пошел к реке.)

В а р я. Я не шучу!..

Б о р з о в (на ходу, весело и серьезно). Я — тоже. (Ушел.)

Пауза.

В а р я. Он хорошо плавает?

С т о р о ж е в. Будем надеяться. (Листает свои записи.)

Пауза.

В а р я. Я наш Серебряный бор ни на что не променяю. А вы вот и не слышите, как сейчас тихо. И даже от воды пахнет хвоей. И от земли тоже. И — сверчки…

С т о р о ж е в (серьезно). Я вот все пытаюсь вас разгадать — что вы за явление такое?

В а р я. Уж лучше бы вам в «Огоньке» кроссворды разгадывать.

Подошел  Ф и л и п п.

Ф и л и п п (Сторожеву). Шумный у вас диспут был, на весь лес орали.

С т о р о ж е в. А ваша точка зрения?

Ф и л и п п (не сразу). Я прошлым летом на целину ездил, на уборку. На вокзале, натурально, речи, в дороге песни пели, охрипли даже, убирали — опять же сплошная романтика. Кстати, раньше срока убрали. Директор совхоза — тот тоже на энтузиазм все напирал. А осенью я прочел в газете — в том самом совхозе хлеб не вывезли, под дождем сгнил.

С т о р о ж е в (прислушался). Плывет.

В а р я (вскочила на ноги, растерянно). Я пойду…

С т о р о ж е в (обернулся к ней). Что это вы?

Ф и л и п п (схватил ее за руку). Варя!..

В а р я (ему, тихо). Что ты, Филипп? Все хорошо, что ты?.. (Освободила руку.) Мама сумку забыла, а в ней ключи от всего. (Ушла.)

Ф и л и п п. А я ее люблю, видите ли… Сплошной цирк.

З а т е м н е н и е.

4

Ресторан в современном духе в новых кварталах близ Серебряного бора. Стеклянная стена, за ней как на ладони — новая Москва. Музыка. За столиком — Ш у р а, В а р я, С т о р о ж е в, Б о р з о в.

Б о р з о в. У меня правило — выбираю из меню самые необычайные названия, особенно если не по-нашему пишутся. Судак-орли, картофель-фри.

В а р я. А это просто жареная картошка.

Ш у р а. Так всегда. Придумываем сами себе бог знает что, а потом оказывается — все гораздо проще.

В а р я. Шура сегодня не в форме, не обращайте внимания.

С т о р о ж е в. Странные какие у вас отношения.

В а р я. Что называю Шурой?

Ш у р а. Это она хочет, чтобы обо мне думали, что я молодая.

В а р я. Пока тут дадут поесть — с голоду умрешь.

Б о р з о в (изучая карточку). Сервис.

В а р я (Борзову). А вы за границей бывали?

Б о р з о в. И в соц. и в кап.

В а р я. Ну и как?

Б о р з о в. Домой хочется.

В а р я. Это я и без вас знала, этим все путевые заметки кончаются.

Ш у р а. А я, кроме Рижского взморья, — нигде.

Б о р з о в. В Рио-де-Жанейро все ходят в белых штанах. (Варе.) Пока принесут — потанцуем?

В а р я. Тогда пусть не несут хоть до утра.

Варя и Борзов ушли танцевать.

Пауза.

Ш у р а. Вы танцуете?

С т о р о ж е в. Да. (Привстал.) Извините, пожалуйста.

Ш у р а. Нет, я так. А то официант подумает, что мы все ушли.

С т о р о ж е в (садится). В догадливости меня упрекнуть нельзя.

Ш у р а. Не более, чем других.

С т о р о ж е в. За что вы так нашего брата?

Ш у р а (помолчала). Я довольна жизнью, Борис Андреевич. Хотя давно живу одна. Довольна, представьте. Может быть, даже счастлива. У меня есть Варя. И — работа. Я люблю свою работу, люблю и, кажется, умею резать, я много оперирую. Вот вы сказали: мужские руки…

Жест Сторожева.

Не надо, Сторожев, я не люблю комплиментов. Не только руки. (Улыбнулась.) Характер — тоже. Хотя конечно же я — баба, увы. Баба с характером, очень распространенный нынче тип. Мне не скучно жить, а это не так уж мало, согласитесь. И все, что у меня есть, я добыла этими самыми мужскими руками. Это я к тому, что можно научиться жить тем, что у тебя есть. И чего никто у тебя не может отнять.

С т о р о ж е в (не сразу). В математике есть такое доказательство — от противного.

Ш у р а. Вот, вот! Математики все, где уж тут до чувств. Все заранее расчерчено!

С т о р о ж е в. И к этому вы тоже сами пришли?

Ш у р а (не опуская глаз). А что толку?

Борзов и Варя танцуют.

Музыка кончилась, они остановились около бара, ждут начала нового танца.

В а р я (неожиданно). Слушайте, зачем вы тогда полезли в воду, ночью?

Б о р з о в (без улыбки). Гусарство, конечно.

В а р я (не сразу). Впрочем, я и сама люблю — хвост морковкой.

Б о р з о в (усмехнулся). А я думал, вы — всерьез…

Оркестр заиграл снова.

Они, кроме барабана, еще на чем-нибудь играют?..

В а р я (о баре). Ни разу не сидела на таких высоких стульях.

Б о р з о в. Конструктивная идея!

Сели к стойке бара.

Что будем пить?

В а р я. Все равно. Только чтоб через соломинку.

К ним подошла  б у ф е т ч и ц а.

Б у ф е т ч и ц а. Один легкий, один крепкий?

В а р я. Нет, два крепких!

Б у ф е т ч и ц а (готовит им коктейли). К равноправию рвешься, дочка?

В а р я (агрессивно). У меня, между прочим, своя мама есть.

Б у ф е т ч и ц а. А у меня, между прочим, своя дочка. Два «Дружеских». (Подала им коктейли, отошла.)

Б о р з о в. Похоже, что это вкусно. Пейте.

В а р я (попробовала). Вкусно. Кажется, вы чем-то раздосадованы?

Б о р з о в. Напротив. Самочувствие отличное, полет проходит нормально.

В а р я. Почему вы никогда не говорите со мной о своих делах? Боитесь, не пойму?

Б о р з о в. Вы ведь не любите о скучном.

В а р я. Вам просто неинтересно со мной разговаривать. Да?

Б о р з о в (не сразу). Совсем наоборот, Варя. Совсем. Это отвратительно долго — тянуть через соломинку!

В а р я. А вам бы все по-быстрому, да?

Б о р з о в (выпил залпом коктейль). Всю жизнь спешу.

В а р я. Куда?

Б о р з о в. Такой я человек, Варя, увы.

В а р я. Почему — увы?

Б о р з о в (без позы). Меня однажды завели, как часы, вот и бегу, пока завод не кончится… Не жалейте меня. Я люблю движение. И свободу. Впрочем, это одно и то же.

В а р я. А еще что вы любите?

Б о р з о в (не сразу). С меня и этого хватит. Меня бы хватило. Назвался груздем — полезай в кузов. Да и привыкнуть успел. (Поднял на нее глаза.) Ведь мне уже знаете сколько?

В а р я (негромко). Вы думаете, это имеет хоть какое-нибудь значение?

Б о р з о в (усмехнулся). Мне видней… «Она бы хотела иначе — носить драгоценный наряд, но кони все скачут и скачут, а избы горят и горят…»

В а р я. Чьи это стихи?

Б о р з о в. А черт его знает… забыл. (После паузы, буфетчице.) Сколько с нас?

Б у ф е т ч и ц а (издали). Рубль сорок.

Б о р з о в (кладет деньги на стойку). Пойдемте, нас уже заждались, наверное.

В а р я. Я еще не допила. Через соломинку действительно очень долго. Вы идите, пожалуйста!

Б о р з о в. Забыл сказать, чтоб подогрели калачи. (Ушел.)

Пауза.

Подходит буфетчица, убирает бокал Борзова.

В а р я. Я вам нагрубила, извините.

Б у ф е т ч и ц а. Ничего, в торговой сети еще не такого наслушаешься. Особенно от интеллигентной публики. По справедливости, со мной уже пять инфарктов должно бы случиться. (О Борзове.) Муж твой?

В а р я (вспыхнула). Разве похоже?..

Б у ф е т ч и ц а. Что старше, по нынешним нормам — обыкновенное дело. Дефицит. Лично я не осуждаю.

В а р я. Просто мамин знакомый.

Б у ф е т ч и ц а. Мой, к примеру, наоборот, на пять годов меня моложе, и то вполне сосуществуем. Хотя приходится быть постоянно на стреме — за пять этих лет девок как грибов после дождя повыросло, одна к одной — долгоногие. Нет, твой еще вполне на орбите товарищ.

В а р я (просто). Не мой.

Б у ф е т ч и ц а. А ты не гляди на него так лучисто, вот сам и приползет к тебе на коленях. Они нынче лаской объелись, их на неприступность тянет. Это я тебе научно говорю. Имеешь серьезное чувство?

В а р я (просто). Да, знаете ли…

Б у ф е т ч и ц а. Это хуже. Тут от советов воздержусь. Раз на раз не приходится. Это дело темное.

В а р я (встала). Спасибо.

Б у ф е т ч и ц а. Сдачу возьми. Все к лучшему — такое мое правило. Хотя лично я бы их, мужиков-то, через одного да в космос подальше.

В а р я. А с теми, кто останется, — как?

Б у ф е т ч и ц а (вздохнула). То-то и оно… Только и есть у нас что восьмое марта, Международный женский день…

Варя ушла.

За столиком — В а р я, Ш у р а, Б о р з о в, С т о р о ж е в.

Б о р з о в (поднимая рюмку). За наших дам!

Ш у р а. Вы повторяетесь, Евгений Сергеевич.

Б о р з о в. Повторение — мать учения.

В а р я. Почему за мужчин никогда не пьют?

Ш у р а. Они в этом не нуждаются. Сильный пол.

В а р я (очень серьезно). А я не ради них вовсе пила бы… Ради нас, слабых.

Б о р з о в. Слабых, но прекрасных. За прекрасных дам!

В а р я. А я не дама.

Б о р з о в. Тост обобщенный.

В а р я. Ненавижу обобщения!

Ш у р а. Варя!

В а р я. А вот ты, Шура, дама. За тебя! (Пьет.)

Ш у р а (устало). Что мне с ней делать?!

С т о р о ж е в. Ничего. Она хорошая.

В а р я. Я хорошая.

С т о р о ж е в. Но пить вам больше не надо.

В а р я (Сторожеву). А если — на брудершафт с вами? С поцелуем?

Ш у р а. Варвара!

С т о р о ж е в (не улыбаясь). Что я вам такого сделал?

В а р я (не сразу). Не знаю. Но что-то сделали. И маму я в обиду не дам, понятно?! Шура, я красная?

Ш у р а. Совсем отбилась от рук!

В а р я (встала). Пойдем к зеркалу. (Мужчинам.) И не смейте про нас сплетничать, мы — дамы.

Шура и Варя ушли.

Пауза.

С т о р о ж е в. У вас что-нибудь произошло?

Б о р з о в (помолчал). Довольно смешно, вероятно, если взглянуть со стороны, а? Мне не нравится быть смешным, Борька, терпеть не могу. (Гаерничает.) Вам доверили грандиозное дело, Е. С. Борзов, от вас ждут и надеются, и в этот самый исторический момент вы растекаетесь по древу и жаждете райских наслаждений? На вас смотрят три госкомитета и два министерства союзного подчинения, так неужели вы не можете наступить на горло собственной песне во имя науки и техники?

С т о р о ж е в. Может быть, ты просто дурак?

Б о р з о в. Госкомитеты и министерства придерживаются противоположной точки зрения… Так-то.

Пауза.

С т о р о ж е в. Ты прочел мою записку?

Б о р з о в. Имел удовольствие. (Разливает коньяк в рюмки.) Еще по одной?

С т о р о ж е в (отодвинул от себя рюмку). Выкладывай, Женя.

Б о р з о в. Тебе не терпится испортить этот роскошный дружеский ужин? Впрочем, пожалуйста. (Ставит на стол свою рюмку.) В здравом уме и твердой памяти. Как на духу. (Помолчав.) Ты в шахматы играешь?

С т о р о ж е в. Ну?

Б о р з о в. Когда ты делаешь первый ход e2—e4, ты ведь уже задумываешься, что из этого получится?

С т о р о ж е в. Хорошо, e2—e4, что из того?

Б о р з о в. А то, что через неделю-другую в неких сферах будут рассматривать и утверждать проект. И начальника строительства, сиречь меня. И тебя, кстати. Если отложат утверждение — а ведь ты-то этого добиваешься?! — то и нам с тобой — погодите, миленькие, нам не до вас, станьте в живую очередь. (Спокойно и твердо.) Я хочу дела по себе, Борис, большого, первостатейного — по мне! Я долго ждал. И знаю, что имею на это право. Я мог бы сказать — чтоб больше дать людям, обществу, стране, — и не соврал бы. Но и еще, Боря, — я хочу самого себя выложить. Самоутвердиться, если тебя это не коробит. Если ты способен это понять. Тут нет никакого противоречия, — напротив, сплошная диалектика. Я шел, спотыкался, получал по загривку, но — шел. И дошел. Без пяти минут. А тут — ты…

С т о р о ж е в. Что ж, я понимаю.

Б о р з о в. Ни черта не понимаешь! Если проект отдадут на переплавку, пока его будут мусолить, пересчитывать, переиначивать — много воды утечет в Волге. А потом найдут другого — люди не любят возвращаться на хоженые тропки. Тем более что я дал свое согласие на первый вариант, сырой, недодуманный и — как выясняется не без твоей помощи — уязвимый, уж это мне припомнят, можешь не сомневаться. Не боги горшки обжигают, но бог без горшка — не бог. И я держусь за свой горшок. Мне сорок пять, две трети — позади. И я имею на это право, потому что от этого польза всем. (Пауза.) Вот так-то, Борис.

С т о р о ж е в (после молчания). Что ты решил делать?

Б о р з о в. А что бы ты сделал на моем месте?

С т о р о ж е в (не сразу). Я бы сделал то же, что сделаешь ты, Женя.

Б о р з о в. Именно?

С т о р о ж е в. Пойдешь к Белову.

Б о р з о в. А если не пойду?! (Пауза.) Предают друзья, иначе откуда бы враги брались?.. (Пауза.) Я не сдамся, Борька.

С т о р о ж е в. А я про что тебе толкую?!

Возвращаются  Ш у р а  и  В а р я.

Ш у р а (садясь за стол). Ужасно неловко — почему Филиппа не пригласили?

В а р я. Звала. Но он же философ-стоик!

С т о р о ж е в (поднялся из-за стола, Варе). Я приберег этот танец для вас.

В а р я. Наконец-то в вас прорезается самоуверенность.

Варя и Сторожев танцуют.

Б о р з о в (невесело). Позвольте пригласить вас, Александра Степановна?

Ш у р а. Сядьте, Евгений Сергеевич. (Пауза.) Извините, хотя я — Шура, но все-таки мать. Вы должны помнить, что Варя…

Б о р з о в (усмехнулся). Должен!.. В долгу как в шелку! Я все помню, Александра Степановна, я помню гораздо больше, чем вы можете себе представить, поверьте. Даже больше, чем нужно.

Ш у р а (просто). Спасибо. Идемте — как раз танго. (Встала.)

Ушли танцевать. Музыка.

З а т е м н е н и е.

5

Двор и терраса дома. Далеко за полночь.

На ступеньках крыльца сидит иззябший  Ф и л и п п, видно, он давно уже тут дожидается. Услышав подъехавшую машину, встал, ушел за угол дома.

Входят  Ш у р а, В а р я, Б о р з о в  и  С т о р о ж е в.

В а р я (Борзову). А мне и спать расхотелось. Пойти искупаться на реку, что ли?..

Б о р з о в (не сразу). Поздно.

В а р я. Ну, тогда просто погулять…

Б о р з о в. Завтра куча всяких дел.

Ш у р а. Варя, ключ у тебя, отопри. (Поглядела вверх.) Ночь какая неслышная… Август на носу, того и гляди звезды сверху посыплются.

В а р я (совершенно серьезно). Эх, быть бы звездой, да как сверзиться бы оттуда — была не была!

С т о р о ж е в (усмехнулся). Звезды сгорают от соприкосновения с земной атмосферой.

В а р я (глубоким голосом). Ну и пускай бы…

Пауза.

Ш у р а. Что с тобой, Варвара?

В а р я. Сама теряюсь в догадках.

Ш у р а. Дай ключ. (Взяла у нее ключ, отпирает дверь. Зажигает свет.) Страсти какие — без малого два!

Все поднимаются на террасу.

Из-за угла выходит  Ф и л и п п, снова садится на ступеньку.

Б о р з о в (у двери в комнаты). Покойной ночи.

В а р я. Приятных снов, дорогие обыватели.

Б о р з о в. Спасибо. (Ушел в дом.)

В а р я. А я купаться пойду.

Ш у р а. Ты с ума сошла!

В а р я. Не исключено. (Ушла к себе.)

Ш у р а. Самые непонятные люди — собственные дети. Покойной ночи. (Ушла в свою комнату.)

Сторожев остался один. Пауза. Потом возвращается  Ш у р а, гасит свет на террасе.

Вчера свет не погасили, всю ночь горел. Что это вы, полуночничать собрались?

С т о р о ж е в. Александра Степановна, дело в том, что я в вас влюбился.

Ш у р а. Не болтайте глупостей, Сторожев.

С т о р о ж е в. Тем не менее.

Пауза.

Ш у р а. Не надо, Борис Андреевич. Я не хочу. Не верю. И не хочу.

С т о р о ж е в. Что я должен сделать, чтобы…

Ш у р а. Лечь спать. И все забыть. И уж во всяком случае не спрашивать у меня совета.

Пауза.

С т о р о ж е в. Хорошо. Не надо мне ваших советов. (Подошел к ней.) Я — сам.

Ш у р а. Поздно уже…

С т о р о ж е в (взял ее за руку, поглядел на ее часы). Да, третий час… (Обнял ее.)

Входит  В а р я  с полотенцем на плече. Увидела их, быстро прошла мимо, на крыльцо, опустилась на ступеньку, заплакала громко, по-детски.

Пауза.

Ш у р а. Идите, Борис Андреевич. Ничего не надо. Не надо.

Сторожев отпустил ее, ушел к себе.

Ф и л и п п (на крыльце). Ну чего ты, ей-богу! Подумаешь! Она взрослый человек, у взрослых это тоже бывает.

В а р я (с ненавистью, отвращением). Уйди, уйди лучше!.. Ненавижу, презираю, мне от вас гадко, поймите же! Оставьте меня в покое!.. Зачем она это делает? Как маленькая, а потом будет плакать в подушку, я же знаю! Ну, уйди же, пожалуйста, убирайся!.. Это же мерзко, поймите же! Убирайся к черту! И никогда не приходи, слышишь?!

На крыльцо вышла  Ш у р а.

Ф и л и п п (не заметив ее). Не хочешь — не надо. И никуда я не уйду, плевал я на твою шизофрению, не воображай. Чуть что — весь мир плох, все не так. А может, все как раз наоборот?..

Ш у р а. Иди, Филипп. Придешь завтра.

Варя вскочила.

Ф и л и п п (пожал плечами). Опять я виноват! (Ушел.)

Пауза.

В а р я (не глядя на мать). Вытри губы. Помаду размазала.

Шура бьет ее по лицу. Потом опустилась на ступеньку.

Пауза.

Ладно, пожалуйста. (Села рядом. Пауза.) Мама, и тебе тоже это так нужно?

Ш у р а. Что?

В а р я. Ну, любить кого-нибудь?..

Пауза.

З а н а в е с.

Действие второе

6

Двор и терраса дома. Никого.

Потом входит  Ф и л и п п, садится на ступеньку. Пауза.

Из дома в пижаме, со сна, выходит  Б о р з о в.

Б о р з о в. Здравствуйте, магистр. О чем размышляете?

Ф и л и п п. Созерцаю.

Б о р з о в. Философы должны не только объяснить мир, но и изменить его.

Ф и л и п п. Стараюсь.

Б о р з о в (присел на ступеньку). Сейчас хорошо бы холодного кваску…

Пауза.

Ф и л и п п. А у вас там действительно так здорово?

Б о р з о в. Где?

Ф и л и п п. Ну, на Севере?

Б о р з о в. Действительно. Хотя в кино это получается ловчее… Борис Андреевич вам не встречался?

Ф и л и п п. Я только пришел.

Б о р з о в. Сегодня четверг, не так ли? Все на свете проспал… Ну и духотища! Сходили бы за кваском, магистр, а? — не в службу, а в дружбу.

Ф и л и п п (задиристо). А дружба — для службы?

Б о р з о в (не сразу). Вот что, Филипп, давайте-ка поговорим по-взрослому…

Ф и л и п п. Спасибо за доверие. Не хочется что-то.

Б о р з о в. Выдержки у вас мало, вот что. Гонору хоть отбавляй, а выдержки — ни на грош. Железной выдержки.

Ф и л и п п. Железа мало потребляю. Надо бы яблоки с кожурой есть, в кожуре много железа содержится.

Вошла  В а р я.

В а р я. Салют.

Ф и л и п п. Ты еще не уехала в свои альплагерь? Самый сезон. (Ушел.)

В а р я. А я и не еду, перерешила.

Б о р з о в. Напрасно, Варя. Берите Филиппа и уезжайте. (После молчания.) А я надумал в гостиницу переселяться. Далеко ездить. Дела, Варя, дел по горло.

В а р я (помолчав). Вам нечего беспокоиться. Чего проще?! Полажу с Пипом…

Б о р з о в. Конечно!

В а р я. …поедем в альплагерь, будем ходить в одной связке, есть одни консервы, целоваться ночью в палатке!

Б о р з о в. Вот видите!

В а р я. Спасибо за совет. Я подумаю. Старших надо слушаться, у них — жизненный опыт, они уже все знают. Только ничуточки не поумнели от этого.

Б о р з о в (усмехнулся). Нет, поумнели. Ужасно поумнели, Варя. Так поумнели, что противно глядеть… (Ушел в дом.)

Возвратился  Ф и л и п п, снова уселся на ступеньку.

Немного погодя Варя подошла к нему, села рядом.

Помолчали.

В а р я (тронула его за рукав). Филипп… Филипп. Входя, надо стучаться в дверь. Варя. Пип, ты же умный!

Ф и л и п п. У меня есть недостатки и пострашнее.

В а р я. Пип, не прикидывайся! Давай поговорим.

Ф и л и п п. Как мужчина с мужчиной? Так я уже сегодня норму выполнил.

В а р я. Ты можешь — серьезно?

Ф и л и п п. Да ну вас всех! У меня каникулы.

В а р я. Мы же друзья!

Ф и л и п п. Ты уверена?

В а р я. Нельзя быть другом, если ненавидишь человека. Ты меня ненавидишь?

Ф и л и п п (не сразу). Есть еще один случай, когда нельзя быть другом.

В а р я. Филипп, мы друзья.

Ф и л и п п. Это… ответ?

В а р я. Пип, как же ты не понимаешь?! Ну, мы с детства еще, с детсада вместе, вот нас всю жизнь и дразнили — жених и невеста. Ну, глупо же!

Ф и л и п п (не сразу). Я просто за тебя боюсь.

В а р я. Все боятся! Все всего боятся! Одна я не боюсь, получается?!

Ф и л и п п. Потеряла голову, вот и все.

В а р я (просто). Наверное, Пип… но что же я могу поделать, если все равно это так? Что можно поделать, скажи?

Ф и л и п п. Я еще советы давать должен?

Пауза.

В а р я. Мне же от него ничего не надо!

Ф и л и п п. От меня-то чего ты хочешь?!

В а р я. Неужели он не может понять, что мне ничего не надо? А что дальше — об этом я и не думаю! Разве же может девушка сама первая сказать это?

Ф и л и п п. Вполне логично.

В а р я. Опять ты смеешься, надо всем всегда смеешься, глупо!

Ф и л и п п. Что глупо — это так, скажем прямо, со всей принципиальностью. А теперь — отваливай давай. Пожалуйста!

В а р я. Почему ты меня гонишь?

Ф и л и п п (кричит). Потому что ты бревно! Потому что ты самое последнее бревно стоеросовое! Ну и иди, — понятно? — иди себе!

В а р я. Я ведь понимаю, что тебе тяжело!..

Ф и л и п п (поднял с земли палку). Ты уберешься или нет?!

В а р я. Сумасшедший!.. (Убежала в дом.)

Ф и л и п п (садится снова). А их действительно бить надо, оказывается…

Входит  Ш у р а, ставит на стол утюг, кладет сверток с бельем.

Ш у р а. Что у вас происходит, Филипп?

Ф и л и п п (вскочил на ноги). Тетя Шура! У меня тоже центральная нервная система, поймите вы!.. (Ушел.)

Ш у р а (вдогонку). Чего-чего, а этого у вас у всех — с избытком. (Включает утюг, готовится гладить.)

С улицы вошел  С т о р о ж е в, остановился на крыльце, смотрит на Шуру.

Белье из прачечной привезли — все переутюживать надо. Небрежно стали гладить. Что вы так смотрите?

С т о р о ж е в. Хотите, пойдем сегодня куда-нибудь?

Ш у р а. Четверг, у нас с Варей теннисный день.

С т о р о ж е в. Я и забыл — вы же столичная женщина! Вы играете в теннис. Вы молодая, красивая и красиво одеваетесь.

Ш у р а. Это худо разве?

С т о р о ж е в. Это замечательно! Это просто великолепно!.. Я не играю в теннис и ношу бессовестно немодные брюки. Что поделаешь?

Ш у р а. Если я брошу играть в теннис, я сразу расплывусь, я склонна к этому.

С т о р о ж е в. Поедемте со мной!

Ш у р а. Куда?

С то роже в. Где я работать буду. На Север. Я сегодня как раз ходил по начальству. Поедете?

Ш у р а (не сразу). Оставайтесь в Москве. Мы будем часто видеться.

С т о р о ж е в (опешил). Я не понимаю…

Ш у р а. Оставайтесь в Москве.

С т о р о ж е в. Мне здесь нечего делать — я строитель. То есть, конечно, я мог бы и тут устроиться, но потом я бы все равно куда-нибудь рвался, я себя знаю. Там вполне можно жить, не сразу, конечно, но — можно.

Ш у р а. Как я оставлю Варю?

С т о р о ж е в. Да, Варя… (Пауза.) Я попробую.

Ш у р а. Из-за меня?!

С т о р о ж е в (просто). Конечно.

Ш у р а. А вы?

С т о р о ж е в. Ничего особенного.

Ш у р а (не сразу). Если б не Варя…

С т о р о ж е в. Вам будет хорошо со мной, увидите.

Ш у р а. Мне и сейчас хорошо. Мне давно не было так хорошо.

Из дома вышла  В а р я.

В а р я. Мама, ты готова?

Ш у р а. Я не знаю, Варенька, может быть, сегодня…

В а р я. Два раза уже пропустила, ты потеряешь всякую форму.

С т о р о ж е в. Идите, Шура, конечно. (Варе.) Здравствуйте, Варя.

Варя ему не ответила.

Ш у р а (не сразу). Хорошо, я переоденусь. (Ушла в дом.)

Пауза.

В а р я. Что вы хотите от моей мамы?

С т о р о ж е в. Просто я люблю ее.

В а р я. На время отпуска?

С т о р о ж е в. Я бы с радостью спустил с вас эти ваши джинсы и отстегал обыкновеннейшим ремнем.

В а р я. Вы этим займетесь, когда станете моим отчимом, да?

С т о р о ж е в. Боюсь, у меня будет много других забот. Но и этим тоже. Вы для этого вполне созрели.

В а р я. Знаете, она достаточно наплакалась в жизни.

С т о р о ж е в. Давайте сделаем вместе так, чтобы она никогда не плакала.

В а р я. А вы не останетесь здесь, можете на меня положиться.

С т о р о ж е в. Что ж, я ее увезу с собой, очень просто.

В а р я. Куда?!

С т о р о ж е в. На кудыкину гору, куда подальше.

В а р я. Руки коротки!

С т о р о ж е в. Вы уверены?

В а р я (искренне). А я, я?!

Вышла из дома  Ш у р а  с ракетками в руке.

Ш у р а (протягивает Варе ее ракетку). Пошли, опоздаем.

В а р я. Мама, он сказал, что увозит тебя?!

Ш у р а. Я все-таки одушевленный предмет.

В а р я. Это правда?

Ш у р а (не сразу). А если бы — правда?

В а р я. А я?!

Ш у р а. Да, а ты что сказала бы?

В а р я (Сторожеву). Уходите, нам надо поговорить.

Ш у р а. Потом, Варя, мы опаздываем.

В а р я. К черту теннис! (Сторожеву.) Уходите, чего вы ждете?!

Ш у р а. Варя, не кричи! Ты не имеешь права кричать на него!

В а р я. Я уже и прав никаких не имею?!

Ш у р а (обняла ее). Не надо, Варя, не надо, милая…

В а р я (освобождаясь). Пожалуйста! Если вы уже так далеко зашли — пожалуйста! Наплевать! Я буду играть в теннис, наплевать!.. (Ушла.)

Ш у р а (вслед ей). Варя! Варя!.. (Сторожеву, улыбаясь невесело.) Видите, как все непросто… (Пошла за Варей.)

Пауза. Из дома вышел  Б о р з о в.

С т о р о ж е в. Я думал, ты в городе.

Б о р з о в. Где ты был?

С т о р о ж е в. Сегодня ведь четверг. У Белова.

Б о р з о в. Ах да, я и забыл. И как?

С т о р о ж е в. Он действительно личность. По-моему, я не подкачал, Женя.

Б о р з о в (усмехнулся). Кто же мог сомневаться?! Слушай, нам надо поговорить, пойдем куда-нибудь.

С т о р о ж е в. Все ушли, нам не помешают.

Б о р з о в. Нет уж! Эти чертовы райские кущи действуют на меня расслабляюще. Выпьем пива. (Спускается с террасы.)

С т о р о ж е в. Ты запер дверь?

Б о р з о в. Проверь.

Сторожев захлопывает дверь, уходит вслед за Борзовым.

Через некоторое время возвращается от реки  Ф и л и п п, подходит к двери, дергает ее.

Ф и л и п п. Закрыто на переучет. Переоценка ценностей… Ладно. Сядем, подумаем, что надо — переоценим… Только спокойно, без эмоций. (Сел на ступеньку.)

З а т е м н е н и е.

7

Тот же ресторан, только сейчас, днем, в нем пусто и тихо.

За столиком — Б о р з о в  и  С т о р о ж е в.

За стойкой бара — б у ф е т ч и ц а.

Б о р з о в. И ты, как я понимаю, счел высшим гражданским долгом поделиться с Беловым своими идеями? (Разливает водку в рюмки.) А?

С т о р о ж е в (рассмеялся). Нет.

Б о р з о в (искренне удивился). Что так?

С т о р о ж е в (пожал плечами). Просто я считаю, что это должен сделать ты. Я ведь пока лицо стороннее.

Б о р з о в. Припираешь к стенке? (Пьет.)

С т о р о ж е в. Между прочим, у Белова у самого какие-то сомнения шевелятся, насколько я заметил.

Б о р з о в (не сразу). Один я, выходит, ничего не увидел?..

С т о р о ж е в. Ты не очень хотел это увидеть. (Выпил.) Тот самый случай, когда за лесом не хочется разглядеть деревьев. Научиться глядеть не мигая на солнце, Женя, вовсе не означает не видеть на нем пятен.

Б о р з о в. Очень образно! Впрочем… Нет, просто я знал и знаю, что все можно довести до кондиции без этого идиотского шума!

С т о р о ж е в. Ты представляешь, во сколько это станет — перекраивать проект на ходу?

Б о р з о в. На это нынче денег не жалеют.

С т о р о ж е в. Но тысячи людей, которым нет дела до смет и расчетов, должны будут вложить в эту стройку труда, пота, сил гораздо больше, чем это вызывается необходимостью.

Б о р з о в. Всякое новое дело, особенно такое, как это, — дорогая затея, не надо скряжничать.

С т о р о ж е в. Ох и широкий же ты мужик!..

Б о р з о в. Лучший путь — кратчайший путь.

С т о р о ж е в. Нет, вернейший. (Пауза.) Белов просил передать, что ждет тебя к концу дня.

Б о р з о в (помолчав). Ату меня, ату… (Просто.) Ты понимаешь, чем все это может для меня кончиться?!

С т о р о ж е в. О том и речь.

Б о р з о в. С высокого коня, говорят, больно падать. Не испытывал?

С т о р о ж е в. Не имел случая. Ты видишь другой выход?

Б о р з о в. Стал бы я тогда себе нервы мотать…

К столику подошел  Ф и л и п п.

А вот и Борух Спиноза, в самый раз! Садитесь.

Ф и л и п п (о Борзове). Мне с ним поговорить надо.

С т о р о ж е в. Мне уйти?

Б о р з о в. Сиди, Боря.

Ф и л и п п (Борзову). Так вот, никто меня не просил, я сам. Я про Варвару.

Б о р з о в. Так.

Ф и л и п п. Я сам. Она думает, что ей ничего от вас не надо, но я-то знаю!.. Пускай она шальная, бешеная — ей сейчас плохо. Она вас… в общем, втрескалась, как это ни глупо.

Б о р з о в (не сразу). И что я должен сделать?

Ф и л и п п. Как — что?!..

Б о р з о в. Что вы мне посоветуете?

Ф и л и п п. Вы это бросьте! Дурака валять!

Б о р з о в (искренне). Увы.

Ф и л и п п. Как же вы… Как вы смеете?!

Б о р з о в (просто). Что — смею?..

С т о р о ж е в (усаживает Филиппа на стул). Садитесь. (Пауза.) Выпейте чего-нибудь.

Филипп налил себе полный стакан водки, выпил его залпом.

Б о р з о в. Вокруг люди!..

Ф и л и п п (водка бросилась ему в голову). А мне знаете что на это? С кисточкой! Пятнадцать суток? Пожалуйста! Хоть сто пятнадцать! Видали мы таких — почем фунт! (Сквозь слезы.) А ведь я ее… девятнадцать лет уже, в младшую группу еще когда ходили… (Встал.) Я сказал. Если вы… если в двадцать четыре часа… в двадцать четыре часа!.. (Пошел, вернулся.) А за водку вашу паршивую я вам потом отдам. С наценкой. (Ушел.)

Б о р з о в (искренне). За что же?!

С т о р о ж е в. Ты не понимаешь?

Б о р з о в. Слушай, хватит!.. (Пауза.) Что я должен сделать?

С т о р о ж е в. Не знаю.

Б о р з о в. Вот так-то лучше!.. (Невесело.) Нет, ей принца подавай… и чтоб на белом коне…

С т о р о ж е в. Нет, погоди, — знаю. Отмахнуться от этого ты не смеешь, пройти мимо. Ей нужно, чтобы ты хотя бы понял ее. Ведь ты у нее — первый. Это долго не проходит.

Б о р з о в. До того ли мне сейчас?!

Пауза.

С т о р о ж е в. Что-то усохло в тебе, Женя. Боюсь, нам друг друга не понять.

Б о р з о в. Значит, ты не со мной?

С т о р о ж е в (помолчал). Не исключено, что я никуда отсюда не уеду. (Пауза.) К Северу я привык, вот беда… Даже не то чтобы привык, а просто иначе себе не представляю — как?..

Б о р з о в. Шут ты гороховый!..

С т о р о ж е в. Нет, пожалуй, не поеду я с тобой, Женя, как хочешь. Нет, не поеду.

Б о р з о в. Засиделся я в этом Серебряном бору, пора и честь знать…

С т о р о ж е в (встал). Белов ждет тебя, не забудь. (Ушел.)

Б о р з о в (потянулся к графину, тот пуст). Усохло, действительно… (Встал, подошел к бару, сел к стойке. Буфетчице.) Утоли моя печали, девушка.

Б у ф е т ч и ц а. Девушкой я до денежной реформы была, теперь я тетя. Выбирайте, ассортимент широкий.

Б о р з о в (о бутылке на стойке). Вон из той пузатенькой налей.

Б у ф е т ч и ц а (наливает ему). До краешка, я рассчитываю?

Б о р з о в. И сверх того — каплю. (Взял бокал, сказал ему невесело.) Как поживает ваша белая лошадка, дорогой принц?.. (Выпил.)

Б у ф е т ч и ц а. Где они нынче, принцы-то?! Дефицит.

Б о р з о в. А что, есть спрос на них?

Б у ф е т ч и ц а. А от вас, кавалеров нынешних, толку-то!.. Все в делах, в делах, когда же вам принцами-то быть? Любовь для вас как бы вроде перекура. Покурил и опять побежал план перевыполнять, только тебя и видели.

Б о р з о в. На том стоим. Что, замужем?

Б у ф е т ч и ц а. Хлебнула.

Б о р з о в. Деловой попался?

Б у ф е т ч и ц а. Передовик. Гордость завода. Только я ту гордость по одним выходным и вижу.

Б о р з о в. Задача…

Б у ф е т ч и ц а. А вот будет день — протрет глаза, оглядится вокруг, а — никого, сплошная невесомость. Тогда как?

Б о р з о в (серьезно). Кто в гору идет, тетя, тому останавливаться да оглядываться чревато.

Б у ф е т ч и ц а. А как с горки покатится — за что цепляться станет?

Б о р з о в (усмехнулся). Сговорились вы все, что ли? Сколько с меня?..

З а т е м н е н и е.

8

Берег реки. Дело идет к вечеру. Ш у р а  и  В а р я.

Ш у р а. Варя, я никогда не была тебе только матерью. И ханжой я тоже не была, ведь так?

В а р я. Так.

Ш у р а. Я достала путевку, поезжай.

В а р я. Что от этого изменится?!

Ш у р а. Пойми, он не может тебя любить, как ты хочешь, как ты надеешься…

В а р я. Да?! А ты? А твой Борис Андреевич? Вы оба?!

Ш у р а. Мы — ровня. И нам совсем другое нужно, чем тебе. Нам нечего терять.

В а р я. А я не хочу приберегать, оглядываться, пойми!

Ш у р а. Я о тебе же тревожусь.

В а р я. Нет, не обо мне! Тебе кажется — обо мне, а на самом деле — о себе, и обо мне — для себя же!

Ш у р а (не сразу). Может быть, ты и права, Варя, но… я слишком многим поступилась для тебя, чтобы ты имела право так со мной говорить.

В а р я. А я тебя не просила! Что же, я должна расплачиваться теперь за это? И чем?!

Пауза.

Ш у р а. Я ждала, когда же наконец ты скажешь это… рано или поздно ты все равно сказала бы… Спасибо.

В а р я. Ах, мама, ну к чему все эти глупые разговоры? Если бы ты так уж думала обо мне, то не собралась бы уезжать с этим Сторожевым. Ты бы сто раз взвесила. Или хотя бы спросила — хочу я или нет? И еще, может быть, ждешь, чтобы я его отцом считала, так ведь?

Ш у р а. Ты ужасно жестокая, Варя. Даже для дочери слишком жестокая. Все тебе, тебе, и теперь, когда… Ты считаешь, я не имею права?!

В а р я. Какая ты странная! Я же не о том говорю!

Ш у р а (решительно). Я поговорю с ним.

В а р я. Только посмей!

Ш у р а. Я — мать, я смею.

В а р я. Шура, я тогда уйду! Возьму и уйду совсем, ты меня знаешь.

Ш у р а. Ну и пожалуйста, на все четыре стороны, плакать не буду! Уходи, если я этого, по-твоему, заслужила. Уходи, не заплачу, очень хорошо. (Плачет.)

В а р я. Ну вот, я так и знала!.. Как не стыдно, как маленькая, честное слово!.. Ну перестань, слышишь, сейчас же перестань! (Обняла ее.) Мама, мамочка, Шура моя! Но что же я могу поделать с собой? Что?!

Подходит  С т о р о ж е в.

С т о р о ж е в (издалека). Третий — лишний?

Ш у р а (кричит ему). Погодите! (Варе.) Ты иди, иди.

В а р я (Шуре). Только не делай глупостей. Слышишь?!

Ш у р а (вытирая слезы). Иди, иди.

Варя встала, пошла.

В а р я (поравнявшись со Сторожевым). Она вам будет говорить сейчас разные глупости — вы не верьте ей, слышите?! Не верьте! (Ушла.)

С т о р о ж е в (подходит к Шуре, садится рядом). Что-нибудь произошло?

Ш у р а. Пустяки. С ними ужасно трудно, с детьми. Чем дальше, тем труднее. Прошло уже.

С т о р о ж е в (невесело). А я все ходил по городу, объявления читал, о работе. Кажется, наклевывается в одном местечке. Вы меня слушаете?

Ш у р а. Слушаю. (Пауза.) Вот что, Борис Андреевич… Я не смогу… Я не хочу, чтоб вы оставались.

С т о р о ж е в (просиял). Поедете со мной?!

Ш у р а. Нет, и с вами нельзя.

С т о р о ж е в. Отчего?

Ш у р а. Ах, Сторожев, Сторожев…

С т о р о ж е в. Нет уж, Шура, извините, — нет уж! Я не для того вас нашел, чтобы…

Ш у р а. Нет.

С т о р о ж е в. Из-за Вари?

Ш у р а. Только, пожалуйста, не расспрашивайте.

С т о р о ж е в. Хорошо. Не буду расспрашивать. (Помолчал.) Только не из-за Вари это, Александра Степановна, нет. Она конечно же вас любит, по-своему. Но все равно это — эгоизм. Как, наверное, у всех детей, я думаю. Нет, не из-за Вари только. Вы просто трусите. Извините, но — трусите. А ведь нам уже не столько лет, чтобы все чего-то ждать, на что-то надеяться, откладывать на завтра. О Варе что беспокоиться — она уже вполне взрослая… Конечно, все, что я говорю, — глупо, смешно, если… если вы просто-напросто меня не любите, что ли…

Ш у р а. Вы опять за свое… Поймите — вдруг у нас ничего не получится, надоедим друг другу, станем раздражительными, мелочными, злыми… и будем тихо презирать друг друга, и не разойдемся только потому, что духу не хватит… А ведь я так дорого за это должна уплатить — Варей!

С т о р о ж е в (не сразу). Вы хотите, чтобы я уехал?

Ш у р а. Я хочу остаться одна. С Варей. Пока мы обе не поймем, что это… что я не могу без вас, понимаете?

Пауза.

С т о р о ж е в. Хорошо. Пусть. Я понимаю…

Ш у р а. Спасибо. (Большая пауза.) С Варей творится что-то неладное… Поймите меня, поймите, почему это я… пожалуйста.

С т о р о ж е в. Я постараюсь.

Шура ушла. Пауза. Потом вошел  Ф и л и п п, сел рядом со Сторожевым.

Что нового?

Ф и л и п п. Восток пробуждается, империализм загнивает. (Пауза.) Что невеселы?

С т о р о ж е в. Наоборот, вот-вот лопну от радости.

Ф и л и п п. Совпадение! Я тоже, представьте.

С т о р о ж е в. Есть повод?

Ф и л и п п. Еще бы! Документы из университета забрал.

С т о р о ж е в. Совсем?

Ф и л и п п. Оказалось — слабо. На заочный перешел. Очень я тянусь к знанию.

С т о р о ж е в. С чего это вы?

Ф и л и п п (просто). Кроме всего прочего — маме туго приходится. Она у меня машинистка, чужие мысли отстукивает. Мысли такие, что на них далеко не уедешь. А я тут еще трояк один идиотский подхватил, со стипендии сняли. Ладно, это никому не интересно.

С т о р о ж е в. И что надумали делать?

Ф и л и п п. Пошевелим мозгами — придумаем.

С т о р о ж е в. Все острите, философ?

Ф и л и п п. А философия, собственно, веселая наука. Философия — любовь к мудрости. (Помолчал.) Хотя… любовь и мудрость как-то плохо вяжутся…

С т о р о ж е в. Вы — из-за Вари?

Ф и л и п п. Побольше бы тактичности, говорили, расходясь, трудящиеся.

С т о р о ж е в (неожиданно). А полетим-ка вместе?! А?

Ф и л и п п. Слушайте, не вы ли добрый доктор Айболит?

С т о р о ж е в. Не улыбается?

Ф и л и п п. Будем перековываться на энтузиастов? Нам песня строить и жить помогает… (Пауза.) А Серебряного бора у вас там нет?

С т о р о ж е в (не сразу). Не знаю. Должен быть. Если без него нам — никак, а?

З а т е м н е н и е.

9

Терраса. Предвечерний час. Б о р з о в  укладывает чемодан. Входит  С т о р о ж е в.

Б о р з о в. Что ж… время не ждет… (Пауза.) Что ж ты меня о проекте не спрашиваешь? Поразительная последовательность!

С т о р о ж е в. Почему, спрашиваю.

Б о р з о в (спокойно). Ты полагал, я твою записку постараюсь — под сукно, с глаз долой, подальше, а? Это было бы очень логично с моей стороны, не так ли?

С т о р о ж е в. Что с проектом?

Б о р з о в. А я выше летаю, оказывается. Вообрази себе. Я ее на самый верх представил — дальше некуда, понял? — сам. Вообрази! За твоей подписью, честь по чести. А в уголке от себя приписал: «С мнением инженера Б. А. Сторожева согласен вполне. Время, необходимое на переработку и перерасчеты, полагаю возможным покрыть за счет сокращения сроков подготовительных работ». Цитирую по памяти. Ты, кажется, удивлен?

С т о р о ж е в. Нет. Что ж… тем лучше.

Б о р з о в (твердо). Да, лучше. Если уж это не обойти было. Пусть там знают, что я тоже вижу просчеты проектировщиков. Пусть знают! Наперекор всему! Даже, казалось бы, моим прямым интересам. (Усмехнулся.) Вот это и есть слияние личного и общественного, Боренька. Полная гармония. Важен итог, а не истоки! Вот так-то, Борис.

С т о р о ж е в. Ты — стратег…

Б о р з о в. Нет, практик, только и всего. Создана комиссия по переработке проекта. Белов — председатель, я, в качестве будущего начальника строительства, — заместитель. Сроки дали жесткие, месяц. (Пауза.) Ну, а ты-то? В москвичи записался?

С т о р о ж е в. Присядем перед дорогой.

Присели оба. Пауза.

Б о р з о в. Засосал тебя бор-то Серебряный!

С т о р о ж е в. Я к себе как раз возвращаюсь. Мы действительно разные, Женя. Это уж что ни говори…

Б о р з о в (в сердцах). Точка! Я переезжаю в гостиницу, ну вас всех к лешему!

Пауза.

С т о р о ж е в. Совсем плохо будет, Женя, звякни — приеду.

Б о р з о в (не сразу). Что ж… не исключено…

С т о р о ж е в. Ты говорил с ней?

Б о р з о в. Тебе-то что?!

С т о р о ж е в (кричит). Варя!

Пауза.

Б о р з о в (искренне). Я знаю — больше этого уже не будет, такого… Такого — нет, это я знаю. Ладно. Мало ли чего у нас с тобой в жизни так и не бывало? Если все сосчитать…

Вошла  В а р я.

С т о р о ж е в (Борзову). Я поищу такси. (Ушел.)

Пауза.

Б о р з о в. Варя, у нас с вами какие-то странные отношения получились…

В а р я (вызывающе). Разве?

Б о р з о в. Не надо так, Варя… Но что бы там ни было, есть вещи, которые… ну, сильнее нас, что ли, их нельзя не брать в расчет, понимаете?

В а р я. Я слушаю.

Б о р з о в. Хотя бы то, что я все равно должен ехать… Я сам еще не знаю, что из этого получится. Глушь, холод, полгода ночь… Там будет очень трудно, невероятно.

В а р я. Зачем мне все это знать?!

Б о р з о в. Ах, Варя, Варя!..

В а р я (неудержимо). Я так вас люблю! Вы не сердитесь, пожалуйста, я не заплачу, презираю, когда плачут! Я даже сама удивляюсь — как сильно!.. Мне было плохо, пока я не сказала. Но я больше не могла!

Б о р з о в. Так нельзя же, Варя, Варенька!.. Так же нельзя — слепо, неразумно! Слушай, Варя, слушай!.. Это глупо, нелепо, но я, может быть, тоже хотел бы сейчас все, все — по ветру, к чертовой матери, все, слышишь?! Поверь, Варя, у меня сердце разрывается, так мне больно оттого, что я — не вправе! Не могу, не должен!.. Я, наверное, не такой, как ты думаешь, как ты хочешь. И как я хочу. Очень хотел бы!..

В а р я. Вы не бойтесь, все будет хорошо!

Б о р з о в. Нет, Варя, нет, нет! Ты все равно не поймешь, как это трудно мне, но я должен. И я решаю правильно!.. Не суди меня строго, Варя. Это не так просто. Я живу как-то иначе, чем ты, чем Шура, даже чем Борис. Хуже ли, лучше — не знаю, не задумывался. Но — иначе. И — привык, по-другому не умею уже. Борис говорит — усохло что-то во мне, выпарилось… не знаю. Может быть. Что ж… поздно сожалеть. Да я и не жалею — свыкся, обтерся. У меня — мое дело, которым я живу. Мне оно слишком нелегко, слишком с бою достается, право делать его так, как я хочу, по моему разумению. Слишком долго я к нему шел. Оно берет меня всего, до капли, и на другое меня не остается. Не осталось. Ведь и тебе я тоже нужен — весь, ведь так же, я знаю! Ведь ты такая, Варя, — тебе половинки не нужны, крохи, объедки, тебе все подавай, всего человека. Счастье в свободное время, между дел, усталое и вымученное, — зачем тебе? А другого я тебе дать не смогу — белка в колесе, ей нельзя ни отвлечься, ни остановиться; остановится колесо, и вместе с ним — мир, в котором она живет и без которого уже не может… она ведь, пожалуй, и не помнит уже, что можно без колеса, а — на воле, под небом… не помнит и, значит, не нужно ей уже этого. Ты хотела правду…

В а р я. Конечно…

Б о р з о в (глядит в сторону реки). Серебряный бор — не по мне, я в другом измерении существую, и как бы я ни хотел объединить одно с другим — у меня ничего не получится…

Варя тихо спустилась с террасы, ушла.

(Не заметил этого.) Ты думаешь, я не понимаю — как глупо тебе кажется все то, о чем я толкую? И мне тоже не бог весть как весело говорить тебе это. Поверь. Ведь любить — любить по-твоему, так, как тебе нужно, — значит взять на себя чужую жизнь, чужую судьбу, твою, и быть вечно за нее в ответе… а мне бы свою собственную на плечах донести, я ведь далеко загадал идти — и дойду! — как это ни долго и трудно… вот это ты пойми и не суди меня… (Заметил, что Вари нет, усмехнулся.) Полная невесомость… тетка та нагадала верно…

Возвратился  С т о р о ж е в.

Пауза.

Такси ждет?

С т о р о ж е в. Да.

Б о р з о в. Все правильно! Правильно! И ни о чем я не буду жалеть! Все правильно!.. (Внезапно.) Боря, поезжай со мной. Я хочу, чтобы ты поехал. Я прошу!.. Не молчи же, что ты молчишь?!

С т о р о ж е в. Зачем я тебе?

Пауза.

Б о р з о в. Ну ладно. Не надо. (Пауза.) Она говорит — не бойся… Смешно! Ты ведь знаешь меня — не робкого десятка, ходил прямо, не пригибаясь, не прятался. Что же произошло? Что же во мне такого произошло, чтобы мне говорили — не бойся?! Ты слушай, слушай, я не каждый день такое говорю, ты — первый. Минута прозрения, это со всяким может случиться… Ведь вот утвердили, мне бы радоваться, плясать — дошел, добился, — а я трушу, правда, она верно увидела. Вдруг не потяну, не вывезу, и — прахом все, что прежде наработано, что думают обо мне там, наверху?! И верха этого боюсь — вдруг поворот, а я не соображу? Все может быть, а? Шестое чувство появляется, отгадывание мыслей на расстоянии. Что же все-таки во мне сдало, Борька, а? Скажи! (Пауза.) Ладно, молчишь — молчи. Ладно. Отговорился, и хватит, такую роскошь я себе не часто могу позволить… А ты не верь, не верь! Забудь. Я ведь еще такое могу — ахнешь, Борька, это я тебе по дружбе говорю.

Гудок автомобиля.

Такси, да? Вот так… (Большая пауза.) Нет. Не будет плохо. Не звякну. (Взял чемодан.) Дождь будет — перед дождем осколок тот дает себя знать, мне с ним, верно, так до конца и ходить… (Ушел.)

С т о р о ж е в (один). Прощай… Женька Борзов… с двумя кубарями в петлицах…

Шум отъезжающей машины.

Вошел  Ф и л и п п.

Ф и л и п п. Кто уехал-то?

С т о р о ж е в. Куда — вот вопрос…

Ф и л и п п. Вот тип!..

С т о р о ж е в. Отчего же?

Ф и л и п п. Всё вопросы задаете…

З а т е м н е н и е.

10

Терраса. Поздний вечер. На террасе стоит чемодан Сторожева.

С т о р о ж е в, Ф и л и п п, В а р я.

В а р я. Она сейчас придет, она же знает, что уезжаете.

Ф и л и п п. Позвони еще раз.

В а р я. Что толку? Сказали уже — операция кончилась, ушла.

С т о р о ж е в. Неладно получилось…

Ф и л и п п. Таксисты ждать не любят.

В а р я. Как будто всю жизнь на такси разъезжал, откуда ты знаешь?!

С т о р о ж е в. Подождет. Поглядеть, не идет ли… (Ушел.)

Пауза.

Ф и л и п п. Хорошо бы оттуда белого медведя заполучить. Если они там еще водятся, я не уверен. Можно — шкуру, можно — живого. Белый медведь — это красиво.

В а р я. Тебе очень весело?

Ф и л и п п. Из белого медведя можно еще теплые тапочки сшить, замечательная вещь.

В а р я. Знаешь, мне сейчас кажется, что я тебя вдвое старше стала, сразу…

Ф и л и п п. А еще хорошо бы жить в чу́ме. Заиметь свою скво и, когда кончатся шпроты в масле, варить подметки от мокасинов, очень питательно.

В а р я. …что я уже вообще ужасно взрослая, бесповоротно…

Ф и л и п п. Есть от чего нос задирать!

В а р я. Помолчи.

Ф и л и п п. Почему это все должны молчать?!

В а р я. Потому что ты был самым старым моим другом.

Ф и л и п п. Ты был, он был — как будто меня уже сожгли в крематории!..

Возвратился  С т о р о ж е в.

С т о р о ж е в. Может быть, она прямо в аэропорт приедет?

В а р я. Вполне возможно!

С т о р о ж е в (поглядел на часы). Пора.

В а р я. Подождем еще!

С т о р о ж е в. Опаздываю, Варя.

В а р я. Что ж, поехали. (Встала.)

С т о р о ж е в. Варя, на тот случай, если она не придет — мало ли что? — ты ей вот что скажи… Впрочем, она и сама знает… (Филиппу.) А ты, значит, решил? Не летишь?

Ф и л и п п. Они же пропадут здесь без меня! Тете Шуре одной с Варькой не справиться — раз, вы там, на Севере, без философа пока вполне обойдетесь — два, а в-третьих — биография ведь не зависит от географии, правда? Москва для этого тоже подходящее местечко. Во всяком случае, я постараюсь, Боря.

С т о р о ж е в. Все правильно. (Улыбнулся.) Из Пипа гвозди можно делать, это уж что ни говори. (Поднял чемодан.) Пошли.

Ф и л и п п. Варвара, оставайся, без тебя проводим.

В а р я. Почему?!

Ф и л и п п (Сторожеву). Терпеть не могу, когда женщины присутствуют при моих мужественных переживаниях.

С т о р о ж е в (пожал Варе руку). Оставайся. Все нормально, Варя. В Серебряном бору — все нормально.

Ф и л и п п (Сторожеву). Слушайте, к чему сантименты?

С т о р о ж е в. Бери чемодан, мужчина.

Сторожев и Филипп уходят. Варя снова села на ступеньку. Шум отъезжающей машины. Большая пауза.

Со стороны реки вошла  Ш у р а, села рядом с Варей.

В а р я (после молчания). Уехал уже.

Ш у р а. Я тут, у реки, была. (Пауза.) Он что-нибудь говорил? Что?

В а р я. Ты ведь знаешь.

Ш у р а. Иногда я даже теряюсь, — кто из нас дочь, кто мать. Кто старше…

В а р я. Ну конечно же я! Теперь особенно… А ты — моя непутевая, маленькая Шура…

Вернулся  Ф и л и п п.

Ого! Звезда упала, видели?

Ш у р а. Да.

Ф и л и п п (Варе). Загадала?

В а р я. Все равно — сбудется…

Ш у р а. Слушайте, идите-ка вы на реку, что ли, купаться.

В а р я (удивилась). Ночь же?!

Ш у р а. Тем более. Ты ведь обожаешь купаться ночью.

В а р я (поняла). Хорошо, мама. (Филиппу.) Пип, принеси полотенце.

Ф и л и п п. Это я могу. (Ушел в дом.)

Пауза.

В а р я. Не думай, у меня просто насморк, купалась ночью, вот и течет из носу.

Ш у р а (обняла ее). Варюха ты моя!..

В а р я. Не надо, Шура, молчи… Только не жить с оглядкой, наполовину, вот что! Все — до конца, до самого донышка! И все сбудется, мама, все, вот увидишь!..

Вернулся  Ф и л и п п.

Ф и л и п п. А белого медведя он мне все-таки пришлет, от него всего можно ожидать.

Ш у р а. Всего…

Ф и л и п п (о звезде). Ого, еще одна упала!

Ш у р а. Глупости. Идите, идите!

Ф и л и п п. Нет, тетя Шура, загадывать на звезды совсем не так уж глупо. Астрологи раннего средневековья, например…

В а р я. Идем, Пип, хватит тебе! (Потянула его за руку.)

Варя и Филипп ушли. Пауза.

Ш у р а (одна, поглядела вверх). Ну падай, слышишь, ну упади, пожалуйста!..

З а н а в е с.

1964

ПРОЕЗДОМ

Провинциальная комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А н д р е й  А н д р е е в и ч  Л о г и н о в.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а  М а к с и м о в а.

Ю р а — ее сын.

И р и ш а.

Действие первое

1

Разросшийся и не очень ухоженный парк над самым обрывом в нашем небольшом провинциальном городке. Внизу, под обрывом, — река.

Аллея, две скамейки, чуть поодаль, за еще зелеными густыми кустами — телефонная будка.

Был августовский теплый вечер.

В глубине аллеи появился  А н д р е й  А н д р е е в и ч  с чемоданом в руке. Ему пятьдесят один, но он еще достаточно бодр и подвижен, несмотря на грузность.

Он с интересом огляделся, подошел к одной из скамеек, поставил на нее чемодан, сел.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (про себя, насмешливо). А ты думал — тебя в родном городе с оркестром будут встречать? Очень ты ему нужен! Это ты все помнишь, а у него своих дел по горло… И если уж честно признаться, ты его тоже не узнал… он без тебя времени не терял — так изменился, что… (Огляделся вокруг.) Вот разве что это… да, разве что здесь… А может, и не здесь, может быть, ты все путаешь… так что и пенять не на кого… Может, и незачем было заезжать, пролетел бы себе мимо…

На аллею вышла  И р и ш а. Ей нет еще семнадцати, и этим все сказано.

Осмотрелась, походила взад-вперед и села на соседнюю скамейку.

(Покосился на нее.) Вот ей, к примеру, что в том, что я заявился? — прошлогодний снег, не более… вроде приглядевшегося памятника, который неизвестно уже кому поставлен и за что… И чемодан еще будто камнями набит, а что в нем такое, спрашивается?.. Чтобы все свое носить с собою — чемодан не нужен… налегке надо жить, налегке…

И р и ш а (ему). Который час, дяденька, не знаете?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Пожалуйста… (Посмотрел на часы.) Двадцать пять восьмого…

И р и ш а (про себя). Половина — крайний срок…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я только с самолета… (Заводит часы.) Полтора часа лёту — подумать только! — отсюда ехал — тридцать лет потребовалось, обратно — каких-нибудь полтора часа… (Усмехнулся про себя.) Дяденька!.. А ведь в родном-то городе у меня, глядишь, и племянницы завалящей не найдется… никаких уже корней, обидно…

И р и ш а (надумав, пересела на его скамейку; не очень уверенно). Вы можете позвонить по телефону мужским голосом?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не удивился). Мужским? — должно быть… (Усмехнулся.) Давно, правда, не доводилось…

И р и ш а. Только не сейчас, еще чуть подождем. Пятьдесят один — тридцать девять.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (опять не удивился; скорее себе, чем ей). Забавно! — мне пятьдесят один, и как раз в тридцать девятом… забавно!

И р и ш а. Скажете — будьте любезны, позовите, пожалуйста, Юру.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (кивнул головой). Юру.

И р и ш а. Не Юру, а — будьте любезны, пожалуйста, Юру. Иначе она его ни за что не позовет.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (удивился наконец). Знаете, я сейчас подумал — ведь я, собственно, никогда не звонил девушкам по телефону!.. Когда я ухаживал за ними — телефона, в широком смысле, в нашем городе еще не было… а когда он вошел в быт, — я уже уехал… да как-то и ухаживать перестал… не совпал я с техническим прогрессом.

И р и ш а. Сколько времени?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (посмотрел на часы). Половина.

И р и ш а (решительно). Что ж, звоните. (Порылась в сумочке, нашла монету.) Вот вам двушка.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (вставая). Пятьдесят один — тридцать девять… (Вошел в будку телефона-автомата.)

Ирина остановилась рядом, у открытой дверцы.

(Набрал номер, прислушался.) Не подходят.

И р и ш а. Вы ждите, ждите!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вас как зовут?

И р и ш а. Какая разница?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Но если подойдет Юра?..

И р и ш а. Не подойдет. Она его теперь к телефону не подпускает, первая мчится.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Отчего так?

И р и ш а (горько). У него выдающиеся способности, ему нельзя отвлекаться.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Не подходят.

И р и ш а. А вы опять наберите, вдруг не туда попали.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (философски). По моим наблюдениям, телефон не столько объединяет людей, сколько, наоборот…

И р и ш а (перебила его). А видели вы в наше время любовь без телефона?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (снова набирает номер). Я писал записки…

И р и ш а. Она все его письма распечатывает!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Мать?

И р и ш а. Жуткая личность!

На аллею вышла  А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Она все еще пряма, стройна и, не скроем, даже привлекательна в свои сорок семь лет. Решительно направилась к свободной скамейке, села.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Чем же это вы ей не пришлись?

И р и ш а. Да она меня и в глаза не видела! Исключительно из принципа! Она считает, ранняя любовь не дает взлететь. Ее слова. Не подходят?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Может быть, никого нет дома?

И р и ш а (упала духом). Если бы…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Наберемся терпения.

И р и ш а (махнула рукой). Телефон отпадает…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Только не вешайте носа!

И р и ш а (твердо). Вы меня плохо знаете!.. Идемте.

Он повесил трубку на рычаг.

Ириша вышла было из-за кустов, но, увидев Анну Вячеславовну, стрелой влетела в будку, к Андрею Андреевичу.

Притопала!.. Вон, расселась, как дежурная!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (взглянул сквозь стекло будки). Она?

И р и ш а (в гневе). Неужели он ей скамейку выдал?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. На этой скамейке еще я свидания назначал… если опять не путаю…

И р и ш а. Предатель!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (разглядывая Анну Вячеславовну). Меж тем у нее вполне приятное лицо.

И р и ш а. Прикидывается.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вполне вероятно, что еще недавно она была чрезвычайно привлекательна.

И р и ш а. Самые непримиримые — как раз бывшие красавицы!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Их можно понять…

И р и ш а. Они считают, если бы не было вокруг молодых, никто бы не догадался, что они старые…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вам тоже палец в рот не клади…

И р и ш а (твердо). Обстоятельства заставляют.

Пауза.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Согласитесь, тут не очень просторно.

И р и ш а (взглянула на него). Мы с Юрой вполне умещаемся. Вот только кислород на нуле… (Решилась.) Ладно, идите первый, будете ее отвлекать. А я здесь отсижусь, за кустами, она не увидит…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Но она же, вы говорите, вас не знает?

И р и ш а. А интуиция?!

Андрей Андреевич вышел из будки, пошел к своей скамейке.

(Вслед ему.) Сделайте безразличное лицо! Будто не в курсе!..

Анна Вячеславовна увидела его и, узнав, не отдавая себе отчета, пошла ему навстречу. Он же ее не признал, прошел мимо, нерешительно не то приложив руку к шляпе, не то просто поправив ее. Она растерянно поглядела ему вслед. Он сел на скамейку, на которой оставил чемодан и плащ.

Чуть помедлив, она тоже вернулась на свою скамейку.

Ириша неотрывно наблюдала за ними из телефонной будки со смешанным чувством любопытства и ужаса.

Долгая пауза.

Не выдержав нервного напряжения, Андрей Андреевич снял с головы шляпу, стал ею обмахиваться.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (безотчетно). Господи, лысый!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не обиделся). Бесповоротно.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (взяла себя в руки). Извините, я — невольно…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Ничего… хоть этим произвожу впечатление. (Привстав.) Андрей Андреевич Логинов. (Усмехнулся про себя.) Проездом.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (машинально). Проездом…

Пауза.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вернее — почти… (Доверительно.) Я вернулся сюда через столько лет и… и ничего не узнаю!.. Прошел через весь город и — ничего… все другое! — дома, мостовые, деревья, люди, лица… Я летел и все думал в самолете о том, как меня встретит здесь моя собственная юность, и готовился к этому!.. Как я буду ходить и узнавать каждый уголок, каждый переулок, каждую скамейку!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не удержалась). Эту, например?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Эту?.. (Усмехнулся.) Так мне показалось, да… но я не уверен. Я летел и думал о том, как забьется сердце, как накатится на меня прошлое и… (Почти удивленно.) Но оно молчит! Молчит! Я заставляю себя, приказываю, но — ни одного чувства, которого я ждал… ни одного! Хожу, как по чужому городу, и ничего не узнаю, ничего не вспоминаю, ни о чем не сожалею… Разве что о том, что я сам так изменился… что мы оба так непоправимо изменились — я и город, в котором я родился…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Что поделаешь… (Усмехнулась.) Возвращаться вспять — безнадежное дело.

И р и ш а (в будке). Тут задохнуться — ничего не стоит… Она это нарочно придумала, у-у! — личность!..

Позади скамеек, прячась за деревья, пробирается  Ю р а. Он любит Иришу, и этим тоже все сказано. Для того чтобы выйти к скамейкам, ему непременно нужно будет обогнуть кусты и телефонную будку.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (взглянув с беспокойством в сторону будки). Вы тут отдыхаете?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Да… обычно.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (все более беспокоясь). И… и подолгу?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. До заката, как правило.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (вспомнил). Ах да! — тут ведь у нас знаменитые закаты! Солнце садилось прямо в реку и… (Огляделся.) Раньше отсюда, с откоса, все это было видно… Тридцать лет назад.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Деревья разрослись… даже для деревьев это немалый срок…

И р и ш а (в будке). Еще пять минут, и можно вызывать неотложку — смерть от удушья…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (снова оглянулся на будку). Вот что — надо непременно спуститься к реке!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. К реке?.. Зачем?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Закат смотреть!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Нет, у реки сейчас комары.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (настойчиво). Тогда по аллее — до оркестровой раковины!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Ее давно снесли.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. К фонтану, там еще стояли в кустах раскрашенные глиняные гномики…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Там теперь танцверанда.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (растерянно). Ну, до розария хотя бы!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Там детский городок, аттракционы. Да и как вы станете гулять — с чемоданом?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (вспомнил). Да, чемодан… В гостинице — слет рабкоров, в Доме колхозника — передовики животноводства…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Эта табличка там наглухо прибита — «мест нет».

Юра как раз огибал кустами телефонную будку. Ириша увидела его, схватила за руку, втащила внутрь, захлопнула дверь.

Ю р а (застигнутый врасплох). В чем дело?! Эй!..

И р и ш а. В котором часу ты должен был прийти?!

Ю р а. Понимаешь, как раз по телику лекция по бесконечно малым…

И р и ш а. А я для тебя — и того меньше?!

Ю р а. Ты ревнуешь к математике, мама ревнует к тебе…

И р и ш а. Я жду весь вечер…

Ю р а. Вечер и не начинался!

И р и ш а. Звоню, как заведенная…

Ю р а. Мать отключила телефон.

И р и ш а. Кидаюсь к первому встречному…

Ю р а. Какому встречному?!

И р и ш а. Торчу с ним вдвоем битый час в телефонной будке…

Ю р а. С кем — вдвоем?!

И р и ш а (удовлетворенно). Теперь уже ты меня ревнуешь?!

Ю р а. К кому?!

И р и ш а. Вон полюбуйся… лысый дядька сидит, вот до чего я докатилась!

Ю р а (обернулся в сторону скамейки, увидел мать). Мать! Мышеловка захлопнулась!

Обернулся к ней, лица их оказались нос к носу, а если точнее — губы к губам. Он потянулся к ней, хотел обнять.

И р и ш а. Без рук!

Ю р а. Я тебя со вчерашнего дня не целовал!

И р и ш а. Вычислил все-таки!

Ю р а. Один разик!

И р и ш а. Я тут чуть не умерла от кислородного голодания, а он…

Ю р а. Поцелуй в безвоздушном пространстве! — это может пригодиться в космосе…

Поцелуй.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я хочу обойти всех своих старых друзей… и боюсь… боюсь, что и они изменились, как изменился весь город, что мы встретимся, как чужие, натужно… и будем выжимать из себя фальшивое «а ты помнишь?..». У меня тут было много друзей… настоящих друзей, какие только в юности и бывают, — с годами способность дружить притупляется. Я ведь ничего о них не знаю… вот Ромка Чернявский…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (хотела ответить, но сдержалась). Не знаю.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Рэм Плешков, Мишка Айвазов, Лева Лазарев… Анечка Романовская…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (посмотрела на него, отвернулась). Не знаю…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Анечка… такая тоненькая, длинненькая, стриженная под мальчика, с такими огромными глазищами… синими. Нет, пожалуй, серыми… впрочем, может быть, и… (Беспомощно.) Знаете, а ведь я не могу вспомнить, какие у нее были глаза… не могу!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Жаль… если бы вы не забыли, может быть… Впрочем, нет. Нет, я бы все равно не могла вам помочь ее найти.

И тут он ее узнал.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (посмотрел ей в глаза). Серые… ну конечно, серые! Боже ты мой… как я мог?!

Ю р а (за кустами). Давно она здесь?

И р и ш а. Хорошо хоть она-то на твои свидания не опаздывает!

Ю р а. Не можем же мы сидеть здесь до темноты!

И р и ш а (испугалась). Ты думаешь, она проторчит тут до ночи?!

Ю р а. Она — может!..

И р и ш а. Что же делать?!

Ю р а. Целоваться, что нам еще остается!..

Поцелуй.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (задумчиво). Ну, вот и пришел я… к той же Анечке Романовской… что я ей скажу?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (усмехнулась). Почему именно к ней?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Почему?! — я думал… одним словом, я думал — она вправе ждать, что я приду к ней первой…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (жестко). А если она давно уже не ждет?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Да… не ждет, и все тут…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Если у нее… заботы, радости, печали, к которым вы уже не имеете никакого отношения?.. И вы будете сидеть друг против друга, пить остывший чай с кизиловым вареньем…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Да, да! — с кизиловым, я помню, тут у нас именно кизиловое всегда!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И каждую фразу начинать с натужного «а ты помнишь?..».

А н д р е й  А н д р е е в и ч (печально). Да, конечно! — глупо было думать…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (опять усмехнулась). О ней?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Действительно… старый дуралей!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (жестко). Или — о том, что она должна думать о вас, не может не помнить, не смеет, — почему?! По какому праву?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Старый, старый дуралей…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (взглянула на часы, про себя). Нет, не придут, опять перехитрили. Они нынче ужасно хитрые, дети!.. (Вздохнула.) Или мы, родители, поглупели… (Ему.) Где же вы будете ночевать?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся невесело). Да хоть тут, на этой скамейке… с которой уже не видна река…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Не будьте сентиментальны… это вам не идет. (Решилась.) У меня две комнаты, совершенно изолированные, сын переберется на одну ночь ко мне, ничего страшного.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Нет, нет!.. Нет, не надо!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Когда-то вы были решительнее… в молодости вы были куда решительнее.

И р и ш а (за кустами). Слушай, это уже не смешно!

Ю р а. И ужасно хочется есть… Вот что! — я сейчас унесу отсюда ноги по возможности незаметнее, дам небольшого кругаля, вызову огонь на себя, а ты в это время… Один поцелуй и — вперед!

И р и ш а. Нашел время!

Ю р а. Для храбрости! Подсчитано — один поцелуй в этом смысле равен стопке водки. Даже собираются применить это новшество в армии перед атакой.

И р и ш а. Тебе бы только в солдатики поиграть…

Поцелуй.

Ю р а. Все! — велика наша земля, но отступать некуда! (Убегает, прячась за кусты.)

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Вы кого-нибудь ждете?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (рассеянно, думая о своем). Нет… (Вспомнил об Ирише, оглянулся в сторону телефона.) То есть… тут один человек… он должен позвонить… то есть он ждет звонка.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (тоже посмотрела по направлению будки). По автомату?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (отвлеченно). Да, знаете… моя… моя… моя, как бы это выразиться… некоторым образом, моя… (Развеселившись вдруг.) Моя племянница!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (удивилась). У вас здесь племянница? Новость какая…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (озорно). Для меня тоже…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Я не знала, что у вас здесь кто-то остался…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (весело). Да и я только что об этом узнал… прямо как снег на голову…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Что же вы не позовете ее сюда?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Сюда? — да, действительно… Дело в том, что я не знаю… (Рассмеялся.) Впрочем, с другой стороны… Ну конечно же! (Кричит.) Девушка!.. (Спохватился.) Деточка!

И р и ш а  вышла из будки.

И р и ш а (испуганно). Вы меня зовете?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (весело). Ну конечно! Подите… поди сюда, деточка, тут с тобой одна тетя хочет познакомиться!

И р и ш а. Зачем?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ну как тебе не стыдно! — поди сюда!

Ириша пошла к ним, как кролик к удаву.

(Анне Вячеславовне.) Ну, вот и она… (Громко, для Ириши.) Племянница.

И р и ш а (испуганно — ему). Кто — племянница?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (Анне Вячеславовне). Наша скромница, наша тихая радость!..

Ириша от испуга и неожиданности действительно растерянна и тиха.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Какая милая!.. Здравствуйте.

И р и ш а. Здрасьте…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Какая хорошенькая…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (еще веселее). Наша порода… (Пауза.) Скажи что-нибудь, деточка! Что же ты как воды в рот набрала?!

И р и ш а (прерывающимся голосом). Я не знаю…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Покраснела даже! Просто-таки редкость в наше время — чтобы взрослая уже почти девушка… (Ирише.) Сколько вам лет?

И р и ш а. Семнадцать…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. К тому же такая хорошенькая — и чтобы такая застенчивая!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (искренне). Поверьте, для меня это тоже полная неожиданность!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (вдруг). У вас есть дети, Андрей Андреевич?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Дети? — даже внуки, но мы живем раздельно, давно уже… они такие, знаете ли, самостоятельные…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Да, уж чего-чего, а этого в них… Мой сын — ему тоже семнадцать, восемнадцатый, на втором курсе строительного техникума… Хороший мальчик, с большими способностями к математике, он даже скоро едет в Москву, в университет…

И р и ш а (не удержалась). Скоро?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Андрею Андреевичу). Но… влюбился, места себе не находит, а это его отвлекает, он нынче даже годовую четверку по тригонометрии схватил — это с его-то способностями! К тому же она и не очень хороша собой…

И р и ш а (оскорбилась). Откуда вы знаете?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Представляю себе! Он — весь в своей математике, не от мира сего, таких хорошенькие не привечают.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся про себя). Не скажите…

И р и ш а (потеряв терпение). А может, она тут ни при чем! Может, он сам виноват?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (охотно согласилась). Конечно, сам! — мужчина должен твердо знать свою цель и идти к ней прямым, кратчайшим путем…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (опять усмехнулся). Чудно! Это однажды уже было сказано… и именно здесь…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И это вы помните?.. Что ж, тем лучше… к тому же это подтвердилось…

И р и ш а (ехидно). Четверка по тригонометрии — какой позор!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не заметила иронии). Вот вам бы, кстати, познакомиться с ним, с Юрием, — у вас наверняка столько общего…

И р и ш а (про себя). Хоть отбавляй…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (утвердилась в своем решении). Конечно! — ваш дядя поселится на некоторое время у нас…

И р и ш а (недоуменно). Мой дядя?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. В гостинице нет мест, а у нас как раз… Если только он не предпочтет остановиться у вас, конечно.

И р и ш а (испуганно). У нас очень тесно!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Андрею Андреевичу). Вот видите! (Ирише.) А вы будете приходить к нам в гости, я убеждена — Юра будет очень рад!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (осторожно). Может быть, не стоит…

И р и ш а (энергично). Нет, отчего же? — если Анна Вячеславовна настаивает…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ей). Вы знаете, как меня зовут?

И р и ш а (нашлась). В таком маленьком городке все знают друг друга…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (про себя). Анна Вячеславовна…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (повернулась к нему). А вы, Андрей Андреевич, все о своей Анечке?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я никогда не знал ее отчества… Анечка Романовская — и все…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (усмехнулась). А я — Максимова. Нет, я не ваша Анечка, Андрей Андреевич… куда мне.

Из-за кустов вышел запыхавшийся  Ю р а. Увидев мать и Иришу рядом, остолбенел.

(Увидела его.) А вот и он! Подойди-ка сюда, Юрий, мы как раз говорили о тебе!

Ю р а (не поняв, что происходит, решил, что — худшее, и бросился спасать положение). Мама! Я очень рад, что… что мы поговорим наконец решительно!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (строго). Дома! Потом!.. Познакомься… (С некоторой торжественностью.) Андрей Андреевич Логинов.

Ю р а (настолько поражен, что даже забыл об Ирише). Тот самый?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (почти с гордостью). Тот самый.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (приподнял шляпу, чуть смущенно усмехнулся). Он…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Заодно познакомься и с его племянницей.

Ю р а (ошарашен). Племянницей?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Ирише). Как вас зовут, кстати, детка?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (спохватился). Да, действительно! — представься, детка!

И р и ш а (наслаждаясь эффектом, протянула Юре руку). Очень рада. (После секундного колебания.) Вера.

Ю р а. Кто?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ему). Мне бы очень хотелось, чтобы вы подружились.

Ю р а (совсем ошалев). С кем?!

И р и ш а (ему). Со мной, если вы не возражаете.

Ю р а (в шоке). Что здесь без меня стряслось?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Ничего… ровным счетом ничего… разве что некий блудный сын возвратился восвояси… но его уже не ждали в отчем доме… не ждут… разве что вдруг, сейчас, негаданным каким-то образом ожили давным-давно произнесенные слова… хотя уже, по правде говоря, нет ни тех, кто их когда-то произнес, ни тех, кто услышал… во всяком случае, они так изменились, что им не то что друг друга, им и самих себя не узнать… и старому этому дуралею очень хочется расчувствоваться, но он не может себе этого позволить, потому что сентиментальность ему никогда не шла… и первая женщина, которая повстречалась ему в отчем доме, была как раз та, которая… (Махнул рукой.) Впрочем, в отчем доме чудесам и должно следовать одному за другим, они просто носятся в этом старом воздухе… Вот и Верочка родилась из него, как из пены морской… и еще один юный российский Ньютон никак не может решить простейшей задачки с одним неизвестным — будущим… И так здесь пахнет, так пахнет рекой и липами!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (поддалась его настроению). Действительно, рекой и липами… (Справилась с собой; Юре.) Возьми чемодан Андрея Андреевича, пойдем.

Юра взял чемодан со скамейки.

И — вдруг — в просвете между деревьями занялся закат.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (остановился). А вот и закат! Как тогда!.. И я — тот же, прежний… пусть на миг, на один миг, пока не погаснет закат, но в этот миг я — тот же… (Повернулся к Анне Вячеславовне.) Тот же, Анечка!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (просто). С приездом, Андрюша…

Они ушли аллеей к откосу и дальше, к реке.

И р и ш а (задумчиво). А тут и правда пахнет липами, я раньше не замечала…

Ю р а (потрясенный). Что же теперь-то делать?!

И р и ш а (насмешливо и отрешенно). Целоваться, что нам еще остается…

2

Следующий день.

Комната с балконом в квартире Максимовых.

Ю р а  сидит на балконе, занимается.

В комнате — один  А н д р е й  А н д р е е в и ч.

Вошла с кухни  А н н а  В я ч е с л а в о в н а, снимая на ходу фартук.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Через десять минут будем обедать. (Подошла к двери на балкон; Юре.) Верочка обещала, кажется, прийти сегодня?..

Ю р а (не отрываясь от книги). Не знаю.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Прекрасная девушка.

Ю р а. Нет слов!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Веселая, жизнерадостная…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не удержался). До чрезвычайности!.. Хотя, пожалуй, Анна Вячеславовна, вы и несколько преувеличиваете…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ему). Пусть! Пусть преувеличиваю, но (о Юре) ему это может пойти только на пользу.

Ю р а. Для тебя я готов на все.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Нет, Юра, так много я от тебя не потребую… Занимайся, обед еще не готов. (Вернулась в комнату; Андрею Андреевичу.) Он меня очень беспокоит, Юрий. У него действительно замечательные способности, он участвовал в математической викторине и ответил ему лично — даже от руки написал письмо! — академик… (Остановилась, усмехнувшись.) Впрочем, бог с ним, с этим письмом, не в нем дело…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (он все смотрел на нее, улыбаясь). Как я мог тебя не узнать?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (махнула рукой). Ах, Андрюша…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Как я мог?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (взглянула на него, улыбнулась). Ты тоже… у тебя были такие непослушные вихры…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Сутки почти, как я здесь, у тебя, а мы толком даже не поговорили… будто оба чураемся чего-то…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (улыбнулась). «А помнишь?..» — зачем?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вчера, по пути с аэродрома, я зашел в адресный стол, исписал ворох бланков с именами всех наших… кое-кого удалось обнаружить, но далеко не всех, далеко!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Годы…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. На одном я написал — Анечка Романовская, мне ответили: не проживает…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Я — Максимова, я ведь говорила тебе.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. А мне захотелось отыскать не Анну Вячеславовну Максимову, а — Анечку Романовскую. Не проживает…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Ты помнишь Никиту Максимова?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Никиту?.. Какой же это Никита?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (без упрека). Не помнишь…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Погоди!.. Никита Максимов…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Был такой тихий мальчик, года на два тебя моложе.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (виновато). Не помню…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Маленький городок, Андрюша, провинция. Конечно, он очень вырос, обстроился, но так и остался провинцией. Многие из вас, самые способные, самые бойкие, всегда уезжали отсюда искать счастья… кто куда — в Москву, на Север, на Дальний Восток… Шура Цыбулевский — тот даже в Таиланде… Тут вам казалось тесно, скучно, не взлететь, — вроде тебя… Оставались лишь те, кто уж очень любил наш город, не мог бы прижиться нигде… Никита был из этих. Он окончил исторический и вернулся, стал директором краеведческого музея, собирал его по черепку, по пуговице, по птичьему чучелу… Его очень любили здесь. Музей наш — лучший в области, он им жил, хотя о нем, о Никите, мало кто знал за пределами города… но тут у нас — он шел по улице, и все с ним здоровались… Он всю свою библиотеку городу подарил, почти двенадцать тысяч книг, много — редкостных, старинных, всю жизнь собирал… Весь наш нижний этаж теперь — библиотека. А бывшая Николаевская — улица Максимова.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Он умер?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Полтора года назад. Поехал весной в какие-то дальние скиты, ему сказали — там старообрядческие книги, утварь… Воспаление легких… в две недели… Мы как раз живем на бывшей Николаевской. (Пауза.) Лева Лазарев уехал в тридцать девятом или сороковом, вскоре после тебя.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Рэм Плешков?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Не вернулся с войны.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ромка Чернявский?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Тоже. И Миша Айвазов, и Сережа Антонов. Но отсюда они все уехали еще до войны. А вот Ира Шлемова — пошла в актрисы, играет в Ленинграде, я читала рецензии… Ира Солодовникова — директор совхоза, тут неподалеку. Лилечка Саркисова — помнишь Лилечку? — тут, учительствует, четверо детей… Женя Макаров — умер, Леня Маловичко — тоже, хотя где и когда — не знаю… Кто еще?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (после паузы). Я ехал к ним ко всем… мне даже в голову не приходило, что… мне казалось, что здесь — все как прежде, как было, что все они такие, какими я их оставил…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Разве ты сам — прежний? Все мы прожили такую долгую, такую трудную жизнь, такую непростую!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Странно… я вот все утро ходил по родному городу… и у меня было такое чувство, будто я ему что-то задолжал, чего-то недодал… и что неоплатный этот долг как раз и лежит камнем в моем чемодане… почему?! — вот вопрос. (Пауза.) А помнишь…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (рассмеялась). Ну вот, наконец-то — «а помнишь?..».

А н д р е й  А н д р е е в и ч. А помнишь наш с тобой последний вечер…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (без укора). Утро. Это было утром, почти на рассвете…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ну да! — утром, еще был туман, и солнце не совсем встало, вот почему мне и запомнилось, будто был вечер! — мы сидели над обрывом, внизу был причал, и… помнишь?..

Звонок в передней.

Ю р а (с балкона). Пришла! Принесла нелегкая!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Поди открой.

Ю р а (входя в комнату). Ни за какие коврижки!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Как не стыдно!

Ю р а. Верочка твое изобретение, сама и открывай!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (пошла в переднюю). Нельзя же быть таким несамостоятельным!.. (Отперла дверь.)

В переднюю вошла  И р и ш а.

Как вовремя вы пришли, Верочка, мы как раз за стол собираемся!

И р и ш а. Здрасьте. У вас что-то пригорело, вы запах не слышите?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Обед! (Кинулась в кухню.)

И р и ш а (ужасно вежливо). Добрый день, Юрий.

Ю р а (ей в тон). Рад вас, Вера, видеть.

И р и ш а. Как вы, Юрий, поживаете?

Ю р а. Спасибо, Вера. Повышаю свой уровень за счет развития усидчивости. (Андрею Андреевичу.) У вас очаровательная племянница, Андрей Андреевич.

И р и ш а. Он мне не дядя!

Ю р а (с деланным удивлением). То есть как — не дядя?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Увольте, увольте!..

Ю р а (театрально). Чья же ты племянница?!

И р и ш а. Ничья, слава богу.

Ю р а (ей). Как же ты проникла сюда?!

И р и ш а (наступательно). Если я тебе нужна только как чья-то племянница…

С кухни вошла  А н н а  В я ч е с л а в о в н а.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (огорченно). Второе сгорело…

Ю р а. Мы — на пепелище!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Грех смеяться, я так старалась!.. Вот тебе и воскресный обед, праздничный!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Это поправимо! (Ушел в соседнюю комнату.)

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (направилась на кухню). Кошмар!..

И р и ш а (ей). Я вам помогу, можно?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Не надо, спасибо.

И р и ш а. Я очень люблю заниматься домоводством. Я считаю, женщина должна уметь все.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (махнула рукой). Спасибо, Верочка, теперь-то и управляться уже не с чем. (Вышла.)

И р и ш а (обернулась к Юре; торжествующе). Вуаля!

Ю р а (в восторге). Слушай, меня сейчас стошнит от твоей добродетельности!..

И р и ш а. Признайтесь, Юрий, какое очарование эта Верочка!

Ю р а. С души воротит!

И р и ш а. Разве ее можно сравнить с этой вертихвосткой Иришей!

Ю р а. Ты перебарщиваешь!

И р и ш а. Чем же она вам не по вкусу, эта наша милая Верочка?

Ю р а. Кончится тем, что вы с мамой меня убедите, и я разлюблю тебя, полюблю ее!

И р и ш а. О, она будет так заботиться о ваших исключительных способностях, Юрий, так их будет лелеять и холить! С утра вы с ней будете говорить о биноме Ньютона, после обеда обсуждать теорию соединений, а ночью…

Ю р а. Не заходи слишком далеко, Верочка… тьфу! — Ириша!

И р и ш а. Ночью вы станете беседовать о числе «пи»! Или заниматься логарифмами!.. Интересно, а что, если бы он на самом деле появился, этот тихий ангел?! — я говорю о Верочке.

Ю р а. Таких не бывает.

И р и ш а (упрямо). Что бы ты тогда запел? Если бы такая хламидомонада и вправду была?! — уж наверное, непременно бы в нее втрескался!

Ю р а (ехидно). Но ведь она же — это ты! Ведь ты и она — одно и то же!

И р и ш а (воспламеняясь). Ах так?! — ты уже и разницы не видишь!..

Ю р а (обнимая ее). Ириша, Верочка, — потом разберемся… не горит…

Поцелуй.

В дверях появилась  А н н а  В я ч е с л а в о в н а  с подносом в руках.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (входя). Вы, я вижу, совсем уже у нас освоились, Верочка… (Накрывает на стол.)

Ириша помогает ей.

Я всю жизнь любила воскресные обеды — когда никто не торопится, не суетится, а мужчины хоть один раз за всю неделю узнают, что едят… и вот, опростоволосилась!..

И р и ш а (вновь входит в роль). Совместные домашние обеды очень укрепляют семью.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (между делом). Вы конечно же отличница, Верочка?

И р и ш а. Круглая.

Ю р а. Круглые не одни отличники бывают…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Постыдись, Юрий!..

Ю р а (Ирише). Кто ваш любимый писатель, Вера?

И р и ш а (огрызнулась). Моя настольная книга — Большая Советская Энциклопедия.

Ю р а. А как вы относитесь к Толковому словарю великорусского языка Владимира Даля?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Вот и Андрей Андреевич в молодости тоже обожал энциклопедию…

На этих словах из соседней комнаты вошел  А н д р е й  А н д р е е в и ч  с бутылкой коньяка в руке.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Выходит, это у нас с вами семейное, Верочка. (Анне Вячеславовне — о бутылке.) Праздник так праздник. Я — запасливый, с собой вожу. Расширяет сосуды.

Ю р а (недружелюбно). И горячит кровь.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (заметил его агрессивность). Ну, вам-то это ни к чему пока, у вас она и так на точке кипения.

И р и ш а. Алкоголь и никотин…

Ю р а (в тон ей). А также карты и женщины…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (им). Я вам накрою отдельно, на кухне!.. Садитесь, садитесь!

Все рассаживаются.

Вам дать штопор, Андрей Андреевич?

Ю р а. Ты отстала от жизни, мама. Пробок давно не делают, чтоб не усложнять процесс. Дайте-ка сюда.

Андрей Андреевич отдает ему бутылку.

Юра одним движением срывает с горлышка колпачок.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (в ужасе). Юрий! Где ты этого набрался?!

И р и ш а (ей). Да… он у вас не по годам развитой, Анна Вячеславовна.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Если бы… он совсем еще ребенок, вот он кто!

Ю р а. Ребенку впору жениться!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Перестань паясничать, Юрий!

И р и ш а. Ранние браки, как правило, непрочны, об этом говорит статистика.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Рада это слышать именно от вас, Верочка.

Ю р а. Если ребенку рано жениться, может быть, ему пора выпить?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Да, я и забыл! (Разливает коньяк в рюмки.)

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Детям — самую чуточку. (Взяла свою рюмку.) С возвращением, Андрей Андреевич… пусть даже проездом.

Он промолчал.

Они чокнулись, выпили.

Ешьте что бог послал, не то захмелеете!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (наполнил снова все рюмки, поднял свою). А я еще выпью! — и не за вас, Анна Вячеславовна, нет, за вас после! — а за тех, кого я не нашел здесь, кого уже нету… а для меня они есть и будут всегда, и позабыть их — грех и низость! (Выпил, налил себе еще.) А теперь — ваш черед, за вас, Анна Вячеславовна, и за тех, кто остался, хоть и немного нас уже… но мы есть, и слава нам, и не будем сетовать на судьбу… (Выпил.) И я напьюсь до безобразия, потому что сегодня никаких этих тридцати лет — как не бывало!

Ю р а. Дядя у вас, Верочка, просто златоуст.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Не было их, и все тут! И я хочу выпить еще!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (улыбнулась). Вы — гость, ваше право…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (убежденно и запальчиво). Я — не гость! Я — дома! Я вернулся домой! (Насмешливо, но не без грусти.) Здесь — мой дом, моя, так сказать, колыбель! (Мечтательно, но — с улыбкой.) Я опять буду жить в скрипучем деревянном домишке с погребом и чердаком, с табаком в палисаднике, с пузатыми кафельными печами, в которых так славно потрескивают дрова и тепло, если прижаться к изразцам, прогревает до самого нутра… я буду жить медленно и размеренно, читать толстые старые книги и долго гулять под неслышным дождем… и день опять раздвинется до такой безбрежности, что я успею додумать все, что было недосуг додумать в толчее, в мельтешне… (Выпил, постоял задумавшись, усмехнулся и добавил негромко.) И это почти правда, что мне больше всего на свете хотелось бы так и поступить… (Сел.)

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (тоже усмехнулась). Ах, Андрей Андреевич… вы всегда были мечтателем… но всегда делали лишь то, что было разумно и необходимо.

Ю р а (скептически). Расчетливый мечтатель — в этом есть что-то противоестественное…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (убежденно). Он всегда мечтал о высоком и значительном и умел этого добиваться — и добился! — и шел всегда напрямик… (Не удержалась.) Иногда даже слишком прямо… И ты, Юра, можешь многому у него поучиться и взять пример — он добился всего, чего хотел!.. Юрий, не жуй, когда с тобой говорят о серьезном!

Ю р а (поперхнулся). А на серьезное уходит много калорий…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И я хочу выпить за здоровье Андрея Андреевича, я горжусь тем, что когда-то мы были… друзьями, и весь наш город может им гордиться!.. Я действительно прошу тебя, Андрюша, чтобы ты ему все рассказал и объяснил… у него сейчас как раз критический, переломный момент…

Ю р а (резко). Можно хоть сегодня без этого?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Андрею Андреевичу). А он, видите ли, еще раздумывает!

И р и ш а (Юре). Ах, он еще, оказывается, раздумывает!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Он, видите ли, — извини меня, Юра, я вынуждена все сказать, Андрей Андреевич нам близкий человек, — он, видишь ли, влюбился…

Ю р а (гневно). Мама!

И р и ш а. Какой вы несдержанный, Юрий! Это же очень интересно!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Юре). Хорошо, извини, я не буду вдаваться в детали…

И р и ш а. Но детали — самое главное!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Андрею Андреевичу). И не хочет ехать! В голове не укладывается! Московский университет! — многим ли выпадает такая удача, такое будущее?!

Ю р а. Мама!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И вот из-за мальчишеского, детского увлечения… Ему едва семнадцать исполнилось, он встретит еще сто девушек и лучше, и милее… вот таких, как Верочка хотя бы…

И р и ш а. Спасибо, Анна Вячеславовна, но мне еще очень много надо работать над собой.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Вы себя недооцениваете, Верочка!

Ю р а (в бешенстве). Как Верочка?!.. Как эта… (Не находит достаточно уничижительных слов.) Эта… эта…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Не теряй над собою контроля, Юрий! Верочка наша гостья.

И р и ш а (злорадно). Ничего… не убудет ее, Верочки…

Ю р а (матери). Семнадцать лет! — да я такой уже взрослый, что даже самому страшно! Я иногда такое уже думаю или догадываюсь, что даже тебе — даже тебе, мама! — не могу рассказать!.. А главное — я ее и вправду люблю! Ты даже не представляешь себе как! Ты, наверное, просто забыла, что это значит!.. Способности?! — плевал я на них, если без нее! И ты это знай! И Андрей Андреевич пусть это знает!.. (Саркастически.) И вы, Верочка, при всех ваших прямо-таки энциклопедических достоинствах… да, я очень хочу, чтобы и вы наконец это услышали, Вера! — неловко как-то в наше просвещенное время так и бухнуть: я люблю! — не по правилам, а вот теперь я бухнул и — с плеч долой!

И р и ш а (негромко). Какой вы, Юрий, прямой… просто ужас до чего прямой!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (ни к кому не обращаясь). Мы, мужчины, прямой народ… в этом наша сила… только не надо бы нам злоупотреблять ею…

Ю р а. А потом — мне здесь нравится, в нашем городе, я привык — к дому, к нашей улице, к реке, ко всему, без чего я уже не я буду. Я хочу остаться какой есть, и чтобы вокруг тоже все было, как есть! Ну хорошо, предположим — университет, учеба, но — потом?! Неужели для человека, для ученого даже, — непременно чтоб столица, чтоб Москва, чтоб обязательно столпотворение? — ведь если отсюда и вообще отовсюду все поуезжают, кто же останется?! Почему обязательно — уезжать, почему? Кому это надо?! Тут так тихо, так просторно, так славно, а я должен куда-то трястись на верхней полке… а потом, вот как Андрей Андреевич, — вернуться через тыщу лет, и говорить печальные слова, и выпить с горя полбутылки коньяку?!

Пауза.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (наконец). Почему вы молчите, Андрей Андреевич? Почему вы ему не расскажете о себе? Не втолкуете, что тут нет выбора и что настоящий человек, настоящий мужчина…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (негромко, но убежденно). Потому, Анна Вячеславовна, что никогда еще и никому чужой опыт не приходился впору… Ведь все равно он бы мне не поверил. (Юре.) Хотя вы молодец и мужчина, и примите мои заверения.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (резко). Уходите в кусты, Андрей Андреевич?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Не ухожу, Анна Вячеславовна, дайте срок… А сейчас (налил себе рюмку) я выпью за молодых, за Юру и… (подмигнул Ирише) и за ту, которую он себе выбрал… и вообще за молодых, они всё сделают лучше и разумнее нас, уж поверьте, Анна Вячеславовна, и пойдут дальше… так далеко, что нам их… (И вдруг он увидел на противоположной стене — гитару.) Это — что? Кто у вас играет?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (растерянно). Никто. Старая, ничья гитара, висит себе и висит, пылится только…

Андрей Андреевич вышел из-за стола, подошел к гитаре, долго на нее глядел.

Просто удивительно, до чего вы сентиментальны стали… Сохранилась каким-то чудом, я о ней и позабыла…

Ю р а (насторожился). Только каждый день обтираешь с нее пыль…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ударила ладонью по столу). Юрий!..

И р и ш а (насмешливо). Я думала — гитару недавно изобрели, Окуджава или Высоцкий…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (сильно). Что они понимают в гитаре?! (Снял гитару с гвоздя.)

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (резко). Юра и Вера, идите… на балкон хотя бы! Мне надо поговорить с Андреем Андреевичем!

Ю р а. Шептунов — на мороз.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Идите!

И р и ш а (ему). Идем… тебя же просят!

Ю р а (вставая). Тем всегда и кончается — ребенка выставляют за дверь!..

Юра и Ириша вышли на балкон.

Анна Вячеславовна прикрыла за ними дверь.

Андрей Андреевич стоит, задумавшись, с гитарой в руках.

Пауза.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Зачем ты это сделал, Андрей?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Не знаю. Я увидел ее и… все получилось само собой…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (без укора). В то утро мы сидели с тобой у причала — там, где сейчас парк, — и ждали парохода, он опаздывал, мы сидели долго, потом пароход пришел, но ты все не уходил и досиделся до того, что уже и сходни стали убирать, побежал, а гитару забыл… Ты помнишь то утро?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Помню.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Почему же ты не захотел повторить все то, что говорил тогда мне, — Юре?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Он сам должен сделать выбор. Это его право.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И это говоришь ты?! Ты, который уехал, уехал навсегда, потому что это было разумно и необходимо? И добился всего, чего хотел, и даже — ты сам это знаешь! — большего, чем хотел…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (мягко, но настойчиво). Все не о том ты, Аня, не о том…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не слушая его). Ты говорил — я очень хорошо помню, что ты сказал тогда! — ты говорил: «Я должен, я не могу не уехать, тут мне не взлететь… У меня есть моя цель, мое призвание, мой долг», — ты так и сказал: долг! И еще: «Мужчина должен идти напрямик, наперекор всему, только так он может выполнить этот свой долг!» — ты очень убедительно тогда говорил!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Я собирался — и это искренне, от сердца, я верил в это! — я собирался вернуться за тобой… я тебя любил и не мог без тебя, в это я свято верил!.. Учился и работал, спал по четыре часа в сутки, обедал через день, да и то с перебоями… Все ждал — вот встану на ноги, тогда ты и приедешь ко мне… А тут война, четыре года без конца, без края… и город — под немцами, ты эвакуировалась неизвестно куда, на все мои письма — «адресат не найден…». А после войны — опять университет, аспирантура, наука… будь она неладна… Когда карабкаешься в гору — не оглядываешься назад… И ты ведь не простила мне этого, я вижу! Не могла простить, не смогла, и спасибо, что не смогла, значит — любила тогда!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (помолчав). Я ведь за Никиту вышла много позже, уж и война давно кончилась, вот и Юра у меня — поздний сын, потому, наверное, и любимый до слепоты… А Никита ждал, терпеливо ждал меня и знал, что я — тебя жду… и молчал, не торопил… Нет, не надо о Никите!..

Пауза.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (скорее себе, чем ей). Уехал — и оборвал все нити, все мосты сжег, и вот он я… стою и говорю эти слова на улице Никиты Максимова! На бывшей Николаевской, по которой я бегал босиком, ныне — Никиты Максимова… У меня — мой дальний журавль в небе, а у него в руке — всего-то малая синичка, но по ней-то как раз рано или поздно и тоскует всякая душа… корни, живые корни в этой малой нашей земле, из которой все мы, провинциальные мальчики, — а на провинциальных мальчиках Россия держится! — из которой все мы вышли… Нет, не лгу я, когда говорю, что иной раз мне бы вернуться сюда и жить одной покойной, неторопкой жизнью с моим родным городком, не лгу… хоть трезво и понимаю, что это смешно со стороны… да и уже не нужно, может быть…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Ты уехал, а я — когда уж и ждать перестала, и за Никиту вышла и полюбила его, и за то, может быть, и полюбила, что он о тебе за всю жизнь — ни слова!.. — а все следила за твоими успехами, за твоими работами, хоть понимать их и не понимала, я всю жизнь в математике дурочка была… Мы здесь остались, и вот — медсестра, правда, давно уже старшая сестра, и Никита — директор музея, скромного городского музея, которому и фонды-то копеечные отпускают… а ведь и он, если бы уехал, многого бы добился, он был не глупее тебя, ему тоже будущее пророчили, а он не уехал, и, может быть, из-за меня-то и не уехал… А ты там… (усмехнулась) …на твоей горе, на которую шел и не оглядывался, — академик, профессор, лауреат…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (удивился). Ты о ком?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. А ведь я, как ни смешно тебе будет, как ни нелепо это, — я ведь гордилась тобой! И когда членом-корреспондентом избрали, и когда премию дали…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (насторожился). О чем ты говоришь?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не слыша его). Гордилась! — все статьи о тебе читала, все заметочки, о тебе ведь часто в газетах пишут: академик Логинов там-то, академик Логинов то-то…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (понимая и ужасаясь тому, что понял). Академик, лауреат?! — какое все это имеет отношение…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (перебила его, истолковывая его слова по-своему). Для тебя, может быть, и не имеет, а для меня… ведь не стань ты тем, кем стал, не добейся самого высокого, самого почетного, — то, что ты уехал, зачеркнул, забыл, было бы для меня и вовсе жестоко… и все эти тридцать лет были бы для меня одной нестерпимой обидой… А так — значит, ты все правильно сделал, значит, было у тебя на это право, и не в чем, стало быть, мне тебя винить…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (растерянно). Ну, а если… если бы все — не так?! Если б я стал не тот, что ты думаешь?!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (непримиримо). И знаешь, почему я Юру так толкаю на то, чтоб он уехал, почему так хочу этого?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (понимая всю безвыходность своего положения). Почему?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (неудержимо). Пусть не я, не отец, но Юра — Юра нагонит тебя, и обойдет, и оставит позади, Юра, а значит — и я! Значит, и я с ним буду на такой горе, куда тебе уже ни за что не взобраться!.. (Спохватилась, испуганная неожиданностью и откровенностью своей мысли.) Хоть это и не так, просто сейчас в голову пришло, не слушай!.. — я хочу ему счастья, только — то… (Настойчиво.) Поговори с ним, Андрей, тебе он поверит.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся невесело). Уволь, Аня.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (упорно). Тогда ответь мне на один вопрос.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (с надеждой). Да?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не сразу, глядя ему в глаза). Если бы сейчас, когда мы оба уже все испытали, все узнали, и пора уже и о душе подумать… если бы сейчас — долой эти тридцать лет, и опять сидим мы с тобой на причале, и утро, и сходни уже убирают, — если бы сейчас тебе опять выбирать между нашей любовью и твоим призванием, — что бы ты выбрал сейчас?..

Он не ответил.

Слышно, как хохочут на балконе Юрий и Ириша.

И не будем, Андрюша, с других спрашивать того, на что у нас самих нет ответов. Поговори с Юрой.

Молодые на балконе хохотали до упаду.

З а н а в е с.

Действие второе

3

Та же комната в доме Максимовых.

Утро следующего дня.

У распахнутого окна стоял  А н д р е й  А н д р е е в и ч, рассеянно глядя в сад.

Вошел из соседней комнаты  Ю р а.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (оглянулся на него). Белка… мы с ней уже давно друг за другом наблюдаем…

Ю р а. У нас даже на перекрестках знаки для водителей развесили: «Осторожно, белки» — на главной улице и то запросто через дорогу шастают.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (почти серьезно). Я-то в последний раз живую белку разве что в зоомагазине видел, на Пушечной, — перебирает лапками в колесе, торопится не опоздать бы неизвестно куда…

Ю р а (не тая недружелюбия). Вот видите! — а мама мне велела, чтобы вы со мной серьезно поговорили.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (отошел от окна). О чем же мы с вами будем?..

Ю р а (не скрывая насмешки). О жизни, я полагаю. Из опыта вашей биографии.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (скорее с любопытством, чем с обидой). Почему вы со мной все время как еж — колючки наружу?..

Ю р а (не отводя глаз). Что вы?! — у нас дома о вас так часто говорили, особенно мама. Все в пример вас ставили. Да и теперь та же музыка.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Поневоле заочная антипатия появится…

Ю р а. В седьмом классе в сочинении на вольную тему я вас даже как положительного героя подробно разбирал… но это было давно.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (несколько уязвлен). Не спешите менять убеждения, Юра…

Ю р а. Это мы с вами что — уже о жизни рассуждаем или пока так — вокруг да около?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (о лежащих на столе тетрадях). Анна Вячеславовна вчера дала мне просмотреть ваши тетрадки — черновики тех самых, что вы на викторину посылали…

Ю р а (схватил тетрадки со стола). Дались ей эти мои проклятые способности! — прямо пунктик, хобби какое-то стихийное! А мне просто задачки нравится решать, которые мы в техникуме еще не проходили! Игра ума, вроде утренней зарядки!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. В университет-то вы поступите, спору нет…

Ю р а (не скрыв огорчения). Только-то?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Если вы — о таланте… не берусь пока судить… Но это письмо от академика, конечно… Мама мне говорила.

Ю р а (усмехнулся). Письмо-то?..

Пауза.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Каждый человек, Юра, — так всегда было и будет! — ищет себе места под солнцем.

Ю р а (серьезно, но не без вызова). Себе или — свое, Андрей Андреевич?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (удивился). В чем тут разница?..

Ю р а (искренне). Чего уж яснее?! Себе, — значит, расталкивай локтями, наступай на пятки, жми на всю железку, только бы раньше всех до ленточки добежать…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Не без этого…

Ю р а. …а свое — оно мое, и ничье больше! Зачем оно кому-нибудь, на что?! Если я один и умею что-то такое, чего никто не знает и не умеет, никто лучше меня не сможет?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (помолчав). Сколько вам лет, Юра?

Ю р а. Я — образца пятьдесят третьего года. А что?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Что ж, мне остается только позавидовать вашей трезвости, здравости, что ли, суждений… Правда, я полагал, что вы — не вы именно, а вы, семнадцатилетние, — честолюбивее, наступательнее…

Ю р а. Ну, за этим-то дело не станет… так ведь и честолюбие разное бывает, например — в кредит и за наличные.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. И не поймешь, когда вы ерничаете, когда — всерьез…

Ю р а. А очень просто! За наличные — это когда я хочу, чтоб меня за то по головке погладили, что во мне на самом деле есть! А в кредит — пусть меня хвалят, хотя бы и за то, чего во мне сроду и не бывало, главное бы — хвалили.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не сразу). Занятное поколение…

Ю р а. Не хуже других.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. А не приходило ли вам в голову, что это совсем не так легко — узнать, где оно, твое место, то самое — твое, и ничье иное? Что для этого может и всей жизни не хватить?..

Ю р а (усмехнулся). Это уж моя забота.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (настойчиво). И все-таки твердо стоите на том, что ваше — здесь, в вашем городе…

Ю р а (усмехнулся). Нашем, Андрей Андреевич.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. …и нигде более? — почему? Я понимаю — Ириша, понимаю и разделяю даже… у меня есть к этому основания, поверьте… Но ведь не она же одна, должны же быть у вас какие-то еще причины, побуждения, — вы взрослый человек, гораздо взрослее, чем были мы в семнадцать… или хотя бы примеры, которым вы хотели бы следовать, или наоборот — которые вы отметаете…

Ю р а. Есть, Андрей Андреевич, чего-чего, а примеров…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ваш отец, догадываюсь… он был, наверное, действительно счастливым человеком…

Ю р а. Наверное? — разве вы не знали его?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (неуверенно). Я не очень помню — столько лет…

Ю р а (удивился). Вы первый человек в моей жизни, который не знает папу!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Он делал свое дело на своем месте и делал его лучше, чем кто-либо другой смог бы, а уж одно это — завидная судьба. Но кто знает — может быть, если б он уехал…

Ю р а (чуть насмешливо). Кто построил Московский университет, Андрей Андреевич? Не старый, казаковский, а новый, на Ленинских горах?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (задумался). Вот уж, право…

Ю р а. Или, скажем, новый Арбат? Или еще что-нибудь высотное и выдающееся?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Ну-ну…

Ю р а. Вот именно! — а у нас тут ходит старичок, седенький такой, маленький, галстук бабочкой с самого утра, — Бенедиктов Борис Исаевич, за восемьдесят далеко, а такой шустрый… Он полгорода построил, а может, и больше, каждый второй дом — его, и все это знают. На пенсии давно, а попробуй без него горсовет обойтись — он первый не позволит, да и весь город не дал бы…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Это вы — к вопросу о честолюбии?

Ю р а (увлеченно). Руки дрожат — ни чертить, ни писать уже, и глаза не те, и память… а сколько у него планов в голове колобродит! — и набережная там, где парк к реке спускается, и старый наш кремль восстановить, сделать заповедником, и водолечебница — у нас источник горячий сернистый без толку пропадает… Из него идеи так и сыплются, хотя, по возрасту, не идеям бы, а песочку давно…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. То-то вы в строительный пошли…

Ю р а (пожал плечами). Не я, так другой… а почему бы и не я?!.. Сколько ребят из вашего класса, Андрей Андреевич, осталось здесь? — никого почти, я у мамы спрашивал. Была война, я понимаю, мало кто вернулся, но ведь и из других классов — и до вас, и после… а белки как бегали у нас по главной улице, так и бегают…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Огромная страна, Юра, людей не напасешься…

Ю р а. Но ведь она с чего-то начинается?! У каждого — с чего-то своего! У меня вот, наверное, с этого нашего города, с дома на папиной улице, у другого еще с чего-нибудь…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Одного не возьму в толк! — ну, решили вы здесь остаться, строить — святое дело! — но почему с таким упрямством вы учиться-то не хотите ехать?! Тем более мать так настаивает!

Ю р а (усмехнулся). Так ведь не об учебе она печется… университет для нее первая ступенька, старт, лиха беда начало… только бы дорогого нашего мальчика на орбиту вывести — внимание, пуск! — университет, аспирантура, полет проходит нормально, а там, руку протяни — страшно подумать! — Академия наук… Вот она что лелеет… с вашей легкой руки, между прочим… А учеба… так, во-первых, у нас как раз вечерний филиал политехнического собираются открывать, а во-вторых… во-вторых, не в этом дело…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (заинтересованно). В чем?..

Ю р а (искренне). Соблазн уж очень велик — уеду, а там… мало ли какие там сияющие вершины поманят, вам-то это небось знакомо.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Экий вы…

Ю р а (безжалостно). Я не только о вас, мы же вообще о жизни рассуждаем. Тем более что… (Поднял на него глаза.) Пока мамы нету… (Решился.) Я ведь все знаю, Андрей Андреевич!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (удивился). Что именно?

Ю р а (твердо). О вас все.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Так уж и все?

Звонок в передней.

Ю р а (в сердцах). Племянница новоиспеченная!.. Поразительная синхронность у нес выработалась! — когда надо — нет ее, а когда как раз без нее бы обойтись… (Пошел в переднюю.)

А н д р е й  А н д р е е в и ч (один). Дел-то в Москве набежало… боже мой!..

Входят  И р и ш а  и  Ю р а. У Ириши в руке — книга.

Ю р а (Андрею Андреевичу — о ней). Тут как тут!..

И р и ш а. С добрым утром, дядя!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ну, наедине-то можно и без спектакля… кстати, вам не кажется, что он неприлично затянулся?

И р и ш а (укоризненно). Отрекаетесь?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (почти всерьез). Да как-то, знаете ли, неуютно на пороховой-то бочке…

И р и ш а. А я уж и привыкла… обожаю фейерверки!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (искренне). Кем я только не был! — в войну на ночном бомбардировщике летал! — но вот дядя — впервые!.. (Ушел в другую комнату.)

И р и ш а (Юре, подозрительно). Что это ты на себя какой-то непохожий?..

Ю р а (об ушедшем Андрее Андреевиче). О жизни беседовали! — умаешься…

И р и ш а. Уговаривал тебя?

Ю р а. Была попыточка…

И р и ш а (нетерпеливо). Ну?!

Ю р а (усмехнулся). Голыми руками меня тоже не возьмешь, да и дело-то совсем в другом!

И р и ш а. Интересно?!

Ю р а. Черт те что! — иногда я и сам в себе никак не разберусь…

И р и ш а (упрямо). В чем же — в другом?!

Ю р а (раздельно). Я те-бя люб-лю!

И р и ш а. Наконец-то снизошел! Вслух решился!

Ю р а. А я вслух еще вчера, за обедом!

И р и ш а. Ты это своей Верочке сказал, а не мне!

Ю р а. Опять ты заводишься?!

И р и ш а. А я хочу — чтоб мне! Мне!..

Ю р а. Я тебя люблю…

И р и ш а. Нет! — ты сейчас сказал будто через силу, весь искочевряжился прямо!

Ю р а. Я тебя люблю!

И р и ш а. Не злись!

Ю р а (кричит). Я тебя люблю! — ну?!

И р и ш а (вздохнула). Мне от этого не легче…

Ю р а (неожиданно нежно). Я тебя так люблю, что даже смешно… я тебя очень по-взрослому люблю…

И р и ш а (испугалась). Но-но!..

Ю р а. Не в этом смысле, хотя — и это тоже… Я тебя так люблю… так мне тебя жалко и так я все время переживаю, что без меня кто-нибудь обидит, унизит… тебе надо улицу переходить, а там полно машин… или на танцверанде приставать будут… мне даже целовать тебя страшно! (Потянулся ее поцеловать.) У тебя такие губы…

И р и ш а (успела все-таки сказать). Бедняжка! — ему еще надо побеждать свой страх!..

Поцелуй.

Ю р а (очень серьезно). Ну как же я смогу без этого?!

И р и ш а (неожиданно). Вот уедешь ты…

Ю р а (убежденно). Не уеду!

И р и ш а. Ну, если…

Ю р а. Дудки!

И р и ш а (искренне). Да не того я боюсь — уедешь, не уедешь! — того, что я тебя не дождусь… подожду, подожду и — надоест…

Ю р а (осекся). Что ты врешь-то?!

И р и ш а (печально). Положиться на меня нельзя…

Ю р а (ошарашен). Ах так?!

И р и ш а. А ты что?! — так уж спокоен, так уж уверен, что я обязательно, что бы там ни было, буду ждать тебя, как приговоренная?!

Ю р а. Так не еду же я никуда!

И р и ш а. Он, видите ли, будет задачки на синусы-косинусы решать, выполнять свой долг перед человечеством…

Ю р а. С тобой не соскучишься!..

И р и ш а. …а я жди и жди его, как Ярославна на стене!..

Ю р а. Ну, ты с приветом!

И р и ш а. …а он, солнышко красное, будет в это время извлекать квадратные корни…

Ю р а (в отчаянии). Так ведь здесь же я, здесь!..

И р и ш а (гневно и величественно). Фигушки!

Ю р а (в бешенстве). Сама же сказала — любишь!..

И р и ш а. Во-первых, не я тебе, а ты мне сказал, а во-вторых, даже не мне, а этой зануде, этой своей Верочке!

Ю р а (опешил даже). Ты что — ревнуешь к ней?!

И р и ш а (упрямо). И очень просто! Я тебя как под микроскопом изучила!

Ю р а. Так ее же нету! Нету ее!

И р и ш а. Не играет роли! Ты уже клюнул! Стоило только появиться этому идеалу — такой хвост распустил! Двурушник!

Ю р а. Тебе лечиться надо!

И р и ш а. А ты — юбочник! Ходок!

Ю р а. Уж лучше Верочка, чем…

И р и ш а (торжествуя). Вот! — вот он весь ты! Сбросил маску!

Ю р а. Она, по крайней мере, не патологический тип! Она хоть не раздваивается на глазах!

И р и ш а. Ну и беги к своей бледной немочи!

Ю р а (едва сдерживаясь). Пеняй на себя, Верочка!

И р и ш а (остолбенела). Ты сказал — Верочка?!

Ю р а (схватился за голову). Ну, пошло! Ну, повело! — извилина за извилину спотыкается…

И р и ш а (запутываясь сгоряча). У тебя уже свет клином сошелся на этой проклятой Ирише!

Ю р а (из последних сил). Ириша — это же ты!..

И р и ш а (совсем запутавшись). Я — Верочка, всю жизнь!

Ю р а (испугался). Помогите же кто-нибудь!..

Из соседней комнаты вышел обеспокоенный  А н д р е й  А н д р е е в и ч.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вы — меня?!

И р и ш а (ему, агрессивно). А вы не вмешивайтесь! — вас это нисколько не касается! Вы, кажется, и вправду вообразили, что я ваша племянница?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (искренне). Не приведи бог!

Ю р а (Ирише). От тебя бежать надо, спасаться, зарыться в песок!..

И р и ш а (царственно). Страус! Предатель! Интеграл несчастный! (Бросила в него книгу, которую принесла с собой, кинулась к двери.)

Навстречу ей, с улицы — А н н а  В я ч е с л а в о в н а.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ей). Куда это вы так стремительно, Верочка?..

Ириша не ответила, промчалась мимо.

Ю р а (вдогонку ей). Вернись! Вернись, тебе говорят! В последний раз предупреждаю!.. (Убежал за нею.)

А н д р е й  А н д р е е в и ч (поднял с полу брошенную Иришей книгу, прочел заглавие, удивился). Шопенгауэр?! — эта Верочка полна неожиданностей!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (увлеченно и напористо). А я прямо из горсовета — отпросилась в больнице на часок, — председателем у нас знаешь кто? — Лена Санько, хотя ты ее и не можешь помнить, она классов на шесть моложе нас была… Я с ней обо всем договорилась, ты только слушай внимательно и запоминай: сегодня в семь вечера — встреча в обществе «Знание», завтра — это самое хлопотное будет — с бывшими выпускниками первой школы, при тебе-то она единственная средняя во всем городе была, а теперь их у нас целых четыре, да два техникума, да вот филиал политехнического надумали…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не понимая). Встреча — с кем?

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (рассмеялась). С кем же еще?! С академиком Логиновым, городской нашей гордостью! Не отвертишься!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (в замешательстве). Анечка… это невозможно, совершенно!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. В отделе культуры уже дым коромыслом — пригласительные на ротаторе размножают…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (в ужасе). Останови их!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Хотели было еще общегородское чествование на четверг назначить, да я тебя уберегла.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Аня, этого нельзя!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Вот только бы оранжерея не подвела…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Анна Вячеславовна! Это надо пресечь, немедленно! Я не могу… То есть не я даже… кабы это был я, кабы речь обо мне…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Именно — не в тебе одном дело! Это общее наше, общественное — не за тебя только, за весь наш город радость!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я хочу тебе наконец объяснить!.. Это ужасно! Нет! — это скорее просто смешно, оттого и так ужасно!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (смеется). Вот уж чего в тебе в молодости не наблюдалось, так глупой этой скромности!.. Мы не для тебя это затеваем, не смущайся, нам самим приятно.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (в отчаянии). Дай же ты мне досказать!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И слышать не хочу! Да и поздно уже, не остановишь!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я хочу, чтоб ты узнала наконец правду!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. О чем — правду-то?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Обо всем! Обо мне!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (с грустной улыбкой). О тебе, Андрюша, правду кто же еще всю знает, если не я?.. Всю, Андрюша, за эти тридцать с лишним наших лет… и все понимаю, и гляжу на все трезво… и все равно я все эти годы гордилась не только тобою, а, если хочешь знать, и собою… как-никак, не отпусти я тогда тебя отсюда… Не смейся, я и вправду иногда так о себе думаю!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я сегодня же еду, сегодня же! — и не надо было мне, ни к чему!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (после большой паузы). Хорошо, Андрюша… хорошо. Тебе видней. Ни к чему… что ж, ни к чему, значит… Счастливый путь. Я пойду к Лене, что-нибудь придумаю… она у нас добрая душа, поверит… Скажу — болен… или из Академии наук телеграмма срочная пришла… что-нибудь… Проездом так проездом. (Пошла к дверям.) С обедом меня не ждите, я задержусь, Юра сам разогреет… (В дверях.) И знаешь — напоследок уже, — кто это письмо Юре прислал, насчет задачек, которые он подавал на викторину? Ты, Андрюша…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Конечно, корреспонденция у тебя большая, мало ли кто ученические задачки присылает?! (Ушла.)

Пауза.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (один, все еще с Иришиной книгой в руке). А ведь не читал я этого Шопенгауэра…

Вернулся  Ю р а.

Ю р а (в сердцах). Черта с два ее догонишь!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (машинально — о книге). Все как-то руки не доходили…

Ю р а (о книге же). До Шопенгауэра? А ведь она-то его и вправду читает, метафизика, хоть и ни черта в нем не понимает, из одного пижонства! Такого в ней намешано — сил нет! Форму себе до самых трусиков укоротила, чуть из школы за мини не выгнали, потом одумались — как-никак первая претендентка на медаль! Гордость школы, а на комсомольских собраниях все на ее коленки пялятся! Историчка от нее в учительской каждый день ревет — нарочно начитается накануне энциклопедии, чтоб потом историчку в угол загнать!..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (неожиданно). Вы не знаете, Юра, есть ли от вас на Москву вечерний самолет или поезд?

Ю р а (насторожился). Сегодня?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Сегодня, да… И вот что… мне Анна Вячеславовна сейчас сказала… одним словом, это письмо, которое вы получили…

Ю р а. А ведь это (усмехнулся) не первое ваше письмо…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я не писал его. То есть не я вам его написал.

Ю р а. …первое-то мы давно получили… в позапрошлом году, я в восьмом еще был… Перед самой смертью, за месяц, наверное, папа как раз задумал в музее раздел — «Наши знаменитые земляки», — вот и к вам, в том числе, обратился…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я ничего не получал…

Ю р а (настойчиво). …просил прислать свои книги, учебники, фотографии… ну, и прочее в этом роде…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Очень жаль, но я письма не получил, затерялось, может быть…

Ю р а (безжалостно). Москва, Котельническая набережная, дом один дробь пять, квартира двести сорок, А. А. Логинову. (Не давая Андрею Андреевичу возразить.) Ответ пришел, когда отец уже умер. Большущая бандероль, килограммов на десять, — книги, журналы со статьями, даже одна рукопись… только фотографий, правда, не было — то ли забыл, то ли засекречены они, академики…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (в замешательстве). Это легко объясняется, Юра…

Ю р а. Там еще письмо оказалось. Я сам посылку разобрал и письмо прочел.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (выходя из себя). Что за чертовщина! Значит, вы-то, вы-то все знали?! Давно уже?!

Ю р а. …дескать, книги свои он — вы то есть — с радостью посылает и благодарит за честь и так далее, но все же позволяет себе удивиться, потому что родился совсем не у нас и даже никогда о нашем городе, к сожалению, не слыхал, хоть и приедет к нам с удовольствием при первом удобном случае. Проездом, надо понимать. С уважением, А. А. Логинов, член-корреспондент.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я с ним даже знаком — познакомились на какой-то конференции, как-никак оба математики, — посмеялись этому обстоятельству: однофамилец, тезка… не такой уж редкий случай, в телефонной книге нас семеро Андрей Андреевичей Логиновых в Москве… Он очень крупный ученый, это верно. Он теперь, кажется, в сибирском филиале…

Ю р а. Я-то, в общем, и сам догадался… а вот она…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Она?!

Ю р а (пожал плечами). А ведь это так просто…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (понял). Она ничего… вы ей ничего не сказали?.. Почему?!

Ю р а (не сразу). Не знаю. Правда, не знаю. (Пауза.) А вечерний самолет на Москву — в двадцать два сорок, транзитный…

4

Вечер того же дня.

Та же аллея в парке, что и в начале нашего рассказа. А н д р е й  А н д р е е в и ч  и  Ю р а  давно уже сидели вдвоем на земле, над самым обрывом.

Ю р а (задумчиво). Положеньице — будь здоров! — интересно, как вы из него выберетесь…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Это в какой же детской книжке, не вспомню? — герой сам себя из болота за волосы вытаскивает…

Ю р а (после паузы). А может, и не надо ей ничего говорить?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (резко). Во имя чего?! Этот дурацкий, унизительный анекдот — чего ради?! Какой такой доброты, сострадания, и — к кому?! Ну, не попал я ни в большую, ни в малую энциклопедию, не Аркадий Райкин, не предмет гордости земляков… какой есть!..

Ю р а. Вы-то уедете, а ей — опять оставаться…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (о своем). …но все, что делал, что делаю, — честно, сам, своими руками!..

Ю р а (настойчиво). Лучше я ей сам скажу, Андрей Андреевич, — после… вы же сегодня уедете?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (не слыша его, о своем). …а что не на то рассчитывал, что не оказался на высоте собственных своих зеленых упований… В молодости тщеславие так легко принять за талант, если хоть какие-то способности есть, гордыню — за особое свое назначение…

Ю р а (без вызова). Зачем вы уж так-то про себя?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Экий вы… безжалостный…

Ю р а. Мы же — как мужчина с мужчиной…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Нет, обо мне речь впереди, не торопите события! — я о другом, я о тьме-тьмущей юных соискателей, что ни год штурмующих твердыни столицы! — а ведь чтоб не потеряться в ней, не раствориться до потери лица, не вылущиться, как семечко на зубах, одно лишь и надобно — чтоб не только она тебе, Москва, была нужна, но чтобы — и ты ей! Чтобы ты сам был вровень с нею… а уж она-то безжалостна к посредственности, к торопливой жадности вкусить со скидкой от столичного пирога… да и он ох и не сладок бывает, не легок для пищеварения, коли у самого соискателя кишка тонка… а годы идут, и уже плешь на макушке, и сердечно-сосудистые в дверь стучатся, а, глядишь, платить-то и нечем по векселю, который ты сам себе выдал сгоряча, по молодости лет…

Ю р а (искренне). Ну, про вас-то этого, кажется, не скажешь…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (рассмеялся). Не скажешь! — моя-то жизнь сложилась и удачливее, и веселее — и кандидат я этих самых наук, и доцент без пяти минут, и лекции читаю не где-нибудь, а в Московском ордена Ленина имени Ломоносова… да вот беда — не ученый я, нет этого во мне и взять уж неоткуда! — учитель я, прирожденный школьный учитель, вот он кто я на самом деле, и тут бы мне равных не было, тут я Песталоцци, Ян Амос Коменский! — да поздно… А вот останься я здесь — кто знает?! — пусти я корни в отцовскую землю, учи ребятишек и радуйся чистой радостью, если хоть один из них в большую-то науку вошел бы по праву, по своему — это ваше слово, Юра! — никакому иному праву… и это я его первый подтолкнул, подсадил в седло…

К обрыву выбежала  И р и ш а. На лице ее ужас и смятение, в руке — свежая центральная газета, которая доставляется к нам в город лишь к вечеру.

И р и ш а (подбежала к ним). Вы тут сидите… — я весь парк обегала! — сидите себе, а в это время такое стряслось!..

Ю р а (вскочил на ноги). С тобой?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (тоже в беспокойстве поднялся с земли). С кем?

И р и ш а (ему, трагически). С вами!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (недоуменно). Со мной? Что же это со мной могло случиться?!

И р и ш а. Вы — скончались!

Ю р а (ей). Я сбегаю за психиатром, ладно?..

И р и ш а (сдерживая слезы, Андрею Андреевичу). Безвременно ушли от нас…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (удивленно). Я бы этого о себе не сказал…

И р и ш а. С глубоким прискорбием…

Ю р а (Андрею Андреевичу). На ее провокацию только попадись!..

И р и ш а (Андрею Андреевичу). Память о вас будет вечно жить в сердцах… (Сквозь слезы.) …В сердцах… (Протянула ему газету.)

А н д р е й  А н д р е е в и ч (взял у нее газету, нашел глазами некролог). «Безвременно ушел от нас Андрей Андреевич Логинов, крупнейший ученый и общественный деятель, человек большой души…»

И р и ш а (вся в слезах). Вынос тела и кремация — сегодня…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (прочитал). В пять часов дня… (Посмотрел на часы; без улыбки.) Значит, меня уже сожгли…

Ю р а (расхохотался). Подумать только — в расцвете творческих сил!..

И р и ш а (возмутилась). Почему ты смеешься? Почему вы оба так ужасно спокойны?! (Андрею Андреевичу.) Вас-то это уж во всяком случае лично касается!

Ю р а (печально). Касалось! — о покойниках — только в прошедшем времени…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (дочитывает некролог). «Выражаем искреннее соболезнование родным и близким покойного…» (Ирише.) Это уж о вас, Ириша, как-никак вы — племянница.

И р и ш а (в полном смятении). Чья?!

Ю р а (ей). Усопшего, естественно.

И р и ш а (в ужасе). Значит, это… это не опечатка?.. (Андрею Андреевичу.) И вы и вправду… (Безнадежный жест рукой.)

А н д р е й  А н д р е е в и ч (почти серьезно). До некоторой степени… во всяком случае, тот, кого здесь так долго ждали… кого во мне хотели узнать — его уже нет.

И р и ш а (из последних сил). Юра! Юрочка!.. (Об Андрее Андреевиче.) Если он живой — то кого же сожгли?! А если он умер, то… то… то кто же он?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Теперь уж я — это только я… не больше, но и не меньше.

Ю р а (расхохотался от пришедшей ему мысли; Ирише). Тю-тю — твой дядя-академик!

И р и ш а. Голова кругом!..

Ю р а. …А значит, и ты, в известном смысле, тоже — земля пухом!

И р и ш а (в ужасе от открывшейся ей бездны). Я?!

Ю р а. Ну да! Если нет дяди, откуда бы взяться племяннице?!

И р и ш а. Но я ведь — вот она?!

Ю р а (теряет терпение). Ну бестолковщина, — от тебя можно повеситься!..

И р и ш а (обиделась). Ах так?! Сделайте одолжение!.. (Сорвала с себя поясок, бросила его к Юриным ногам.) Сколько угодно! Поищи только подходящий сук!.. (Убежала в глубь парка.)

Ю р а (поднял поясок с земли). В конце концов — может быть, это и выход из положения…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (задумчиво). Когда умирает такой большой ученый, как Логинов… да и вообще, как задумаешься о жизни и смерти… (С горькой иронией.) Век науки! — без нее ни шагу… и вот уж, затмению подобно, кажется, что она сама по себе и цель, и венец, и волшебный ключ ко всему — «Сезам, отворись»… что она одна и может сделать человечество счастливым… Ой ли?! — а ведь она лишь средство, только средство, и не такое уж безупречное, как выяснилось… Век науки! — а дальше, за ним?!

Ю р а (с беспокойством, об ушедшей Ирише). Как бы она маму не встретила! Выложит ей все с бухты-барахты! — она обожает острые ощущения!.. (Убежал вслед за Иришей.)

Пауза.

Вечереет все заметнее.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (один). Вот досмотрю закат на реке… и — в путь…

На аллею вышла  А н н а  В я ч е с л а в о в н а, огляделась по сторонам, неторопливо и устало подошла к скамейке, села.

Закат уж тронул верхушки деревьев.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (спокойно). Я отменила встречу… ты можешь ехать.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Я тебе все объясню сейчас, все!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Не надо… другим разом. Мимо меня сейчас промчалась Верочка, сама не своя… что тут опять стряслось?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ничего… если не считать того, что она вовсе не Верочка.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ошарашена). Как — не Верочка?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Да уж так.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Что за тайны среди бела дня?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Какие там тайны! — ты ведь сама, Анечка, придумала эту подсадную утку для Юры…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (догадалась). Она — та самая?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Ириша, увы!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И это вы… вы, втроем?!

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Вчетвером, Анечка, — без тебя бы у нас ничего не получилось.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (в гневе). Вы играете с огнем, Андрей Андреевич! Этого я вам никогда не прощу!

К скамейке выбежала опрометью  И р и ш а.

И р и ш а (запыхавшись). А я вас искала, Анна Вячеславовна!.. (Осторожно.) Вы… вы не читали еще газету?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (резко). Верочка!..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (ему). Верочка?! — вот что, Андрей Андреевич, нам с ней есть о чем поговорить…

И р и ш а (с тревогой). О чем?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (Андрею Андреевичу). Вы пойдите пока полюбуйтесь на закат, а то пропустите… ведь вам же уезжать. Идите, идите!..

Андрей Андреевич молча покорился, ушел вниз, к обрыву.

(Ирише.) Что ж… нам и вправду давно пора поговорить по душам…

И р и ш а (опасливо). По душам?.. Я лучше найду Юру…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (вдруг улыбнулась). Наоборот! — именно пока его нет! Садись-ка рядом, Ириша.

И р и ш а (поражена). Ириша? — вы знаете?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (мягко). Ириша, Верочка — какая разница! — ты мне нравишься.

И р и ш а (садясь рядом). Стыдно-то как!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Вот уж нечего стыдиться! — ведь ты его любишь?.. Извини, но матери можно об этом спросить.

И р и ш а (сопротивляясь). Он тоже — не сахар!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (почти гордясь этим). А как же! Конечно, не сахар. То-то вы и отыскали друг дружку.

И р и ш а. Анна Вячеславовна! Я его не уговаривала остаться, не подумайте! Он сам так решил. Его никому не переупрямить, даже мне.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не сразу). Решил?..

И р и ш а. Сам.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. Остается, значит…

И р и ш а. Да…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (спокойно). Для тебя — остается… а для меня… от меня он уже уходит… К тебе. Сыновья рано или поздно уходят, это неизбежно… Они — мужчины, им простор нужен, дальняя дорога, свое гнездо… Да и другие нам зачем? — других мы и любить-то не стали бы… Вот разве что внуки… только внуки нам и остаются. И мы потому их, может быть, и любим, внуков, больше, чем собственных детей, что с ними нам уже расставаться вот так, как с вами, не придется — не успеем… это уж ваша печаль…

И р и ш а. Я его очень люблю…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (обняла ее). Теперь вас двое у меня будет… и — ни одного… Я не жалуюсь, не думай… просто делюсь… авось и тебе в свое время пригодится…

Вбежал запыхавшийся  Ю р а  с Иришкиным пояском в руке.

Ю р а (увидел Иришу рядом с матерью; подозрительно). Уже плачешься в жилетку?!

И р и ш а (не оборачиваясь к нему). Не дождешься!

Ю р а. Я за тобой по всему парку гоняюсь!

И р и ш а (Анне Вячеславовне). Вы — свидетель!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (смеется). Я не поспеваю!..

Ю р а (матери). Ты изо всего, что она тебе наболтала, процентов тридцать на веру бери, не больше! (Ирише.) Мне надо с тобой поговорить! (Матери.) Что она тебе тут наплела?!

И р и ш а (ему). Не бойся: о чем ты думаешь — ни слова!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (усмехаясь). Мы о Шопенгауэре беседовали.

Ю р а. За моей спиной?! (Ирише.) Если ты хоть слово об этом — я тебя предупреждаю!

И р и ш а (ему). Интеграл на гармошке играл!

Ю р а (наступая на нее). Ты меня доведешь!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (смеется). Шопенгауэр! — в жмурки вам еще, в скакалочку!..

И р и ш а (отступая). Только попробуй!

Ю р а (замахнулся пояском). Схлопочешь сейчас!

И р и ш а. Только посмей!

Ю р а (распалившись). Я за себя не ручаюсь!

И р и ш а (убегая). Женщину бить?! Варвар! Фашист! (Убегая, обронила наземь газету.)

Ю р а (матери). Я бы на твоем месте подумал, прежде чем брать ее в невестки!.. (Убежал за Иришей.)

Анна Вячеславовна счастливо смеялась, глядя им вслед.

Потом подобрала с земли газету, развернула ее, пробежала глазами. Наткнулась на некролог об академике Логинове, уронила в недоумении руки с газетой на колени, затем снова поднесла ее к глазам. Меж тем совсем завечерело, небо из бледно-голубого стало густо-синим, потом — за рекой — лиловое и сиреневое стало густеть, уплотняться, но воздух при этом оставался прозрачен и ничуть не помрачнело вокруг — таков наш знаменитый здешний закат, которого нигде больше не увидишь.

Прочитав некролог, Анна Вячеславовна долго сидела, беспомощно глядя перед собой.

Вернулся от реки на аллею  А н д р е й  А н д р е е в и ч.

Заметив его первой, Анна Вячеславовна поспешно спрятала газету в сумочку.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (подошел к ней, помолчал). Таких закатов нигде больше нет…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (машинально). Нигде…

А н д р е й  А н д р е е в и ч. А вот как его сберечь… все это сберечь, без чего мне отсюда уезжать никак нельзя… Странное дело, но я и не подозревал, какой малости человеку не хватает для счастья…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не сразу). Теперь ты знаешь?..

А н д р е й  А н д р е е в и ч (задумчиво). Не талант, хоть он — негаданный дар судьбы… не успех, не благоденствие — этого и у прощелыг хоть отбавляй… ни даже слава, она дама двусмысленная…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (усмехнулась). Вот ты все — не, не, не… а что же — «да»?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (очень просто). Может быть, как раз это чувство родной земли, где все твои начала и корни, которым время — нипочем… и то, что ты прожил свою жизнь достойно и не вел счет неудачам… и не было в ней корыстного, суетного, и сделал все, что мог и как мог…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а. И ты счастлив сейчас?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (улыбнулся). Хоть и не совсем понимаю — отчего именно сейчас, здесь… А вот в последний миг, как уйду отсюда, с обрыва, как закатится солнце в реку и бортпроводница скажет: «Пристегните ремни…» (Пауза.) А теперь я тебе все-таки скажу, Аня, все…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (поспешно). Не надо — я знаю…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (спокойно). Знать — знаешь, а поняла ли?..

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (твердо). Потом. Без тебя. Сама.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (после паузы). Наука-то, Аня… да и жизнь вообще! — она не на одних звездах первой величины стоит, не ими одними жива… ей и рядовых подавай, святых середнячков, которые поле вспашут и собою удобрят, чтоб взошел в назначенный час на нем истинный талант и тем их, сермяжных, жизнь сделал осмысленной, необходимой… Нет, Анечка, в ладу я с собой!.. И кабы не ты тогда здесь, у причала, мне бы, пожалуй, и не за что себя корить… А самолет — в двадцать два сорок, я узнавал.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (просто). Теперь-то — пиши. Хоть открытки. Улица Никиты Максимова, семь… (Пауза.) Во второй раз расставаться еще печальнее…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (взял ее руку в свою). Так ведь я, худо-бедно, кусочек твоей жизни, пусть малый, а все же меня из нее не вычеркнуть… как и мне тебя…

Она не отняла руки.

В глубине аллеи показались  Ю р а  и  И р и ш а.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (увидела их). А она славная, Ириша, верно?

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Семнадцать лет ей… юность, вот как это называется.

Ириша и Юра вышли на аллею.

И р и ш а (увидев Анну Вячеславовну и Андрея Андреевича рядом, Юре, негромко). Слушай, по-моему, им сейчас не до нас…

Ю р а (махнул рукой). Они сейчас от нас — за тридцать лет…

Молодые уселись поодаль, на краю обрыва.

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (спокойно). Себя семнадцатилетнюю мне уж и не вспомнить…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (оставил ее руку). Я помню.

Быстро темнело.

И р и ш а (Юре, с покорностью). Ладно — отпущу все юбки… все ж таки меньше привлекает внимания…

Ю р а (безнадежно). Не поможет… (Почти всерьез.) Ну что бы тебе уродиться кривоногой, или нос картошкой, или конопатой хотя бы! — все спокойнее…

А н д р е й  А н д р е е в и ч (усмехнулся). Думал — проездом, налегке… а оно вон как обернулось…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (не сразу решившись, ему). Во сколько, ты сказал, самолет, Андрюша?.. — я, пожалуй, еще успею тебе пирожков в дорогу испечь.

А н д р е й  А н д р е е в и ч. Не стоит! — полтора часа всего…

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (поднялась на ноги). Юра, не сиди на земле, сыро уже. И ты, Ириша. Я вас дома ждать буду. С чем тебе пирожки, Андрюша?

А н д р е й  А н д р е е в и ч (серьезно). Вот уж не помню, с чем я их любил, пирожки?!

А н н а  В я ч е с л а в о в н а (весело). А я помню! — с орехами, вот с чем! (Ушла.)

А н д р е й  А н д р е е в и ч (про себя). С орехами? — разве?..

Ю р а (ни к кому не обращаясь). Она перепутала. Это папа любил с орехами.

А н д р е й  А н д р е е в и ч (про себя). Полтора часа… взлет, посадка… жизнь…

И р и ш а (Юре). А сказать тебе, почему ты остаешься?

Ю р а. Интересно?

И р и ш а. Потому что боишься!

Ю р а (задет). Я-то?! — ха-ха!..

И р и ш а. Остаешься, потому что ревнуешь! Собственник и трус!

Ю р а. Доказательства?

И р и ш а (убежденно). Кто любит — тот и ревнует!

Ю р а (весело). Когда рак свистнет!

И р и ш а (вскочила на ноги). Любишь!

Ю р а (еще веселее). Фиг!

И р и ш а (убегая от него). Любишь!

Ю р а (бежит за нею). Дудки!

И р и ш а (издали). А вот и любишь!

Ю р а (на весь парк). Никогда!

И р и ш а. А я говорю — любишь! Любишь!.. Любишь!..

Совсем стемнело.

Но голоса их еще долго были слышны из темноты.

А последний луч нашего не имеющего себе равных заката остановился на миг на Андрее Андреевиче. Андрей Андреевич улыбался.

З а н а в е с.

1969

ГДЕ ТВОЙ БРАТ, АВЕЛЬ?

Монолог в двух частях

1

Я просидел все утро у моря, на горячей гальке, и остался там, когда подошло время обеда и все ушли с пляжа в город.

В эти часы в столовых и кафе толчея, приходится подолгу выстаивать в очереди, а когда подойдешь к дышащей вялым жаром жестяной стойке самообслуживания, там, как и полагается, ничего уже и нет. Попозже, к пяти, перед самым перерывом, потребитель рассасывается, а на кухне, бывает, уже готово вечернее — с наценкой — меню. Настоящих ресторанов в этом городке нет, так что выбирать не приходится.

Солнце сильно напекло мне голову, но перебираться на освободившиеся лежаки под навесом было лень. Во время отпуска больше всего я ценю в себе лень. Самый активный вид отдыха, жаль, медицина этого пока не поняла. В пятом часу я натянул на себя рубаху и жеваные штаны и пошел обедать в «Волну». «Волна» — это что-то вроде поплавка, узкий деревянный настил на сваях, сооруженный перпендикулярно берегу. Конечно же все столики в тени были заняты, и я сел на противоположную, солнечную сторону. Тут, кроме меня, не было никого. Ярко-красный пластик стола был горячий и липкий, стул обжигал и сквозь штаны, когда я сел на него; море лежало совсем неподвижное, окурки, яблочные огрызки и картонные стаканчики из-под мороженого густо облепили прохладные даже на вид сваи, а официантка все не шла. Следом за мной в кафе вошел человек в легкой рубашке навыпуск и с цветастым полотенцем, перекинутым через плечо. Я его заприметил еще на пляже — на курорте, да еще таком немноголюдном, как этот, новые физиономии сразу бросаются в глаза. Он лежал неподалеку от меня, под навесом, и то и дело поглядывал в мою сторону — то ли спутал меня с кем-нибудь, то ли просто от нечего делать. Любознательность, этот мощный двигатель прогресса, развита, между прочим, больше всего у бездельников.

Он потоптался в тени у занятых столиков, ожидая, чтобы кто-нибудь освободил место, потом присел боком на парапет и снова внимательно поглядел на меня, но я сидел к нему почти спиной, да и черт с ним. Солнце здорово напекло мне голову, она тихо гудела, а тут еще невеселые запахи с кухни.

Подошла  о ф и ц и а н т к а  наконец.

Она была молоденькая, почти даже красивая, по-модному высокая и спортивная, с чуть подведенными дерзкими и длинными глазами. Сквозь голубую нейлоновую кофточку вполне отчетливо розовело тело.

О н а. Я вас слушаю.

Я. Осталось-то что?

Она пожала плечами.

О н а. Винегрет, щи, оладьи, творог со сметаной. Еще, может, голубцы остались. Скоро на перерыв закрываемся.

Я. А из вечернего меню?

О н а. После шести, сами должны знать.

Но все же крикнула кому-то за стойкой:

Дядя Володя, из вечерних блюд что-нибудь есть уже?

Ей не ответили.

Узнаю. Пива подать пока? Из холодильника?

Я. Лишний вопрос.

Она заметила того человека, с полотенцем через плечо.

О н а. Садитесь уж, вместе обслужу.

Он сразу откликнулся:

О н. Хорошо, спасибо.

Подошел к моему столу, взялся за спинку стула.

Не возражаете?

Я. Сколько угодно.

О н а. Пиво будете холодненькое?

О н. Конечно. Парочку.

Она опять крикнула то ли буфетчику, то ли шефу:

О н а. Дядя Володя, четыре пива холодненьких!

И нам:

Что это все под самый перерыв взяли моду приходить?! В самую жару. Хорошо, хоть дождик собирается.

И ушла.

С моря действительно быстро надвигалась, разбухая, туча во весь горизонт, как это я ее раньше не заметил. Мы с ним сидели молча, руки прилипали к пластику, я отодвинулся от стола, оперся рукой на балюстраду, глядел на море, на тучу.

Он первый заговорил:

О н. Вы не знаете, сколько сегодня?

Я. Тридцать два в тени, в два часа было.

О н. Духота!.. Как переносите?

Я. Куда денешься?

О н. Конечно.

Общения ему не хватало, это в жару-то такую!

Часто на юг ездите?

Я. Море все-таки.

Он согласился:

Он. Да, конечно. Я тоже — каждый год, то в Сочи, то в Крым. Бывали?

Я. Я всегда сюда езжу, привык.

Он оживился.

О н. Нет, я по два раза в одно место не люблю. Все любопытствую — вдруг где лучше?

Я. Там, где нас нет, надо полагать.

Мы опять помолчали.

О н. Москвич?

Я. Ростовчанин.

О н. Хороший тоже пород, я бывал. Давно там?

Я. После войны.

О н. Воевали?

Я. Недолго.

О н. Ранение, да?

Я. В лагере был.

Я знал наперед, о чем он меня сейчас спросит.

О н. В каком?

Точно, а как же!.. Все этим интересуются.

Я. В немецком, представьте.

Он протянул мне сигареты, я отказался — не курю, врачи не велят. Он закурил сам.

О н. Интересно! У меня друг — тоже. Ну и как?

Я. Всяко.

Господи, если б только кто знал, до чего я не люблю об этом рассказывать!..

О н. Выжили все-таки! Многие погибли. С кем-нибудь из тех, с кем сидели, встречались после?

Я. Лагерь ликвидировали, когда фронт приблизился. Не с кем встречаться.

О н. А вы как же?

Ну его к черту, надоело!..

Я. А меня недорасстреляли, так вышло.

Не верит мне, наверное. Все правильно! Да я и сам бы, пожалуй, не поверил.

О н. Чудо!..

Я. Да, повезло.

О н. Скажите пожалуйста!..

Официантка принесла пиво, оно было действительно холодным, бутылки запотели. Она откупорила его, все четыре бутылки сразу.

О н а. Шашлыки жарятся, минут через двадцать — тридцать будут. Может, поспеет салатик, окрошка, рекомендую.

Я. Отлично.

О н. И мне.

Я. А выпить ничего не выпьем?

И — ей:

Сухого, со льда чтобы?

О н. Нет, я — пиво.

Я. Не буду разбивать компании.

И ей:

Там видно будет.

Она безразлично дернула плечом, покосилась на набухающую чернотой тучу над морем.

О н а. Неужели опять, как вчера, мимо пронесет?..

Ушла, цокая шпилечками.

Он разлил пиво в стаканы.

О н. Пейте.

Пиво было свежим и холодным, у меня даже зубы заломило.

Я. Хорошо!..

Отсюда мне был виден пляж, справа от поплавка. Он опять запестрел синими и красными купальниками, зонтами, полотенцами. Громкоговоритель с крыши спасательной станции сипел, надрываясь:

«Девушка в белой шапочке, вы заплыли за флажки, вернитесь!»

Тут он мне вдруг сказал совсем неожиданно:

О н. Странное дело, мне ваше лицо как бы знакомо, откуда бы?

Я взглянул на него в первый раз внимательно. Нет, я его, слава богу, не видал раньше.

Я. У меня, знаете, плохо со зрительной памятью. Может быть, снимете очки — узнаю.

Он снял темные очки.

О н. Глаза режет, я против моря сижу, больно смотреть.

Стоит ли ездить на курорт, чтобы там еще знакомых встречать? С меня вполне хватает жары и моря.

Я. Нет, извините, не узнаю.

Он улыбнулся, развел руками.

О н. Как за сорок нынче — необратимые процессы. Вам тоже небось сорок шесть, сорок пять?

Я. В этом роде.

Он очень повеселел от этого.

О н. Вот-вот! Как говорится, прощай любовь в начале мая, — давление, перебои, бессонница, верно?

Солнце будто прямо-таки целилось в мою голову, пекло, как сквозь увеличительное стекло. Голова уже гудела вовсю, а я знаю, чем это может кончиться, у меня это уже раз было.

Я. Голову напекло.

О н. А вы прикройтесь платком. Знаете — узелки на концах завяжите. Или шапку сделайте.

Он достал из кармана газету, протянул мне.

Вчерашняя, я уже прочел.

Я взял у него газету, стал мастерить шляпу.

Я. Спасибо. В первый раз за весь отпуск взял в руки газету.

О н. Вот напечет, не заметишь сам, а там — инсульт и — будь здоров.

В самую точку, подлец, попал!..

Ничего у меня со шляпой не получалось.

Давайте-ка сюда.

Он ловко и быстро сложил газету вдвое, вчетверо, вот и шляпа готова, вроде тех, что носят маляры.

Обознался, не за того вас принял, не обессудьте. Готово, как в ГУМе.

Он отдал мне шляпу.

Я. Спасибо. Ловко вы это — раз-раз, где выучились?

Я надел ее на голову, сразу вроде не так печь стало.

О н. Это я умею. Вы кем работаете, извините?

Я. Дорожник, дороги строю.

О н. Почти коллеги! Я — дома. Школы, главным образом. Школы, интернаты, садики, ясли.

Он улыбнулся чуть застенчиво.

Вообще детишек люблю. У самого — трое. Сыны. У вас тоже — наследство?

Не было у меня наследства, так уж вышло. Так получилось.

Я. Нет. Нету.

Он достал бумажник, вынул из нею фотографию, протянул мне.

О н. Всем семейством.

Я взял у него фотографию, поглядел на нее.

Я. Один к одному. Ваша жена?

Он достал другую карточку, протянул ее мне не сразу и посмотрел при этом на меня внимательно и выжидающе.

О н. А это я, четверть века назад, перед самой войной.

С фотографии глядело на меня ничем не примечательное молодое лицо, вполне типичное, похожее на тысячи обыкновенных русских лиц. Да и выцвела она порядком, пожелтела, потерлась.

Я вернул ему фотографию.

Я. Здорово вы изменились, скажем прямо.

Он опять сунул мне ее.

О н. Какой я был, а?!

Я опять поглядел — лицо как лицо. А он все настаивал:

А?..

Я возвратил ему карточку.

Я. Да, конечно. Все-таки двадцать пять лет как-никак, тут уж ничего не поделаешь.

Он тихо рассмеялся, спрятал фотографии в бумажник, бумажник — в карман.

О н. Еще бы не измениться!.. Зрительная память, говорите? А у меня — наоборот, с годами, знаете, обостряется. Здорово изменился, верно? А как же — годы!

Он похлопал рукой по карману, в который спрятал бумажник с карточками.

И не узнать, верно? Время-то идет, а?!

Я. Все к лучшему, будем надеяться.

Он разлил по стаканам последнюю бутылку пива.

О н. Пока не согрелось. Я бы и четвертого — не против, да жена боится, все-таки возраст, уже под сорок. А я детей люблю. И они меня — не только свои! — до удивления прямо-таки тянутся ко мне. Тут мы недавно интернат в нашем городе строили, в лесу, — такой спортивный городок им отгрохали, корты, бассейн, все честь честью, вышка, раздевалки, тумбочки… И все сверх проекта, заметьте. Потом с меня в области за перерасход такую стружку снимали! Обошлось, а ребятам — раздолье.

Он выпил пиво, откинулся на спинку стула.

Туча с моря залохматилась уже в полнеба, повисла как раз над нами.

Как же это вас тогда, а? Чудо, прямо-таки чудо, честное слово! И это при том, что немцы народ аккуратный, педантичный, и вдруг — такая осечка!

Я. То-то и оно, что нас наши расстреливали, из русских. Торопились, фронт был близко.

О н. Да, счастливая для вас осечка! Наши, русские? Совсем обидно от своих, собственно говоря, погибать!

Я. Какие же они свои? Хуже немцев.

Он понимающе кивнул головой.

О н. Как всякие подонки.

Я. Не без них.

О н. Неужто в живых так никого и не осталось, кроме вас?

Я. Во всяком случае, ничего о них не слыхал. Это был маленький лагерь, вроде пересыльного, на Украине.

О н. Ну, а эти-то? Вы их не запомнили, не пытались потом обнаружить?

Я. Расстреляли их, наверное, если не успели сбежать с немцами. Или где-нибудь там отсиживаются.

Он оглянулся, поискал глазами официантку.

О н. Девушка, милая, еще бы пивка бутылочки четыре, со льда только!

Повернулся опять ко мне, сказал, думая о чем-то другом:

Не без них, это вы верно заметили… Что, в шапке не так печет? Да и дождик вот-вот пойдет, легче дышать стало. Вы по путевке здесь?

Я. Нет, я каждое лето у тех же хозяев живу, восьмой год уже. Так дешевле даже.

Гром сорвался сверху, обрушился на полотняный навес над нами.

О н. Да-а… пережили, значит, сполна… Уж что человек пережить способен!..

Дождь хлынул сразу, забарабанил по полотну. С каждой минутой темнело все больше, туча уже была во все небо.

С пляжа, визжа, бросились купальщики, а громкоговоритель все хрипел свое:

«Девушка в белой шапочке, в последний раз предупреждаем — вернитесь немедленно!»

Подошла официантка с пивом.

О н а. Дождались-таки! Осадочки все-таки.

Полотняная крыша сразу набрякла, провисла под тяжестью воды. Косые струи проникали под навес.

Тогда наша долгоногая затянула шторы из такого же толстого полосатого полотна, что и крыша.

Вот так хоть вашу репутацию не подмочит. А шашлыка придется еще подождать — зашивается кухня. Да и куда вам торопиться в такой ливень?

И повернулась было, чтоб уйти.

О н. А пиво-то кто нам откупорит?

Она небрежненько так и царственно кинула нам на стол открывалку.

О н а. Сами справитесь, не маленькие, а то у меня делов и кроме вас полно.

И пошла себе, не оглядываясь. У нее были очень красивые ноги, длинные и легкие, и тугая, в обтяжку, юбка. На нее трудно было не глядеть, честное слово.

Он кивнул ей вслед.

О н. Видали? Каковы современные-то?! Хороша!

Черт его знает почему, именно тут, именно сейчас мне показалось, что вспомнил его, хоть ничего такого он не сказал, не сделал!..

Не то чтобы совсем вспомнил, а так, шевельнулось что-то, но так ясно и живо, что я даже вздрогнул — как это мне сразу в голову не пришло?!

Стало совсем темно, и, когда вспыхивала молния, его лицо казалось белым и бесформенным на черном почти фоне моря и тучи.

* * *

Это было в самом начале, почти сразу после того, как я попал в плен, нас еще только везли в тот лагерь. Мы стояли впритык друг к другу в открытом товарном вагоне, ночью пошел дождь — уже начиналась осень, — и мы сразу промокли до нитки.

Я его раньше не знал, он был из чужой части, и, хотя мы, и оказались рядом в вагоне, я не мог разглядеть в темноте его лицо, только слышал его шепот и чувствовал его тепло. На поворотах нас сильно заносило, осенний холодный дождь хлестал не переставая, а он шептал у самого уха:

О н. Главное — держаться вместе. Ничего они с нами не сделают, если держаться вместе…

Я. Ты давно в плен попал?

О н. Под Калачом. Вся дивизия.

Я. А я контуженый был…

Поезд громыхал и раскачивался на стыках, я едва держался на ногах, но сесть было нельзя, так набили нами этот товарный вагон.

Хорошо — дождик, хоть пить не захочется.

Он спросил еще тише:

О н. Ты рядовой? А то они командиров — знаешь? — раз-два, и будь здоров…

Я был лейтенантом, да еще батальонным политруком по должности, и я знал, что они со мной сделают, если узнают.

Я. Рядовой.

О н. Я тоже. Вместе держаться надо, это главное…

Но гимнастерка на нем была командирская, только со споротыми петлицами. Он помолчал, может задремал даже, и сквозь мокрую гимнастерку я слышал плечом, как бьется его сердце, — он был чуть повыше меня.

Потом он заговорил снова, так же тихо и быстро:

А я волгарь. С Волги. У нас народ знаешь какой? Выдюжит, все снесет — не пикнет!..

Я. Если сразу не кокнули, значит, в лагерь везут, как ты думаешь?..

О н. У нас парень был, сам украинец, только черный и нос горбатый, так они его сразу же, даже слушать не стали… А какой он еврей? — хохол настоящий. И никто не пикнул, вот что ужасно!

Я. Главное — недолго бы везли, тут загнешься, даже оправиться нельзя…

О н. Говорят, они уже к Волге вышли, не знаешь?

Я. Кто его знает…

Впереди замаячили сквозь дождь огни станции. Поезд стал резко тормозить, и мы чуть было не повалились в кучу, в вонючую жижу на полу вагона. А как только он остановился, со станции заорал громкоговоритель по-немецки что-то хриплое, а потом, таким же хриплым голосом, по-русски:

«Выходить по одному, соблюдать порядок, строиться по четыре возле вагонов, при попытке к бегству — расстрел на месте без предупреждения. Выходить по одному, соблюдать порядок…»

И сразу забегали вдоль вагонов сапоги.

О н. Давай вместе держаться, ладно? Если вместе — ничего они с нами не смогут сделать, если всем вместе…

Кто-то дернул со скрежетом дверь вагона, скомандовал что-то по-немецки, репродуктор надрывался, но его было плохо слышно из-за дождя и крика.

* * *

Дождь пошел еще сильнее.

Громкоговоритель спасательной станции не унимался:

«Девушка в белой шапочке, делаю последнее серьезное предупреждение! Немедленно давай к берегу, тебе русским языком говорят! Последний раз предупреждаю!»

А может, совсем не  о н?

Может, просто так вспомнилось, потому что дождь и потому что разговор зашел о лагере?

Ведь вроде бы непохож, да и на той фотокарточке тоже — обыкновенное лицо, ничего не напоминает…

Он откупорил бутылки, налил пиво в стаканы.

О н. Как из ведра поливает! Хотя, пока они шашлык зажарят, и дождь пройдет и лужи просохнут.

Я его спросил неожиданно для самого себя:

Я. А вы воевали?

Он задержал бутылку над стаканом.

О н. Нет, не пришлось. Я работал на номерном заводе, просился — не пустили. Фронт — тыл, тогда все едино было, вровень хлебнули. А эти бутылки еще холодней даже!.. Что вдруг спросили?

Я пожал плечами.

Нет, не пришлось. Неловко даже, понимаете, — все моего года рождения свое отвоевали, а я… такое дело… Спрашивают, — не всем же объяснять станешь?

Нет, не  о н, конечно. Здорово, однако, мне напекло голову… Да и как  т о т после всего мог бы оказаться сейчас здесь и вот так сидеть со мной и пить пиво?!

Впрочем, нынче уже и не спрашивают, забывают войну понемногу, молодежь подросла… Вот девчушка эта, например, наша официантка, — откуда ей помнить?..

Он о чем-то задумался, глядя в стакан с пивом.

А может, и лучше, что забывается? В массе, так сказать. Живым — жить, время все сглаживает, списывает, так сказать. Если все помнить… Закон жизни! Детей растим, ругаемся с начальством, работаем, ходим на футбол. Жизнь идет! Футболом не болеете? За свой СКА небось? Хотя нынешний сезон вам не светит, скажем прямо.

Нет, не  о н  конечно же! Если  т о т  и жив, не до пива и не до футбола ему.

Я. Второй круг впереди. А вы за кого?

Он посмеялся.

О н. Я больше по телевизору. Городок у нас маленький, своей классной команды нет, в области — там есть, по классу «Б».

Я. Вы откуда?

Он махнул рукой.

О н. Пятьдесят тысяч жителей, и то едва ли наберется. Типичный уездный, тихий, наполовину деревянный, хорошо — после войны железную дорогу до нас дотянули.

И опять застенчиво улыбнулся.

Гром, казалось, перекатывался по самому навесу, полотно уже вовсе набрякло водой, тяжелые капли то и дело срывались на пол, на стол.

* * *

Никакого лагеря, строго говоря, не было, была просто чавкающая под ногами осенняя земля, огороженная колючей проволокой.

С ним мы держались все время вместе, как сговорились в поезде, спали тоже рядом, прямо на мокрой, липкой земле, и только луч прожектора с вышки время от времени скользил, как нож, по спящим телам. Со временем-то ты научились спать и в холод, и в мокрядь, и стоя, и лежа.

* * *

С моря к причалу шел прогулочный пароходик «Бессмертный», старая разбитая калоша — ему давно бы пора на слом, и то, что он все еще держался на плаву, казалось просто чудом долголетия. Швартуясь, он оповестил берег о своем прибытии длинным надтреснутым гудком, а с его палубы некто, глотая слова, интимно признавался: «Я люблю тебя, жизнь…» …Ну а если это даже  о н? Какие у меня доказательства? И к чему все это? Ведь могло же это быть и просто дурацким совпадением, аберрацией памяти, — что тогда?

А он потягивал пиво, продолжал рассказывать что-то свое:

О н. …я и сейчас плаваю — ничего, уплыву в море — берега не видно. Люблю. А зимой — лыжи. Всем семейством ходим, жена тоже любительница, и ребят с детства приучили. Старший школу окончил, я его в новый интернат устроил физруком, он у меня по трем видам имеет первый разряд, пусть стаж зарабатывает — нынче без стажа лучше в институт и не суйся. А с другой стороны, за два года они позабудут и то, что в школе учили, верно?..

Голова у меня гудела еще сильнее прежнего, хотя и стало совсем не жарко, но в грозу или перед грозой, когда резко меняется давление, у меня всегда начинает гудеть голова и сердце колотится как бешеное.

Я вдруг решился все-таки. Ошибся — извинюсь, только и всего, он поймет.

Наша официантка убирала соседний столик. Я повернулся к ней.

Я. Вот что… пожалуйста — водки. Бутылку «Столичной».

Он удивился:

О н. А не сухого ли? Все же легче.

Я. Не так уже жарко сейчас.

И — официантке:

И рюмки.

Она не выразила никакого удивления, не спеша ушла к буфету.

Ноги у нее действительно были очень красивые.

О н. Водка так водка, какой русский человек откажется.

Извинюсь, ничего страшного.

Я. А вы меня узнали?

Он и бровью не повел.

О н. Поначалу показалось, да. Вы не обиделись, надеюсь?

Я. А вы еще всмотритесь.

Он даже рассмеялся.

О н. Сперва я обознался, а теперь, похоже, — вы? Бывает.

Я. А все-таки?

Я снял с головы этот дурацкий бумажный колпак.

Ну?!

Он снисходительно улыбнулся.

О н. Нет. Вот разве выпьем, там уж всякое может померещиться, что было, чего не было. Хотя я, знаете ли, с некоторых пор совершенно не пьянею, сколько бы ни выпил, отчего бы, а?..

Я. А если я напомню?

Мне показалось, что он насторожился, будто отодвинулся от меня куда-то подальше.

О н. Вы шутник. Только я на шутку не обижаюсь.

Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из ребер.

Я надавил на грудь рукой, это мне помогает, не так больно. Он это заметил.

Что — сердце? Перекалились на солнце, должно быть. В нашем возрасте уже надо себя беречь, вот и водку зря заказали.

Я опустил руку.

Я. Отчего же? Выпьем, может быть, что и вспомнится из того, что позабыли, не исключено ведь, а?

О н. Шутка шуткой, а… Если мешаю, могу и уйти.

Он поискал глазами официантку.

Я. Что это вы так заторопились?

Он повернулся ко мне, сказал, не повышая голоса:

О н. Нет, продолжайте. Продолжайте, мне спешить некуда.

Тогда я тихо напел ему ту самую песню, на которой он — если только это он! — сломался тогда, в лагере. Песню-то он не мог забыть, я был в этом уверен.

Я напевал ее тихо, так, чтоб никто, кроме меня и его, не мог услышать:

Я.

«Волга, Волга, мать родная,

Волга русская река…»

* * *

Это было опять ночью, ближе к рассвету. Ночью лагерь охраняли немцы. Они ходили по двое, с собакой, от вышки к вышке, вдоль проволоки. Был уже конец октября или даже ноябрь, и к утру землю схватывали заморозки. От холода мы никак не могли уснуть. От мерзлой свеклы, которой нас кормили, все мы страдали желудком, совсем отощали, и нервы у всех были на пределе.

О н. Они на Волге, это точно, мне верные ребята говорили. А если уже до Волги дошли…

Я. И за Волгой Россия…

Он. Господи, что ты меня агитируешь?!

Меня занесло, я чувствовал, что заносит, а остановиться не мог — нервы, черт бы их побрал!..

Я. А что, может, тебя уже они разагитировали?! А то ведь усиленное питание обещают, форму, оружие, даже погончики грозятся нацепить — спасай Россию! Бей коммунистов и комиссаров! Вступайте в русскую освободительную армию — вперед, рука об руку с доблестными немецкими союзниками!..

О н. Дурак!.. Ори погромче, не все слышат! В яму захотел? Не торопись, подойдет живая очередь!

Ах ты, черт побери… что это со мной такое?!

Я. Ладно… это я не про тебя одного. Выдержка у тебя сдает… а говорил — волгарь, все выдюжишь, все стерпишь.

Он отозвался лишь погодя:

О н. Хоть бы поесть чего… у меня от этой свеклы кишки лопаются. Горячего бы…

И опять замолчал на время. Потом вдруг заторопился, будто решился наконец сказать то, что давно его грызло:

Я уже думал, если согласиться — нет, ты до конца дослушай! — если для видимости согласиться — расконвоируют, подкормят, дадут оружие, и тут — драпануть! Черта с два поймают, ищи-свищи! Через фронт или просто так, где-нибудь можно же отсидеться! Или к партизанам, вполне возможный случай, верно?..

Я. Потом — сколько ни трись, хоть дегтярным мылом…

Когда он опять заговорил, в его голосе была такая тоска и усталость…

О н. Что я, не понимаю?! А так — подыхать здесь с голоду, ждать, пока тебя не прикончат, — лучше? Умнее?! Ах ты, твою в бога мать… прямо трескается живот!.. Дойдем совсем, а там они нас, как тараканов… Если бы среди своих, там, на Волге, я бы что хочешь, пузом к земле примерз, ни шагу назад, хоть огнем жги… а тут!.. Никто никогда и не узнает, герой ты или не герой, и как ноги протянул — как подлец или как Зоя Космодемьянская, никто и не услышит!..

Вдоль проволоки, с той, внешней, стороны шел от вышки патруль, еще не близко, но слышно было, как один из немцев пел простуженным голосом по-немецки нашу, русскую песню, она была тогда у них в моде:

«Волга, Волга, муттер Волга,

Волга, Волга, русиш флюс…»

Слов немец, видно, дальше не знал и все повторял одни эти две строчки:

«Волга, Волга, муттер Волга,

Волга, Волга, русиш флюс…»

Он вдруг вскочил на ноги, заорал высоко, со всхлипом:

Как кролик, как баран, пока они не прикончат! И — в яму, в яму!.. Кончайте, ну, кончайте, хватит!.. Не тяните, бога ради, хватит с меня! Стреляй, стреляй, чего тебе еще?!

Я схватил его за руку, потянул вниз, он упал на землю, я пытался закрыть ему рот рукой, по он вырывался, кусал мне руку, катался по земле, продолжая истошно кричать.

Я. Ты что, спятил?! Заткнись!

Он вырвался, подбежал к проволоке, вцепился в нее руками, заорал еще отчаяннее:

О н. Не смей петь эту песню! Эту песню не смей! Слышишь?! Стреляй, ну, стреляй, только замолчи, не могу это слышать! Заткнись! Заткнись! Гады, сволочи!..

Немцы побежали к нему, что-то крича по-своему.

Его не убили, а увезли куда-то, и в лагере он появился не скоро. Потом я и видел-то его всего два раза. Или три. Но это было не скоро.

* * *

Мы и не заметили, как официантка принесла водку и рюмки. Водка была уже откупорена, а пустые бутылки из-под пива она убрала. Я напел ему эту песню сперва по-русски, потом по-немецки, он молча слушал, и только — во всяком случае, так мне показалось, — пальцы, которыми он держал стакан с пивом, сильно побелели. Потом мы долго молчали.

Я разлил водку в рюмки, одну придвинул ему.

Я. Пей.

Он усмехнулся:

О н. На «ты» после брудершафта переходят, а мы еще не пили вроде бы.

Выдержку-то он — если только это действительно был  о н, т о т, ведь  т о т, может статься, спокойненько себе живет сейчас где-нибудь в Канаде или Аргентине, — выдержку он уже потом приобрел. Тогда ему ее здорово не хватало. Была бы выдержка — не сломался бы.

Я. А ты держишься молодцом. Тогда бы тебе так держаться.

О н. Кончим давайте, а? Или выпьем, а то уж надоело.

Главное — спокойно, не выходить из себя. Спокойно! Если  о н  может, то я тем более. Похоже, не  о н. Уж очень он спокоен. В Канаде там или Аргентине — я бы понял, там ему нечего было бы опасаться, но тут, со мной?..

Я поднял рюмку.

Я. У тебя — дети, у меня… их нет.

Он ответил просто и искренне:

О н. Спасибо.

Мы выпили. Водка была теплая, невкусная, закусывать нам было нечем, и мы запили ее пивом.

Я. Ну, а потом что с тобой было?

О н. Что ж, другой бы стал спорить. Давай на «ты».

Я. Потом-то что с тобой было?

О н. Шутник ты!..

Я. Ладно. Не хочешь, ладно. А сейчас ты вот что мне скажи — почему ты подошел ко мне?

Он опять усмехнулся, помедлил.

О н. Действительно — почему? История!..

Я. А хочешь, я тебе скажу — почему?

О н. Ну?

Если б я был уверен, что это — о н…

Я. Почему… Я думаю так — проверить. Не меня, себя. Ты считал, даже если я вспомню — доказательств у меня никаких нет и быть не может, двадцать три года прошло, откуда им взяться, доказательствам? Тем более, ты полагал — все там, в балке, мертвые. Ты даже не больно испугался — уж очень ты за эти годы изменился, раздобрел, постарел, тебя родная мать не узнала бы! А все-таки тревожно: настолько ли ты и вправду изменился, что не узнать тебя даже мне? Ведь если бы я тебя не узнал — а я ведь тебя сначала не узнал, даже когда ты мне свою старую фотокарточку показал, честное слово! — если бы я тебя не узнал, тебе бы и вовсе легко на свете жилось. А так, нет-нет да и вползет страх в душу — вдруг хватятся тебя? А у тебя дети, их-то тебе страшнее, чем кого-либо другого. Ведь так же?

Он не прятал глаза, слушал внимательно.

О н. Ну? Очень интересно рассказываешь.

Но именно оттого, что  о н  был так спокоен и сдержан, я убеждал себя, что  о н  это, что я не ошибся и что  о н  это знает и спокойствия ему ненадолго хватит.

Кончил, надеюсь?

Я. Ну нет! Это только — во-первых. А есть еще — во-вторых, есть еще другой вариант, хочешь, скажу?

О н. Отчего же? Люблю с умным человеком поговорить.

Я. А я и не глуп, тут твоя правда. А другой — такой: еще ты надеялся, что сам ошибся, что не я это, что ты обознался. Ведь если б обознался, значит — нет меня, я там, в яме, со всеми. Ведь ты даже было поверил, что это не я, иначе не пошел бы на такой риск — фотокарточку свою мне показывать. Хотя уж очень она старая, ничего не разобрать, и ты это знал. Вот каков второй-то вариант. А есть и третий, да. Но я тебе его не сейчас скажу. Вот какие пироги.

Он отозвался не сразу, задумчиво и как-то отрешенно:

О н. Такие пироги…

Но тут же улыбнулся совсем естественно.

Пироги пирогами, а обед нам не несут. У меня уже в животе урчит по-страшному.

Я. Это у тебя и тогда было, от свеклы. Тебя всегда живот и подводил.

О н. У меня гастрит, мне главное — режим. И водка эта мне противопоказана.

Я. Столько не виделись! — можно и пренебречь диетой.

О н. Дома-то жена следит — кашки ежедневно, того нельзя, этого нельзя, рюмку ото рта отнимает, — жена!

Я подумал — каково-то ей будет, жене, и детям, когда они узнают? И каково ему сейчас — знать, что они узнают, если я доведу все до конца? А не до конца я не могу, и он это понимает.

Я. Я понимаю… Только что же я могу поделать?

Он, вероятно, догадался, о чем я подумал.

О н. Почти двадцать лет живем, а все как вначале… У меня хорошая семья, не могу пожаловаться. И дети тоже… А ведь разлетятся в разные стороны — и все… Не очень-то справедливо, верно? Хотя у тебя-то детей нет…

У меня не было детей, да. И еще многого другого у меня не было, что поделаешь.

Я. Так что же все-таки было потом?

О н. Когда?.. Ты все о своем! Хватит, ей-богу!

Ладно, предположим опять, что не  о н. Даже  л у ч ш е  б ы л о  б ы, е с л и  б  н е  о н. Я даже хотел сейчас, чтобы это был не он и чтобы я не должен был тянуть жилы из него и из себя, ворошить то, что было тогда, двадцать три года назад, и вершить суд над его и моим прошлым. Я вдруг понял, как много времени и сил утекло с тех пор, и испугался, что теперь мне не хватит их, чтобы довести все до конца.

Я. Когда тебя увели и ты больше не появлялся в лагере. То есть появился, но это уже был не ты, другой. Что же они с тобой такое тогда сделали?

Он встал из-за стола, подошел к парапету, откинул тяжелую от воды штору и стал глядеть на море, по которому хлестал дождь.

Дождевые капли залетали под навес, и лицо его сразу намокло, а я вдруг подумал — неужели он плачет? Но он не плакал, а просто смотрел на море, на дождь, на рябинки на воде, похожие на следы от пуль.

* * *

Я не видел и не слышал того, что было с ним тогда, когда его увели, но меня самого водили туда два раза, и я знал, о чем и как там говорят, а зная его и то, что с ним стало потом, я хорошо представлял себе, как они его взяли. Когда я думал об этом и старался представить себе, как тогда все было, я видел и слышал его одного, все остальное было не важно для меня и будто тонуло в темноте. Да там и было так — темная, низкая комната, и только на него направлен резкий белый свет единственной лампы.

О н. Рядовой, вы же знаете, спрашивали уже. Про других не знаю, из моей части никого нет, сказать не могу. А зачем мне врать, какой расчет? Зачем мне кого-то покрывать? Я не боюсь.

Тут-то, наверное, ему и предложили папиросу, они очень рассчитывали на этот прием — в лагере нам ни разу не давали курева.

Спасибо, не курю, бросил. Нет, не надо, не надо.

Папиросу он все-таки взял, но огня ему не дали. Он ее то вертел в пальцах, то совал в рот, но огня попросить не решался.

С Волги, да. Тоже с Волги? Нет, я в Ярославле не бывал, не пришлось.

Все-таки он решился спросить их о главном:

Это верно, что на Волге уже?.. Где?! Да вы что — в Сталинграде?! Не может быть!..

Но он им поверил, что Сталинград уже взят.

Я знаю, что русские… Да нет, как с русскими говорю. Ну и что, что русские… я — пленный, а вы… Разное говорят. Ну, разное… не очень для вас приятное… Что именно?.. Да предатели… Лично я?..

Он собрался с духом и ответил и на этот вопрос, и только по тому, что он ответил слишком громко, почти крикнул, было видно, что ему здорово страшно и что он их боится.

Я тоже, конечно… Какие вы русские, когда вон форма на вас немецкая, когда против русских с ними вы… видите, как мы тут помираем с голоду, под дождем, под снегом…

Наверное, на него замахнулись, потому что он вскинул руки, прикрывая лицо.

Нет, никто заявления не написал, я тоже не написал, я — как все… Что же я один, если никто не хочет? Зачем я вам? — меня третью неделю поносит кровью, какой во мне толк?! Нет, нет, не напишу! Если напишу — они же меня сами, ночью… двоих уже удавили… Ни про кого я ничего не знаю, ни комиссаров, ни коммунистов, откуда я могу знать?! Господин капитан, не скажу — вы меня, скажу — они, ночью… Какая разница?! Нет, не напишу, нет!

Тогда они открыли дверцу печурки, что стояла в углу, и вытащили оттуда то, что там накаливалось, а от огня на его лицо упал красный пляшущий отблеск, и когда он увидел то, что они оттуда вынули, он закричал, прижавшись к стене:

Не надо! Этого не надо! Только не это, господин капитан, не это, господин капитан! Не надо!.. Вы же русские люди!..

Самое удивительное было то, что в зубах у него все еще торчала папироса, он так и не выпустил ее.

Я не знаю… Есть там такой подполковник медицинской службы, Петренко, седой такой… Он не Петренко, а как-то иначе, комиссар… А больше ни про кого… Кто? Нет, этот, что со мной рядом, про него не знаю! Не знаю!.. Просто мне кажется так, что он политрук, батальонный, не выше… просто кажется, и все!.. И все, больше ни о ком не знаю…

Они бросили ему коробок со спичками, и он прикурил, прикрывая огонек дрожащими пальцами. Печурку они не закрыли, и огонь ее все еще освещал его лицо.

Все, больше я ничего не знаю… Теперь уж все равно… все равно теперь, господин капитан… Теперь-то выбора у меня уже нет, это вы правильно говорите…

Тогда они протянули ему карандаш и чистый лист бумаги.

* * *

Репродуктор на рубке «Бессмертного» откашлялся и заговорил заученным голосом:

«Через час состоится морская прогулка на теплоходе «Бессмертный» по маршруту: городской причал — Дельфинья бухта — Небесные ворота — Золотой пляж — залив Голубого Покоя и обратно. На борту к услугам экскурсантов буфет с холодными закусками, безалкогольными напитками и так далее в сопровождении радиоконцерта легкой музыки. Повторяем: через час состоится морская прогулка…»

Он все еще стоял у парапета, глядя на дождь и на море, когда подошла официантка с подносом.

О н а. Я вам все сразу принесла — на кухне перерыв, потом не достучишься. Два раза салат, два раза шашлык, окрошка отменяется, нету. Летом вообще вредно первое кушать — действует на здоровье.

Она поставила тарелки на стол.

Еще водки принести, может быть? А то и у меня перерыв начинается.

Он возвратился к столу, сел.

О н. Водка летом еще вреднее.

Она ответила без улыбки:

О н а. А это как клиент желает, хоть денатурат. Наше дело — обслуга и план.

И отошла к соседнему столику, села, стала сверять счета с кассовыми чеками, что-то подсчитывала, по-детски слюнявя карандаш языком.

А мы сидели, не притрагиваясь к еде, думая каждый о своем, и мне казалось, что оба мы знаем, о чем думает другой. Да так оно, наверное, и было. Во всяком случае, когда он заговорил, он сказал как раз то, о чем и я думал.

О н. А ведь она давно кончилась.

Я. Ты о чем?

О н. Я говорю — война давно кончилась, двадцать лет отпраздновали, а вот мы сейчас сидим с тобой и все о ней говорим. Неужели это на всю жизнь?..

Похоже, что так, что от этого нам не уйти. Про себя я знал, почему у меня это так, на всю жизнь. И почему ему тоже никогда от этого не уйти — и это я знал.

Я. Понимаешь… Я — живой, а они остались там, в яме. А я живой. Это — раз. А еще потому, что бывает так, когда мне кажется, что и я с ними там, в яме. Ты не понимаешь?

Он помедлил, чертя что-то вилкой на столе.

О н. Мертвые сраму не имут…

Я. Да. Поэтому кто-то должен остаться в живых.

Он поднял на меня глаза.

О н. Чтобы — что?..

Он не сразу отвел глаза, посмотрел в сторону нашей девушки.

Уж она-то войну не застала, ее это не мучит, ни о чем не напоминает, для нее война и все такое где-то там, до нашей эры…

Она услышала, сказала, не отрываясь от своих дел:

О н а. У меня с войны папа не вернулся, с японской, он к маме проездом заезжал из Берлина туда… а я уже потом родилась.

Я сказал тихо, чтобы она не услышала:

Я. Тех забудем — эти не дадут.

О н. А у меня их трое, со всеми последствиями…

Я понял, что он хотел этим сказать.

Она тряхнула в сердцах стриженой головкой.

О н а. Такую бюрократию развели, их бы самих заставить с утра до ночи считать-пересчитывать!..

Он рассмеялся легко и открыто.

О н. Что это вы у нас какая строгая?

О н а. Я только на дурость злая, дураки меня очень злят. А вообще я просто до ужаса веселая. Разве ж иначе можно такую работу выдержать?!

О н. А что?

Она фыркнула, оттопырив нижнюю губу.

О н а. Сфера обслуживания!.. Тут не нервы, тут железные тросы нужны! У нас план знаете какой?! — соцобязательства!

О н. Переменили б работу.

О н а. А мне все равно нравится. Разный клиент, иногда очень смешные попадаются, я вообще смешное обожаю. Такие типы!.. Один раз ко мне знаете кто сел? В прошлом месяце?.. В общем, фамилия роли не играет, — очень знаменитая кинозвезда, нет фильма, чтоб без него. Я прямо ахнула, какой Он в жизни незаметненький, обыкновенненький, даже небритый был, честное слово! Мол, безразлично, что про него подумает кинозритель. А сам — такой популярный!.. Все съел, до крошки, даже вычистил хлебом тарелку!

О н. Интересно! А вы?

О н а. А я его на три рубля обсчитала. В первый раз в жизни, можно сказать. Взяла и обсчитала.

Я не понял ее.

Я. Зачем?

Она ужасно удивилась, даже как будто обиделась.

О н а. Что же тут непонятного? Он такой знаменитый, талантливый, сел ко мне, все подчистую скушал, я старалась, чтоб он не ждал, переругалась со всеми на кухне, а он даже не заметил, даже не увидел… Что я для него? Так, микромир. Ну, я и решила — ничего, обсчитаю — заметит как миленький!

Странная она была девушка, поди пойми, какая она на самом деле! И глаза у нее хоть и подведенные, а чистые.

Я. Ну а он-то?

Она поглядела на нас как-то недоуменно, будто заново огорчилась тому, что тогда произошло.

О н а. Нет, не заметил.

Он рассмеялся весело и громко, откинулся на спинку стула и долго не мог успокоиться. Она тоже рассмеялась, только чуть погодя.

Она хорошо смеялась — не по-нарочному и звонко, и зубы у нее были красивые, белые и крупные, но в глазах не сразу потухло недоумение.

Они смеялись и никак не могли остановиться.

О н. Ну а трешка-то?! С трешкой ты что сделала?

Она упрямо дернула головой.

О н а. А я ее к его фотокарточке прикнопила, на стенку, так и висят прикнопленные…

И опять они долго не могли унять смех.

Нет, не может  о н  так смеяться, глядеть на меня, и на нее, и на все такими голубыми глазами! Что ж, значит, я ошибся… Ну, а если нет, тогда это не у нее, у него — не нервы, а стальные тросы. Если это  о н.

О н. Ты садись, посиди с нами, у тебя же перерыв. Налить рюмочку?

Она отказалась, не удивившись.

О н а. Нет, что вы.

О н. Не пьешь еще, по малолетству?

Она не обиделась.

О н а. Просто я на работе, заметят — шум будет.

О н. Я тебе самую каплю налью, на донышко. Для бодрости.

Она так же просто, не роняя себя, согласилась, взяла с соседнего столика чистую рюмку, поставила ее на наш, присела на третий стул.

О н а. Немножко — уж ладно. Для возбуждения, а то вовсе усну.

Он разлил водку в рюмки, мне и себе — побольше, ей — совсем немного.

О н. За твою прикнопленную кинозвезду с трешкой.

Тогда я вдруг ей сказал:

Я. Нет. За твоего отца, ладно?

Она не сразу поняла, к чему это я, и удивилась.

А он понял, покосился на меня, но промолчал.

О н а. Спасибо.

Мы чокнулись и выпили. Он — залпом, жадно, я — стараясь не почувствовать теплую, резкую горечь водки, а как выпил — опять услышал, как неровно и судорожно колотится мое сердце. Она выпила, задохнулась, замахала руками и сразу же расхохоталась.

О н а. Нет, вы бы видели, как он подчистил тарелку и ничего не заметил, что я его накрыла, рассчитался и ушел себе, дурачок!..

Он тоже опять захохотал.

И я рассмеялся, глядя на них и на то, как весело они смеются, а «Бессмертный» опять принялся за свое:

«Через полчаса состоится морская прогулка по маршруту…»

Дождь барабанил по полотну над нашими головами. А мы смеялись.

2

Мы смеялись долго и в конце концов даже забыли, с чего начался этот наш смех, нам было хорошо втроем, и каждый из нас хотел, чтобы это не сразу кончилось. Ей — идти на кухню, обедать остывшими щами по себестоимости, препираться с кассиршей, ему — опять остаться со мной один на один, мне — решать и за себя и за него. Вот почему мы не хотели, чтобы это скоро кончилось и чтобы она ушла.

Потом она вынула из передника маленькое зеркальце, посмотрелась, поправила белую наколку на голове.

О н а. Ну вот, уговорили, выпила, — полегчало вам?

Какие они странные, эти нынешние девчонки! — красивые, умные, нахальные и терпеливо ждущие чего-то своего, главнейшего и ни на что не похожего.

Я сказал, придвигая к ней салат:

Я. Тебе бы учиться, вот что.

О н а. Спасибо, я есть не хочу. Я и так десять лет отбарабанила, хватит. Я индонезийский изучаю, между прочим. Самостоятельно.

Он удивился:

О н. Язык?

О н а. Ну да.

О н. Зачем тебе индонезийский-то?!

Она пожала плечами.

О н а. Так просто. Помните, песня была — «Индонезия, страна моя»? Когда я еще совсем девчонкой была — в Брянске еще, с мамой, — мне эта песня ужас до чего нравилась. Вот и все. А потом кто-то у нас в кафе — я тогда в кафе в Ялте работала, — кто-то забыл учебник, я и стала изучать. Мало ли что.

Я. Ты смешная, вот что.

Она охотно согласилась:

О н а. Все говорят. Это потому, что я слишком сложная, меня не сразу понять можно.

А что, может быть, и так, подумал я.

Я. А на самом деле ты какая?

Она только пожала плечами.

А он спросил — такие вопросы задавать неловко, но он спросил просто и доверительно:

О н. А любовь у тебя есть? Жених?

Она махнула рукой.

О н а. Этого-то добра!.. Я в смысле парней, конечно. А любовь… спешат все очень неизвестно куда, карусель. Ладно. Мне надо с кассой рассчитаться.

И тогда он ее попросил настойчиво и даже жалко, как утопающий хватается за соломинку:

О н. Не уходите! Перерыв же, посидите еще!..

Но она встала, оправила передник.

О н а. Нет, спасибо, дядя Володя ругаться будет, наш завзал. Очень рада была познакомиться.

И протянула нам по очереди теплую, мягкую, лодочкой, ладошку.

Галина Васильевна. Галина Васильевна. Еще раз спасибо за внимание.

И пошла, на ходу откинула штору.

Дождь меньше стал, скоро солнышко прорежется. Вы кушайте, горячее совсем остынет.

И пошла себе на своих шпилечках, тонкая, сложная, на длинных своих ногах…

Мы долго не начинали разговора.

Потом он сказал, думая о чем-то другом:

О н. Шашлык действительно совсем остыл, наверное…

Опять становилось душно и жарко, даже больше, чем до дождя.

Я налил ему и себе водки, придвинул к нему рюмку, сказал, глядя ему в глаза:

Я. Ну?..

Он весь сжался, напрягся и кинул мне прямо в лицо:

О н. Ну и что?.. Что из того?!

А я стал совершенно спокоен, потому что это был  о н.

Я. Пожалуй…

О н. Прошло двадцать три года!

Я. Прошло.

О н. Кроме меня и тебя, не осталось никого.

Я. Да.

О н. Так чего же ты добиваешься?!

Теперь он решил, что мне нечем крыть, и заговорил совсем иначе:

Был в плену, в лагере, потом попал в Маутхаузен, там меня и освободила Красная Армия. На, гляди!

Он засучил рукав.

На тыльной стороне предплечья был вытатуирован номер: 46601.

Не думай, что сам, — они накололи. В сорок четвертом, осенью.

Я. А два года — с сорок второго?

Он опустил рукав.

О н. Неважно. И после войны работал как следует, не жалел себя. На мне и пятнышка не найти.

Я. Похоже, что так.

О н. Ты ничего не докажешь.

Я. Если ты мне не поможешь.

Он насторожился.

О н. На что ты рассчитываешь? Брось, зря стараешься, я воробей стреляный.

Я. И я. Стреляный — расстрелянный, ты же сам меня расстреливал.

О н. Врешь! Знаешь, что врешь! Меня тогда уже не было в лагере!

Я. Ну, фигурально, какая разница?

О н. Меня увезли в другой лагерь, и все. Все!

Я. Какая разница? — не увезли бы, стрелял.

И вот тут-то он впервые сказал то, чего ему не следовало говорить, и сам снял с меня все сомнения и неуверенность:

О н. Ну и жаль, что увезли… что не стрелял, уж я бы не дал промашки…

Я рассмеялся, хоть сердце и кольнуло так, что я схватил его рукой.

Я. Опять тебе выдержки не хватило…

Он понял, что сделал ошибку.

О н. Ты кого угодно из себя выведешь… ты же знаешь, что я это сказал так, в сердцах…

Я. Тебе бы этого лучше не говорить, верно.

О н. Чего ты от меня хочешь?

А я и сам этого еще не знал.

Я. Я просто делаю то, что должен.

О н. Кому — должен? Перед кем у тебя долг?!

Мне было трудно это ему объяснить. У меня не было к нему мстительного, злого чувства ненависти или обиды, слишком много времени прошло, время даже такое съедает и сглаживает, но я остался жив и он — жив, и вот мы встретились, и теперь уже нам от этого не уйти было.

Я. Не знаю. Наверное, перед теми, которые там, в балке. И кто жив остался, а война в нем никак не зарубцуется, вроде девчонки этой, у которой отец не вернулся. И перед твоими тремя сыновьями даже. Так я думаю.

Он вскочил на ноги, сказал сквозь зубы:

О н. Ты моих сыновей не трогай! Ты их лучше не трогай!

А я спросил его:

Я. Они ничего не знают?

Но он уже меня не слышал.

О н. Не трогай лучше их!

Он схватил со стола пустую бутылку из-под пива.

Слушай!.. Никого нет, все на кухне, пусто, перерыв, только ты и я, никто не узнает, я уйду, уеду, только меня и видели, никто никогда не узнает, — ты их лучше не трогай, моих сыновей!..

Я знал, что он может это сделать. Что ж, это я в нем мог понять.

Но я остался сидеть.

Я. Я уже один раз побывал  т а м. Видишь — вернулся.

Он размахнулся и бросил в меня бутылку. Я пригнулся, бутылка пролетела над самой головой, ударилась о штору, плюхнулась в море за парапетом.

Опять у тебя промашка…

Он сел на стул, закрыл руками лицо. Вполне возможно, что он плакал.

Теперь я мог стиснуть ладонью свое совсем сбесившееся сердце. Я налил себе пива и выпил. Потом он поднял голову и, не глядя на меня, спросил:

О н. Что же мне теперь делать, по-твоему?..

Он меня уже спрашивал однажды об этом, спустя месяц или полтора после того, как его увели и он исчез из лагеря. Это была моя первая с ним встреча после того, как его увели.

* * *

Однажды к вечеру, когда мы возвращались с работы и у лагерных ворот конвойные в который раз нас пересчитывали, меня вызвали в караульную каптерку. Я вошел со света, с мороза, и не сразу увидел в углу, спиной ко мне, человека в немецкой армейской форме, только на левом рукаве у него были нашиты три буквы по-русски — РОА — Русская освободительная армия. Когда он обернулся, я узнал его. У него было все еще осунувшееся, голодное лицо, хотя в общем он выглядел куда лучше, чем раньше, когда жил вместе с нами в лагере. Может быть потому, что на нем были не отрепья и был он не босиком, а в форме и в новых солдатских сапогах. На боку у него была еще кобура, но — пустая, я это заметил.

О н. Здравствуй.

А мне не хотелось с ним говорить, и к тому же я едва держался на ногах от усталости и от холода — была уже зима.

Удивляешься?

Я. Отчего ж? — я так и думал, что этим кончится. Когда ты тогда закричал и бросился на проволоку, я так и подумал, что ты сломался. Так оно и вышло.

Он подошел поближе.

О н. А ты был там, где я был?!

Третьего дня меня как раз туда вторично водили, и я знал, зачем туда водят.

С тобой делали то, что со мной делали?!

Я. Ну?..

О н. Поглядел бы я на тебя!

Я. А ты гляди. Погляди.

Он понял.

Он. И тебя?..

Я. А что я, рыжий?

Он растерялся, заговорил не сразу:

О н. Ты думаешь — выскочил? Они тебя будут тягать, пока и ты в эту шкуру не влезешь…

Он понизил голос и заговорил шепотом, как говорил тогда, когда оба мы были там, за проволокой:

А я сбегу! Я затем и заявление подписал, и эту форму надел — сбегу, увидишь!

Я. Ты уже страху наглотался — по самое горло. Все. Теперь всю жизнь с ним в печенках ходить будешь. Все.

Мне его даже жалко стало, черт его знает!..

О н. Убегу я, увидишь, к нашим!

Я. Тогда не забудь рассказать, как ты того подполковника медицинской службы продавал.

О н. Откуда ты знаешь?!

Я. И как меня продал, уж ты не забудь, пожалуйста, про меня доложить.

О н. Все это вранье!

Я. Ты что думал, они твою совесть будут беречь? Ни к чему им это.

О н. Ты все врешь!

А мне уже надоел этот разговор, да и голова сильно кружилась.

Я. А тебе-то что? Что ты из себя вылезаешь, чтоб в моих глазах выглядеть чистеньким? — паскуда ты, дешевка, трус. Очень просто, правда очень простая.

Он отошел к окну. Потом, не оборачиваясь, спросил:

О н. Что же мне делать теперь, по-твоему?..

Я. Подойди поближе.

Он обернулся ко мне.

О н. Зачем?

Я. Ну, подойди.

О н. Зачем?

Я. Подойди ближе. Я слабый, совсем отощал на лагерной пайке. Подойди, так мне до тебя не доплюнуть. Иди сюда.

Он схватился за кобуру, но она была пустая. Да он и знал, что она пустая.

Я повернулся и вышел.

Когда я входил в ворота, я обернулся, но в окне каптерки его уже не было.

* * *

Дождь уже кончался, мягко шуршал по навесу, из-за разлохмаченных, посветлевших туч стало пробиваться солнце, мокрая парусина опять нагревалась, и от этого на поплавке становилось душно и влажно. На пляж опять кинулись из-под навесов и тентов купальщики, громкоговоритель спасательной станции снова взял в свои руки бразды правления всей этой безмятежной курортной сумятицей:

«Граждане отдыхающие! Прежде чем войти в воды нашего солнечного Черноморья, внимательно изучите правила поведения на общественных пляжах, соляриях и верандах! На лодочной станции вы можете получить напрокат двух- и четырехместные весельные лодки, спасательные пояса, а также водные велосипеды, правильно называемые катамаран. Катамаран особенно рекомендуется для активного морского отдыха гражданам, не умеющим плавать».

Он уперся в меня выжидающим тяжелым взглядом.

О н. Что ты собираешься делать?

Что я собирался делать?.. Что я должен был, обязан был сделать, а что — не обязан? Я этого не знал еще и попробовал отшутиться:

Я. Взять напрокат катамаран, я неважно плаваю.

Сейчас я был для него за всех — за судью, за свидетеля, за прокурора и защитника, и право помилования тоже было за мной.

Что было с тобой потом? После всего?

Он не ответил, махнул рукой.

Ладно, не так уж важно, что было с ним потом.

Что бы с ним ни было после, это не могло быть ни оправданием, ни объяснением тому, что было — до.

Ладно, тогда я тебе скажу, что было со мной… Ты был первым предателем в моей жизни, потом были и другие — и на войне, и после, — но ты был первый. Потом я опять воевал, ранения, госпитали, началась мирная жизнь, я работал, учился, опять работал, меня мотало из края в край, с одной дороги на другую… и не только потому, что все мы, дорожники, — кочевники, легкий на подъем народ, ни детей, ни дома… а почему — не думаю, чтоб ты понял… а хочу, чтоб понял. Может быть, потому — да я уже говорил это тебе! — что я живой, а они — там остались, и я за них за всех мотаюсь по России. Но это так — мистика, идеализм. А на самом деле вот что — я это только сейчас понял, как встретился с тобой, но — понял: я от твоего предательства оправиться не могу… Жив, невредим, работа есть, езжу на курорт, веселое кино люблю, водкой не брезгую, а от того, что ты тогда со мной сделал, — не могу. Хочу — не могу! Потому что, как это ни смешно, я так и не понял — как ты мог?! Не меня, черт побери, не обо мне речь! — как ты мог?!.. Откуда ты такой берешься, чтобы пугнули тебя и самое что ни на есть в тебе человеческое — в грязь, в муть, в пакость?! Теперь ты живешь тихо где-то рядом, ходишь по воскресеньям на лыжах, смотришь вокруг голубыми глазами, все забыл и поверил — все забыто, все прошло, чистый, без пятнышка… Не могу. Не думай, что мне нужно тебя непременно — под суд, под приговор, не в этом дело, тем более — давность времени какая, да и амнистия вам была, я слышал, и нет доказательств, ты прав — нет, там все доказательства, молчат, один я. Но я — есть. И ты это должен знать, для того мы и встретились, чтоб ты это знал. Что это на тебе и на всех таких — на всю жизнь. Чтобы ты это знал и чтоб помнил. Это не месть, нет, упаси боже, я совсем о другом тебе толкую. Хотя навряд ли ты это поймешь… Вот как я жил. Так вот…

Бог его знает, сколько прошло времени, прежде чем он спросил меня, негромко и даже спокойно:

О н. Чего тебе от меня надо?

Я. Нелегко тебе было молчать, а?

Он почти крикнул:

О н. Их-то хоть пожалей!.. Ты понимаешь, что это им-то — такое узнать об отце? Как же я детям мог сказать?!

Он заторопился, проглатывая слова и перескакивая с одного на другое, будто боялся, что ему не хватит времени все сказать:

Я тогда в расстреле не участвовал, ты же знаешь! — меня уже не было в лагере!.. По дороге я хотел бежать, но было нельзя, куда я пошел бы в этой форме, свои же убили бы, да и бежать было нельзя… Потом нас послали на фронт, под Ленинград, ненадолго, — блокаду прорвали, из нашей части уцелели немногие, и тогда нас — в лагеря… я в Маутхаузен попал, больше года, там такое было! — ты не поверишь, если тебе рассказать, как там было!.. Вернулся домой, сказал — попал в плен, всю войну сидел в лагере — я же действительно сидел! — вот даже номер наколот… Я хорошо работал, я делал все, что нужно… у меня грамоты, благодарности, жил, как все… Я все смыл, я даже забывать уже начал, ты вот что пойми!.. У меня сыновья!

Я. То-то и оно…

Он простонал.

О н. Что ты со мной делаешь!..

Я вытащил из кармана коробочку с валидолом и сунул таблетку в рот.

Он это заметил.

Что — сердце?..

Я. Черт те знает, с чего это оно… жара, что ли, да еще гроза…

…Вот мы и встретились, я узнал его и сказал ему все, что хотел и должен был сказать. Я не щадил его, и у него было три сына. И я не знал, что еще должен ему сказать и что сделать.

Тогда я его попросил:

Слушай, принеси-ка мне воды, а? Простой, из-под крана.

Он удивленно взглянул на меня, ничего не сказал, взял со стола пустой стакан, но ушел не сразу, будто не веря мне и не решаясь это сделать.

Он не мог не понимать, что я знаю, что он может уйти, с кухни наверняка был еще один выход на улицу, просто взять и уйти, уехать, потом ищи его, где я его найду? И если бы я даже хотел сейчас встать и догнать его, я бы уже не смог этого сделать.

Но он вернулся и принес воду в стакане. Он поставил стакан на стол и сел на прежнее место, напротив меня. Я не стал пить воду, а он вдруг усмехнулся.

Чему ты улыбаешься?

О н. Нет, это ты скажи мне — почему я не ушел?! Я же мог уйти, и ты никогда бы меня не нашел. Ты не знаешь, где я живу, ты даже фамилии моей никогда не знал. Вот ты скажи мне, почему я не ушел?..

Я промолчал — я догадывался, почему он не мог уйти. Он налил себе водки, выпил медленно, не закусил.

Я не знаю, про что ты сейчас думаешь, но похоже, что ты прав — есть еще один вариант, третий, да, есть… Нет, я не очень боялся, что кто-нибудь меня узнает и все вспомнит, — столько времени прошло! — не очень, хотя и это было, тот самый страх, о котором ты сказал… и того, что дети узнают и жена, и этого боялся, и это было. Но — не только. Молчать нелегко, вот что, твоя правда. Носить в себе, как ежа за пазухой… а бывало, так уж хотелось хоть кому-нибудь… выговориться, авось полегчает… Молчать — трудно, молчать всего труднее. Делать вид, что все хорошо, что ты как все, что все нормально… Еж за пазухой… Мне ведь тоже не оправиться, только по-другому, конечно… Как встал тогда, так и живу — на четвереньках…

Он мне сам подсказал то, что я еще должен был сделать, чтобы все довести до конца и ни в чем не уступить ни ему, ни себе, ни своей жалости к нему.

Подошла официантка.

О н а. Что ж это вы, так ничего и не скушали? Не обед, не ужин у вас получается. И от солнышка заслонились — дождь прошел давно, а вы и не заметили!

Она откинула мокрые шторы.

Дождь действительно уже кончился, от него и следа не осталось, небо было чистое, и море тоже опять гладкое, спокойное. Солнце снова шпарило мне в самый затылок. Но я уже знал, что должен сделать.

Я. Вот что, Галина Васильевна, нельзя ли попросить бумаги несколько листочков и чернил, пожалуйста.

О н а. Спрошу у дяди Володи, может, найдется. А вы ешьте, ешьте!

Ушла.

Он нас не слышал, наверное думал о чем-то своем.

О н. А вот этого ты уже не помнишь, ни к чему тебе это помнить, ничего это уже не могло изменить, — как я тебя спасти хотел, когда вас решили расстрелять… А?..

Я это хорошо помнил и даже сейчас вспоминал и боялся, что это помешает мне сделать то, что я должен был и что решил сделать.

* * *

Это было уже поздней весной сорок третьего года, после Сталинграда, когда фронт покатился обратно. Мы догадывались о том, что они собираются с нами сделать, но точно еще ничего не знали, просто пополз по лагерю такой слух.

После последней моей встречи с ним — тогда, в каптерке, — прошло почти четыре месяца, и я ничего о нем не знал и не слышал.

Мы строили оборонительные укрепления на этом, правом берегу, к вечеру от реки наплыл густой туман, и уже в десяти шагах ничего не было видно, так что я и не заметил, как он появился рядом.

О н. Погоди, это я.

И добавил, погодя:

Лагерь ликвидируется.

Я остановился.

Я. Ну?..

О н. Вас никуда не вывезут. Сначала хотели в какой-то другой лагерь, даже транспорт заказали, потом отменили.

Я. Та-ак… А зачем ты ко мне с этим пришел?

О н. Все-таки…

Я. Что толку-то?

На боку теперь у него была кобура не пустая.

Я кивнул на нее.

Уже пострелять довелось? В своих?

Он отвернулся от меня.

О н. Ни своих, ни чужих… все чужие…

Я было пошел.

Погоди! Я тебе вот что предложить хочу. Подай заявление. Даю слово — по дороге отпущу. Ну, сделаешь побег, уйдешь, мне ничего не будет, мало ли что может по дороге случиться? Я потому и попросился, чтоб меня, а не другого послали сюда. Я тебе даю слово, можешь поверить.

Я ему поверил.

Я. Хорошо. Только надо предупредить в лагере.

О н. Ты — рехнулся?! Ты понимаешь, что говоришь?!

Я. Теперь-то я все равно нашим скажу, раз узнал. Ты что, сомневался?

Он ужасно забеспокоился.

О н. Я к тебе как друг пришел! Ты представляешь, что мне будет, если узнают, что это я предупредил?!

Я даже рассмеялся, так смешно мне это показалось.

Я. Ну, о тебе — не моя забота, на это не рассчитывай.

О н. Пойдешь со мной?

Я. Пойду с тобой, не пойду, а сказать — скажу, о чем еще толковать-то?

Он на секунду задумался.

О н. Нет, нельзя. Они сразу поймут, кто предупредил. Если я увезу тебя отсюда, они узнают, что это я сюда приезжал, — Надо же будет документы на тебя оформлять. Пока они не знают, что это я, я еще не докладывался. Я могу уехать и не доложиться, если без тебя. Уеду, скажу — никто заявлений не написал, отказались, меня проверять не будут, не до этого. А узнают кто — военно-полевой суд… Так что выбирай.

Меньше всего мне хотелось умирать, да еще теперь, после Сталинграда, когда все так повернулось! — но уйти, не предупредив, я не мог. Если я это сделаю, уйду с ним, никому ничего не сказав, — я с ним сравняюсь.

Я. Не пойдет. Ты иди, тебе бояться нечего, я не скажу. Так, сорока на хвосте принесла. Иди.

О н. Подумай! — это твоя последняя возможность!

Я. Это-то ясно… Что поделаешь? — выше себя не прыгнешь. Давай иди. Я не скажу про тебя, не бойся. Да… уж теперь-то мы с тобой, пожалуй, наверняка не увидимся… да и стоишь ты сейчас поближе, чем в тот раз…

Но я не плюнул, а только посмотрел ему в лицо. Он побелел, поднял руку, будто я собирался его ударить.

О н. Ты просто дурак! Дурак! Ну и помирай себе, и никто про твое геройство не узнает, а червям все равно, кого жевать — героя, не героя! Фанатик чертов! Сволочь! Червям закуска!..

Я. А от тебя и червей стошнит, ей-богу…

Больше я его не видел.

То, что я узнал от него, ничего уже не могло изменить — слишком поздно, да и не было у нас ни оружия, ни организации, ни плана. Утром нас стали увозить на грузовиках человек по сорок за раз и расстреливали за лесом, в балке.

Меня взяли только через день, к вечеру, и расстреляли там же, в балке. В меня попало две пули — одна в голову по касательной, кость не пробило, только контузило, вторая застряла в ребрах. Я упал головой вперед, а на меня попадали другие. Очнулся я ночью, поближе к утру, от холода, наверное. Нас в тот день не засыпали землей — каждая новая партия, перед тем как ее расстреливали, засыпала тех, кто был убит до нее, а в этот день больше никого не привезли, — было уже поздно, — значит, нас должны были засыпать утром, не раньше. Я выбрался из балки, дополз до леса, он начинался совсем рядом, а там, держась за стволы, ушел дальше. К вечеру я дошел до деревни, меня там выходили, и там я дождался наших. Когда я уходил, пошел дождь, так что след мой размыло.

* * *

Галя принесла бумагу и старенькую авторучку, таких теперь и не делают, — короткую и толстую, с обыкновенным ученическим пером наружу.

О н а. Пожалуйста.

Он только тут, увидев бумагу, понял.

О н. Зачем это?

А Галя ничего не понимала.

О н а. Я-то старалась, спешила, с шефом на кухне поцапалась, — думала, вы и вправду голодные! Пьете, а не закусываете!..

О н. Зачем тебе бумага?..

Я не ответил ему, а ей показал коробочку с валидолом:

Я. Вот чем закусываем.

Она засмеялась.

О н а. Рано вам валидолиться — еще не такие, кажется, склерозные!.. Вот что, включу-ка я для вас веселую музыку, вечером у нас магнитофон полагается, за что и берем с вас наценку, может, у вас аппетит появится.

Она ушла, а я вдогонку попросил ее:

Я. Галя, если бы еще конвертик нашелся!

О н а. В буфете есть, наверное, сейчас узнаю.

Ушла.

Он с шумом отодвинул от себя тарелки с едой, вилка и нож упали на пол.

О н. Что ты собираешься писать?!

Я не ответил.

Не выйдет! Ты меня не заставишь!

Я спросил его:

Я. Сколько ему лет, старшему твоему?

Он понял, чего я хочу от него.

О н. Ты не сделаешь этого! Как ты можешь меня заставить?! Ты поставь себя — не скажу на мое, где уж тебе до меня! — на его место!..

Я. А если его — на мое?.. Если не меня — его расстреляли бы тогда и это он лежал бы всю ночь под трупами своих же товарищей и потом карабкался из ямы и ползком уходил в лес? И не у меня — у него пуля застряла в ребре и было слышно, как она трется о ребро и скрипит?.. И это его ты продал тогда по дешевке, и ему уже никогда, ни за что этого не забыть? Ведь это мог быть и он, вот что ты представь себе.

У него в глазах была такая тяжелая, изначальная, безысходная ненависть ко мне, что я подумал — не схватится ли он опять за бутылку.

Заиграл магнитофон, какой-то джаз, веселый и легкий, и женский голос запел что-то не по-русски.

О н. А если я сейчас встану и уйду? Уйду, и все?

Я не ответил.

Если не напишу? Возьму и не напишу?..

Он так ничего и не понял…

Я. Ты хочешь, чтобы он узнал от других? Ты думаешь, так ему будет легче?..

О н. Ты — человек?! Хоть что-нибудь есть в тебе человеческое? Жалость? Снисхождение?.. Можешь ли ты дать мне забыть это? Это все?! Двадцать три года — день за днем, и ночью, и утром, что бы ни делал, о чем бы ни думал, — одно и то же, одно и то же!.. Мало тебе этого?..

Когда включили магнитофон и заиграла музыка, все вокруг стало будто совсем иным — был летний тихий вечер у моря, ясный и душный, было южное курортное море в веселом блеске от солнца, был по-курортному покойный и мирный час, когда некуда спешить, никаких дел, и жизнь кажется такой легкой, ясной и безмятежной. Может быть, махнуть на все рукой и поверить этой легкости, ясности и безмятежности? Может быть, не нужно этого — письма и той горькой ноши, которая свалится вместе с письмом на неокрепшие, мальчишечьи плечи этого незнакомого мне парнишки, единственная защита которого — в его неведении?.. Может быть, добро и покой как раз в неведении, в прощении и забвении?..

Я спросил его:

Я. Слушай, если бы для того, чтобы не было этой нашей с тобой встречи и этого письма и всего остального, — если бы тогда ты мог меня убить, убил бы?

Он ответил не задумываясь:

О н. Убил.

У меня опять сильно забарахлило сердце, я глотнул воздуха, как рыба на песке, мне его вдруг стало не хватать, а у меня однажды это было уже. Он протянул, не глядя, руку, сказал устало, безразлично:

Давай сюда бумагу.

Я придвинул к нему бумагу, он взял ручку, отвинтил крышку, насадил ее сзади на корпус.

Что писать?

Теперь-то он меня понял.

Я. Все. Как нас везли тогда в лагерь и — до конца.

О н. Я знаю!.. С чего начать? Первое слово?..

Я не знал, с чего ему начать, какое должно быть его первое слово к сыну.

Я. Может быть, очень просто? — «Сын, я хочу тебе сказать правду…»

Он сразу, не задумываясь, зачеркал пером, бормоча про себя то, что я ему сказал.

О н. Сын… я хочу сказать тебе правду…

Музыка играла о чем-то легком и милом, он писал быстро, царапая пером бумагу.

А я подумал о том, что я сказал бы его сыну, чтобы тот понял, почему я заставил его отца написать это письмо, а его — прочитать. Я знал, что должен объяснить ему это, чтобы парень не подумал, что я просто мщу и что месть и справедливость — одно и то же. Я должен ему это объяснить, потому что ему — жить, а я хочу, чтобы он был достаточно сильный и честный, чтобы прожить свою жизнь как человек. И еще для того, чтобы он знал, как ему надо ее прожить.

Письмо будет лежать нераспечатанным на столе, и мне будет очень нелегко с ним разговаривать так, чтобы он меня понял, поверил и не сломился от того, что я ему скажу:

— Нет, прочти сам, ты это должен сделать сам. Я не хитрю с тобой и не увиливаю, спрашивай меня о чем хочешь, я тебе отвечу, но письмо ты должен сам распечатать и прочесть.

— Погоди, давай попробуем — спокойно. Да, это о нем, он сам его и написал, это я хотел, чтобы он сам тебе все сказал. Зачем?.. Хорошо. Только ты выслушай до конца и не перебивай, возьми себя в руки!..

— И поверь, мне это тоже не легко далось — и теперь, с тобой, и с ним… Ты уже совсем взрослый, ты поймешь, и поймешь, зачем я это делаю. Ладно, с чего только начать?.. Нет, того, что в письме, я тебе не скажу, ты его прочтешь сам, а я тебе скажу вот что… Два брата — Каин и Авель. Хотя откуда тебе знать библейские притчи… Каин убил Авеля, и, когда он вернулся, бог будто бы спросил его: «Где Авель, брат твой?» Только ты попробуй это понять иначе, с другого конца, наоборот: а что, если бы Авель — хоть один какой-нибудь Авель изо всех! — остался жив и простил своего Каина? Забыл бы ему и простил, и тогда Каин решил бы — раз Авель, мой брат, которого я убил, простил и забыл, значит, предательство и убийство вообще — не предательство и не убийство, и я могу опять убивать и предавать, и опять мне забудется и простится. И тогда не Каина — Авеля бы надо спросить: «Зачем ты забыл и простил брата и позволил злу и подлости и дальше убивать и топтать других? Ведь это твоя короткая память, твоя слабость, легковерность — его, Каина, свобода и безнаказанность».

— Нет, не перебивай! Ты смысл улови!.. Я ненавижу фашизм, как бы он себя ни называл, во что бы ни красился. Это он говорит — мне все можно, я выше добра и зла, потому что я лишь — орудие и меч, а цель в иных руках. И если я забуду и прощу — он только ухмыльнется и будет дожидаться своего часа, чтобы начать все сначала. Он опять будет запугивать людей, жалить их страхом, топтать души, делать из слабых трусов, а из трусов предателей, и тогда уж не меня — тебя будут расстреливать ночами, если ты не захочешь стать предателем и трусом, и ты будешь уходить потом лесом, шатаясь и держась за деревья, и никогда уже не сможешь от этого оправиться. Возьми письмо.

Он возьмет письмо, но все еще не решится его распечатать.

— Конечно, ты можешь его и не читать, порвать, выбросить не распечатывая, но ведь тогда и на тебе будет ложь. Распечатай его. Так. Теперь читай.

Он прочтет письмо, я знаю, и все поймет, за него не надо бояться. Может быть, надо было бы сказать ему все это как-то иначе, проще и не так громко, но иногда и такие слова нужны, хоть я вообще и не люблю, когда так говорят, я люблю, когда говорят тише, обыкновенней, но иногда нужно и так. Иногда можно себе это позволить — крикнуть, чтобы тебя услышали и поняли, без этого иногда не обойтись.

* * *

Магнитофон все играл, только уже что-то новое, тоже джазовое, тоже веселое и нежное, солнце уже село самым краешком в море, и от него на воду легла искрящаяся дорожка, в ресторанчике появились первые вечерние едоки.

С «Бессмертного» уже убрали трап, и он пригрозил напоследок:

«Через несколько минут начинается морская прогулка по маршруту: городской причал — Дельфинья бухта — Небесные ворота — Золотой пляж — залив Голубого Покоя и обратно…»

Он кончил писать, сложил аккуратно листок к листку, завинтил крышку ручки и только потом поднял голову и посмотрел на меня.

О н. До конца, как полагается.

Наверное, вид у меня был совсем неважный, потому что он спросил:

Опять тебе худо? Принести воды?

Я. Обойдется, спасибо.

Он не стал настаивать. Лицо его блестело от пота, он вытер его рукой.

О н. Что еще?

Все. Все сказано, все сделано, все, до конца.

Я. Надо рассчитаться.

Я обернулся, помахал рукой официантке. Она тут же подошла к нам.

О н а. Ничего не съели — собираетесь уходить… Ну и клиент пошел чудик!..

Она стала подсчитывать, держа на весу свой блокнотик. А мы ждали, молчали. Подсчитала, потом вспомнила:

Да, конверт еще, чуть не забыла, — пять копеек.

Она вынула из кармашка передника конверт, положила его на стол, а поверх него — листок со счетом.

Пожалуйста.

Я взял счет, там было девять рублей двадцать три копейки. Он полез в карман за деньгами.

О н. Сколько там?

Я. Я сам, не надо.

Но он все-таки вытащил кошелек.

О н. Пополам так пополам. Сколько там?

Я. Десять.

Он вынул из кошелька трешку и две бумажки по рублю, протянул мне. Я добавил еще пятерку, отдал ей.

Не надо сдачи. Спасибо.

О н а. Вам спасибо. Приходите к нам еще, можно даже в перерыв, по знакомству.

Я. Все в порядке, спасибо.

Она собрала в стопку тарелки, пошла было.

Я вспомнил:

Не в службу, одну минутку…

Я взял со стола его письмо, не читая сложил вчетверо, вложил в конверт, языком послюнил его, заклеил.

Опустите в почтовый ящик, я видел — у вас за углом, пожалуйста.

О н а. Ладно, только посуду на мойку отнесу.

Она поставила на поднос тарелки с так и не съеденной, холодной едой — шашлык подернулся беловатым, как плесень, слоем стылого бараньего жира — и понесла на кухню, держа на весу, на вытянутых сильных руках, они у нее были в добела выгоревшем на южном солнце детском пушке.

Потом он встал.

О н. Все?

Я. Я еще посижу немножко.

О н. Я пойду.

Я. Да, конечно.

Он повернулся, пошел к выходу.

Тут я увидел, что на конверте нет адреса — адреса он не написал, и мне тоже не пришло в голову, и если бы я сейчас не заметил, может быть, и не пришло бы, не в адресе было дело, — и я посмотрел ему вслед, но он сам остановился в дверях, спиною ко мне, будто стараясь вспомнить что-то, а вот взять в толк, что же такое он забыл — никак не мог, потом обернулся и долго смотрел в мою сторону.

Не на меня, а просто в мою сторону. Он вернулся к столу, все так же молча и тягостно роясь в памяти и пытаясь ухватить то, что ускользало и не давалось ему, но тут его взгляд упал на конверт, белый чистый прямоугольник на красном пластике стола, и он вспомнил наконец, поднял на меня глаза и виновато пожал плечами.

О н. Адрес-то я не написал, вот, что… из головы вылетело…

Он снова аккуратно отвинтил крышку авторучки, нагнулся к столу и, медленно выводя крупные, ясные буквы, надписал конверт. Свинтил ручку, положил ее на стол, подумал, взял стакан с водой, которую он же и принес мне с кухни, и выпил ее.

И лишь потом пошел.

Ушел.

Мне тоже захотелось пить, пива, но его уже не было, пустые бутылки, только в том стакане, из которого он только что пил, оставалось еще немного воды, я потянулся за нею, но вдруг будто что-то прожгло меня навылет, и боль, больнее которой не бывает, навалилась на меня, и прямо на меня неслась и рушилась безбрежность пылающего красного пластика, будто хлынула на меня густая, горячая красная кровь, все загудело, закуролесило, и лишь через сто тысяч лет я услышал сквозь эту кутерьму, как вернулась к моему столу Галя.

О н а. А марки-то нет, дойдет ли без марки?..

И еще через сто тысяч лет она закричала:

Что это с вами? Что с вами, дядечка?! Миленький!.. Да что ж это такое?! Дядя Володя, звони в неотложку, клиент кончается!..

Но у меня это уже проходило. Сквозь красное проступили, как в запотевшем стекле, другие, обычные краски — синее море в медных нашлепках от заходящего за обугленную дальнюю тучу солнца, лимонное, и лиловое, и сиреневое вечернее небо, подрумяненная последними косыми лучами галька на пляже, все это звонко ударило по глазам, как бывает, когда сразу, одним рывком открываешь коробку с детскими цветными карандашами. Я крепко ухватился за край стола.

Я. Не надо. Спасибо.

На столе передо мной лежал конверт, белый прямоугольник на огненном пластике.

Не надо. Не надо.

И еще прогудел напоследок надтреснутым басом «Бессмертный», отправляясь в путь по маршруту: городской причал — Дельфинья бухта — Золотой пляж — залив Голубого Покоя и обратно.

К о н е ц

1965

МИР БЕЗ МЕНЯ

Драматические сцены в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч  М е н ш и к о в.

Н а д е ж д а  В л а д и м и р о в н а — его жена.

С е р г е й  А н т о н о в и ч  Г а в р и л о в.

М а р к  Л ь в о в и ч  Г о р д и н.

И р и н а  Л о с е в а.

Б о р и с  Щ е р б а к о в.

С л а в а  К р ю к о в.

Г а л о ч к а.

Р о д и м ц е в.

М у с я.

А д м и н и с т р а т о р  г о с т и н и ц ы.

Л е й т е н а н т  ГАИ.

П а в е л  А н д р е е в и ч  А н н е н к о в.

Действие первое

Вестибюль новой гостиницы в городке научно-исследовательского института под Москвой. У городка названия пока нет — просто НИИ. Справа, на первом плане, входная стеклянная дверь в гостиницу, за ней — заснеженная улица, вдалеке — лес.

Рядом с дверью, поглубже, — конторка администратора, отделенная от вестибюля барьером. Еще глубже — широкая, дугою, деревянная лестница на второй этаж, ведущая в номера.

Центр сцены и левая ее часть — кафе. Оно ступеньки на две выше вестибюля и отгорожено от него декоративной деревянной решеткой. Несколько столиков, в глубине — стойка буфета с кофейным автоматом.

Левый передний угол сцены — свободен.

В первом действии здесь предполагается шоссе и «Волга», в которой Меншиков едет из Москвы в «Почтовый ящик».

Во втором — тут будет стоять, обособленно от всего прочего, одинокое кресло с высокой спинкой.

Для удобства: с п р а в а — кафе и вестибюль, с л е в а — шоссе и машина, потом — кресло.

С п р а в а.

В вестибюле и кафе зажжены не все лампы.

А д м и н и с т р а т о р  за своей конторкой; по эту сторону барьера Р о д и м ц е в  заполняет анкету для приезжающих.

М у с я, за стойкой буфета, налаживает кофейный автомат.

За одним из столиков в кафе  Г о р д и н  решает шахматную задачу.

Р о д и м ц е в (заполняет анкету). Та-ак… фамилия, имя, отчество… место работы… цель приезда… (Отдает листок администратору.)

А д м и н и с т р а т о р. Двадцать третий номер, двухкоечный, но подселять к вам без крайней необходимости не буду. (Дает Родимцеву ключ от номера.) Хороший номер. Пожалуйста.

Г о р д и н (про себя). Интересно, очень интересно…

Р о д и м ц е в (администратору). Первая гостиница, где номера — запросто!..

А д м и н и с т р а т о р. Создаем условия.

Р о д и м ц е в. Мир науки. (Поднял с полу чемодан.) Этаж который?

А д м и н и с т р а т о р. Второй, пожалуйста.

Родимцев пошел к лестнице.

Р о д и м ц е в (на ходу — Мусе). Кафе до которого часа?

М у с я. До одиннадцати. (Об автомате.) Господи, одно мученье с ним!..

Родимцев поднялся по лестнице, пошел коридором второго этажа, ища свой номер.

Р о д и м ц е в. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый… (Ушел.)

Г о р д и н (про себя). Но почему — e7?! Очень странно…

А д м и н и с т р а т о р (подошел к стойке буфета, Мусе). Налей-ка мне мою, пока тихо.

М у с я (об автомате). Без мастера не обойтись. (Наливает ему рюмку коньяку.) Последняя на сегодня по норме.

А д м и н и с т р а т о р (выпил коньяк). Запиши.

Г о р д и н (про себя). Одну минутку…

На втором этаже появился  Г а в р и л о в.

Г а в р и л о в (перегнулся через балюстраду, администратору). Наши с лыж не вернулись?

А д м и н и с т р а т о р. Не видать, Сергей Антонович.

Г а в р и л о в. Когда наконец подключат телефоны в номерах?!

А д м и н и с т р а т о р. Обещают.

Гаврилов спустился вниз, подошел к телефону, стоящему на барьере администраторской, набрал номер.

Г а в р и л о в (по телефону). Надежда Владимировна? Здравствуй, Надя. Что Коля? Уже выехал? (Посмотрел на часы.) Ага. Ладно, Надюша, как приедет, скажу, чтоб позвонил. Я тебя обнимаю. (Положил трубку на рычаг; Мусе.) Кофе, пожалуйста, двойной.

М у с я. Так автомат не работает, сломался, Сергей Антонович!..

Г а в р и л о в. А-а… починить надо, починить, без кофе нельзя! (Пошел наверх, встретился на лестнице с идущим вниз Родимцевым.) Здравствуйте. (Прошел мимо, ушел к себе.)

Р о д и м ц е в (глядя ему вслед, удивленно — администратору). Вроде бы незнакомые…

А д м и н и с т р а т о р. Воспитание.

Родимцев спустился вниз, подошел к буфету.

Р о д и м ц е в (Мусе). Нацеди-ка сто грамм. (Администратору.) И все тут у вас такие воспитанные? (Мусе.) Сто пятьдесят. (Администратору.) А номер — ничего, вполне. Вся гостиница такая?

А д м и н и с т р а т о р. Стараемся.

М у с я (налила Родимцеву коньяк). Чем будете закусывать?

Р о д и м ц е в. Зачем? (Выпил коньяк.) Получи. (Отдал ей деньги, получил сдачу. Подошел к столику Гордина, некоторое время молча наблюдает.) Теорию отрабатываете?

А д м и н и с т р а т о р (Родимцеву, тихо). В международных турнирах участвовал…

Р о д и м ц е в. А-а!.. (Пауза. Гордину.) Может, сразимся?

Г о р д и н (рассеянно). Пожалуй…

Р о д и м ц е в. Лады. (Расставляет фигуры на доске так, как это делается при игре в шашки.)

Г о р д и н (опешил). Это же шахматы!..

Р о д и м ц е в. А мы — в шашки, какая разница? Для отдыха мозгам. Я белыми, поскольку вы гроссмейстер, так сказать, не возражаете? Мой ход. (Делает ход.)

Г о р д и н (апеллируя к администратору). Позвольте!..

Р о д и м ц е в. Ваш ход.

Гордин механически делает ход.

Разрешите присесть? (Садится; администратору.) Садись, погляди, как они меня — под орех. Ход мой? (Делает ход.) Ваш ход.

Администратор подсел к ним.

Кофейный автомат вдруг зашипел, заработал.

М у с я. Сам включился! Ах ты кибернетик чертов!..

Р о д и м ц е в (Гордину). А мы сразу две возьмем, что вы на это скажете?!.

Свет  с п р а в а  уменьшается, с л е в а — нарастает.

С л е в а.

Шоссе, «Волга».

М е н ш и к о в  за рулем, рядом с ним — Л о с е в а.

Молчали.

Шел густой снег.

Меншиков остановил машину.

М е н ш и к о в. Перекресток рядом, остановим такси, здесь они — часто… Не сердись, было бы неловко, если б мы приехали вместе… особенно сейчас…

Л о с е в а. Да. (Хочет открыть дверцу.)

М е н ш и к о в. Погоди!

Л о с е в а. Хорошо. (Пауза.) Что ж, хорошо.

М е н ш и к о в. Иначе нельзя, понимаешь?! Это же мука для всех троих!..

Л о с е в а. Да…

М е н ш и к о в. Сколько так может продолжаться?! И с каждым днем — все сложнее!..

Л о с е в а. Да.

М е н ш и к о в (взорвался). Когда ты перестанешь твердить свое — да, да, хорошо, хорошо!.. Рожек да ножек не оставят! (Пауза.) Извини.

Л о с е в а. Все сказал?! Ну, поговори еще, поговори!..

М е н ш и к о в. Ирина, не надо так…

Л о с е в а. Тогда открой машину, я не могу. И — хватит, я устала, все! Открой!

Меншиков перегнулся через нее, открыл дверцу.

Лосева вышла из машины.

М е н ш и к о в. Захлопни сильнее.

Она захлопнула дверцу.

(Выключил мотор, вышел из машины, запер ее.) Какой снег… Пойдем.

Ушли.

Погодя слышно, как подъехал мотоцикл.

К машине Меншикова подошел  л е й т е н а н т — инспектор ГАИ. Заглянул сквозь окно внутрь.

Л е й т е н а н т. Понятно. Чья машина? (Посветил карманным фонариком на номер.) Частник. Так. Где хозяин? (Снова взглянул внутрь.) Нет хозяина. Понятно. Поищем. (Ушел, его не видать за снегом.)

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Р о д и м ц е в  играл в шашки с  Г о р д и н ы м.

Р о д и м ц е в. А мы вторую дамку! Шахматы что! Шашки — это вещь!

Г о р д и н. Да… проиграл, кажется.

Р о д и м ц е в. Пять — один имеем в нашу пользу. (Администратору.) Видал?! И безо всяких там тактик, стратегий, — быстрое соображение надо иметь!

Г о р д и н. Еще одну? Кажется, я уловил…

Снова расставили на доске шашки.

Вернулись из леса  Щ е р б а к о в, К р ю к о в, Г а л о ч к а. Видно, как они за дверью счищают снег с лыж.

М у с я. Наши воротились! Ох и кинутся сейчас на меня!

А д м и н и с т р а т о р (встал со стула, пошел в вестибюль. На ходу — Мусе). Давай, давай! (Подошел к двери, приоткрыл ее, сказал тем, снаружи.) Товарищи, отряхнитесь как следует, пожалуйста, веничек там специальный есть. (Закрыл дверь, глядит наружу.)

Р о д и м ц е в (Гордину). А мы вас вот так! (Сделал ход.)

Г о р д и н. Как?.. (Вдруг.) Погодите, что вы сделали?! — слон — на e7?!

Р о д и м ц е в (озадачен). Какой слон?

Г о р д и н. Одну минутку, одну… (Быстро переставляет фигуры, восстанавливая позицию задачи.) Так! E7! Конечно! Очень просто!.. (Углубился в задачу.)

Р о д и м ц е в. Что вы шашки смешали?! Я же в дамки шел!.. (Пожал плечами, встал, пошел к буфету. Мусе.) Ученый, наверное, да?.. Пять раз подряд с копыт его — долой! Так-то!.. Двести и пожевать чего-нибудь — сосисок там или котлет с салатом, чего попроще. А то набегут эти — с морозу, с голоду, гроссмейстера́!..

В гостиницу вошли, с лыжами в руках, Щ е р б а к о в, К р ю к о в, Г а л о ч к а. Лыжи они поставили к стенке под лестницей.

К р ю к о в. Наладила агрегат, Мусенька?

М у с я (ему). Действует пока что. (Родимцеву.) Все?

Р о д и м ц е в. Ишь, краснорожие!.. (Мусе.) Там видно будет. (Ушел с едой к дальнему столику, сел, ест.)

К р ю к о в (Щербакову). Разговеемся? (Галочке.) По маленькой, Галочка?

Г а л о ч к а. Я только переоденусь. (Пошла наверх.)

А д м и н и с т р а т о р (Галочке). Ваш ключ!

Г а л о ч к а (возвратилась, взяла у него ключ). Ах, извините, — такая растеряха! (Ушла.)

Щербаков и Крюков вошли в кафе.

К р ю к о в (Гордину). Отсиживаетесь в тепле, Марк Львович?

Г о р д и н. Шахматы!.. (Встал.) Домой позвоню, как там мой Андрей… (Пошел к телефону.)

К р ю к о в (садясь за стол; Мусе). Мусенька, войди в положение.

М у с я. Два по сто?

Щ е р б а к о в (сел за стол; Мусе). И чаю. (Крюкову.) Удивительно, до чего на тебя каждая новая юбка действует!

К р ю к о в (согласился). Безусловный рефлекс. К тому же я — совершенно бескорыстно.

Щ е р б а к о в. В том смысле, что кора головного мозга здесь ни при чем.

К р ю к о в. Сердце, Боря. А также любовь к искусству.

Щ е р б а к о в. Как можно любить искусство и искусствоведов одновременно?!

Г о р д и н (по телефону). Андрюша? Привет, сынок. Это папа. Мама на дежурстве?

Щ е р б а к о в (Крюкову — о Родимцеве). Это что за фигура?

К р ю к о в. Начальство какое-либо осчастливило. Я их с первого взгляда секу.

Г о р д и н (по телефону). Ладно, сынок, ложись, я тебя целую, мальчик, спокойной ночи. (Положил трубку; администратору.) Мать на дежурстве, он — и уроки сам, и поужинал, и постелил себе…

А д м и н и с т р а т о р. Самостоятельность имеет тенденцию развиваться как в одну, так и в другую сторону…

Гордин возвратился в кафе, подсел к Щербакову и Крюкову.

Г о р д и н. Хорошо на лыжах?

Муся принесла им коньяк и еду.

М у с я. Кушайте на здоровье. (Гордину.) Я и вам сосисок принесла. (Крюкову.) А вам, Славик, две порции.

Щ е р б а к о в (о Крюкове). У каждого какой-нибудь талант. У него — кушать.

М у с я (Щербакову). Почему вы такой злой, Боря?

К р ю к о в. А в этом его талант, Мусенька. Из всех органов у него более всего развит желчный пузырь.

Щ е р б а к о в. Каждому свое. У меня — пузырь, у тебя…

По лестнице спускается  Г а л о ч к а.

К р ю к о в (увидел ее, громко). Сюда, Галочка, мы здесь!

Щ е р б а к о в. Вот, пожалуйста. Вся физиология наружу.

Г о р д и н (качает головой). Вы, Боря, ради красного словца — отца родного…

К ним подошла Галочка.

Г а л о ч к а. Вот и я.

К р ю к о в (придвигая ей стул). Налить вам, Галочка?

Муся пошла за рюмкой для Галочки.

Г а л о ч к а. Немножко. Озябла все-таки.

К р ю к о в. Пить, Галочка, нужно не для чего-то, — это чистая, незамутненная радость, ее грех утилизировать.

М у с я (принесла Галочке рюмку). Алкоголь — опиум для народа. (Возвратилась за стойку.) Кабы не план, я бы им и вовсе не торговала, проклятым!

К р ю к о в. Слава богу, у нас планирование централизовано! Ваше здоровье, Галочка.

Щ е р б а к о в (Галочке). Это правда, что вы — искусствовед?

Г а л о ч к а. Да. (Гордину.) Что же вам не налили? (Щербакову.) А что?

Г о р д и н. Печень.

Щ е р б а к о в (Галочке). Странная профессия. Есть физики, нет физиковедов. Или медицина — врачи. Представляете, кандидат врачеведческих наук?!

Г а л о ч к а (обиделась). Это совсем другое. У нас, у гуманитариев…

Щ е р б а к о в. Гуманитариев — все больше, гуманистов — хоть шаром покати…

К р ю к о в (Галочке). Он молод, многого еще не понимает.

Администратор подошел к буфету.

А д м и н и с т р а т о р. Мою, Муся.

М у с я. Ваши все вышли. Норма. Сами себе установили.

А д м и н и с т р а т о р. Я одинокий мужчина, Муся, меня грешно обижать.

М у с я. Женились бы.

А д м и н и с т р а т о р. Ни возраста уже, ни внешности, ни зарплаты… Сто граммов, Муся.

М у с я. Я тоже сама бьюсь, если не считать Люськи. Так с детьми еще тяжелей. Пятьдесят. (Взялась за бутылку.)

А д м и н и с т р а т о р. Пустая комната, еда всухомятку, сам себе стираешь, гладишь, штопаешь… Сто, Муся.

М у с я. Пятьдесят. Нам тоже не сладко.

А д м и н и с т р а т о р. Бессонные ночи, ни тебе уюта, ни тепла… Сто граммов, Муся, мне меньше нельзя.

М у с я (сдалась). Ужасно вы убедительный, Михаил Минаевич, с вами трудно — общий язык!.. (Налила ему полную рюмку.) Между прочим — и прачечной вы пользуетесь, и носки штопать нашим горничным носите… и внешность у вас еще вполне соответствует. (Налила ему воды в бокал.)

А д м и н и с т р а т о р (выпил). А счастья нет, Муся, нет… (Запил водой.)

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в  вернулся к машине, отпер ее, сел, положил руки на руль.

Снег повалил еще гуще.

М е н ш и к о в. Все. Кода. Все… (Достал сигареты, чиркнул зажигалкой — не зажигается.) Конечно. Нет газа. Все как полагается. (Поискал спички.) И спичек. Все правильно… Все правильно — обрубил, отсек, забыл. Не думать! Завтра — эксперимент, работа, никаких рефлексий, рефлексии потом, после. Спокойно. Дыши глубже, болван!..

Вернулся  л е й т е н а н т, подошел к машине.

Л е й т е н а н т. Здравия желаю. Загораем?

Меншиков опустил боковое стекло.

М е н ш и к о в. Дайте огонька, пожалуйста.

Лейтенант был строг.

Л е й т е н а н т. Отложим. Разрешите документы.

Меншиков протянул ему права.

(Тщательно изучал их, светя себе фонариком. Вернул их, зашел спереди.) Фары.

Меншиков включил фары.

Дальний свет.

Меншиков переключил свет.

Понятно. (Взялся за ручку дверцы.) Разрешите.

Меншиков подвинулся.

(Сел за руль. Включил зажигание, мотор затарахтел.) Пусть погреется. Спички. (Протянул Меншикову спички.) Далеко едете?

М е н ш и к о в (прикурил). В НИИ.

Л е й т е н а н т. Понятно. (Прислушался к мотору.)

М е н ш и к о в. Замерзли, небось?

Л е й т е н а н т. Мешаете сосредоточиться. (Переключил одну за другой скорости, прислушиваясь к мотору.) Малость есть. С одной стороны — служба, с другой — температура. Не торопитесь — включим печку, отойду хоть сколько-то. Не в том смысле, что я — ГАИ, а — как человек человеку.

М е н ш и к о в. Включайте.

Лейтенант включил печку.

Л е й т е н а н т. Не забывайте переключать с дальнего на ближний, когда встречная. Слепят друг друга, потом по частям их собирай. Скоростя́!

М е н ш и к о в. Хорошо.

Л е й т е н а н т. Техника, видать бы мне ее в белых тапочках! Хотя вы, надо думать, тоже техникой занимаетесь, — НИИ?

М е н ш и к о в. Некоторым образом.

Л е й т е н а н т (задумался). Большой, конечно, прогресс имеется. Спутники, лазеры, синтетика, до Луны вот дотопали… А с другой стороны — бомба. Раз — и в блин. Как увязать?

М е н ш и к о в (не улыбаясь). Сам Эйнштейн развел руками и — умер.

Л е й т е н а н т. Тут у нас один из этих же — из торговой сети — намухлевал, купил машину, сел за руль — и в блин. А в магазине как раз ревизия.

М е н ш и к о в (улыбнулся). Аналогичный случай, да.

Л е й т е н а н т. Еще работать нам над ними и работать… Погрелся, спасибо. (Вышел из машины, козырнул; наставительно.) И — в блин!.. Здравия желаю. (Ушел.)

Слышно, как укатил мотоцикл.

М е н ш и к о в. И — в блин… Осторожно, не торопись, береги себя, ты еще нужен родной науке. Не забегай вперед, будь трезв и себе на уме. Береженого бог бережет. Москва от грошовой свечи сгорела. Задуй свечу, не играй с огнем… (Нажал на стартер.) Радуйся. Ты в полном порядке… (Тронулся с места.)

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Щ е р б а к о в (Галочке). Что за лекции вы здесь будете читать?

Г а л о ч к а. В Доме ученых? Цикл. Проблема конфликта в современном кино, проблема новаторства и проблема положительного героя.

К р ю к о в. А — отрицательного?

Г а л о ч к а. Само собой — как антитеза.

К р ю к о в. Значит, и мы не будем забыты!

Щ е р б а к о в. Куда тебе!..

Г о р д и н (Галочке). Так, недрогнувшей рукой делить — черное, белое!.. — нелегкая у вас работа.

Щ е р б а к о в (ей). Дело привычки, верно?

Г а л о ч к а (серьезно). Видите ли…

К р ю к о в. Просто мы умираем от любопытства — мы кто? — положительные, отрицательные?

Г а л о ч к а (несколько смешалась). Вы ведь живые, а я — об искусстве!..

Гордин, Щербаков и Крюков долго смеялись.

Г о р д и н. Вы милый человек, Галочка, вы удивительно милая, честное слово!..

Р о д и м ц е в (администратору, который все еще стоял у стойки). Чего они ржут?

А д м и н и с т р а т о р (пожал плечами). Они вообще имеют склонность много смеяться.

Р о д и м ц е в. А эта, рыженькая? Ты садись, садись. Налить тебе?

А д м и н и с т р а т о р. Никогда. Я на работе. Нет, она по линии распространения знаний.

Р о д и м ц е в. Каких?

А д м и н и с т р а т о р. Не в курсе. Разнообразных, я полагаю. А вы, прошу прощения… от каких органов?

Р о д и м ц е в. «Центросоюз». С вашими точками договора подписывать буду: цитрусовые, овощи, орехи, винно-водочные, лесная ягода, грибы… А тот, пожилой, которого я в шашки уделал?.. — чем-то вроде знакомый… а где, когда, по какому делу?..

Сверху спустился  Г а в р и л о в.

Г а в р и л о в (еще с лестницы). Николай Николаевич не приезжал еще?

К р ю к о в. Нет, Сергей Антонович.

Г а в р и л о в (поглядел на часы). Десятый… (Спустился вниз; Гордину.) Марк, можно тебя на минуту? (Галочке.) Извините.

Г а л о ч к а. Пожалуйста.

Гаврилов и Гордин уселись за другой столик.

Г а л о ч к а (о Гаврилове). Ваш шеф?

Щ е р б а к о в. Нет. Только директор.

К р ю к о в. Шефа вам еще предстоит узреть, великого Никника.

Щ е р б а к о в. Захватывающее зрелище.

Г а в р и л о в (Гордину). Как-никак мы с тобой его самые близкие друзья. Я никогда не лез в его интимные дела, но есть же какие-то границы!..

Г о р д и н. Не знаю, не знаю…

Г а в р и л о в. Бросить все за ночь до опыта! Я уж не говорю о Наде — она конечно же все знает, доброжелателей у всех у нас хватает!.. Молчит, — самолюбие!.. Но я не об этом — черт с ними! — завтра опыт, тысяча вопросов, тысяча осложнений, уже два раза из Госкомитета звонили, а ему — хоть бы что!.. И Лосевой, заметь, нет.

Г о р д и н. Ничего страшного, — все обговорено, уточнено… и он приедет, еще рано.

Г а в р и л о в. Если что — не его, светило, а директора по шее, меня!.. (Щербакову и Крюкову.) Борис Леонтьевич, Ростислав Иванович, попрошу зайти ко мне, не будем дожидаться Николая Николаевича. (Гордину.) Пойдем.

Гаврилов и Гордин пошли наверх.

К р ю к о в (Галочке). Вот и испортил нам песню…

Щ е р б а к о в (встал). Уж договаривай цитату. (Галочке.) Как там она?.. (Пошел к лестнице.)

К р ю к о в (Галочке — о Щербакове). Если б, по недосмотру властей, он не пошел в ученые — быть бы ему детоубийцей. Не уходите, мы скоро. (Пошел за Щербаковым наверх.)

Муся подошла к Галочке, принесла ей поесть.

М у с я. Я вам сосисок принесла, больше ничего уже нет.

Г а л о ч к а. Спасибо.

М у с я (присела рядом). Надолго к нам?

Г а л о ч к а. На неделю. Лекции читать, приходите. Об искусстве.

М у с я. Где уж мне… я тут в одиннадцать только кончаю. Без задних ног, набегаешься за день. Вы сами — артистка?

Г а л о ч к а. Нет. Искусствовед.

М у с я. Раньше специальностей меньше было… а нынче и не поймешь, кто — кто… Вы кушайте, кушайте, остынет. Я вам не мешаю?

Г а л о ч к а (ест). Нисколько.

М у с я. Я читать люблю. И подписываюсь, и покупаю, и в библиотеке, — днем народу у нас мало, читаешь. И что ни книжка — вопросы, вопросы, все бьются, спрашивают. А ответов — нет, как так?.. Аналогично и в кино…

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

Машина шла не скоро — снег.

М е н ш и к о в. В сентябре это было? В октябре?.. — дождь, слякоть… давление подскочило… Подрядчик затягивал монтаж установки, с утра изругался до хрипоты… Надя за завтраком молчала… и чай был жидкий. Позвонили из комитета — ускорить сроки, а объяснить им что-либо не так-то просто… и Сергей что-то темнил…

Рядом с ним — Г а в р и л о в.

Г а в р и л о в. Звонили из Госкомитета.

М е н ш и к о в. Но ведь я уже…

Г а в р и л о в. Тем не менее.

М е н ш и к о в. Ну?!

Г а в р и л о в. Придется поднажать. Я уже связался с поставщиками…

М е н ш и к о в. Отставить.

Г а в р и л о в (усмехнулся). Бонапарт!..

М е н ш и к о в (помолчав). Я занимаюсь наукой. Ее нельзя торопить. Разговор окончен.

Г а в р и л о в (вздохнул). Все понимаешь, а ерепенишься, как…

М е н ш и к о в. Пока у меня не будет полной ясности и уверенности — до последнего узла, до последней гайки! — ты будешь им отвечать: не готовы.

Г а в р и л о в (не сразу). Хорошо. Но фонды будешь выколачивать ты сам. Не готовы, согласен. Но Госплан, госбанк, бюджет, снабжение — ты сам.

М е н ш и к о в. Пыль в глаза — не приспособлен!..

Г а в р и л о в. Конечно. Я — приспособлен, спасибо. Веселая история — я директор института, ты — руководитель лаборатории, но завишу я от тебя, а не наоборот. Ты — чистая наука, я — проклятый бюрократ. Пожалуйста.

Меншиков махнул рукой.

М е н ш и к о в. До чего ты договорился с монтажниками?

Г а в р и л о в. Конец ноября.

М е н ш и к о в. Январь.

Г а в р и л о в. Хорошо. Декабрь.

М е н ш и к о в. Конец года? План, премии, рапорт?

Гаврилов вздохнул.

Кому это надо?

Г а в р и л о в. Так уж заведено.

М е н ш и к о в. Пятнадцатое января.

Г а в р и л о в. Прекрасно. Двадцать девятое декабря.

Меншиков рассмеялся.

Вот я тебя и развеселил.

М е н ш и к о в. Когда Гордин едет в Стокгольм?

Г а в р и л о в (помедлил). Я не послал на него бумаги.

М е н ш и к о в. Почему?

Г а в р и л о в. Наверху его не знают. То есть знают о нем совсем другое — ни степени, ни ученого звания, прошлое… не утвердят. Подумай о нем — еще один удар…

М е н ш и к о в. Я сам пойду!

Г а в р и л о в. Пусть едет Щербаков.

М е н ш и к о в. Почему — Щербаков?

Г а в р и л о в. Молодой, деловой, докторскую на этом же материале делает. К тому же… носится со своим вариантом эксперимента, у всех на зубах навяз. Уж очень он у тебя колючий, на всех рычит. (И погодя добавил.) Тебе же спокойнее.

М е н ш и к о в. Ох, как ты меня оберегаешь!.. Чуток ты, чуток!..

Г а в р и л о в. Он рычит, ты рычишь… не институт, а — «во дворе злая собака»… Ладно, еще вернемся к этому. Что Надя?

Меншиков не ответил.

Слушай… я никогда в это не лез, но… отпусти Лосеву в лабораторию к Степакову…

Меншиков не повернулся к нему.

М е н ш и к о в. До свидания.

Г а в р и л о в. Ну-ну…

Его уже нет рядом.

М е н ш и к о в. Срок — уступил, Марка — уступил… Щербакова… кто следующий?.. Чертов снег! — едешь как в молоке…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Р о д и м ц е в (администратору). В полста восьмом, как актировали меня, знаешь, я какую сумму на материк привез?! А где они? — ищи-свищи… Я не жалуюсь — и пенсия, и зарплата, и командировочные, а все же — пожиже, чем у них, гроссмейстеров…

А д м и н и с т р а т о р. И мне скоро срок подходит, а стажа уже — с хвостиком. Я планирую — на юг куда-нибудь, в маленький городок, — палисадник, полдесятка плодовых деревьев — яблоня, вишня, персик… персиковый цвет, знаете, белый с розовым, я более всего… На картинках, правда, до сих пор только видел, не пришлось в натуре, но представляю предельно, как живой…

Р о д и м ц е в. Нет, брат, мне хоть и полста девятый пошел — я не гнусь!.. Рано еще. На! (Поставил руку локтем на стол.) Попробуй опрокинь! Нет, ты попробуй, попробуй!

А д м и н и с т р а т о р. Я — на работе.

М у с я (Галочке). Или вот они, наши, из НИИ. Придумывают, изобретают, тоже бьются — большие достижения, чудеса просто, я понимаю. А мне-то что? То есть не в том смысле, что мне дела нет, — я тут который год в науке, можно сказать, дом родной! — но я так располагаю: достижения, развитие, техника, они для чего? Они для того, чтоб тебе, какой ты ни на есть незаметный и скромный по своим потребностям, чтоб и тебе полегчало, веселее стало, бодрее. Каждому. Иначе все это — до формальной лампочки, извините за выражение.

Г а л о ч к а. Видите ли, Муся… как бы это понятней… в том, что вы говорите, есть, конечно, зерно, есть какая-то правда, несомненно… но… Ага, вот как! — видите ли, есть как бы две правды — одна большая, всеобщая, так сказать, правда времени, и есть маленькая правда, ежедневная, сугубо единичная, если можно так выразиться. Так вот…

М у с я (перебила ее). Так что же — большая за счет маленькой должна процветать?.. По мне, так не то чтобы две, одной и той — не густо… Ладно, мне кассу сдавать, может, еще инкассатор подскочит. (Встала, пошла к себе за стойку.)

А д м и н и с т р а т о р (Родимцеву). У меня такая работа — с людьми. Я с самой войны, как демобилизовался, в гостиницах сотрудничаю, передо мной, вполне возможно, полмиллиона граждан прошло, и я каждому в паспорт заглядывал. И скажу со всей ответственностью — они разные, под одну гребенку не острижешь.

Р о д и м ц е в (усмехнулся). Еще как острижешь!.. Я ведь тоже с людьми работал, в других условиях, само собой, но уж передо мной-то они — как голенькие были, как на ладошке. И скажу тебе так — человек, он как глина, из него и памятник на вечную память можно, и саман, и пол в хате мазать с навозом пополам, — на все годится.

А д м и н и с т р а т о р. Не-ет… тут уж я никак не могу контактировать! Народ ох как изменился! Теперь ты ему сперва тихо докажи и — чтоб без вранья, а уж потом спрашивай с него. Очень он изменился к твердости.

Р о д и м ц е в. Как надо, так и изменяется. У нас хозяйство плановое. Главное — порядок. Налить еще?.. И тебе, дорогой товарищ, велят сюда — пойдешь сюда, велят туда… Пить будешь?

А д м и н и с т р а т о р (твердо). Никогда. Вы извините, мне нужно еще… (Встал, пошел к Мусе.)

Р о д и м ц е в (Мусе). Еще двести, девушка! (Администратору, вслед.) Обижаться не на что — порядок для всех один, не отрывайся, не выкобенивайся!..

А д м и н и с т р а т о р (Мусе). Мусенька…

М у с я (выжидательно). Ну?!

А д м и н и с т р а т о р. Нет, не буду… (Пошел за свою конторку.)

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

Мимо проносились зыбкими желтками фары встречных машин.

М е н ш и к о в. Полдороги позади… ну и метет!..

Рядом с ним — ж е н а.

М е н ш и к о в а. Зачем ты отпустил шофера?! В такую погоду — сам!..

Меншиков не ответил.

Сколько лет, как мы уже молчим и молчим друг с другом?.. Четыре, пять?.. Нет, я не требую объяснений, не волнуйся.

М е н ш и к о в. Я могу тебе все сказать, Надя.

М е н ш и к о в а. Не надо. Слава богу, я знаю не все. И того достаточно. (Пауза.)

М е н ш и к о в. Что же нам делать, Надя?!

М е н ш и к о в а. Ты ждешь от меня совета?!

И опять молчали.

М е н ш и к о в. Мы давно уже просто друзья, верные, мудрые друзья, уж так-то все друг о друге знаем…

М е н ш и к о в а. Скучно, конечно. Двадцать три года все-таки.

М е н ш и к о в. Полжизни, да…

М е н ш и к о в а. Ты ведь все равно думаешь о второй половине, предстоящей… Все было бы, Коля, просто, если б я не любила тебя. Пустяк, конечно, безделица, не будем тратиться на пустяки… Каких-нибудь двадцать три года, подумаешь!..

М е н ш и к о в. Тебе худо, я знаю. Прости.

М е н ш и к о в а. Тебе тоже невесело — ты это хотел сказать? Конечно. Знаешь отчего? — тебе нужно, чтобы я тебя поняла, пожалела, приняла за тебя решение. Чтобы — не ты, а — я. Чтобы ты потом мог думать — не я, мы оба, обоюдно. И — никаких угрызений. Это — ты!..

М е н ш и к о в. Похоже…

М е н ш и к о в а. Еще бы! — кто тебя знает лучше!.. Ты — это ты. У тебя твоя наука. И больше — ничего. Ни я, ни дети, если б они у нас были, ни она даже… извини. Наука, работа, письменный стол. Он — твое брачное ложе. Я ведь тоже была тебе только любовницей, женой — наука. И ничего другого тебе на самом деле не нужно, никого. Покой, равновесие, тишина. (Замолчала надолго.) Что ж… я готова… На оставшуюся половину. Мы так и живем всю жизнь… Не твоя вина — моя беда. Ты такой породы — талант на тебе как броня. Иначе нельзя, наверное. Моя роль маленькая — быть броней для твоей брони. Оберегать, утешать, защищать. Я привыкла. И ты — тоже. По-другому ты уже не сможешь, ты это знаешь. Иначе ты давно бы ушел, поверь. Хотя… ты и тут не свободен в выборе — ты так дорожишь своей свободой, что давно уже связал себя ею по рукам и ногам. Но ты можешь хоть раз попробовать… Но — сам. Сам.

М е н ш и к о в. Только не торопи меня! Начать все с красной строки…

Навстречу — фары машины.

Что же он свет не переключает, лихач! И так будто в сметане ползешь!.. И все-таки ты должна мне помочь, Надя…

Но ее уже нет рядом.

(Усмехнулся.) Бред какой-то!.. Черт те что в голову лезет!.. Кто тебе поможет, старый, если ты и сам — как мышь в сметане!..

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Муся включила репродуктор над стойкой: Русланова поет «Калитку».

Г а л о ч к а. Как поет!.. Слушаешь и вдруг понимаешь, какие мы, в сущности, русские… безвозвратно…

Долго слушали песню.

М у с я. Я люблю грустные, я — деревенская… Нынешние-то популярные и непонятно про что, для чего… «Речка движется и не движется» — что мне-то в том?! Песня про жизнь должна быть, про долю, чтоб будто лично про тебя…

Г а л о ч к а (привычным тоном). Видите ли… новое содержание, новые формы — ищем… Но и традиции, конечно, народные, мелодические…

Песня.

Потом, погодя, из гавриловского номера вышли, не отойдя еще от делового своего разговора, Г а в р и л о в, Г о р д и н, Щ е р б а к о в  и  К р ю к о в.

Г а в р и л о в. Не кажется ли вам, что этот разговор малоуместен накануне эксперимента, за каких-нибудь десять часов до…

Щ е р б а к о в. Нет, не кажется.

Г о р д и н. Не надо, товарищи, зачем же…

К р ю к о в (тихо, Щербакову). Брось! — приедет Никник…

Щ е р б а к о в (громко). Опять Никник?! Великий, единый, неделимый!.. Все решит, все поставит на место!

Г а в р и л о в (спокойно). Хорошо. Пойду навстречу вашему свободомыслию. Я освобождаю вас от участия в завтрашнем испытании установки.

Г о р д и н. Сергей!..

Щ е р б а к о в. Отлично. Как раз денек завтра будет тихий, похожу на лыжах. Кстати, сколько там градусов снаружи? (Направился к входной двери; на ходу — Гаврилову.) Считайте, что я просил вас перевести меня в лабораторию профессора Степакова. (Ушел на улицу.)

Хлопнула дверь.

Г а в р и л о в. Прекрасно. Еще неизвестно, захочет ли Степаков…

К р ю к о в. Как же, Сергей Антонович?! — без Никника…

Г о р д и н. Сергей, надо бы не без него…

Г а в р и л о в. С Николаем Николаевичем, поверьте, общий язык мы найдем. (О Щербакове.) Ратоборец!.. — до опыта одна ночь, мы все должны быть спокойны, собранны перед лицом…

К р ю к о в (почти машинально). Общего врага…

Г а в р и л о в. А вы, Ростислав Иванович, недалеко ушли от Щербакова!..

К р ю к о в. Хотя мне и очень далеко до него… Кстати, кто же в таком случае завтра будет дублировать шефа?..

Г о р д и н (прислушиваясь к песне). Вы бы лучше послушали — какая песня!..

Г а в р и л о в. У директоров своя музыка — план и неприятности!.. Не до гармонии. (Пошел к телефону, набрал номер.) Квартира Меншиковых? Дуся? Дуся, попросите Надежду Владимировну. Я подожду.

Песня.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

В лучах фар метался снег, казалось, он падает не сверху, а бешено несется навстречу.

М е н ш и к о в. Засел в голове, как гвоздь!.. Надоел, набил оскомину, хронический насморк какой-то… Ну и дорожка! — застрянешь, занесет, никто и не откопает!.. И фамилия какая-то щербатая, ехидная, строит рожи, — Щербаков…

Рядом с ним — Щ е р б а к о в.

Вы не водите машину?

Щ е р б а к о в. Не люблю умеренную езду.

М е н ш и к о в. А что вы любите?

Щербаков не ответил.

Скорость не устраивает. Что еще?.. Я вас устраиваю?

Щербаков опять промолчал.

Молчать вы уже научились. Далеко пойдете.

Щ е р б а к о в. Подметки, боюсь, скоро протрутся.

Меншиков прибавил газу.

М е н ш и к о в. Итак, ваше предложение по поводу завтрашнего опыта.

Щ е р б а к о в. Да.

М е н ш и к о в. Что ж… элегантно. Опыт можно поставить красиво. Блеск ума, парадоксальность, некоторый нигилизм в отношении общепринятого… складно, стройно. Но — зачем?

Щ е р б а к о в. Я вас слушаю.

М е н ш и к о в. Результат, который вы преследуете, — тот же, что и предполагаемый графиком, разработанным лабораторией.

Щ е р б а к о в. Вами.

М е н ш и к о в. Мною. Результат — идентичный. Посему не вижу оснований к изменению постановки и графика. Экстравагантность даже в одежде претит. Не вижу оснований. К тому же я не люблю менять своих решений.

Щ е р б а к о в (усмехнулся). Ваша цель — подтвердить вами же обоснованный теоретически результат. Он не вызывает сомнений. Если его удастся подтвердить. Удастся. Но я хочу не только этого. Не только — результата. Я хочу еще и испробовать новый ход мысли, не похожий на прежний, иную логику. Результат — тот же, вы правы. Путь — иной.

М е н ш и к о в. Спортивный интерес?

Щ е р б а к о в. Нет. Может пригодиться потом.

М е н ш и к о в. Кому пригодиться? Когда?

Щербаков спросил не сразу.

Щ е р б а к о в. Не обидитесь?

М е н ш и к о в. Не обещаю.

Щ е р б а к о в (с трудом). Я только начинаю…

Меншиков понял, что он хотел сказать.

М е н ш и к о в. Я слушаю, слушаю.

Щ е р б а к о в. Можно — художественно?

М е н ш и к о в. Если иначе никак не можете — плохи наши дела.

Щ е р б а к о в. Есть миллион дорог. Сколько людей — столько дорог. И на каждой — как камешки — открытия. На чужой — себе дороже нагибаться за ними. На своей — естественно… До чего красиво я излагаю… с души воротит!.. (И прибавил, погодя.) Я только начинаю, Николай Николаевич.

Меншиков смотрел сквозь снег на дорогу.

М е н ш и к о в. Нет. Не вижу оснований. И… если хотите, можете перейти в лабораторию профессора Степакова, возражать не буду.

Щербаков рассмеялся весело и открыто.

Щ е р б а к о в. Фиг!.. Не надо мне Степакова!.. (И — с сожалением и искренне.) Эх, Никник… зачем вы так?!.

Меншиков не ответил.

Снег липнул к стеклу, дворники едва успевали его счищать.

Щербакова уже не было рядом.

М е н ш и к о в. А я, значит, кончаю? — это он хотел сказать? Мило, мило… Свои камешки я раздаривал, отдавал задаром, им же, всем — берите, стройте свои пирамиды!.. Кончаю?! Мне бы впору начать… Сызнова, начисто, набело… Не все еще сказано!..

Он прибавил скорость, снег несся навстречу пляшущей сплошной стеной.

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Песня.

Г а в р и л о в (в телефон). Нет, я подожду. Я из-за города, трудно дозваниваться.

А д м и н и с т р а т о р  стоял у буфета, слушал песню.

А д м и н и с т р а т о р (тихо, Мусе). Да-а… сколько лет мы с вами здесь работаем? — шестой, во всяком случае… а толком ни разу, собственно, не обменялись… Странно человек сконструирован! — когда стремление есть — суета, не до этого или все о чепухе говоришь, текущие дела, для души безразличные… все недосуг, все недосуг…

Щ е р б а к о в  вернулся с улицы.

Щ е р б а к о в (Крюкову). Минус два.

К р ю к о в  пошел за Щербаковым в кафе, Г о р д и н — за ними.

Г а л о ч к а (им). А я уже спать собралась. Долго вы там!

Щ е р б а к о в (Галочке). Я гляжу, музыка на вас действует усыпляюще.

Г а л о ч к а (холодно). Я вспомнила ту цитату из Горького — «испортил песню, дурак».

Она хотела встать и уйти, но Крюков удержал ее за руку.

К р ю к о в. Галочка, нельзя обижаться на стихийное бедствие. Вырабатывайте иммунитет.

Г о р д и н. Боря, Боря! Зачем вы себя так ломаете?

Щ е р б а к о в (без улыбки). Чтобы потом собрать заново по новой схеме…

Г а л о ч к а (снова садясь). Пусть просит прощения на коленях.

К их столику подошел сильно уже набравшийся  Р о д и м ц е в.

Р о д и м ц е в. Разрешите извиниться. Родимцев Владимир Федорович. (О Гордине.) Ихний партнер. Разрешите присоединиться. (Ставит на стол графинчик с остатками коньяка.)

Неловкая пауза.

Щ е р б а к о в. Не позволяем.

Г о р д и н. Борис!..

Щ е р б а к о в. У нас разговор.

Р о д и м ц е в. Нормально. Отгородились? А если советский простой человек…

Щ е р б а к о в (отдает ему графин). «Огромные горы сдвигает, меняет течение рек». Желаю счастья.

Р о д и м ц е в (поставил графин снова на стол). Да я… когда ты еще с голым пузом в свои университеты бегал…

Администратор подошел к ним.

А д м и н и с т р а т о р (Родимцеву). Товарищ, товарищ!.. У товарищей собеседование, товарищи все свои, а вы, товарищ…

Р о д и м ц е в (распаляясь). Какой я ему товарищ! Ему одни академики товарищи!..

Г о р д и н (встал; Родимцеву). Пойдемте, Владимир Федорович, я как раз хотел предложить вам партию… (Увел его.)

Р о д и м ц е в (обернулся к Щербакову). У-у… наука и техника!.. Погоди, не таких еще объезжали!..

Гордин усадил Родимцева за прежний его столик, взял с соседнего шахматную доску, расставил фигуры.

Г о р д и н. Ваш ход, Владимир Федорович.

Р о д и м ц е в (еле сдерживаясь). Думает, в дамки прошел?! У нас все равноправные, на всех одна управа!.. (Вспомнил.) Выпивку-то я оставил… а там еще четвертинка небось!..

Г о р д и н. Я сейчас принесу. (Встал.)

Р о д и м ц е в. Да плюнь ты, плюнь… пусть подавится ею!..

Гордин пошел за графином.

Г о р д и н (Щербакову). Обидели человека… (Галочке.) Не сердитесь на нас, Галочка! (Взял со стола графин, ушел к Родимцеву.)

Г а л о ч к а (Щербакову). Действительно…

Щ е р б а к о в. Не позволяю другим того, чего и себе не позволил бы.

К р ю к о в. Мог бы как-то иначе все-таки…

Администратор пошел к своей конторке.

Г а в р и л о в (по телефону). Да! Надя? Это я, Сергей…

К гостинице подъехала машина.

Одну минутку, Надюша… (Прикрыл трубку ладонью.)

С улицы вошла  Л о с е в а.

Л о с е в а. Добрый вечер.

Г а в р и л о в (ей). Николай Николаевич приехал?

Л о с е в а (пожала плечами). Не знаю.

А д м и н и с т р а т о р (протянул ей ключ). Ваш ключ. Добрый вечер.

Г а в р и л о в (раздраженно). Но он выехал из города?!

Л о с е в а (администратору). Мой ключ, пожалуйста. (Вспомнила.) Ах, да… (Пошла к лестнице.)

Г а в р и л о в (по телефону). Нет, Надя, показалось, не он. Да, куда-нибудь заехал по дороге, ничего страшного. Да, да… (Положил трубку. Пошел в кафе; Мусе.) Кофе наконец будет?!

М у с я. Пожалуйста, Сергей Антонович, конечно! (Готовит ему кофе.)

Гаврилов ждет у стойки.

Щербаков увидел Лосеву, догнал ее на середине лестницы.

Щ е р б а к о в. Привет.

Л о с е в а. Привет. Что тут у вас?

Щ е р б а к о в. Ходили на лыжах.

Л о с е в а. В лесу хорошо?

Щ е р б а к о в. Где Никник?

Лосева пожала плечами.

Извини. Конспирация, естественно. Пересела на такси. Не надоело?

Л о с е в а. Ты отвратителен. (Пошла наверх, потом остановилась, обернулась к нему.) Все. Все, Боря, можешь радоваться.

Щ е р б а к о в. Вот-вот лопну от счастья!..

Л о с е в а (усмехнулась). Ты, однако, непоследователен.

Щ е р б а к о в. Всего-то?!

Л о с е в а. Теперь я свободна. Свободное падение в вакууме… смешно.

Щ е р б а к о в. Это — он?..

Л о с е в а. Сама. Охота пуще неволи. Напои меня чаем. (Усмехнулась.) Почему бы и не ты теперь, собственно?..

Щ е р б а к о в (покачал головой). Нет, не так…

Л о с е в а. Ну, спасибо. Пойду спать.

Щ е р б а к о в (упрямо). Ты хотела чаю.

Л о с е в а. Да. Можно и чаю. Только переоденусь.

Щ е р б а к о в. Я подожду.

Л о с е в а. Я быстро. (Ушла к себе.)

Щербаков ее ждал у лестницы.

Гаврилов пил кофе, стоя у буфета.

Г а в р и л о в (Мусе). Отвратительный кофе! Бразильский?

М у с я (обиделась). Какой получаем.

Г а л о ч к а (Крюкову). Чудной он, этот ваш Боря. Грубый, вызывающий, а глаза — грустные.

К р ю к о в. С ним до черта трудно, мы даже раза два дрались, неделями не разговаривали. Но я ему все прощаю, он — талант. Талант все списывает, тут уж ничего не поделаешь.

Г а л о ч к а. Он не как все, верно…

К р ю к о в (почти серьезно). Не друг, а тяжкий мой крест. Все говорят со мной только о нем, как будто меня и нет, так — его тень, попутчик. Закон контраста! Иногда мне кажется, что я просто увеличительное стекло, через которое все изучают Борю. Большого Бориса.

Г а л о ч к а. Просто он…

К р ю к о в. Бросается в глаза, я понимаю. Что вы еще хотите услышать о нем?

Г а л о ч к а. Эта женщина, которая сейчас приехала… К которой он подошел…

К р ю к о в. Поговоримте-ка лучше обо мне, а?

Г а л о ч к а, Что ж, начинайте.

К р ю к о в. Можно — в третьем лице? — так удобнее. Он молод, спортивен — это я! — не без пороков. Кино, лыжи, хоккей, алкоголь — в меру, женщины — в меру, талант — тоже. В общем, Бориса ему не догнать. Перед вами скоморошничает — первая стадия влюбленности. Ни вас, ни его это ни к чему не обязывает. И вообще он терпеть не может обязанностей. Свободолюбив, мятежен, дрессировке не поддается. Как на духу.

Галочка рассмеялась.

Нет, правда, — вы мне нравитесь.

Г а л о ч к а. Это естественно.

К р ю к о в (озадачен). Почему так уж естественно?..

Г а л о ч к а. Потому что ни вас, ни меня это ни к чему не обязывает. Вот если б вы влюбились всерьез — это было бы противоестественно. Впрочем, вам это не грозит.

К р ю к о в (даже обиделся). Не понимаю?..

Г а л о ч к а. Вы же все — по уши в вашей науке, деле. Ни на что больше у вас нет времени. Вот вы и влюбляетесь с лёта в длинноногих и модных девочек, даже женитесь на них. А потом долго удивляетесь — как же это меня угораздило?! А разводиться — хлопотно, мерзко, да и некогда, вот и живете скрипя зубами, возводите между собою и ею стену из неотложных дел и усталости, спите в разных комнатах, а там уже начинаете коситься на новых долгоногих, посвежей и помоложе. Но и любовники из вас никудышные, потому что и это — хлопотно и требует хоть немножко души, а вы ее после пяти, как рабочий день кончился, — отключаете. Уходя, гасите свет.

Крюков слушал ее со все возрастающим изумлением и восторгом.

К р ю к о в. К вам это не имеет никакого отношения! Вы — не дурочка!

Г а л о ч к а (вздохнула). Я — длинноногая. Это вам мешает разглядеть, что — не дурочка.

К р ю к о в. Я разглядел!

Г а л о ч к а. Нет, это я вам сказала.

К р ю к о в. Я бы и сам догадался!

Г а л о ч к а. Не скоро. А значит — поздно.

К р ю к о в. Галочка!.. Слушайте, а если я…

Г а л о ч к а. И вправду влюбитесь? Не советую.

К р ю к о в. Но почему?!

Г а л о ч к а. Во-первых, вы бы стали видеть меня достаточно часто, чтобы одуматься. А во-вторых… во-вторых, может же и так случиться, что я сама вас полюблю, и как тут быть с вашей драгоценной самососредоточенностью?.. Нет, Слава, лучше не надо, я это вам — по-дружески.

К р ю к о в (очертя голову). Ей-богу!..

Галочка опять рассмеялась.

То есть я ничего пока не утверждаю, но…

Р о д и м ц е в (Гордину). Быстро вы перекантовались! Третью партию подряд продуваю!..

Г о р д и н. Просто вы несколько… не в форме, только и всего.

Р о д и м ц е в (неожиданно). Послушайте, а мы с вами раньше не встречались?..

Г о р д и н (усмехнулся). Не исключено. (Встал.) Извините. Пора, Владимир Федорович, спокойной ночи. (Ушел.)

Родимцев глядел ему вслед.

(Проходя мимо, Гаврилову.) Не пей кофе на ночь, Сережа, не уснешь.

Г а в р и л о в (рассеянно). Да… да, пойдем. (Взглянул на часы.) Четверть двенадцатого.

Г о р д и н. Значит, сейчас приедет.

Г а в р и л о в. Лосева — здесь…

Г о р д и н. Пойдем.

Ушли наверх.

Родимцев подошел к Мусе.

Р о д и м ц е в. Ну и чудаки тут у вас собрались…

М у с я (подсчитала). Пять девяносто шесть с вас.

Р о д и м ц е в (отдал ей деньги). Четыре копейки за тобой будут… Ну и чудаки!.. А город-то — режимный, без пропуска не проедешь…

М у с я (отдала ему сдачу). Девятнадцать рублей четыре копейки.

Р о д и м ц е в (взял деньги). А тут — одни чудаки… (Проходя мимо Галочки и Крюкова, про себя.) Усну ли еще — вот вопрос…

Г а л о ч к а (ему). Покойной ночи.

Родимцев остановился, несколько недоумевая.

К р ю к о в (ему). Счастливых сновидений.

Родимцев пошел к лестнице, оглядываясь на них.

А д м и н и с т р а т о р (вдогонку Родимцеву). Спокойной ночи.

Родимцев был уже у лестницы, поравнялся с Щербаковым.

Щ е р б а к о в (ему). Покойной ночи.

Родимцев вздрогнул, стал быстро подниматься по лестнице. Навстречу ему — Л о с е в а.

Л о с е в а (ему). Добрый вечер.

Он и вовсе растерялся.

Р о д и м ц е в (про себя). Прямо за глотку берут!.. (Ушел к себе.)

Лосева спустилась вниз.

Л о с е в а (Щербакову). Пошли?

Они пошли в кафе.

Щ е р б а к о в (кивнул на свободный столик). Здесь?

Л о с е в а. Нет. Я к людям хочу.

Они пошли к столику Крюкова и Галочки.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в  остановил машину у шлагбаума железной дороги. Снег валил не переставая.

М е н ш и к о в. Переезд… одиннадцать километров осталось… (Взглянул на часы.) Четверть двенадцатого. Какой поезд проходит?.. Хорошо бы сейчас на юг, в Коктебель… или в Армению… к теплу…

Рядом с ним — Г о р д и н.

Как ты живешь, Марк?

Г о р д и н. Спасибо, Андрей здоров. У него большие способности к шахматам, уже меня обыгрывает…

М е н ш и к о в. А — диссертация?

Гордин только махнул рукой.

Марк, мне надоело тащить тебя на аркане! Ты заведуешь сектором! — они же тебе в сыновья годятся, эти твои кандидаты, два доктора!..

Г о р д и н. Да, очень способная молодежь. У Андрея должны быть математические способности, если шахматы — значит, и математика.

М е н ш и к о в. Тебе не нужно — мне нужно, чтоб у тебя была степень!

Г о р д и н. Да, да… да…

Помолчали.

М е н ш и к о в. Черт побери, где же поезд?!. За полчаса перекрывают дорогу!

Гордин улыбнулся.

Чему ты улыбаешься?

Г о р д и н. Вспомнилось… Мы на поезде — я, ты, Сергей, — на юг, в Крым… На троих две пары белых штанов, одна пижама… белые полотняные туфли, мы их чистили зубным порошком… Какой успех имели мы в Анапе! — тогда ученые только-только входили в моду… Шашлыки, караимские пирожки, «Абрау-Дюрсо»… (Напел.) «Под маской леди краснее меди торчали рыжие усы…»

М е н ш и к о в. Той осенью тебя и…

Гордин отмахнулся только.

Г о р д и н. Был бы здоров Андрей…

Издалека послышался приближающийся поезд.

М е н ш и к о в. Я сильно изменился, Марк?

Гордин отозвался не сразу.

Г о р д и н. Мы — мудрее, конечное… увереннее, опытнее… Идей — меньше, ничего не попишешь, идеи — удел молодых в науке… Просто тогда мы были щедрее, менее расчетливы, легкие на подъем… Теперь — их очередь, нынешних, главное — не мешать им… Щербаков, Крюков, Лосева… Потом — мой Андрей…

М е н ш и к о в (без паузы). Что ты думаешь о Лосевой?

Г о р д и н (помолчав). Очень способная… хорошая голова…

М е н ш и к о в (усмехнулся). Хорошо. Что ты думаешь обо мне?

Г о р д и н. Да, да…

Шум поезда ближе.

Советчиков тут не жди, кто отважится?.. Если не можешь иначе, невмоготу… если нельзя иначе…

Поезд несся мимо них, лязгая железом, Меншикову и самому не слышно было, что он говорил.

М е н ш и к о в. Завтра эксперимент… черт его знает! — никогда так не волновался… может быть, потому что это — самая давняя моя идея… помнишь, тем летом еще, на пляже, — чертил на песке… и только через тридцать лет ставлю опыт… Бывали годы, когда я начисто забывал о ней, текучка, плановые проблемы… а потом она опять встревала поперек всех дел, не отпускала… Завтра. А сегодня я сказал Лосевой — все, не хочу, хватит с меня двойной этой жизни, все! Отсек, забыл, не помню!.. Вранье! То-то, что — вранье!.. То-то, что — не могу без нее, не хочу, невмоготу!.. Вернуться к Наде? — не прощу этого ни себе, ни ей, ни Ирине, — того, что не решился, не осмелился… И вместе — уйти от Нади?! Двадцать три года, лучших… самые трудные, самые скудные годы — с ней, с Надей, полжизни… И Надя, умница, друг, ангел-хранитель… Но что-то ушло, надломилось… Уже не жить нам с ней просто, весело, без вранья… А я хочу — просто! Я хочу — без вранья! Не прикидываясь! Не насилуя ни себя, ни ее!.. А уже — нельзя, невозможно вспять, заново… А Ирина… с ней — просто и легко. Просто и легко! — и я опять — простой, легкий, прямой… Как быть, Марк? Чтоб — ни предать, ни сподличать, но — быть счастливым?! Как, Марк?!

Но Гордина уже не было рядом.

Поезд пронесся мимо, ушел, отгрохотав.

Чертова дорога… пока доедешь, всю жизнь заново переживешь!.. Не дорога — исповедальня…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Л о с е в а (протянула Галочке руку). Лосева. (Крюкову.) Привет, Славик.

К р ю к о в. Здорово, мать. (Галочке.) Вот, Галочка, чтобы не влюбиться в нее, я ее в матери возвел. Инстинкт самосохранения.

Л о с е в а (Галочке). Вам он уже объяснился?

Г а л о ч к а (смутилась). Как вам сказать…

Л о с е в а. Иначе и быть не могло.

К р ю к о в (Галочке). Не верьте ей, я хороший.

Л о с е в а. Но мог бы быть и лучше…

К р ю к о в. Всё впереди, мать, всё впереди. Всяк кузнец своего счастья. (Поет.) «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем от счастия ключи…»

Л о с е в а (без улыбки). Куют — кандалы.

Щ е р б а к о в. Кандалы счастья… любопытный оборот…

Г а л о ч к а (старательно). Если счастье понимать упрощенно — как благополучие, покой, неизменность, то это не так уж далеко от истины…

К р ю к о в (победно). Раз — и будь здоров!

Г а л о ч к а (обиделась). Разве неправда?..

Л о с е в а. Правда. Даже слишком.

Щ е р б а к о в. Очевидность всегда смахивает на неправду, Галочка. Не говорите аксиомами — тогда вас будет трудно опровергнуть.

К р ю к о в. Не бойтесь их, Галочка. Они хорошие. Просто они злоязычные, таков ихний бонтон.

Л о с е в а (вдруг). Мы не злоязычные. Просто трусы. Мы боимся очевидности, Галочка, потому что она требует поступков, решений — за или против. В неясности всегда есть лазейка — перемелется, там видно будет!.. Мы боимся перемен. Пусть будет, как было. Чтобы что-то изменить, надо изменить самих себя. Боимся — вдруг не себя, себе изменим? Никаких перемен! — хотя ждем их. Вот что такое мы, Галочка. (Улыбнулась.)

К р ю к о в (он в отличном настроении). Ай да мы! Ай да амазонка ты, мать!

Г а л о ч к а. Как вы… нет, как все мы непохожи на то, какими нас изображают… ну, в том же моем искусстве хотя бы!.. Насколько все разноречивее, путанее…

Щ е р б а к о в. Откажитесь от завтрашней лекции, Галочка. Ведь завтра вы станете говорить противоположное.

Г а л о ч к а (потухла). Нельзя… Как же?!

К р ю к о в. Конечно! Не будем относиться к себе слишком бескомпромиссно.

Л о с е в а. Это так удобно…

Щ е р б а к о в (ударил кулаком по столу). Не хочу! Не хочу — удобно, покойно, неизменно… надоело!.. Ха, ученые, титаны, преобразователи! Извлекаем корни… теории, гипотезы, системы… а зачем — знаете ли?.. Менять мир, а человека при этом оставить в покое?! — ты хороший, все хорошо, все прекрасно, а будешь прилежен — все будет еще лучше, еще раз прекрасней?! Его надо злить, тормошить, бесить, чтоб он понял наконец: пока он сам не изменится — ни черта не изменится, ни на грош не станет разумнее. Если хоть разок поверить в то, что другим, чем ты есть, ты уже не будешь, — лучше уж беги на Ваганьково, теши себе приличненький памятник над собственной могилкой!.. Нет, не хочу быть приятным, обаятельным, это унизительно — нравиться всем!..

Одна Лосева услышала что-то.

Л о с е в а (вскочила со стула). Погоди!.. Вы ничего не слышите?..

Никто ничего не слышал.

Неужели вы не услышали?! (Выбежала на улицу.)

К р ю к о в (вдогонку). Куда ты, мать?!

Г а л о ч к а. Она же простудится!

Щ е р б а к о в (усмехнулся, сел). Разговорился… Цицерон!..

Г а л о ч к а. Вы говорили прекрасно, Боря…

Щ е р б а к о в. Но слишком долго и слишком громко. Крик души нынче неприличен — говорите невнятно и тихо, как в театре у Эфроса…

М у с я. Я закругляюсь, мальчики, двенадцать скоро. (Администратору.) Закрываюсь, Михаил Минаевич! Инкассатор, видать, уже не приедет.

А д м и н и с т р а т о р. Время позднее.

Муся заперла буфет, тихо напевая ту же «Калитку».

Г а л о ч к а. Какой неожиданный сегодня вечер получился…

Щ е р б а к о в (про себя). Трепач чертов… златоуст!..

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

Уже показались огни «Почтового ящика». Встречные машины — мгновенными сгустками света сквозь снег.

М е н ш и к о в. Ну вот, почти приехал… Горячий душ, чай и — спать… Встать пораньше, проверить с Марком все системы, ничего не упустить… в девять можно начинать. Я и Марк — на главном, Щербаков и Крюков — дублируют… Неужели Щербаков уйдет?! На питании — Лосева. (Усмехнулся.) Уже Лосева, не Ира… Лосева!.. Быстро же ты, братец, скоро же ты!..

И снова рядом — Л о с е в а.

Л о с е в а. Все будет хорошо.

М е н ш и к о в. Ты все-таки здесь?!

Л о с е в а. Просто мне показалось… Хорошо. (Хочет уйти.)

М е н ш и к о в (почти кричит). Подожди!

Л о с е в а (после колебания). Хорошо.

Пауза.

М е н ш и к о в. Как ты будешь… без меня?!

Л о с е в а (спокойно). Я не буду — без.

М е н ш и к о в. Мы приняли решение, Ира! Не будем же — все сначала!..

Л о с е в а. Конечно… Во мне столько от тебя стало… я себя постоянно ловлю — твое слово, твоя мысль, жест… смотрю твоими глазами… Где ты, где я? — не поймешь уже… Я не держу тебя, ты свободен, мы приняли решение, не ты — мы оба, так лучше, правильнее, ты прав, не надо меня убеждать… Все будет хорошо.

М е н ш и к о в. Теперь послушай. Послушай! А потом забудь, если хочешь, если так тебе лучше будет — забудь!..

Л о с е в а. Не надо, Ник!..

М е н ш и к о в. Надо! Мы решили, я решил — так лучше, справедливее, так надо, иначе нельзя… мучиться и вас мучить — тебя, ее, всех. Погоди, дай сказать! — да, я знаю, есть иной выход, конечно… к тебе, с тобой, — да. Другой так бы и сделал, другой — смелее, прямее и — моложе. Моложе, Ира, моложе! — тебе этого не понять.

Но ее уже не было рядом.

Я опутан своими делами, привычками, привязанностями… Колесо завертелось, вертится, мне уже не остановить его, катится — вверх ли, вниз… Решусь, порву, уйду… а утром — на лекции, в лабораторию… все там в прошлом, в той моей жизни, — записи, лекции, старые шлепанцы, любимое перо, привычная бумага… и я сам — там еще… а колесо катится, и я с ним…

Из снега, надвигаясь на него, — слепящий свет встречной машины.

Вот я и защищаю себя — трус всех смелее, когда себя защищает!.. Но я человек, у меня сердце… и мне любовь нужна. Мне правда нужна, мир с самим собой, прямота, — где выход?!.

Луч фар уперся в него, и тут только он его увидел.

Что ты свет не гасишь?! Вправо, вправо бери, вправо!.. Убери свет, слышишь! Я выключил фары, видишь?! — сворачивай же, сворачивай!.. Как ты смеешь, дурак?!.

Взрыв света, лязг скрюченного железа.

Т е м н о т а  с л е в а.

С п р а в а.

Л о с е в а  вернулась в гостиницу, подошла к столу, села.

Л о с е в а. Показалось… Вдруг показалось — что-то там, на дороге…

Щ е р б а к о в (ей). Нет, ты не свободна…

Л о с е в а. Нет, не свободна.

Г а л о ч к а (Щербакову). Скажите, вы должны это знать, телепатия — это серьезно?

Щ е р б а к о в. Не менее серьезно, чем все остальное, чего мы не знаем.

Г а л о ч к а. А как проверить?..

К р ю к о в. Галочка, если для опыта вам понадобится нетронутая душа — возьмите мою, ладно?

Муся все еще тихо пела.

З а н а в е с.

Действие второе

Прошло не более трех часов.

С п р а в а.

Меншикова привезли в гостиницу, он лежал без сознания в своем номере.

Только что приехали вызванные из Москвы врачи — Анненков и Кулаков — и медицинская сестра, они были наверху, у Меншикова. Остальные стояли и сидели в кафе и вестибюле, ждали. За одним из столиков  л е й т е н а н т  ГАИ писал протокол происшествия.

Наконец сверху спустился А н н е н к о в. Он пошарил в карманах под халатом, нашел сигареты, закурил.

Никто не осмеливался спросить его — что там, наверху?!.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в  сидел в кресле — загоревший, худой, моложавый, в белой рубахе, белых брюках, белых полотняных туфлях, — таким, наверное, он был тридцать лет назад, в то лето, когда они втроем — он, Сергей и Марк — ездили на юг, в Крым.

М е н ш и к о в. Ну вот… отвратительнее всего, что — глупо, бессмысленно… Переключи я раньше свет, сверни встречная вовремя… Чертов снегопад!.. Теперь неважно уже, не надо об этом… Они думают — я без сознания, горсть размолоченных костей, необратимые сумерки… а я просто — по ту сторону… Я думаю. Только бы времени хватило. Ясно, трезво, четко, как в солнечный морозный день. Думаю, значит — существую. Только бы хватило времени. И чтоб доктора не очень мне мешали…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

А н н е н к о в  подошел к телефону.

А н н е н к о в (администратору, о телефоне). Городской?

А д м и н и с т р а т о р. Прямой, через восьмерку.

Г а в р и л о в (подошел к Анненкову). Павел, что — там?..

Анненков не ответил, набрал номер.

А н н е н к о в (в телефон). Анатолий Петрович?.. Анненков. Так вот… более чем. Ты лучше спроси, что цело… Нет, не исключаю. Нужен. Не только ты — хирург, нейрохирург, анестезиолог… уролог, кардиолог, всех бери. Нетранспортабелен, и — надолго, придется все здесь, на месте… В лучшем случае двадцать к восьмидесяти… Крови, побольше крови, слышишь?! Здесь я и Кулаков из Главного медицинского управления… делаем все, что можно. Жду. (Положил трубку.)

Г а в р и л о в (ему). Ты говоришь, двадцать к…

А н н е н к о в (перебил его). Наде звонили?

Г о р д и н. Звонили. Наверное, выехала уже.

А н н е н к о в. Холодильник здесь есть?

М у с я. Есть, конечно же.

А н н е н к о в (ей). Пойдите наверх, возьмите у сестры ампулы с кровью и — в холодильник.

М у с я (вдруг заплакала). Я не могу… боюсь!.. Как увижу, так… Не могу!..

А н н е н к о в (резко). Без глупостей!

Г а л о ч к а. Я принесу. (Быстро пошла наверх.)

Лосева громко заплакала.

А н н е н к о в (Лосевой). Прекратить! Немедленно! Без эмоций! Эту роскошь сейчас нельзя себе позволить!.. (Пошел к лестнице, вспомнил, вернулся.) Кофе, крепкий, горячий. Чтоб все время был кофе.

М у с я (пошла к автомату). Сейчас!..

А н н е н к о в (Гаврилову). Ты хотел меня о чем-то спросить?

Гаврилов беспомощно развел руками.

(Мусе.) Кофе. (Пошел наверх. На ходу — о Лосевой.) Дайте ей триоксазину. Или другое транквилизирующее, все равно. (Ушел.)

Гордин увел Лосеву в кафе, усадил на стул.

Г о р д и н (Лосевой). Не нужно вам никакого лекарства, сами, сами, Ириша. Не надо, не время. Пожалуйста!

Л е й т е н а н т (оторвался от протокола). Кто у вас ответственный?

Его не поняли.

Кто главный, я спрашиваю?

Г а в р и л о в (ему). В чем дело?

Л е й т е н а н т (протянул ему протокол). Ознакомьтесь. Не перепутаны ли данные — имя, отчество, должность, адрес.

Гаврилов взял у него протокол.

(Крюкову.) Сильно его поломало?

К р ю к о в (ему). Как вы думаете, долго он там пролежал… один?

Родимцев заинтересовался, подошел к ним.

Р о д и м ц е в. Крепенько его, как видно!.. Садануло-таки!

Л е й т е н а н т (Крюкову). Могу в точности сказать, по показаниям водителя «МАЗа», виновного в нарушении… Происшествие случилось примерно, плюс-минус, в двадцать три двадцать — двадцать три двадцать пять… пострадавший был доставлен при моем содействии сюда в ноль сорок семь… таким путем имеем разницу, плюс-минус, час двадцать семь — час двадцать две, когда и была оказана первая возможная помощь.

Крюков отошел к Щербакову.

Р о д и м ц е в (лейтенанту). Теперь как бы тебя тягать не стали, на твоем участке как-никак…

Щербаков стоял у двери, глядя наружу невидящими глазами.

К р ю к о в (Щербакову). Боря…

Щ е р б а к о в (про себя). Не верю. Не верю!..

К р ю к о в. Надо быть готовыми…

Щ е р б а к о в. Помолчи ты, бога ради!..

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

К креслу  М е н ш и к о в а  подошел  А н н е н к о в, хмуро оглядел его.

А н н е н к о в. Ну-ну…

М е н ш и к о в. Добрался до меня все-таки, Паша? Уж как-то я увиливал!..

Анненков не ответил, достал из-под халата сигареты, закурил.

Дай-ка и мне.

Анненков протянул ему сигареты.

(Удивился.) А ведь сам мне запретил!..

А н н е н к о в. Все равно ведь курил тайком…

Меншиков прикурил от зажигалки Анненкова, задумался.

М е н ш и к о в. Значит, это действительно так… бесповоротно?..

Анненков не ответил.

Только ты меня не торопи. (Усмехнулся.) Дай хоть в чистое переодеться, так уж заведено…

Анненков поглядел на часы.

Я хочу жить, Паша… недоделано много, не так сделано… Мне бы еще пожить, а?..

Анненков ответил не сразу.

А н н е н к о в. Коля… Я не кудесник, а врач… я надеюсь. Если — видишь, как я осторожен, я говорю — если! — если все будет сделано вовремя… и так далее и тому подобное… если ничего не напутаем, не ошибемся… Мы постараемся, Коля. Но…

М е н ш и к о в. Не стесняйся. Погаси мою сигарету, видишь — я тоже стараюсь.

Анненков погасил в пепельнице его сигарету.

А н н е н к о в. Но потом… ты должен это знать…

Меншиков перебил его.

М е н ш и к о в. Ясно. Потом — покой, режим, легкая пища, никаких волнений, никакого напряжения… Как ученый я уже умер?

Анненков хотел перебить его.

Не надо, Паша. (Долго молчал.) Нет, не надо. Не хочу. Дай мне еще сигарету. Впрочем — без позы, не надо сигареты. Паша, я не смогу… Сидеть в кресле, укрывшись пледом, решать кроссворды, читать Лема и братьев Стругацких… тишина, дача, мокрые березы… жалостливые глаза друзей, избегающие встречаться с моими… Уволь!

А н н е н к о в. Дурак! Дурак! Некогда мне с тобой!.. Все, что нужно, будет сделано. Все. Я не хочу тебя слушать, труса. Жизнь! Жизнь! — она не бывает такой или такой, она — единственное, что у нас есть. Все будет сделано. Вовремя и хорошо. Не ошибемся, не опоздаем. И — молчи.

М е н ш и к о в. Мокрые березы, утренние газеты, футбол по телевизору… не так-то это мало в моем положении… Утро, день, вечер, снег, вёдро… видеть, слышать, думать…

Анненкова уже нет рядом.

Что ж… я готов. И к тому, и к другому. Все-таки я надену чистую рубаху. Додумать все до конца. С самого начала. Заново, набело… Ничего не упустив. И если все сначала… если повезет и все — вновь… знать — как…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

К р ю к о в  подошел к  Л о с е в о й, сел рядом.

К р ю к о в (ей). Мать!.. А, мать! Ирен!..

Г о р д и н (ей). Все будет хорошо, Ириша, все будет хорошо, уверяю вас.

Л о с е в а. Да, да, да…

Гаврилов прочел протокол.

Г а в р и л о в (лейтенанту). Что нужно сделать?

Л е й т е н а н т. Все правильно? (Взял у него протокол.) Некоторые уточнения, по возможности, потребуются, я сейчас примерный вопросник составлю. (Снова сел за стол, склонился над протоколом.)

Сверху спустилась  Г а л о ч к а, принесла ампулы с кровью, передала их  М у с е.

Г а л о ч к а. Муся, в самый холод надо.

Муся положила ампулы в холодильник.

М у с я. И Люська моя одна, извелась со страху небось, ожидаючи!.. И позвонить некуда, дом новый, некаблированный…

Сошел вниз  А н н е н к о в.

(Увидела его.) Кофе сейчас поспеет!

А н н е н к о в. Крови может не хватить, большая потеря. Пока привезут — нужен донор. Я попрошу всех пройти к доктору Кулакову или к сестре, в соседний номер, на проверку группы. По очереди.

Щербаков, Гордин и Крюков отозвались одновременно.

Щ е р б а к о в. Я.

Г о р д и н. Конечно!

К р ю к о в. Я!

А н н е н к о в (Крюкову). Вы — первый.

Крюков пошел наверх.

Щ е р б а к о в. Почему — он?!

А н н е н к о в (устало). Какая разница? Мне не герои нужны — группа крови. (Мусе.) Кофе?

М у с я. В момент!..

Р о д и м ц е в  подсел к лейтенанту.

Р о д и м ц е в. Думал — отосплюсь… Гостиница классная, поролоновый тюфяк… на тебе!..

Л е й т е н а н т (не отрываясь от работы, строго). Не дело говорите, гражданин, не дело. Такие обстоятельства — не о себе надо думать.

Р о д и м ц е в. Это я так, между прочим… ты меня превратно не раскавычивай.

Зазвонил телефон.

А д м и н и с т р а т о р  взял трубку.

А д м и н и с т р а т о р (по телефону). Гостиница слушает. Одну минуту. (Гаврилову.) Вас.

Гаврилов подошел к телефону, взял трубку.

Г а в р и л о в. Слушаю… Да, да, несчастье, страшное несчастье!.. Все предпринимаем, консилиум вызвали… Надежды не теряем, нет!.. (Тише, отвернувшись от остальных.) Положение тяжелое. Более чем. Двадцать шансов к восьмидесяти, в лучшем случае… (Слушает.)

Муся принесла Анненкову кофе.

М у с я (ему). Самый крепкий, доктор, тройную порцию положила.

А н н е н к о в. Это хорошо. (Взял кофе, пьет.)

Муся вернулась за стойку.

М у с я. Товарищи, кому кофе? — пожалуйста.

Р о д и м ц е в. Мне! (Подошел к буфету.) Кофе можно обыкновенное, а чего покрепче — сто грамм.

М у с я (резко). Буфет закрыт!.. Посовестились бы…

Р о д и м ц е в. Нервы же, сама понимать должна… Ладно, давай голое кофе. (Взял кофе, пошел на свое прежнее место.)

Г а в р и л о в (по телефону). Эксперимент, естественно… без него же нельзя, не может быть двух мнений!.. Отложить, конечно, я официально ставлю в известность… Единственно разумный выход…

Щербаков решительно подошел к нему.

Щ е р б а к о в (Гаврилову). Нет!

Гаврилов только махнул на него рукой, не отрываясь от телефона.

Нет! Слышите, Сергей Антонович?! — нельзя!..

Г а в р и л о в (прикрыл трубку ладонью, Щербакову). Не мешайте! Потом!.. (Снова приложил трубку к уху.)

Щербаков быстро пошел в кафе, к Гордину.

Щ е р б а к о в (Гордину). Марк Львович! — нельзя откладывать опыт! Скажите Гаврилову! Именно сейчас, когда… Что бы там ни было!..

Г о р д и н. Не горячитесь, Боря. Как же без него, без… (Оглянулся на Лосеву.)

Они отошли подальше, тихо разговаривали.

Л о с е в а (про себя). Мне не надо было выходить из машины!..

Г а в р и л о в (по телефону). Без него, без Меншикова, кто на себя возьмет ответственность?! О чем тут думать, Иван Павлович? О чем?.. Неужели Петр Севастьянович не понимает?!

Галочка подошла к Лосевой.

Г а л о ч к а (ей). Дать вам капель?

Л о с е в а. Зачем я вышла из машины?!

Анненков обернулся к ней.

А н н е н к о в. Не надо казнить себя — при чем здесь вы?.. Все будет сделано, поверьте. Вам бы прилечь.

Г а л о ч к а (Лосевой). Вам бы прилечь, правда.

Л о с е в а. Нет, я — здесь, с вами…

Г а в р и л о в (по телефону). Хорошо, продумаем еще раз, хотя едва ли… Хорошо, я позвоню. (Положил трубку.) Как все это не вовремя!..

Сверху спустился  К р ю к о в.

К р ю к о в. Следующего просят.

Щ е р б а к о в. Да! (Быстро пошел наверх.)

Гаврилов подошел к Гордину.

Г а в р и л о в (ему). Марк, сейчас Краснов звонил, из комитета. Насчет эксперимента. Дело в том…

Л е й т е н а н т (громко). Товарищи, попрошу внимания, несколько вопросов!

К р ю к о в (резко). Нельзя ли позже?! Разве вы не видите?!

Р о д и м ц е в (Крюкову). Он — при исполнении обязанностей, зачем встревать?!

А н н е н к о в (встал; лейтенанту). Я вам, вероятно, не нужен. (Пошел наверх.)

Л е й т е н а н т (ему). Вы — не возражаю. (Остальным.) В котором часу пострадавший мог выехать из Москвы? Примерно?..

Все невольно обернулись к Лосевой.

Грубо приблизительно хотя бы?

Л о с е в а. В половине десятого.

Л е й т е н а н т. Так. (Записывает.) Двадцать один тридцать. Предположим… Идем дальше. Кто видел или кто мог видеть последним пострадавшего перед выездом из Москвы?

Лосева отвечала ему спокойно.

Л о с е в а. Я.

Л е й т е н а н т. Могли видеть или…

Л о с е в а. Видела.

Л е й т е н а н т. При каких обстоятельствах?

К р ю к о в (лейтенанту). Перестаньте!..

Л о с е в а (Крюкову). Ничего, Славик, не мешай. (Лейтенанту.) Я с ним ехала в машине.

Л е й т е н а н т (озадачен). Как же…

Л о с е в а. Я вышла на развилке.

Л е й т е н а н т. На тридцать седьмом километре?

Л о с е в а. Пересела в такси.

Г а л о ч к а (лейтенанту). Потом! Неужели вы не…

Л о с е в а (ей). Я себя чувствую хорошо. (Лейтенанту.) Спрашивайте.

Р о д и м ц е в. Каждый гражданин обязан отвечать на допросе.

Л е й т е н а н т (ему). Это не допрос! Я попрошу вас!.. (Лосевой.) Почему вы пересели?

Г о р д и н (ему). Это не имеет отношения к катастрофе!

Л о с е в а. Я не хотела ехать дальше.

Л е й т е н а н т. По каким причинам?

Г а в р и л о в. Товарищ лейтенант! К делу это…

Л е й т е н а н т (ему). Допустим. (Лосевой.) Пострадавший не был в нетрезвом состоянии? Или раздражен? Или возбужден вообще? Нервы?..

Л о с е в а (не сразу). Нет.

В гостиницу вошла  Н а д е ж д а  В л а д и м и р о в н а, жена Меншикова. Ее не сразу заметили.

Л е й т е н а н т. Вы сели к пострадавшему в машину случайно или… В каких отношениях вы состояли?

М у с я (ему). Это же мука мученическая! Что вы с ней делаете?!

Г а л о ч к а (ему). Прекратите!

К р ю к о в (Лосевой). Ирина, пойдем!

Л е й т е н а н т (опешил). Я имею в виду — по службе… (Лосевой.) Я имею в виду — по службе…

Л о с е в а. Я люблю его.

Сверху спустился  Щ е р б а к о в, увидел Меншикову.

Щ е р б а к о в (ей). Надежда Владимировна!..

Все обернулись к ней.

М е н ш и к о в а. Где он?

Щ е р б а к о в. Там…

Меншикова пошла к лестнице.

Г а в р и л о в (бросился к ней). Надя!.. К нему нельзя!

Меншикова быстро поднялась наверх.

Г о р д и н (тоже пошел за ней). Надюша!..

Они ушли наверх.

Щ е р б а к о в. Следующий к сестре…

Л о с е в а (встала). Я! (Лейтенанту.) Извините.

Л е й т е н а н т (тоже встал; ей). Это вы — меня, пожалуйста. Служба!.. Очень прошу…

Лосева ушла наверх.

Дела…

Р о д и м ц е в (администратору, о Лосевой). Она ему — жена?

А д м и н и с т р а т о р (в сердцах). Лучше бы уж в шашки играли…

Р о д и м ц е в. Партнера нет. Разве что — ты, а?

Администратор ушел за свою конторку.

Ну и гроссмейстера́!.. (Отошел к дальнему столику, сел, стал сам с собою играть в шашки.)

Лейтенант снова принялся за протокол.

Щербаков подошел к Крюкову.

Щ е р б а к о в (ему). Гаврилов хочет отменить эксперимент, ты слышал?

К р ю к о в. А что остается делать?!

Щ е р б а к о в. Неужели мы без Никника — ни шагу?.. Это все, чему мы у него выучились?! (Вышел на улицу.)

Видно, как он стоит там за дверью.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

Рядом с  М е н ш и к о в ы м — Г а в р и л о в.

М е н ш и к о в (о Гаврилове). Вот — он… его лента на венке будет самой трогательной и искренней… тридцать с лишком лет — ноздря в ноздрю, одна упряжка… что во мне — мое, что — от него?.. По капле, день за днем, и черные и красные числа в календаре — сколько всего набежало?.. (Гаврилову.) Чего тебе еще от меня?.. Ну?!

Г а в р и л о в. За что ты так?!

Он казался совсем потерянным.

Всю жизнь, с университета, я — с тобой, при тебе… помогал, оберегал, молился — ты, ты, ты… выколачивал для твоих идей фонды, материалы, людей, бегал по инстанциям… И даже тогда, в тот страшный год, — ты помнишь?! — тридцать лет назад…

Меншиков поднял на него глаза.

М е н ш и к о в. Ну?..

Г а в р и л о в. Когда было ясно, что и тебя — не минует… да что там говорить! — если бы не я, если б не пошел тогда, рискуя всем…

Меншиков ответил не сразу.

М е н ш и к о в. А ведь именно этого я тебе никогда не мог простить…

Г а в р и л о в (опешил). Что ты говоришь?!

М е н ш и к о в. А — Гордин?.. (Пауза) Нас было трое тогда — я, ты, Марк. Весь институт — трое. Выбор пал на Марка. Ты знал, что на него, — и пальцем не пошевелил. Даже мне не сказал. Кинул им его, как кость.

Г а в р и л о в. Или ты — или Марк, я ничего не мог сделать. Или ты — или он. Как видишь, я предпочел…

М е н ш и к о в. Ты взвесил и выбрал. За меня ты уплатил Марком. Я подозревал, но — молчал… а знаешь, почему?

Г а в р и л о в (жестко). Нетрудно догадаться.

М е н ш и к о в. Да. Именно. Потому что ты стал во мне размножаться, как белые шарики в крови, — страх, осторожность, оглядка, расчет… день за днем… Ангел-хранитель!.. Ты лепил меня медленно и осторожно, не нажимая, так, чтобы я не чувствовал твоих пальцев… изо всех моих идей ты отбирал самые верные и достижимые и убеждал меня, что они — лучшие. Обучил меня нехитрым правилам — не превышай скорость, соблюдай рядность, обгон запрещен. Без риска. Без неудач. Без осложнений.

Г а в р и л о в. Время, ты забыл, через какое мы с тобой прошли время?!

М е н ш и к о в. Не сваливай. Время — это мы. Наша сопротивляемость ему. Но ты — рыба, холодная, скользкая, которая плывет только по течению. Ты плыл впереди и рассекал воду, мне было так легче, и я научился не замечать, что путь выбираю уже не я. Ты — моя липкая тень, мой тайный недуг.

Г а в р и л о в. Почему ты вдруг заговорил об этом сейчас?

М е н ш и к о в. Потому что у меня больше может не быть времени.

Большая пауза.

Г а в р и л о в. Завтра — эксперимент.

Меншиков засмеялся.

Что ты смеешься?! Теперь я тебе скажу! Я учил тебя жизни! — ты глядел вверх, на звезды, я за тебя — на землю, под ноги, и ты не споткнулся. Ты бился головой об стену — я отпирал тебе калитку. Я взял на себя всю черную, грязную работу, ты — умывал руки, пятна оставались на мне… И теперь… за ночь до эксперимента, когда все — на карту, на бочку, ва-банк! — ты ушел, ты — пас!.. Оставил меня одного!.. Перестань смеяться! — утром эксперимент, и я — один!..

М е н ш и к о в. Тебя попросту — нет. Ты — ноль, относительное число, величина без знака. Ты — тень, а теперь ее некому отбрасывать. Эхо, а голос — ушел…

Гаврилова уже не было рядом.

Я не с тобой свожу счеты — с собой. Мне надо успеть это сделать, а времени — в обрез…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Г а л о ч к а  сидела за столиком в кафе.

К р ю к о в  подошел к ней, сел рядом, но заговорил не сразу.

К р ю к о в. Странно, но я все думаю — моя группа крови подойдет?..

Г а л о ч к а. Не ваша, так еще чья-нибудь.

К р ю к о в. Конечно… Хочется что-то сделать, понимаете? — что-то такое, чтобы… Я вдруг сейчас, Галочка, понял, что такое я и что такое — он… и я вот целехонек, в ажуре! — а он… И я не знаю, что делать! Что я должен сделать?! Ведь я должен же что-то сделать!.. И не сейчас только, а — вообще… Я серая личность, Галочка, я возмутительно, позорно ординарен, как будильник без звона!..

Галочка хотела его остановить.

Ладно уж, не перебивайте, ведь надо же когда-нибудь… Как это худо, Галочка, когда в самом себе не на что опереться… будто земля уходит из-под ног… Погодите, погодите!.. Знаете — только не сердитесь, пожалуйста! — как это ни смешно, ни чудовищно, сейчас мне вдруг стали ужасно нужны вы… именно вы!

Г а л о ч к а. Вы успокойтесь, Славик. Это пройдет.

К р ю к о в (ударил кулаком по столу). Я не хочу, чтоб проходило!.. Я все плыл щепкой по течению, легко, весело… Я хочу, чтоб я и вам был нужен! Понимаете? — нужен! Вам… Это святотатство, да? — в такую минуту, когда он…

К ним подошла  М у с я, присела за их столик.

М у с я. Что врачи-то говорят?

К р ю к о в (Галочке). Знаете, я сейчас даже не столько страх за Никника испытываю — не могу себе представить, что он вообще может умереть! — а — за себя… будто осиротею и — что дальше?..

М у с я. Славик! — матери умирают у детей, отцы, кто бывает родней?! А жизнь-то и захочешь — не остановишь, хоть кто бы там ни умер…

Л е й т е н а н т  кончил писать протокол, положил его в планшетку.

Л е й т е н а н т. Небось из управления по второму разу на место происшествия приехало начальство, такое ЧП не каждый день!.. Здравия желаю. (Надел шапку, пошел к выходу.)

К  Р о д и м ц е в у  подошел  а д м и н и с т р а т о р.

А д м и н и с т р а т о р. Что это вы сами с собой в шашки играете? Какой интерес?!

Р о д и м ц е в. А тот, что так я сам себе противник, сам себе и дамка. Беспроигрышно. Садись, а?

Наверху появился  Г о р д и н.

Г о р д и н (сверху). Сестра ждет следующего.

М у с я (ему). Я буду следующая! (Встала.) Только я одна боюсь… я крови не могу вытерпеть…

А д м и н и с т р а т о р (ей). Я — с вами, все равно потом моя очередь.

Гордин ушел.

Муся и администратор пошли наверх, к сестре.

Г а л о ч к а (Крюкову, задумчиво). В музыке есть такое понятие — контрапункт. Это такая точка, в которой как бы пересекаются все темы, сливаются, чтобы все переосмыслить… точка высшего напряжения…

Сверху сошли  М е н ш и к о в а  и  А н н е н к о в, прошли в кафе. Меншикова села на стул.

А н н е н к о в (обернулся к буфету). Кофе, пожалуйста.

К р ю к о в. Муся пошла к сестре, на анализ.

М е н ш и к о в а. Павел!..

А н н е н к о в. Да, Надя?

М е н ш и к о в а (об остальных). Только пусть они уйдут.

Г а л о ч к а. Да, конечно!.. (Пошла к лестнице.)

К р ю к о в (Анненкову). Как он?..

Анненков махнул рукой — потом, потом.

Галочка и Крюков ушли наверх.

А н н е н к о в. Возьми себя в руки, Надя.

М е н ш и к о в а а. Да. Они ушли?

Анненков оглянулся, увидел Родимцева.

А н н е н к о в (Родимцеву). У вас кровь брали?

Р о д и м ц е в (даже головы не повернул). Я — посторонний.

А н н е н к о в (сдержался). Ему нужна кровь. Определенная группа. Я прошу вас.

Р о д и м ц е в. Своих хватает, гроссмейстеро́в.

А н н е н к о в. Вы кто такой?!

Р о д и м ц е в. Сам по себе.

А н н е н к о в (почти крикнул). Вы кто такой?!

Р о д и м ц е в (угрожающе). По званию?

А н н е н к о в (властно). Я генерал-лейтенант медицинской службы. Встать!

Р о д и м ц е в (вскочил на ноги). Слушаюсь!

А н н е н к о в. Пошел наверх. Быстро!

Р о д и м ц е в. Есть! (Побежал вверх по лестнице; про себя.) Званий понахватали…

А н н е н к о в (отдышавшись). Надя… ты сильная, мужественная женщина…

М е н ш и к о в а (не сразу). Не хочу. Не говори.

А н н е н к о в. Ты меня не поняла. Я прошу, чтобы ты была постоянно при нем. Здесь, его нельзя пока перевозить. Сможешь?

М е н ш и к о в а (осторожно). Ты — надеешься?..

А н н е н к о в. Если ты мне поможешь.

М е н ш и к о в а. Что я могу?!

А н н е н к о в. Больше, чем думаешь.

М е н ш и к о в а (не сразу). Здесь — она…

А н н е н к о в. И в этом смысле — тоже. Думай о нем, не о себе. И если, придя в сознание, он…

Пауза.

М е н ш и к о в а (встала). Я пойду к нему.

А н н е н к о в. Иди.

М е н ш и к о в а. Паша… мне незачем будет жить, если…

А н н е н к о в. Ты думаешь о себе, Надя.

Она ушла наверх.

(Про себя.) Кофе бы… (Тоже ушел наверх.)

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

Щ е р б а к о в  стоял рядом с креслом  М е н ш и к о в а. Долго молчали.

Щ е р б а к о в. Завтра — эксперимент…

М е н ш и к о в (удивился). И это — все?! Все, что ты чувствуешь после того, как…

Щербаков покачал головой.

Щ е р б а к о в. Просто мне страшно без вас.

Меншиков задумался.

М е н ш и к о в. Ты был против этого эксперимента, против моего графика… Завтра ты сможешь праздновать победу, а?..

Щ е р б а к о в (усмехнулся). Теперь я лишен этой возможности.

М е н ш и к о в. Я понимаю. Пожалуй. (Помолчал.) Изо всех моих учеников — извини, что я так тебя называю, так уж принято… — ты был самый смелый, независимый… а ведь мы любим своих учеников лишь пока они — наше подобие, повторение… Ты рано захотел стать самим собой, раньше других, я подумал — ну вот, еще один ушел, предал… Так бывает…

Щ е р б а к о в. Пока были вы… то есть пока…

М е н ш и к о в. Не ищи слов, говори.

Щ е р б а к о в. Очень трудно так сразу… все эти годы с вами я был не просто Щербаков, не просто самим собой, а — ваш сотрудник, ваш ученик, помощник… смотрел вашими глазами, исповедовал ваши идеи… Некое производное — Щербаков плюс еще что-то… плюс Меншиков, плюс ваша слава, авторитет, уверенность. Плюс… а может быть — минус? Минус — я сам, моя личная ответственность, риск? Никник прикроет, вывезет, за ним ничего не страшно!.. А теперь… каждый сам за себя, теперь я стою только то, что стою, никаких плюсов, никаких минусов. Не на кого пенять, не за кого прятаться! Самостоятельность, свобода… а что с ними делать? Этому-то вы меня не научили…

Меншиков отозвался не сразу.

М е н ш и к о в. Вовремя уйти… Жизнь — лестница, чем дальше от учителя — тем выше, ближе к ускользающей истине… зеркало только отражает, ничего нового в нем не увидишь. Ты — лучший, ты и должен был первый это сделать. Все правильно.

Щ е р б а к о в. Да. Но вы — мой учитель, и все во мне — от вас.

М е н ш и к о в (поднял на него глаза и — не то спрашивая, не то утверждая). Ты и ее любишь…

Щербакова — не было уже.

Нет, это — не завещают… Это — мое, со мной…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

Г а в р и л о в  и  Г о р д и н  молча ходили взад и вперед по вестибюлю.

Г а в р и л о в. Какая нелепица!..

Пауза.

Гордин подошел к телефону.

Г о р д и н. Домой позвонить, как там Андрюша… (Поднял трубку, вспомнил.) О черт! Ночь же!.. (Посмотрел на часы.) Пяти нет, все спят… (Положил трубку.) Мы не должны терять надежды.

Г а в р и л о в. Я не о том!.. Я о завтрашнем утре думаю…

Г о р д и н. Да, да…

Г а в р и л о в. К девяти приедут из президиума академии, из Госкомитета… назвали всех!.. Краснов звонил… и еще этот Петр Севастьянович, старая галоша…

Г о р д и н. Сергей! — звонили, приедут, уедут!.. Я — о самом эксперименте, о Колиной идее…

Г а в р и л о в. Какой эксперимент?! — о чем ты говоришь!..

Г о р д и н. Он всю жизнь с ней носился.

Г а в р и л о в. Ну и что?

Г о р д и н. Для тебя это ничего не значит?

Г а в р и л о в. Значит. Значит! Именно поэтому я не хочу рисковать. А если — неудача? Без него? Если — пшик? Все — в трубу?! Идея, Николай, лаборатория, институт?!

Г о р д и н (тихо). То есть — ты…

Г а в р и л о в (в сердцах). Все бы тебе свести к одному побуждению, одному знаменателю!

Г о р д и н. Нет, конечно. (Пауза.) Сережа… ты знаешь, как я к тебе отношусь, — столько лет все-таки… Я знаю, как непросто тебе было взять меня в твой НИИ, когда я вернулся, прописать, добиться квартиры…

Г а в р и л о в. Не будем об этом.

Г о р д и н. Как ты рисковал, пытаясь помочь мне, выгородить тогда…

Г а в р и л о в (удивился). Выгородить?!

Г о р д и н. Ты мне об этом даже не говорил, Николай рассказал.

Г а в р и л о в (в замешательстве). Николай?!

Г о р д и н. Тогда это требовало мужества, я понимаю. Ну вот…

Г а в р и л о в. Не будем, Марк!..

Г о р д и н. Но тем более я должен тебе сказать!.. Ты чрезвычайно переменился, Сергей! Когда я вернулся, если бы я не знал, что это — ты, я бы не узнал тебя! Извини…

Г а в р и л о в (негромко). Говори, говори…

Г о р д и н. Я же помню, каким ты раньше был! — не похожий на других, свежий, хваткий, из нашей тройки ты выделялся даже больше, чем Николай…

Г а в р и л о в (почти требовательно). Говори, говори!

Г о р д и н. Ты носился с неожиданными идеями и лучше всех нас умел добиваться своего… поставить все на твердую почву, уломать всех вокруг…

Г а в р и л о в (нетерпеливо). Ну?!

Г о р д и н (мягко). Знаешь… будто тебя обстругали… все заусенцы, острые углы, колючки… будто прошлись по тебе рубанком, и ты стал гладкий и для всех удобный… похожий на других и непохожий на себя, того…

Г а в р и л о в. Ну? Дальше?!

Г о р д и н. Как? Зачем это с тобой произошло?! Кому это было нужно?!

Пауза.

Г а в р и л о в. Ты ждешь ответа?.. Нет, отчего же?!

Они стояли друг против друга посредине вестибюля.

Пожалуйста. Ты думаешь — я обиделся, оскорбился, буду отнекиваться?.. Да, обстругали, обтесали… Как? Зачем? — попробуем проследить. Объективно и нелицеприятно. Как… (Он снова зашагал по вестибюлю.) Как и зачем… Впрочем, ты сам же на все и ответил. «Лучше всех умел добиваться» — это про меня, да. И не только для себя — и для вас, для тебя и Коли, — постановки ваших опытов, денег на них, включения в планы… а ведь ни ты, ни он не хотели этим заниматься знаешь почему? — потому что за это надо расплачиваться. Уступками, компромиссами, мелкими и незаметными самому себе низостями… и я это делал… незаметно, понемногу, полегоньку, да, но — необратимо. Не-об-ра-ти-мо!.. Ты никогда не думал о том, что для того, чтобы помочь одному, надо отказать в помощи другому? Что для того, чтобы снова взять в институт Гордина, я должен был отказать пятерым другим таким же? Это не оправдание — объяснение… Ступенька за ступенькой… и на каждой ступеньке — жалкие следы самоотречения… и вот я уже не столько ученый, сколько деятель от науки… отказ от друга, чтобы поддержать другого друга, — двоих не под силу… от упрямства и недвусмысленности, которые можно также назвать принципами… Знаешь, какой я стал? — управляемый. Удобоуправляемый, — чтобы управлять другими, требуется, чтобы и тобой было кому-то иному удобно и легко управлять, — цепная реакция, прямая, протянутая в бесконечность… И вот уже нет свободы, остается только выбирать — что тебе нужнее всего в данную минуту… и самозабвенно оберегаешь себя, потому что нечего уже оберегать в себе… понемножку, полегоньку… Извини, что так длинно… у меня тоже сегодня — день исповеди… судный день… (Остановился, вытер пот со лба.) И так далее, и тому подобное… Может быть, хватит?

Звонок телефона.

(Поднял трубку; по телефону.) Да. Это я. Слушаю, слушаю… Слушаю, Петр Севастьянович. Состояние прежнее… нет, не приходил в сознание… Анненков надежды не теряет. Мы — тем паче… Ждем консилиум, скоро будут здесь.. О завтрашнем эксперименте?.. (Взглянул на Гордина.) Я понимаю. (Повторяет для Гордина то, что говорят ему по телефону.) Отменяется ли приезд товарищей из руководства?.. Отменяем ли эксперимент?.. Наше твердое, обоснованное решение? Я понимаю, понимаю… Если позволите, Петр Севастьянович, я вам позвоню через полчаса. Через полчаса, не больше. Да. Окончательное наше решение. (Положил трубку. Пауза.) Марк… позови-ка сюда всех наших — что-то голова у меня… и сердце… Пожалуйста.

Гордин пошел наверх.

(Достал из кармана валидол, положил таблетку под язык.) Выговорился… непозволительная роскошь!.. Ну и ночь нынче!.. «В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик…»

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в  и  Р о д и м ц е в.

М е н ш и к о в (с интересом разглядывал Родимцева). А вам я — зачем?

Р о д и м ц е в. Любопытно.

М е н ш и к о в. Что же мы с вами станем делать?

Р о д и м ц е в. Так, побеседуем разве что. Только вот — о чем?

М е н ш и к о в. Действительно… О судьбах человечества, например, о будущем мира, а?

Р о д и м ц е в (спокойно). А что ему сделается?

М е н ш и к о в. Не скажите. Ядерная война хотя бы.

Р о д и м ц е в. Я невоеннообязанный уже.

М е н ш и к о в. Бомба может этого и не знать.

Р о д и м ц е в. У меня — брат в Житомире. Житомир бомбить не будут, себе дороже. А думать — на это правительство есть. Война, мир… до полного коммунизма мне все одно не дотянуть, полста девятый как-никак распечатал… Так что… Я газеты читаю, нахожусь в курсе. Хорошему человеку и сейчас хорошо.

М е н ш и к о в. Он вроде вас, хороший-то?

Р о д и м ц е в. Прибедняться не буду. А что? — долг исполнял, взысканий не имел, до пенсии дожил. Чего еще? (Задумался.) Вот только тесновато на земле становится, толкучка. Перенаселение. А все оттого, что отдельные квартиры стали давать кому придется, вот и размножаются. Ничего, на мой век места хватит. (Взглянул с сочувствием на Меншикова.) Твоего-то, пожалуй, что и недолго осталось, а?

Пауза.

М е н ш и к о в. Хоть один — довольный собой…

Р о д и м ц е в. А как же?! Сон у меня цельный, без зазоров. Сознание чистое, жалеть не имею о чем. Было как было, будет — как будет. Рассуждать да спрашивать ваш брат больно стал, всякие рамки позабыли! Лично я порядок уважаю. Это во мне крепко сидит, не выбьешь. Распустить — скоро, собрать — труднее. (Дружески.) Ничего, авось доктора тебя вытащат, еще успеешь проникнуться… Порядок — основа основ. Порядок, план, проверка исполнения.

М е н ш и к о в. Слушай! — может быть, ты — просто мой бред?! Тебя нет на самом деле, нет, не может быть?!

Р о д и м ц е в (снисходительно улыбнулся). Есть я, есть, не бойся. Живой, здоровый, на своем месте. Это ты вот… Ладно, тебе долго разговаривать нельзя. Давай вылечивайся, а там видно будет…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

В вестибюле — Г а в р и л о в, Г о р д и н, Щ е р б а к о в, К р ю к о в, Л о с е в а.

Г а в р и л о в. Я бы мог, конечно, и сам… Но в этом случае решать надо единодушно.

Щ е р б а к о в (считает присутствующих). Два, три, четыре, пять… на каждого — по одной пятой ответственности.

Г о р д и н (ему). Борис Леонтьевич!..

Г а в р и л о в (спокойно). Да. Именно. Ну-с… я думаю, мы начнем снизу… чтоб никому ничего не навязывать. (Лосевой.) Ирина Александровна, вы?

Лосева будто и не слышала вопроса.

Хорошо. Ростислав Иванович?

К р ю к о в (без энтузиазма). Я, естественно… Право, не знаю!.. Без Николая Николаевича… мы ведь можем поставить под угрозу…

Щ е р б а к о в (ему). Ты даже самостоятельно колебаться не в состоянии!..

К р ю к о в (взорвался). Почему меня первого спрашивают?!

Г а в р и л о в (Щербакову). Борис Леонтьевич?

Щ е р б а к о в. Вы знаете.

Г а в р и л о в. Так. (Гордину.) Марк Львович?

Г о р д и н. Я — тоже.

Г а в р и л о в. Так…

Г о р д и н (твердо). Он жив, Николай Николаевич. Он не отменял опыта. И потом, я думаю, мы справимся.

Г а в р и л о в. Ну-ну…

Щ е р б а к о в (Гаврилову). А ваша точка зрения?

Г а в р и л о в. Что ж… если вы и Марк Львович…

К р ю к о в. Пожалуй, и я… в конце концов, действительно! — Борис, Марк Львович…

Г а в р и л о в. Тем более. Что ж…

Щ е р б а к о в (ему, упрямо). Лично ваша?!

Г а в р и л о в (ему, усмехнувшись). Экий вы настырный…

Щ е р б а к о в. Хорошо, я помогу вам.

Г а в р и л о в (удивился). В каком смысле?..

Щ е р б а к о в. Если успех, — значит, лаборатория и институт, вами руководимый, достаточно сильны, чтобы и без Меншикова справиться. Вы — на коне. Неудача — что ж, все поймут и согласятся — без Меншикова, руководителя лаборатории… В конце концов, его же вина — не сумел воспитать достаточно самостоятельных сотрудников. Вы — на коне же. (Усмехнулся.) Рискует только Никник…

Г а в р и л о в (ему, спокойно). Экий вы… беспощадный! (Пауза.) Ну-с… Еще один вопрос. Кто, в отсутствие профессора Меншикова, будет руководить опытом?

Пауза.

Г о р д и н. Я думаю — Борис Леонтьевич. Он и должен был дублировать Николая Николаевича.

К р ю к о в. Верно!

Г а в р и л о в (Щербакову). Ну-с?..

Щ е р б а к о в (не сразу). Это разумно. (Подчеркнуто.) Я буду дублировать Николая Николаевича.

Г а в р и л о в (в раздумье). Ну-ну… ну-ну… (Потом подошел к телефону, набрал номер.)

Все ждали.

(По телефону.) Петр Севастьянович? Не разбудил?.. Нет, еще не приехали, ждем с минуты на минуту… В том же состоянии, увы. Ждем!.. — что еще нам остается?! Теперь о… Да, приняли. Обдумали, взвесили… Нет, не отменяем. В назначенное время, по плану, как было утверждено. Это наш долг перед Николаем Николаевичем… Притом — не будем преувеличивать — и для нас с вами, и для прочих товарищей риск относителен, не обессудьте за прямоту: успех, — значит, и без Меншикова справились, неудача — что ж, без него этого и следовало ожидать… Шучу, конечно… На ком вся ответственность?.. (Оглянулся на остальных, усмехнулся.) На мне, конечно, на ком же еще?.. Вся полнота, да… Значит, до утра… в девять начинаем… (Положил трубку.) Ну-ну…

Щ е р б а к о в (ему). Вот еще что… Я прошу разрешения вести опыт по другому графику, я уже говорил вам…

Г а в р и л о в. Ну, знаете ли!..

Щ е р б а к о в. Я тоже беру всю ответственность!..

Г а в р и л о в (жестко). Берете?.. А кто вам ее вручит?.. До этого вам, извините, еще весьма и весьма…

Щ е р б а к о в. Я ручаюсь…

Г а в р и л о в (резко). А не потому ли вы так ратовали за эксперимент Меншикова, чтобы самому…

Лосева остановила готового вспылить Щербакова.

Л о с е в а (неожиданно твердо). Нет. Это его опыт. Никто не вправе!.. (Закрыла лицо руками.)

Пауза.

Щ е р б а к о в. Это справедливо. Я не подумал, извините. (Лосевой.) Извини меня… (Гаврилову.) Конечно.

Г а в р и л о в. Ну-ну… (Лосевой.) Ирина Александровна… я понимаю — такое несчастье, бессонная ночь… вы можете быть свободной от опыта. (Щербакову.) Это возможно?

Щ е р б а к о в (не дал Лосевой ответить; Гаврилову). Нет. Все обязанности распределены, на ней — питание. (Лосевой.) Ирина, ты ведь сможешь, верно!..

К р ю к о в (Щербакову). Ты что, Борис?!

Л о с е в а (Щербакову). Спасибо, Боря… но я не уйду отсюда.

Щ е р б а к о в (мягко). Тебе будет лучше, если…

Л о с е в а. Я не хочу, чтоб мне было лучше… (Ушла в кафе, села за столик.)

Щ е р б а к о в (Гаврилову). Тогда нам понадобится ваша помощь. Марк Львович вам объяснит, что должна была делать Лосева. А утром, на установке, я вам все покажу. Это не очень сложно.

Г а в р и л о в (усмехнулся). Я понимаю. Можете на меня рассчитывать. (Гордину.) Только я хочу раньше узнать у Павла…

Г о р д и н. Да, пойдем.

Гордин и Гаврилов ушли наверх.

Пауза.

К р ю к о в (Щербакову). Что мне с собой делать, Боря?!

Щ е р б а к о в (жестко). Ты и на одних угрызениях совести далеко пойдешь. (Подошел к Лосевой; не сразу.) Ты держишься молодцом.

Л о с е в а (упрямо). У него очень крепкое здоровье…

Щ е р б а к о в. Да.

Л о с е в а. Ты не веришь!..

Щ е р б а к о в. Верю.

Л о с е в а. Неправда! Не веришь! Ты ревнуешь меня к нему, это гадко!

Щ е р б а к о в (усмехнулся). Или наоборот… его к тебе…

Л о с е в а (неожиданно). Я спрашиваю себя, за что же он — меня?! Что ему во мне?! Он!.. — такой умный, большой, счастливый, зачем ему еще я?!

Щ е р б а к о в (тихо). Спросила бы у меня… Я-то — знаю.

Л о с е в а (не услышала его). …его так много, так в нем всего много и цельно, что он весь — в себе, в своих мыслях, работе… он мог не видеть, что — весна, солнце… или что — воскресенье и можно обо всем забыть, все с себя стряхнуть… и когда я говорила ему: гляди — весна, солнце, праздник и все вокруг улыбаются! — он смотрел на меня, как на ребенка. Будто он от меня и ото всего — за стеной, и там, за его стеной, — только мысли, только дело и заботы… я боялась его такого, терялась, глупела при нем, как последняя дурочка… и, бывало, так его ненавидела, так он был мне далек!.. Но я все твердила и твердила — смотри, вот солнце, вот весна, вот девочка побежала с прыгалкой, красный бант в косичке… вот береза, она белая в коричневых капушках, а если содрать верхнюю кору — под ней другая, зеленая и тоже в легких капушках, а под ней — еще зеленее кора, тонкая и нежная, это только кажется, что береза белая, внутри у нее зеленая душа, — смотри, смотри!.. Да увидь ты, увидь наконец, как все ясно и легко вокруг, увидь же, пожалуйста! И стряхни, стряхни с себя все пасмурное и скучное, поедем за город, в Кусково или в Архангельское, или просто посидим на скамеечке на Патриарших прудах, там лебеди живут в домике на воде… Куда хочешь, только увидь все это и не уходи за свою стену!.. Господи, как нелегко мне с ним было, как невмоготу подчас!.. Но он все-таки увидел и научился радоваться самому пустячку, самой малости… И мне больше ничего от него не нужно было, только бы не хмурился. Не нанизывал бы вечно дела на ниточку… только бы ему легко и просто!.. Если бы ты знал, как не сразу он этому научился и как радовался, что научился!..

Сверху спустилась в вестибюль  Г а л о ч к а.

Крюков бросился к ней.

К р ю к о в (как утопающий — за соломинку). Галочка!..

Г а л о ч к а (ликующе). Знаете, мне сестра только что сказала, что моя кровь — подходит!

К р ю к о в. Вы этому так радуетесь, словно…

Г а л о ч к а. Славик!.. Я столько книжек начиталась, столько фильмов насмотрелась и сама лекции читала, читала — подвиг, самоотверженность, самоотречение и всякое такое, но для меня все это было — слова! Одни слова, понимаете?! — я-то сама жила совсем иначе! Мне же никогда не приходилось попадать в такие обстоятельства, чтобы главное во мне, человеческое могло хоть как-то проявиться! Я даже не знала про себя — а если случится, смогу ли?! И — вот!.. Конечно же — чепуха, ничего особенного, немножко своей крови дать! — но ведь и на этом можно себя испытать, верно, Славик?!

К р ю к о в (очень искренне). А моя — не подошла?.. Нечего и спрашивать! Мне никогда не везло, всегда кто-то за меня успевал все сделать!..

Г а л о ч к а (так же возбужденно). Знаете что, Славик! Только не подумайте, что я… в общем, если ваша кровь тоже подходит… если для вас это тоже так важно… отдайте свою.

К р ю к о в. Галочка… а ведь я вас люблю… Вам это не очень противно?..

Щ е р б а к о в (Лосевой). Вот что… я бы не стал тебе говорить то, что скажу сейчас, если бы не верил твердо, что с ним все будет в полном порядке… и что вам уже нельзя отдельно, друг без друга… я бы тебе не сказал… Ты лучше всех. Таких — не бывает, одна на сто тысяч, может быть… ты сама как та девочка с косичкой… И лебеди на Патриарших прудах, и береза с зеленой душой, и все, все — все от тебя… и ты нипочем не сможешь запретить мне всю жизнь глядеть, как ты светишься… не бойся, я не буду лезть на глаза или там посягать на что-то, нет… только все равно я не послушаюсь, если ты запретишь мне…

Слышно, как к гостинице подъехали машины с врачами из Москвы.

К р ю к о в (увидел их). Это, наверное, консилиум… (Побежал к двери.) Врачи приехали! (Выбежал наружу.)

Л о с е в а. Приехали! (Побежала в вестибюль.)

Г а л о ч к а. Наконец!..

Щ е р б а к о в (тоже пошел в вестибюль). Ну вот!..

Наверху появились  А н н е н к о в, Г о р д и н, Г а в р и л о в, М у с я, Р о д и м ц е в, а д м и н и с т р а т о р.

А н н е н к о в. Наконец-то!..

Г а в р и л о в. Ну, теперь я спокоен!

М у с я. Слава богу!..

Р о д и м ц е в. Оперативность какая, скажи пожалуйста!..

Все это они говорили почти одновременно, спускаясь вниз.

Лосева, Щербаков и Галочка выбежали наружу, навстречу врачам.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в. Ну, а теперь — самое трудное… Только не жалеть ее, не жалеть… не унизить жалостью. Она выше этого, Надя…

Рядом — Н а д е ж д а  В л а д и м и р о в н а.

Прости меня, Надя.

М е н ш и к о в а. Ах, Коля!..

М е н ш и к о в. Не за то… нет. За то, что не хватило духу сказать тебе все раньше, до…

М е н ш и к о в а (не сразу). Я ведь все, Коля, знала… все понимала…

М е н ш и к о в (мягко). Ты прощала меня, смотрела сквозь пальцы… но — не понимала…

М е н ш и к о в а. Как ты можешь?!

М е н ш и к о в. Да. Ты путала меня с твоей любовью ко мне. Ты хотела, чтоб я был не таким, какой я есть, а таким, каким ты любила меня… и трещина между тем, какой я был на самом деле, и тем, каким ты меня любила, — росла и росла… а потом через нее стало уже — не перейти…

М е н ш и к о в а. Все, что я делала, чем жила, — для тебя, только ради тебя!

М е н ш и к о в. …и я терял постепенно чувство свободы, без которого мужчине нельзя, независимости, безыскусственности… этого ты не замечала…

М е н ш и к о в а. Тебе было плохо со мной?!

М е н ш и к о в. Нет. Хорошо. Так хорошо, и покойно, и удобно… что я и сам стал забывать, какой же я на самом деле.

М е н ш и к о в а (невесело усмехнулась). И тогда…

М е н ш и к о в (перебил ее). Нет. Я сам ее нашел. Рыскал, ждал, искал… безотчетно… Просто мне нужен был кто-то, кто взял бы меня таким, какой я есть, не стал бы меня пестовать, оберегать, шлифовать… Мне стало просто и легко, Надя.

Пауза.

М е н ш и к о в а. Не знаю… Это ужасно, если ты прав! Столько лет — всю жизнь! — жить тобой, твоими делами, заботами, чтоб теперь… Твоим счастьем! — у меня не было своего счастья отдельно от твоего, никогда!.. Да, я хотела, чтоб ты был лучше, чтоб тебе — лучше… уберечь от тягот, неприятностей, необдуманного шага… нерасчетливого поступка, беды!..

М е н ш и к о в. И выстроила вокруг меня стену из осторожности и предусмотрительности…

М е н ш и к о в а. Вся моя жизнь, весь смысл, суть! — все перечеркнуто?! Все — зря?!

М е н ш и к о в. Прости меня.

М е н ш и к о в а. Если это так — за что же мне тебя прощать?

Меншиков ответил не сразу.

М е н ш и к о в. За то, что я и сейчас тебя люблю… уже не сердцем — памятью. За то, что между этой доброй, бессильной моей привязанностью к тебе и — собой я выбрал себя…

Пауза.

М е н ш и к о в а. Хорошо, Коля. Верь мне. Хоть я и не понимаю — что же мне делать теперь? Как мне жить?! Пусть. Ни ревности, ни обиды. Если так тебе надо, так лучше тебе… Ни даже горя, поверь, одна усталость… Только бы ты жил!..

М е н ш и к о в. Что бы там ни было, Надя… ты — кусок моей жизни, без тебя я не полон…

Но ее уже не было рядом.

Как мы все друг другу за себя обязаны!.. Все мы — одно, в отдельности — нас нет…

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

А д м и н и с т р а т о р  наводил порядок в своих бумажках. М у с я  стояла за стойкой буфета, упершись подбородком в ладонь.

М у с я. Сколько профессоров понаехало, специалистов… — неужели?!.

А д м и н и с т р а т о р. Медицина в отдельных случаях тоже, я вам скажу… Грипп, например, — что за болезнь?! — чепуха, можно сказать, а вируса этого никто и в глаза пока не видел… (Подошел к буфету.) Мою, Муся.

М у с я. Ваши на сегодня уже все вышли давно.

А д м и н и с т р а т о р. А уже — завтра, Муся, уже новый календарный день пошел.

М у с я (вздохнула). Затемно уже тянет, с утра пораньше, да?.. (Взялась было налить ему рюмку, остановилась.) Может, обождете, Михаил Минаевич?

А д м и н и с т р а т о р. Чего еще ждать-то? Зачем?.. (Неожиданно.) Муся… а Людмила ваша как бы среагировала, если бы…

М у с я. Люська меня в обиду не даст!

А д м и н и с т р а т о р (повертел в руке рюмку). Сейчас довольно просто две приличные комнаты — на одну двухкомнатную отдельную… (Усмехнулся.) Забот у вас и так хватает, что верно, то верно…

М у с я (налила ему коньяк в рюмку). Одной больше, одной меньше…

А д м и н и с т р а т о р. Да, да…

М у с я (вздохнула). Не с квартиры бы вам начинать, Михаил Минаевич… не с того конца…

А д м и н и с т р а т о р. Да, да…

М у с я. Ну вот, заладили!.. Вы бы сами у нее спросили.

А д м и н и с т р а т о р. У кого?

М у с я. У Люськи.

А д м и н и с т р а т о р. О чем?..

М у с я (махнула рукой). Какой из вас ухажер, Михаил Минаевич… смех один сквозь слезы!..

А д м и н и с т р а т о р. Да, да…

Муся налила себе коньяку, чокнулась с его пустой рюмкой.

М у с я. Вот выпью, наберусь храбрости…

Сверху спустилась  Л о с е в а.

(Лосевой.) Кофейку, Ирина Александровна?

Л о с е в а. Нет. Они все — там?

А д м и н и с т р а т о р (ей). Консилиум идет.

Лосева села за столик.

(Мусе.) Людмила — ладно, а — вы?..

Сверху спустилась  М е н ш и к о в а, подошла к телефону.

М е н ш и к о в а (про себя). Позвонить…

К ней подошел администратор.

А д м и н и с т р а т о р. Это прямой, только через восьмерку надо.

М е н ш и к о в а. Забыла… (Отошла от телефона, постояла в нерешительности, потом пошла в кафе; Мусе.) Такой холод… иззяблась…

Муся налила ей чашку кофе.

Спасибо. Ужасно холодно, да?

М у с я. Да. Очень.

Меншикова взяла чашку, села за соседний с Лосевой столик.

(Про себя.) Господи… мне-то на что жаловаться рядом с ними?!

Меншикова увидела Лосеву.

Пауза.

М е н ш и к о в а (Лосевой). Я вас узнала.

Лосева обернулась к ней.

Л о с е в а (не сразу). Не надо сейчас, прошу вас!..

Пауза.

М е н ш и к о в а. Я бы должна вас ненавидеть, презирать, испытывать что-то злое, гадкое… Унизительнее всего, что я не испытываю этого… Скорее какой-то странный, необъяснимый интерес… Две разных, чужих, далеких женщины — любят одного и того же человека, почему?! Столько других вокруг, иных… Что в нас такого похожего, одинакового внутри, что обе — одного и того же?! (Пауза.) Там консилиум, меня не пустили… Как будто любая правда для меня не лучше, чем…

Л о с е в а (перебила ее). Не любая!.. С ним ничего не случится! Ни во что другое нельзя верить!..

Пауза.

М е н ш и к о в а. Я буду ходить за ним, даже если это — на годы, на всю жизнь… сиделкой, прислугой, носить судно, кормить из ложки, свою кровь — по капле, и — ни слова, ни упрека… только бы он жил!.. Я простила его…

Л о с е в а. Вы все говорите о себе, о себе!…

М е н ш и к о в а. Думайте обо мне что угодно, я не боюсь унижения, я уже прошла через это… Даже — нелюбимая, даже обманутая, но — с ним… я за все уплатила сполна и вперед.

Л о с е в а. За свое право на него?! Ах, боже мой, я не то говорю!.. Но как вы можете?! Вы уплатили, вы готовы, вы простили, — а он? Он?! Забудьте обо мне, я не о себе печалюсь… Я уеду, если надо, выйду замуж, будто меня и не было никогда! — только прошу вас — думайте о нем. Как ему лучше! Чтоб ему от вас — радость, ясность. Пусть ему с вами будет легко и просто, пусть он никогда не хмурится!.. Прошу вас! Сделайте это!..

Меншикова долго глядела на Лосеву.

М е н ш и к о в а. А ведь я была такая же… и не так уж давно… а теперь другая, да?..

Л о с е в а. Господи! — мы сидим здесь и так спокойно, так гадко говорим о себе, о себе… Нет, с ним ничего не случится, все будет хорошо, хорошо!..

М е н ш и к о в а. Я старше вас и уже не могу — так слепо… просто я старше вас, только и всего… (Пауза.) Как он сам решит. Как захочет… пусть…

Л о с е в а. Вы лучше меня, умнее, добрее… Я просто умру! Я не смогу! — зачем?!

М е н ш и к о в а. Я была — как вы… он и в вас увидел то же, что и во мне когда-то… Двадцать три года, это очень много!.. Воск… мы как воск в их руках… они и не замечают, как лепят нас, меняют… как делают такими, какие мы им удобнее, привычнее, по своему образцу… а ведь они не такими нас полюбили, не за это, за другое… как раз за то, что они сами в нас потом и выжгли… и тогда они рвутся назад, опять к началу, как будто…

Л о с е в а. Но ведь вы сами, сами!..

М е н ш и к о в а. Да… Я думала, что так буду ему всегда нужна…

Пауза.

Л о с е в а. Хорошо… я уеду…

М е н ш и к о в а. Не надо меня жалеть… Я все еще гордая…

Сверху сбежал  К р ю к о в.

К р ю к о в (Мусе). Муся, кофе, побольше. Для врачей.

М е н ш и к о в а (встала; ему). Консилиум кончился?

К р ю к о в. Нет. Просят кофе.

М е н ш и к о в а. Почему так долго?!.

Сверху спустились  Щ е р б а к о в  и  Г а л о ч к а.

Щ е р б а к о в (Крюкову). Ты говорил с ними?

К р ю к о в. Нет. Гаврилов вышел, сказал — кофе.

М у с я. Сейчас, сейчас!..

Звонок телефона, администратор поднял трубку.

А д м и н и с т р а т о р. Гостиница слушает.

К р ю к о в (Щербакову). Боря… пожалуйста, забудь все, что я… ну, эту глупую сцену.

А д м и н и с т р а т о р. Просят Сергея Антоновича.

К р ю к о в. Сейчас! (Побежал наверх.)

Г а л о ч к а (Щербакову). Правда, не надо на него сердиться, на Славика… он просто растерялся. Знаете, психологически — нарушение динамического стереотипа, когда…

Щ е р б а к о в. Вот и выходите за него замуж, Галочка, он стереотипичен.

Г а л о ч к а (вспыхнула). Вы очень грубый, Боря, вы слишком прямой!

Щ е р б а к о в. Нет, я просто отбрасываю промежуточные варианты, это моя профессия.

М у с я. Готово! Десять чашек, хватит?

М е н ш и к о в а. Я отнесу! (Взяла поднос с чашками, но у нее дрожат руки.) Руки дрожат…

Г а л о ч к а. Позвольте мне. (Взяла поднос, пошла наверх.)

Сверху спускался  Р о д и м ц е в.

Увидел кофе, взял с подноса одну чашку.

Р о д и м ц е в (Галочке). Как угадала?! — я как раз за этим делом… (Спустился вниз.)

Галочка ушла наверх.

А д м и н и с т р а т о р (по телефону). Не отходите от телефона, ждите.

Р о д и м ц е в (администратору). Пробовал уснуть, да где там! Взбудораженный весь… Может, от анализа крови, а?..

Сверху спустился  Г а в р и л о в.

За ним следом — Г о р д и н  и  А н н е н к о в. Анненков пил на ходу кофе.

Г а в р и л о в (взял у администратора трубку). Я слушаю…

Меншикова бросилась к Анненкову.

А н н е н к о в (ей). Еще не кончили, Надя, наберись терпения.

М е н ш и к о в а. Что так долго?! Ты что-то от меня скрываешь, Паша!..

А н н е н к о в. Что ты, Надя! — это слишком серьезно.

Щербаков подошел к Лосевой.

Сверху спустился  К р ю к о в.

М е н ш и к о в а (Анненкову). Кто у него сейчас?

А н н е н к о в. Кулаков и сестра. Ты пойди к нему, можно. (Гордину.) Марк, пойди с Надей.

Г о р д и н. Да, да… пойдем, Надя.

Щ е р б а к о в (Гордину). Через час надо идти… Может быть, вам отдохнуть?

Гордин махнул рукой, пошел с Меншиковой наверх.

Щербаков подошел к Крюкову.

Г а в р и л о в (по телефону). Так, так… я слушаю, слушаю… (Прикрыл ладонью трубку, Щербакову и Крюкову.) Разрешение на опыт получено. (В телефон.) Я слушаю… Все понятно. Спасибо, постараемся… Какая еще редакция?! А-а… Хорошо, жду.

Щ е р б а к о в (Крюкову). Слава, как кончим эксперимент… думаю, не затянется… Помнишь, мы с тобой как-то проводили в макете…

К р ю к о в. По твоему графику?

Щ е р б а к о в. Да. Так вот, как кончим, я хочу, пока установка еще тепленькая, попробовать… если ты не устанешь…

К р ю к о в. Не устану.

Щ е р б а к о в. Понимаешь… потом надо будет заново просить разрешение на пуск… Согласен?

К р ю к о в. Лады.

Щ е р б а к о в. Марку Львовичу я сам скажу. Главное, чтоб Гаврилов…

К р ю к о в. Ясно.

Г а в р и л о в (по телефону). Да. Какая редакция? Здравствуйте. Никаких корреспондентов! Так чего же вам?! Некролог?!..

Все повернулись к нему.

Какой некролог, вы с ума сошли?! Чье указание?! (Пауза.) Хорошо… Хорошо, через час… (Положил трубку, повернулся к остальным.) Некролог требуют… чтоб не опоздать в вечерние газеты… На всякий случай.

Пауза.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в. Ну что ж… осталось немного уже… кажется, ничего не забыто… никого не обошел..

Рядом — Гордин.

Г о р д и н. Нельзя от других требовать большего, чем от самого себя, это несправедливо, Коля.

М е н ш и к о в. Неправда! — я не жалел себя!..

Г о р д и н. Видишь ли… я ведь думаю и о себе, и себя сужу… Конечно же над каждым властны и обстоятельства, и случайности, и неизбежное… но тем не менее каждый сам все выбирает для себя… и в этом выборе — весь человек. Даже в том, как он подчиняется неизбежному, — даже в этом он весь как на ладони.

М е н ш и к о в. Я это знаю.

Г о р д и н. Ведь не только Сергей тогда выбрал тебя, но и ты — его. И не одна Надя — ты и сам избрал для себя ее и жизнь, которой ты с ней жил… сам. Ты был волен в выборе. Так или — не так… Не сердись на меня.

М е н ш и к о в. Что ты, Марк! (Пауза.) Марк, помнишь, я говорил тебе о Сергее, как он защищал тебя, когда…

Г о р д и н. Помню.

М е н ш и к о в. Все было не так.

Гордин ответил не сразу.

Г о р д и н. Я еще могу это забыть, а он — нет… Впрочем, и я тоже. (Пауза.) Как мы все одной веревочкой перевиты!.. В этом все дело! Выбор доброволен, пока ты его не сделал, а сделал — ты уже не свободен, ты уже в ответе за все, что сам себе выбрал… сам рыбак и сам — рыба в сети…

Пауза.

М е н ш и к о в. Марк, ты не испытываешь зависти?

Г о р д и н. К кому?

М е н ш и к о в. Ко всему!.. Зависть и — печаль… Ко всему, чем ты сам не стал, чего не сделал, мимо чего прошел, а мог и не пройти. Ко всему, что недодумал, не увидел, не узнал?! Тебе никогда не хотелось все начать сначала и прожить заново — полнее, острее, безотчетнее? Никогда не наваливалась на тебя бескорыстная жадность ко всему, что вокруг, а — не стало твоим?.. И даже — смерть… Она тоже — итог жизни, разумный в своей неизбежности… о ней надо помнить, чтобы она не застала тебя врасплох и ты успел надеть чистую рубаху… И ничего не унести с собой, но без оглядки, весь — остаться здесь, в этой жизни, раствориться в тех, кто — после тебя… и верить, что когда-нибудь… Ах, если б не эта глупость сегодня, на шоссе!.. Я ничего себе не прощаю, Марк, для этого у меня слишком мало времени… Но, может быть… Нет! — я не могу сейчас, не хочу… еще дел невпроворот!..

З а т е м н е н и е  с л е в а.

С п р а в а.

А н н е н к о в  сидел за столиком в кафе, курил.

За стойкой буфета — М у с я.

Р о д и м ц е в  снова играл сам с собой в шашки.

Сверху спустился  а д м и н и с т р а т о р, подошел к Анненкову.

А д м и н и с т р а т о р (Анненкову). В большом люксе составили столы для операции, ввинтили двухсотсвечовые лампы — и в плафон, и в бра… простыни чистые тоже… все, как вы указали.

А н н е н к о в. Хорошо. Если что надо будет еще, я скажу.

Р о д и м ц е в (Анненкову). Товарищ генерал-лейтенант, а что кровь проверяли — кому выпало отдавать?

А н н е н к о в. Нет необходимости, привезли консервированную. (Встал.) Как раз у вас группа совпала, у вас и у этой девушки, лектора по искусству. (Администратору.) Пойдемте проверим все.

Анненков и администратор ушли наверх.

Р о д и м ц е в (Мусе). Видала?! — сколько их тут своих, гроссмейстеро́в, — так не совпало, а у посторонних совершенно — наоборот!.. Так я и поверил!..

М у с я. Смотрю и прямо удивляюсь! — откуда вы такой?!

Сверху спустилась  Г а л о ч к а.

Г а л о ч к а (Мусе). Уже к операции готовятся…

М у с я. Дай-то бог… Мне бы домой сбегать, Люську отправить в школу, а то ведь уйдет не евши…

Г а л о ч к а. Идите, я могу вместо вас здесь побыть.

М у с я. Не-ет! Тут — машина, агрегат целый, да еще с капризом.

Г а л о ч к а. У нас в институте такой же автомат стоял в столовой, а на вечерах — самообслуживание, меня всегда в буфет назначали, я умею.

М у с я. Правда?!

Галочка зашла за стойку, включила автомат, приготовила кофе.

Г а л о ч к а. Вот.

М у с я. Эту ручку не дергайте, плавно надо.

Г а л о ч к а (налила чашку кофе). Вот. Идите.

М у с я (решилась). Была не была!.. (Быстро сняла передник, наколку, повесила их на гвоздик, надела пальто, платок.) Вот здесь — кофе, сахар… одинарная чашка — гривенник… Я за час обернусь, только Люську в школу справлю. Спасибо вам, выручили. (Оделась, пошла к дверям, обернулась.) Хоть и нет, говорят, никакого бога, а… прямо-таки помолилась бы… Ручку не дергайте, плавно на себя берите. (Ушла.)

Г а л о ч к а (Родимцеву). Не хотите ли кофе?

Р о д и м ц е в (не поднимая глаз от доски, про себя). Три дамки провел, чистая победа… а с другой стороны — себя же и обыграл… (Галочке.) Давай. (Увидел ее.) Ты чего это?!

Г а л о ч к а. Муся домой пошла. Пейте.

Р о д и м ц е в (вспомнил). Слушай! А ведь мы с тобой — слыхала? — вроде свояков оказались: одна кровь у нас, анализ доказал!

Г а л о ч к а (непримиримо). Биологически — может быть, а духовно…

Р о д и м ц е в (усмехнулся). И тебе я — не пришелся?!

Сверху спустилась  Л о с е в а, зашагала по вестибюлю, из угла в угол.

Г а л о ч к а (ей). Сейчас будут оперировать.

Лосева едва ли ее услышала.

Это самые знаменитые врачи.

Л о с е в а. Не надо, пожалуйста. (Все ходила из угла в угол.)

Пауза.

Г а л о ч к а. Знаете… Славик мне сделал предложение.

Л о с е в а. Да…

Г а л о ч к а. Он говорит — я ему нужна…

Л о с е в а, Конечно…

Р о д и м ц е в (про себя). Может, теорией заняться? — дебют — гамбит… кредит — дебет…

Лосева только теперь поняла, что ей сказала Галочка, подошла к ней.

Л о с е в а. Поздравляю. (Неожиданно резко.) Только вы думаете, если вы согласитесь — это вы его одарите?! Это он вам должен быть благодарен?! — неправда! Это он щедрый — дарит вам чувство того, что вы кому-то нужны! Это такая редкость!.. (Потухла.) Не могу объяснить. Выходите за него, конечно. Он добрый, веселый мальчик. (Опять зашагала по вестибюлю. Потом, спохватившись, подошла снова к Галочке.) Извините. (Пауза. Потом вдруг направилась к Родимцеву. Ему.) Можно, я сыграю с вами? Я умею.

Родимцев очень удивился.

Р о д и м ц е в. Чего?.. (Потом — обрадовался.) Садись! А то я сам с собой прямо в тупик зашел!

Лосева села напротив него.

Давай белыми, все-таки я уже разминался сегодня. (Расставил шашки на доске.)

Сверху спустился  Г а в р и л о в, в руке у него — написанный им некролог.

Г а в р и л о в. Никто не звонил?

Г а л о ч к а. Не звонили.

Г а в р и л о в (поглядел в сторону телефона). Странно… (Пауза. Галочке.) Извините… вы такое участие принимаете, а я и не знаю, как вас зовут…

Г а л о ч к а. Галина.

Г а в р и л о в. Галина… Галя, вы когда-нибудь читали в газетах некрологи?

Г а л о ч к а. Конечно.

Г а в р и л о в. Я не читаю… знаете, когда до твоего собственного не так уж далеко… (Протянул ей листок.) Прочитайте… в отношении стиля, вы ведь, кажется, критик?

Г а л о ч к а (взяла у него некролог). Искусствовед.

Г а в р и л о в (не нарочно). Тем более.

Галя внимательно читала некролог.

Гаврилов подошел к телефону, уставился на него.

Пауза.

Р о д и м ц е в (Лосевой). Гляди, дочка, я у тебя сразу четыре сейчас съем! (Сделал ход.) Лично я бы уже сдался.

Сверху спустился  а д м и н и с т р а т о р.

А д м и н и с т р а т о р (Гаврилову). Сейчас начинают, уже халаты надели…

Г а в р и л о в (ему). Мне не звонили? Если позвонят…

Галочка прочла некролог, вернула его Гаврилову.

Г а л о ч к а (не глядя на него). Кажется, как надо… Сдержанно, просто… (Подняла на него глаза.) Но ведь он…

Г а в р и л о в (взял у нее некролог). Черт бы их всех побрал!..

Сверху спустились  Г о р д и н, К р ю к о в, Щ е р б а к о в — в пальто, собравшись идти уже на установку.

(Им.) Уже?..

Щ е р б а к о в. Пока выверим все, прогреем установку…

Г о р д и н. Да, пора…

Г а л о ч к а (им). Я вам сейчас приготовлю кофе! (Пошла за стойку, включила автомат.)

Л о с е в а (Родимцеву, возбужденно). Я выиграла!

Р о д и м ц е в (огорченно). Верно… шустрая какая!..

Л о с е в а (встала). Я выиграла, понимаете?! Я загадала! (Быстро пошла в вестибюль к Гордину. Щербакову, Крюкову, Гаврилову. Им.) Я выиграла у него! Загадала и выиграла!..

Р о д и м ц е в (про себя). Теорию надо отрабатывать… теорию…

Г а в р и л о в (Лосевой). Ирина Александровна, вы остаетесь, если будут звонить из академии или Госкомитета…

Л о с е в а. Да. (Щербакову.) Уже идете?

Щ е р б а к о в. Да, время…

Галочка принесла им кофе.

Г а л о ч к а. Я заварила самый крепкий.

Они взяли у нее кофе.

Г а в р и л о в. Я пальто возьму. (Ушел наверх.)

Щ е р б а к о в (Лосевой). Ира, если он… если ему станет лучше…

Л о с е в а. Не надо! Не говори! — я верю в приметы!..

Щ е р б а к о в (настойчиво). …ты ему скажешь, что на опыте все идет нормально. Слышишь?!

Г о р д и н (Лосевой). Крепитесь, Ирина… крепитесь…

Крюков подошел к Галочке.

К р ю к о в (тихо). Галочка… все остается в силе! Честное слово!..

Сверху спустились  А н н е н к о в  и  М е н ш и к о в а.

А н н е н к о в (администратору). Сейчас начинаем, будьте наверху, пожалуйста, — если что понадобится…

А д м и н и с т р а т о р. Хорошо. (Пошел к лестнице, обернулся к ним.) Я всем вам желаю удачи… всем… (Ушел наверх.)

М е н ш и к о в а. Вы все уходите?! Уходите, когда он…

Щ е р б а к о в (резко). Николай Николаевич назначил эксперимент на девять утра, он не отменял своего решения.

Г о р д и н (Меншиковой). Крепись, Надя… крепись…

А н н е н к о в (ей же). Сейчас пойдешь со мной, надо помочь сестре подготовить кислородную палатку. (Остальным.) Что ж… и мы начинаем сейчас… Присядемте-ка.

Они сели — на стулья, на ступеньки лестницы, — кто куда.

Пауза.

Вот так…

Он и Меншикова ушли наверх.

Г о р д и н. С богом…

Л о с е в а (про себя). Я выиграла, я выиграла!..

Пауза.

Р о д и м ц е в (встал, потянулся). Переутомился я что-то… (Пошел через вестибюль к лестнице. Остановился около Гордина. Ему.) А вас я спутал — был у нас тоже один, на вас смахивал в точности, шахматист, так он, я вспомнил, когда еще умер!.. (Остальным, вежливо.) Спокойной ночи, счастливых сновидений.

Ему не ответили. Он ушел наверх.

Пауза.

Щ е р б а к о в (поглядел на часы). Время. Сергей Антонович догонит. (Лосевой.) Мы будем звонить оттуда, не уходи от телефона. (Крюкову и Гордину.) Пойдемте.

Г о р д и н (поглядел наверх). С богом…

Щербаков, Гордин и Крюков ушли.

Пауза.

Сверху спустился  Г а в р и л о в, в пальто.

Г а л о ч к а (Гаврилову). Они вышли уже.

Г а в р и л о в (ей). Если будут звонить из редакции… (Лосевой.) Ирина Александровна, если из академии… пожалуйста… (Пошел к двери, вышел.)

Пауза.

Г а л о ч к а. Все ушли… только мы с вами… Не хотите кофе? (Пошла за стойку.)

Лосева не ответила ей, пошла налево, к Меншикову.

З а т е м н е н и е  с п р а в а.

С л е в а.

М е н ш и к о в  не сразу увидел  Л о с е в у. Она долго смотрела на него.

Л о с е в а. Какой ты молодой!..

Но он ее не услышал.

М е н ш и к о в. Что потом? После?.. После речей, некрологов, Шопена, белых астр? Без меня?.. В мире, в котором меня уже нет?..

Л о с е в а. Шесть лет назад, когда я пришла в институт, ты уже не был таким молодым…

Он и сейчас ее не услышал.

М е н ш и к о в. Что в нем останется от меня?.. Открытия, которые еще более смертны, чем люди? — новые перечеркивают старые… Опыт? — он только унавоживает почву для тех, кто придет потом… Ученики? — они уйдут так далеко вперед, что им будет не до тебя…

Л о с е в а. Ты долго меня даже не замечал — сделайте то, сделайте это, рассчитайте, прикиньте… а потом — я задержалась в лаборатории, — пришел однажды и сказал с порога: «Слушайте, не уходите сразу, мне не хочется, чтоб вы сегодня сразу ушли»…

Но он хотел додумать свое.

М е н ш и к о в. Неправда, останется! — и ученики, и открытия, и опыт — отсеется, выпарится, кому-то придется впору… ничего не уходит… (Он увидел ее и не удивился.) «Слушай, не уходи, я не хочу, чтоб ты сегодня сразу ушла»… С этого и началось… Поди сюда. Ну, поди же! Ближе, сюда. (Обнял ее.) Я тебя люблю. (Усмехнулся, поправился.) Любил. (Подумал и опять поправил себя.) Нет, люблю. Это странное слово, его говоришь разным женщинам и всякий раз — о другом. Я тебя люблю. С тобой я — просто я. Настоящий, свободный, никого надо мной, ничего!.. Вчера, в машине, — я хотел отпраздновать труса… отказаться от тебя, от себя отказаться, сдаться, бежать. Будто главное мое, истинное — все впереди, можно и подождать, не торопиться. Вранье!.. Каждый день — как последний! Каждый день, каждая мысль, каждая любовь — как последняя, ничего не приберегать, не скупиться, не сквалыжничать, все — до конца, до самого донышка, до последнего вздоха!.. Я тебя люблю. Это — мое, этого никто не в силах у меня отнять. Потому что все это — во мне. (Задумался, не отпуская ее.) Я все думал — что от меня останется, если… ну, ты понимаешь… Что?! Не от ученого, исследователя, экспериментатора, от меня — человека?! Я понял. Все то, что я любил, во что вложил себя. Понимаешь… закон сохранения вещества, энергии, шифр, навечно заложенный в генах, — не только это навсегда. Я хотел, я искал, я любил, — значит, я что-то свое отдал тому, что хотел и любил, пусть самую малость, гран, не взвесить, не измерить, но — отдал. Я прибавил это к тому, что оставили по себе другие, а это — не уходит… Любовь, и добро, и вера, правда, честность, бескорыстие — каждый, уходя, оставляет свою долю, свой вклад, их в мире становится все больше, и когда-нибудь их станет так много, что хватит на всех… цепочка не рвется… Я тебя люблю.

Свет — справа, но и слева он не гаснет.

На верху лестницы появился  а д м и н и с т р а т о р.

А д м и н и с т р а т о р. Начали!..

Г а л о ч к а  вышла из-за стойки.

Меншиков и Лосева тоже его услышали.

Начали!..

Пауза.

Меншиков — слева, в кресле.

Лосева — рядом с ним.

Галочка — в кафе.

Администратор — на верху лестницы.

З а н а в е с.

1966

МЕССА ПО ДЕВЕ

Диалоги в двух главах

Ольге Яковлевой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ж а н н а  д’ А р м у а з.

Р о б е р  д’ А р м у а з, сеньор де Тиммон, ее муж.

Ж а н  д ю  Л и }

П ь е р  д ю  Л и } братья Жанны.

Е е  м а т ь.

Ж а н  М о н т е к л е р, хозяин гостиницы в Орлеане.

Ж а н  Л ю и л ь е }

Т е в о н  д е  Б у р ж } именитые орлеанские горожане.

Ж а к  Б у ш е, казначей города Орлеана.

Ж а н, граф  Д ю н у а.

К а р л  VII, король Франции.

Т е л о х р а н и т е л ь  к о р о л я.

Л ж е - Ж а н н а.

К о р м и л и ц а.

Франция, Орлеан, лето 1439 года.

Глава первая

Гостиница в Орлеане.

Просторная, с низким потолком, комната на первом этаже. Сложенный из крупного пористого песчаника камин занимает центральную часть задней стены. Над камином и по обе стороны от него, на стене висит начищенная до блеска медная утварь.

Посредине комнаты стоит длинный обеденный стол со свежевыскобленной столешницей. Вокруг него — тяжелые стулья с высокими прямыми спинками, вдоль стен и по углам — лари и лавки. Единственное кресло, жесткое и неуютное, стоит впереди стола, лицом к окну. В глубине, слева, крутая деревянная лестница ведет на второй этаж в комнаты для постояльцев. Под нею — вход в соседнюю комнату, завешенный кожаным пологом.

В стене направо — дверь, ведущая в сени.

В левой стене — прямоугольное большое окно с частым переплетом, сквозь которое в комнату проникают ранние летние сумерки двадцать восьмого июля тысяча четыреста тридцать девятого года.

Над Орлеаном томительно и торжествующе гудят церковные колокола. Колокольный звон будет слышен, постепенно стихая, на протяжении всей первой сцены.

За дверью, ведущей в сени, послышались громкие голоса. Затем в комнату вошел  х о з я и н  г о с т и н и ц ы  и широко распахнул дверь перед приезжими.

Х о з я и н (ликующе). Входите, госпожа Жанна! Входите, сударь! Добро пожаловать, добрые господа!

Первым вошел, едва не задев за косяк головой, господин Р о б е р  д’ А р м у а з, сеньор де Тиммон. За ним — его жена, Ж а н н а  д’ А р м у а з, и ее братья — Ж а н  и  П ь е р  д ю  Л и.

Вошедшая следом за ними  к о р м и л и ц а  несет на руках младшего д’Армуаза, первенца Жанны, укутанного в теплое одеяло.

Робер д’Армуаз — дородный сельский дворянин хорошего, хоть и не бог весть какого знатного и богатого рода. Лицо его пышет здоровьем и полнейшим согласием с жизнью, которая, по его представлениям, неизменно состоит из двух равных частей: охоты и всего остального.

Жанне, вышедшей за него замуж неполных три года назад, идет двадцать восьмой год. Впрочем, в те давние времена нередко ошибались в точности дат рождения и смерти, и многие полагают, что она родилась не в 1412-м, а в 1410-м или даже в 1407 году, что вполне правдоподобно, и, стало быть, сейчас ей, скорее всего, немногим более тридцати.

Она высокого роста и все еще стройна и легка, хотя статность ее уже уступает место надвигающейся полноте. На ее усталом после многодневного, тряского пути из Арлона в Орлеан лице спокойной глубиной светят по-простолюдински широко расставленные карие глаза. Братья похожи на нее и ростом, и лицом, хоть и каждый по-своему. Жан, старший, вполне уже освоил горделивую осанку пожалованного ему десять лет назад дворянства и, главное, пообтерся на хлопотной, но небезвыгодной службе королю. В младшем, Пьере, еще можно узнать деревенского недалекого, но хваткого и до ярости упрямого парня. Впрочем, в тот простой нравами век даже родовитый сельский сеньор мало чем отличался от своих податных.

Ж а н н а (сквозь слезы радости). Господи! — я снова в моем Орлеане! В моем добром, славном Орлеане!.. (Взяла из рук кормилицы сына, поднесла его к окну.) Погляди, малыш! — это Орлеан! Какой он большой, красивый, веселый! И эти колокола — ты слышишь?! — колокола звонят так радостно, так громко! А вот и Луара, река — это Луара! А там мост, ты видишь, сынок? — длинный каменный мост за крепостной стеной, и на том берегу — высокая башня с бойницами и белым флагом на верхушке! Это — Турель! Моя Турель!.. Бедный, бедный мой, славный мой Орлеан! Я снова здесь! Через десять лет! И я плачу от радости! Твоя мама счастлива, и она плачет!.. (Мужу.) Робер, я опять в Орлеане!..

Д’ А р м у а з (с веселой ворчливостью). Малышу надо отдохнуть, Жаннетта! Да и время ему дать грудь. (Хозяину.) Надеюсь, мой друг, для него приготовлена отдельная комната?

Х о з я и н (с радостной готовностью). Конечно, сударь! (Распахивает кожаный полог под лестницей.) Вот здесь. Я отвел для них, если позволит ваша милость, комнату внизу, тут молодому господинчику будет в самый раз…

Д’ А р м у а з (кормилице). Пойдите, Мари, покормите малыша. И надо его умыть с дороги — он так запылился, что хоть выбивай из него пыль веником.

Ж а н н а (братьям). Жан! Пьер! — мы в Орлеане!..

Ж а н (озабоченно). То-то и оно, Жанна, то-то и оно…

Кормилица взяла у Жанны сына и ушла с ним за полог. Жанна ушла следом за нею и задернула за собой полог.

Х о з я и н. Славный малыш, сударь… вылитая мать. Вылитая наша Жанна!

Д’ А р м у а з (с наставительной строгостью). Госпожа д’Армуаз, милейший, госпожа д’Армуаз, заруби это себе на носу!

Х о з я и н. Прошу прощения, сударь. Только тут у нас, в Орлеане, ее привыкли называть Жанной… или просто Девой. Госпожа Жанна д’Армуаз, сударь, я запомню. Мы так рады ее возвращению! — весь город с утра на ногах! Все колокола гудят, флаги на башнях, цветы в окнах, ковры на балконах… весь город, сударь! Весь Орлеан горд и счастлив, что его Дева…

Д’ А р м у а з. Госпожа д’Армуаз, болван!

Х о з я и н. …что госпожа д’Армуаз…

Д’ А р м у а з. И ее супруг, господин Робер д’Армуаз, сеньор де Тиммон!

Х о з я и н. …оказали честь нашему городу. А уж обо мне и речи нет! — это такая честь, монсеньер, такая радость и счастье, что она… (спохватился) и вы, сударь, и вы! — что вы оба выбрали мою скромную гостиницу… такая, сударь, честь!

Д’ А р м у а з (решительно). Вот что! — с утра, как выехали из Монтаржи, маковой росинки во рту не было! А я, сударь, мужчина крупный и крепкого сложения, а уж о пищеварении и говорить не приходится. (Жану и Пьеру дю Ли, которые наблюдали эту сцену молча и нетерпеливо, первый — с высокомерным отчуждением, второй — с едва сдерживаемой яростью.) За стол, за стол, господа! Без дальних слов!

Х о з я и н. Все готово, сударь, все давно готово! И телятина на вертеле, и форель в сметанном соусе, и баранина с чесноком и спаржей, и гороховый суп, и грибной суп, и сливы в вине, и взбитые сливки с орехами, и сыр…

Д’ А р м у а з (глотая нетерпеливую слюну). А вино? Какое вино у тебя по этому случаю, дружок?!

Х о з я и н (горделиво). Моих собственных виноградников, сударь! Такого вина вы во всей Шампани не найдете! Во всей Бургундии! Можете на меня положиться, сударь!

Д’ А р м у а з. Но коли оно придется мне не по вкусу — берегись, дружок! Робер д’Армуаз готов простить предательство, вероотступничество, убийство, колдовство, кровосмешение — но только не дрянное вино!

Х о з я и н (улыбнулся с уверенностью). В таком случае мы с вами столкуемся, монсеньер. Стоит вам выпить один глоток! (Вышел с поспешностью.)

Д’ А р м у а з (братьям дю Ли, весело потирая руки). Вот мы и в Орлеане, дорогие мои господа братья! Вот мы и понадобились наконец нашему доброму королю!

Ж а н (он разговаривает с мужем сестры вежливо, но холодно, как светский человек — с деревенским сеньором, неотесанным и неловким). Сир Робер, я надеюсь, вы понимаете, что если его величество исполнит свое намерение и пожалует в Орлеан, чтобы повидаться с нашей сестрой…

Д’ А р м у а з (задет). С моей женой, сударь. С моей женой и со мною.

П ь е р (едва сдерживая ярость). Очень вы ему нужны, братец!

Д’ А р м у а з (с вызывающей высокомерностью). Он мой король, сударь, а я — сеньор де Тиммон, а это что-нибудь да значит в наш век выскочек и проныр, господа!

П ь е р (вспыхнул). Это что, сударь?! — намек на…

Д’ А р м у а з. Я, сударь, человек прямой и простодушный. Что на языке, то и на уме. И уж позвольте мне знать, как держать себя благородному рыцарю со своим королем. Что ему от меня нужно, кстати?

Ж а н (насмешливо). Боюсь, что ничего, сударь. От вас, во всяком случае.

Д’ А р м у а з (грозно). Слушайте, старина! — хоть вы и родной братец моей жены…

Ж а н. А вы всего-навсего ее муж, сударь!

Д’ А р м у а з (с невольной тревогой). А чего ему, хотел бы я знать, нужно от Жаннетты?!

За пологом заплакал ребенок.

Ж а н н а (из-за полога). Робер! Пьер, Жан! — нельзя ли потише?! Вы напугали маленького!..

Д’ А р м у а з (ей, насмешливо). А ты ему расскажи сказку про крестьяночку из Домреми и ее голозадых братцев… Вы, кажется, из тех самых мест, благородные рыцари?..

П ь е р (хватаясь за шпагу). Ты сейчас заткнешься на веки вечные, дворянчик бесштанный!..

Ж а н (Пьеру). Возьми себя в руки, Пьер!..

П ь е р (вложил шпагу в ножны; сквозь зубы). Кабы не приказ доставить их обоих в целости и сохранности…

Д’ А р м у а з (ему, с беззлобной насмешкой). Я на медведя хожу с одним кинжалом, братец… да и не хочу лишать моего малыша его любимого дяди.

Меж тем  х о з я и н  и его грузная, молчаливая жена вносили и расставляли на столе обильную снедь, оловянные тарелки и кружки, кувшины с вином, блюда с фруктами и сыром и нарезанный толстыми ломтями свежий, пышный хлеб.

Х о з я и н. Ешьте, добрые господа, бог вам в помощь! Уж я постарался вам угодить — теленка только вчера вечером забили, а рыбка еще утром плескалась в Луаре. Ешьте на доброе здоровье. А если что — кликните, я тут рядышком, за дверью. (Уходит вместе с женой в сени.)

Д’ А р м у а з (ворчливо, но уже с плотоядным добродушием). Что ж, господа… повздорили, и довольно. (Садится за стол.) Это во мне пустое брюхо говорило, слово чести. За дело, господа, за дело! (Наливает себе вина, отрезает мяса, кладет его себе на тарелку.)

Ж а н (садится за стол; ему, с неостывшей еще враждебностью). Я прощаю вас, сударь.

П ь е р (тоже садится за стол; недружелюбно). С вами только после обеда, видать, и можно сторговаться…

Д’ А р м у а з (с полным ртом). Накорми меня досыта, а там хоть веревки вей, будь я неладен! (Поднял кружку с вином.) Ваше здоровье, господа дю Ли!

Из-за полога вернулась в комнату  Ж а н н а.

Ж а н н а. Он так вцепился в грудь кормилицы… он стал такой жадный, такой прожорливый, любо смотреть!

Д’ А р м у а з (доволен). Весь в меня, сударыня! — д’Армуазы всегда любили поесть досыта!

Ж а н (ей). Садись, Жанна, ты ведь тоже проголодалась.

Ж а н н а (никак не совладает с радостным и лихорадочным возбуждением). Нет, я совсем не голодна… Жан, ты уверен, что мой милый король еще не приехал?.. — может быть, он ждет уже нас, а мы…

Ж а н (с достоинством). Он сам нас известит, Жанна, когда прибудет.

Д’ А р м у а з (философски). Насчет королей никогда ничего нельзя знать наперед.

Ж а н н а (братьям). А мама? — наша бедная мама?! В этой суматохе я о ней и забыла!

П ь е р. Мама здесь. Она приехала еще вчера.

Ж а н н а (всплеснув руками). Что же вы?! — Жан, Пьер!.. Ведь я ее не видела десять лет! Целых десять лет!

Д’ А р м у а з (осторожно). Конечно… тут и толковать не о чем — родителей надо почитать. Но, Жаннетта… не кажется ли тебе, моя дорогая, что теперь, когда ты… когда все изменилось и ты уже не просто… ты все-таки теперь сеньора де Тиммон!.. Во всяком случае, не на глазах же у всего Орлеана…

Ж а н н а (схватила со стола половник и замахнулась им на мужа). Еще одно слово, сударь, и де Тиммонов станет на одного меньше!

Д’ А р м у а з (искренне). Ну и норов же у вас, сударыня! — у любой гончей из моей своры и то помягче!

Ж а н н а. Я хочу видеть мою мать, Жан! Ты слышишь?!

Ж а н. Конечно, Жанна. Но прежде нам надо с тобой поговорить.

Д’ А р м у а з (Жанне — о ее братьях). Тем более что они наверняка что-нибудь да знают. Ну хотя бы — зачем король затребовал тебя в Орлеан?..

Ж а н н а (с гордой уверенностью). Я опять ей понадобилась, только и всего! — вот она и вспомнила обо мне!

Д’ А р м у а з (не понял). Кто — она?

Ж а н н а (незыблемо). Франция.

Д’ А р м у а з (раздраженно). Откуда, позвольте вас спросить, сударыня, вам известно, что нужно и чего не нужно Франции?!

Ж а н н а (почти буднично). Мне внушили это мои голоса.

Д’ А р м у а з (поморщился). Опять эти бредни! Опять ты за свое, Жаннетта!

Ж а н н а (постепенно загораясь). Они снова говорят со мной — святой Михаил, святая Екатерина и святая Маргарита. Я опять слышу их, как тогда, десять лет назад в Домреми!

Д’ А р м у а з. Слушай, Жаннетта, я никогда не верил в эти деревенские басни…

Ж а н. Погодите, сударь, дайте ей сказать! (Жанне.) Ты говоришь, что опять, как тогда…

Ж а н н а (твердо). Да.

Ж а н. …и это они внушили тебе, что ты опять должна прийти к королю…

Ж а н н а. Да.

Д’ А р м у а з. Чушь! — восемь лет ты ничего не слышала, и вдруг, ни с того ни с сего…

Ж а н н а (со спокойной снисходительностью). Ты не веришь, а король поверил.

П ь е р. Король?.. — откуда ему знать про твои голоса?!

Ж а н н а. Он и тогда мне первый поверил — в Шиноне, когда я пришла к нему.

Ж а н. Но теперь-то откуда он узнал, что ты опять их слышишь?!

Ж а н н а. Я ему написала. Ты сам и отвез ему мое письмо.

Д’ А р м у а з. Так он и поверил твоему письму! — ты что-то плетешь непутевое, Жаннетта!

Ж а н н а (просто). Но ведь я здесь, в Орлеане. И это он призвал меня.

Некоторая пауза.

Д’ А р м у а з (Жану и Пьеру). А ведь похоже, что так оно и есть, господа… очень похоже, что дело так и обстоит.

Ж а н. Возможно. Тем более мы должны поговорить… все взвесить, все продумать.

Ж а н н а (с радостной горячностью). Что тут взвешивать, о чем тут думать, Жан, мой милый Жан?! — я готова! Если бог и король этого хотят — я готова! Если такова воля божья!

П ь е р (с яростным упорством). Надо поставить ему свои условия, вот что!

Ж а н н а (не поняла). Кому? — богу?..

П ь е р (в бешенстве). Королю!

Ж а н н а (ошеломлена). Какие условия?.. И при чем здесь ты и Жан?!.

П ь е р (дрожа от яростного нетерпения). Мы твои братья, Жанна, и тебе грех это забывать!

Д’ А р м у а з. А я ваш супруг, сударыня, отец вашего ребенка, у меня тоже есть мои права!

Ж а н н а. Чего вы от меня хотите? Вы все?! — ты, ты, ты!.. Чего вы хотите от меня?!

Ж а н (твердо). Сядь, Жанна, и выслушай нас. Меня и Пьера, родных твоих братьев, которые тебе желают только добра и не дадут тебя в обиду. Выслушай нас.

Д’ А р м у а з (вспылил). Опять вы, кажется, меня забыли, сударь?!

П ь е р (едва сдерживаясь). Никто вас не забыл! Вы видите — мы говорим при вас, а ведь могли бы и…

Ж а н н а (нетерпеливо). Ну! — я слушаю вас! Говорите же! (Садится в кресло.) Вот, я села, я вас слушаю, ну же!..

Ж а н (он продумал заранее то, что хочет ей сказать). Милая Жаннетта… Франция и король обязаны тебе всем — ты сняла осаду с Орлеана, ты прогнала англичан, ты короновала дофина в Реймсе, ты умерла на костре во славу Франции и ее правого дела…

Ж а н н а (удивилась). Умерла?.. — но ведь я жива! Я здесь, перед тобой!

Ж а н (сбившись с тона). Ты жива, Жанна, конечно, жива, и кому, как не нам, твоим братьям, радоваться этому и благодарить бога… и все же…

Д’ А р м у а з (вступаясь за жену). Вы заговариваетесь, сударь!..

П ь е р (выходя из себя). Да замолчите вы! Он знает, о чем толкует!

Ж а н (сестре, собравшись с мыслями). И все же, Жанна… все же восемь с половиной лет назад, в Руане, Дева была приговорена и казнена на костре. Это было, и с этим нельзя не считаться…

Ж а н н а (ничего не понимая). Но ведь вот она я! Перед вами! Я, Жанна!..

Ж а н (мягко и раздельно, как говорят взрослые с несмышлеными детьми). Да, ты, Жанна. Но Дева…

Ж а н н а (нетерпеливо). Но ведь я и есть Дева!

Д’ А р м у а з (торжественно). Дева Франции, сударь мой!

Ж а н н а (качает головой). Я стараюсь тебя понять, Жано, но я не понимаю…

П ь е р. Чего уж тут не понять?! — если ты понадобилась королю даже после твоей казни, после твоей смерти, стало быть, его так приперло, что он пойдет на все! Надо только умеючи взяться за дело, но тут ты можешь быть спокойна — нашему Жано не впервой брать быка за рога! — теперь ты поняла?!

Д’ А р м у а з (Пьеру, угрожающе). Сравнивать короля с быком, сударь?!

Ж а н н а (брату, негромко и требовательно). Я тебя слушаю, Жан, говори.

Ж а н. Я не знаю, зачем ты ему нужна, зачем он посылал меня с письмами, запечатанными королевской печатью, к тебе в Арлон и Кельн… но ты ему нужна позарез, это ясно.

П ь е р. Иначе стал бы он ездить из своего Лувра за тридевять земель!

Ж а н. А раз так, мы вправе выговорить у него свои условия…

П ь е р (с нетерпением). Да чего там, Жано! Что ты, прости господи, играешь с ней, как кошка с мышью! Скажи ей все честно и прямо, как подобает благородным людям!

Д’ А р м у а з (не удержался). Благородным людям?!.. Ну и насмешили же вы меня, братец!..

П ь е р (ему, в бешенстве). Сударь!..

Ж а н (сестре, с осторожной и деловитой настойчивостью). Мы не в обиде на короля, Жанна… он пожаловал нас с Пьером — как и тебя, впрочем, — дворянством, дал герб и новое имя, и имя это происходит от королевской лилии — дю Ли, и тем самым приблизил нас к короне…

Д’ А р м у а з (ему). Вам только положи палец в рот!

Ж а н (не обращая на него внимания; сестре). Я живу в Париже и выполняю поручения короля, но моя судьба зависит от его забывчивости, от его прихоти… вот почему я хочу для себя должности за королевской подписью… постельничего хотя бы, или смотрителя королевской охоты, или капитана дворцовой стражи…

Д’ А р м у а з (насмешливо). Или сенешаля, шамбеллана, коннетабля, канцлера, маршала Франции… уж вы не стесняйтесь, братец!

Ж а н н а. А ты, Пьер? — ты ведь тоже чего-нибудь хочешь для себя?..

П ь е р (с яростью). Да! — у меня не меньше прав, чем у кого угодно! И хоть я не так умен, не так учтив, как братец Жан, но я своего не упущу! Я хочу лишь… (Задохнулся от бешенства.)

Ж а н (сестре). Пьер у нас остался прежним — он очень привязан к родным местам, Жанна. Вот он и просит, чтоб ему дали должность капитана нашего Вокулера.

П ь е р. И бальи Шамона!

Ж а н. Тем более что Домреми будет в его округе, и он сможет присматривать за нашей матушкой.

П ь е р (с жадностью). И замок Вокулер! В наследственное владение!

Ж а н. Само собой, иначе ему просто негде будет жить. Только и всего. Согласись, он просит немногого, Жанна. Как и я.

Ж а н н а (не сразу; с насмешкой). Ну а вы, сир Робер, мой законный супруг? — чего вы ждете для себя?..

Д’ А р м у а з (с врожденным достоинством). Не более того, на что имеет право сеньор и рыцарь, чьи предки служили верой и правдой престолу, мадам. Не более того. Король меня поймет. Он дворянин, как и я, сударыня.

Ж а н. Я так и знал, Жаннетта, что ты нас выслушаешь и согласишься…

П ь е р (великодушно). Тем более что без твоей помощи король едва ли раскошелится!

Ж а н н а (вскочила на ноги). Но я не за тем сюда приехала! Я приехала потому, что меня опять призвал мой король! Мой бедный Карл, окруженный со всех сторон врагами! Потому что этого пожелала Франция, как десять лет назад!..

П ь е р (бешено). Что твоей Франции до того, что я получу Вокулерское капитанство?!

Ж а н н а (не слушая их; неудержимо). И я готова ей служить опять, я снова надену мои латы и возьму мой меч и мое белое знамя и изгоню годонов из Нормандии и Бретани, из Кале, из Пикардии… я верну королю его королевство от края до края, и ни одного англичанина, живого или мертвого, не останется в его границах — вот зачем я здесь! Вот что опять возложил на мою душу господь! (С внезапной и яростной ненавистью.) Идите! Уходите! Уходите! Все! Оставьте меня одну! Уходите! Все! Все!..

Ж а н. Успокойся, Жаннетта… мы ведь хотим тебе одного добра!

Ж а н н а (кричит). Уходите!

П ь е р (взорвался). Да ну ее к лешему! — как была бешеная, так и…

Ж а н (примирительно). Хорошо, Жанна, ты устала, издергалась, тебе надо отдохнуть…

Ж а н н а. Уходите, я прошу вас… я умоляю, Жан! Я никого не хочу видеть! Никого! Только маму! Только мою маму! Почему вы не пускаете меня к ней?!

Ж а н (со снисходительным участием). Хорошо, Жаннетта, Пьер сейчас пойдет за ней. Слышишь, Пьер? — сходи за матерью и приведи ее сюда. Она скоро придет, успокойся, Жаннетта.

Ж а н н а. Только ее!..

Ж а н. А я пойду к Ренарским воротам ждать короля. Впрочем, он может приехать и через заставу Вернье…

Д’ А р м у а з (братьям). Идите, идите, господа, я останусь с нашей Жаннеттой… хоть и у меня есть неотложные дела.

Ж а н н а (властно). Иди, Робер. Я хочу остаться одна.

Д’ А р м у а з. Как скажешь, дорогая, как тебе лучше. В таком случае я навещу своих друзей, у меня ведь в Орлеане давние друзья — господа де Тонельтиль и де Дэн.

Ж а н (целуя сестру). Пьер тут же вернется с матерью, сестренка, не скучай. Идем, Пьер.

П ь е р (тоже ее целует). Я мигом…

Братья дю Ли уходят.

Д’ А р м у а з (обнял жену). Ничего, Жаннетта, ничего… все устроится, все утрясется. А я пойду переоденусь. Я немного посижу с друзьями, Жаннетта, ты ведь не против? (Поднимается по лестнице на второй этаж.)

Жанна стояла некоторое время молча, глядя перед собой невидящими глазами, потом, решительно сбросив с себя оцепенение и неуверенность, подошла к пологу.

Ж а н н а (кормилице). Мари, велите хозяину растопить камин… и затворите окно, с реки дует, как бы малыша не просквозило… Он спит?..

К о р м и л и ц а  вышла из-за полога, закрыла окно и прошла через комнату в сени.

Через некоторое время  х о з я и н  внес в комнату охапку дров. Сложив дрова у камина, стал на колени, принялся разжигать огонь. Кормилица вернулась за полог.

Х о з я и н (возится на коленях у камина). А ведь вы должны бы меня помнить, госпожа Жанна… И то правда — столько лет прошло, столько воды в Луаре, можно сказать, утекло…

Ж а н н а (рассеянно). Я и не успела вас разглядеть… Где я вас могла видеть?

Х о з я и н (скрывая за хитроватой усмешкой обиду). Да все тут, сударыня, в Орлеане, где же еще?! — я ведь, почитай, за всю свою жизнь так и не выходил толком за городские ворота… разве что в тот раз, когда мы с вами брали приступом Турель…

Ж а н н а (с волнением). Турель? — ты был со мной под Турелью?!

Х о з я и н (разжигая камин). А где ж мне еще быть-то?! — хоть и не совсем рядышком, это было бы слишком сильно сказано… моя должность такая — стой себе поодаль да получше целься, всего и делов.

Пламя в камине вспыхнуло и побежало, по поленьям, осветив его лицо.

Ж а н н а (узнала его, всплеснула руками). Монтеклер! Жан Монтеклер! Мой пушкарь!..

М о н т е к л е р (хлопнул себя по коленям от радости). Узнала-таки!.. Он самый, Жанна! Вот он я! (Поднялся с колен.) Заряжай! Целься! Пали!

Ж а н н а (радостно). За короля! За Францию!

М о н т е к л е р. За Деву!

Ж а н н а. За мной, кто любит меня!.. (Бросилась к нему и крепко обняла.) Мой старый, славный пушкарь! Вот мы и свиделись! Вот я и нашла тебя!..

М о н т е к л е р (сдерживая восторг). А куда я денусь, тезка?! — хоть и полных уже восемь лет прошло!

Ж а н н а. Десять! — десять лет, как мы с тобой брали приступом Турель!

М о н т е к л е р. Это ты меня десять лет как видела в последний раз, а я тебя — восемь всего…

Ж а н н а (не поняла). Восемь?..

М о н т е к л е р (простодушно). Так я ведь в Руане был, когда тебя… это и был второй-то раз, что я за городские ворота вышел… Тебе-то в толпе меня было не различить, конечно, ну а я… пушкари — они народ зоркий…

Ж а н н а (как бы отмахиваясь от невеселых воспоминаний). А мне вот не забыть Турели!.. — как ты палил изо всех пушек по годонам, и потом мы пошли на мост и взобрались на насыпь — помнишь?! — и ты палил поверх наших голов и не давал годонам высунуть носа в бойницы…

М о н т е к л е р. А ты, в белых твоих латах и с белым знаменем — на самом верху, впереди всех… «За мной, кто любит меня!» — и море нам по колено… «Вперед, на приступ! Вперед, за Деву!» — и твое знамя уже на стене, а англичане бегут, и настил под ними провалился, и они полетели в воду в своих железных панцирях и пошли камнем ко дну… и мы разом поняли, что теперь нам их бить и бить…

Ж а н н а. …пока с нашей земли не уйдет последний из них, живой или мертвый! — и мы их опять будем бить, мы с тобой, мой милый пушкарь! Мы начинаем все сызнова, Монтеклер! Все сначала! Ты, да я, да король, да Франция! — все сначала!

Сверху спустился  г о с п о д и н  д’ А р м у а з. Он переоделся, и теперь, вместо пропыленного дорожного платья, на нем бархатная куртка в разрезах и шитье, бархатный берет с перьями, легкая шпага на золоченой перевязи, и ему никак нельзя отказать в пышной и несколько декоративной статности.

Д’ А р м у а з. Я ухожу, сударыня. Надеюсь, вы не будете скучать без меня. (Поцеловал ее несколько снисходительно.) Не сердись, Жаннетта, я так давно не виделся с де Тонельтилем и де Дэном… (Монтеклеру, с небрежной похвалой.) А вино твое не из худших, отнюдь, хоть ему и не хватает горчинки и легкости… впрочем, в Шампани едва ли кто знает толк в тонкостях… (Жанне.) Прощайте, сударыня, я ненадолго. (Ушел.)

М о н т е к л е р (вслед ему, восхищенно). Вот это сеньор! Вот это мужчина!.. Ну и отхватила же ты себе муженька, Жанна!..

Ж а н н а (искренне). Да, он очень красив. И добр. И любит меня. Он держит лучшую псовую охоту во всей округе. Я не знаю более меткого стрелка из лука или из арбалета, чем он. (Улыбнулась легко и весело.) Разве что ты, Жан, — ни одно ядро у тебя не пролетало мимо цели.

М о н т е к л е р (доволен). Что было, то было, спорить не стану… что-что, Жаннетта, а повоевали мы с тобой на славу!

Ж а н н а (с воодушевлением). А теперь мы будем воевать еще лучше, Жан! Теперь-то я не остановлюсь на полпути, как тогда, под Парижем!

М о н т е к л е р (весело). Но Париж-то уже взят, Жанна. Париж наш, и Орлеан наш, и Реймс наш, и почти вся Франция — наша…

Ж а н н а. Мы с тобой — не трусливого десятка, мой верный пушкарь!

М о н т е к л е р (самодовольно). Какой из меня трус?! — да напади сейчас на мою гостиницу хоть сотня английских собак… да что там английских! — пусть хоть французы из французов сунутся!..

Ж а н н а (не поняла). На твою гостиницу?..

М о н т е к л е р (с достоинством). Она мне не задаром досталась! Сколько тут моего пота, и крови, и бессонных ночей, и недоеденных кусков — тебе и не счесть. И не одолей мы тогда англичан, не прогони из Орлеана, — не видать мне ее как своих ушей, вот ведь какое дело! Ты и сама знаешь — не из последних был в драке Жан Монтеклер! Да я и теперь все тот же!

Ж а н н а (с радостной убежденностью). И я — та же! Та же, что и тогда! Которая сняла осаду с Орлеана, и разбила годонов при Патэ, и короновала короля в Реймсе…

М о н т е к л е р (без умысла). …и которую сожгли на костре в Руане… Я ведь видел все это, сам видел, собственными глазами!..

Ж а н н а (опешила). Но я жива!

М о н т е к л е р (простодушно). Собственными моими глазами! — как зажгли костер, и как побежало по сучьям пламя, и как тебя заволок черный дым… и угли, и пепел, и твое несгоревшее сердце, которое палач поднял над головой… я все это видел сам!

Ж а н н а (рассмеялась). Но разве ты теперь не видишь меня? Собственными глазами?! Разве это не я?!

М о н т е к л е р (с бессильным упорством). Так-то оно так… так-то оно так, а все же… кабы я сам этого не видел тогда…

Ж а н н а (весело). Вот же она я! Перед тобой!..

М о н т е к л е р (упрямо). Так-то оно так… но, с другой стороны…

Из сеней входят  П ь е р  д ю  Л и  с  м а т е р ь ю. Ей около шестидесяти лет, это опрятная и благовоспитанная крестьянка.

П ь е р (входя). Я привел мать, Жанна. Входите, мама, входите, не бойтесь.

Ж а н н а (бросается к матери, осыпает ее, сквозь слезы радости, поцелуями). Мама! Моя бедная мамочка!..

М а т ь (смутившись и не узнавая в этой знатной даме дочь, которую она видела в последний раз десять лет назад). Да, сударыня… спасибо, что вы позволили бедной женщине…

Ж а н н а. Что ты, мама?! — это же я! Твоя Жанна! Неужели ты не узнаешь меня?!

М а т ь (с неуверенной вежливостью). Да… Я узнала вас, сударыня, как же…

П ь е р (нетерпеливо). Садись, мама! Жанна, дай маме стул. (Матери.) Вы просто устали и разволновались. Дай же матери стул, Жанна! — она вся дрожит от страха!..

М о н т е к л е р (подставляя старухе стул; Пьеру). Я принесу свечей, сударь… уже стемнело, может, старой даме просто не видать… (Ушел.)

Ж а н н а (усаживая мать на стул). Садись, мамочка! — садись, успокойся… дай мне посмотреть на тебя… (Невольно.) Какая ты стала старенькая!..

М а т ь (тихо и покорно). Благослови вас бог, добрая госпожа…

П ь е р (теряя терпение). Я ведь сто раз говорил тебе, мама! — это Жанна, твоя Жанна, она жива, вот она! (Жанне.) Ты ведь помнишь, она всегда была беспамятная, а с тех пор, как тебя сожгли… я хотел сказать, с тех пор, как ей сказали, что тебя… одним словом… (Окончательно запутавшись и выходя из себя.) Да ты и сама видишь, что она не в себе!..

Ж а н н а (матери; мягко и упорно). Это я, мама, вглядись в меня! Посмотри внимательно, и ты непременно меня узнаешь!..

М а т ь (испуганно и беспомощно). Да… только глаза у меня, глаза стали слабые…

П ь е р (кричит). Огня!.. Хозяин! Какого черта!..

Вошел  М о н т е к л е р  с зажженным шандалом.

М о н т е к л е р. Тут он я… и свечечки знатные, чистый воск, как солнце горят!..

Ж а н н а (решительно). Не надо свечей! Унесите, не надо!

Монтеклер пожал плечами, вышел, унося свечи.

(Стала на колени перед матерью, взяла ее руку, провела ее ладонью по своему лицу.) Хорошо, не смотри на меня… Но рука-то у тебя прежняя, я же помню ее, твою руку, — теплую, потрескавшуюся от стирок и стряпни, с обломанными ногтями… проведи ею по моему лицу, проведи, не бойся, и ты узнаешь меня… Вот же я! — мой нос, мои глаза, мои ресницы, мой лоб, мои волосы, мои губы, мой подбородок, а вот и родинка за ухом, и шрамик на мочке — я ободрала ее, когда упала с дерева…

П ь е р (матери, едва сдерживая ярость). Да узнай же ты ее наконец, разрази меня бог!

М а т ь (провела медленно и внимательно ладонью по лицу Жанны; безо всякой аффектации, разве что с удивлением). А ведь это ты, Жаннетта… и вправду ты… Ни дать ни взять — ты…

П ь е р (в сердцах). Наконец-то! — разве у нас в Домреми кто-нибудь кому-нибудь поверит на слово, пока сам не пощупает, не понюхает, не лизнет языком!..

Ж а н н а. Иди, Пьеро, иди… лучше нам с нею вдвоем.

М а т ь (ему). Ты не бойся, сынок, лишнего я ничего не скажу…

П ь е р (с упрямой напористостью). Ну вот что, матушка, — поплакали, попечалились, и хватит. Ты лучше скажи Жаннетте, зачем ты сюда приехала… чего нам от нее… я хотел сказать, о чем ты должна ее… (Запутался.) Черт! — куда это братец Жан запропастился?!

М а т ь (послушно). Я все помню, Пьеро, я назубок все затвердила, не думай… (Жанне, с деловитой подобострастностью.) Стало быть, вот о чем речь, добрая госпожа…

П ь е р (в бешенстве). Опять — госпожа?! Говорят тебе, старая, что это Жанна! Твоя Жаннетта!..

М а т ь (Жанне, с той же покорной деловитостью). Стало быть, Жаннетта, вот о чем речь — Жан, старшенький мой, уж до смерти хочет в королевские слуги, чтоб перед людьми не стыдно, а Пьеро, младшенький…

Ж а н н а (с болью). Я знаю, мама… я все знаю, не надо!..

П ь е р (ей). Не перебивай ее! — она и так ничего не помнит, с пятого на десятое…

Ж а н н а (тихо, но с той же, что и у брата, неудержимой яростью). Уйди, Пьер!..

П ь е р. Как бы не так!

Ж а н н а (еле сдерживаясь). Уйди, братец!..

М а т ь (Жанне). Ты уж не оставь их своей милостью…

Ж а н н а (с болью). Я все сделаю, мама! Я все сделаю! Только пусть он уйдет! Пусть уйдет сейчас же!..

П ь е р. Черта с два! — я дождусь тут Жана, и мы не уйдем, пока ты…

Ж а н н а. Если ты не уйдешь, Пьеро, не оставишь маму в покое…

П ь е р (угрожающе). Прошли те времена! — теперь я тоже не лыком шит!

Ж а н н а. …не то что Вокулерского замка, — тебе и должности королевского конюха не дождаться!

П ь е р (осекся). Ну-ну! — так ты меня и испугала!..

Ж а н н а. Пьеро! У меня тяжелая рука, ты это должен бы помнить!

П ь е р (в бешенстве). Кабы не мать, кабы не… кабы тут был Жан!.. (Вышел, хлопнув за собой дверью так, что зазвенела медная утварь на стене.)

Ж а н н а (весело). Ну вот, мама, мы и выставили всех, теперь нам никто не помешает!

М а т ь (вдруг заплакала горько и радостно). Жаннетта! Маленькая моя, слабенькая!..

Ж а н н а (на коленях перед нею). Я, мама, я…

М а т ь (неутолимо). Я все-таки дождалась, вымолила, выплакала… я ведь никогда, никогда в это не верила…

Ж а н н а (целует ей руки). Ничего и не было, ты же видишь, забудь, забудь!..

М а т ь (это копилось в ней целых десять лет). …да только боялась последней этой своей надеждой бога прогневить… я не разжигала очаг, я даже свечей не жгла — не могла смотреть на огонь, на пламя…

Ж а н н а (радостно). Я с тобой, мама! Я с тобой! И теперь мы всегда будем вместе — ты да я!.. Я ведь все та же, что и в детстве, — непутевая, непоседливая, глупая… Та же, что и всегда!..

М а т ь (качая головой в горестной убежденности). Нет, Жанна… та осталась только в моих слезах… та умерла, сгорела, и я ее оплакала и простилась, упокой, господи, ее невинную душу…

Ж а н н а (испугалась своей догадки). Но я ведь жива, мама!..

М а т ь (с твердостью). Жива, да… но ты и сгорела…

Ж а н н а (в смятении). Я жива, жива, жива, жива! Я — Жанна! Сожгли другую! — и я даже не знаю, как ее звали!..

М а т ь. Она умерла Жанной, это и было ее имя. Имя, которое выкликнул господь, призывая ее к себе. Это ее божье имя — Жанна, другого у нее нет…

Меж тем уже сильно стемнело, и сумерки заволокли комнату, освещенную лишь зыбким огнем камина.

Ж а н н а (с отчаянием). Хозяин! Монтеклер!..

Вошел  М о н т е к л е р  с двумя зажженными шандалами в руках, поставил их на стол.

(Кинулась к нему.) Пушкарь! — ты говорил, что был в тот день, восемь лет назад, в Руане…

М о н т е к л е р. Был.

Ж а н н а. И все видел, все слышал, все запомнил?..

М о н т е к л е р. Да хоть разбуди меня среди ночи — стоит перед глазами! И палач, и костер, и желтое пламя, и она…

Ж а н н а (схватила его за руки). Ты видел ее?!

М о н т е к л е р (не понял). Кого?

Ж а н н а. Ты видел ее лицо?!

М о н т е к л е р. У нее на голове был колпак, который надевают на нераскаявшихся еретиков. Он сполз ей на глаза, и лица было не видать.

Ж а н н а. Но ты узнал ее?

М о н т е к л е р. Узнал?! — как же мне было ее не узнать? Побойся бога, Жанна!..

Ж а н н а. Кто это был? — тогда, в Руане, на костре?

М о н т е к л е р. Кому же еще быть-то?! — Жанна. Наша Жанна. Орлеанская Дева, кто же еще?!

Ж а н н а (с неотступной силой). Но ведь сегодня ты сам меня узнал! Ты сам! И весь Орлеан! Я ехала по городу, и все меня узнали, и бросали цветы под ноги моему коню, и кричали… Что они кричали?!

М о н т е к л е р (со слезами на глазах). Дева! Да здравствует Дева! Дева Франции!..

Ж а н н а (с внезапной усталостью). Иди… иди, Жан, ступай…

М о н т е к л е р (в полной растерянности). Если я тебя обидел… если я вас чем обидел, госпожа Жанна… тут у кого угодно голова кругом пойдет!..

Ж а н н а. Ступай.

Монтеклер, вконец обескураженный, вышел.

Потрескивает и шипит пламя в камине.

М а т ь. Уж не обессудь меня, Жаннетта, если я в чем сплоховала… если что не так сказала…

Ж а н н а (с недоброй горечью). Восемь лет, целых восемь лет я не думала, не хотела, не смела — о ней, о той, которую… и о себе тоже — той, до суда, до костра, в латах и с белым знаменем… Я хотела забыть, я забыла! Я просто жила — у меня был мой муж, мой сын, мой дом… я жила! И ничего другого мне не надо было, ничего другого я не хотела! — я просто жила и была счастлива… И вот теперь, когда я опять услышала мои голоса и они мне опять велят все бросить, ото всего отречься и вновь взять меч и сражаться за мою бедную, милую Францию, — вы не узнаете меня, не верите, не любите!.. (С убежденностью.) Но он мне поверил, мой король, мой милый дофин, мой Карл, он-то верит мне!..

М а т ь (горестно качает головой). Бедная моя Жаннетта…

Ж а н н а (взяла себя в руки). Прости, мама… Ты не видела еще своего внука, мама. Пойдем. Он спит, и ты сможешь вволю на него наглядеться. Идем.

Обе ушли за полог.

Некоторое время комната пуста. Дрожащие язычки свечей да пламя камина играют на медной утвари.

Потом в комнату заглянул, не переступая порога, М о н т е к л е р.

М о н т е к л е р. Госпожа д’Армуаз! Госпожа д’Армуаз!.. Жанна!.. (Тем, кто находится в сенях.) Она, видать, поднялась наверх, мессир Люилье. Соблаговолите подождать. (Вошел в комнату, поднялся на несколько ступенек по лестнице, позвал.) Госпожа Жанна!..

Ж а н н а (выглянула из-за полога). Я здесь, Жан.

М о н т е к л е р. Госпожа Жанна, к вам пришли. Впускать ли?

Ж а н н а (с радостным испугом). Король?!

М о н т е к л е р (торжественно). Отцы города Орлеана. Делегация от ратуши — мессиры Люилье, Тевон де Бурж и Жак Буше, наш казначей. Они дожидаются в сенях.

Ж а н н а (разочарованно). А-а… Пусть входят, я сейчас. (Ушла снова за полог.)

М о н т е к л е р (идет к двери). Входите, господа! — она вас ждет.

Л ю и л ь е (из сеней). Пособите-ка нам, сьер Жан, втроем нам ее не сдвинуть с места.

М о н т е к л е р. Придется обе створки отворить, иначе не внести… (Распахивает настежь обе половинки дверей, затем выходит в сени.)

Л ю и л ь е (в сенях). Беритесь за этот угол, сьер Жан, за правый.

М о н т е к л е р (так же). Нуте-ка!..

Б у р ж (оттуда же). Да не хватайтесь так резво, вон как перекосили!

Б у ш е. Разом, разом! — да не торопясь, легонечко, легонечко…

Именитые орлеанские горожане  Ж а н  Л ю и л ь е, Т е в о н  д е  Б у р ж  и  Ж а к  Б у ш е  вносят через порог с помощью Монтеклера высокий — чуть повыше человеческого роста — узкий ящик, обитый красным бархатом.

Они одеты празднично, добротно и пышно: длинные суконные кафтаны, поверх кафтанов — просторные плащи, на головах — широкополые шляпы.

На самую середку поставим?

Б у р ж. Тяжеленная, чертяка!..

Л ю и л ь е. Железо! Одного железа в ней ливров на шесть, не меньше! Железо нынче в цене.

М о н т е к л е р. А в угол, к окну поближе! — и не на дороге будет, и свет из окна как раз…

Вчетвером они осторожно, кряхтя от усилия, опускают ящик на пол в углу у окна.

Б у ш е (утирая пот). Ну вот и слава богу!..

М о н т е к л е р. Не повредилось ли там чего внутри?

Л ю и л ь е. Железо! — что ему сделается?!

Б у ш е. А воск?! — воск штука нежная!

Б у р ж. Кому вы это говорите? — потомственному свечных дел мастеру?!

Из-за полога вышла к ним  Ж а н н а.

Ж а н н а. Вы ко мне, господа? — здравствуйте.

Они снимают шляпы с голов и низко, но с достоинством ей кланяются.

Л ю и л ь е. Мы к вам, госпожа Жанна. Мы — старейшины совета цеховых старост города Орлеана.

Б у р ж. А вы — Орлеанская Дева.

Б у ш е (с ненавязчивой простотой). Вот мы и пришли, как орлеанцы к орлеанке!

Л ю и л ь е. Добро пожаловать в твой город, Жанна, который тебя любит и помнит твою доброту и твою храбрость.

Все опять кланяются ей.

Я — Жан Люилье, оружейник и староста оружейного цеха…

Ж а н н а (стремительно подходит к нему, обнимает и целует его). Ты чинил мои латы, когда их помяли под Турелью. Я тебя помню, мой оружейник, я тебя люблю!..

Л ю и л ь е (забыл о своей степенности, кричит, не помня себя от счастья). Она помнит меня! Она помнит своего оружейника! Она любит его! О, Жанна!..

Ж а н н а (быстро подходит к Тевону де Буржу). Ты — свечник, ты делал порох для наших пушек. Тебя зовут…

Б у р ж (прерывающимся от волнения голосом). Тевон де Бурж, Жанна, мастер Тевон… Уж я старался для тебя, Жанна… я чуть собственную мастерскую не спалил, так я для тебя старался!..

Ж а н н а (протянула руки к Жаку Буше; с волнением). А ты… ты…

Б у ш е (с хитроватой скромностью). Жак Буше, сударыня, городской казначей.

Ж а н н а (бросилась ему на шею). И мой хозяин! Мой добрый, милый хозяин, который отдал мне свой дом и свою постель, и кормил, и поил, и берег мой сон!..

Б у ш е (прочувствованно). Он самый, Жанна, он самый…

Ж а н н а. Господи, как я вас люблю! Как я всех вас люблю! Как я счастлива, что опять среди вас!

Л ю и л ь е. И мы тебя любим. Ты — наша Дева, Жанна. (Буше.) Мэтр Буше, ваш черед…

Б у ш е (выходит вперед). И в знак нашей верной к тебе любви и благодарности за то, что ты отстояла Орлеан и сняла с него осаду, в знак доброй памяти, которую ты оставила здесь навеки…

Ж а н н а (с веселым нетерпением). Ну же! — сколько слов ты обрушил на меня, а до дела никак не доберешься!..

Л ю и л ь е (строго). Мэтр Буше!..

Б у ш е. Ну вот… стало быть, город и собрал и назначил меня, казначея, передать тебе в дар за добрую службу, которую ты ему сослужила во время осады…

Б у р ж. В знак любви, Жанна, просто в знак любви!

Ж а н н а (с простодушным любопытством). Что же это за подарок вы припасли… да не томите же меня!

Б у ш е (достал из-под плаща ларчик, обитый по углам медью; торжественно). Двести десять ливров, и ни сантимом меньше!

Ж а н н а (поражена). Двести ливров! — да это же целое богатство! Куда мне столько?!

М о н т е к л е р. Бери, Жаннетта, бери, деньги еще никому не бывали в тягость!

Б у р ж. Они от чистого сердца, а что от сердца — тому цены нет, ливр или полушка!

Б у ш е (отдавая ей ларец). Они твои, Жанна… не деньги, а орлеанские сердца. А уж тебе ли не знать наших сердец, когда они бьются в лад!..

М о н т е к л е р (с восторгом). А там — хоть в пекло, хоть на край света, хоть к черту на рога!..

Ж а н н а (неудержимо). Я вас люблю! Вы — мои первые друзья, мои первые солдаты, первый мой бой, первая победа… И то утро, когда я с левого берега впервые увидела белые стены города и мой верный Дюнуа протянул мне руку и сказал: «Мы ждали тебя, Дева!», а потом мы переправились на лодках в город, и вы мне поверили и пошли за мной и взяли Сен-Лу… и когда капитаны не хотели позволить мне взять Турель, вы сказали: «Мы с тобой, Дева!» — и пошли за мной, и первая неудача, и ночь, когда мы с вами ждали утра и не знали, что оно нам принесет, а утро пришло свежее и ясное, и мой белый флаг весело забился на ветру, и мы пошли на насыпь, и на стены, и взяли Турель, и разомкнули кольцо осады… и молебны в церквах, и звон колоколов, и я на белом коне рядом с моим Дюнуа, и все мы смеемся и плачем от радости… и запах пороха от моей одежды, и боль от английской стрелы, всего лишь царапина, но это была моя первая кровь, которую я пролила за Францию, и колокола звонили так весело, так молодо, так светло… и мы поверили, что годонам конец, что победа наша, она и была наша, мы ее пронесли по всей Луаре и пошли на север, и Труа нам сдался без боя, и Реймский собор, как каменная гора, и запах ладана, когда архиепископ возложил корону на голову моего милого дофина… и когда я вышла из собора, солнце мне било прямо в глаза, и я знала, знала, знала, что это последнее мое солнце… что у меня на все про все — один год, один короткий год… но я верила, я верила, и мои голоса говорили мне — иди! иди и не думай о конце! иди, так хочет бог и Франция!.. О, этот мой последний год!.. Но теперь мы начнем все сначала! Все сначала, мой Орлеан! (Протянула вперед руки, в которых она держит ларец с деньгами.) Вот оно, наше новое начало! — эти двести ливров! Мы вооружим отряды, и купим коней, и — ноги в стремена, меч на боку, солнце в глаза, и — снова, снова! За Францию! За Деву! За мной, кто любит меня!..

Но пылкая ее речь не нашла отклика у орлеанцев.

Они смущенно глядят в пол и друг на друга, переминаясь с ноги на ногу.

(Жанна это увидела и осеклась в недоумении.) Что же вы молчите? Что же ты молчишь, Орлеан?!

Л ю и л ь е. Видишь ли, Жанна… уж больно ты круто…

Б у ш е. Да, Жаннетта… из огня да в полымя…

Ж а н н а (скорее удивилась, чем разгневалась). Вы не пойдете за мною?!

Б у р ж. Куда, Жанна?

Ж а н н а. Куда?! Ты говоришь — куда, когда годоны все еще держат под пятой мало не половину страны?!

Л ю и л ь е. Но ведь мы на той ее половине, где англичан уже нету…

Б у р ж. А это вовсе меняет дело…

Ж а н н а (с печальным гневом). Как низко ты пал, славный город Орлеан!

Б у ш е. С тобой трудно говорить, Жанна, перед тобой трудно устоять, твои слова выворачивают душу…

Ж а н н а (с надеждой). Говори, мой милый Буше! — я ведь помню, как ты первый рвался в бой и твои сыновья за тобою следом…

Б у ш е (со спокойной горечью). Их у меня уже нет, Жанна, и ты это знаешь лучше других. Филипп пал под Турелью, Роже убили при Патэ, Жофруа не вернулся из-под Парижа, Гийома зарубили в Компьене, рядом с тобой… нет у меня больше сыновей, Жанна.

Ж а н н а. Бедный мой Буше…

Б у ш е. Поверь, я говорю сейчас не о них, я толкую тебе об Орлеане. Мы только встали на ноги, Жанна, только пришли в себя… Мы торговый город, Жанна, мы город славных ремесел — оружейники, суконщики, мыловары, стеклодувы, виноторговцы, сапожники, кружевницы, каретники, дубильщики кож, литейщики, купцы, бондари… Нам нужно железо, кожа, дерево, пряжа, воск, серебро, олово, сера, соль, шелк, чтобы прокормить своих детей… нам нужен мир, Жанна, мирные дороги, ярмарки, покупатели, компаньоны… мы устали от войны, которая тянется вот уже сто с лишком лет — сто лет войны, Жанна, и всего каких-нибудь восемь лет мира, с тех пор как ты сняла осаду… Сто лет и восемь! — посуди сама, Жанна, и не сердись на нас, не держи обиды в своем сердце… Мы мирные люди, Жанна.

Б у р ж. Пока нас не тронешь, мэтр Буше, пока нас не тронешь!

М о н т е к л е р. А там — берегись, годон проклятый!..

Л ю и л ь е (поспешно). А чтоб доказать, что город Орлеан тебя не забыл и любит… Ну-ка, сьер Бурж, пособите-ка мне! (Достает из кармана своего парадного кафтана молоток и клещи.)

Б у р ж (скидывая с плеч плащ). Это мы в два счета! (Подходит к стоящему в углу ящику, вытаскивает клещами гвозди из стенок.) Погоди, Жанна, погоди…

Л ю и л ь е (занятый тем же). Этот-то подарочек тебя развеселит…

Они сняли и сложили на пол доски, образующие стенки ящика, открыв восковую, в человеческий рост, статую Девы в боевых доспехах, с мечом в правой руке, с белым знаменем на длинном древке — в левой.

Под приподнятым забралом шлема — вылепленное из воска и искусно подкрашенное лицо Девы.

Б у ш е. Вот, Жанна… вот он, наш подарочек!

М о н т е к л е р (в изумлении). Ну и ну!.. Ну и ну, да и только!..

Ж а н н а (замерла от неожиданности). Мои латы! Мой меч! Мое знамя!.. (Обернулась к ним, с мольбой в голосе.) Ведь это же я, верно? — это я?!

Л ю и л ь е (доволен произведенным эффектом). Ты, Жанна, ты.

М о н т е к л е р. Вылитая!

Б у р ж. Уж мы расстарались.

Б у ш е. Да и денежек не пожалели, не поскупились…

Ж а н н а (забыв о них, одна, лицом к лицу с восковым своим двойником). И меч, и знамя, и броня… и лицо… мое лицо…

Л ю и л ь е. Верно мэтр Буше сказал — не поскупился город Орлеан, выкупил у Бургундца — а уж этот скупердяй и мертвого как липку обдерет! — выкупили мы у Бургундца твои доспехи, ну и, само собой, меч и знамя… подновили, что надо, смазали жиром, чтоб блестели, как новенькие… вышивальщицы новые лилии на знамени вышили…

Ж а н н а. Но лицо! Мое лицо!..

Л ю и л ь е. А уж это ты сьера Буржа благодари, это он тебя по памяти из воска вылепил, по этой части он хоть кого обставит…

Ж а н н а (перед восковой куклой; про себя). Воск да железо…

Б у р ж. Да наша крепкая память, Жанна.

Б у ш е. Да наша любовь к тебе, Жаннетта!

Ж а н н а (без жалобы). Воск да железо… неужто это все, что от меня осталось?!

Л ю и л ь е (задет). Ну, если тебе и этого мало…

Б у р ж. У нас еще один козырь припасен!

Л ю и л ь е. Завтра в ратуше город дает в твою честь торжественный обед, которому, очень даже возможно, окажет честь одна особа…

Б у р ж (со значением). Одна высокая особа!

Б у ш е. Выше не бывает!

Л ю и л ь е. Обед — днем, а вечером сам монсеньер архиепископ отслужит в соборе торжественную мессу в честь…

Б у ш е (поправляет его). Ну, не то чтобы в честь, а…

Ж а н н а (крестится). В благодарность господу за спасение, которое он даровал мне.

Л ю и л ь е (смутился). Видишь ли, Жанна, это не совсем так…

Б у р ж. Хотя поначалу мы именно об этом просили монсеньера архиепископа…

Б у ш е. Но он — нив какую…

Л ю и л ь е. Это, сказал он, будет кощунством — возносить молитву о здравии касательно умершей рабы божьей…

Ж а н н а (не поняла). Умершей?..

Б у р ж. Скажем так — усопшей…

Б у ш е. Почившей.

М о н т е к л е р (вмешивается в разговор). Вернее сказать — преставившейся!

Л ю и л ь е. Видишь ли, Жанна… с точки зрения закона, ты как-никак…

Б у р ж. Одним словом, это будет месса за упокой души…

Б у ш е. За упокой души Орлеанской Девы, ты нас понимаешь, Жанна?

Неожиданно, громко и сбивчиво вновь зазвонили разом колокола всех колоколен Орлеана.

Л ю и л ь е (испуганно). Король!..

Б у р ж. Король пожаловал!..

Л ю и л ь е (впопыхах сунул молоток и клещи в карман). Через какие ворота?!

Б у ш е. Через Ренарские!.. Звонят-то у Святого Франциска!

Л ю и л ь е. Ноги в руки и — в ратушу!..

Б у р ж (подхватывая на бегу свой плащ). А если он прямо во дворец герцога Карла?!

Л ю и л ь е. Успеем!..

М о н т е к л е р. Бежим!

Л ю и л ь е (ему). Вы останьтесь, сьер Жан! Будьте с нею! (Убегает за дверь.)

Тевон де Бурж бежит за ним.

Б у ш е. Король, Жаннетта, король!.. (Убежал.)

Ж а н н а (растерянно). Куда же вы без меня?!

Колокола звонят громко и радостно.

М о н т е к л е р (скрывая огорчение). Подбросить еще дровишек в камин? — а то ведь скоро догорит… (Подошел к камину, бросил в огонь несколько поленьев.) А то поесть чего-нибудь вам подать, госпожа Жанна? — у меня все припасено, все к вашим услугам…

Ж а н н а (улыбнулась ему). Ничего не надо, Жан… беги-ка и ты встречать короля, я ведь вижу — не терпится тебе…

М о н т е к л е р. Не терпится… Так ведь мне велено…

Ж а н н а. Беги.

М о н т е к л е р. И побегу!.. (Убежал.)

Свежие поленья медленно разгораются, шипя.

Свечи оплыли и горят несветло и неверно.

Жанна подошла к своему восковому подобию, долго и молча на него глядела.

Из-за полога вышла ее  м а т ь.

М а т ь (не замечая восковой куклы). Какой же он у тебя славный, Жаннетта! Уж такой-то тихий, прямо ангелочек! Вы тут кричите, суетитесь, молотками стучите — а ему хоть бы что! И до чего же он на тебя похож!.. А я гляжу на него и подумала — куда мне опять в мой пустой дом в Домреми?! Да и чего ради — на голые стены глядеть?.. Останусь-ка я у тебя, подумала я, буду за внучонком ходить, растить его, вкусненького ему сготовлю, чулочки поштопаю, сказку расскажу, а, Жаннетта?.. А там, глядишь, и у Жана с Пьеро свои появятся, я и их нянчить буду… Я не буду тебе докучать!.. — а, Жаннетта?! (И только тут, увидев двойника Жанны, испугалась.) Это кто же еще?! Кто это?!

Ж а н н а (негромко). Это я, мама…

М а т ь (не понимая). Ты?!

Ж а н н а. Я. (Усмехнулась.) Та, другая… твоя Жанна, мама, которую сожгли на костре.

М а т ь (подошла вплотную к кукле, долго на нее глядела; потом сказала спокойно и ровно). Такой я тебя во снах моих и видела, точь-в-точь… сны и сбылись — вот она ты…

Ж а н н а (с горькой силой). Теперь погляди на нас обеих, мама! Вглядись получше! Не торопись! Посмотри и скажи — какая же из нас двоих твоя дочь? Которая из нас теперь будет сниться тебе в твоих бессонницах?! Я или она, мама?!

М а т ь (помолчала; убежденно и твердо). Ты живая, Жаннетта, она — мертвая, о ней уже господь заботится… тебе моя молитва нужнее. Я буду молиться о тебе, Жанна.

Ж а н н а (с горечью). И видеть во снах ее…

М а т ь (не сразу; мягко). А это уж как богу будет угодно…

Ж а н н а (с обидой и гневом). Но ее не было! Ты сама себе ее придумала! Вы все придумали себе эту Жанну! Безгрешную, неуязвимую, девственную, святую, которая взошла на костер и умерла с именем бога и Франции на устах!.. А я хотела жить! Мне не было и двадцати тогда! Я хотела жить!.. И разве не я — я, я, я, а не она, мертвая и холодная! — разве не я пришла к дофину, и он дал мне войско, и я победила, и прогнала англичан, и дала Франции короля, и колокола звонили на всех колокольнях… разве не я? Не я?! — вам мало этого?! Вам еще нужна моя смерть! Мой костер, чтобы он осветил вам вашу тьму!..

М а т ь. Я не знаю, Жанна… я темная, глупая, старая. Но только отними у нее ее смерть…

Ж а н н а (с ненавистью). Будь она проклята! Будь она проклята со своим костром, который жжет меня и днем и ночью! С каменной горой ее славы, которую она взвалила на меня и раздавила! Будь ты проклята, железная кукла!..

В комнату вбежал запыхавшийся  П ь е р  д ю  Л и.

П ь е р. Жан прислал меня за матерью. Пойдемте, мама, я отведу вас домой.

М а т ь. Но я не собиралась… я хотела остаться с внучонком… ведь ты мне позволила, Жаннетта?!

Ж а н н а (еще не придя в себя). Конечно, мама, оставайся…

П ь е р (нетерпеливо). Вы с ума сошли! — утром сюда пожалует король…

М а т ь. Так до утра-то целая ночь…

П ь е р. …и застанет ее здесь!..

Ж а н н а (безразлично). Как знаешь, Пьер…

М а т ь (с привычной покорностью). Хорошо, Жаннетта… действительно, курам на смех — я и король…

Ж а н н а (целует ее). Придешь завтра, мама, я буду тебя ждать.

П ь е р (в бешенстве). Завтра — король! А потом обед и месса!

Ж а н н а (безразлично). Значит — послезавтра… послезавтра, мама.

М а т ь (ей). Хорошо, Жаннетта, как скажешь… (Пошла к дверям; оглянулась на восковую куклу.) Идти так идти…

П ь е р (в дверях). Да не тяните вы! Меня Жан ждет!..

Мать и Пьер ушли.

Комната едва освещена догорающими свечами и тлеющими в камине углями.

Луна вышла из-за облаков, и ее луч упал сквозь окно на восковую Жанну.

Колокола трезвонили с беззаботной, веселой торжественностью.

Слышно, как в сенях грохнулся на пол стул, медный таз со стены, чьи-то тяжелые, заплетающиеся шаги.

Д’ А р м у а з (в сенях; кричит). Проклятье! Кто посмел устроить эту темнотищу?! Ни зги!.. Я покажу вам, как позволять себе! Я вдолблю в ваши головы, кто вы и кто я!..

В комнату ввалился, едва держась на ногах, смертельно пьяный  Р о б е р  д’ А р м у а з.

Я вырежу на ваших скотских лбах — кто вы и кто я!..

Ж а н н а (подошла к нему; без злобы, скорее с жалостью). Ну и нализались же вы, сударь, со своими дружками! Ну и хороши!..

Д’ А р м у а з (хватаясь за нее, чтобы не упасть). Жанна! Жаннетта моя!..

Ж а н н а. Не орите — малыш спит!..

Д’ А р м у а з (с пьяной обидой). Ты затыкаешь мне рот?!

Ж а н н а (ведет его к лестнице). Завтра, завтра…

Д’ А р м у а з (упирается). Сегодня! Я хочу сегодня! Ты моя жена и обязана… Кто ты — и кто я!..

Ж а н н а (тащит его по ступеням). Спать, спать…

Д’ А р м у а з (уперся). Но какое было вино! Какое, Жанна, было у де Дэна вино! Что за чертово вино, если оно даже меня — меня, Робера д’Армуаза! — если оно даже меня… (Увидел сверху на столе кувшины с вином, вырвался из рук Жанны, скатился вниз, держась за перила.) Опять оно?! Нет, надо же! — куда ни пойду, оно повсюду за мной… по пятам… оно просто решило меня доконать!.. И мне ничего не остается, как пить его, пить, пить, пить, пить — до дна, до донышка, досуха, чтоб ни капли не осталось, иначе — беда!.. (Схватил кувшин со стола.) Я его прикончу! От него и следа не останется, от проклятого!..

Ж а н н а (пытаясь отнять у него кувшин). Хватит! Ты и так набрался по горло!..

Д’ А р м у а з. Ты должна мне помочь, Жанна! — оно задумало извести меня, но мы с тобой найдем на него управу! Пей, Жанна, пей его до дна!..

Ж а н н а (отталкивая его). Этого только не хватало!..

Д’ А р м у а з (пытаясь влить ей в рот вина). Пей, Жанна! Не бросай меня одного!..

Ж а н н а. Не дождетесь, сударь!

Д’ А р м у а з (падает с грохотом на колени перед нею). Я прошу тебя! Я умоляю! На коленях! Глоток! Один глоточек, Жаннетта!.. Всего один глоток! А я за это буду тебя сегодня любить… я так буду тебя любить, Жаннетта!.. Так любить!.. Один глоток! — ты не прогадаешь, Жаннетта!..

Ж а н н а (без лицемерия). Вы с ума сошли! — обещать мне, как последней девке… За стеной ребенок!..

Д’ А р м у а з (на коленях, обняв ее за ноги). Один глоток, Жаннетта, а там… Один глоток! — ну что тебе стоит?!

Ж а н н а (уступая). Хорошо. Но потом вы сразу же…

Д’ А р м у а з (счастлив). Тише воды, ниже травы, Жаннетта!

Ж а н н а (пьет из кувшина, вино течет у нее по подбородку). Ну вот! — довольно с тебя, дурачок?!

Д’ А р м у а з (с трудом вставая с колен). И я глоток… глоток, и все… (Галантно.) Я выпью этот глоток с твоих губ… (Пытается ее поцеловать.)

Ж а н н а (отталкивая его). Подумай о ребенке, Робер! Он же все слышит! И кормилица!..

Д’ А р м у а з (целуя ее грубо и торопливо). С губ, с подбородка, с шеи, с груди… где твоя грудь, Жанна? — да расстегни ты это чертово платье, будь оно проклято! Где твоя грудь?! (Пытается расстегнуть ей платье.)

Ж а н н а (с силой оттолкнув его от себя). Вы бесстыдник, сударь! Вам не совестно собственных детей! — ну-ка, марш спать! И ни слова больше!..

Д’Армуаз, не устояв, отшатывается на несколько шагов и оказывается лицом к лицу с восковой куклой, освещенной лунным светом.

Д’ А р м у а з (испугавшись). Это кто?! Кто такой?! (Выхватил шпагу из ножен.) Мужчина в доме?! — в моем доме!.. Стоит мне выйти за порог, как эта дрянь, эта девка деревенская, эта ведьма с мужицким задом уже тащит к себе в постель жеребчика прямо в латах, прямо с мечом в руке… Ах ты, ходок железный! — а ну выходи на середку, я пересчитаю чешуйки на твоем панцире!..

Ж а н н а (схватила его за руку). Ты совсем спятил, Робер! Это же кукла! Кукла из воска!..

Д’ А р м у а з (отталкивая ее так, что она отлетает к столу). До тебя очередь еще дойдет! До тебя я еще доберусь! Для начала я с этим бычком племенным разделаюсь, который оседлал тебя при полной рыцарской выкладке.

Ж а н н а (схватила со стола один из двух догорающих подсвечников, подбежала к кукле, осветив ее). Это же кукла, Робер! Кукла в латах! Это же я! Я! — да вглядись ты, дурень долговязый!.. Ты что, не узнаешь меня?!

Д’ А р м у а з (застыл со шпагой в руке). Какого черта! Что ты мне плетешь?! (Вгляделся в куклу.) А ведь… а ведь и вправду… и вправду — она… Она!.. (Закипая пьяным гневом.) Явилась! Притопала! Прискакала, рыцарь в юбке! Девка в портках!.. Кто тебя звал, мужицкая кобылка?! Как пасла коров, так и пахнет от твоих лат навозом! Прелой соломой!.. Дева! — потому только и дева, что солдатам неохота было возиться с твоими латами! Они боялись обрезаться об железо, вот и вся твоя девственность!..

Ж а н н а (всплеснула руками). Робер, Робер! — он же все услышит!..

Д’ А р м у а з (не обращая внимания на Жанну; кукле). Жанна д’Арк! Орлеанская Дева! Дева Франции! — а каждую ночь я наваливаюсь на тебя, как гора, и ты плачешь от счастья, и тебе наплевать на твою славу, на твои победы, на твою девственность, вот чего тебе надо! Вот он где, твой костер, на котором ты горишь каждую ночь и не сгораешь!.. Это я, я, я сделал из тебя женщину, и ты узнала, как это сладко! Я!..

Ж а н н а (в бешенстве). Грязный козел! Просто ты испугался, тебе страшно стало, когда ты увидел, какая я была… какая я есть на самом деле!

Д’ А р м у а з (уже в полном беспамятстве; кукле). Ах, ты не веришь?! Ты закатываешь глазки! Тебе стыдно! Я оскорбляю твою невинность!.. — так я тебе покажу, как это делается! Я тебе изображу! Ты насмотришься вволю! Ты завоешь от зависти, железная девка!.. (Вырвал у Жанны из рук подсвечник, стал срывать с нее платье.) Иди сюда, Жаннетта! Иди сюда! Покажем ей, во что мы горазды! Гляди не подкачай! Не ударь лицом в грязь!..

Ж а н н а (сопротивляясь ему, в ужасе). Ты с ума сошел! Оставь меня! Уйди! Не смей!..

Д’ А р м у а з. Да не стесняйся ты! Пусть видит! Тебе нечего краснеть — ты моя жена! Да скинь ты с себя это платье! Разденься, слышишь?!

Ж а н н а (борясь с ним). Уйдите… уйдите, прошу вас!.. Пожалей меня! — ведь сын же, сын рядом! Ведь я его мать!..

Д’ А р м у а з (пьяное его вожделение становится все более искренним и нежным). Дай я тебя поцелую… ну дай же!.. Я тебя люблю, Жанна… ты ведь знаешь, как я тебя люблю… Да не рвись ты из рук, ведь я ничего плохого… ты же любишь, когда я…

Ж а н н а (поддаваясь его страсти). Не надо, Робер, я не хочу… я прошу тебя… он все слышит!..

Д’ А р м у а з (целуя ее). …когда я тебя вот так целую… и глажу, и крепко сжимаю… да сними ты это чертово платье…

Ж а н н а (тоже загораясь желанием). Не надо… ну хватит, хватит… потом, Робер, потом, куда ты торопишься… не здесь же… не надо…

Д’ А р м у а з. Надо, Жанна, надо… пусти меня… я же люблю тебя… (Почти стащил с нее платье.) Я же люблю, люблю…

Ж а н н а (сдаваясь). Я тоже… я тоже, Робер… Только не здесь, Робер, не здесь… Иди наверх… Я сейчас приду… я тут же приду, ну иди, Робер, я прошу тебя, иди… не здесь, не надо… я тебя очень люблю, Робер…

Д’ А р м у а з (с нетерпеливым согласием). Хорошо… только скоро! — слышишь, Жанна?! — скорее, Жаннетта!..

Ж а н н а (взяла с пола и отдала ему подсвечник). Иди, иди, Робер… я скоро, я тут же… (Подталкивая его к лестнице.) Я следом…

Д’ А р м у а з (с пьяным шутовским поклоном, кукле). Простите, мадам… рад был познакомиться, госпожа Дева!.. Мне жаль вас оставлять в одиночестве, что поделаешь — я женатый человек, сударыня!.. (Поднимается со свечою в руке по лестнице.) Только ты быстро, Жанна! Я жду, слышишь?! (Ушел.)

Жанна отрешенно, рассеянно подошла к камину, бросила в огонь полено, пламя вскинулось и осветило ее.

Снова стал слышен колокольный перезвон в честь короля.

Лунный луч из окна освещает ясно и светло восковую Жанну.

Жанна взяла второй подсвечник и пошла к лестнице. Дойдя до нее, она вдруг остановилась, повернулась к кукле, словно та ее позвала.

Ж а н н а (кукле; ровно и обыденно). Не суди меня! — тебе этого не понять, ты не знаешь, как это бывает, ты просто не успела этого узнать, тебя сожгли, и ты умерла и не узнала… Ты никогда не любила! — а я люблю, я женщина, я человек, а не кукла из воска и железа… Я люблю и узнала, что это такое!.. И завтра я возьму у тебя мои латы, и мой меч, и мое знамя, завтра тебя уже не будет, буду только я, я, я! — ты не смеешь меня судить! (Ушла вверх по лестнице со свечой в руке.)

Лунный свет, зыбкий и тревожный, замер на железных латах Девы, на ее восковом лице, на белизне ее знамени.

А колокола просто захлебывались радостным разнобоем.

Глава вторая

Там же.

Прошло чуть меньше суток — шестой час вечера двадцать девятого июля тысяча четыреста тридцать девятого года. С торжественного обеда в ратуше вернулись  Ж а н н а  и  Р о б е р  д’ А р м у а з, Ж а н  и  П ь е р  д ю  Л и.

На них нарядные, тяжелые одежды — шелк, подбитый мехом, бархат, золотые цепи на груди у мужчин, нить крупного жемчуга в волосах Жанны.

Жанна радостно возбуждена, хоть и порядком утомилась — обед продолжался не менее четырех часов и был, по обычаю тех далеких времен, обилен и тяжек для желудка. Робер д’Армуаз мрачен и раздражен — дает себя знать похмелье после вчерашнего ужина с друзьями. Братья дю Ли весьма навеселе, но каждый по-своему: Жан еще высокомернее и надменнее обычного, а Пьер погрузнел и подобрел, утратив на время свою яростную нетерпимость.

Ж а н н а. Я боялась за обедом, что корсаж на мне просто-таки лопнет!..

П ь е р (с хмельным благодушием). Да уж они мастера по этой части в Орлеане!..

Ж а н н а (подошла к пологу, заглянула в комнату сына). Что маленький, Мари? — он хорошо поел? (Зашла за полог.)

П ь е р. А фазан, фаршированный каштанами?! А перепелки в сметане?! А…

Д’ А р м у а з (с хмурой ворчливостью). Вам хорошо, господин дю Ли, а мне каково было после вчерашнего?! — не то что есть и пить — глядеть на еду тошно!..

П ь е р (миролюбиво). А вот я, братец Робер, могу, к примеру, съесть оловянную ложку и переварю ее за милую душу!

Д’ А р м у а з. Вы привыкли с детства к грубой пище, сударь, не удивительно, что у вас луженый желудок.

Ж а н н а (возвратилась в комнату и с наслаждением опустилась в кресло). Стоит вам не пообедать, господин д’Армуаз, и вы просто на стену лезете.

Д’ А р м у а з (ворчит про себя). Ничего, я свое еще наверстаю…

Ж а н (ему). Но было бы очень полезно для всех нас, если бы вы стали любезнее к тому времени, когда его величество…

Ж а н н а. Ну, это будет не раньше семи…

Д’ А р м у а з (Жану, с издевкой). Вот именно! — я успею понабраться от вас подобострастия, братец Жан!

П ь е р (ему, дружелюбно). Уж придется вам поднатужиться, дорогой шурин… так ведь овчинка стоит выделки, верно?!

Ж а н н а (оглянулась на восковую куклу; озабоченно). Только бы подошли мне мои старые латы… боюсь, я так располнела…

Д’ А р м у а з (раздраженно). Убрали бы вы лучше отсюда это чучело, сударыня! — просто сил никаких смотреть на него!..

Ж а н (рассудительно). Наоборот. Оно живо напомнит королю о заслугах Жаннетты и о долге благодарности… ни в коем случае нельзя его убирать!..

Ж а н н а (деловито). Сойдется ли панцирь на груди… да и волосы придется опять остричь, иначе шлем не налезет…

Д’ А р м у а з (дав волю своему дурному настроению). Ты что, и в самом деле думаешь, что король опять сделает из тебя главнокомандующего?! — у него и без тебя хватает своих маршалов и коннетаблей!

Ж а н н а (без обиды). У него и тогда их было предостаточно… Да и зачем бы он стал призывать меня, как не для того, чтобы я опять воевала?! — на что другое я гожусь?..

Д’ А р м у а з (вдруг ужасно рассердился). Да пропади я пропадом! — вместо того чтобы снять с себя этот чертов наряд, в котором я пропотел, как мышь, и лечь спать, как пристало порядочному человеку, и привести в порядок мой бедный желудок, я должен, видите ли, дожидаться допоздна короля и потом, на ночь глядя, еще тащиться на эту чертову мессу! Как будто нельзя было отслужить ее утром или, на худой конец, завтра! Ну и денек выдался, доложу я вам!

Ж а н н а (мужу, заботливо). Подите прилягте не раздеваясь, Робер. Вы успеете отдохнуть до прихода короля.

Д’ А р м у а з (нашел наконец форму протеста против несправедливостей жизни). И пойду! И если мне удастся уснуть — не то что король, все трубы Страшного суда меня не разбудят! (Пошел к лестнице.)

П ь е р (сладко зевая). Я бы тоже соснул часочек… а, Жан?..

Д’ А р м у а з (поднимаясь по лестнице). Приятных сновидений, господа. (Ушел.)

П ь е р (кричит). Хозяин! Поди-ка сюда, старый обдирала!

М о н т е к л е р  тут же вошел на зов.

Постели-ка мне и господину дю Ли где-нибудь, где потише и попрохладней… Жечь камин в такую-то жарищу!

М о н т е к л е р. А это госпожа Жанна велела… как бы молодому сеньору не озябнуть.

Ж а н. Не забудь постелить нам чистые простыни!

М о н т е к л е р. А как же! Для вас и чтоб белье не переменить?! — да я с утра велел!

Ж а н (выходя за дверь). Тебе тоже не грех бы отдохнуть, Жаннетта.

П ь е р (следуя за ним). Приляг. Король придет — а ты свеженькая, как огурчик! (Вышел.)

Монтеклер, пропустив братьев дю Ли в дверь, хотел было выйти за ними, но Жанна окликнула его.

Ж а н н а. Пушкарь!

М о н т е к л е р (повернулся к ней). К вашим услугам, госпожа Жанна!..

Ж а н н а (не сразу). Ты сказал, что был там и все видел…

М о н т е к л е р (уклоняясь). Где, Жанна?..

Ж а н н а (настойчиво). В тот день…

М о н т е к л е р (поначалу неохотно, потом — все более и более словоохотливо, словно его прорвало наконец). Был… понимаешь, когда тебя взяли в плен под Компьеном… и король, и пэры, и рыцари, и попы отступились от тебя и предали, — я понял… не я один, известное дело, нас там немало было, орлеанцев, тех, кто первые пошли за тобой… мы и смекнули, что только мы, только вольная братия, которой нечего терять и которую, как ни крути, все одно ждет — не дождется плаха, — только на нас вся надежда… Ну, мы и сколотили отряд из таких головорезов, что нам и сам черт был не брат… Мы решили отбить тебя в день казни и все хитро подстроили, казнь была назначена на вечер, и мы ждали в лесу под Руаном, а меня с утра послали в город, чтобы подать знак… (Сквозь слезы горя.) Но тебя казнили утром, Жанна. Мы опоздали.

Ж а н н а (взяла его за руку). Меня не казнили, Жано! — так что не о чем и горевать!

М о н т е к л е р (с горечью). Не о чем, да… Но тогда-то мы этого не знали! — и мы вышли на большую дорогу и охотились на них, убивали их солдат, гонялись за их рыцарями, грабили их обозы, и ни пощады в нашем сердце, ни жалости, ни милосердия!.. (Перевел дух и невесело усмехнулся.) Потом я узнал, что французская кровь на вкус такая же, как и английская… сладка и солона…

Ж а н н а (ужаснулась). Как? — вы и своих?!

М о н т е к л е р. А у меня уже не было своих, Жанна! С того дня, как они тебя предали, продали, отреклись и пламя тебя сожрало, как божью свечечку, — ни своих, ни чужих!..

Ж а н н а (гладя его руку). Бедный мой пушкарь…

М о н т е к л е р (отстраняясь в ужасе от нее). Не тронь меня! — я пахну падалью!.. И мой дом тоже! И мой достаток!.. (Обвел рукой вокруг.) Ведь все это, Жанна, на те самые денежки куплено, на кровавые… на неправедные!..

Ж а н н а (скорее себе, чем ему). Кого же, кого же они сожгли тогда вместо меня?!

М о н т е к л е р (с воплем отчаяния). Они сожгли тебя! Они сожгли тебя в моем сердце!.. И если бы это было не так, если бы я осмелился поверить, что это не так… значит, вся моя жизнь, и моя месть, и мой грех, и моя гостиница, и кровь — все обман, все грязь, все дерьмо!.. (С мольбой.) Не отнимай у меня хотя бы моей веры, Жанна… последнего, что у меня есть!..

Из сеней слышно, как хлопнула входная дверь, быстрые шаги и веселый голос Дюнуа.

Д ю н у а (из сеней). Жанна! Жанна!.. Эй, кто здесь!.. Жанна!

Ж а н н а (обняла и поцеловала Монтеклера). Я люблю тебя, мой пушкарь… И господь тебя должен простить.

М о н т е к л е р (не удержав слез). С меня достаточно твоего поцелуя, Жанна…

В комнату стремительно и весело вбежал  Д ю н у а, Орлеанский бастард, как его называли прежде, а теперь — Жан, граф Дюнуа. Он все еще молод, красив, насмешлив и по-своему честен.

Д ю н у а (вбегая шумно в комнату). К оружию! К бою! За Францию, за Деву! Вперед, кто любит меня!..

Ж а н н а (не веря своим глазам). Дюнуа!..

Д ю н у а (еще громче и веселее). Приказывай, мой капитан!

Ж а н н а (со слезами радости). Мой Дюнуа!.. (Бросается к нему, прячет лицо у него на груди.) Мой славный товарищ!

Монтеклер неслышно ушел за дверь, в сени.

Д ю н у а. Ну вот… солдату не пристали слезы, Жанна! Двое старых друзей, два товарища по оружию сошлись, чтобы помянуть былые деньки, два веселых дружка, двое бывалых рубак, — а ты в слезы!.. Постыдись, мой солдатик!

Ж а н н а (отстранилась от него и, не отпуская его рук, разглядывает его с любовью и нежностью). Выходит, король и тебя опять призвал?!

Д ю н у а (беззаботно). Вот уж не приведи господь!

Ж а н н а (воодушевляясь радостью надежды). И мы с тобой опять будем скакать стремя в стремя, и сидеть у костра, и в поле всю ночь будут стрекотать кузнечики… а утром мы проснемся от звука веселой трубы и — вперед, вперед! Вперед, кто любит меня! — опять, Дюнуа! Как прежде!..

Д ю н у а (без улыбки). Зачем, Жанна?..

Ж а н н а (осекшись). Ты разве забыл все это, Дюнуа?!

Д ю н у а (с пылкостью ушедшей молодости). Забыть?! — забыть тот год, единственный, лучший, стремительный, когда я был молод, и прям, и смел, и знал, зачем я?! Этот безбрежный короткий год, когда я был самим собою, Жанна?! Забыть тебя?! — ты дурно обо мне думаешь, Жанна!

Ж а н н а (требовательно). Тогда почему ты спрашиваешь — зачем?!

Д ю н у а (с прежней, хоть уже не такой веселой насмешкой). Затем, моя милая, что нельзя дважды быть молодым, нельзя дважды увидеть одно и то же утро, радоваться одной и той же удаче… нельзя дважды прожить свою жизнь, Жанна, нам это не под силу.

Ж а н н а (с горячей убежденностью). У нас будет новая жизнь, Дюнуа!.. Новое утро, новая удача, новые победы… ты не веришь мне?!

Д ю н у а. Я тебе верю… но я опять говорю — зачем?..

Ж а н н а (не понимая его). Зачем?..

Д ю н у а (подошел к восковой кукле). Может быть, она знает ответ?.. — она, которая пришла к нам, и повела за собой, и научила побеждать… затем лишь, чтоб ее предали, отреклись и сожгли на костре?.. Затем, чтобы король, ничтожный и тщеславный, подбиравший ее победы, как переспелые груши, упавшие с дерева, не взявший ни разу в жизни меч в руки и делавший в штаны от страха при первом же выстреле, — чтобы длинноносый этот пачкун был назван льстецами «победоносным»?.. Затем, чтобы старый болван де Ришмон, проигравший все свои сражения, был назначен главнокомандующим, а я, Дюнуа, прошедший всю войну рядом с тобой, и начавший ее еще до тебя, и закончивший, когда тебя уже не было, и выигравший вместе с тобою все наши битвы, чтобы я был отстранен, изгнан и забыт?..

Ж а н н а (резко). Ты все думаешь о себе, Дюнуа, об одном себе!..

Д ю н у а. Нет! — я думаю о справедливости!.. Воевать и каждый день бросать, как кости на бочку, свою жизнь на копья годонов и лить кровь, свою и чужую, затем лишь, чтоб этот хилый и лысый скряга на троне…

Ж а н н а (строго). Не говори так о своем короле, Дюнуа!

Д ю н у а. О да! — королей, как и отцов, себе не выбирают… Затем лишь, что Карлу Седьмому, — и, увы, не последнему! — мало отвоеванных нами для него Шампани, Лотарингии и Иль де Франса? — ему подавай теперь Бретань, Нормандию, Пикардию, Наварру, Турень?!

Ж а н н а (твердо). Нет Пикардии, Нормандии, Бретани, Наварры — есть Франция, Дюнуа! Есть французский король, и бог возложил на него бремя владеть всей французской землей. Ты француз, Дюнуа, и я француженка, и твой король — француз, и если он призовет нас и велит начать все сначала… (С тревогой.) …Ты посмеешь ответить ему — нет, Дюнуа?!

Д ю н у а (не сразу; серьезно и почти торжественно). Королю я скажу «нет», Жанна. Но тебе… если ты мне скажешь: «Дюнуа, я зову тебя, ты мне нужен, ты нужен Франции!..» Потому что Франция — это ты, а не король. (С прежней горькой насмешливостью.) Но для начала король это должен сказать тебе… Он этого тебе не скажет, Жанна.

Ж а н н а (гневно). Почему?!

Д ю н у а. Потому что он тоже не может прожить дважды свою жизнь, свою нищую молодость, свои унижения… и твои победы, Жанна.

Ж а н н а (как главный и неотразимый довод). Зачем же он призвал меня в Орлеан?!

Д ю н у а (мягко). Затем, чтобы сказать тебе то, что ты услышала от меня. (Улыбнулся ей.) Видишь ли, мой храбрый солдатик, я лучше твоего знаю образ мыслей королей — я ведь хоть и незаконнорожденный, а все же из Орлеанского дома… это как наследственная болезнь, которая передается от отца к сыну, даже незаконнорожденному… Ты вернула ему престол, Жанна, и он этого тебе никогда не простит. Благодарность — роскошь, которая королям не по карману.

Ж а н н а (с грустью нежданного воспоминания). А ведь я была в тебя влюблена, Дюнуа… с первого взгляда, как только увидела тебя на берегу Луары, против Орлеана… (Показала рукою в сторону окна.) Вон там.

Д ю н у а (с нежностью, которую он пытается скрыть за иронией). Когда я увидел тебя тогда, я подумал — и эта девчонка, этот малец, этот крошечный паж с остриженными в кружок волосами, — это и есть та самая Дева?! Но когда я посмотрел в твои глаза…

Ж а н н а (с надеждой). Ты тоже влюбился?!

Д ю н у а (не сразу). Нет… я поверил в тебя.

Ж а н н а (разочарованно). А-а…

Д ю н у а (усмехнулся). В тот день мне нужен был солдат и главнокомандующий, а не…

Ж а н н а (с искренней обидой). Во мне никто никогда не видел женщину… Значит, ты меня не любил?..

Д ю н у а (не сразу). Я женат, Жанна… у меня трое детей.

Ж а н н а (скрывая за улыбкой печаль). Я тоже.

Д ю н у а. И ты была Девой…

Ж а н н а (простодушно). Да, я тогда была невинной.

Д ю н у а. Нет, Жанна. Ты была Девой Франции, недостижимой и недоступной…

Ж а н н а (искренне). Как жаль… а мне казалось тогда…

Д ю н у а. Разве я давал тебе повод?

Ж а н н а. Нет… просто мне этого очень хотелось, Дюнуа. (С печальной улыбкой.) Время наше ушло. И не потому, что все забыто и прошло… и не оттого только, что я замужем и люблю своего мужа. Просто меня опять призвал король, и я снова стану воином и надену латы и остригу волосы…

Д ю н у а (после колебания). Ты снова слышишь твои голоса, Жанна?..

Ж а н н а (с восторгом). Да! — святую Екатерину, и святую Маргариту, и святого Михаила! И ты — со мной! Ведь ты не оставишь меня, Дюнуа?! Наперекор всему, ни о чем не спрашивая, — со мной, опять, вновь, до конца?!

Д ю н у а (с болью отречения). Ты опоздала, Жанна… И ты ведь сама сказала — время наше ушло!..

Ж а н н а (с жалостью и без упрека). Мой бедный Дюнуа…

Д ю н у а. Прости меня, Жанна…

Ж а н н а (неожиданно). Дюнуа… может быть, ты это знаешь? — кого сожгли вместо меня в Руане?!

Д ю н у а. Вместо тебя?! (Глядя ей в глаза, сильно и твердо.) Я верю, я знаю, я уповаю — на костер взошла ты!

Ж а н н а (с требовательной тревогой). Почему, Дюнуа?!

Д ю н у а (с состраданием). Потому что ты должна была это сделать, Жанна. Ты должна была пройти свой путь до конца, до самой вершины, откуда рукой подать до неба. Это было твое право, твой удел, Жанна. Ты была для этого рождена и послана нам богом… и ты не смела уклониться.

Ж а н н а (качая головой). Как ты жесток, Дюнуа, как ты безжалостен…

Д ю н у а. Я всегда говорил тебе правду. И я никому не уступлю твоей судьбы, твоего костра. На костер взошла ты, Дева.

Ж а н н а (с печалью). Значит, ты не пойдешь за мной…

Д ю н у а. Нет, Жанна. Ты уже прошла свой путь до конца. И я вместе с тобой.

Ж а н н а (улыбнулась, чтоб скрыть отчаяние). Видишь… я была недостойна твоей любви… И хватит об этом.

На верху лестницы появился  Р о б е р  д’ А р м у а з в расстегнутом камзоле и с заспанным лицом.

Д’ А р м у а з (сверху). Кто у тебя, Жанна?.. (Ужаснувшись своей догадке.) Неужто?! (Кинулся вниз, застегиваясь на ходу. Спустившись и увидев Дюнуа, успокоился, хоть и удивился.) Сударь?..

Д ю н у а (коротко кивнул д’Армуазу). Граф Дюнуа, сударь.

Д’ А р м у а з (почтительно). Я счастлив, сударь. Чему я обязан этой честью?

Д ю н у а (холодно). Ничему, сударь. (Жанне.) Если мадам мне позволит…

Ж а н н а (с печалью). Ты прощаешься со мной, Дюнуа?..

Д ю н у а (кланяется ей). Почтительнейше, мадам. (Быстро, не оглядываясь, пошел к двери.)

Ж а н н а (ужаснувшись своей догадке). Дюнуа! — ты пришел и говорил со мною и уходишь — потому что так велел тебе король?!..

Д ю н у а (обернулся к ней в растерянности). Мадам!..

Ж а н н а (с жалостью). Я не хотела тебя обидеть, Дюнуа… ты прав — нельзя дважды пройти одной дорогой. Нам не дано вновь прожить свою жизнь… ни даже свою смерть. Прощай, Дюнуа.

Дюнуа молча вышел и закрыл за собой дверь.

Д’ А р м у а з (собравшись с духом). Скажите, сколько спеси!.. Не слишком ли много для незаконнорожденного? Для помета от орлеанского старикашки и уличной девки?!

Ж а н н а (глядя вслед Дюнуа; про себя). Бедняжка… он никогда меня не любил, мой Дюнуа…

Д’ А р м у а з (с запоздалым возмущением). А вот я сейчас догоню и надаю ему оплеух, фанфарону!..

Ж а н н а. Прощай, мой Дюнуа…

Д’ А р м у а з (грозно). Вы забываетесь, госпожа д’Армуаз!..

Ж а н н а (как бы впервые вслушиваясь в звучание и значение этого имени). Госпожа д’Армуаз…

Д’ А р м у а з. Да, сударыня! — я дал вам это славное имя, и уж извольте быть достойной его! Я взял вас, если мне не изменяет память, прямо из английской тюрьмы, с именем, которое неизвестно даже как произносится — то ли Дарк, то ли Дарт!

Ж а н н а (с внезапным безразличием). Я не уроню вашего имени, сударь… тем более что у меня уже нет другого.

Солнце уже село за Луару, и комнату заполнили зыбкие сумерки. Только огонь в камине играет отблесками на лице Жанны и на латах восковой куклы.

Опрометью вбежал  М о н т е к л е р.

М о н т е к л е р (с радостным ужасом). Король!..

Следом за ним вбежали  П ь е р  и  Ж а н  д ю  Л и.

П ь е р. Король!

Ж а н. Король!

Д’ А р м у а з. Король! Король, Жаннетта!..

Из сеней вошел  т е л о х р а н и т е л ь  к о р о л я, высокий, худой, с хмурым и незначительным лицом, в серой одежде.

Т е л о х р а н и т е л ь (ни к кому не обращаясь). Огня!

Ж а н (хозяину). Огня! Свечей!

Д’ А р м у а з (кричит). Свечей!..

М о н т е к л е р (бросается к дверям). Свечей! Сейчас! Вмиг!.. (Убежал.)

Т е л о х р а н и т е л ь (с бесстрастной вежливостью). Мадам… Господа… Я полагаю, вы оповещены о визите, которым намеревается оказать вам честь…

Запыхавшийся  М о н т е к л е р  внес два больших канделябра с зажженными свечами.

М о н т е к л е р (ставя их на стол). Восковые свечи, лучших во всем Орлеане не сыщешь!..

Т е л о х р а н и т е л ь (ему, коротко). Пошел вон.

М о н т е к л е р (пятясь к дверям). Само собой, само собой!.. (Вышел.)

Д’ А р м у а з (сделал шаг вперед; с горделивым и вместе подобострастным достоинством). О да, сударь… мы оповещены и, поверьте, высоко ценим честь, которую.

Т е л о х р а н и т е л ь (безучастно). Не утруждайтесь, сударь. (Пьеру дю Ли, который стоит к нему ближе других.) Вашу шпагу, сударь.

П ь е р (с запальчивостью). Мою шпагу?! — я дворянин, сударь!

Т е л о х р а н и т е л ь (резко). Вашу шпагу!

Ж а н (брату). Пьер!..

Пьер отстегивает шпагу и отдает ее телохранителю.

(Отдавая телохранителю свою шпагу.) Моя шпага, сударь.

Т е л о х р а н и т е л ь (д’Армуазу). Вашу, сударь.

Д’ А р м у а з (с почти естественной гордостью). Да я скорее умру, чем…

П ь е р (в ярости). Что вы хорохоритесь, братец Робер?!

Д’ А р м у а з (отдавая свою шпагу). Этим клинком, сударь, бился еще мой прадед при Пуатье…

Т е л о х р а н и т е л ь (без насмешки). Помнится, мы проиграли эту битву англичанам, сударь. (Жанне.) Я полагаю, мадам не носит оружия?..

Жанна не ответила ему.

(Окинул взглядом комнату, увидел восковую куклу с мечом в руке, подошел к ней, разжал железную рукавицу, взял меч; затем, с общим коротким поклоном.) Ваш слуга, господа. (Подошел к двери, широко ее распахнул.) Сир… (Склонился в низком поклоне перед входящим в комнату королем, затворил за ним дверь и застыл на пороге.)

К а р л  VII вошел, щуря глаза на огонь свечей. Это невысокий и хрупкий тридцатипятилетний человек с длинным, мясистым носом, с устало и хмуро опущенными уголками рта, безбородый и сильно уже облысевший, чего не скрывает шляпа, которую он, впрочем, не снимет с головы.

Но глаза у него умные, твердые и грустные.

Одет он в длинный черный кафтан, подбитый куньим мехом.

К а р л (направился прямо к Жанне). Мадам…

Ж а н н а (присела в глубоком поклоне). Сир…

Д’ А р м у а з (с грохотом падает на одно колено). Ваше…

К а р л (ему, доброжелательно). Не надо. Не надо, господин… господин…

Ж а н н а. Д’Армуаз, сир.

К а р л. Да, д’Армуаз… не надо, мой добрый господин д’Армуаз, встаньте, я не люблю этого.

Д’ А р м у а з (вставая с колена). Д’Армуазы всегда сердцем и мечом служили своим королям, сир. Еще мой прапрадед…

К а р л (терпеливо). Да, да, как же… д’Армуазы, конечно…

Ж а н н а (представляя королю своих братьев). Мои братья, сир… Жан дю Ли…

К а р л (учтиво). Я уже, помнится, встречался с одним из них…

Ж а н н а. И Пьер, сир.

К а р л. Как же, как же… (И вдруг увидел в глубине комнаты, в углу, освещенную последним лучом солнца из окна, восковую фигуру Жанны; резко, властно и вместе испуганно.) Кто это?!

Д’ А р м у а з. Это кукла, сир, восковая кукла, подаренная моей жене благодарными орлеанцами.

К а р л (быстро подошел к кукле и долго и неотрывно на нее смотрел; Жанне). Мои орлеанцы — прямодушный и бесхитростный народ, хоть и не отличаются особенной выдумкой… и вкусом. (Улыбнулся с некоторой натужностью.) Очень искусная работа, господа… В детстве я любил играть в куклы. Вероятно, потому что мне запрещали есть леденцы, которые я любил еще больше. Моя покойная матушка терпеть не могла, когда у меня были липкие пальцы. Я не смею вас задерживать, господин д’Армуаз.

Д’ А р м у а з (не сумев скрыть своего разочарования). Но, сир…

К а р л. Не беспокойтесь, мой друг. Я не сочту неучтивостью с вашей стороны, если вы оставите меня с глазу на глаз с госпожой д’Армуаз, хоть и понимаю, что супружеский долг — выше долга подданного.

Д’ А р м у а з (с оскорбленной покорностью). Я всегда принадлежу моему королю. Весь и всегда. (Вышел, пятясь, за дверь.)

К а р л. И вы, господа дю Ли. Я признателен вам за то, что вы взяли на себя труд сопровождать в Орлеан вашу сестру.

Ж а н (низко кланяясь). Я уповаю на бога еще не однажды послужить моему королю. (Уходя, шепотом — Жанне.) Ты не забыла, Жаннетта?!

П ь е р (вслед за братом поклонившись королю и пятясь к двери; яростным шепотом — Жанне). Сестренка!..

К а р л (телохранителю). И вы, милейший.

Телохранитель тоже уходит, плотно прикрыв за собою дверь.

Карл и Жанна остались одни.

(После молчания; с безличной вежливостью.) Я бы вас не узнал, мадам…

Ж а н н а (низко приседая). Десять лет назад я вас узнала в Шиноне в толпе придворных, хотя ни разу не видела прежде, ваше величество.

К а р л (усмехнувшись дальнему воспоминанию). Тогда я не был еще моим величеством… (Сел в кресло, лицом к восковой кукле.) Садитесь, мадам.

Жанна села на стул напротив него, лицом к камину.

(Как о чем-то само собой разумеющемся.) Вы, вероятно, удивились моему желанию увидеть вас в Орлеане?

Ж а н н а (не задумываясь). О нет, сир!

К а р л (удивился). Почему? — я не часто теперь покидаю Париж.

Ж а н н а (с радостным ожиданием). Потому что все эти годы я ждала, чтобы вы призвали меня!

К а р л (бесстрастно). Зачем, мадам?

Ж а н н а (просто). Чтобы служить вам и Франции, сир!

К а р л (не сразу). Я получил ваше письмо, мадам. И вот я здесь.

Ж а н н а. Спасибо, сир! (Со спокойной твердостью.) Я готова, сир.

К а р л (тяготясь неопределенностью). И вы не хотите задать мне никаких вопросов?.. — спрашивайте, мадам, я затем и приехал в Орлеан.

Ж а н н а. Вопросов?.. (Не сразу.) Вы счастливы, ваше величество?..

К а р л (невесело усмехнулся). Королей не следует об этом спрашивать, мадам. Их долг — править, а не быть счастливыми. (Искренне.) Я не делал выбора, мадам. Его сделали за меня вы.

Ж а н н а (не поняла). Я, сир?!

К а р л (прячась за иронию). Вы сделали меня королем, мадам. Впрочем, я им родился. Другие дети родятся горбатыми, или немыми, или шестипалыми… я родился наследником престола, только и всего. И все-таки это вы сделали меня настоящим королем, и Франция это помнит и, надеюсь, благодарна вам.

Ж а н н а (с настойчивой простотой). А вы, ваше величество?..

К а р л (повеселев). Я подчинился, мадам. Ваш бедный милый дофин с длинным носом, в продранном кафтане и худых башмаках в нетопленном Шинонском замке стал королем назло проклятым годонам. Франция сильна и едина, столица снова в славном городе Париже, англичане оттеснены к самому морю, вассалы смирились и аккуратно платят налоги — это ли не счастье? — для короля, разумеется?

Ж а н н а (с жалостью былых времен). Мой бедный дофин…

К а р л (искренне и просто). Я рад тебя видеть, Жанна… я и вправду тебе рад… И я помню, что никому, как тебе, я обязан всем, чем я стал.

Ж а н н а. И я благодарна вам, ваше величество, за то, что вы…

К а р л (с горечью). Тебе-то за что меня благодарить, Жанна?!

Ж а н н а (с надеждой). …за то, что вы вспомнили обо мне и опять призвали, чтобы…

К а р л (перебил ее). Благодарю вас, мадам д’Армуаз.

Молчание.

У нас мало времени, мадам. Скоро зазвонят к мессе… (Найдя удобное слово.) К мессе, на которой я обещал монсеньеру архиепископу быть и… впрочем, мы с вами там увидимся, не так ли?

Ж а н н а (про себя). Мой бедный дофин…

К а р л (устав от игры в учтивость). У нас с тобой мало времени, Жанна. Поэтому я задам за тебя твой вопрос — почему тогда я позволил тебя пленить и продать англичанам…

Ж а н н а (с жалостью). Я не задавала вам этого вопроса, сир!

К а р л (решительно). Не задашь его ты, задаст история. А уж с ней-то нам, королям, приходится считаться.

Ж а н н а (покорно). Воля ваша, сир…

К а р л (нетерпеливо). Не перебивай меня!.. Когда ты появилась как снег на голову в Шиноне — я был дофином, жалким, нищим уродцем дофином, игрушкой в руках моих министров и полководцев. К тому же, с легкой руки моей потаскухи-матушки, меня обвиняли в том, что я вовсе не сын моего отца, а значит, и не наследник престола. Я был буржским корольком без денег, без славы, без власти, без друзей и без надежды на французскую корону. Я поверил тебе, потому что мне нечего было терять, ты была моей последней и единственной ставкой…

Ж а н н а (твердо). Ты король! — король по рождению и волею божьей!..

К а р л. Но это еще надо было доказать!.. — ты чудом сняла двухсотдневную осаду с Орлеана, взяла для меня Жаржо, заставила англичан капитулировать при Божанси, спасаться бегством при Патэ, сдаться на милость победителя в Труа, короновала меня в Реймсе, подошла к стенам Парижа… и бог даровал тебе победу за победой, а мне — корону из твоих рук… из твоих рук, Жанна! — а короли не прощают оказанных им милостей никому и никогда… И когда решетка крепостных ворот в Компьене опустилась слишком рано и ты не успела укрыться за стенами замка… (Несмело.) Ты ведь не веришь этим россказням, будто это я велел опустить решетку и отдать тебя бургундцам?!

Ж а н н а (не раздумывая). Никогда, сир!..

К а р л (вдруг встретился глазами с восковой Жанной, вскочил на ноги). Она не сводит с меня глаз!..

Ж а н н а (не поняла). Кто, сир?!..

К а р л (берет себя в руки и снова садится в кресло). На чем мы остановились?.. — ах да, бургундцы… К тому же тогда и счастье изменило тебе — ты не взяла Париж, ты отступила к Жьену, тебя разбили при Ля-Шарите, — на блеск твоих побед грозила упасть тень поражения… Но твое пленение под Компьеном спасло тебя — ты попала в плен еще победительницей, а не побежденной… ты вовремя попала в плен, Жанна!..

Ж а н н а (с едва уловимой горькой усмешкой). Господь меня и тут не оставил…

К а р л (снова встретился взглядом с куклой). Нет, она просто сверлит меня глазами! Она хочет заставить меня сказать то, чего я не хочу говорить!..

Ж а н н а (оглянулась через плечо на куклу). Она восковая, сир. Железо и воск.

К а р л (раздраженно). Ты тоже была такая! — мягка, как воск, и тверда, как железо… (Встал, повернул свое кресло спиною к кукле; теперь он сидит рядом с Жанной, лицом к огню.) Я бы мог тебя отбить или выкупить, несмотря на сопротивление моего двора… но я был уже король, Жанна, я был сама Франция, и я должен был поступить не по долгу сердца, а по долгу государя… я должен был выбрать между тобой и Францией. (С почти искренним сожалением.) Впрочем, Жанна, короли даже в этом не свободны — в выборе.

Ж а н н а (отсутствующе, не отрывая глаз от пламени камина). Да, сир…

К а р л (раздраженно). Ты не слушаешь меня, Жанна! На что ты так упрямо смотришь?!

Ж а н н а (без умысла). На огонь, сир. Он мне снился всю ночь… Желтое пламя. Оно трещало, и от него шел черный дым… (Посмотрела на него.) Я никогда ни в чем не упрекала моего короля…

К а р л (усмехнулся). А своего милого дофина? — уродца с бритой головой под дырявой шляпой, который обязан тебе всем?! (Взял себя в руки.) Не перебивайте меня, мадам, прошу вас.

Ж а н н а (негромко). Да, ваше величество…

К а р л. Они судили тебя как ведьму, как еретичку, отступившую от бога и церкви… Им нельзя отказать в логике: действовать во славу бога французов — это и значит отступиться от бога англичан, или фламандцев, или испанцев… и наоборот.

Ж а н н а. Я всегда поступала лишь так, как внушали мне именем бога мои голоса…

К а р л (наклонился к ней; настойчиво и тревожно). Ты и вправду опять слышишь свои голоса?.. Они все еще говорят с тобой?! — подумай, прежде чем ответить, Жанна!.. Они опять говорят с тобой, твои, голоса?!

Ж а н н а (не сразу решившись). Нет, сир… Они замолчали в тот день, в Руане, когда я отреклась на кладбище Сент-Уэн…

К а р л (облегченно, будто с его плеч свалился груз неопределенности). Вот видишь… Вот видишь, Жанна!..

Ж а н н а (негромко и твердо). …но они не отступились от нее… от Девы, до самого конца…

К а р л (не понял). Ты говоришь так, словно… (невольно оглянулся на восковую Деву) …словно она и ты…

Ж а н н а (просто и спокойно, ибо она приняла свое решение). Да, сир. Ее сожгли в Руане, восемь лет назад. Но сердце ее не сгорело, и палач бросил его в воды Сены.

К а р л (после долгого молчания; с искренней благодарностью). Да, мадам… она умерла за Францию и своего короля, и это сделало ее бессмертной. (Положил свою руку на руку Жанны.) Но ты жива, Жанна, и я рад этому, и это я выкупил у англичан твою жизнь.

Ж а н н а (с последней болью). Зачем, сир?!

К а р л (искренне). Потому что я любил тебя. Им-то нужно было доказать обвинение и казнить еретичку, чтобы убедить Европу, что я получил корону из рук ведьмы, а не бога. Им было все равно, кого казнить, лишь бы казненная умерла на костре под твоим именем. А мне ты была нужна живая, чтобы, в случае необходимости, засвидетельствовать мое божественное помазание. Впрочем, в этом не возникло нужды — как видишь, корона прочно сидит на моей лысоватой башке. А за деньги англичане переуступили бы мне не только тебя, но и самого господа бога. (Улыбнулся весело и дружески.) Что ни говори, я все-таки не предал тебя!

Ж а н н а (думая о своем). Да, сир… предали меня не вы…

К а р л (с искренним интересом). Кстати говоря, я так и не знаю, кого же сожгли тогда вместо тебя?

Ж а н н а (с печальной торжественностью). Жанну д’Арк, сир… Деву Франции. И ее не забыли…

К а р л (помолчав). Да, ее все еще помнят и поминают в молитвах… и вовсе не потому, что она освободила Орлеан и взяла Труа, не потому, что вернула мне корону, а Франции — короля, нет, Жанна!.. Тысячи королей и полководцев, рыцарей, воинов одерживали победы блистательнее ее побед, и били врагов, и свергали царства, и основывали новые, и были храбрее ее, могущественнее, мудрее, непобедимее, — но их забыли и подвиги их тоже, и в пожелтевших хрониках на чердаках монастырей ты найдешь о них лишь беглое упоминание… Они были всего-навсего победителями своих врагов. Твое бессмертие… (поправился) ее бессмертие — не в ее победах, а в ее костре, она победила на нем смерть. Отними у нее костер — и из мученицы, из святой она превратится просто в историческое лицо, из Девы Франции — в ее удачливого полководца, а их тьма, история напичкана ими, как гусь яблоками…

Над Орлеаном поплыл первый гулкий удар церковного колокола, созывающего горожан на мессу за упокой души Девы.

(Довольный итогом своей встречи с Жанной.) Что ж, мадам, колокол зовет нас к заупокойной мессе. Нам с вами надо поторопиться.

Ж а н н а (с горчайшей мольбой). Умоляю вас, сир, только не это!..

К а р л (не понял). Только — не что?..

Ж а н н а. Только не заставляйте меня — меня, за которую она взошла на костер! — не заставляйте меня…

К а р л (холодно и твердо). Нет уж, мадам, весь смысл мессы в том и состоит, чтобы вы своим присутствием и молитвой поставили точку на нелепых россказнях о спасении Девы! Без вас я и не стал бы заказывать ее монсеньеру архиепископу.

Ж а н н а (без надежды уже). Умоляю тебя, мой дофин! Мой милый дофин!..

К а р л (встал с кресла). Увы, мадам, я давно уже король. И переоденьтесь, мадам, ваше платье слишком нарядно для мессы за упокой души Девы Франции. Поторопитесь, мадам.

Заупокойный колокол ударил снова.

Кстати, не могу не поделиться с вами тем, что святой престол и мы решили провести новый процесс по делу Девы, чтобы снять с нее позор неправедного приговора. Впрочем, это долгая волокита, и нам с вами придется набраться терпения.

Ж а н н а (безразлично, сдавшись и примирившись). Благодарю вас, ваше величество…

К а р л. Видите ли, мадам… восемь лет назад наше величество умыло руки. Теперь оно должно их отмыть дочиста, до девственной белизны знамени Девы. Королям нужно думать об истории, мадам, а я намерен занять в ней подобающее мне местечко. Да и Дева не раз еще будет нужна Франции — святая, безгрешная.

Ж а н н а (без усмешки). Вы всегда думаете о Франции, сир…

К а р л. И о себе. Но я — это и есть Франция, мадам. Даже если она и не догадывается об этом. (Хлопнул в ладоши.)

Вошел  т е л о х р а н и т е л ь.

(Ему.) Пригласите, пожалуйста, господина д’Армуаза и господ дю Ли.

Телохранитель вышел за дверь.

Что ж, мадам… я рад, что мы нашли общий язык.

Ж а н н а (с глубоким поклоном). Я счастлива, ваше величество, что вы снизошли…

Т е л о х р а н и т е л ь  распахнул дверь, впуская в комнату  д’ А р м у а з а  и братьев  д ю  Л и.

К а р л (д’Армуазу). Простите меня, сударь, что я так надолго разлучил вас с вашей прелестной женой. Но я слышал — вы завзятый охотник, и если приглашение на завтрашнюю псовую охоту, которую устраивают в мою честь мои добрые орлеанцы, хоть в малой степени наградит ваше долготерпение…

Д’ А р м у а з (счастлив). О, ваше величество!..

К а р л. Я охотно поговорю с вами завтра, мой добрый господин д’Армуаз, хотя бы, к слову, о том, что в вашем гербе была бы очень уместна корона… скажем, баронская, если вы соблаговолите ее принять…

Д’ А р м у а з (вне себя от счастья). О, ваше величество!..

К а р л. Что же касается вас, мои добрые господа дю Ли…

Ж а н (сделал шаг вперед). Да, сир?!

К а р л. Боюсь, что один из вас понадобится мне постоянно при дворе…

Ж а н (не сдержался). Я, сир!..

К а р л. Увы, все должности при моем дворе давно расхватаны, так что для второго из вас… впрочем, мне сказали, что он был бы рад вернуться в родные места, в Вокулер… в Вокулерский замок, лучше сказать.

П ь е р (хлопая глазами от изумления). Как вы об этом узнали, сир?!

К а р л (без усмешки). Это мой тяжкий крест, сударь, — знать все. Позвольте пожелать вам всего доброго, господа. (Поклонился Жанне.) Поторопитесь, мадам, колокола зовут нас к мессе. (Пошел было к дверям, но остановился, вспомнив и усмехнувшись.) Да, совсем вон из головы… а ведь я был намерен вас позабавить, мадам. (Телохранителю, который распахнул перед ним дверь.) Пошлите-ка, милейший, сюда нашу девчушку.

Телохранитель вышел за дверь.

(Жанне.) Надеюсь, вы посмеетесь всласть, мадам.

Т е л о х р а н и т е л ь  ввел в комнату  д е в у ш к у  с завязанными за спиной руками.

Ей девятнадцать лет, она некрасива, но от ее лица с неправильными, сильными чертами и широко расставленными и неотступными глазами нельзя отвести взгляд. На ней мужское платье — сапоги, облегающие ногу суконные штаны, короткий кафтан, подпоясанный широким кожаным ремнем. Волосы ее подстрижены коротко, в кружок.

Ж а н н а (с тревогой предчувствия). Кто это?..

К а р л (весело). Кто?! — да разве вы сами не видите, мадам, разве не говорят вам ваши глаза, ваше сердце, что перед вами — Орлеанская Дева?!

Ж а н н а (не понимая). Кто?!

К а р л (совсем развеселившись). Дева, мадам, Дева Франции!

Ж а н н а (подошла к девушке, спросила ее настойчиво). Кто ты?..

Л ж е - Ж а н н а (спокойно и просто, с непоколебимой убежденностью). Жанна, мадам. Жанна д’Арк… хотя меня еще называют Девой.

К а р л (хохоча). Она не первая! — их уже, по самым скромным подсчетам, не меньше двух объявилось, Лже-Жанн. А эта глупышка не нашла ничего лучшего, как ломать комедию в двух шагах от Лувра!.. Юная самозваночка!

Л ж е - Ж а н н а (спокойно). Я не самозванка, сир, я Жанна д’Арк.

К а р л (весело). Которую сожгли на костре восемь лет назад!..

Л ж е - Ж а н н а. Меня не сожгли, Шарло. (Жанне.) Бог не допустил этого. Он уберег меня от костра затем, чтобы я вновь подняла меч и спасла Францию.

К а р л (Жанне). И самое смешное, Жанна…

Л ж е - Ж а н н а (Жанне). Вас тоже зовут Жанной, мадам?

К а р л (хохочет). Тоже!.. Нет, вы только ее послушайте! — тоже!..

Ж а н н а (ей, не сразу). Да…

К а р л (Жанне). Самое смешное, что нашлось дурачье, которое ей поверило!.. Никогда не думал, что среди моих добрых подданных столько болванов!

Л ж е - Ж а н н а (Жанне). Народ верит мне, мадам. Простой народ верит мне, и помнит, и пойдет за мной на годонов.

Ж а н н а. Но ведь… (Карлу.) Но ведь она так молода!

Л ж е - Ж а н н а. Мне девятнадцать лет, мадам. Но я умею ездить верхом, и владеть мечом и копьем, и сражаться не хуже всякого мужчины.

Ж а н н а (Карлу). Но, значит, тогда, десять лет назад…

К а р л. В том-то и дело, Жанна! В том-то и дело!.. Но этот простой подсчет не по зубам моим добрым французам! — им хочется верить, что Дева жива и целехонька, а эта как две капли воды похожа на Жанну из их сказки о чудесном спасении! Да если бы я не знал правды — я бы и сам… Да ты погляди только!.. (Подтолкнул девушку к восковой Жанне.) Нет, ты только погляди! Вылитая Жанна! Всамделишная! Не отличишь!..

Ж а н н а (негромко). Велите развязать ей руки, сир!..

К а р л. Как бы не так! Она ведь такая же бешеная, как та, настоящая! Она уже успела расцарапать до крови моего капитана, когда он поймал ее!

Ж а н н а (настойчиво). Развяжите ей руки!

К а р л (Лже-Жанне). Ты обещаешь вести себя прилично, как подобает невинной девице?

Л ж е - Ж а н н а (без жалобы). У меня совсем затекли руки, Шарло…

Ж а н н а (кричит). Развяжите ей руки!

Карл подал знак телохранителю, тот ножом разрезал веревки, связывающие девушке руки.

Л ж е - Ж а н н а (потирая натертые запястья). Спасибо, Шарло.

Ж а н н а (подошла к ней вплотную; пытается говорить спокойно). Ты веришь, что ты — Жанна д’Арк?..

Л ж е - Ж а н н а. Я и есть Жанна, мадам. И все это подтвердят, спросите кого угодно. Просто мой милый король успел меня позабыть… или у него есть еще какая-нибудь причина…

Д’ А р м у а з (с искренним возмущением). Нет! — какова наглость!

Ж а н н а (девушке, с требовательной настойчивостью). И ты слышишь голоса?..

Л ж е - Ж а н н а. Да, мадам. Святого Михаила, святой Екатерины и святой Маргариты. Они велели мне опять прийти к моему королю, и взять его войско, и бить годонов, пока последний из них — живой или мертвый — не будет изгнан из моей милой Франции…

Ж а н. Из ее милой Франции!.. — где она только набралась этого?!

Ж а н н а. И ты опять возьмешь меч и знамя?..

Л ж е - Ж а н н а. …потому что Франция меня призвала и бог, потому что по французской земле все еще рыщут враги, и грабят, и убивают, и засели в наших крепостях и, городах, а наши солдаты и капитаны забыли о войне и о своем долге, и пьют, и жрут, и богохульствуют… и моя милая Франция все еще исходит слезами и кровью…

П ь е р (с искренним восторгом). Нет, какова! — прямо за сердце берет!..

Ж а н н а (девушке). Но ведь если тебя схватят и пленят и предадут…

Л ж е - Ж а н н а (просто). Я знаю, мадам. Меня сожгут на костре.

Ж а н н а (с неотступной настойчивостью). И ты… ты готова?.. Ты не боишься?..

Л ж е - Ж а н н а. Нет, мадам. Если того захочет бог. Если таков мой удел. Потому что даже смерть Девы — моя смерть, мадам, — послужит моей милой Франции.

Ж а н н а. Но если тебя сожгут — кто же вместо тебя пойдет на врага, и разобьет его, и прогонит с французской земли?..

Л ж е - Ж а н н а (просто). Кто-нибудь еще, мадам. Мужчина, или женщина, или опять дева. Пока Франция жива, непременно найдется кто-нибудь, кто поднимет ее меч. У Франции всегда будет ее Дева.

К а р л (искренне). Даже страшно, — ей-богу, мне даже страшно стало!..

Л ж е - Ж а н н а. Не надо бояться, Шарло. Надо просто выполнять свой долг. До конца. Не трусь, Шарло, это страшно только поначалу. И вели вернуть мне мой латы, мой меч и мое знамя. (О кукле.) Вот эти.

К а р л (потрясенный). Ну и девчонка! Ну и нахалка!..

Ж а н н а (ему, тихо). Не говори так, Шарло… ты же видишь, она — Жанна.

Л ж е - Ж а н н а. Спасибо, мадам. Я не забуду вас.

Ж а н н а (Карлу). Что с ней будет?..

К а р л (с искренним сожалением). Ее, вернее всего, повесят. Или сожгут — как самозванку, вводящую в соблазн моих добрых французов.

Ж а н н а (с мольбой). Отпустите ее, сир!..

К а р л. Мне это не под силу, Жанна.

Ж а н н а. Отпусти ее, Шарло!

К а р л (пожал плечами). Тогда вместо нее придется казнить другую. Ты ведь знаешь сама — со святым трибуналом шутки плохи. Сожгут опять другую, Жанна… (Девушке.) Иди.

Л ж е - Ж а н н а (ему). Но ты все-таки вели вернуть мне мой меч и мое знамя. (Жанне.) До свидания, Жанна. Ты была добра ко мне, я этого не забуду. (Ушла.)

К а р л. Не опоздайте к мессе, господа. (Пошел к двери.)

Ж а н н а (вдруг решившись; сильно и твердо). Ты отпустишь ее, Шарло!

К а р л (круто повернулся к ней). Никогда, мадам!

Ж а н н а. Ты отпустишь ее — или я не пойду к мессе!

Д’ А р м у а з (испуганно — ей). Сударыня!..

Ж а н. Жаннетта!..

Ж а н н а (Карлу). Ты ведь знаешь меня, Шарло, ты ведь помнишь — я не отступаюсь от своего.

К а р л (резко). Вы забываетесь, мадам!

Ж а н н а (властно). Ты ее отпустишь!

К а р л (дрогнув). Кого — ее?! Эту грязную деревенскую девчонку? Самозванку, сеющую в народе сомнения и смуту? Этого перевертыша?!

Ж а н н а. Жанну д’Арк, сир. Деву Франции. Или я не пойду к мессе, и тогда…

П ь е р (в ярости). Ты что надумала, бешеная?!

Ж а н н а (Карлу). …и тогда мне придется самой…

К а р л (растерялся). Но ты ведь согласилась, Жанна, ты же мне обещала!..

Ж а н н а. Да. Но отпусти ее.

К а р л (не решаясь). Но я тебе, уже говорил — придется сжечь другую… Как тогда, Жанна! — другую!

Ж а н н а (не сразу). Ну что ж…

К а р л. Ты хочешь сказать, что ты…

Ж а н н а (глядя ему в глаза). Если надо будет, сир.

К а р л (в порыве искренности). Даже если на этот раз я буду бессилен?..

Ж а н н а (оглянулась на куклу; не сразу). Ты ведь слышал — у Франции всегда пребудет ее Дева.

Снова зазвонили зовуще колокола.

Спешите, сир, мы опоздаем к мессе.

К а р л (решился). Хорошо. Будь по-твоему… Ты не изменилась, Жанна, — железа в тебе больше, чем воска. (Усмехнулся.) И я всегда думаю о Франции, мадам.

Ж а н н а (с печалью прощания). Спасибо, Шарло… спасибо, мой милый дофин…

Карл резко повернулся, ушел за дверь.

Братья дю Ли бросились было за ним.

Т е л о х р а н и т е л ь (преградил им дорогу). Ваши шпаги, господа. (Отдал им шпаги; д’Армуазу.) Ваша шпага, сударь.

Д’ А р м у а з (пристегивая шпагу, с самодовольной надменностью). Благодарю вас, милейший.

Т е л о х р а н и т е л ь (подошел к Жанне, протянул ей меч). Ваш меч, сударыня… Я помню его. На нем высечено пять крестов… говорили, что это меч самого Мартелла… (С волнением.) Я брал с тобой Турель, Жанна. Я сражался с тобой под Божанси и Патэ, я был рядом с тобой под Компьеном!..

Ж а н н а (подошла и поцеловала его). Я узнала тебя, Бертран. Я тебя узнала.

Т е л о х р а н и т е л ь (пятясь к двери; сквозь слезы счастья). Вперед, за Францию! Вперед, за Деву! Вперед, кто любит тебя!.. (Вышел.)

Ж а н (кричит от радости). Я при дворе! Я допущен ко двору, Жаннетта!..

П ь е р (топая ногами от счастья). Вокулерский капитан! Вокулер — мой, братцы!..

Ж а н. За королем! Да здравствует король!..

Братья выбежали наружу.

Д’ А р м у а з (потирая радостно руки). Барон д’Армуаз и де Тиммон будет охотиться рядом с королем! Уж я покажу им, на что способен!.. Ну и денек, Жаннетта!..

Ж а н н а (отсутствующе). Выйдите, Робер, я должна переодеться к мессе.

Д’ А р м у а з (сияя от счастья, целует ее). Госпожа баронесса! Моя баронессочка! Моя Жаннетточка!..

Ж а н н а. Я хочу переодеться, Робер, подите наверх. Мари!..

Из-за полога вышла  к о р м и л и ц а.

Мари, найдите в большом сундуке мое черное бархатное платье… Мы идем к мессе. Возьмите свечи, в темноте вам не найти его.

Мари взяла один из подсвечников с горящими свечами, ушла в сени.

Д’ А р м у а з. К мессе так к мессе! — хоть, на мой вкус, оно бы сейчас куда уместнее выпить за нашу баронскую корону! (Взял второй шандал, пошел к лестнице.) Я тоже надену что-нибудь поскромнее… теперь я могу себе это позволить. (Ушел наверх.)

Лунный свет из окна падает на восковую Жанну, освещая ее с головы до ног светло и ясно.

Пламя камина пляшущими красными языками освещает Жанну. Над Орлеаном плывет скорбный звон колоколов заупокойной мессы.

Жанна медленно снимает с себя корсаж, платье, нижние юбки, одну за другой, и остается в белой рубахе, с голыми плечами, шеей, лицом, руками и грудью, в красном и желтом пламени огня.

Ж а н н а (кукле — просто и без жалобы). Я ухожу, Жанна. Ты им нужнее. И все-таки ты — это всего лишь я. Я! Я! — хоть ты-то не забудь!.. И сердце мое тогда не сгорело, его бросили в воды Сены, это правда!..

К о н е ц

1972

ЖАЖДА НАД РУЧЬЕМ

Веселое и горестное представление в прозе и стихах с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф р а н с у а  В и й о н.

К о л л е н  д е  К а й е }

Р е н ь е  д е  М о н т и н ь и }

Г и  Т а б а р и } его дружки.

М а л е н ь к и й  Ж а н — профессиональный взломщик.

Ф и л и п п  С е р м у а з — священник.

Р е н е, к о р о л ь  А н ж у й с к и й.

Г о н т ь е — его придворный.

К а р л, г е р ц о г  О р л е а н с к и й.

Т и б о  д’ О с с и н ь и — орлеанский архиепископ.

П а л а ч.

К а т е р и н а  д е  В о с с е л ь.

Т о л с т у х а  М а р г о — содержательница притона.

Ж а н н е т о н }

Б л а н ш }

П е р е т т а } шлюхи.

Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о.

К у ч е р.

Ш к о л я р ы — студенты Сорбонны.

Г о р о д с к и е  с т р а ж н и к и.

П р и д в о р н ы е  короля Рене.

П о э т ы  при дворе Карла Орлеанского.

В о р ы, р а з б о й н и к и, м о ш е н н и к и  из шайки «Раковина».

Стихи, а также переводы и вольные переложения баллад Франсуа Вийона — ЮРИЯ РЯШЕНЦЕВА.

Пролог

Ночь с четвертого на пятое января 1463 года.

Париж, пустырь на холме Монфокон, где, по обычаю, происходят публичные казни.

У подножия огромной, до самого неба, виселицы сидит  П а л а ч  в красном, вьет пеньковую веревку для петли.

П а л а ч (размышляет вслух). Ну, работка, ну и, доложу я тебе, работка! — в снег, в дождь, в слякоть, в вёдро, днем ли, ночью — а ты знай мокни, мерзни, точи топор, вей удавку, налаживай дыбу, колесо жиром смазывай, — это уж как суд порешил, кому какое напоследок прописал лекарство…

Из мглы и метели появился  Ф р а н с у а  В и й о н, подошел к Палачу, долго смотрел, как тот ладит петлю.

(Заметил его, не удивился.) А-а… здорово, приятель. Не спится? — это уж как положено, как заведено…

В и й о н (усмехнулся). Ты-то мне и наяву снишься…

П а л а ч (доброжелательно). Так ведь впервой ли я для тебя шнурок вью?! — в третий, считай, раз!..

В и й о н. Тебя не собьешь со счета…

П а л а ч. Мне ты можешь верить на слово! — в первый-то раз мы с тобой по-серьезному встретились, помнится, в Мэне-на-Луаре…

В и й о н. В Орлеане. В Мэне — это потом было…

П а л а ч. Верно! В Орлеане, в Мэне после дело было!.. (Взгрустнул.) А время-то как быстро бежит, а?! — будто вчера было, в Орлеане-то, а на поверку так целых пять лет псу под хвост… так и вся жизнь утечет, только ее и видели, беда!.. А ведь я тогда уж и веревку намыливать для тебя настроился, навощивать, а тут, как на грех, герцог тамошний уж не помню, какой свой праздник праздновал, выпустил вас всех из сундука… чудо, ни дать ни взять — чудо!

В и й о н (без усмешки). Какое уж там чудо… удача.

П а л а ч (не согласился). А как в другой раз, в Мэне-на-Луаре, опять тебе счастье выпало — Карл, король наш, как раз богу душу отдал, а наследничек его, Людовик, прежде чем корону на макушку напялить, снова здорово всем вам свободу дал — катитесь, мол, на все четыре стороны! — опять, скажешь, не чудо?!

В и й о н (улыбнулся). Счастье.

П а л а ч (рассердился). А как тебя нынче суд или, иначе, Парижский парламент не далее как прошлого ноября седьмого дня определил к казни, иначе сказать — к смерти, а если по-законному, по букве и духу — к повешению и удушению! — как тебя и нынче, в третий-то раз, не приведи бог, помилуют, от петли уйдешь, — опять не чудо из чудес будет?!

В и й о н (рассмеялся). Да нет, это уж на привычку будет смахивать!

П а л а ч (в сердцах). Да кто ты есть такой, чтоб всякий раз у меня промеж пальцев уходить?! За всю мою практику один такой и сыскался!

В и й о н (усмехнулся собственному экспромту).

Я — Франсуа, чему не рад,

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея…[1]

П а л а ч (поражен). Ну стихоплет! Ну сочинитель!..

В и й о н. Такое уж у меня занятие…

П а л а ч. Какое ж это занятие — сочинитель?! Занятие — это за что денежки платят, от чего прибыток. Вот я, к примеру, палач славного города Парижа, — мне за это жалованье положено, а сверх того за каждую голову или там шею — отдельно. Стало быть, палач — занятие. Или трактирщик там, сводня, шлюха. Даже король — и то занятие. А стихи сочинять — один, как я погляжу на тебя, убыток. Вот я опять же тебя спрашиваю — кто ты есть такой, Франсуа Вийон?!

По мере того как он перечисляет их — королей, шлюх, поэтов, воров, школяров, попов — они возникают плотной, крикливой толпой вокруг эшафота.

М о н т и н ь и. Он мой друг! Мы с ним выросли вместе на улице Сен-Жак. Он — мэтр Вийон, магистр искусств!..

К о л л е н. Трус он, а не магистр! Трус, слюнтяй, рифмач несчастный!

М а л е н ь к и й  Ж а н. На вора на настоящего он никогда не тянул, нет, не тянул, — жидковат.

Т а б а р и. Врет он, будто это я на него донес! Он сам на себя донес!

К о р о л ь  Р е н е. А мне он показался очень занятным… я многое у него почерпнул.

Г о н т ь е (ему). Вы слишком добры, ваше величество, это не пристало монарху!

С е р м у а з. Он преступник! — он растлитель, вор, бродяга, развратник! Зачем далеко ходить, меня-то кто убил? — он!..

Т о л с т у х а  М а р г о. Мальчишка он! Черный вороненок, всегда голодный, всегда насмешливый, забияка, пустомеля, а туда же — как переступит порог, тут же тащит тебя в постель. И все в долг, заметьте, все в кредит!

К а т е р и н а. Выскочка и наглец! И я ничуть не жалею, что велела высечь его под моим окном розгами!

Ж а н н е т о н. А я вот никогда ему не отказывала! Ни разу! И горжусь этим, если хотите знать!

Б л а н ш (ей). Можно подумать, что во всем Париже сыщется хоть один кто-нибудь, которому ты отказала бы!

П е р е т т а. А кушать девушке надо? Одеться надо? Сережки-колечко купить надо?! — а что ни день, все дорожает. Раньше для моего бюджета вполне хватало трех гостей за день, а теперь и с пятью едва сводишь концы с концами!

К а р л  О р л е а н с к и й. Он — поэт. Первый поэт Франции.

Д’ О с с и н ь и. Нет в королевстве покоя, пока такие, как он, — на свободе.

К а р л  О р л е а н с к и й (ему). Я и сам поэт, ваше преосвященство.

Д’ О с с и н ь и (отмахнулся). Очень может быть, ваша светлость, но, слава богу, вы в первую очередь герцог и пэр Франции, а уж потом, извините…

Загалдели все хором, слов их уже почти не разобрать.

В и й о н (в отчаянии — им). Что вы обо мне знаете? Что вы знаете о самих себе?! — кто из вас отличит оболочку от сути, ядро от кожуры, сердце от плоти?!

Сквозь толпу, тихо, как вода меж камней, к Вийону приблизилась  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о. Она — босиком, простоволоса, в просторном платье до пят, с печальным и вместе спокойно улыбающимся лицом. В руке у нее — ромашка. Она подошла к Вийону, села у его ног.

П а л а ч (Вийону). Ну и кто из них тебя услышал? Кто посочувствовал, кто чем помог?! — вот и выходит дело, приятель, что, кроме как на меня, тебе и не на кого понадеяться!..

Все они — медленно, кто опустив голову, кто махнув рукой, кто утерев слезу, — один за другим уходят, исчезают в темноте, в метели.

Уж я-то тебя, приятель, не подведу, уж я-то всегда тут как тут, сработаю на славу, ты и глазом не моргнешь, а уж будешь у меня глядеть на всех свысока!.. (Уходит последним.)

Вийон — один, лишь Девушка, которой никогда не было, осталась у его ног.

В и й о н (оглянулся вокруг). Никого?.. (Горько усмехнулся.) А на что ты надеялся, глупец? Разве ты не знал этого наперед? Разве не было это написано у тебя на роду?! — ах, Вийон, Вийон, мой старый, седой Вийон… отчего же у тебя на губах солоно?.. (И тут только он увидел рядом с собой Девушку, которой никогда не было.) Ты — здесь?! (Нежно.) Ты, которой никогда не было, которую я сам себе придумал, сочинил, сам соткал из грязи и солнца, из грез и утрат…

Она глядела на него, тихо улыбаясь.

Ты одна знаешь правду обо мне. Я — как человек, умирающий от жажды на берегу ручья, у самой воды… (Вспомнил.) «Я над ручьем от жажды умираю…» Я — это и есть моя жажда, вечная, неутолимая жажда… (Обнял ее крепко, тесно.) Но ведь у этой жажды, у этого ручья было начало — там, далеко, много лет назад, был тихий и светлый ключ, и в нем отражалось небо… там, в стране, из которой мы все пришли, прежде чем стать тем, чем мы стали…

Действие первое

ШКОЛЯР

15 июня 1455 года. Солнечный, слепящий полдень. Площадь перед теологическим факультетом на горе Святой Женевьевы — сердце университетского, студенческого Парижа. Посредине ее стоит огромный, увитый зеленью и цветами камень, известный всему Парижу под именем «Чертова камня».

Полно народу — школяры всех четырех факультетов университета, их подружки — шумные, праздные, чуть навеселе. Среди них — Р е н ь е  д е  М о н т и н ь и, К о л л е н  д е  К а й е, Г и  Т а б а р и.

На «Чертовом камне» стоит во весь рост молодой, возбужденный  Ф р а н с у а  В и й о н. Напротив, у подножия камня, в сопровождении нескольких городских стражников — Ф и л и п п  С е р м у а з  в поповской сутане. Гул голосов, веселые выкрики, громкий смех, скрипки, лютни, бубен, барабан.

С е р м у а з (грубо и надменно). Отдайте камень! Камень отдайте!

В и й о н (простодушно). Какой камень?!

С е р м у а з. Что значит какой?! — из-за которого я здесь!

В и й о н. Камни бывают разного рода, ваше преподобие. Например, камень, который носят за пазухой. Надеюсь, он при вас? Или, наоборот, камень, который бросают в чужой огород, — навряд ли он вам нужен. Или камень, который привязан к ногам утопленника, — этот вам уж наверняка ни к чему. И, наконец, камень, который один дурак бросил в воду, а десятеро умных никак его не достанут со дна. Разве вы уронили что-нибудь в воду, ваше преподобие?..

Веселый смех в толпе.

С е р м у а з (гневно). Вот этот! На котором ты стоишь, мозгляк!.. «Чертов камень»!

В и й о н. Чертов камень? Зачем, ваше преподобие, вам, служителю господа бога, чертов камень, то есть — дьяволов, а точнее говоря — антихристов?! Известный также в Париже под именем «Чертовой тумбы» или — вы простите мою вольность, ваше преподобие! — под названием «Чертова дерьма»?.. Зачем вам об него мараться, ваше преподобие?!

Восторженный хохот толпы.

К о л л е н (он стоит с дружками чуть в стороне). Дети, чистые дети! — им бы поиграть, позабавиться, а как до серьезного дела дойдет…

М о н т и н ь и. Погоди, и до потайных сундуков доберемся, до заветной мошны… дай ему облаять попа, расшевелить горячие головы, распалить кровь, а там уж слово за нами…

Т а б а р и (поспешно). Делить поровну! Добычу — поровну, такое мое условие!..

С е р м у а з (наливаясь злостью). Отдай камень! Отдай по-хорошему!

В и й о н. Согласен, ваше преподобие, но только если вы унесете его самолично. А грыжу, которую вы при этом непременно наживете, вам бесплатно вырежут студенты медицинского факультета.

Из толпы вышли вперед — веселые, разбитные, под хмельком — Т о л с т у х а  М а р г о, Ж а н н е т о н, П е р е т т а  и  Б л а н ш.

Т о л с т у х а  М а р г о. Не давайтесь им в руки, ваше преподобие, не то они так вас ненароком уполовинят!

С е р м у а з (в гневе). Да я скорее руку дам на отсечение, язык, уши, нос, голову…

П е р е т т а. Остановитесь, ваше преподобие, не то сгоряча отсечете себе как раз то, без чего нам с вами едва ли столковаться!..

С е р м у а з. …чем даже взгляну в вашу сторону, шлюхи площадные!

Ж а н н е т о н. А чем мы хуже порядочных?! — мы, а не они, пресные и постные супружницы, даем вашему брату утешение среди забот, радость среди будней, уверенность в себе после того, как его поучили дома скалкой!

П е р е т т а. Мы, а не ваши кислоглазые, тонкогубые верные жены, делаем из вас хоть на ночь, хоть на час, а — мужчин!

Б л а н ш. К нам на огонек, если уж на то пошло, забегают утешиться первые люди королевства! Как военные, так и судейские!

Т о л с т у х а  М а р г о. Так что мы не хуже других выполняем свой гражданский долг!

В и й о н (хохочет). Нет! — им только попадись на язычок! С ними держите ухо востро, ваше преподобие!..

Т о л с т у х а  М а р г о (с гордостью). А мы — парижанки! Поищи-ка еще где таких!..

С е р м у а з (вышел из себя). Вы! — развратники, голодранцы, умники, говоруны, гордецы, грамотеи!.. От вас все беды, все пороки, все пакости в этом городе!.. Днем вы задираете нос, богохульствуете и кичитесь своей ученостью, ночью распеваете похабные песни, бьете стекла, срываете вывески, пристаете к почтенным дамам, бесчестите девиц, лапаете в потемках наших служанок… Вы! — накипь, пена, подонки Парижа! Чего вам надо?!

В и й о н. Чего? — я тебе скажу, тонзура без головы! Мы молоды, и этот университет — наш! Этот город, эта жизнь! Мы и есть — Париж, а не вы, поперхнувшиеся собственным самодовольством! Мы плюем на ваш порядок, вашу сытость! вашу тупость! На ваших мужчин, от которых родятся худосочные заморыши! На ваших женщин, с которыми мы спим не ради удовольствия, а лишь для того, чтобы улучшить вашу породу!.. Наше время пришло! Наше время стучится в городские ворота! А этот камень мы поставим на вашей могиле, вот зачем он нам нужен!

Одобрительные крики в толпе.

С е р м у а з (перекрывая шум). Мы вас скрутим в бараний рог! Мы еще пустим вам кровь — вы забыли, как это бывало прежде?! Я узнал тебя, Франсуа Вийон, я узнал твою подлую, наглую рожу, я ее помню еще с той поры, как тебя высекли публично по голому заду! И все, что ты тут наплел, — ложь, обман, подвох, ты — чертов брехун, ты все истины выворачиваешь наизнанку!

В и й о н (в восторге). Ты прав, брюхатик! — все ваши истины — наизнанку! Все ваши мертвые, липкие, трусливые истины! Наизнанку их!

С е р м у а з (кричит). Босяки, святотатцы, мятежники, ничтожества желторотые! — мы вам вправим мозги! Мы вам еще всыпем пониже спины! Мы еще покажем вам, кто хозяин в Париже!

Галдящая, орущая, приплясывающая толпа вытесняет его и стражников с площади.

В и й о н (спрыгнул с камня, подошел к друзьям). Ну, славно я ему вмазал?!

Т а б а р и. Да уж язык у тебя подвешен, что ни говори!..

К о л л е н (с веселой угрозой). Погоди! — скоро заговорят языки колоколов на колокольнях! Скоро мы еще не так возьмем за горло этот проклятый город! Все впереди! — мы пройдемся по нему вдоль и поперек, он еще обмарает портки от ужаса — дай срок!

В и й о н (не понял). Кто это — мы?

К о л л е н (твердо). Мы… — «Раковина».

М о н т и н ь и. Оставь его в покое, Коллен, ему незачем в это лезть. Не путай его в наши дела.

Т а б а р и. А чем он хуже других? — он парень что надо.

В и й о н (уязвлен). Я — с вами!

К о л л е н (неопределенно). Там видно будет. (Направился в толпу.)

Т а б а р и (идет за ним). Только чур — навар пополам! (Ушел вслед.)

М о н т и н ь и. Зря ты лезешь в эту кашу, Франсуа…

В и й о н (обиделся). Но ты-то — в этой вашей «Раковине»?! Тебе можно, мне нельзя?!

М о н т и н ь и. Я — отпетая душа, из университета выперли, из дому ушел… Ты — другое дело, ты уже лиценциат, ты мог бы изучать право, или медицину, или теологию, мог бы стать со временем священником, адвокатом, профессором, нотариусом… А вместо этого от тебя теперь разит дешевой политикой, дешевым вином и дешевыми девками… и все твое будущее под угрозой!

В и й о н (отмахнулся). Будущее!.. — оно так быстро становится прошлым…

М о н т и н ь и. Так ведь у тебя дар божий!..

В и й о н (возмутился). Ренье! — мне надоело! Все мне твердят одно — ты, мама, дядя: у тебя талант, не зарывай его в землю, не растрачивай себя черт те на что!.. Как будто этот самый дар божий — тяжкий крест, который я приговорен таскать всю жизнь на своем горбу… Оставьте меня в покое! — я хочу жить как все, весело, во все тяжкие!..

М о н т и н ь и. Ты не такой, как мы, Франсуа, не такой, как все, то-то и оно.

В и й о н (задумался). То-то и оно… Во мне будто живут два чужих человека, два брата-врага… Один — веселый, беззаботный школяр, забулдыга и бабник, которому все нипочем, море по колено… Другой приходит ко мне по ночам, и не велит спать, и бередит душу, печальный и тихий. Мир плохо устроен, шепчет он мне в темноте, и люди бедны радостью, они не знают, где правда, где ложь, и Париж задыхается от собственного смрада… Утешь их, твердит он мне, рассмеши, научи их петь, когда им весело, и плакать, когда горько… отвори им совесть, как лекарь отворяет кровь…

М о н т и н ь и. Что же ты ввязываешься тогда в политику? В эту ребячью школярскую войну с Парижем? — что тебе в ней? Тебе, поэту?

В и й о н. А то, что в этом городе нет места стихам! Нет места жалости и любви!.. — значит, его надо сровнять с землей и перепахать железом! Предать огню и потоку!

М о н т и н ь и (усмехнулся). Жалость — на пепелище? Стихи — на крови?..

В и й о н. Иногда мною овладевает такая кровожадная, разнузданная справедливость, такое слепое сладострастие человеколюбия, что мне самому становится страшно… и я перестаю отличать возмездие от мести и сострадание от безнаказанности… и тогда я ищу убежища в стихах.

М о н т и н ь и. Забудь о них, если хочешь заниматься политикой. Она в них не нуждается. Как, впрочем, и в сострадании.

В и й о н. А стихи?.. — ты убежден, что стихи кому-нибудь нужны? Что они могут что-нибудь изменить в этом мире?! — я ведь знаю вкус и этих сомнений, Ренье!..

М о н т и н ь и (обнял его). А что тебе до мира? До этих людишек? Посмотри на них — жалких, тщеславных, сытых своим голодом! До тебя ли им?! — ты их не переиначишь, не сделаешь ни добрее, ни достойнее…

В и й о н. Что же ты твердишь мне о моем даре? О божьем даре, до которого никому нет дела?!

М о н т и н ь и. Это твой искус, Франсуа, твой сладостный тяжкий крест. Неси его в одиночестве, так уж тебе написано на роду. А жажду справедливости… жажду заливают вином, Франсуа. Или сдабривают расхожей любовью. (О девицах, сидящих стайкой на «Чертовом камне».) Вон их сколько, бери любую на выбор. Сегодня они дешевле обычного — они тоже приобщились к политике. Толстуха Марго, Жаннетон, Бланш, Перетта, — они готовы на все… во имя свободомыслия!

Среди девиц — неслышно, неназойливо — появилась  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о, улыбаясь Вийону открыто и нежно. Он заметил ее, незнакомую.

В и й о н (о ней). Слушай, вон там, рядом с Толстухой, — девушка с ромашкой в руке, простоволосая… кто она?

М о н т и н ь и. Должно быть, новенькая.

В и й о н (Девушке, которой никогда не было). Ты кто? Как тебя зовут?.. (Девицам — о ней). Откуда она взялась?

Т о л с т у х а  М а р г о. А кто ее знает? — они ведь, что ни день, толпами приходят в Париж искать счастья, дурочки деревенские.

Ж а н н е т о н. Всех не упомнишь — нас в столице не меньше трех тысяч наберется, веселых девиц.

Б л а н ш. Ну, своих-то мы носом чуем, настоящих-то!

П е р е т т а. Кто ни есть, откуда ни взялась, — дорожка одна! Ты думаешь, мы по-другому начинали?!

В и й о н (Девушке, которой никогда не было). Слушай! — ты что все смотришь в мою сторону и молчишь? Подойди, не бойся!

Она, все так же улыбаясь, подошла к нему.

Ты кто?.. — да не бойся, отвечай! Ты — из них, из наших неверных подружек?..

Она молчит, не спуская с него спокойного, нежного взгляда.

Если ты пришла сюда торговать любовью, то у меня как раз есть несколько су в кармане, это со мной не часто бывает, тебе повезло. Да я никогда за это и не плачу, ты будешь первая. Или это я у тебя первый? — ты совсем еще маленькая… Ты на кого-то похожа, на кого?.. (Усмехнулся.) Разве что на ту, которую я всякий раз вижу, когда закрываю глаза, кого бы я при этом ни целовал… Я ведь сплю со многими, а люблю одну… правда, я ее еще не встретил, но ты похожа на нее… (Внезапно.) Нет, была одна… есть одна… она сама меня позвала, и я любил ее всю ночь… долгую, душную ночь до самого дня… но утром она посмеялась надо мной и прогнала… и даже пожаловалась на меня в полицию, когда я стал добиваться ее снова. Ты похожа и на нее… на ту, которую я в ней искал и нашел… а она изменила и посмеялась надо мной… Это очень больно, понимаешь? — но я не могу ее забыть…

Она ему улыбалась.

Что ты все молчишь? Или ты не веришь мне?! — не бойся, мне ничего от тебя не надо!..

На площадь, в сопровождении того же  Ф и л и п п а  С е р м у а з а, вышла — красивая, нарядная и надменная — К а т е р и н а  д е  В о с с е л ь.

(Увидев ее, Вийон изменился в лице.) Она… Вот от нее мне кое-что надо… Ей мне есть что сказать…

С е р м у а з (Катерине). Я говорил вам, Катерина, не надо было идти этой площадью, — вы только поглядите на этих разбойников!

К а т е р и н а. А мне нравится — тут, по крайней мере, весело и людно…

Вийон быстро пошел ей навстречу.

В и й о н (с дерзкой почтительностью). Мадам! — вы, прекраснейшая и безупречнейшая дама Парижа, — здесь, среди нас, недостойных даже слышать стук ваших каблучков?!

К а т е р и н а. Я вас не знаю, сударь. Во всяком случае, не помню. Дайте нам пройти.

С е р м у а з. Зато я знаю этого шалопая!..

В и й о н (искренне). Не помните? — меня?! Пусть так, не помнить меня — ваше право…

С е р м у а з (прервал его). У вас незапоминающаяся физиономия, сударь, что верно, то верно!

В и й о н (Катерине). …но не помнить моей любви?!

К а т е р и н а (насмешливо). О чем вы толкуете, мой юный друг?!

В и й о н (с болью). Я простил вам, поверьте, то, что вы отвергли мою любовь и посмеялись над нею, но — забыть?! — этого вы не смеете!..

К а т е р и н а. Впрочем, я кое-что вспомнила… Я вспомнила, как судебный пристав высек вас по моей жалобе розгами. Ивовыми розгами, это я помню. Вы удовлетворены, сударь?

В и й о н. О да! — розгами… Но даже когда меня секли и весь околоток сбежался смотреть на это веселое зрелище — секут любовь по голому, беззащитному ее телу! — даже тогда я благословлял вас и безропотно принял позор и боль, даже тогда, под розгами, я сочинял стихи о вас!

С е р м у а з (грубо). Ты посмел запятнать доброе имя дамы своими грязными куплетами?! — я живо укорочу твой язык, щенок!

К а т е р и н а. Что вы, милейший господин Сермуаз! Отрезать ему язык — все равно что лишить павлина хвоста или змею — жала.

В и й о н (с горечью). О да… язык мне еще пригодится… Хоть бы и сейчас — сейчас вы услышите новые стихи… Это будут последние стихи, которые я сочиню в вашу честь… Нет, в ваше бесчестье, мадам!.. (Обернулся к девицам, сидящим на «Чертовом камне».)

Ах, Бланш, Перетта, Жаннетон, —

Увы, весь мир — один притон!

Но это и неплохо —

Порок приятней вздохов,

А плоть милей души во цвете лет!

К а т е р и н а (насмешливо). Вы делаете успехи, сударь, — раньше рифмы у вас были и вовсе невпопад.

В и й о н (обращаясь — хоть стихи эти и адресованы. Катерине — к Толстухе Марго).

Скажу я вам как шлюхе:

Печально жить старухе.

Пора запомнить дельный мой совет:

Увянет юность — счастья не найдете!

Спешите вашу долю взять сполна!

К а т е р и н а. Пойдемте, Филипп, мне что-то прискучили эти излияния…

В и й о н (обернулся к ней).

Нет ничего грустней увядшей плоти —

Кому кошелка старая нужна?!

К а т е р и н а (задохнулась от возмущения). Вы это мне, сударь?! Мне? Вы смеете?!

В и й о н (не спуская с нее глаз).

Не мощь в мужчине дорога,

А лишь желанье да деньга.

А сила, может статься,

Найдется и у старца!

С е р м у а з (полез под сутану за кинжалом). Я ему заткну глотку, Катерина, только прикажите!

В и й о н (Катерине).

Под вашею умелою рукой

И от мальца до срока

Добиться можно прока,

Хоть и неразвит дар его мужской!

Когда ж мальчишка дар свой приумножит —

Уж ваше дело будет сторона:

Он в новый кошелек богатство вложит —

Кому кошелка старая нужна?!

К а т е р и н а (визгливо). Это слишком! Назвать меня старухой?! Меня — старой кошелкой?!

С е р м у а з (вытащил из-под сутаны кинжал). На, получай, подонок! Получай свое, рифмач подзаборный!.. (Ударяет его в голову кинжалом.)

Кровь залила Вийону лицо. Он пошатнулся, но рядом с ним оказалась Девушка, которой никогда не было. Толпа в смятении загудела, сомкнулась вокруг Сермуаза и Вийона.

В и й о н. Вот как… я бы мог вам простить ревность, сударь, или даже верность этой даме, не знающей, что это такое… Но вы посмели прервать меня, когда я сочиняю стихи. Этого я вам простить не могу, увольте! (Наносит Сермуазу удар ножом в грудь. Тот падает замертво.)

Вынырнув неприметно из толпы, рядом с Вийоном возник  П а л а ч. С другой стороны к нему бросились друзья — Коллен, Монтиньи, Табари.

П а л а ч. Чуял я, что жареным попахивает, что без меня дело не обойдется!.. И вот он, тут я, ушки на макушке! Тут как тут!

В и й о н (испугался). Кто ты?

П а л а ч (даже обиделся). То есть как это кто?! — Анри Кузен я, палач славного города Парижа, прошу любить и жаловать!

Толпа в ужасе заметалась, быстро редея. И вот площадь уже пуста — только Вийон, Коллен, Монтиньи, Табари, Палач и Девушка, которой никогда не было.

К о л л е н (подхватил Вийона под руки). Теперь ты наш, Франсуа, теперь тебе, кроме нас, кроме «Раковины», податься некуда!..

Т а б а р и. Прямо с мокрого дела новую жизнь начал!

П а л а ч. Уноси ноги, приятель, смажь пятки салом, беги, пока цел! Главное дело, чтоб от меня подальше, со мной шутки плохи, если уж кто ко мне на алтарь попал…

К о л л е н (увлекая за собой Вийона). Теперь ты наш, Франсуа, мы тебя в обиду не дадим!..

Т а б а р и. Как за каменной стеной! Будь спокоен!..

М о н т и н ь и (усмехнулся напоследок). Спокойно разве что только в петле бывает…

В и й о н (в отчаянии). Что за город! Проклятый город!.. Я искал любви — меня высекли розгами! Я хотел счастья — и убил ближнего своего! Я жаждал чистоты — и запятнал себя кровью! Я искал человека — и обрел палача!.. Что за город! Что за город-перевертыш!..

Друзья быстро уводят его с площади.

П а л а ч (им вслед). До скорого, приятель! Ты следы-то хорошенько заметай, хотя, по чести тебе скажу, от меня мало кому уйти довелось… еще свидимся, не сомневайся!.. (Ушел в другую сторону.)

Девушка, которой никогда не было, осталась одна на пустой площади. Тихо, бессильно плачет, волосы закрыли лицо.

ВОР

Ночь с 24 на 25 декабря 1455 года — рождество.

Ризница церкви Наваррского коллежа — теологического факультета Сорбонны.

У задней стены, в центре, — большой, окованный медными полосами сундук: в нем хранится факультетская казна.

В узкое окно, протиснувшись меж прутьев, в ризницу влезают  Ф р а н с у а  В и й о н, К о л л е н, М о н т и н ь и, Т а б а р и  и  М а л е н ь к и й  Ж а н, профессиональный взломщик. У Табари в руке горящая неверным пламенем свеча.

К о л л е н (оглядываясь вокруг). Тут?

В и й о н. Тут.

М о н т и н ь и. Темновато…

М а л е н ь к и й  Ж а н. Да и сыровато… а у Маленького Жана ревматизм…

Т а б а р и. А уж жутко до чего! — спаси бог!..

К о л л е н (ему). Посвети-ка.

Табари поднял свечу над головой.

(Увидел сундук; Вийону.) Он?

В и й о н. Он.

М а л е н ь к и й  Ж а н (подошел к сундуку, оглядел его внимательно). Серьезная вещь…

К о л л е н. За дело! Валяй, Маленький Жан! — до света надо управиться. (Табари.) А ты вали обратно, будешь стоять на стреме за стеной, в саду.

Т а б а р и. Мое условие — поровну! По-честному! (О Вийоне.) Он новичок, ему меньшая доля причитается, пусть он и стоит на стреме!

К о л л е н (нетерпеливо). Ладно, поровну так поровну. Вали через стену и, чуть что, ухай филином. (Взял у него свечу.)

Т а б а р и (вылезает в окно). Слово сказано! — поровну навар! (Вылез.)

М а л е н ь к и й  Ж а н (стал на колени, возится с замком). Замочек серьезный… хитрый замочек-то!.. Ну да ладно, мой славненький, мы ведь с тобой друзья? — друзья. Маленький Жан тебе больно, мой хороший, не сделает, он тебя не попортит…

В и й о н (нерешительно). Ну, я пойду…

К о л л е н (удивленно). Куда это?!

В и й о н. Я свое сделал — вот он, сундук с деньгой. Я буду ждать в таверне у Толстухи Марго.

К о л л е н. А мы тебе — денежки на блюдечке? Возьмите, мэтр Вийон, не побрезгуйте?!

М о н т и н ь и. Пусть идет, какой от него толк? — новичок. Зачем он тебе?

К о л л е н. А затем, что, если он только навел, только навар с дружками делил, — полспроса с него, разве что в клетку угодит, а не на алтарь к палачу. А так — все поровну: и добыча, и страх, и ответ, понял?!

М а л е н ь к и й  Ж а н (колдует над замком). Денежки, они так просто в руки не даются, их еще уговорить надо, умаслить… денежки, они тоже свою гордость блюдут, не шлюха какая-нибудь, чтоб сама юбку задрала…

В и й о н (решился). Я пойду, Коллен. Я буду ждать у Толстухи.

К о л л е н (стал у него на пути). Никуда ты не уйдешь, Франсуа, вот тебе мое последнее слово. Такое уж у нас правило, в «Раковине», — пошел на дело, значит, ты в законе, а закон у нас твердый.

В и й о н. Плевал я на ваши законы! Я не вор!

К о л л е н (насмешливо). Кем же ты сюда явился, в ризницу Наваррского коллежа, да еще в рождественскую ночь? — лиценциатом? Мэтром? Или, не в обиду будь тебе сказано, — рифмачом?! Так ведь ты не за рифмами — за деньгами сюда пришел.

В и й о н (резко). За деньгами, да! Потому что только за деньги и можно купить свободу в этом продажном городе!

К о л л е н. Свободу — отчего?

В и й о н. От того, чтобы не просиживать штаны у судейского крючка или королевского нотариуса! Чтобы не быть служкой у объевшихся попов в капитуле Богоматери! Не корпеть в парламенте, где все равно никто правды не добьется! Мне нужны деньги, чтобы ни от кого не зависеть, никому не угождать и — не врать, не врать! Чтобы я мог писать стихи, одни стихи, только стихи, а ради них я на все готов, даже на кражу, как видишь… Я пришел сюда все-таки рифмачом, Коллен, только тебе этого не понять!

К о л л е н. А коли нас легавые схватят, они-то тебя поймут? Поверят? — или ты надеешься заговорить им зубы своими стихами?

Вийон промолчал.

Вот так-то, Франсуа.

М а л е н ь к и й  Ж а н (работает). Ах ты мой сладенький! — не даешься мне, паскуда?! Думаешь, Маленький Жан тебя не одолеет, не нарушит тебя, как жених невесту в брачную ночь?! Врешь, Маленький Жан еще и не таких уламывал, не таких к стенке припирал, мой красавчик…

К о л л е н (нетерпеливо). Управишься до зари?!

Часы на башне Сорбонны бьют полночь.

М о н т и н ь и. Полночь.

М а л е н ь к и й  Ж а н (крестится). Рождество. Господь народился.

К о л л е н. Ничего, успеем, зимние ночи длинные.

М а л е н ь к и й  Ж а н. В рождество грешить не велено. В рождество молиться надо.

К о л л е н (нетерпеливо). Ты нагреши для начала, а уж потом замаливай!

М а л е н ь к и й  Ж а н (упрямо). А Маленький Жан наперед желает!

К о л л е н (сдаваясь). Ну, молись, да покороче!

М а л е н ь к и й  Ж а н. А он не может сам, Маленький Жан, он молитв наизусть не помнит. Работа нервная, память и отшибло.

М о н т и н ь и. Ну, повторяй за мной: «Домини нострем…»

М а л е н ь к и й  Ж а н. А Маленький Жан по-латыни не умеет. Пусть кто другой гундосит, а он про себя по-французски будет, по-простому. (Становится на колени.)

Ударили к рождественской мессе все колокола Парижа — торжественно, празднично, зовуще.

В и й о н (под звон рождественских колоколов). Господи, услышь меня в эту ночь… в ночь, когда ты пришел к нам, чтобы все искупить — наши грехи, нашу слабость, гордыню, беззащитность, вражду, наше ничтожество и наше неведение… услышь меня! Я прошу о малом — дай всем счастья! Малого счастья, легкого, чтобы ноша эта не согнула наши слабые плечи. Дай нам счастья по нашим силам, не больше того, что может вместить наша душа… Дай нам сохранить в себе твой образ и подобие! Я ни о чем не прошу для себя, мне ничего не надо… ничего, пока я слышу чужие вздохи и умею их рифмовать, пока чужая боль отмеряет шаг моей строки, пока чужое сердце бьется в моей балладе… Мне ничего не надо!.. Дай каждому, чего он стоит, что ему посильно… и научи нас молиться, надеяться, верить, любить, терпеть и прощать…

М а л е н ь к и й  Ж а н. Теперь другое дело… теперь душа обеспечена, греши себе в свое удовольствие… А сундучок-то брюхатенький, по всему видать, на сносях сундучок!.. (Работает.) Ничего, поддашься, мой ласковый, уступишь, моя девочка-недотрога, отомкнешься, сучка приблудная…

Замок щелкнул, отомкнулся.

(Откинул крышку сундука, вытащил из него туго набитый монетами полотняный мешочек.) Разрази меня гром! Хвати меня родимчик! Вот они, кругляши-то, тепленькие, желтенькие!..

Коллен, Монтиньи и Вийон бросились к нему.

К о л л е н. Давай его сюда!

М а л е н ь к и й  Ж а н (не отдавая мешок). Это еще зачем?!

К о л л е н. Пересчитать!

М а л е н ь к и й  Ж а н. А Маленький Жан и сам счету учен! Простой человек, но палец в рот ему класть не советую!

К о л л е н (стянул с себя рубаху, расстелил ее на полу). Высыпай! Высыпай, не крохоборничай!

М а л е н ь к и й  Ж а н (с веселым звоном высыпает золото на рубаху). Сто! Тыща! Маленький Жан и на глазок все до последнего денье подсчитает!

Они сгрудились на коленях вокруг золота.

К о л л е н. Не тронь! Я сам! Раз, два, три, четыре… Ах ты дьявол! — пальцы не слушаются…

М о н т и н ь и (считает). Семь, восемь, девять…

В и й о н (про себя). Напьемся на них, нажремся, а потом все в нужник спустим.

М а л е н ь к и й  Ж а н. Кто в нужник, а Маленький Жан их — один к одному, один к одному… У Маленького Жана семья — семь ртов, он все в дом, Маленький Жан, про черный день…

М о н т и н ь и (считает). Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

В окно торопливо влезает  Г и  Т а б а р и.

Т а б а р и. Так я и знал — без меня делите!..

М о н т и н ь и (кончая счет). Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. Пятьдесят, тютелька в тютельку. Полста. Пятьсот экю, по десять в золотом.

Т а б а р и. Это сколько же на брата приходится, на нос? — по сто с довеском?!

К о л л е н (грозно). Чего-о?!

М а л е н ь к и й  Ж а н (Табари). Ты себя с нами не равняй, ты на стреме стоял!

Т а б а р и. Сто — и ни одним денье меньше!

К о л л е н (спокойно). Пять — и ни одним денье больше.

Т а б а р и (ошарашен). Чего-о?!

К о л л е н. Ты меня знаешь — торговаться без пользы.

Т а б а р и (отступая). Пятьдесят!

К о л л е н. Шесть.

Т а б а р и. Тридцать!

К о л л е н. Семь.

Т а б а р и (отчаиваясь). Двадцать пять!

К о л л е н. Восемь.

Т а б а р и (со слезой). Двадцать!

К о л л е н. Девять.

Т а б а р и. Ну, хоть пятнадцать!..

К о л л е н. Десять. Все, торги закрыты! (Схватил его за ворот.) Еще хоть слово — и ни одного не получишь! Десять, да обед, за который я плачу. Обед — чтоб животы полопались, чтоб — кишки по швам! Коллен де Кайе угощает! Коллен де Кайе платит, держись Коллена, маленькие, с ним не пропадешь. К Марго, к Толстухе!..

ЗАБУЛДЫГА

Та же рождественская ночь 1455 года.

Таверна Толстухи Марго: низкие закопченные потолки, залитые вином и жиром столы; огонь в камине и горящие плошки на стенах освещают толпу бродяг, воров, пьянчуг, проституток — обычную клиентуру этого сомнительного заведения на улице Сен-Жан.

Входят  К о л л е н, В и й о н, М о н т и н ь и, Т а б а р и  и  М а л е н ь к и й  Ж а н.

К о л л е н. Стол! Вина! Жратвы! Коллен де Кайе с друзьями гуляет!

Т о л с т у х а  М а р г о. Честь и место Коллену де Кайе, раз у него денежки в кармане позванивают! Я девушка честная — кто платит, того и люблю! Равноправие!..

К о л л е н (садясь за стол). За всех плачу!

М а л е н ь к и й  Ж а н (тоже садится). Маленький Жан любит, когда его угощают. Он не гуляка, не мот, Маленький Жан, он — отец семейства…

Т о л с т у х а  М а р г о (прислуживая им). Жмот ты, Жанно, жмот и деревенщина! Бери пример с господина Вийона или с господина де Монтиньи, — ученые, а не брезгают ни моим вином, ни моими девушками. Одно слово — образованные молодые люди!

Т а б а р и (усаживается последним за стол; про себя). Как на шлюх тратиться — не жадничают, а как с другом поделиться по-честному, по закону…

Меж столами, меж танцующими, поющими, жрущими, орущими, тихо улыбаясь Вийону, возникла  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о. Вийон увидел ее, удивился.

В и й о н. Опять она!..

Т о л с т у х а  М а р г о (ему). Судомойка, я ее вчера только наняла. Помогает, когда гостей много.

В и й о н (быстро подошел к Девушке). Зачем ты здесь? Чего ты здесь не видала? Ты слышишь? Почему ты молчишь?

Она улыбается, глядя ему в глаза.

Уходи отсюда! — тебе здесь не место, разве ты не видишь?! Откуда ты родом?.. Мне все время чудится, что я тебя давно знаю… что я тебя когда-то уже видел… Ты не помнишь меня? — меня, того, кем я был раньше, прежде чем стать Франсуа Вийоном, школяром, забулдыгой, стихотворцем, бродягой, вором?.. Уходи отсюда! Уходи!..

Девицы обступили стол Коллена, надеясь на угощение.

К о л л е н. Ну-ка, вали отсюда подальше, девки! Мы меж собой потолковать пришли, по-мужски. Кыш отсюда!

П е р е т т а (обиделась). Тебе бы только пить да драться! А с дамами поговорить, девушкам приятное сделать — этого ты не понимаешь, невежа!

Ж а н н е т о н. Не приведи бог! — только и знают, что в постель бухнуться да второпях, на ходу, не для удовольствия — для одного здоровья, и тут же — побежали по делам, деньги зарабатывать! Глядеть противно!

П е р е т т а. Где только у них сердце, у кавалеров, где у них душа?!

Б л а н ш. Ну, где у мужчины душа — дело известное…

Т о л с т у х а  М а р г о (прислуживая гостям). А зачем она вам, его душа? Что вам-то в ней?! Не путайте тело с душой, девочки, постель с любовью. Поверьте моему опыту — от постели одно удовольствие, от любви — одна горечь, одна оскомина…

Т а б а р и (вскочил на ноги в пьяном гневе). Плевал я на все! Мне — чтобы честно, поровну, по-благородному, как договорились!.. Плевал я на ваши дерьмовые деньги! — вы еще пожалеете, вы еще у меня попляшете, поваляетесь у меня в ногах!..

К о л л е н (грозно). Уж не угрожаешь ли ты мне, братец Ги?..

М о н т и н ь и. Да он пьян в стельку!

М а л е н ь к и й  Ж а н. Может, укоротить его? — у маленького Жана рука на это скорая.

Т а б а р и. Я обиду не забываю, я памятливый! Око за око!.. (Валится на пол.)

Т о л с т у х а  М а р г о (подхватывая его). Пойдем, теленочек… на свежий воздух, отдышишься, облегчишься в свое удовольствие… (Под общий хохот уводит его за дверь.)

К о л л е н (встает с кружкой в руке). Пей, народ Парижа! — Коллен де Кайе угощает! Сегодня ему удача улыбнулась! Пофартило ему сегодня, в ночь под рождество! А рождество у нас нынче двойное — нынче ночью родился у нас новый дружок! Нашего полку прибыло! Встань, Франсуа Вийон, пусть все тебя видят, какой ты есть теперь! Вот он, веселый и румяный, как рождественский гусь! Выпьем за него и порадуемся! Рождество сегодня!..

Всеобщее разудалое, разухабистое веселье.

(Вийону.) Вот эта жизнь — по мне! Такая мне по сердцу!.. Пей, пей, Франсуа, в честь своего рождества!.. И не поленись, потрафь честному народу, потешь его песней, стишками… и — веселыми, забористыми, а не хилыми виршами, от которых хоть вой на луну!..

В и й о н (усмехнулся). Погромче голос да попроще рифма — дым коромыслом, море по колено, — и всем понятно, всем весело… я и это могу, Коллен, и такое у меня есть про запас, на любой вкус…

К о л л е н. Потрафь им, они тебе и поднесут кружку.

В и й о н (очень серьезно). За кружку вина, за кусок позавчерашней свинины, за ночлег на сеновале вместе с курами, за сомнительную славу трактирного жонглера — я всем угождай под пьяную икоту пропойц?! А душа, Коллен, душа?!

К о л л е н. Какая еще душа?..

В и й о н. Моя, Коллен. Моя живая душа. Ей слезы нужны в уплату за смех. Ей стихи — разговор с богом в тот ночной час, когда не идет сон и бодрствует совесть. Есть разудалые стихи для всех, и есть тихие стихи для каждого… За первые платят и кормят, за вторые жгут на кострах. Но и те и другие живут во мне, и те и другие — как тело и душа…

К нему, улыбаясь, подошла  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о.

(Коллену.) Ты — мое тело, Коллен, мое неотступно голодное и похотливое тело, которому я плачу вечную дань. А она… (обнял Девушку), а ей нужна моя душа…

К о л л е н (удивился). Трактирной судомойке? Девке, которую каждый, кому не лень, тискает в сенях?!

С улицы вбегает встревоженная  Т о л с т у х а  М а р г о.

Т о л с т у х а  М а р г о (кричит с порога). Табари сболтнул! Донес Табари!

К о л л е н (вскочил на ноги). Про что сболтнул? — ты что мелешь, шлюха?!

Т о л с т у х а  М а р г о. Во-первых, я давно уже не шлюха, а содержательница уважаемого заведения, зарегистрированного в полиции, заруби это себе на носу, Коллен! А что шлюхой была — не спорю, так ведь первой шлюхой на весь Париж, хоть кого спроси!

К о л л е н. Ну?! — говори!

Т о л с т у х а  М а р г о. Его сейчас у самых дверей городские стражники из его же блевотины выудили. Он на ногах не держится, а орет им: «Я Ги Табари, знаменитый Ги Табари, который сегодня в ночь обчистил с дружками сундук Наваррского коллежа! Вот он кто я!..»

К о л л е н (властно). Какие дружки? Какой сундук?! — ничего не было, ничего не знаем, ничего не слыхали, поняла, Толстуха?! Рождество празднуем, рождественского гуся едим! Все слышали?! Я — Коллен де Кайе, вы меня знаете!

В и й о н (в страхе). Смываться надо! Крышка! Смываться, пока не поздно!

М о н т и н ь и. Только нас и видели! Ищи-свищи!

Т о л с т у х а  М а р г о. Бегите, мальчики! — они по следу сюда придут. Они унюхают! А там и за мясником дело не станет, за виноделом с удавкой!

Из толпы — прежде неразличимый в ней — вышел вперед  П а л а ч.

П а л а ч. А я — вот он! Тут он я!

В и й о н (отпрянул в ужасе). Ты?!

Девушка, которой никогда не было, подошла к нему, взяла за руку.

П а л а ч. А кому ж еще и быть-то, как не мне? Не ждали? — не ждали, дружочки мои, сограждане… забулдыги, пропойцы, горемыки, медвежатники, карманники, наводчики, шулера, сутенеры, скупщики краденого, мошенники, вымогатели, растлители малолетних?! А я — вот он я, тут как тут, всегда, во веки веков!..

По мере того, как он их выкликал, они разбегались в ужасе: кто куда, вон из трактира.

К о л л е н (убегая последним). Беги, Вийон! Беги, малыш! Не теряй времени! Беги, Франсуа!..

На сцене — никого, только Палач, Вийон и Девушка, которой никогда не было.

П а л а ч (доволен собою). Ну и напустил я на них страху! — улепетнули во все тяжкие!.. (Вийону.) А ты что же?! — ты ж из них самый молоденький, самый пока невинненький, самый до поры до времени чистенький, ты-то что к месту прирос?! Ты-то что сам к волку в зубы лезешь?! Ну-ка, ноги в руки и — шасть!..

В и й о н (в смятении). Куда? — почему я должен всегда бежать, почему я везде не дома, всем чужой, вечно белая ворона?! Я иду со школярами на баррикады — но мне претит их крикливость и я боюсь крови!.. Я иду с дружками воровать — и сочиняю стихи, когда они делят добычу! Я получаю свою долю, вот оно, дерьмо желтое, звенит в кармане, — живи как хочешь, никому не слуга, твоя воля! — и должен бежать из родного города… куда, к чему, с кем?! Всем чужой, всегда один, везде одинокий… что за заклятье на мне, что за каинова печать! — за что?.. (Быстро идет к выходу.) За что?!

Девушка, которой никогда не было, пошла за ним следом.

(Ей.) Тебе-то чего от меня надо?! Что ты ходишь за мной по пятам, что ты липнешь ко мне?! Чего тебе надо? Кто ты мне? Кто?! (Убежал.)

Она пошла за ним.

П а л а ч (качая головой). Жаль мне тебя, приятель, поверь слову — до чего жаль! Всех вас жаль — горемык бездомных, бесприютных… прямо хоть в голос реви, до чего мне всех вас жалко!..

З а н а в е с.

Действие второе

ИЗГНАННИК

Май 1456 года.

Анжер, столица доживающего свой век Анжуйского королевства.

Мы присутствуем при утреннем туалете  к о р о л я  Р е н е.

Толпа  п р и д в о р н ы х, с деталями королевского гардероба в руках, почтительно сгрудилась вокруг монаршей постели. Посредине спальни, не зная, куда себя девать, мешается у всех под ногами  Ф р а н с у а  В и й о н, одетый нарядно, но явно с чужого плеча. Торжественным ритуалом, похожим на тщательно отрепетированный балет, правит камергер — он же придворный поэт, — известный во дворце под прозвищем  Ф р а н к а  Г о н т ь е.

Г о н т ь е (торжественно). Нижние панталоны его величества короля Рене Анжуйского!

Один из придворных спешит с панталонами к кровати, натыкается на Вийона.

В и й о н (ему). Тысяча извинений, сударь!

Гонтье и придворный надевают на короля панталоны.

К о р о л ь  Р е н е. Я не простужусь в шелковых кальсонах, Гонтье? — на дворе, кажется, свежо.

Г о н т ь е. День обещает быть солнечным и ясным, сир. Хоть солнце и меркнет перед величием вашего величества.

К о р о л ь  Р е н е (поморщился). Величием величества… ни на грош у вас чувства слова, Гонтье!

Г о н т ь е. Это тавтологический ассонанс, сир, — величие величества, — к тому же идущий от самого сердца. (Громко.) Верхнюю сорочку его величества короля!

Второй придворный несется с рубахой к королю, натыкается на Вийона.

В и й о н (ему). Извините великодушно, сударь!

К о р о л ь  Р е н е (Гонтье — о Вийоне). Что это за тип, выряженный скоморохом? — я его не знаю.

Г о н т ь е (вполголоса). Мэтр Франсуа Вийон, стихотворец, он прибыл к нам с рекомендательным письмом от герцога Бурбонского, сир. Я велел выдать ему от вашего имени шесть золотых экю. Это обычная такса, при всех дворах так платят проезжим поэтам. (Громко.) Брыжи его величества короля!

Придворный спешит с брыжами, натыкается на Вийона.

В и й о н (невольно). Ну ты, рыло в кружевах!! (Спохватился.) Виноват, сударь, виноват!

К о р о л ь  Р е н е (ему). Не сердитесь, молодой человек, по утрам тут всегда ужасная толчея. Подойдите поближе.

Вийон подходит к кровати и падает на колени перед королем.

(Поморщился.) Встаньте, встаньте! — я не люблю этого. Вы же, насколько мне известно, поэт… и я — поэт. Встаньте, это неприлично.

В и й о н (встал с колен). Но перед вашим величием, ваше величество!..

К о р о л ь  Р е н е (снова поморщился). Опять этот… этот…

Г о н т ь е. Тавтологический ассонанс, сир.

В и й о н (искренне). Я оскорбил слух вашего величества, — я достоин суровой кары, сир!

К о р о л ь  Р е н е. Ну, если еще и за безвкусицу карать!.. — и так тайная полиция съедает половину государственного бюджета…

Г о н т ь е. Верхние панталоны его величества короля!

Придворный спешит с панталонами.

К о р о л ь  Р е н е (Вийону). Я весь внимание, сударь. Тише, господа!

В и й о н (с почти искренней страстью).

Принц лилий! Божья благодать! —

Молю пролить бальзам на рану:

Прошу Вийону денег дать,

Бедняге, но не шарлатану.

Я хвастать честностью не стану,

Но так как деньги любят счет —

Вам долг отдам я без обману,

Верну, за мной не пропадет!

К о р о л ь  Р е н е (фраппирован). Долг?! Я не ростовщик, сударь, я даю не в долг, а одариваю! Я меценат!

Г о н т ь е. Какая дерзость!.. (Демонстративно громко.) Камзол его величества короля!

Придворный подносит камзол.

К о р о л ь  Р е н е (Вийону). Продолжайте, сударь.

В и й о н (менее уверенно).

Вы дали — я прошу опять.

Голодный не чета гурману.

Я тело вынужден питать —

Оно душе не по карману.

Но я твердить не перестану —

Хоть желудями в скудный год

Вам долг отдам я без обману,

Верну, за мной не пропадет!

Г о н т ь е (с металлом в голосе). Башмаки его величества короля!

Короля обувают.

В и й о н.

Принц! — ни гроша! Расцвел — и вот

Ужель без помощи увяну?!

Вам долг отдам я без обману!

Верну, за мной не пропадет!

Пауза.

К о р о л ь  Р е н е. Все?

В и й о н (упавшим голосом). Все… Позвольте почтительнейше повергнуть эту балладу к вашим стопам, ваше величество!

К о р о л ь  Р е н е (опять поморщился). Вашим стопам, ваше величество… Распорядитесь выдать мэтру Вийону еще шесть золотых экю, Гонтье.

Г о н т ь е (горячо). Это плохие стихи, ваше величество! — неуклюжие, грубые, заплетающиеся, не говоря уж о том, как они дерзки! Говорю это вам, сир, не только как поэт, но и как ваш верноподданный!

К о р о л ь  Р е н е. О, это уже похоже на донос, Гонтье! (Придворным.) Господа, вы мне больше не нужны. Благодарю вас. Вы, Гонтье, останьтесь. И вы, мэтр Вийон.

Придворные, низко кланяясь и пятясь задом, уходят.

(Прошелся в задумчивости по комнате.) Видите ли, Вийон, мы с мэтром Гонтье исповедуем несколько иную поэзию, нежели ваша, — природа, зелень, ручейки, восходы, закаты, пастушки́, пасту́шки…

Г о н т ь е (с достоинством). Поэзию буколическую, сударь мой!

К о р о л ь  Р е н е. Как вы относитесь к этому жанру, мэтр Вийон?

В и й о н (нерешительно). Вы велите мне говорить как поэту с поэтом, ваше величество?

К о р о л ь  Р е н е. В пределах приличия, само собой разумеется.

В и й о н. Я бедный человек, сир… Я всегда был беден, всегда голоден… Мне трудно понять поэзию, зовущую жить под открытым небом, под зелеными кущами, — это же холодно, сир! Особенно зимой! Или в дождь, в непогоду. Я предпочитаю пусть худую, но все-таки крышу над головой.

Г о н т ь е (возмущен). Так грубо, так низменно судить о поэзии, сударь!..

В и й о н. Я знаю, что такое голод — его не насытишь лесными ягодами, для этого мне нужен кусок говядины, сир! Я не утолю своей жажды из буколического источника — мне нужна кружка крепкого вина. Меня не спасет от мороза и сырости веночек из полевых цветов — мне нужен теплый плащ, прочные башмаки, вязаная фуфайка. Я живой человек, сир, и поэзия моя тоже живая — ей тоже холодно, одиноко, зябко, голодно…

Гонтье возмущенно пожал плечами.

К о р о л ь  Р е н е. Из чего же слагаются ваши стихи? Из чего они рождаются?..

Г о н т ь е (убежденно). Стихи рождаются из тихого веяния ветерка и шелеста трав! Из шепота ручья и журчания свирели! Из изящества вымысла!

В и й о н (без вызова). Из света и грязи, сир… из солнца и навозной кучи, из мечты и утрат, из зловония боен и нежности женского тела… Они рождаются изо всего, сир. Они неприхотливы.

В комнату неслышно вошла Девушка, которой никогда не было.

К о р о л ь  Р е н е (увидел ее). Я велел никого не впускать! Кто это, Гонтье?!

Г о н т ь е. Это — горничная, ваше величество. Она пришла, вероятно, застелить постель. (Ей.) Уйди! — потом!

В и й о н (улыбнулся ей; Гонтье). Оставьте ее, мэтр, она нам не помеха. Оставьте ее.

К о р о л ь  Р е н е (подошел к нему; настойчиво и с любопытством). Послушайте, мэтр… Извините, но по долгу короля… ну, сами понимаете — полиция, сыск, секретная служба, донесения…

В и й о н (развел руками). Я слабый человек, ваше величество! — я игрушка в руках моей судьбы, а она никогда не баловала меня… Но с этим покончено, сир! Навсегда! Я завязал!

К о р о л ь  Р е н е (не понял). Что — завязали?..

В и й о н. Ну, это такая идиома — завязал, значит, покончил, исправился, встал на истинный путь.

Г о н т ь е (воздел руки к небу). О великий и могучий французский язык!..

К о р о л ь  Р е н е. Благодарю вас, Гонтье, я вас больше не задерживаю.

Г о н т ь е (попятился задом к двери; на ходу — Вийону). Поэзия вам этого не простит! Она убьет вас забвением! (Ушел.)

К о р о л ь  Р е н е. Он милый старикан, талантливый поэт, послушный, преданный… хоть и несколько глуповат, вы не находите?

В и й о н (усмехнулся). Он — ваш поэт, сир, и глупость его тоже принадлежит вам.

К о р о л ь  Р е н е. Так я вот о чем: по моим сведениям, вы не только состоите в «Раковине»…

В и й о н (испугался). Ваше величество!..

К о р о л ь  Р е н е (отмахнулся). Пустое!.. Оказывается, вы не только говорите на тайном воровском языке…

В и й о н. Никогда!..

К о р о л ь  Р е н е (настойчиво). …но будто даже сочиняете на нем стихи!

В и й о н. Ваше величество! Провалиться мне на этом месте!..

К о р о л ь  Р е н е. Если вы провалитесь — кто же в этом случае получит ваши шесть экю золотом?..

В и й о н (не решаясь). Воля ваша, сир… Но только эти стихи надо петь хором… если вы позволите, сир, то мои друзья…

К о р о л ь  Р е н е. Конечно же, сударь! — считайте, что они у вас в кармане, ваши шесть экю!

Отовсюду — из дверей, из окон, из-за полога кровати, из-за ширм и колонн — в комнату проникает  х о р  б р о д я г  и  в о р о в  во главе с  П а л а ч о м.

Девушка, которой никогда не было, уселась у ног Вийона, глядя на него с улыбкой.

Вийон подал знак рукой.

П а л а ч.

Сыпанулись вроссыпь, сыпари!

Пусть ноги вас отсель несут.

Урок вам — ваши главари,

Захомутованные тут.

Линяй — не то и Страшный суд

К тебе не достучится в гроб,

Коль взденет на тебя хомут

Марьяжный красный поп!..

Х о р.

Коль взденет на тебя хомут

Марьяжный красный поп!..

К о р о л ь  Р е н е (изумлен). Разрази меня бог, если я хоть слово понял!..

П а л а ч.

Смывайтесь, черт вас побери,

Надуйте приставов-паскуд,

Не то до завтрашней зари

На свалку кости сволокут!

Того гляди, ночной ваш люд

Сыграет в жмурки! Так — в галоп!

Ну, пятки в зубы! Тут как тут

Марьяжный красный поп!

Х о р.

Ну, пятки в зубы! Тут как тут

Марьяжный красный поп!..

К о р о л ь  Р е н е. Непостижимо! — непонятно, но до чего же, бог мой, увлекательно!.. (Хору, с несколько растерянной величественностью.) Благодарю вас, господа… Я вами доволен. Идите.

Хор, поклонившись королю, уходит тем же путем, что и пришел.

П а л а ч (уходит последним). Мы что? — мы люди простые, мы и за спасибо можем…

Пауза.

К о р о л ь  Р е н е. Н-да… эта поэзия явно не… не буколическая. Правда, я не все…

В и й о н. Естественно, ваше величество, тут без помощи толкового словаря не обойтись. Ну, самое необходимое хотя бы… Алтарь, к примеру, — виселица, хомут — петля, повесить — сунуть дышло в хомут, захомутать…

К о р о л ь  Р е н е (как зачарованный). Захомутать…

В и й о н (увлекся). А вот тот, кто вешает, то есть палач, — тут масса синонимов: работяга, мясник, винодел, красный марьяжный поп — в том смысле, что он венчает с петлей.

К о р о л ь  Р е н е. Красный марьяжный поп… как, однако же, пластично!

В и й о н. А уж петля — это и шнурок, и удавка, и хомут, и пеньковые брыжи…

К о р о л ь  Р е н е (восхищенно). Брыжи! — великолепно!..

В и й о н. Вы просто на лету все схватываете, ваше величество.

К о р о л ь  Р е н е (затверживая на память). Алтарь, удавка, хомут, пеньковые брыжи… вы мне непременно все запишите, Вийон, не то я забуду! Ох и поговорю же я завтра с мэтром Гонтье! — как бы беднягу удар не хватил!

В и й о н (смеется). А то и вовсе перекинется!..

К о р о л ь  Р е н е. Не понял?..

В и й о н (уточняет). То есть — умер. Перекинулся. Или сыграл в ящик. Или дал дуба. Или отдал концы. Или откинул копыта — тут множество вариантов.

Пауза.

К о р о л ь  Р е н е (в нерешительности). Вы хотели бы остаться при моем дворе, мэтр Вийон?..

В и й о н. Благодарю вас, сир!

К о р о л ь  Р е н е (поморщился). Боюсь, это не так просто… с вашим прошлым, с вашим, извините, лексиконом… Поймет ли меня двор?.. Вот разве что вы согласились бы…

В и й о н (поспешно). Я согласен, ваше величество!

К о р о л ь  Р е н е. …на должность конюха, или форейтора… или младшего камер-лакея…

В и й о н (опешил). Лакея?!

К о р о л ь  Р е н е. …или переписчика набело моих стихов… Кстати, у вас хороший почерк?

В и й о н (усмехнулся). Переписчика…

К о р о л ь  Р е н е. Да, но — моих стихов!.. (Доверительно.) Видите ли, мэтр Вийон, я предлагаю вам вес эти вакансии лишь потому, что не смею предложить того, что разом разрешило бы все затруднения.

В и й о н. Что вы имеете в виду, ваше величество?

К о р о л ь  Р е н е. Если б вы смогли сочинять, как мы, буколические стихи… в стиле мэтра Гонтье. (С надеждой.) Но вы ведь не сможете этого?..

Девушка, которой никогда не было, встала, направилась к двери, остановилась на пороге, с ожиданием глядя на Вийона.

В и й о н (не сразу). Нет, ваше величество… не смогу… (Девушке.) Я иду, иду!.. Нет, сир, я благодарен вам, но я уйду — я не волен в себе. И в своих стихах тоже. И на дворе весна, зеленеют луга, подсыхают дороги и кричат стрижи… Мне пора в путь. (Пошел к дверям, обернулся.) Прощайте, сир… я употреблю ваши шесть экю как нельзя лучше — я поем, напьюсь, проиграюсь в карты… вы не пожалеете о ваших деньгах. (Девушке.) Я иду, иду.

Они ушли — Вийон и Девушка, которой никогда не было.

К о р о л ь  Р е н е (печально глядя им вслед; горестно). Алтарь, хомут, пеньковые брыжи, дать дуба… откинуть копыта…

ПЛЕННИК

Поздняя слякотная осень 1456 года.

Трактир — он же воровской притон — на бойкой Орлеанской дороге. Низкий бревенчатый потолок, устланный сопревшей соломой пол. В очаге горит огонь.

Продрогшие, хмурые воры и бродяги сидят за столами, греются у огня. Среди них — Ф р а н с у а  В и й о н, К о л л е н  д е  К а й е  и  М а л е н ь к и й  Ж а н.

Меж столов снует, подавая вино и еду, юркий, грязный, как и его заведение, х о з я и н  т р а к т и р а.

К о л л е н. Ничего, братва, ничего… в нашем деле всякое бывает — когда жирный навар снимешь, а когда и пальцем в небо угодишь!.. Ну, дали маху в Бекконской церкви…

М а л е н ь к и й  Ж а н. Одну серебряную чашу взяли, да и та тоньше бумаги…

К о л л е н. В другом месте возьмем, что там недобрали. А пока отсидимся тут.

М а л е н ь к и й  Ж а н. Маленькому Жану отсиживаться не с руки — у Маленького Жана семья, ее кормить надо, одевать, детей в люди вывести!..

В и й о н (с горечью). Мы тут отсиживайся, жди, пока легавые не унюхают наш след, а Ренье, мой Ренье, мой единственный друг…

М а л е н ь к и й  Ж а н (перекрестился). Царствие ему небесное, сыпарю-бедолаге, не к ночи будь помянут…

В и й о н. …а Ренье болтайся в петле, коченей на ветру, мокни под дождем…

К о л л е н (ударил кулаком по столу). Ни слова о нем! Не сметь!.. — он мне тоже был друг, не хуже твоего, мой брат по «Раковине»… Только мне нельзя хныкать и распускаться, я — всему делу голова, я за всех вас в ответе, и мысль у меня должна быть ясная и острая, как нож!

В и й о н. Сперва — Ги Табари, теперь — Ренье…

К о л л е н. Табари — куриный помет, туда ему и дорога! — а вот Ренье… (Обнял Вийона.) А все одно — он мертвый, а нам — жить!

В и й о н. Зачем?

К о л л е н. Чтоб уйти от облавы и — опять за дело!

В и й о н. Зачем?!

К о л л е н (уверенно). А затем, что денежки нас везде дожидаются, стоит только пораскинуть мозгами и держать нос по ветру! — вот зачем, Франсуа.

М а л е н ь к и й  Ж а н. Хорошо говоришь, Коллен, складно, умно… Маленький Жан одобряет.

В и й о н (вскочил на ноги). Затем, чтоб опять нас обложили егеря и псари, и опять по ночам мы будем обливаться липким потом от страха и хорониться в мерзлых болотах? И все ради жалких желтых кругляшей, которые мы спустим в первом же кабаке, в первом борделе, у первой девки?! Посмотри на них, на наших дружков, на наших братьев по неминучей петле, посмотри на них — грязных, угрюмых, тупых, обезумевших от вечной погони, в крови, в блевотине, продрогших и вонючих, как свиньи в хлеву, — посмотри на них, Коллен, и ты увидишь самого себя! (Всем.) Где ваш навар? Ваша добыча? Где ваша молодость, совесть, ваша жизнь? Где?

Возмущенный гул бродяг.

К о л л е н (перекрывая шум). Пусть! Пусть так! Пусть голы мы и нищи, пусть идут по нашему следу псари и дожидается на алтаре мясник с удавкой, — пусть! Зато мы вольные волки, и нет нам закона, нет нам ни бога, ни черта, мы вольная волчья стая — берегись!..

С улицы в дверь вошел  к у ч е р  Катерины де Воссель.

К у ч е р (с порога). Хозяин! Кто тут хозяин, в этой крысиной норе?! Эй, хозяин!..

Хозяин трактира хотел было откликнуться, но Коллен живо вскочил на ноги, оттолкнул его, подошел сам к кучеру.

К о л л е н. Ну, скажем, — я хозяин. Милости просим! — горячий ужин, крепкое винцо, чистая постель, вежливое обращение, — чем могу служить вашей милости?

К у ч е р. Какая я тебе к черту моя милость? — я кучер, только-то. А вот моей госпоже…

М а л е н ь к и й  Ж а н (подошел поближе). Госпоже?!

К о л л е н. Чего же нужно твоей госпоже, старина?

К у ч е р (оглядевшись с тревогой вокруг). Да, пожалуй, что и ничего… пожалуй, что только лошадей сменить, упряжку, наши-то совсем загнанные…

К о л л е н. Обижаешь, старина! А что публика тут неказистая, так это все мои друзья, народ тихий, надежный.

К у ч е р. По рожам этого не скажешь… Нет уж, давай нам лошадей, и только!

К о л л е н. Что ж, лошадей так лошадей… Хоть и обидел ты меня, да и заработать на ужине мне не мешало бы… не говоря уж, что и тебе бы подзаправиться самое время, верно?

К у ч е р (в нерешительности). Так-то оно так…

К о л л е н. Вот и давай сюда свою госпожу — к огню, в тепло, а я похлопочу насчет лошадей. (Хозяину.) Подогрей-ка, малый, господину кучеру кружку красного!

К у ч е р (сдаваясь). Ладно… пойду у нее самой спрошу… (Вышел за дверь.)

К о л л е н (с радостным возбуждением). А я вам что говорил?! Госпожа! — слыхали? Не кто-нибудь, а знатная госпожа из Парижа! А уж эти парижские барыньки — мне ли не знать! — без денежек в дорогу не пускаются, не говоря уж о колечках, о сережках, медальонах, ожерельях… А кто носит на себе деньги — носит на себе смерть! Я говорил вам — все будет хорошо! Коллен де Кайе свое возьмет! Коллен своего не упустит! Держись за Коллена, маленькие, не пропадете!..

К у ч е р (возвращается). Сейчас войдет… вы уж с ней повежливее, она хоть и не королевна, а — с придурью… (Сел за стол.)

К о л л е н. Кто ж она такая, твоя госпожа? С придурью жить — немалых денег стоит по нынешним временам.

К у ч е р. А Катерина де Воссель! — была с деньгами, правда, нынче послиняла малость, пожухла… хоть и не из последних в Париже считается.

Услышав знакомое имя, Вийон вскочил на ноги.

В дверь — в дорожном платье — вошла  К а т е р и н а  д е  В о с с е л ь.

К о л л е н (пошел ей навстречу). Добро пожаловать, ваша милость! Нет — ваше сиятельство! Входите, располагайтесь, вы окажете нам честь!

В и й о н (про себя, но достаточно громко, чтоб она его услышала). Скорее — бесчестье…

К а т е р и н а (увидела его, узнала; не сразу). Ты узнал меня, Франсуа?.. (Подошла к нему поближе.) Ты не забыл меня?

В и й о н. Вас, мадам?.. — я вас впервые вижу.

К а т е р и н а (с искренней печалью). О да, меня не узнать… я уже не прежняя, не та… Время, Франсуа, годы…

В и й о н (усмехнулся). Мои-то годы можно удвоить, утроить, удесятерить — они того стоят, мои годы… (Помолчав.) Все проходит, мадам, все вянет, все осыпается… кроме нашей памяти.

К а т е р и н а (с надеждой). Значит, ты помнишь меня?..

В и й о н. Нет, Катерина, не тебя… Я помню лишь свою любовь к тебе. Этого нельзя забыть — первую любовь, первую измену, первое предательство… И все это для меня была ты, Катерина, все это была ты. Я ждал этой встречи.

К а т е р и н а. Зачем?..

В и й о н. Не знаю… то ли затем, чтобы убедиться, что я тебя уже не люблю и свободен от тебя… то ли чтобы утешиться тем, что ты несчастна и сожалеешь о прошлом… то ли потому, что я все еще люблю тебя… Из любви, из мести, от обиды — какая разница?!

К а т е р и н а. Все эти годы ты стоял у меня перед глазами…

В и й о н (резко). Я — или мой зад, который по твоей милости высекли розгами? — мой юный, беззащитный, влюбленный зад?!

К а т е р и н а. И я сожалею — ты прав…

В и й о н (неумолимо). О чем?

К а т е р и н а (просто). О моей молодости, о том, что было и чего не было… о моей любви…

В и й о н. Разве вы любили меня, мадам? Разве вы способны на любовь?!

К а т е р и н а. Что это теперь может изменить? — теперь, когда я уже не та… и все позади, все прошло, все проиграно!..

В и й о н. Я ни о чем не жалею, ничего не забыл, ни в чем тебя не упрекаю… что было, то было — моя слепота, мое сладкое безумие и твой обман, твое предательство… Я тебя любил, а это не уходит, это осталось во мне. Я не в обиде на тебя — ты научила меня счастью и страданию, а это и есть — жизнь… (Громко.) Лошадей госпоже Катерине де Воссель!.. (Коллену.) Хозяин, вели запрячь лошадей. Госпожа торопится в путь.

Воры вышли из-за столов, обступили угрожающе Вийона и Катерину.

М а л е н ь к и й  Ж а н. То есть как это в путь?! — Маленький Жан что-то никак не возьмет в толк…

В и й о н (Коллену, настойчиво). Лошадей, хозяин. Я за все расплачусь. За мной не пропадет. Вели подавать лошадей, хозяин, я все беру на себя! — ты веришь мне?! Я ручаюсь своей головой! (Положил руку на нож.) И твоей тоже. (Всем.) Все слышали? — пусть подают лошадей!

К о л л е н (не сразу). Хорошо. Это твоя забота, Франсуа, тебе и решать. Только запомни этот свой должок всем нам, не забудь расплатиться. (Хозяину.) Запрягай, да поживей, пока я не раздумал!..

Хозяин ушел за дверь, кучер пошел за ним следом.

(Катерине.) Идите, госпожа. И запомните — в трактире никого не было, никого не видели, не слыхали. И если ты проговоришься, шлюха, я тебя на дне морском найду!..

В и й о н. Прощай, Катерина. Прощай.

К а т е р и н а. Может быть, я никого, кроме тебя, и не любила… может быть, ты и был моей единственной удачей, единственной печалью… Может быть, с тобой и я была бы другая… (Ушла.)

Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  не было, — в переднике трактирной служанки и с подносом в руке — появилась из толпы, подошла к Вийону, взяла его руку, нежно погладила ее.

В и й о н (вырвал руку). Уйди! — теперь-то уж все кончено, все позади, все перегорело… Теперь-то ты не нужна мне больше!.. — кто ты мне? Ты! — босоногая, с черными пятками, с обломанными ногтями, ты, трактирная замарашка?! — зачем ты мне?! Мне не до тебя! Мне уже ни до кого!.. Я хочу напиться, нажраться, ни о чем не думать, ни о чем не сожалеть, я утоплю в вине все — страх, душу, совесть, память… Пошла вон! (Отталкивает ее.)

Она, покорно и печально улыбаясь, отошла, исчезла в толпе.

Вина! Я вольный волк! Я утоляю жажду кровью! Я волк!.. (Пьет залпом, обливаясь вином.)

К о л л е н. Вот это по мне! Вот это слово мужчины! Я тебя люблю, Франсуа, я тебе друг!.. (С угрозой.) А должок — за тобой, не запамятуй. Забудешь — я напомню. (О ворах, сгрудившихся вокруг.) Я забуду — они напомнят. Уж придется тебе им послужить при случае.

В и й о н (возбужденно). А хоть и сейчас! Сейчас я вам сочиню такое, что вы у меня мигом животики надорвете! Кровавыми слезами изойдете! Уж я вас потешу нынче! (Вскочил на стол.) Я вам — про то, что жизнь коротка и живем один только раз, а значит — все трын-трава и море по колено!.. О страхе смерти и о воле, о волках, идущих по следу, а следом за ними — псари… о вине, о бабах, о кроватях, которые скрипят под любовью… и о любви, которой нет!.. Тихо! Я начинаю!

Все умолкли в ожидании.

Итак, моя баллада!.. (Огляделся по сторонам, ища кого-то и не найдя.) Ну и черт с ней!..

К о л л е н. Кого ты ищешь?

В и й о н (про себя). Пропади она пропадом!.. (Громко.) Итак, моя баллада! — тише!.. (Пытается побороть свою растерянность.) Я буду петь!..

Все молчат.

(Вдруг, упавшим голосом.) Я не могу без нее.

К о л л е н. Без кого, Франсуа?!

В и й о н. Я не могу… я пуст… я выдохся, иссяк, я все растратил!..

К о л л е н (не понимая). Что это ты растратил такое? — у тебя никогда ничего не было за душой.

В и й о н. Было! Было!.. Ты не поймешь… Ренье — тот понял бы, он бы меня понял…

К о л л е н. Чего я в тебе не понимаю, Франсуа?..

В и й о н. Я не тот, которого ты видишь перед собою, к которому присмотрелся, привык — бродяга, вор, бездомный пес, пьянчужка… Это не я, Коллен! Это всего лишь моя лживая оболочка, мое фальшивое лицо, вроде тех черных безглазых масок, которые мы надеваем, когда идем на дело… Я — другой, Коллен!..

К о л л е н (сдержанно). Тебе не нравится эта наша жизнь? Тебе не по душе твои товарищи, твои друзья, каждый из которых готов за тебя хоть на плаху, хоть к черту в пекло?.. Куда ты денешься от нас — в лапы к работяге?! Некуда тебе идти, Франсуа, не с кем, не к кому, — один я у тебя и есть на всем белом свете, один я, да они, да «Раковина». И ты нам поклялся в верности. Бойся от нас уйти, бойся нас предать! (Вытащил нож из-за пояса.) Бойся меня, Франсуа! Меня, твоего друга, твоего брата, но и — твоего атамана, Франсуа!.. О чем ты печалишься?! О своей любви? О Катерине?.. (Догадался.) Или о своих стихах?..

Вийон кивнул головой.

Ну и сочиняй их себе на здоровье, кто тебе не велит?!

В и й о н. Их нельзя писать замаранными руками, Коллен, руками в грязи, в дерьме, в крови, — они уже не даются мне! Они упрямые, безжалостные, они ничего не прощают…

Бродяги обступили Вийона тесным кругом.

Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о, вынырнула из толпы и встала между Колленом и Вийоном, словно защищая его собою.

К о л л е н (неожиданно). Пусть уходит! Пусть! — это его беда, но и его право! Пусть идет. Уходи, Франсуа! Уходи!.. Нас было трое — я, ты, Ренье… теперь ты бросаешь меня, и я — один… Что ж, иди… иди!.. И пусть не изменит тебе твой фарт! Уходи! (Кричит вне себя.) Уходи скорей, пока я не передумал! Пока я держу в кулаке свой гнев и свою обиду! Уходи, Франсуа! Пошел вон!..

Вийон пятится к двери, и с ним — защищая его собою — уходит Девушка, которой никогда не было.

А теперь — вина! Черт с ним! Пусть! Плевать!.. Вина! Я хочу пить. Мы будем пить! Мы налижемся в доску! В драбадан! В лоск! В дым! Вдрызг!

СОПЕРНИК

Август 1457 года, Блуа.

Безоблачное, покойное летнее небо за окнами малого Зала во дворце герцога Карла Орлеанского. В зале лишь одно кресло — для герцога. В ожидании его выхода по залу прохаживаются парами  п о э т ы, живущие герцогскими щедротами.

Чужой им, у окна стоит  Ф р а н с у а  В и й о н.

I  п о э т. Любопытно, чем нас сегодня попотчует старик?

II  п о э т. На обед? — надо бы заглянуть на кухню.

I  п о э т. Да нет! Я говорю, как бы он сегодня опять не завел ни свет ни заря свою дурацкую игру в экспромты.

II  п о э т. Однако, согласитесь, коллега, кормят тут неплохо, очень неплохо.

III  п о э т. Тратить свой глубоко природный талант на сочинение каких-то ничтожных заморских рондо, терцин, триолетов, сонетов!..

IV  п о э т. Нас, настоящих поэтов, мало… нас, может быть, и всего-то двое, вы да я… ну, трое, если считать его светлость…

V  п о э т. Боюсь, что за завтраком я съел что-то несвежее — в животе наблюдается некоторое томление. А у вас?

VI  п о э т. Истинная поэзия создается сильными, здоровыми людьми! — я романтик, коллега, я романтик!

V  п о э т (покосился на Вийона). Что за манера у герцога зазывать к себе в Блуа всех, кто ни попадись! — без роду, без племени, не говоря уж о таланте!..

VI  п о э т. Тише, услышит! — говорят, он уже кого-то зарезал. Совершенно безнравственная личность, о его связях с женщинами рассказывают чудовищные вещи!

V  п о э т. А я вот сейчас подойду и все ему выложу! В глаза, без околичностей!..

III  п о э т. Ну, вы, ну, я… ну, еще Гомер, так ведь неизвестно, был ли он! Ну, всякие там древние — Овидий, Вергилий, Гораций, — так они давно вышли из моды и не отражают наш век… А все эти модные итальяшки — Данты, Петрарки — о них и говорить-то нечего!..

V  п о э т. И подойду! И скажу ему все, что о нем думаю, со всей прямотой!.. (Но, подойдя к Вийону, смешался.) Лучшее — не находит отклика, верно, коллега? — или просто запрещается святейшей цензурой… а плохо писать — я не умею! Захочу — не смогу!.. Разве я не прав, мэтр… мэтр…

В и й о н. Мэтр Вийон, к вашим услугам, коллега.

V  п о э т. Я был уверен, что мы найдем общий язык, коллега! В конце концов, нас с вами — двое среди этой провинциальной шушеры!

В и й о н (скрывая насмешку). После вас, коллега, только после вас!

V  п о э т. Ну пусть вы второй, вам виднее, хотя излишняя скромность никогда не украшала поэта.

I  п о э т (услыша их, подошел поближе). Кто же первый поэт века, в таком случае?..

В и й о н. О, за первыми дело не станет!

III  п о э т (подошел к Вийону). Я француз, сударь! Я сперва француз, а уж потом поэт, художник слова! — зарубите это себе на носу!

В и й о н. Что ж, стало быть, мой нос и будет единственным свидетелем ваших художеств, коллега. Теперь вам уже не грозит забвение.

II  п о э т (подошел к нему). А вы издавались хоть раз in folio, молодой человек?! — я трижды издавался in folio, на лучшей бумаге с водяными знаками!

В и й о н. То-то я не дочитал ваших стихов, коллега, побоялся промочить ноги.

VI  п о э т (тоже подошел к ним). Я слагал стихи еще в то время, когда вы на четвереньках ползали, сударь!

В и й о н. Значит, сейчас мы просто обменялись местами, коллега.

IV  п о э т. Не ссорьтесь, коллеги! Главное сейчас для нас с вами — быть заодно! Заодно, несмотря ни на что!

В зал вошел легким, молодым шагом шестидесятитрехлетний  К а р л  О р л е а н с к и й.

Поэты низко ему кланяются.

К а р л (оживленно). С добрым утром, господа! С ясным и славным утром! Какой прекрасный день у нас впереди!.. Вы в добром здравии, господа?

П о э т ы (наперебой). Вашими щедротами, государь! Телом и духом, дорогой принц!..

К а р л. А вы, мэтр Вийон?

В и й о н (с поклоном). Здесь у вас, в Блуа, я словно родился заново, государь.

К а р л (без жалобы). А я здесь — умираю… (Улыбнулся.) Я припас для вас сюрприз — мы будем сегодня сочинять, господа!

I  п о э т (невольно). Опять?!.

II  п о э т. До обеда?..

III  п о э т. А я собирался как раз сегодня сесть за свою поэму во французском духе!..

IV  п о э т. Я готов, ваша светлость! Я — романтик!

V  п о э т. Я что-то сегодня не в форме, ваша светлость…

VI  п о э т. Нет большей радости, чем сочинять на заданную свыше тему, принц!..

К а р л. А вы, мой Вийон?

В и й о н. Я много слышал о ваших поэтических состязаниях, государь… я готов к поражению.

К а р л (усмехнулся). А вы жаждете побед, Вийон?.. — как вы еще молоды… Ну что ж, господа… давным-давно я сочинил одну строку, сегодня утром я вспомнил ее… вот она: «Я умираю от жажды у самого источника» — я умираю от жажды у источника… В ней что-то есть, господа, не так ли? — какой-то вопрос без ответа, какое-то беспокойство, тревога, немой укор… Впрочем, не мне судить. Вот вам и тема для сегодняшней импровизации!

В и й о н (про себя). В ней что-то есть… я умираю от жажды над источником, над водой… от жажды умираю над водой… (Отошел в угол, что-то бормоча про себя.)

Поэты разбрелись по залу, глядят в потолок, шепчут про себя, морща лбы.

К а р л (сел в кресло). Я не буду вам мешать, господа, сочиняйте, сочиняйте… (Скорее себе, чем им.) Впервые эта строчка пришла мне на ум еще в английском плену, после поражения при Азенкуре… Я смотрел сквозь узкую бойницу башни на божий свет, на небо, на зеленый лес вдали, на полоску моря за лесом… Они были так близко от меня и так недоступно далеко… а по сырой стене стекали капли ржавой воды… и я сочинил тогда эту строку…

IV  п о э т (кричит радостно). Готово, ваше сиятельство! Создал! Триолет, с вашего позволения, государь! Триолет!

III  п о э т. А простые французские катрены вам уже не по нраву?! — все обытальянились, все!..

К а р л (IV поэту). Мы вас слушаем, дорогой собрат.

IV  п о э т (выходит вперед, читает нараспев).

К ручью — ах нет! — не подойду,

Стесняюсь нимфы неодетой.

Умру, иссохший, перегретый, —

К ручью вовек не подойду!

Хоть нынче сказки не в ходу,

А вдруг столкнусь я с нимфой этой?..

Ах, нет, к ручью не подойду —

Стесняюсь нимфы неодетой!

(Герцогу.) Согласитесь, ваша светлость, в этих стихах — само целомудрие, сама невинность! — я романтик, государь, я романтик!

К а р л. Да, пожалуй… хотя вы могли бы себе позволить быть и не таким невинным… в поэтическом смысле, само собой. Что ж… я велю переписчику занести эти стихи в наш блуазский альбом. Кто следующий?

III  п о э т. Я, ваша светлость!

VI  п о э т. Нет уж — я! Я раньше закончил!

III  п о э т. В искусстве важно не кто раньше, а кто лучше!

К а р л. А вы, Вийон?

В и й о н (отмахнулся). Да оставьте вы меня… Я думаю! (Отошел глубже.)

V  п о э т. А у меня — изжога, ваша светлость… отрыжка у меня!

VI  п о э т. Позвольте мне, ваша светлость!

III  п о э т (отталкивая его, выходит вперед). Я, ваша светлость! Моя очередь! А то ведь этих лириков худосочных не переждешь!.. Простые французские катрены!.. Я — француз, ваша светлость, я из Шампани, государь, шампанский я!.. (Читает громко и многозначительно.)

От жажды я сохну над пресным ручьем —

Я к розовым винам привержен до гроба!

Я слишком француз, чтоб не знать, что почем,

Ненашенской влаги не примет утроба.

Я слишком французом дожил до седин,

Чтоб пить эту воду, какую, быть может,

Фламандская морда, курносый блондин,

Нечистою кружкой нахально тревожит!

Я с розовым соком дружу с юных лет.

Коснусь ли воды я, коль этой же влагой

Испанская морда, кудрявый брюнет,

Нальет свой бурдюк вперемешку с малагой?!

Я сдохну от жажды, а все же стерплю!

Пусть Франция смотрит недремлющим оком,

Будь проклят, коль жажду хоть раз утолю

Не розовым соком, не розовым соком!..

(Герцогу.) Каково, ваша светлость?! — просто, прямо, без этих итальянских вывертов, верно?!

К а р л (уклончиво). Время все расставит по своим местам, дорогой собрат… но я велю переписчику занести и ваши стихи в альбом.

VI  п о э т. Ну-с, ваша светлость, кажется, и до меня очередь дошла?.. (Делает шаг вперед, готовясь прочесть свои стихи.)

В и й о н (стремительно выходит на середину зала). Я никогда не писал по заказу, государь, на заданную тему, я не знаю, какие тут правила, каноны… Но я тоже умирал от жажды над ручьем, принц, я всю жизнь умираю от жажды — я живу не так, как мне хочется, иду не туда, куда зовет меня сердце, сплю не с теми, кого люблю… Я вечно жажду, ваша светлость!.. Да что там толковать! Все это — в моей балладе…

В своей стране — а будто на чужбине,

Горю в мороз, дрожу вблизи огня,

Я вечно жду, хоть нет надежды ныне,

Я вновь кричу, хоть это глас в пустыне,

И все зовут, и гонят все меня.

Тяжка мне власть, и тяжек мне ярем,

Я — дьявол сам, когда вокруг — Эдем,

Но, изгнан в ад, о, как стремлюсь я к раю!

Я — властелин, не властный ни над чем,

Я над ручьем от жажды умираю!

Неслышно в зале появилась  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о. Подошла к Вийону, уселась на пол близ него, поджав колени под подбородок.

Неверность мне одна верна отныне,

Наследства жду, но где она, родня?

Я помню все, чего уж нет в помине,

Мне странно то, что ясно и дубине,

Я ночь зову уже в начале дня.

Я вновь паду, хоть низко пал совсем,

Всех обыграв, я вечно должен всем,

И счастлив я лишь с тем, кого не знаю.

Я жизни полн! Живу, а между тем —

Я над ручьем от жажды умираю!

К а р л (заметил Девушку, которой никогда не было). Кто вы такая? Как вы сюда прошли?..

II  п о э т. Это девчонка с кухни, ваша светлость, младшая кухарка. Верно, доложить об обеде.

К а р л. Я ее впервые вижу… нет, она не кухарка! (Ей.) Кто ты?..

В и й о н (нетерпеливо). Она — со мной… Да оставьте вы ее, ваша светлость! Я ведь не закончил!

Беспечней всех, я враг своей судьбине,

Я все храню, что трачу, не храня,

Я верю лжи, молюсь я чертовщине,

Приму врага под дружеской личиной,

И мне святей молитвы болтовня.

И дружбу я вожу лишь только с тем,

Кто мне скучней скучнейшей из поэм,

И весь свой слух отдам я пустобаю.

Я сыт одной — но мал мне и гарем.

Я над ручьем от жажды умираю.

А посылку я еще не сочинил… Придется, ваша светлость, обойтись без посылки.

I  п о э т (возмущен). Баллада без посылки?!

II  п о э т. А длинна до чего! — мы так и обед прозеваем!

III  п о э т. Не в наших традициях это! Не по-шампански!

VI  п о э т. А какова безнравственность? — гарема ему, видите ли, мало!..

IV  п о э т. Я присоединяюсь! Главное для нас — быть заодно, заодно, вопреки всему!

К а р л (усмехнулся). Вы свободны, господа, благодарю вас, идите, — вас ждет обед, я слышу запахи с кухни. Идите, господа, идите.

Поэты откланялись, ринулись гурьбой к двери, исчезли.

(Уступая место в кресле Девушке, которой никогда не было.) Садитесь, сударыня.

Она улыбнулась ему, отрицательно покачав головой.

Я прошу вас, сударыня!

В и й о н. Она застенчива и простодушна, ваша светлость. Ей ничего не надо.

К а р л (негромко). Кроме нас с вами, никто не догадался — кто она… Никто, никогда, Вийон?!..

В и й о н (просто). Кроме нас с вами, монсеньер.

К а р л (Девушке, с почтительным поклоном). Спасибо, сударыня… Я сам далеко не всегда в этом уверен… я редко бываю уверен в себе. Благодарю вас.

В и й о н. Вы — герцог, пэр Франции, глава Орлеанского дома, — вы тоже не уверены в себе?!

К а р л (о Девушке). Мы оба узнали ее, Вийон… но появилась она в моем доме лишь вместе с вами.

В и й о н. Ваша воля, государь.

К а р л (без позы). Я стар, Вийон… и половину своей жизни я провел в плену, в башне… я многое успел узнать, о многом думал, от многого устал… И вот сегодня я встретил поэта, который выше меня… и я увидел ее… (Поклонился еще раз Девушке.) Я завершил свой круг, Вийон, мне пора. (Улыбнулся.) Это проторенная дорожка… я не боюсь.

В и й о н (с горечью). Вы счастливее меня, государь! — я многого боюсь! Я многого хочу! Я многого жажду! — вы счастливее меня, монсеньер!

К а р л. Как ты молод, Вийон, как ты молод…

В и й о н. Это пройдет, государь.

К а р л. Проходят желания, Вийон.

В и й о н. Проходит жизнь, государь!

К а р л. Приходит мудрость и покой, Вийон.

В и й о н. Приходит старость, государь, приходит смерть!

К а р л. Как ты жесток, Вийон… и как ты прям…

В и й о н. Простите меня, монсеньер… но мы — поэты, у нас нет иного языка, кроме правды.

К а р л (неожиданно). Ты боишься смерти?

В и й о н. Да!.. — смерти, боли, голода, нищеты, страхов, безответной любви, виселицы, предательства, безвестности…

К а р л (с сожалением). Ты жаждешь славы?!

В и й о н (горячо). О да! — я честолюбив, государь, я тщеславен! О да!..

К а р л. Ты просто молод… Что такое слава, Вийон?.. И у кого ты ищешь признания? У этих ничтожеств, которых я прикармливаю при моем дворе лишь для того, чтобы они говорили стихами?.. — ничтожества, говорящие прозой, еще омерзительнее… У вельмож? — ты был при дворе короля Рене, при дворе Жана Бурбонского, при моем дворе… разве ты не узнал цены вельможной милости?! У ученых болванов из университетов? — они могут отличить катрен от сонета, но не истинную поэзию от жалкой подделки. У говорунов в трактирах? У красоток с пустым сердцем?.. У кого ты ищешь славы, Вийон?!

В и й о н. Я хочу, чтоб меня услышал мой народ, монсеньер!

К а р л (усмехнулся). Народ? — я не знаю, что это такое. Я знаю моих подданных, моих вассалов, моих горожан, крестьян, ремесленников, солдат, писцов, моих поэтов, кузнецов, бочаров, каретников, но — народ?.. Что такое народ, Вийон?!

В и й о н (убежденно). Это — и горожане, и крестьяне, и кузнецы, каретники, поэты, женщины, мужчины, дети, бродяги, труженики, глупые и умные, счастливые и несчастные, все! — но и еще что-то… то, что всех их объединяет в дни печали и в праздники, что заставляет их говорить на одном языке… помнить и верить не в своего Орлеанского герцога, а в свою крестьяночку из Домреми, в свою Жанну, в свою Орлеанскую Деву… Это и есть мой народ, монсеньер, и я хочу быть услышан им!.. (Усмехнулся весело и застенчиво.) Но я еще хочу и богатства, и сытости, и крыши над головой, и огня в очаге, и вина в погребе… хоть и знаю, что этого у меня никогда не будет. Это недостижимо, и то и другое вместе, я знаю! — но я хочу…

К а р л (покачал головой). Ты недостоин своего дара, Вийон…

В и й о н (просто). С этим уже ничего не поделаешь. Так уж распорядилась судьба — чтоб этот дар попал в недостойные, слабые руки…

К а р л. И твоя жизнь — недостойна тебя…

В и й о н. Голод гонит волка из леса, монсеньер! Вы лучше и выше меня, государь, — вы умны, благородны, честны, добры, щедры… Я — мал, ничтожен, слаб и смешон, — но дар мой выше меня. И я не поменяюсь с вами местами, государь.

К а р л (без усмешки). Так кто же из нас счастливее, Вийон?! (Пауза.) Что ж… иди.

В и й о н (испугался). Вы гоните меня, ваша светлость?!

К а р л. Нет… я отдаю тебе твое — твою свободу.

В и й о н. Это значит, что я должен уйти?..

К а р л. Нет, это значит, что ты не сможешь остаться… что ты все равно ушел бы, рано или поздно. Кем ты будешь, останься здесь? — лакеем среди поэтов, поэтом среди лакеев?.. Ты никогда этого не сможешь. У тебя нет выбора, Вийон, ты не принадлежишь себе.

В и й о н (с горечью). Вы гоните меня, государь..

К а р л. Нет… я завидую тебе. И я не хочу стихов за плату — я ведь и сам поэт. Прощай, Вийон. Я благодарен тебе.

Девушка, которой никогда не было, потянула Вийона за руку к выходу.

В и й о н (остановился на пороге, обернулся к герцогу, улыбнулся ему). Прощай, Карл… и вели своим переписчикам занести в альбом посылку к моей балладе, я сочинил ее.

Мой добрый принц! Я говорю затем,

Что внятен мне и тот, кто вечно нем,

И мудрецу кивну, и шалопаю;

Но я есть я! Увы, кому повем —

Я над ручьем от жажды умираю!..

Карл низко поклонился ему и Девушке и молча ушел в противоположную дверь.

Они остались вдвоем — Вийон и Девушка, которой никогда не было.

Что ж… значит, снова нам в путь, моя босоногая подружка… И опять мы бездомны, опять свободны и право выбора — за нами… Ты еще не устала от меня? — от этой моей вечной погони за призраком самого себя?.. От моего неоплаченного долга то ли тебе, то ли самому себе, — ты еще не устала?..

Она улыбнулась ему.

Что ж, стало быть — в путь, в путь… домой, в Париж, в отчий дом… К истоку моего ручья, моей жажды… к самым началам… туда, где я был самим собой, прежде чем стать тем, кем я стал… Начнем все сначала, все вновь, все сызнова…

Из-за герцогского кресла, словно из-под земли, появился  П а л а ч.

П а л а ч. Новую жизнь решил начать, все снова здорово, приятель?.. — а обо мне-то и позабыл… обидно. Не ожидал я этого от тебя, вот уж не ожидал!..

В и й о н (в смятении). Я не забыл! — зачем ты здесь, сегодня, сейчас? Зачем тебе я?!

П а л а ч. Новая жизнь — это хорошо, это похвально, я не против… А вот как со старою-то твоей жизнью быть, приятель? — с глаз долой, из сердца вон? Нет, приятель, по старым счетам платить надо, не отвертишься.

В и й о н. Но я ведь раскаялся!

П а л а ч. Раскаяться-то, положим, раскаялся, а — отвечать кому?.. Где нынче твои дружки, с которыми ты над законом куражился? — а в петле, давненько уже в хомуте болтаются, не один круг отличной пеньковой веревки я на них извел. А ты чем их лучше? — а ничем. Вот и твой черед пришел.

В и й о н (с горькой усмешкой). Сегодня… именно сегодня, когда я снова поверил надежде, снова захотел жить!..

П а л а ч. Да впервой ли тебе? — кажется, пора бы и привыкнуть. А на меня зла не держи. Я кто? — казенный я человек, не более. Но и не менее, к слову сказать. Собирайся, тут недалеко. От жизни, я тебе скажу, до смерти — шажок один, рукой подать.

СМЕРТНИК

19 июня, как впрочем и 23 июня или 2 июля 1460 года.

Застенок в подземелье орлеанской тюрьмы — сырые, замшелые стены, слепое оконце под потолком, орудия пыток. Но это могло бы быть и в следующем, 1461 году, в Мэне-на-Луаре, и в конце декабря 1462-го или начале января 1463 года в родном его Париже, — трижды за короткую его жизнь его пытали и приговаривали к смерти, и все эти пытки слились для него в одну бесконечную пожизненную пытку, все палачи — в одного Палача, все следователи и судьи получили одно имя — имя Тибо д’Оссиньи, орлеанского архиепископа.

На соломе, забившись в угол, — Ф р а н с у а  В и й о н.

П а л а ч  приводит в порядок орудия своего ремесла.

В и й о н. Меня будут пытать?

П а л а ч. Может — да, а может, и нет… может, и смилостивятся, вздернут без лишней возни… Мое дело сторона, мне — чтоб инструмент был в порядке и рука с перепоя не дрожала.

В и й о н (кричит). Не хочу! Не хочу!..

П а л а ч (рассудительно). А я, что ли, хочу? Мне, что ли, больше всех надо? Нет у меня своих забот по дому, по семейству?!

В и й о н (кричит). Не хочу!..

П а л а ч. А коль не хочешь, так во всем и признавайся, чего уж там?!

В и й о н. В чем? В чем признаваться?!

П а л а ч. А это уж тебе видней. Главное тут — спросят, а ты в ответ: да, виноват, прошу снисхождения. Только ты не подумай, что тебе так, за здорово живешь, поверят, — жди, как же! Ты сначала дай мне хоть самую малость развернуться, ты поначалу гордость этакую на себя напусти — нет, мол, никогда, ничего не делал, ничего не знаю! — а уж когда я в игру вступлю, тут ты и кайся, да со слезой, вот так-то…

На верху лестницы, ведущей в застенок, появился  Т и б о  Д’ О с с и н ь и.

(Вийону.) Ну что ты за птица такая важная, чтоб тебя не какой-нибудь крючок допрашивал, а сам его преосвященство епископ, сам монсеньер д’Оссиньи?!

Д’Оссиньи спустился вниз.

(Ему, низко кланяясь.) А я уж здесь, ваше преосвященство, на месте, при деле… и все у меня готово, все прямо-таки блестит!..

Архиепископ сел в кресло.

В и й о н (поспешно). Я сознаюсь, ваше преосвященство! Я сознаюсь!..

Д’ О с с и н ь и (не удивился). В чем?

В и й о н. Это неважно! Важно, что я сознаюсь по собственной воле!

Д’ О с с и н ь и. И все-таки позвольте полюбопытствовать, в чем именно, мэтр Вийон?

В и й о н. Во всем! — в бродяжничестве, в пьянстве, в богохульстве, в безнравственности, в воровстве, в дурном поведении, во всем!

Д’ О с с и н ь и (подавляя усмешку). Вы совершаете ошибку, мэтр Вийон…

В и й о н. Я совершил много ошибок, монсеньер, я всю жизнь только и делаю, что совершаю ошибки, одну за другой…

Д’ О с с и н ь и. …вы совершаете ошибку, пытаясь увести суд святой церкви в сторону от того, в чем я бы на вашем месте чистосердечно сознался…

В и й о н. Я готов сознаться в чем угодно, ваше преосвященство, только подскажите!

Д’ О с с и н ь и. Если вы предполагаете, что мы собираемся вас допрашивать по поводу ограбления Наваррского коллежа, — так в свое время ваш друг Ги Табари уже дал исчерпывающие показания.

П а л а ч. Раз…

Д’ О с с и н ь и. А ваш друг Ренье де Монтиньи — насчет ограбления Бекконской церкви.

П а л а ч. Два…

Д’ О с с и н ь и. И, наконец, ваш друг Коллен де Кайе — в связи со взломом церкви в Монпило.

П а л а ч. Три. Святая семейка.

В и й о н. Коллен?! — не верю! Я не верю вам, ваше преосвященство! Я требую очной ставки!

Д’ О с с и н ь и. Это невозможно — он повешен.

В и й о н (осекся). Повешен — хоть и сознался?!

Д’ О с с и н ь и. Конечно.

В и й о н. И меня тоже повесят?

Д’ О с с и н ь и. Естественно.

В и й о н. Даже если я сознаюсь?

Д’ О с с и н ь и. Вы не находите это логичным?

В и й о н. А если я не сознаюсь — вы меня тоже повесите?

Д’ О с с и н ь и. Само собой разумеется!

В и й о н. Ваш суд что палка — он о двух концах…

П а л а ч. Это у жизни, приятель, только один конец… а все остальное — о двух, пора бы уж и сообразить.

Д’ О с с и н ь и. Итак, вы сознаётесь?

В и й о н. В чем же? — я готов, но в чем, в чем?!

Д’ О с с и н ь и. Вам лучше знать. (Брезгливо.) Признаться, я думал, что с вами придется повозиться…

В и й о н. Почему?

Д’ О с с и н ь и. Вы ведь, по слухам, — поэт… ну, что-то вроде пророка. Языческого, разумеется, безбожного, греховного, но — все же… А пророки — крепкий орешек.

В и й о н (с горькой усмешкой). Пророк? Страстотерпец, с песней на костер всходящий?.. — я должен вас огорчить, ваше преосвященство, я всего лишь поэт… всего лишь слабый человек — малый, ничтожный, трусливый, тщеславный, несчастный… В чем я должен сознаться, монсеньер? — я готов. Приступайте, не стесняйтесь. (О Палаче.) Только пусть он для начала меня немного попытает, самую малость. Для приличия. Чтоб мне хоть перед самим собой было не совестно сознаваться, доносить, раболепствовать… Только велите ему, чтоб он не делал мне слишком больно — я боюсь боли, монсеньер!..

Д’ О с с и н ь и (нахмурился). Что за фантазии?!

В и й о н. Я поэт, ваше преосвященство, мне без этого нельзя…

Д’ О с с и н ь и. Без фантазий?

В и й о н. Без боли, монсеньер…

П а л а ч. С чего начнем, ваше преосвященство? — щипчики раскаленные, иголочки под ноготок, испанский воротничок, испанский, опять же, сапожок, свинец расплавленный в горлышко, колесом счастья косточки прощупаем?.. Ну, а напоследок, само собою, — дыба, для завершения, так сказать.

В и й о н (про себя). Боже, боже, боже, боже!..

Д’ О с с и н ь и (его передернуло). Ничего не надо. Пока.

П а л а ч. Воля ваша, монсеньер… хоть и против правил, да вам виднее.

Д’ О с с и н ь и (ему). Но будь наготове. (Вийону, без воодушевления.) Итак, признаете ли вы себя виновным в том, что…

В и й о н (поспешно). Да! Да!

Д’ О с с и н ь и (теряя самообладание). …в том, в чем тебя обвиняет суд матери нашей святой церкви?..

В и й о н. В чем? В чем?! — назовите же наконец мою вину, мой грех!..

Д’ О с с и н ь и (кричит). Признаешь? — нечестивец, святотатец, гниль, падаль! — признаешь?!

П а л а ч. Ах ты пакостник! Ах ты срамник! — с тобой по-хорошему, а ты…

Д’ О с с и н ь и (потеряв власть над собой). Растлитель, подстрекатель, ловец душ, язва зловонная, рифмоплет! — сознаешься?!

В и й о н (понял наконец, в чем его обвиняют; не сразу). Ах, вот вы о чем… о моих стихах… вот в чем моя вина…

Д’ О с с и н ь и (взял себя в руки, сел в кресло). А вы полагали, мэтр Вийон, что я за воровство вас буду судить, за грабеж, за плутни? — о нет! Для этого у меня есть мои следователи, мои судьи, мои палачи. О нет, мой друг, за другое я оказал тебе честь своим присутствием при пытке, которой, по всему видно, не миновать. Ты — червь в плоде, ты — гнусная болезнь под гладкой кожей юноши, бродильные дрожжи, которые вино превращают в уксус… (Постепенно распаляясь.) Ты — искус иных истин, иных терзаний, иных свобод, иной вечности, чем та, на которой стоит незыблемо королевство и церковь! Вот за что тебе мой суд и моя виселица!

П а л а ч (вне себя). А вот я его сейчас так обработаю — вечность с овчинку покажется… Чтоб кости трещали! Чтоб лопнули сухожилья! Чтоб вдребезги позвонки!..

Д’ О с с и н ь и (подошел к Вийону вплотную). Это ты твердишь голодным, что они голодны! Бесправным — что они бесправны! Женщинам — что бог сотворил их для чистых радостей, а мужчинам даровал право быть самими собой! Это ты кричишь миру, что он несовершенен и мог бы быть лучше! — вот в чем твой смертельный грех, твоя неизбывная вина! И ты это знаешь! Ты признаешься мне в этом!

В и й о н. В этом — нет, монсеньер. Нет.

П а л а ч (в исступлении). Чтоб дух вон! Чтоб кровь струей! — дозвольте, ваше преосвященство!

Д’ О с с и н ь и. Ты признаешься! — я докажу твою вину уликами или подозрениями, показаниями свидетелей или наветом лжесвидетелей, доносами правдолюбцев или клеветников, мне все равно! — ты должен умереть!

В и й о н (скорее с печалью, чем с гневом).

В слюне гадюк,

В дерьме берлог,

В оческах ведьм,

В обмывках ног,

В жиже старого болота,

В слизи жабы молодой,

В вони конского помета,

В смеси дегтя со смолой,

В луже пота после блуда,

В желчи лис, в крови хорьков

Пусть вам сварят это блюдо —

Языки клеветников!

П а л а ч (кричит). Велите, ваше преосвященство, душу потешить! Я его вмиг доведу до здравомыслия! — только велите, монсеньер!..

В и й о н.

В поганый день,

В кромешной мгле,

В худом ведре,

В гнилом котле,

В том тазу, где мылась девка

После старческих проказ,

В том чану, отколь запевка

Всех холер и всех проказ,

В тьме подгузного сосуда,

Что смердит на весь альков,

Пусть вам сварят это блюдо

Языки клеветников!!

В гною больных

И в их плевках,

И в щелочах,

И в мышьяках!..

Пусть меня спасет лишь чудо,

Мой рецепт, ей-ей, таков:

Пусть вам сварят это блюдо —

Языки клеветников!

Д’ О с с и н ь и. Что ж… ты сам подписал себе приговор. Ты сам сделал свой выбор. (Палачу.) Ты готов?

П а л а ч (радостно). Руки чешутся, ваше преосвященство!

Д’ О с с и н ь и (Вийону). А ты — готов ли, Вийон?..

В и й о н. Я?.. — я стою перед вами, ваше преосвященство, и — боюсь вас, и вашего суда, ваших пыток, вашего палача, — я боюсь боли!.. Но еще больше я боюсь самого себя, потому что никто меня так не унизит, не уязвит, не втопчет в грязь, как я сам — такой, каков я сейчас перед вами. Велите мне сознаться в чем угодно — и я сознаюсь, назовите мне любую другую вину, кроме моих стихов, — и я признаю ее, велите мне ползать перед вами на коленях, на брюхе, вылизывать языком ваши плевки, дерьмо, падаль — только велите, ваше преосвященство!..

П а л а ч. Увильнуть от меня захотел, приятель? — поздно, я уж во вкус вошел!

В и й о н. Но бойтесь, бойтесь меня, ваше преосвященство, если посреди этой мерзости и блуда, страха этого и пресмыкания вдруг найдет на меня стих, снизойдет божий глагол, — бойтесь тогда меня, ваше преосвященство! Потому что тогда я выше гор, выше неба… Сам господь бог нем, когда я молчу! Что мне тогда ваш суд, ваш палач, ваша боль и смерть? — я неуязвим! Бойтесь меня такого, ваше преосвященство, бойтесь, бойтесь…

Д’ О с с и н ь и (Палачу). Приступай.

П а л а ч (весело). С богом, ваше преосвященство, в добрый час!

В и й о н (про себя). Боже, боже, боже, боже!..

Палач медленно и неумолимо надвигается на Вийона.

Из сумрака застенка, из темных углов, из-за стен, решеток и дыбы выходят, заполняя всю сцену и закрывая от нас собою Вийона, Палача и архиепископа, в с е  п е р с о н а ж и  нашего веселого и поучительного представления.

(Кричит из-за их спин.) Я уже умер?.. Если я в раю, то он гораздо хуже, чем вы обещали, монсеньер… если в аду — то он неизмеримо лучше, чем можно было ожидать…

Эпилог

5 (а также 8-е) января 1463 года. Хмурый, сизый рассвет. Холм Монфокон с огромной, до самого неба, виселицей.

В и й о н, Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о, П а л а ч, а вокруг, заполнив сцену, — в с е, кто сыграл уже свою роль и пришел проститься с Вийоном.

П а л а ч (бьет себя в сердцах веревкой по колену). Ну уж ползучий! Ну ловкач! Ну пройдоха! Ну и счастье тебе всю жизнь, удача, фарт! — опять ты у меня меж пальцев прошмыгнул, опять — раз, и нет тебя!..

В и й о н (ничего не понимает). Ты о чем?!

П а л а ч. За что же это ты меня в третий-то раз перед всем светом дураком выставляешь, недоумком? Что я тебе плохого сделал, приятель?!

В и й о н. Ты же сам пришел, сказал — суд, приговор, петля… Да вот же она у тебя в руках, моя петля! — что же ты медлишь?!

П а л а ч. А то, что ты опять туза козырного вытянул, опять тебе помилование вышло!

В и й о н. Что ты мелешь, болтун в колпаке?!

П а л а ч. Ну, не то чтобы вчистую — ишь чего захотел! — а все же не повесят тебя, а всего-то навсего — из Парижа на десять лет вон, под страхом смерти ни в одни ворота не входи, чтоб духу твоего в столице не было!

Д’ О с с и н ь и (пожал плечами). Вечно эти паллиативы, эти трусливые полумеры, дешевое человеколюбие!.. Вы играете с огнем, господа! (Ушел.)

П а л а ч. Не судьба нам с тобой, видать, приятель. Эх, да что говорить!.. (Ушел.)

М а л е н ь к и й  Ж а н. Не иначе — судья подкупленный! (Ушел.)

Т а б а р и. Нет правды на земле! Нет, чтобы все — поровну, по-честному… (Ушел.)

К о л л е н. Не жалей, что тебя не вздернули, Франсуа, поверь мне — глупо болтаться в петле, да еще в сырую погоду… (Ушел.)

М о н т и н ь и. А по мне, так в петле как-то беззаботнее — качайся себе на ветру, и горя мало… (Ушел.)

Т о л с т у х а  М а р г о. И мне пора, Франсуа, — заведение открывать. Сегодня суббота, бойкий день. Девочки! Попрощайтесь и — на работу! Не распускайте нюни — ресницы потекут! (Ушла вместе с девицами.)

К о р о л ь  Р е н е. Я не позабыл ваших уроков, мэтр Вийон, — дышло, хомут, пеньковые брыжи, сыграть в ящик… (Ушел.)

Г о н т ь е (ему). Или я, или он, ваше величество! (Ушел за ним.)

К а т е р и н а. Прощай, Франсуа… теперь-то у тебя будет время меня забыть. Может быть, все было бы иначе, если бы я тогда не велела тебя выпороть… (Ушла.)

С е р м у а з (идет за ней). Его голый зад она на всю жизнь запомнила, а то, что меня из-за нее укокошили, — из головы вон…

К а р л. Я знаю по себе, Вийон, в нашем деле ничего не пропадает, не остается втуне — счастье, горе, утраты, страдание… когда-нибудь из всего этого родится твоя лучшая баллада!.. (Уходит.)

П о э т ы (идут за ним гурьбой). Зависит от творческой методы, ваша светлость! От школы! От направления!..

Они опять остались вдвоем — Вийон и Девушка, которой никогда не было.

В и й о н. И опять нам с тобой — в путь… в путь в путь… Пора. Пойдем. Впрочем, нет… Ты останься. Может быть, кто-то другой — молодой, чистый и нетерпеливый — уже дожидается тебя, зовет, приходит в отчаяние, живет надеждой… ему ты нужнее. Так всегда — уходит один, приходит другой. Но — с тою же вечной жаждой, с тою же нетерпеливой жаждой добра, любви сострадания… Он еще не знает, что ее никогда не утолить. Ты останься и подари ее ему от меня — мою жажду, мою неутоленность и бездонность ручья, из которого нам никогда не напиться. Больше мне нечего ему завещать.

Он ушел — навсегда. Он шел медленно и долго, и путь его был нескончаем.

Девушка, которой никогда не было, осталась одна. И мы впервые слышим ее голос — нежный, хрупкий и чистый:

В своей стране — а будто на чужбине,

Горю в мороз, дрожу вблизи огня,

Я вечно жду, хоть нет надежды ныне,

Я вновь кричу, хоть это глас в пустыне,

И все зовут, и гонят все меня.

Тяжка мне власть, и тяжек мне ярем,

Я — дьявол сам, когда вокруг — Эдем,

Но, изгнан в ад, о, как стремлюсь я к раю!

Я — властелин, не властный ни над чем,

Я над ручьем от жажды умираю!

К о н е ц

1975

ПОХМЕЛЬЕ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и к о л а й  С н е г и р е в.

Е л и з а в е т а  З у б к о в а.

М а р и н а — ее дочь.

Л а р и с а — жена Снегирева.

П е т р — их сын.

А н г е л и н а.

К о р н е е в  П о р ф и р и й  И в а н о в и ч.

П о т а п о в.

Наши дни.

Действие первое

1

Дом Елизаветы Зубковой в маленьком городке — скорее даже поселке — в Восточной Сибири.

Просторная и невысокая комната в три небольших окна, оклеенная пестрыми, в крупный рисунок, обоями. В левой стене — дверь в сени и на кухню.

Стол посредине с венскими шаткими стульями вокруг, комод с зеркалом, над зеркалом, на стене, — множество семейных фотографий и цветных открыток, большой трехстворчатый шкаф, рядом с ним — ножная швейная машина.

Между комодом и шкафом, за пестрой ситцевой занавеской, — высокая полутораспальная никелированная кровать на пружинной сетке и с блестящими шишечками.

Начало июня, дело к вечеру, косые лучи солнца, садящегося в тайгу, освещают комнату сквозь накрахмаленные марлевые занавески.

Е л и з а в е т а — крупная, все еще красивая простой, спокойной красотой тридцативосьмилетняя женщина — шьет на швейной машине. Недалеко от дома проходит железная дорога — грохот поезда, постепенно затихая, замирает вдали.

Е л и з а в е т а (про себя). Семь двадцать три… (Взглянула на будильник, стоящий на комоде.) Или часы отстали, что ли…

Из соседней комнаты вышла  М а р и н а, крупная и красивая в мать, но с более тонким и менее добрым лицом. Ей семнадцать лет. Молча подошла к комоду, выдвинула ящик, что-то в нем ищет.

(Дочери.) Вечерний прошел, семь двадцать три, а на часах — четверть… передвинь стрелки.

М а р и н а (о часах на комоде). С той недели стоят! — какая ты стала беспамятная, мамуля!

Е л и з а в е т а. И леспромхозовскйм машинам вроде бы уж давно время прийти, пятница… а отца — нету…

М а р и н а (с давней усмешкой). Отца…

Е л и з а в е т а (со столь же давней обидой). Отца! — сто раз тебе говорено!

М а р и н а (повернулась к ней). Четвертое число сегодня, забыла, что ли?!

Е л и з а в е т а (пытаясь уйти от этого разговора). Ну, четвертое, что из того?..

М а р и н а. А то, что срок вышел.

Е л и з а в е т а. Кому?

М а р и н а (с недоброй усмешкой). Отцу нашему, кому же еще?! — не делай, мамуля, вид, что не соображаешь.

Е л и з а в е т а. А почему я должна соображать?! — ну, срок и срок, и очень хорошо, и слава богу, дальше-то что?!

М а р и н а (с неожиданной нежностью и жалостью). Ох, мамуля!.. (Потом, пожав плечами, с прежней жесткой насмешливостью.) А то, что сегодня твой Коля-Коля-Николай…

Е л и з а в е т а (перебила ее; резко). Наш! Твой и мой! Два года!

М а р и н а. Точно! — как раз сегодня два года и сравнялось.

Е л и з а в е т а. Ну и что?!

М а р и н а. А то, что теперь он такой же твой, как и мой! Теперь он ничей! Теперь он…

Из сеней в комнату вошел  Н и к о л а й  С н е г и р е в. Он выглядит моложе своих тридцати четырех лет. Даже кирзовые сапоги и ношеный ватник выглядят на нем щегольски. Марина обернулась на хлопнувшую дверь, увидела Снегирева, вызывающе пожала плечами.

А-а!..

Е л и з а в е т а (увидев его, просияла). Легок на помине!..

Снегирев подошел к столу, высыпал из сумки свежие грибы.

С н е г и р е в. Грибов в лесу — тьма…

М а р и н а (непримиримо). Это у вас в России — лес, а у нас — тайга! (Взяла с комода книгу, ушла в соседнюю комнату.)

Снегирев не ответил ей, снял ватник, бросил его на сундук.

Е л и з а в е т а (извиняясь за дочь). Экзамены у нее на носу, заучилась… Кулинарное училище, не шутки!.. Опять небось всю неделю всухомятку?.. Переменить бы тебе работу, Коля, — пять дней в тайге, и двух суток не бываешь у себя дома. (С надеждой.) Соскучился?

С н е г и р е в (рассеянно). А?..

Е л и з а в е т а. За неделю, говорю, соскучился?

С н е г и р е в (машинально). По чему?

Е л и з а в е т а (потухла). Обед разогрею. (Собрала со стола грибы, ушла на кухню.)

Из дверей своей комнаты выглянула  М а р и н а.

М а р и н а. Язык у тебя, что ли, отвалится, да?!

С н е г и р е в (обернулся к ней). Ты о чем?..

М а р и н а. Хоть соври, что соскучился, не переломишься!.. И часы не ходят! — разобрать разобрал, а собрать по-человечески…

Снегирев молча взял с комода часы, сел к столу, возится в них.

Дешевле новые купить. Может, колесико какое не туда вставил?

С н е г и р е в (занят делом). Может… (Пауза.) Купить новые дешевле, конечно…

М а р и н а (с неожиданным сочувствием). Приехал ты сегодня какой-то… (Застеснялась, нахмурилась.) С тобой я зачет как из пушки завалю! — мне еще и супа учить, и борщи, и бульоны, и протертые супчики овощные…

С н е г и р е в. Дома бы хоть разок по-научному покормила…

М а р и н а. Оценить некому.

С н е г и р е в (поднял на нее глаза). Чем же это я не такой приехал?..

М а р и н а (пожала плечами). Месяц уже, как не узнать… когда дома, только и глядишь в окошко, будто кого дожидаешься, как поезд мимо — меняешься в лице…

С н е г и р е в (не сразу). Поезда мне ни к чему — билет весь вышел…

М а р и н а (с треском захлопнула книгу). А часы не ходят! Вчера я занятия проспала, практические, как раз салаты объясняли!.. (Ушла, хлопнув дверью, в свою комнату.)

Снегирев возится с часами.

Потом, вспомнив о чем-то, оглянулся на дверь, достал из кармана брюк новенький паспорт. Внимательно его пролистал. Затем поднялся, подошел к сундуку, сунул паспорт в карман ватника. Вернулся к столу, снова занялся часами.

С кухни вошла  Е л и з а в е т а, неся в одной руке тарелку с дымящимися щами, в другой — с солеными огурцами, поставила тарелки на стол, нарезала хлеб.

Е л и з а в е т а. Свежие щи, прямо с плиты. (О часах.) Да брось ты их, Коля, неделю не ходят, вот как ты уехал!

С н е г и р е в (упрямо). Починю…

Е л и з а в е т а. А погодя чай пить будем, с мармеладом. И сушек я две связки купила. (Улыбнулась.) Иду поселком — все мне: как Николай живет, Коля твой?.. — твой, так и говорят… (Застеснялась.) Ешь, остынет.

Снегирев молча отодвинул часы на край стола, стал есть. Елизавета села напротив, глядела на него улыбаясь, но эта улыбка не могла скрыть гложущего ее беспокойства.

Ты что какой молчальник сегодня? — молчишь и молчишь…

С н е г и р е в (думая о своем). Еще наговоримся…

Е л и з а в е т а (спохватилась). Что ж это я?! — огурчики подала, а… (Вскочила, подошла к шкафу, достала с полки непочатую бутылку водки и рюмку, вернулась к столу.)

С н е г и р е в (покосился на бутылку, потом поднял глаза на Елизавету). Это зачем?

Е л и з а в е т а (смешалась). А так… Зашла в магазин, гляжу — не наша, московская, чистая, как стеклышко, ну я и подумала…

С н е г и р е в. Знаешь — не пью.

Е л и з а в е т а (с деланной легкостью). Ну, сегодня-то можно и разговеться!

С н е г и р е в (не глядя на нее). А что сегодня такое особенное?..

Е л и з а в е т а (застигнута врасплох). Сегодня-то?..

С н е г и р е в. Четвертое число, июнь месяц, пятница.

Е л и з а в е т а (с той же нарочитой веселостью). Ну, не хочешь, так я сама. (Налила себе рюмку.) Давно не пила… (Подняла рюмку.) Боязно!

С н е г и р е в (усмехнулся). За что пить собралась?

Е л и з а в е т а (не сразу, с прорвавшимся смятением). За что?.. — а за тебя, Коля, за кого же мне еще? Чтоб все у тебя путем было, Коля, как ты сам загадываешь, согласен?

С н е г и р е в. Другой бы спорил…

Е л и з а в е т а (снова натужно весело). Ты про себя задумай, чего ты сам себе желаешь, а я за это выпью…

С н е г и р е в (взглянул на нее, потом отвел глаза, взял с тарелки огурец, протянул ей). Закуси, не так обожжет.

Е л и з а в е т а (легонько про себя усмехнулась). Сбудется, Коля, непременно… (Выпила водку.) Сбудется, у меня рука легкая…

С н е г и р е в (преодолевая неловкость). Что это я один ем?! — позови Маринку.

Е л и з а в е т а. Так экзамены у нее! Как провалится, представляешь?! — последний год остался!.. (Позвала дочь.) Маринка! (Ему.) Все глаза проучила. (Зовет.) Доченька! Отец ужинать зовет, иди!

С н е г и р е в (неожиданно). Вот я тоже в техникум хотел… а через год и думать забыл…

Е л и з а в е т а (мягко). А вот же — вспомнил…

С н е г и р е в (поднял на нее глаза). Мало ли чего я забыть не забыл…

Е л и з а в е т а (встала из-за стола). Может, все же выпьешь лафитничек?..

С н е г и р е в (усмехнулся). Это чтоб память отшибло?.. — так одного лафитничка мало.

Е л и з а в е т а (несмело). Невеселый ты сегодня какой, а казалось бы…

С н е г и р е в (смягчился; о водке). Ладно, налей.

Е л и з а в е т а (просияла). Удостоил-таки!.. (Достала еще одну рюмку, налила водку в обе.) Теперь твой черед — за что выпить.

С н е г и р е в (долго на нее смотрел). За тебя.

Е л и з а в е т а (насторожилась). Чем же это я так отличилась, что первый глоток — за меня?..

Снегирев не ответил, выпил.

(Успокаиваясь.) Ну что ж… спасибо. Луку не дать ли, молоденького? — из головы вон. (Пауза.) Что задержался?.. Я в том смысле, что машины пришли давно… (Обрадовалась пришедшей ей на ум разгадке.) Так ведь четвертое на дворе, получка, верно?!

С н е г и р е в. В ватнике, в кармане.

Е л и з а в е т а (испугавшись собственной настойчивости). Я не к тому! — на почту не забыл ли, перевод Петру?

С н е г и р е в (посмотрел на нее мягко и с благодарностью). Все-то ты помнишь…

Е л и з а в е т а (оправдываясь). Сын ведь, как же иначе?!

С н е г и р е в (неожиданно). Налей еще.

Е л и з а в е т а (с мягкой укоризной). Вторую-то?!

С н е г и р е в. Надо.

Е л и з а в е т а. Смотри, Коля… (Налила ему водки.) Сам себе слово давал…

С н е г и р е в. И себе.

Е л и з а в е т а (с растущим беспокойством). И правда — праздник какой отмечаем?!

С н е г и р е в. За тебя. (Выпил залпом.)

Е л и з а в е т а. За меня да за меня?! — прямо как на поминках!..

С н е г и р е в (с нежностью). Не ты бы…

Е л и з а в е т а (перебила его, с неловкостью). Просто как вышел ты на поселение — угол сдала, только-то… Я и до тебя сдавала.

С н е г и р е в (усмехнулся). Съехал с квартиры — с глаз долой, из сердца вон?

Е л и з а в е т а (ей уже не скрыть своего смятения). А ты… съезжать надумал?..

С н е г и р е в (почти искренне). Куда я съеду?.. Разве что ты меня сама — за дверь.

Е л и з а в е т а (с глубоким, свободным чувством). Я тебя люблю, Коля, а ты — за дверь… Не квартирант ты мне! (Сильно и убежденно.) Муж ты мне, Коля. Единственный. Не знаю, как сказать, а — муж… Это я тебе не жена, у тебя законная есть, регистрированная, дожидается тебя, и сын… А съезжать тебе, не съезжать… это ты — сам.

Пауза.

С н е г и р е в (неуверенно). Соскучился, само собой, куда я денусь… (Не выдержал.) Только не в этом дело, Лиза, как вы все в толк не возьмете?!

Е л и з а в е т а. Кто все-то? Я да Маринка?

С н е г и р е в. Не только.

Е л и з а в е т а. А за других я не в ответе… Другие сами по себе.

С н е г и р е в (с горечью). Все — сами по себе… Рано или поздно.

Е л и з а в е т а (без упрека). Так ведь в жизни ничего навечно не бывает, все кончается в свой срок, так что же — плакаться, что хорошее кончилось, или радоваться, что оно как-никак, а — было?.. И на том спасибо. (Невольно.) Хоть та же любовь…

С н е г и р е в. Я тебе про одно, а ты про свое! — уперлась ты в эту любовь лбом, прямо свет клином сошелся!..

Е л и з а в е т а (без вызова). А на чем другом он сошелся?.. Что есть на свете другое, от чего бы человек был счастливый? — тем более баба, что?.. Деньги? — так их сколько ни имей, все будет мало. Здоровье? — старости все одно не миновать. Дети? — они, как встанут на ноги, так и уходят в свою жизнь… все проходит, Коля! — а вот любовь, хоть и прошла, а все при тебе остается, никто ее не отнимет у тебя. Вот тебе и свет клином.

М а р и н а (выглянув из своей комнаты). А по утрам — вся подушка от слез мокрая?! Много ты за свою любовь выгадала?! — слушать тошно!.. (Захлопнула дверь.)

Е л и з а в е т а (ей вслед). Ничего… это ты до первого раза такая смелая и бесстрашная! А как узнаешь, какие они сладкие бывают, эти слезы в подушку!..

С н е г и р е в (неожиданно). Ты ни разу не спросила даже, за что я сидел!

Е л и з а в е т а. Почему же? Знаю… а расспрашивать… захотел бы, сам сказал.

С н е г и р е в. Сам… А тебя будто не касается?!

Е л и з а в е т а (просто). А я про это не думала… и раньше не думала, и теперь. Никогда.

С н е г и р е в (поражен). Никогда?!

Е л и з а в е т а (почти с гордостью). Мне это без разницы, Коля.

С н е г и р е в. Без разницы?!

Е л и з а в е т а. Я же на тебя надеюсь, Коля, какой ты есть, — какая же мне разница?!

С н е г и р е в. Все равно тебе?!

Е л и з а в е т а. Я же тебе толкую — я все равно какого тебя люблю.

С н е г и р е в (не сдержался). Да провались она, эта твоя любовь слепая! Не любви мне надо!

Е л и з а в е т а (не понимает его). Чего же, Коля?..

М а р и н а (опять выглянула в дверь). Заладили, заладили — вера, надежда, любовь! — прямо как дети!..

С н е г и р е в (кричит на нее). Закрой дверь! Не высовывайся!..

М а р и н а. Завалю я супа́ по вашей милости!..

С н е г и р е в (взял себя в руки; Елизавете). Ты чай хотела поставить.

Е л и з а в е т а (не сразу). Как же, Коля! — конечно, чай…

М а р и н а. Я заварю. По-научному. По Похлебкину! — есть такой прямо-таки чайный академик. Я его книжку проработала сверх программы. Похлебкинскии чай! — это не каждый поймет!

Е л и з а в е т а (ей, резко). Я сама! Сама! (Ушла на кухню.)

Снегирев снова занялся будильником.

Пауза.

М а р и н а (неожиданно). А меня ты не спрашиваешь?

С н е г и р е в (не поднимая головы). О чем?

М а р и н а. Думала, не думала? — про тебя.

С н е г и р е в (не слушает ее). Не болтай под руку… я тут этот маятник чертов, кажется, приладил…

М а р и н а (настойчиво). А может, я-то как раз и думаю?..

С н е г и р е в (невнимательно). Не мешай…

М а р и н а (обиделась). Вот кончу училище и уеду от вас хоть на БАМ, хоть еще куда подальше, только вы меня и видели!..

С н е г и р е в (возится с часами; про себя, упрямо). Починю!..

Пауза.

М а р и н а (с вызовом). Это что же вы с мамой обмываете?

С н е г и р е в. Не я покупал.

М а р и н а (непримиримо). Инициатива-то ее, а вот праздник — твой.

С н е г и р е в (не отрываясь от работы). Какой еще праздник?

М а р и н а. А срок. Юбилей. Вторая годовщина.

С н е г и р е в (спокойно). Плохо считаешь.

М а р и н а. Ну, первые-то три нас с мамой не касаются, твое личное дело.

С н е г и р е в (насмешливо). И ни днем меньше, дочка.

М а р и н а. А дочкой ты меня — зря, не раз обсуждали.

С н е г и р е в (не поднимая головы). Кто же ты мне в таком случае?

М а р и н а (дерзко, но и — с давней болью). А ты мне — кто? А маме — кто?! Она-то верит! Она-то надеется! Она вот и бутылку именно сегодня купила! А мне ты никто, вот ты мне кто!..

С н е г и р е в (о часах, радостно). Тикают!..

М а р и н а (недоверчиво). Ну да?!

С кухни, с чайником в руке, вошла  Е л и з а в е т а.

С н е г и р е в (ей). Тикают!

Е л и з а в е т а (счастливо). Тикают, правда…

М а р и н а (с вызовом). Починил-таки, русский умелец!.. (Ушла к себе.)

Е л и з а в е т а. Вот и на новые тратиться не надо…

С н е г и р е в (вспомнил). Возьми деньги, в ватнике.

Е л и з а в е т а. Как раз тебе брюки справим, чистошерстяные, я приглядела… (Подошла к сундуку, взяла ватник, сунула руку в карман, достала из него новый паспорт.) Это что?.. (Все поняв; не сразу.) Паспорт новый… аккуратный какой…

С н е г и р е в (уклончиво). Шел мимо милиции, ну и…

Е л и з а в е т а (усмехнулась невесело). Вольная ты теперь птица, Коля… Аж хрустит, до чего новенький…

С н е г и р е в (подошел к ней, забрал у нее паспорт, сунул в карман брюк). Деньги возьми.

Она вынула из кармана ватника деньги.

Е л и з а в е т а (удивленно). Что много-то как?!

С н е г и р е в. Бери.

Е л и з а в е т а. Премию дали? — вот нежданно-негаданно! Вот тебе и праздник, не зря я бутылку купила, прямо-таки сердцем чуяла!

С н е г и р е в (с трудом). Расчет я взял, Лиза…

Е л и з а в е т а (не поняла поначалу). Расчет?..

С н е г и р е в (глухо). Жена она мне, Лиза… Сама сказала…

Е л и з а в е т а (никак не придет в себя). Жена… да… да, да, да. Да… да, Коля…

С н е г и р е в. Пять лет ждала… Пять лет, Лиза! — как же я могу… и сын, Петр, я ж его сколько не видел…

Е л и з а в е т а (машинально). Да, Коля, да…

С н е г и р е в. Как же мне иначе?! — семья они моя, Лиза! Семья!.. Не сейчас, не завтра, но — не миновать…

Е л и з а в е т а (вдруг решившись, торопливо, сбивчиво, как в чаду). Сегодня! Ты правду сказал — не завтра! На, деньги возьми!

С н е г и р е в (растерялся). При чем — деньги?!

Е л и з а в е т а (сунула ему в руку деньги). Тебе они нужнее! И чемодан черный, кожаный, все уместится! (Приставила к шкафу стул, взобралась на него, достала со шкафа чемодан.) Пыли-то сколько насело! (Обтерла рукавом чемодан.) Лежит себе без дела — куда мне с ним ездить?!

С н е г и р е в (с жалостью к ней). Ты что это с ума сходишь?!

Е л и з а в е т а (распахнула шкаф, достала из него выходной костюм Снегирева). Хорошо — костюм свежий, ненадеванный почти, как человек приедешь… и белье как раз выстирано все, чистое, наглаженное… (Торопливо, лихорадочно, но при этом привычно аккуратно укладывает его вещи в чемодан.) И денег тебе как раз хватит, пачка толстенькая, это ты правильно — расчет взял…

С н е г и р е в (кричит на нее). Лизавета!..

На его крик из своей комнаты вышла  М а р и н а, осталась в дверях.

Е л и з а в е т а (не заметила ее). Поезд утром, вполне успеешь… поезд в шесть с чем-то…

С н е г и р е в (с болью). Ты-то про поезд откуда знаешь?!

Е л и з а в е т а. Знаю. (Укладывает вещи в чемодан.) Все два года знала, когда твой поезд… вот только сейчас из головы вон — то ли в шесть двадцать, то ли в шесть сорок…

С н е г и р е в (с искренним порывом). Хочешь, слово скажи — не поеду!..

Е л и з а в е т а (без обиды). Нет, Коля… потом ты мне всю жизнь этой своей доброты не простил бы…

С н е г и р е в. Никуда я не поеду! Все! — никуда!

Е л и з а в е т а (мягко). Поедешь, Коля… Жена она тебе, и ждала сколько, и теперь ждет, и сын, и дом твой там, память, мысль твоя — все у тебя там, Коля, нельзя тебе не ехать…

С н е г и р е в (невольно). А ты?.. Ты-то?!

Е л и з а в е т а (просто и убежденно). Она ждала, и я подожду. (Спохватилась.) Нет, не то, что ты подумал! — будто я ждать буду, чтоб ты непременно вернулся! Нет! — я просто так ждать буду, ждать — и все…

М а р и н а (с болью, с жалостью, с презрением). Мама!..

Е л и з а в е т а (обернулась на ее голос; твердо и властно). Ты-то зачем здесь? Иди, экзамены у тебя!..

М а р и н а (ей). Как не стыдно! Перед кем унижаешься, у кого в ногах валяешься, гордость потеряла, — кто он нам?! Из тюряги вышел, ты его и подобрала! Даже не спросила — за что сидел, за что пять лет схлопотал…

Е л и з а в е т а (с достоинством). А мне это без интереса — за что.

М а р и н а. Пока срок не вышел, ты ему и нужна была, а теперь-то зачем ему у нас?! Ну и пусть катится, кому он нужен?! Был он, не был — скатертью дорожка!

Е л и з а в е т а. Маринка, ты помолчи! Что ты в этом понимаешь?!

М а р и н а. В чем?! — ты мне только про любовь не говори, ты мне про это ни слова!.. Чуть паспорт получил и уже навострился, уже расчет взял, уже на утренний поезд опоздать боится! Ты мне это слово и не говори, к нему оно отношения не имеет!..

Е л и з а в е т а. Маринка, уйди!

М а р и н а. Это пусть он уйдет! Я у себя дома!..

Е л и з а в е т а. Он тоже — у себя! Не у чужих! А ты иди! Иди, говорят тебе!

М а р и н а. Господи, мамуля… неужели ты ничего не соображаешь?! Жалкая ты, жалкая!.. (Обернулась к Снегиреву; с ненавистью, сквозь злые слезы.) А ты… ты… зек несчастный!.. (Выскочила в сени, хлопнула за собой дверью.)

Долгая пауза.

Е л и з а в е т а (устало и отрешенно). Еще поумнеет, еще узнает, почем в этой жизни за все платить приходится…

С н е г и р е в (с искренним сожалением). Может, не так я тебя любил…

Е л и з а в е т а. Так, Коля, так.

С н е г и р е в. Как умел…

Е л и з а в е т а. Я не в обиде.

С н е г и р е в. Я тебя помнить буду.

Е л и з а в е т а. Не зарекайся.

С н е г и р е в (убежденно). Буду!

Е л и з а в е т а (закрыла чемодан). А еду я тебе — отдельно, в авосечку. (О водке, стоящей на столе.) И бутылку не забудь, в поезде хороших людей встретишь, угостишь. Я ее тоже в авоську.

С н е г и р е в (невольно, но — с надеждой). Может, я тебя и сейчас люблю…

Е л и з а в е т а (властно). А об этом — молчи. Не надо! — я ведь и поверить, Коля, могу… а тогда худо мне будет, ой худо!.. (Внезапно, с силой страсти, чистой и бескорыстной.) Поди сюда. Напоследок.

С н е г и р е в (с жалостью к ней). Не надо, Лиза…

Е л и з а в е т а. Перед смертью не надышишься, все знаю. Ты не сомневайся, иди…

С н е г и р е в (идет к ней). Век перед тобой в долгу… умру — не забуду…

Е л и з а в е т а. Не за это любят, Коля… из спасиба не любят… любят — сослепу, не загадывая… от любви любят, Коля, ни от чего другого…

Они стояли перед ситцевой занавеской, за которой — их постель.

(Откинули занавеску.) Кто помнит — так вот эта занавесочка ситцевая… все она помнит. Ты ее не забывай, Коля, занавесочку нашу…

Постель была высокой, белой, с горой подушек у изголовья.

Издалека, приближаясь, нарастая, усиливаясь, — грохот поезда.

2

Коридорчик-закуток перед купе проводников в общем вагоне поезда дальнего следования.

В тесном проводницком купе  А н г е л и н а  разливает в стаканы заварку к вечернему чаю.

Ей двадцать лет, она высокого роста, но кажется хрупкой, ломкой. Может быть, это — от тесно подчеркивающего талию черного форменного пиджачка.

Напротив открытой двери в ее купе, подле титана с кипятком, стоит, глядя в окно, с чемоданом у ног, С н е г и р е в.

Грохот колес на стыках. Впрочем, скоро к нему привыкаешь и перестаешь его слышать.

Ангелина вышла из купе, подошла к титану, чтоб налить кипяток в стаканы. Налила, пошла в вагон.

А н г е л и н а (Снегиреву, через плечо). Что это вы на самом ходу устроились? — дверь не открыть.

Снегирев молча посторонился. Ангелина ушла в вагон.

Шум поезда.

Ангелина вернулась с пустыми стаканами, стала мыть их в тазике у себя в купе.

(Снегиреву, оттуда.) Чаю не желаете? — а то последний на сегодня.

Поезд замедлил ход.

Я билет ваш смотрела? Далеко едете?

С н е г и р е в (не оборачиваясь). Дальше некуда.

А н г е л и н а. Не желаете в вагон — садитесь тут, у меня. Окошко открыто, продувает. А то все на ногах…

С н е г и р е в (думая о своем). Свои, не жалко.

А н г е л и н а. Станция. (Надела беретик, взяла с верхней полки свернутый желтый флажок.) Не стесняйтесь. (Ушла в тамбур.)

Поезд остановился.

Из тамбура в коридорчик вошел человек неожиданной наружности: большой, чуть не под потолок, с широкой, беспорядочной седой бородой по самую грудь, с обветренным, пышущим здоровьем и самоуверенностью лицом. За плечами у него едва пролезший в дверь, туго набитый зеленый рюкзак. На ногах — пляжные резиновые шлепанцы на одной перепоночке меж пальцев. Чуть позже он отрекомендуется  П о р ф и р и е м  И в а н о в и ч е м  К о р н е е в ы м.

К о р н е е в (Снегиреву). Здравствуй, гражданин, всяческого вам здоровья!

С н е г и р е в (оглядел его с ног до головы, не удивился). Чего-чего, а этого хватает. (Снова повернулся к окну.)

К о р н е е в (снисходительно). Недоверчивый… ему здоровья желают, добра, а он отворачивается!.. А здоровье-то телесное — на первом месте!

С н е г и р е в. Не жалуюсь. (Опять оглядел его скептически.)

К о р н е е в (перехватил его взгляд). Не гляди — не врач, не знахарь. Практик я, только и всего. Вон я тут, по вызову, человечка одного, Качалина Сергея Ивановича, проездом от рака вылечил, напрочь.

С н е г и р е в (насмешливо). Напрочь? — стало быть, помер Сергей Иванович?

К о р н е е в. Жив-здоров, чего и нам с тобой желает!

С н е г и р е в (неожиданно). Беглый?

К о р н е е в (не понял его). Сергей-то Иванович? — еще набегается.

С н е г и р е в (в упор). Ты.

Поезд тронулся, стал набирать ход.

Того гляди — санитары из психички следом явятся.

К о р н е е в (снисходительно). Небось самому не верят?..

С н е г и р е в (поднял на него глаза, ответил не сразу). Иди-ка ты, отец, по-хорошему…

К о р н е е в. Только мешок на полку пристрою… (Ушел в вагон.)

Поезд пошел быстрее.

Вернулась  А н г е л и н а, вошла в свое купе, кинула флажок на верхнюю полку, сняла берет, пиджачок.

А н г е л и н а. Напарницу перед самой дорогой «скорая» забрала с аппендицитом, отдувайся тут за двоих… Далеко едете?

С н е г и р е в. Билет показать?

А н г е л и н а. Я безбилетного и так узнаю, по выражению. (Покосилась на него.) А у вас выражение — билет билетом, а куда едете, зачем — сами не знаете…

С н е г и р е в (усмехнулся). Уж не цыганка ты, часом?

А н г е л и н а. Мне одна нагадала — проживешь до ста лет, ничего не наживешь.

С н е г и р е в. Сбывается?

А н г е л и н а. Наживешь тут, как же! — семеро суток туда, семеро обратно, семеро — отгул.

С н е г и р е в (невольно улыбнулся). Разбитная…

А н г е л и н а. А чего мне бояться?!

С н е г и р е в. Ну, за этим дело не станет… (Неожиданно.) Меня, к примеру.

А н г е л и н а (взглянула на него). А вас-то с какой радости?

С н е г и р е в. А вдруг я — беглый?

А н г е л и н а (рассмеялась). Вы-то? — не смешите!..

С н е г и р е в. Отчего ж так?

А н г е л и н а. Да вы на себя посмотрите! — разве ж у них такое лицо бывает?!

С н е г и р е в (усмехнулся). Лицо одно, биография — другое.

А н г е л и н а (просто). Много отсидел?

С н е г и р е в (резко к ней обернулся). Тебе-то что?!

А н г е л и н а (пожала плечами). Поезд такой — из Сибири в Россию, не ты первый, не ты последний.

С н е г и р е в (отвернулся от нее к окну). Тебе бы и вправду по базару с гаданьем ходить!..

Вернулся  К о р н е е в, заполнив собою тесный коридорчик.

К о р н е е в. Здрасьте, опять же.

С н е г и р е в (ему, через плечо). Уже здоровались.

К о р н е е в (напористо и самоуверенно). Здравствуй, — значит, будь здоров. (Привычно.) Хочешь себе здоровья — хоти его и другим, не ленись.

А н г е л и н а (ему). Вам постель дать? — рубль стоит.

К о р н е е в. А я и матрацик твой жиденький на третью полку закинул. Я на твердом сплю, здоровее. (С той же привычной затверженностью.) От удобств все беды людские, все болезни! От хорошей слишком жизни. Человек при рождении облит водой, вытолкнут воздухом и принят землей, — вот и обходись водой, землей и воздухом. Природой создан — не беги от нее, люби, и она тебя полюбит. И организм свой к природе ближе держи, а все остальное — враги внутренние и внешние.

А н г е л и н а. Вы старовер? — тут их много попадается.

К о р н е е в (строго). Я сам по себе. Корнеев Порфирий Иванович, меня вся Сибирь знает. Всем друг, всем опора, всем учитель.

С н е г и р е в. Чему же ты учишь-то?

К о р н е е в (твердо). Здоровью.

С н е г и р е в (насмешливо). Доходное занятие.

А н г е л и н а. А чем же вы лечите, если не секрет?

К о р н е е в (твердо). Природой. (Снегиреву.) Тебе лет сколько?

С н е г и р е в. Свои при мне, чужих не надо.

К о р н е е в. Дай руку. Да не боись. Ну, вроде бы здороваешься.

Снегирев протянул ему руку.

А теперь жми, не стесняйся, ты мужчина бравый. Жми.

Снегирев старался изо всех сил.

А теперь я тебе пожму от души. Ну?..

С н е г и р е в (не выдержал). Пусти… Да пусти ты!..

К о р н е е в (отпустил его руку). А мне восемьдесят четыре, день в день.

А н г е л и н а. Не дашь вам… разве что — борода…

К о р н е е в (Снегиреву). А почему? А потому — природа всему начало, всему корень. Где природа — там и здоровье. В природе — все святыни мира. Только не бойся ее, принимай, какая есть, не отгораживайся! И будешь вроде меня — самородок из народа. Сердце-то у меня как у юноши тикает, часы проверять можно.

С н е г и р е в (с удивлением). А ведь вроде бы и заводу пора бы поржаветь…

К о р н е е в. Помирать все умеют, а ты жить научись.

С н е г и р е в. Научился? — я не про здоровье.

К о р н е е в (удивился). А про что же еще-то?!

С н е г и р е в (настойчиво). Ну, хоть про душу, к слову.

К о р н е е в (напористо). Тело всему голова. Доверься природе — и никакой напасти на тебя не будет.

А н г е л и н а (с интересом). Даже смерти?

К о р н е е в. Не ты ее, так она тебя.

С н е г и р е в. Ну, помирать-то всем черед приходит.

К о р н е е в (загадочно). Неизвестно. Подождем.

С н е г и р е в (неожиданно). Ну, не душа, так — совесть?

К о р н е е в (твердо). Совесть здоровья боится.

А н г е л и н а (с осуждением). А по бороде если — так вроде бы добрый человек, отзывчивый…

К о р н е е в (твердо). Я — здоровый человек, природный!

С н е г и р е в. А зачем тебе здоровье?

К о р н е е в (обиделся). То есть как — зачем?

С н е г и р е в. Кому от него горячо?

К о р н е е в (самоуверенно). А ты гляди на меня и пример бери. И сам здоровый будешь.

Поезд стал замедлять ход.

Станция?

А н г е л и н а (поглядела в окно). Семафор. Тут часто так — перевал, разъезд. Одноколейка. Встречного будем ждать.

С н е г и р е в (тоже посмотрел в окно). Темень…

А н г е л и н а (глядя в окно). Огонек вон светится… на всю тайгу один. Скит заброшенный, теперь там лесной кордон. Позапрошлый год пожары были, полтайги спалило…

К о р н е е в (подтвердил будто даже с удовольствием). Как солома полыхала.

А н г е л и н а. …вот и вспомнили про скит, лесника поселили.

Поезд остановился.

Встали. (Вспомнила.) Говорят — он то ли человека зарезал, лесник, то ли жену с чужим застал… Может, полоумный, может, врут. (Ушла в тамбур.)

С н е г и р е в (кивнул на окошко). Вот ему-то к чему твое здоровье?!

К о р н е е в (отчужденно). Это дело органов, не мое. А здоровье всем нужно. Для улучшения породы.

С н е г и р е в (насмешливо). Ты его на книжку положи, проценты будут капать.

К о р н е е в. Ты почему смеешь мне дерзить?

С н е г и р е в (внезапно потеряв к нему всякий интерес). Иди… плацкарту тебе дали — иди ложись, во сне здоровье прибавляется.

К о р н е е в (встал). А я вот на узловой в дорожную милицию заявлю, а то ведь в кассе паспорт не спрашивали… (Ушел.)

Снегирев снова уставился в окно.

Вернулась погодя  А н г е л и н а.

А н г е л и н а. Встречный задерживается.

С н е г и р е в (обернулся к ней). Ты что насчет схимника говорила?

А н г е л и н а. Какого схимника?.. — а, лесника… Видать, грехи перед богом замаливает.

С н е г и р е в (усмехнулся). Бога нет, доказано наукой…

А н г е л и н а (с достоинством). Я, между прочим, тоже восемь классов кончила, биологию проходила, основы дарвинизма.

С н е г и р е в (неожиданно). Сын у меня… то ли в восьмом, то ли в седьмом…

А н г е л и н а (мягко). То-то ты маешься, места себе не найдешь…

С н е г и р е в. Это у тебя в вагоне у каждого по плацкарте с местом, а на воле вот…

А н г е л и н а. В чем же твоя неволя? — едешь к сыну… И что это ты все — о леснике и — вообще?..

С н е г и р е в (без усмешки). А может, и мне в самый раз грехи замаливать.

А н г е л и н а. Грехи — перед людьми надо. А что душа у тебя не на месте…

С н е г и р е в (перебил ее; в упор). А ты знаешь, где ей место, душе?!

А н г е л и н а (очень серьезно). Где не место — знаю… Но если мается, сама себя ищет, — это тебе зачтется.

С н е г и р е в (резко). Покоя ей надо, остановки, вот чего!

А н г е л и н а (со спокойной убежденностью). Душе — остановка?! (Мягко.) Постель тебе дать? — весь день на ногах.

С н е г и р е в (поглядел на нее). И что это ты мне в душу лезешь?!

А н г е л и н а. Ты по дороге кедровых орешков сыну купи, в России их нету.

С н е г и р е в (с насмешливым вызовом). А может, у тебя остаться?.. — ночь скоротаем.

А н г е л и н а (мягко). Не того тебе надо…

Мимо, грохоча и сотрясая все, мчится встречный поезд.

3

Однокомнатная стандартная квартира Ларисы Снегиревой в панельном доме на окраине уральского городка. Бросается в глаза какая-то с избытком тщательная, суховатая аккуратность и чистота.

Среди прочей мебели выделяются на боковой стене три или четыре полки, плотно забитые в два ряда книгами, и под ними самодельный стол, заваленный радиодеталями, — это уголок младшего Снегирева, Петра.

Л а р и с а, П е т р  и  Н и к о л а й  только что отужинали, Лариса убирает со стола. Она и в свои тридцать четыре года стройна и молода, но лицу ее, и прическе — высокий, тугой пучок на затылке, — и одежде свойственна та же, что и ее дому, жестковатая тщательность.

Петр — худощавый, молчаливый тринадцатилетний подросток с замкнутым и умным лицом.

Николай преобразился — оделся и подстригся по-городскому, это делает его еще моложавее.

Л а р и с а (собирает в стопку тарелки; мужу). Аккуратная, говоришь, квартирка! — а сколько на нее сил ушло, денег!.. Пока добилась — все пороги пообивала в гороно, в горсовете, да и то двухкомнатную не дали, однокомнатную. На двоих, ты не в счет был, хоть формально и…

П е т р (с укором). Мама!..

Л а р и с а. Что — мама?! Я как есть рассказываю. А уж обставляла!.. — хотелось не абы как, а со вкусом, современно, ко мне люди заходят, родители учащихся… И все сама, сама, ниоткуда помощи!..

С н е г и р е в (виновато). В последнее-то время я посылал…

Л а р и с а. Ах, Коля! Я ничего не говорю тебе, но это же — капля в море!

С н е г и р е в (сыну). На кого учишься?

Л а р и с а. На кого! — седьмой класс, рано еще загадывать. А у него нет-нет, а тройка в четверти выскочит, он не понимает, что мать на виду, — учительницын сын, а троечник!

С н е г и р е в (о столе сына). Приемник собираешь?

П е т р. Магнитофон на транзисторах.

С н е г и р е в. В инженера, стало быть, думаешь?

П е т р (невольно). Инженеры.

Л а р и с а (сыну). Грамотный слишком — отца поправлять!

С н е г и р е в (без обиды). Отчего же — слишком?.. Я не против. (О полках с книгами — сыну.) Все прочитал?

П е т р. А чего с ними еще делать?!

Л а р и с а. От книжек-то не оторвешь, свету на трешку в месяц нагорает, до ночи глаза портит лежа. А вот как матери помочь по дому…

П е т р. Ладно тебе!..

Л а р и с а (понесла посуду на кухню). Что — ладно?! У меня на дисциплину в школе все силы уходят! (Вышла.)

Пауза.

С н е г и р е в (не зная, о чем говорить с сыном). А мать у нас — молодец. С характером, верно?.. — так и надо.

П е т р (пожал плечами). Учителка. В младших классах, правда…

С н е г и р е в. Уезжал — в детяслях то ли нянечкой, то ли воспитательницей…

П е т р. Заочное педучилище, это еще когда было!

С н е г и р е в. А ты, значит, в седьмом… (Неожиданно.) Там тоже — девчонка одна… правда, года на четыре тебя обогнала…

П е т р. Какая девчонка?

С н е г и р е в. Я У них угол снимал. Ей тоже — палец в рот не клади, так отбреет!.. — а вот мать у нее…

П е т р (насупился). Я знаю.

С н е г и р е в (насторожился). Квартировал я у них.

П е т р (упрямо). Знаю — и все.

С н е г и р е в. И знать не о чем! (Подошел к полке с книгами, провел ладонью по корешкам.) Я и половины, честно, не прочитал…

П е т р (неожиданно для самого себя). Слушай… это правда, что ты…

С н е г и р е в (резко обернулся к нему; не сразу). Что?.. — ты не стесняйся. Что сидел?

П е т р (с трудом выдавил из себя). Что ты… я про того человека…

С н е г и р е в (смешался). Про какого?.. — так он потом сам, на третий день, в больнице… И не я один был… да и по пьянке, я пьяный был, не помню…

П е т р (с трудом). Это-то я знаю…

С н е г и р е в (не сдержался). Суток нет, как дома!.. (Взял себя в руки.) Ничего… имеешь право, Петя. (Очень искренне и с горечью.) Не помню, пьяный был, — как, кто… Я и человека-то этого не помню, какой из себя… какое у него лицо было, не помню… Да если бы убийство доказано было — мне бы по суду знаешь что присудили?! (С вырвавшейся наружу болью.) Дорого бы я дал, чтоб не было этого! Чтоб ничего не помнить!.. (Помолчал.) И ты мне больше об этом ни слова. Чтоб никогда! — сын за отца не ответчик!

П е т р (с очень похожей на отцовскую усмешкой). А я и не отвечаю, я — спрашиваю.

С н е г и р е в (ударил кулаком по столу). Кончай! Надоело!..

Вернулась  Л а р и с а.

Л а р и с а (строго). Вот крику я в доме, Николай, не допускаю. Из педагогических хотя бы соображений. (Петру.) Уже успел надерзить? — смотри, Петр, кончилась твоя безотцовщина!..

С н е г и р е в (в сердцах). Да что ты его мною как лешим пугаешь?!

П е т р (отчужденно, матери). Контурные карты надо купить, дай денежку.

Л а р и с а. Сколько?

П е т р. Рубль давай, не ошибешься.

Л а р и с а. Вчера рубль, сегодня рубль!..

С н е г и р е в (дал ему деньги). На трешку, для начала.

Л а р и с а (ему). Ты мне его не распускай с первого же дня! Матери рубля жалко, а отец, не успел приехать, — трешку сразу!

С н е г и р е в (сыну). Сдачу принесешь.

Л а р и с а. Не о том речь!

П е т р (подошел к зеркалу, пригладил рукой волосы; удивленно — отцу). А мы с тобой вроде бы похожие…

С н е г и р е в. Со мной?..

П е т р. Только сейчас заметил.

С н е г и р е в (тоже подошел к зеркалу, обнял сына за плечи). Что-то есть… не пойму что…

П е т р. Гены.

Л а р и с а (подошла к ним, обняла сына за другое плечо, глядит в зеркало). Святое семейство… Именно глаза… и подбородок. А нос мой и вообще — овал лица… Ты чей, Петечка, мамин или папин?

П е т р (засмущался). Ладно тебе…

С н е г и р е в (виновато и нежно). Вы уж меня простите… ты уж меня прости, Лара…

Л а р и с а. Отвыкла уже — Лара… в школе — Лариса Семеновна, дома — мама, у подружек — Лариска…

С н е г и р е в (счастлив). Дай срок…

Л а р и с а. Ты рад отцу, Петушок? — ты что молчишь?

П е т р (освобождаясь от их объятий). Я пошел, книжный закроется.

Л а р и с а. И прямо — домой!.. Уроки все сделал?

П е т р. Я ж говорю — контурные карты куплю. (Ушел.)

Снегирев и Лариса остаются вдвоем перед зеркалом.

Пауза.

С н е г и р е в (с надеждой). Ты-то рада?..

Л а р и с а. От тебя зависит.

С н е г и р е в (почти весело). Рада или нет? — ты прямо скажи!

Л а р и с а (глядя в зеркало). Сильно я постарела, Коля? — талии уже никакой, и волосы… Помнишь, какие у меня пышные волосы были? — гребенка с первого раза ломалась!.. Да и неудобно в школе модничать, у нас завуч знаешь какая? — облик педагога блюдет от и до… Я же тебя, Коля, пять лет ждала, какие тебе еще доказательства?!

С н е г и р е в (шутливо). Я не про то… какой я приехал — такому рада?.. Ты говори, не бойся, я не обижусь, твое полное право — да или нет…

Л а р и с а (отошла от зеркала). Глупости говоришь… Не в этом дело.

С н е г и р е в (насторожился). А в чем?

Л а р и с а. В том — получится ли у нас по-новому…

С н е г и р е в. А ждала — тоже себя спрашивала, получится ли?..

Л а р и с а (взглянула на него). Нет… спрашивала — вернешься ли…

С н е г и р е в (искренне). А куда же мне еще?!

Л а р и с а (без упрека). Так я ведь все знаю, Коля, мир не без добрых людей, — писали мне и с подписями, и без, и с похабщиной, и по-всякому…

С н е г и р е в (уклончиво). Про что писали?..

Л а р и с а. А про Зубкову. Про Елизавету. Нагорная, дом семь. Даже фотографию прислали. Ничего. Для ее возраста — так и совсем ничего. Одета, правда… но это не играет роли, была бы душа хорошая, верно?

С н е г и р е в (помолчал). Здесь я, как видишь. Приехал.

Л а р и с а (спокойно). А там на чем расстались?

С н е г и р е в (не сразу и — твердо). Об этом не буду. Если хочешь, чтоб по-хорошему, — ни слова! Ни даже чтоб намека! Было — прошло! Чтоб ни слова, Лариса!

Л а р и с а (смело). Знала, а — ждала. Это тебе ни о чем не говорит? (Неожиданно.) Я взрослая уже, Коленька, я ужас до чего взрослая и зрелая стала, я все знаю! — и что почем, и чему верить, чему не верить, на что рассчитывать… все!

С н е г и р е в. И на что ты рассчитываешь?

Л а р и с а (жестко). На себя. Исключительно!

С н е г и р е в (все еще с надеждой). И все же — ждала…

Л а р и с а. Это другой вопрос.

С н е г и р е в (неуверенно). Любовь?..

Л а р и с а (отмахнулась). Ну знаешь!.. — и не тебе бы об этом…

С н е г и р е в (настойчиво). Если не любовь, так чего ради?!

Л а р и с а. А я тебе этого не сказала! — я говорю, одной любви мало, из одной только любви да чтобы пять лет…

Неподалеку, грохоча на эстакаде, проходит поезд.

(Машинально.) У нас теперь железнодорожный мост рядом, эстакада, прошлый год выстроили… Я из долга ждала. Из долга, понимаешь?

С н е г и р е в (прислушался к удаляющемуся поезду, вспомнил). Там — тоже…

Л а р и с а. Что — тоже?..

С н е г и р е в. Поезд проходил. Мимо.

Л а р и с а. Ты думаешь, я новой любви завести не могла? Охотников не было, не выписывали восьмерки вокруг? — только свистни, пальцем помани!.. Тем более что все в один голос твердили, когда тебе срок дали, — советчиков тоже хоть пруд пруди! — зачем он тебе осужденный, замаранный, зачем с этим пятном жить, еще неизвестно, какой он вернется оттуда, а ты молодая, у тебя вся жизнь впереди! — все как сговорились!

С н е г и р е в (слушал ее нетерпеливо). А ты?..

Л а р и с а (с гордостью). Ты же помнишь — я всегда наперекор делаю, диаметрально, из одного принципа хотя бы… И права оказываюсь! — если б я по-ихнему поступила, они же первые меня и осудили: вот, не дождалась, испугалась, вот вам и вся ее любовь! — первые на хвосте бы и разнесли!.. А если жду, если соблюдаю верность, значит, характер, значит, гордость есть…

С н е г и р е в (с удивлением). Выходит дело, ты не меня ради ждала, а…

Л а р и с а (перебила его). Что значит, не тебя ради? — себя ради, что ли?! Не я ли избегалась по адвокатам, кассации подавала, жалобы, заявления — не я? Какие у тебя могут быть упреки?!

С н е г и р е в (с горькой усмешкой). Кого же ты ждала в таком случае? Кого — убийцу?!

Л а р и с а. Тем более! — ведь ждала же! (Спохватилась.) Тебя не за убийство судили, совсем другая статья! — он ведь потом сам…

С н е г и р е в (перебил ее). Как же — на третий день, в больнице… Не убили — забили до смерти, а уж дальше — он сам…

Л а р и с а. Вас всех — за злостное хулиганство, за групповое… Пьяная драка, случайная! — и на следствии, и на суде, и в приговоре то же самое!

С н е г и р е в. Умер он, — значит, убили.

Л а р и с а. А уж ты вообще — меньше всех других!.. И свидетели показали…

С н е г и р е в (перебил ее). Соучастники! — свидетелей не было — ночь, пустырь…

Л а р и с а. …все в один голос! Тебе и срок меньше других дали! На суде доказано — пьяный был, ничего не соображал, валялся в стороне…

С н е г и р е в (перебил ее). …и глядел, как они его — четверо на одного?! Кто доказать может, чей удар был, от которого он на третий день умер? А если б не на третий, а — сразу?! И не свались я спьяну, чем я лучше других был? — Генки Лашкова, Митьки Егорова, Федьки, Саньки? — я с ними вровень был тогда, ноздря в ноздрю!.. Суд, приговор!.. — я, может, сам все эти пять лет себя по новой судил, и не на срок — навечно! И не надо меня жалеть! Не жалости мне от вас всех надо, совсем другого!.. И нет на это ни кассации, ни амнистии… (Перевел дух.) Вот ведь с чем я приехал, Лара… а ты никак в толк не возьмешь…

Л а р и с а (не понимая его). Что ты доказать хочешь в результате? Чего тебе от нас надо?!

С н е г и р е в. Чего мне надо… (Сбивчиво.) В колонии… в общем, урки там сидели, шпана, уголовники, ну, в одном бараке… и кто-то из них то ли кому настучал, то ли украл что-то у них, и они его… Я — на нарах, наверху, все видел… Они его ногами, табуреткой, мордой об стенку, об кирпич… насмерть. А я видел!.. Морда вся в крови, лица давно нет, а они его — об стенку, об стенку… такой еще звук глухой, тоскливый, будто не человеком бьют, а мешком с отрубями… И представил сразу — а если я сам вот так того, ну, которого тогда на пустыре?.. Если я сам таким зверем был?! — кинулся вниз, ничего уже не соображаю — только не дать им его, не дать человека убивать!.. Они все на меня навалились, бьют, а я не чувствую, не слышу, одно только в голове: неужто я тогда, на пустыре, ночью, — как они был? Такой же?! (Перевел дух.) Откачали меня, отлежался в санчасти, начальство мне даже благодарность объявило, перевели на поселение, а я — об одном, об одном: как же я сам, как же сам-то я мог тогда?! (С отчаянием.) Жить после этого можно? — жить, ходить, пиво пить, пельмени жрать… Сыну в глаза смотреть, тебе, — можно, ты считаешь?! Можно?!

По эстакаде, мимо, заглушая его, грохочет поезд.

Действие второе

4

Квартира Ларисы.

Начало зимы, вечер, темень за окном.

Л а р и с а, при свете настольной лампы, проверяет ученические тетради. Другая лампа освещает стол  П е т р а — он копается в деталях транзистора.

Пауза.

Л а р и с а (не отрываясь от работы). Кончай, одиннадцатый час.

П е т р (не оборачиваясь). Детское время.

Л а р и с а. Вот дадут нам двухкомнатную, тогда ты в своей хоть до утра глаза порти.

П е т р. Как же, дадут, держи карман шире!

Л а р и с а. Я своего добьюсь, не беспокойтесь!

П е т р (машинально). Это уж точно…

Л а р и с а. В школу молодых специалистов распределили, одиноких, а однокомнатные квартиры — дефицит. Вот я и отдаю нашу, а мне, на троих, — двухкомнатную. Трое нас теперь, пропишу отца, как раз санитарная норма и получится.

П е т р (поднял на нее глаза). Пропишешь, а — дальше?

Л а р и с а (отбросила тетрадку). Я его пять лет ждала!..

П е т р. Так он же тебе — муж…

Л а р и с а (в сердцах). Что такое муж в наше время?! — умная женщина, самостоятельная, уж не говоря — с образованием, сама распрекрасно проживет! И родит, и воспитает, и дом обставит — все сама! Вот тебе и весь муж!

П е т р. Зачем же ты его ждала?!

Л а р и с а. Вернулся — с утра уходит, к ночи заявляется. С работы придет — слова от него не дождешься. Как чужой. Будто на вокзале поезда дожидается! Господи!.. (Встала, подошла к сыну, обняла его.) Может, лучше бы ему и не возвращаться. Жили мы вдвоем, и училище я закончила, и преподаю в школе, и ты уже в седьмом, совсем взрослый, и ни в чем у нас недостатка, и квартира отдельная… разве нам было плохо вдвоем? Ты скажи — разве тебе со мной плохо было?!

П е т р (освобождаясь от ее объятий). Ему было плохо…

Л а р и с а (горько). И вот вернулся, дождались — а кому от этого стало лучше?..

Вошел с улицы  С н е г и р е в, разделся в передней, прошел в комнату.

С н е г и р е в. Метет…

Л а р и с а. Поздоровался бы с отцом, Петя.

П е т р (пожал плечами). Привет.

С н е г и р е в. Ужинали уже?

Л а р и с а. Одиннадцать часов! — давно спать пора.

С н е г и р е в (покорно). Я сейчас принесу раскладушку.

П е т р (ему). Ты-то чай не пил еще. Я поставлю. (Встал из-за стола.)

Л а р и с а (ему). Ты всегда — плиту погасишь, а баллон забываешь. (Ушла на кухню.)

Пауза.

С н е г и р е в (чтоб прервать молчание — о транзисторе сына). Не собрал еще?

П е т р. Деталей не хватает.

С н е г и р е в. Купил бы.

П е т р. А — деньги?

С н е г и р е в (смутился). Верно… подожди малость. (Пауза.) Промерз я что-то… (Греет руки у радиатора.) Гололед, прямо стекло под колесами, автобус тяжелый, львовский, под конец смены так намотаешься — баранку в руках не удержишь… (Помолчал; затем — о транзисторе.) Это хорошо, что ты этим делом увлекаешься…

П е т р (великодушно). А шофер чем хуже?

С н е г и р е в. Городской-то маршрут?! — по кругу да по кругу… хоть с закрытыми глазами езди. (Усмехнулся.) Я и так пять лет по кругу ходил… а жизнь-то — за кругом как раз, по ту сторону…

П е т р (смутился). Я понимаю…

С н е г и р е в (устало). А понимаешь — так и говорить не о чем…

П е т р (не сразу). Опять уедешь?..

С н е г и р е в (поднял на него глаза, отвел их). Без пощады ты у меня…

П е т р. Я — спрашиваю.

С н е г и р е в (неожиданно). Раньше-то, до всего до этого… сто рельсов перед тобой, выбирай любую колею!

П е т р (не понимая, о чем он). Ну?..

С н е г и р е в. А потом вдруг… и сам не заметил — а уже по одноколейке катишь, и не куда сам хочешь, а куда она тебя ведет… И как ты на ней очутился — и не вспомнить уже…

П е т р (с интересом). Ты — о себе?..

С н е г и р е в. В техникум собирался, в строительный, — не попал, хотел на другой год опять — а тут как раз новый клуб у нас открыли, танцы каждый вечер, я и то, что раньше помнил, за этот год перезабыл… (Удивился сам себе.) С чего это я тебе?..

П е т р. Я про тебя вообще мало что знаю.

С н е г и р е в. Ну, а после армии… молодой я еще был, ветер в голове — куда вечером-то денешься? — те же танцы, телевизоров и тех у нас тогда в городе еще не было… Ну, и женился… Я с матерью-то как раз на танцах и познакомился… А ведь я тогда мог — кем хочешь, после армии! В тот же техникум опять, демобилизованным — льготы, или в летное училище мысль была — мне врач в части говорил: «По твоему пульсу, Снегирев, хоть кремлевские куранты сверяй!..»

П е т р. Ну, а мать? — она-то что?!

С н е г и р е в (без упрека). Так она тоже молодая была, самолюбивая… этим я, может, ее и взял, что — первый плясун, первый заводила, что входил в клуб — все дорогу давали… я-то думал — уважают, а они просто сторонились, просто опасались… Ей перед подругами было лестно — первый парень, ничего не боюсь, всех сильнее, всех ловчее… а что из этого дальше — мы об этом не думали… Один копеечный гонор… А тут еще — водка… Водка дешевая у нас, Петька, вот в чем беда! — и ходить далеко не надо, сбегал за угол… а дни — длинные… (Спохватился.) Что это я — ни к селу ни к городу?!

П е т р (с сочувствием). Значит — надо тебе…

С н е г и р е в. Надо… Ну, и дружки попались — пьянь подворотная… и голова потом не своя… (С горечью.) Надо, если к слову пришлось!.. Все по новой начинать надо, с самого начала, никуда не денешься! Не по кругу же! Мне б только — из круга вон!.. (Помолчал.) Ведь был же такой когда-то на свете — Снегирь… Колька Снегирь — все мог, выбирай — не хочу!.. Не Колька Снегирев со сроком пять лет, не тот, что с Федькой и Генкой за угол бегал… а тот, другой, раньше… Мне б только его отыскать, с ним — море по колено, ничего не страшно, ничего не поздно с ним… (Перевел дух; с горечью.) И мать вот — ждала, а понять… (Неожиданно.) Ты мать никогда не бросай, Петух, понял? — никогда. Она правильная женщина. У нее-то, видишь сам, хватило сил все переиначить, устоять на ногах. Она тебя вырастила, выкормила… ты мать не бросай.

П е т р. Значит — уедешь?..

С н е г и р е в (с глубоким чувством). И если мать замуж захочет — не мешай. Полное ее право. И чем скорей, тем лучше. Ты ей — ни слова, понял?!

П е т р. А ты?!

С н е г и р е в (обнял его крепко). Сын за отца не ответчик, сын за отца — заступник… Заступишься за меня, в случае чего?..

П е т р (засмущался, освободился от его объятий). Что нам стоит дом построить!..

С н е г и р е в. Ты только не торопи меня… все у нас с тобой еще будет, все! — мое слово крепкое…

С кухни вошла  Л а р и с а, с чаем и едой для мужа.

Л а р и с а (Снегиреву). Каша гречневая с творогом. (Сыну.) Может, и нам, Петушок, по второму разу?.. (Накрывает на стол.) Зимой, да в метель, — чай, да теплый дом, да чтобы вся семья за столом — конец света! (Сыну.) Хватит тебе. Садись, каша горячая!

П е т р (сел за стол). Завтра городская по геометрии.

Л а р и с а. Подготовился?

П е т р. Спишу, в случае чего.

Л а р и с а (ударила ладонью по столу). Петр!.. Положить тебе каши?

П е т р. Нет.

Л а р и с а. Надо сказать — спасибо, не хочу.

П е т р (машинально). Спасибо, не хочу. (Отцу.) Ты прямо завтра уедешь?

Л а р и с а (встрепенулась). Что значит — завтра?!

С н е г и р е в (уклончиво). Не завтра.

Л а р и с а (властно). Петр, поди на кухню. Возьми раскладушку, время, иди!

П е т р. Я чай пью.

Л а р и с а. Иди, сказано!

С н е г и р е в (ему). Иди. Мы сами.

П е т р (встал). А еще говорила — вся семья за столом… (Ушел.)

Л а р и с а (сразу). Ты думаешь — я удивляюсь? Не ожидала? — пожалуйста, никто не держит!

С н е г и р е в (вынув из кармана паспорт, положил на стол). На. Пропишешь.

Л а р и с а. Петька сказал?

С н е г и р е в. Пропишешь, получишь квартиру, — мне не к спеху.

Л а р и с а (с жалостью). Коля… зачем тебе? — все известно, все было, все прошло…

С н е г и р е в. Петька — тот понимает…

Л а р и с а. Ребенок!..

С н е г и р е в (мягко). Ждала — спасибо, а приехал…

Л а р и с а. А ты-то чего ищешь-рыщешь?!

С н е г и р е в (без упрека). То-то и оно, что если б было между нами что-то, так и объяснять не надо было бы, без слов ясно… А не понимаешь — нету, стало быть…

Л а р и с а (мягко). Где ты жить-то будешь, Коля? Как?!

С н е г и р е в (спокойно). Где — неважно… а как… я ведь ради этого — как?! — и бьюсь рыбой об лед… (Помолчал.) Не хмель страшен. Похмелье. Бери паспорт. У тебя Петр есть, мужик уже. Не одну оставляю. Ты не мешай ему. Из него человек уже вылупляется, не мешай.

Л а р и с а (с печальной гордостью). А кто его воспитал?!

С н е г и р е в (с нежностью). Ты ему воли давай побольше. Человека — воля делает. В неволе и мартышка за человека сойдет… а человека — не корми, не пои, а дай волю. По себе знаю.

Л а р и с а. Вроде бы — прощаемся?..

С н е г и р е в (взял ее руку в свою). Я тебе благодарен, Лариса… и что ждала, и что пустила в дом, и что отпускаешь… спасибо.

Л а р и с а. Заедешь — Петькина комната будущая всегда за тобой… (Высвободила руку, встала.) Когда надумаешь ехать — скажи, соберу.

Издали, приближаясь сквозь метель, — шум поезда.

(Услышала его.) Московский! — первый час уже, а у меня завтра нулевой урок!..

С н е г и р е в (усмехнулся). С нуля начинать приходится…

Шум поезда ближе.

5

Тот же, дальнего следования — только идущий в обратном направлении — поезд, тот же плацкартный вагон: коридорчик, титан, купе проводника.

А н г е л и н а (в купе, взяла с верхней полки несколько комплектов белья, пересчитала их). Раз, два, три, четыре, пять, шесть… (Ушла с ними в вагон.)

Стук колес.

Из тамбура, с тем же большим чемоданом в руке, вошел в коридорчик  С н е г и р е в. Заглянул в пустое купе, поставил чемодан на пол у окна, рядом с титаном. Через некоторое время из вагона вернулась  А н г е л и н а.

А н г е л и н а (дверью уперлась в спину Снегирева, раздраженно). Что это вы встали поперек?! Билет есть? — так в вагон пройдите. Вы где сели?

С н е г и р е в (обернулся к ней). А нет билета — высадишь?

А н г е л и н а (узнала его). Откуда вы взялись-то?!

С н е г и р е в (весело). На станций за пивом вышел — ты у вагона…

А н г е л и н а (мягко). Туда-сюда, туда-сюда?..

С н е г и р е в (широко улыбаясь). Рыба ищет, где глубже…

А н г е л и н а. Входите. Напарница в мягкий пошла отсыпаться, в мягком пусто…

Снегирев вошел в купе.

(Села рядом.) Как сын-то?

С н е г и р е в (неохотно). Сын в порядке.

А н г е л и н а (пожала плечами). Чего в дороге не случается… общий плацкартный… Гора с горой, не то что…

С н е г и р е в. Чаем напоишь?

А н г е л и н а. Титан холодный, только растопила. (Подняла на него глаза.) А почему вы… почему вы именно ко мне? (Поправилась.) В смысле, из своего вагона — сюда?

С н е г и р е в (рассмеялся). Сам удивляюсь.

А н г е л и н а. А теперь — куда?

С н е г и р е в (невольно). Есть одна… ни слова от нее, ни вопроса, а… (Не стал продолжать.)

А н г е л и н а. Любит?

С н е г и р е в (уклончиво). Вот, возвращаюсь, киселя за сто верст хлебать…

А н г е л и н а (покачала головой). Ну вы, мужики!.. — вам только попадись, не пожалеете!

С н е г и р е в (взглянул на нее). Тебе-то откуда знать?

А н г е л и н а (просто). Ребенок у меня, у матери в деревне, третий годик… Мне и семнадцати не было.

С н е г и р е в. Развелась?

А н г е л и н а. Не дошло дело до развода. Вышел на первой узловой, чемоданчик в руки, он налегке ехал. Вагон пустой, не сезон, он один в купе был, с вечера сел… Утром просыпаюсь — а его и след простыл… пиво недопитое вчерашнее из стакана на стрелках выплескивается…

С н е г и р е в (с жалостью). Как же это ты?

А н г е л и н а (спокойно). Любовь.

С н е г и р е в. От узловой до узловой?!

А н г е л и н а (помолчала). Мне цыганка нагадала — дальняя дорога, большая любовь. Дорога вот она…

С н е г и р е в. Как тебя звать хотя бы?

А н г е л и н а. Ангелиной. Сейчас такое редко услышишь, верно?.. А тебя?..

С н е г и р е в (не сразу). Раньше меня Снегирем звали… теперь и не поверишь… Фамилия — Снегирев. А раньше — Снегирь и Снегирь…

А н г е л и н а (обрадовалась). Ну да?! Я как детство вспоминаю, так снегиря вижу — снег белый-белый, чистый-чистый, а на нем снегирек скачет, красной грудкой вперед… Надо же…

С н е г и р е в (неожиданно). Я прощаться к ней еду.

А н г е л и н а (с укоризной). По второму разу?..

С н е г и р е в. Теперь уж — навсегда. Не могу я так — не сказав, не попрощавшись… Она меня в самый трудный час подобрала…

А н г е л и н а (покачала головой). Больно ты ей сделаешь…

С н е г и р е в (согласился). Больно… но и честно. Ведь я только и думал — спасла, обогрела, помогла… эта моя благодарность прямо на мне висела как камень, по рукам и ногам вязала… Нехорошо я от нее уехал в тот раз…

Поезд замедлил ход.

Опять перевал? — ну, где этот лесник-то?..

А н г е л и н а (посмотрела в окно). Перевал.

С н е г и р е в (усмехнулся). В скит уйду, к нему. Вместе будем грехи замаливать.

А н г е л и н а. Какой там скит! — вон огней вдали сколько, не видишь?! То ли железо нашли, то ли медь или еще что-то, — ты хоть в газеты заглядываешь?.. Мы теперь здесь иногда по два, по три часа вне графика стоим — товарные разгружаются, а вторую колею еще не подвели. Потом нагонять приходится.

С н е г и р е в (смотрит в окно). Да-а… И не скажешь, что тайга была…

А н г е л и н а. Поездил бы с мое, не удивлялся. Я каждый рейс только и гляжу в окошко, ничего не узнаю — строят, строят… Туда едешь — пустырь или лес один, обратно — уже все перерыто, палатки стоят, краны, белье развешано… Жизнь.

Поезд остановился.

Пурга… аж вагон дрожит. (Покосилась на него; после молчания.) Все маешься?

С н е г и р е в (не сразу). Еду.

А н г е л и н а. Куда?

С н е г и р е в. Там видно будет.

А н г е л и н а. Долгий же у тебя транзит…

С н е г и р е в. Не горит.

А н г е л и н а. Чем же это тебе дома не потрафили?

С н е г и р е в (оглянулся на нее). Ты-то почем знаешь?!

А н г е л и н а. Все едешь неизвестно куда, взад-вперед, сам не свой, а какое кому от тебя добро? — никому!

С н е г и р е в (усмехнулся). Как в воду глядишь…

А н г е л и н а (горячо). А ты хоть кому-нибудь одному — много не надо! — сделай, вот тебе и покаяние… Добро! — дело какое-нибудь, помощь… хоть улыбнись, на худой конец, может, хоть этого от тебя кому-нибудь надо, откройся, полюби, заступись… хоть с чего-нибудь начни долги отдавать!

С н е г и р е в (не сразу). Некому мне долг отдавать… нет уже того человека на свете…

А н г е л и н а (убежденно). Одному должен — всем должен…

С н е г и р е в (с удивлением). Откуда ты такая взялась на мою голову?! — пигалица, а…

Кто-то стучится снаружи в дверь вагона.

А н г е л и н а. Стучится кто? — послушай!

С н е г и р е в. Да нет… ветер…

Стук громче.

А н г е л и н а (услышала). Стучат! — кто ж это из поезда выскочил в темень?! Мы же в любую минуту тронемся!.. (Быстро ушла в тамбур.)

Вой ветра за окном.

А н г е л и н а  возвращается из купе. За него идет, весь в снегу, человек страшноватого, со стороны, обличья: заросший многодневной серой щетиной, в лоснящемся от ветхости и грязи полушубке, латаных пимах, с тяжелым малоподвижным лицом. При нем — никакой поклажи. Это — П о т а п о в, тот самый лесник, о котором Ангелина говорила Снегиреву.

(В тамбур, Потапову.) Отряхнитесь, а то натечет.

П о т а п о в (из тамбура). Выручила, дочка… а то, думаю, не достучусь, как я обратно-то пойду?! — занесет, никто и не хватится… (Вошел в коридорчик.) Да и не пошел бы я обратно… незачем.

А н г е л и н а. Я погляжу, нет ли свободной полки… Деньги-то на билет найдутся?

П о т а п о в. Чего-чего, а дерьма этого…

Ангелина ушла в вагон.

(Заглянул в купе.) Тепло как у вас, приятная компания.

С н е г и р е в (оглядел его с любопытством). Входи.

П о т а п о в. И войду. Только шкуру скину. (Снял с себя полушубок, поставил его на пол — полушубок стоит колом.) Видал? — шкура без хозяина, тело без души, а — стоит на своих на двоих… (Вошел в купе.)

С н е г и р е в (догадался). Это ты, стало быть, — лесник?

П о т а п о в (усмехнулся). Себе сторож. Был.

С н е г и р е в. Ушел?

П о т а п о в. А ты меня не пытай. Отвык.

С н е г и р е в. Мне-то что?..

П о т а п о в (неожиданно). Пить — пьешь?

С н е г и р е в. Завязал.

П о т а п о в (удивился). Ну?! С чего ж это — человек в полном здравии сил и вдруг — всухую живешь, без души?! А у меня, брат, очень может быть, души-то давно и нету, одни головешки тлеют. Вот залить их думал, а ты, как на грех, не пожарный.

С н е г и р е в (с интересом). Куда едешь?

П о т а п о в (без вызова). А никуда. Куда ни поеду — все тупик. (Неожиданно.) Она, брат, красивая у меня была.

С н е г и р е в. Что ж это ты?..

П о т а п о в (просто). Любил. Выше своих сил любил. Не люби я — разве ж рука поднялась бы?! От любви, брат, до топора, в случае чего, — один шаг…

С н е г и р е в. Оправдали?

П о т а п о в. Доказательств не было. Я — ушлый. Ни топора не нашли, ни следов, ни крови, ни отпечатков, ищейка и та от махры потеряла нюх. Ушлый я был, ловкий.

С н е г и р е в. А — совесть?

П о т а п о в (ровно). А тогда ее у меня и в заводе не было. Два литра за присест выжирал, юбилейный рубль гнул пальцами — до совести ли тут?! Это уж потом заговорила, после… лет через пять, никак, брат, не ранее…

Поезд двинулся с места.

Из вагона вернулась  А н г е л и н а.

А н г е л и н а. Боковая полка, правда. Я уж и постелила, можете ложиться.

С н е г и р е в (ей, через плечо, резко). Уйди!.. (Сдержался, повторил мягче.) Уйди, не мешайся, ладно?..

П о т а п о в (ей). Нет ли, дочка, случаем, полбутылки? — обогреться.

А н г е л и н а. Вагон-ресторан закрыт уже… до утра потерпите. Тронулись… (Посмотрела на часы.) Нагоним… (Снегиреву.) Если кто спросит — я в мягком, у девочек. (Ушла.)

С н е г и р е в (Потапову, нетерпеливо). А эти пять лет?

П о т а п о в. Гулял… развеселая у меня была пятилетка… а из тумана, как в сумерки на луговине, — она… Явится и растает… а потом таять перестала — стоит, глядит, не упрекает…

С н е г и р е в. Пошел бы сам, повинился… авось полегчало бы.

П о т а п о в (удивился). Чего я в тюряге-то не видал?! А тут мне один старичок повстречался в Тобольске — у одного, говорит, бога право совесть разрешить… Иди, говорит, от людей подальше, наедине побудь, отстирай душу в тишине, нет у тебя, говорит, другого выхода… (Неожиданно и зло.) А бога-то на поверку — и нет! Нету!

С н е г и р е в (усмехнулся). Точно узнал?

П о т а п о в. Бога-то?.. (Показал пальцем вверх.) Там — не знаю, не скажу, дело темное… А тут… (Ткнул себя кулаком в грудь.) Тут!.. (Помолчал.) И быть не может… Вон и скит срыли… Теперь не то что я, зверье и то разбежалось кто куда…

Пауза.

Стук колес.

(Решительно.) Пить буду. Сопьюсь, больше дороги нету. (Вытащил из кармана толстую пачку денег.) Вон его сколько, дерьма-то… за все годы. Накопил на курорт…

С н е г и р е в. Пропьешь их — а дальше?

П о т а п о в. За глаза хватит. На мой век как раз. (Спрятал деньги в карман.) Еще на поминки останется.

Поезд замедлил ход.

Вернулась в вагон  А н г е л и н а.

А н г е л и н а. К узловой подходим. (Надела пальто, ушанку, взяла с полки фонарь.) С опозданием идем, стоянку сократили.

П о т а п о в (засуетился). Соскочить-то успею?..

А н г е л и н а (удивилась). Только сели!.. (Вышла.)

Поезд остановился.

П о т а п о в. Ехать-то — некуда!.. (Надел тулуп.) Да и чего ждать-то?! А есть бог, нету, — может, мне не положено, рылом я не вышел… (Ушел.)

Огни большой станции за окном.

Поезд медленно трогается.

Вернулась  А н г е л и н а.

А н г е л и н а. Стоянка десять минут, а не простояли и одной… (Сняла с себя пальто.) Страшный какой! — лесник-то.

С н е г и р е в (про себя). Себе он — страшнее…

Поезд набирал ход.

А н г е л и н а (взглянула на часы). Из графика вышли. Ничего, нагоним свое время, по расписанию.

С н е г и р е в (задумчиво). Выходит дело — себя догоняем?..

Пауза.

А н г е л и н а (неожиданно). Не убивал ты!

С н е г и р е в (резко). Это еще почему?

А н г е л и н а. Не мог ты!

С н е г и р е в (настойчиво). Не убивал — или не мог?!

А н г е л и н а. Значит — не мог!

С н е г и р е в. Ты можешь доказать?!

А н г е л и н а. Я знаю!

С н е г и р е в. Откуда?

А н г е л и н а. Я тебя вижу!

С н е г и р е в. На колесах, от станции до станции?!

А н г е л и н а. Человека сразу видно!

С н е г и р е в. Нет таких глаз!

А н г е л и н а. Не глазами!

С н е г и р е в. Сослепу?!

А н г е л и н а (убежденно). И про любовь говорят — слепая. А она как раз все и видит. Она не ошибается. Она все простить может, все списать, — а все видит, ее не обманешь.

С н е г и р е в (нетерпеливо). При чем тут любовь?!

А н г е л и н а. А душа и любовь — не одно и то же?! Зачем душа, если не любит?

С н е г и р е в (в упор). Пожалела?

А н г е л и н а (просто). Конечно.

С н е г и р е в. Так мне не надо!

А н г е л и н а (твердо). Ой как надо!.. Тем более у нас в деревне — я ж деревенская! — жалеть знаешь что значит?

С н е г и р е в (упрямо). Ну?..

А н г е л и н а (просто). Любить. А ты говоришь — сослепу…

Пауза.

В моем вагоне останешься? — тогда я тебе постелю…

С н е г и р е в (долго смотрел на нее). Нет! (Встал, взял в руки чемодан.) В свой пойду, на свою полку. (Пошел в тамбур, остановился.) Хоть и жаль…

А н г е л и н а. Чего?

С н е г и р е в. Мало ли чего… (Ушел.)

Стук колес.

А н г е л и н а (одна). Зачем он мне, зачем? С чего я взяла?! — и не в моем даже вагоне едет… Мало ли что — снегирь…

6

И снова — дом Елизаветы.

Зимнее солнечное утро.

Е л и з а в е т а  шьет на машинке подвенечное платье для Марины. М а р и н а — заметно пополневшая — кроит, нагнувшись над столом, кусок пестрого ситца.

Е л и з а в е т а (работая). В мои-то времена и слова такого не знали — подвенечное платье!.. Как была в ситце, так и выскочила замуж.

М а р и н а. Ситцы сейчас очень модные стали делать. Зеленое с желтым — первое сочетание.

Е л и з а в е т а (о своем). Хоть и в ситце вышла, рубль метр, а не попади тогда отец под трактор…

М а р и н а. У нас с Ленькой одно хорошее после свадьбы будет! Я ему спуску не дам!

Е л и з а в е т а (покосилась на ее живот). После… вы и до свадьбы успели… То ли платье подвенечное кроить, то ли распашонки…

М а р и н а (легко). Делов-то! — по нынешним временам ничего из ряда вон. А если фату наперед через плечо перекинуть — ничего и заметно не будет. Да и пусть кто заикнется — мигом укорочу!

Е л и з а в е т а (улыбнулась). Думала — не твою, еще свою свадьбу по новой сыграю… А получилось — бабушка…

М а р и н а. С лета, с весны даже — ни письма, ни привета, ни ответа! О ком ты печалишься, мама?!

Е л и з а в е т а. Где его носит? Каким ветром?..

М а р и н а. Забудь, сказано!

Е л и з а в е т а. Забыла, а — помню… (Помолчала.) А может, и не было его никогда… приснилось…

М а р и н а. Вот именно!

Стук в дверь.

(Обрадовалась.) Ленька! — часу нет, как ушел, опять заявился! Ну, зануда!.. (Пошла к двери.)

Открылась дверь, на пороге — С н е г и р е в.

С н е г и р е в. Не заперто…

Е л и з а в е т а (всплеснула руками). Коля!..

М а р и н а (зло). Явился, куда не звали!..

Е л и з а в е т а. Коля! Николенька!..

М а р и н а (ему). Ноги вытри хотя бы, грязь нанесешь!

С н е г и р е в. Не спорю… (Вышел в сени.)

Е л и з а в е т а. Приехал-таки…

М а р и н а (властно). Ты помалкивай! Я с ним буду разговаривать! Живо поставлю на место!

Е л и з а в е т а (твердо). Не к тебе он — ко мне. Мой дом пока что! — ты сама свое место знай!

М а р и н а. Чтоб опять он пожил и стрекача дал?! Отъелся, отогрелся и опять — прости, прощай, подруга дорогая?! — опять, да?!

Вернулся, раздевшись и разувшись в сенях, С н е г и р е в.

С н е г и р е в. Я проездом… от поезда до поезда.

М а р и н а (матери). А я тебе что говорила?! — проездом, в гостинице мест не нашлось!.. (Снегиреву.) Кому ты здесь нужен?!

Е л и з а в е т а. Садись, Коля, как раз собирались обедать.

М а р и н а (ему). Ты зачем приехал? Чего тебе еще от нас надо? Мало тебе?! Мало?!

С н е г и р е в (сдержался; Елизавете, спокойно). Не откажусь. (Сел за стол.)

М а р и н а. Может, тебе и лафитничек поднести на радостях? Водочки, на рябине настоянной?! — ну, молодец!

Е л и з а в е т а. Сиди, сиди, Коля, я сейчас… (Пошла на кухню, на пороге обернулась со счастливым лицом.) Я тебе рада… (Вышла.)

Пауза.

М а р и н а. Долго молчать-то будем?!

С н е г и р е в (усмехнулся). Я гость, ты хозяйка, твоя забота меня разговорить.

М а р и н а (с болью). Ты зачем мать опять мучаешь? Опять растравляешь? — мало тебе?!

С н е г и р е в (глядя ей в глаза). А лучше б, если бы не приехал? — если б сгинул, пропал без следа, без спасиба?.. Лучше, по-твоему?

М а р и н а. Лучше! — она уж забывать стала, хоть не ревела втихомолку! Она привыкать уже стала!..

С н е г и р е в (покачал головой). Не лучше… ни ей, ни мне. Так люди не расстаются. Я от нее ничего, кроме добра, не видал, когда из заключения вышел обритый под нулевку!.. Она меня человеком опять сделала, она! — я не забыл.

М а р и н а (чуть смягчившись). Только ты недолго, ясно? — люди должны прийти, не до тебя. Ты скажи ей, что хотел, и — уходи. Поезда своего дождешься и на вокзале. Нечего тебе здесь. (Неожиданно.) Куда едешь-то хоть?

С н е г и р е в (усмехнулся). Знал бы — сказал…

Е л и з а в е т а  приоткрыла дверь, но руки у нее заняты посудой, замешкалась на пороге.

М а р и н а (не замечая ее). Одним словом — теперь уж окончательно?

С н е г и р е в (он тоже не видит Елизавету). По всему видать…

М а р и н а. От тебя всего можно ожидать! — опять, того гляди, свалишься как снег на голову!..

С н е г и р е в (твердо). Теперь уж — нет. Теперь уж — окончательно.

М а р и н а. И на том спасибо! Хоть сквозь землю провались!..

Елизавета вошла в комнату, стала накрывать на стол.

Е л и з а в е т а. Бульон свежий, утром сварила. С лавровым листом, у генацвале на вокзале купила. (О Марине.) Она теперь по-книжному меня заставляет готовить. Садись, доченька, поешь напоследок материнской еды, скоро уже не придется.

С н е г и р е в. Что так?..

М а р и н а (ему, грубо). Тебя не касается. (Матери.) Не буду. Общество не подходит. (Взяла со стола материю, которую кроила, ножницы, выкройки, ушла в свою комнату.)

Пауза.

С н е г и р е в. Сколько я тебе собирался сказать… а слова не идут…

Е л и з а в е т а (смотрит на него). И не надо, стало быть.

С н е г и р е в. Все же придется… Я приехал спасибо тебе сказать…

Е л и з а в е т а (не спуская с него глаз). За что, Коля?..

С н е г и р е в (помолчал). Твоя правда… за это спасибо не говорят.

Е л и з а в е т а. Что дома у тебя? Сын, Петя?..

С н е г и р е в. Приемник собирает. На транзисторах.

Е л и з а в е т а (не сразу). И у нас все путем…

С н е г и р е в (мягко). Жизнь идет…

Е л и з а в е т а (без жалобы). Проходит. (Неожиданно взяла недошитое подвенечное платье, приложила его к себе; почти спокойно.) К лицу мне, Коля, белое?..

С н е г и р е в (оглянулся на нее). Белое?..

Е л и з а в е т а (почти естественно). А — свадьба! Подвенечный цвет — белый. К лицу?

С н е г и р е в (не сразу). К лицу.

Е л и з а в е т а. Еще фата будет, капроновая. До полу.

С н е г и р е в (не сразу). Замуж выходишь?

Е л и з а в е т а (с каждым словом как бы все более веря в то, что говорит). Прости, что не предупредила… зря ехал на край света, потратился…

С н е г и р е в (усмехнулся). Ничего… деньги не в счет…

Е л и з а в е т а. …прости. Так уж получилось. Пора — сорок скоро, последняя молодость.

С н е г и р е в (не удержался). И кто ж он?.. Хотя я — сторона.

Е л и з а в е т а. Не устояла… Нехорошо я поступила, не по совести, да разве женщина против новой любви устоит? — ей верить нельзя, у нее не ум, не совесть, а сердце на первом месте… Уж прости, Коленька, если можешь, конечно!..

С н е г и р е в. Это я не писал, не давал знать…

Е л и з а в е т а. Что вспоминать-то!

С н е г и р е в (с чисто мужской логикой). Хотя могла бы, конечно, и предупредить… как-никак три года под одной крышей…

Е л и з а в е т а. Жаль, что уезжаешь, а то бы на свадьбе погулял…

С н е г и р е в. Да нет уж, пожалуй… (Кивнул на кровать за занавеской.) Она еще от меня не остыла… и я еще все помню.

Е л и з а в е т а (просияла). Помнишь, Коля?!

С н е г и р е в. И цветочки на занавеске, ромашки эти… перо сквозь наволочку кололось, и свежими полами в темноте пахло… все помню.

Е л и з а в е т а (несмело). А меня, Коля?..

С н е г и р е в (глядя на нее). И тебя… всю.

Е л и з а в е т а (счастливо). Вот этого подарка к свадьбе я и ждала от тебя… лучшего никто не подарит!.. (Пауза.) Замуж иду… Или поздно, ты считаешь?

С н е г и р е в. Ты — молодая.

Е л и з а в е т а. Тебя старше. Сединки в волосах…

С н е г и р е в. Не видать.

Е л и з а в е т а (не удержалась). А ведь я тебя как любила!..

С н е г и р е в. Не по-нашему вышло.

Е л и з а в е т а. А ты меня?

С н е г и р е в (уклонился от ответа). Дело прошлое.

Е л и з а в е т а. А все же?..

С н е г и р е в. Так ведь замуж идешь, Лизавета! Вон платье подвенечное, фата, — о чем ты?!

Е л и з а в е т а (настойчиво). А все же?..

С н е г и р е в. Брось, Лиза…

Е л и з а в е т а (неудержимо). Все же, Коля, все же?! — мне надо это!

С н е г и р е в. Что — это?..

Е л и з а в е т а. Чтоб сказал ты мне напоследок! Хоть с опозданием, Коля! — скажи, что тебе стоит?!

С н е г и р е в (не сразу; искренне). Любил я тебя, Лиза, любил. Честно. Не сомневайся, любил.

Е л и з а в е т а (со счастливой печалью). Ну вот… хоть и под вечер, а — дождалась…

С н е г и р е в (увидел на комоде часы, которые он починил). Будильник-то ходит?

Е л и з а в е т а. Минутка в минутку!

С н е г и р е в. И звонит?

Е л и з а в е т а. Маринка ни разу училище не проспала!

С н е г и р е в (прислушался). Тикает… (Пауза.) Что ж… пора мне.

Е л и з а в е т а (не сразу). Я провожу тебя. Я скоро, только переоденусь. (Ушла в соседнюю комнату.)

С н е г и р е в (прислушался опять к будильнику). Тикает…

Вошла  М а р и н а.

(Ей — о подвенечном, платье.) Твое?

М а р и н а. Тебя не спросила!

С н е г и р е в. Скоро свадьба?!

М а р и н а. Когда надо.

С н е г и р е в. Жаль, не знал — подарок бы привез.

М а р и н а. Дорога ложка к обеду.

С н е г и р е в (погладил платье ладонью). Белое… Я пойду.

М а р и н а. Так мать провожать собралась!

С н е г и р е в. Жених-то — ничего?

М а р и н а. Экстра.

С н е г и р е в. Тем более — гляди в оба. (Неожиданно.) Мать береги.

М а р и н а. С тобой не посоветовалась!

С н е г и р е в (пошел к двери, остановился на пороге). Береги.

М а р и н а (неожиданно). А то — оставайся, черт с тобой… Места хватит, тем более Леньке все равно в армию идти… Оставайся, куда тебе?..

Он ничего не ответил, постоял, ушел за дверь.

Из соседней комнаты — в пальто, в выходном платке и в новых, ненадеванных сапожках на каблуке — вышла  Е л и з а в е т а.

Е л и з а в е т а (не найдя Снегирева). Ушел?..

М а р и н а (мягко). Не надо, мама…

Слышно, как тикает будильник.

Е л и з а в е т а (оглянулась на будильник). Тикает…

М а р и н а (подошла к матери, обняла ее). Время укорачивает.

Е л и з а в е т а (упрямо). Тикает…

7

Тот же поезд, то же купе, те же  А н г е л и н а  и  С н е г и р е в.

А н г е л и н а (пересчитывает деньги в пачке). Копила, копила, экономила, триста рублей насобирала, говорили — за Комсомольском цигейковые шубки натуральные навалом, японские. Как же, только и дожидались меня! (Убрала деньги в сумочку, сумочку — под подушку.) Трешками сто бумажек…

С н е г и р е в (вспомнил). Платье белое сшей, подвенечное… и фату, вот и нет твоих денег.

А н г е л и н а (мельком взглянула на него). Предложение никто пока не сделал… Как ты меня на этот-то раз отыскал?

С н е г и р е в. Семь суток туда, семь обратно, семь — отгул…

А н г е л и н а. Поездов много.

С н е г и р е в. Рассчитал.

А н г е л и н а. Что ты обо мне знаешь? — только в поезде и видишь, при исполнении обязанностей. А какая я в жизни… Куда на этот раз едешь?

С н е г и р е в (не сразу). Где меня не ждут.

А н г е л и н а (просто). Так ошибся ты поездом, Коля… я-то как раз и ждала тебя.

С н е г и р е в. Вот он я.

А н г е л и н а. Смешно… два раза всего и виделись, да и то в пути, случайно… Глупая я, да? — доверчивая.

С н е г и р е в. Так ведь это я твой поезд караулил, считал дни, боялся просчитаться…

А н г е л и н а. Не просчитался…

С н е г и р е в (перебил ее). Веришь мне?..

А н г е л и н а. Как себе, Коля.

С н е г и р е в (усмехнулся). Вот, вот!.. (Нетерпеливо.) Раньше мне одного этого и надо было, за одно за это я как за соломинку цеплялся, — чтоб кто-нибудь, чтоб хоть кто-нибудь поверил, что не я убил, что не убийца, не мог, рука не поднялась… чтоб кто-нибудь хотя бы сомневался!.. Генка, Федька, Санька, Митька — кто угодно, только не я! Все у меня на этом держалось — не я!

А н г е л и н а (упорно). Не ты, Коля!

С н е г и р е в. Не я… Только мне мало этого стало — потом, после той драки в колонии, когда я за человека заступился… Мог! — вот что я про себя подумал! Тогда, ночью, на пустыре, пьяный, — мог! Я ли, Генка, Федька… любой из нас, значит — и я. И тогда мне стало без разницы — я или не я… все равно — я!

А н г е л и н а. Но теперь ты такой суд прошел, такую муку.

С н е г и р е в (подтвердил). Такой огонь!.. — только мне это еще доказать надо… не знаю, кому, где, как… а надо! Выхода нет, сам себя к стенке припер — надо!

А н г е л и н а (взяла его руки в свои). А я — не доказательство?.. Да разве же я могла бы тебя полюбить, если б не знала, не верила?! Ты посмотри на меня, посмотри! — разве ж я любила бы тебя, если б хоть на грамм сомневалась?!

С н е г и р е в (мягко). Ты не мне, ты себе веришь.

А н г е л и н а. А я теперь не знаю — где ты, где я. Для меня это теперь — одно. Что с тобой, то и со мной.

С н е г и р е в. Ты, да… Но, выходит дело, я опять за соломинку хватаюсь, опять на чужую силу рассчитываю — хоть бы и на твою! — на чужую любовь… А из меня самого — весь воздух вышел, пустой я, порожний, так?!

А н г е л и н а (мягко). Просто ты все еще боишься, Коля…

С н е г и р е в (настойчиво). Кого? Чего?!

А н г е л и н а. Жизни, людей… Себя боишься.

С н е г и р е в (согласился). Боюсь… Мыкаюсь, себя мучаю, тебя, всех, живу на колесах… А ведь на любой станции выйди — вольному воля, кто меня держит?! — на любом полустанке!.. Какая разница — где, когда? Ведь все равно не миновать — когда-нибудь, где-нибудь… (Усмехнулся.) Где меня не ждут…

А н г е л и н а. Докажешь, Коля! Не сомневайся! Мне же доказал!

С н е г и р е в (покачал головой). Это нельзя раз и — на все времена… это — до последнего часа… Это только мертвым годится — спи спокойно, дорогой товарищ, а живым.

А н г е л и н а (спокойно). Я буду ждать. Мне не к спеху, я — упорная.

С н е г и р е в. Ты и этот поезд… третий раз я Россию — из конца в конец… если не считать первого раза, когда я на жизнь сквозь решетку в окошке глядел… Так это и не я глядел, а моя обида, страх, пьяная моя глупость… Третий раз — из конца в конец…

А н г е л и н а. Жизнь — она тоже доверчивая. Нам с ней от тебя только тебя и надо, какой ты есть… не какой был, а — какой есть! Ты ничего не бойся!

Поезд замедлил ход.

Перевал…

С н е г и р е в. Опять встречного будем ждать?

А н г е л и н а. Теперь уж по графику. Станция тут теперь, строительство. Почту сгружаем, продукты, свежее пиво… Да и сходят многие — стройка. Тыщи народа понаехали…

Поезд остановился.

(Неожиданно решилась, достала из-под подушки сумочку, из сумочки — деньги, протянула их Снегиреву.) Возьми! Возьми, возьми, шубок все равно нету, да и старое мое пальто вполне еще новое, а тебе они сгодятся!

Издали, приближаясь, шум встречного поезда.

Успеешь, мы не сразу тронемся, стоянка четыре минуты. Иди! — ну иди же, чего ты ждешь! Где чемодан-то?! — иди, иди! Вон уже встречный слыхать!..

С н е г и р е в (крепко ее обнял). А ведь мне и без тебя уж — никак…

А н г е л и н а. Это легко запомнить — семь суток туда, семь обратно… Я не сгину! Сам решишь, скажешь — когда время, срок… Ты только поезда выходи встречать… семь туда, семь обратно, — не спутай… Да иди же, иди! — и не бойся, ничего не бойся! Иди, снегирь, иди!..

Он обнял ее еще крепче.

Мимо, грохоча железом, мчится встречный поезд, застилая свет в окне, и, пока он не пройдет, в купе темно.

Промчался, оборвался грохот, снова тихо и светло.

В купе — одна Ангелина.

(Машинально взглянула на часы.) Ничего, нагоним…

Поезд мягко дернулся, пошел.

Ровный стук колес.

(Глядя неотрывно в окно; счастливо.) Нагоним, нагоним…

К о н е ц

1975

Примечания

1

Перевод И. Эренбурга.

Content

Жажда над ручьем

СЕРЕБРЯНЫЙ БОР Лирические сцены в двух действиях

Действие первое

Действие второе

ПРОЕЗДОМ Провинциальная комедия в двух действиях

Действие первое

Действие второе

ГДЕ ТВОЙ БРАТ, АВЕЛЬ? Монолог в двух частях

1

2

МИР БЕЗ МЕНЯ Драматические сцены в двух действиях

Действие первое

Действие второе

МЕССА ПО ДЕВЕ Диалоги в двух главах

Глава первая

Глава вторая

ЖАЖДА НАД РУЧЬЕМ Веселое и горестное представление в прозе и стихах с прологом и эпилогом

Пролог

Действие первое

Действие второе

Эпилог

ПОХМЕЛЬЕ Драма в двух действиях

Действие первое

Действие второе

Примечания