Девушка без сердца

Даниэль Брэйн

Глава первая

Может быть, это был рай. Никогда не задумывалась над этим.

Но каждый раз, когда я смотрела из окна своего кабинета — с невероятной высоты семьдесят третьего этажа — и видела раскинувшийся внизу огромный город с его вечным движением — десятками тысяч кэбов, сотнями тысяч велосипедов и спидвеев, миллионами спешащих куда-то людей, — пятна зелени между домами, огромный парк на самом горизонте — королевский дворец, я благодарила кого-то там, мне неведомого, за то, что мне так повезло.

За моими плечами уже десять лет напряженной работы, до этого — пять лет обучения. На плечах — капитанские эполеты. На стенах — множество грамот, наград и фотографий. Часть фотографий пугает некоторых посетителей, но никто не в претензии: это моя работа. Я ее люблю и неплохо справляюсь с ней, как мне кажется, но если и кажется, то точно не мне одной. Просто так еще никому не удавалось занять эту должность и этот кабинет.

Меня зовут Сью Мэрианн, и я — капитан Королевской Магической Полиции, глава криминалистической экспертной лаборатории.

Каждый рабочий день начинался по-разному: выезд на место происшествия, показания в Королевском Суде, копание в бумагах или каком-нибудь трупе. Мы, криминалисты, предпочитаем, когда ведущий дело следователь торчит за плечом, потому что это избавляет нас от кучи писанины. Следователи, как правило, не возражают — такая возможность задать нам любой вопрос, вот Процедурная Комиссия то и дело оспаривает их присутствие. Пока безуспешно, потому что Суду, в конце концов, безразлично, кто конкретно что делал на вскрытии и кто оформлял какие бумаги, трупу это уже все равно, а дело должно быть раскрыто. Желательно — в самый короткий срок, как повторяет наш комиссар. Но чаще всего мое утро начиналось в архиве, потому что действительно важных дел было не так уж и много, а вот нераскрытых, старых как раз полно.

Что же, как и везде, у нас развивается магия. С каждым годом все больше изобретений выходит на рынок, с каждым годом все проще раскрывать преступления. А раз проще, то почему бы и не занять целый штат лаборатории и меня лично давно забытыми «висяками»?

Но сегодня у меня не было никаких важных дел. Ни в Суде, ни в морге, ни в архиве. И поэтому я смотрела на город, преисполненная спокойной гордости: вечером по всем каналам магвидения и магнету прошла информация о передаче в Суд раскрытого дела шестидесятилетней давности. Больше полувека тонкая папка с протоколом осмотра места преступления лежала в архиве, но недавно одобренная Процедурной Комиссией технология распознавания принадлежности физиологических жидкостей помогла мне доказать, что именно арестованный и был серийным убийцей. Ерунда, скажете вы? Я поспорю. Быть уверенным в чьей-то вине, точно знать, что не случилось судебной ошибки, не менее важно, чем раскрыть преступление по горячим следам.

Я прикидывала, чем сегодня заняться. Можно было сделать вид, что у меня много дел, и сбежать куда-нибудь за город. Можно было, наконец, почитать пару книг, отложенных до лучших времен. Можно было пересилить себя и позаниматься фанданским языком, потому что, как ни крути, было стыдно, что уровень знаний важнейшего языка в моем возрасте — всего-то позорнейший В-1. Но занятия языком я отмела с легким сердцем, потому что тут важна регулярность, а где мне ее было взять?

— Сью?

Я не услышала, как открылась дверь кабинета, и Джилл Энни, референт лаборатории, застала меня врасплох. И в ее коротком «Сью» было что-то, что заставило меня тут же похерить все планы: так уже было, и далеко не один раз.

— Скажи, твоя парадная форма в порядке?

Я озадаченно дернула плечом и задумалась. Последний раз я надевала парадную форму сто лет назад… Ну, год назад точно, на сорокалетний юбилей создания Королевской Полиции. После этого я носила ее в чистку, так что если в ней за этот год не проела дыры моль — все в порядке.

— Насколько я знаю, да, — уклончиво ответила я. — Ты, надеюсь, меня не обрадуешь, что сегодня по этому делу о маньяке я буду давать показания в Королевском Суде под кучей камер?

— Каком маньяке? — озадачилась Джилл. — Тебе уже позвонили?

— Я вчера отправила материал, — объяснила я и указала на свой планшет. — По нашему магграму уже сообщили, что пресса бурлит.

— А что-нибудь еще, кроме канала лаборатории в магграме, ты читаешь? — ехидно спросила Джилл. Она вздохнула, закрыла дверь, прошла к моему столу и села в кресло. Хорошо, что не в мое — Джилл бы в него, наверное, просто не поместилась. — Новости, например, не смотришь? Развлечения, ток-шоу? Сериалы?

Я опять дернула плечом.

— Джилл, я люблю проверенную информацию, а такую можно словить только в наших каналах. Ну и сериалы…

— Это глупость и выдумки, и время можно потратить с гораздо большей пользой, если провести его в зале или бассейне, — процитировала она мои же слова, после чего демонстративно выбрала из вазочки со сластями, которую я держала для посетителей, самое калорийное печенье и тут же его сжевала. — А еще ты избавлена от недовольства, что твой любимый сериал три раза прерывали срочными новостями. Во сколько ты сегодня пришла?

— Как обычно, в пять, — я закатила глаза. — Когда в зале никого, даже тренеров.

— Ну, новости начались в шесть, я как раз собиралась на работу и смотрела «Несчастнейшую Элизабет Кейтлин»… В таком случае я не буду тебе ничего рассказывать, просто будь в курсе, что через тридцать минут комиссар будет ждать тебя в холле. И ты должна быть при полном параде. Это значит, — прищурилась Джилл, поднимаясь и цапая еще одно печенье, — при параде настолько, чтобы при виде тебя ее величество не растеряла свое величие…

И, посмеиваясь, Джилл ушла.

Настроение у меня сразу упало. Конечно, это очень по-королевски: вызвать к себе комиссара Полиции и криминалиста, который раскрыл дело из тонкой папки, и под телекамеры поблагодарить их, а заодно и магов, которые придумали технологию. Разумеется, не забыть и спонсоров, потому что сразу пойдут вливания на новые разработки. Мой бывший как раз этим и занимался — оценкой перспективности магических проектов, и я немного была в курсе. Скучно, как и мой бывший, а главное, я здесь вообще ни при чем, разумнее было бы вызвать оформившего все это дело сонного следователя.

Но я еще не сошла с ума, чтобы спорить с самой королевой. Поэтому я, вздохнув, полезла в свой шкаф, достала парадную форму, убедилась, что моль пока не успела ее потрепать, потом скинула удобные рабочие шмотки — комбинезон, портупею и сапоги — и влезла в удушающе противный костюм. В нем меня радовали только эполеты — звание я получила согласно заслугам. Зато туфли на каблуках загоняли гордость туда, где ей и было самое место.

Ковыляя, я спустилась вниз. По пути мне встречались коллеги, но они все понимали: кивали сочувственно. Я кивала в ответ, королевский дворец — то самое место, куда очень хочется попасть только впервые. Потом понимаешь, что там или жарко, или холодно, говорить толком не получается — везде эхо, а повышать голос не позволено протоколом, на полу или проклятый ковер, или такой натертый до блеска мрамор, что того и гляди растянешься на глазах у всех. А еще там пусто, как будто и нет никого, кабинеты для совещаний унылые, с улицы не проникает ни звука, а если пойти в буфет… Даже на премьерах Королевской Оперы цены душевнее. А в туалетах, если вдруг зазеваешься, тебя тут же обдаст струей освежителя воздуха, и никакие духи тебе не помогут в ближайшие полчаса.

И протокол, о котором я уже упомянула. Не вытягивать руку в направлении ее величества, не сидеть, не кашлять, не чихать, ни в коем случае не отворачиваться и не поворачиваться к ней ничем, кроме лица, при разговоре не смотреть королеве в глаза, но в то же время и не отводить взгляд — тот, кто все это придумывал, был, наверное, умалишенный. Так что — да, я бы тоже сочувствовала тому, кто направлялся бы сейчас к королеве вместо меня.

Комиссар сидел в холле нахохленный и тоже весь при параде, и все, кто заходил или выходил из здания, на всякий случай обходили его по дуге. Он был свой, неплохой мужик, но когда надевал форму — становился неуправляем.

— Здравия желаю, господин комиссар, — отчеканила я, вытягиваясь перед ним и щелкая ненавистными каблуками.

— Нарушаете устав, капитан Мэрианн, — буркнул комиссар и тяжело поднялся. Ну, в принципе, он был прав, потому что перед сидящими не представляются. — Как всегда, ограничились информацией группы в лабораторском магграме?

— Так точно.

— И в чате не появлялись?

— Никак нет.

Комиссар хмыкнул.

— Ладно, — и против обыкновения предложил мне пройти в дверь первой. — Ты у нас вчера — герой.

— Почему же вчера, господин комиссар, — обиделась я. — Дело я сдала, конечно, вчера, но за наградами мы едем сегодня?

Возле машины нас нагнал Эндрю Карл, адъютант комиссара, и успел открыть пассажирскую дверь. Эндрю был веселым, улыбчивым парнем, но сейчас казался каким-то прибитым, несмотря на весь адъютантский парад.

— За наградами, а? — иронично спросил комиссар у адъютанта. — Дай-ка госпоже капитану утренние сводки.

Я не успела удивиться тому, что еще только девять утра, а сводки всегда появляются в десять. Эндрю посмотрел на меня сочувственно, захлопнул за мной дверь машины, уселся рядом с водителем и протянул мне планшет.

У меня мелькнула нехорошая мысль. Настолько, что я предпочла бы ее отогнать, только не получалось. Неужели мы что-то напутали? Неужели наше громкое расследование преступлений давно мертвого — да Создатели, он умер от старости в тюрьме! — маньяка имеет какой-то изъян? Как всегда, пресса спешила с сенсациями, и вот, скорее всего, результат.

И я открывала страницу со сводками с некоторым опасением, пусть и не представляла, что именно может пойти не так.

И уже в следующую секунду подумала, что это какая-то шутка. За комиссаром подобное не водилось, но кто его знает, годы меняют людей. Если это был розыгрыш, то сделан, конечно, отменно, и я, опустив планшет на колени, уставилась на комиссара даже с какой-то обидой.

— Вы это серьезно? — глупо спросила я. — Ректор Королевской Магической Академии задержан при попытке избавиться от трупа своей жены?

Глава вторая

Надо было, конечно же, понимать, что ректор Магической Академии — это фигура. Такой же эффект могло бы произвести сообщение о том, что от трупа жены пытался избавиться наш комиссар. Или кто-то из членов королевской семьи, или министры и высокопоставленные генералы. Комиссар мне, разумеется, ничего на вопрос не ответил. Я еще раз взглянула на сводку в планшете. Броское название — на это мы мастера не хуже прессы. Точнее, есть и у нас юмористы.

Но наши сводки не похожи на репортажи. Они сухие, в них нет леденящих душу подробностей — часть из которых еще и выдумана журналистами. Никто не вещает зловещим и полным трагедии голосом с экранов, потому что сводка — сухая информация и больше ничего.

Но зато я могла верить тому, что написано. Абсолютно и безоговорочно, потому что в наши сводки никогда не попадали непроверенные факты.

«17.08.5019 в 02.45 на пульт Службы Экстренной Помощи, Веренира, Центральная, поступил звонок с аппарата мобильной магической связи (номер абонента ММС можно узнать по запросу в архиве). Женщина, представившаяся (персональные данные абонента можно узнать по запросу в архиве), сообщила диспетчеру СЭП, учетный номер в базе: 91312, о передвижении по улице Байе в направлении площади Римео мужчины в крови. На предложение оказать помощь и вызвать машину подразделения Медицины Экстренных Ситуаций мужчина не ответил, продолжал идти.

Звонок был переадресован в подразделение СЭП Королевской Магической Полиции в 02.47 с целью проверки информации.

В 02.51 оперативный патруль КМП Верениры, номер 62254, на месте, указанном в первоначальном устном заявлении, обнаружил равномерные капли темной жидкости, предположительно — крови, в Управление Быстрого Реагирования СЭП передано сообщение о предполагаемой жертве нападения, выехали патрули: 62230, 62780, 62781...»

Это очень тоскливо звучит, да, я знаю. Но вы только представьте, как по звонку небезразличного человека в считанные минуты закрутилась огромная махина всех наших служб! Возможно, на мужчину напали. Он был, вероятно, в глубоком шоке, поэтому продолжал идти, не реагируя на попытки помочь. Веренира огромна, но в ней редки серьезные преступления, учитывая ее население — двадцать три миллиона! — потому что камеры на каждому шагу и повсюду оперативные патрули.

В общем, уже через пять минут мужчину обнаружили наши патрульные. Он действительно шел на площадь Римео — излюбленный городской парк с фонтанами и световыми инсталляциями. Что бы было, если бы он до Римео добрался, я себе представляю с трудом до сих пор, потому что через каждые несколько шагов он ронял капли крови.

Патрульные остановили его и задали стандартные вопросы: имя, имя, понимает ли он, что они говорят, в состоянии ли отвечать, что с ним случилось. Мужчина не отозвался ни разу и сделал попытку уйти, и, конечно, патрульные ему не позволили.

Каждый оперативный патруль состоит из двух полицейских и одного парамедика. Мужчину стали осматривать, и вот тут — да, я тоже перечитала эти строки несколько раз — парамедик обнаружил, что мужчина вовсе не ранен. А кровь, которая капала на мостовую, — кровь из чьего-то сердца.

«Предположительно человеческого», — так написано было в сводке, но лишь потому, что на тот момент это не было установлено экспертизой. Мы не имеем права выдавать догадку за факт. Но опытный парамедик не мог сомневаться в том, что он видит.

Мужчина нес чье-то сердце на площадь Римео. Где толпы туристов.

Его задержали, доставили в отделение. Документов при нем не оказалось — хотя большинство людей постоянно носит идентификационный браслет, это не является обязательным. Он не оказывал сопротивления при задержании и даже позволил забрать у себя сердце, которое оторопевший от ужаса парамедик поместил в контейнер для оторванных конечностей. И его личность установили не сразу, но когда установили!

В сводке было написано так: «Предварительно опознан сотрудником 62 отделения КМП Верениры». Комиссар же, кривя почему-то губы, бесстрастно проинформировал, что выглядело это иначе: «Погодите, а это не ректор Магакадемии?». Примерно так же прозвучала бы фраза «А это не президент Фанданской Конфедерации?», и точно с таким же ответом: «Да, правда, похож». А формальное опознание прошло позже, когда начальник шестьдесят второго отделения рискнул и сделал запрос в медицинский архив. С нарушениями требований Процедурной Комиссии, и, конечно, наш комиссар понимал, что его впереди ждет битва «процессуальные нормы против правопорядка». Как правило, он их выигрывал, потому что никогда не ставил на ответственные должности тех людей, которые грамотно рисковать не умели.

И в тот момент, когда довольная я нырнула в бассейн нашего фитнес-центра, к дому ректора уже летели машины оперативных служб. И да, прибавил комиссар, в том числе следователь. С особыми полномочиями, а так у нас называются те, кто имеет право не дожидаться санкций Суда на любые процессуальные действия. Оперативная необходимость — и этим все сказано.

В квартире — роскошном пентхаусе на пятьдесят втором этаже — обнаружили частично расчлененное тело девушки. Двадцать девять лет, брюнетка, замужняя, регистрационная идентификация по данному адресу, совместный собственник жилья, опознание на месте по найденному на месте происшествия идентификационному браслету: супруга ректора, первая и единственная, театральный декоратор, выпускница Высшей Королевской Школы Искусств, скончалась предположительно за десять часов до обнаружения трупа, причина смерти — предположительно удушение, предположительно руками, сердце изъято посмертно, кисти рук отрезаны посмертно, на месте происшествия не обнаружены, других видимых повреждений на теле нет.

Я сидела, уставившись в затылок Эндрю, и слушала пыхтение комиссара. И думала, что если бы прочитала это в прессе, то посчитала бы, что такой «уткой» мстит кто-то из обойденных премией или должностью сотрудников редакции. Не просто невероятно — в голове не укладывается. Да, с таким же успехом можно было бы сообщить, что королева пыталась провезти через границу за пазухой полкило запрещенных к обороту веществ или что министр здравоохранения до сих пор не умеет читать.

Ректор Магической Академии — это фигура. Об этом я уже говорила. Просто так не стать не то что ректором — даже студентом Академии. Я вот не стала…

«Нет данных», — так было написано в ответном сообщении на мое заявление.

Тогда я об этом еще не знала, но мне ничего не мешало попробовать. Да, данных нет. Управление магией — как способность к какому-то виду спорта, музыке или актерскому мастерству. Это талант, хотя и инженерный, не имея его, учиться бесполезно. Магия не дается конкретному человеку, но ее можно себе подчинить. Так, чтобы ехал автомобиль, передавалась на расстояние информация, работал компьютер, выдавал показания медицинский прибор. Факультетов в Академии множество — еще больше кафедр. Ректор, насколько я понимаю, тот, кто может заменить любого декана. Подробностей всего этого я не знала, хотя и хотела бы знать. Но — мне отказали.

Именно тот человек, которого сегодня заключили под стражу по подозрению в совершении убийства, которое не имело никакого смысла.

Я заставила себя вернуться к планшету. Машина встала в пробке, и комиссар встревоженно поглядывал на часы. Вообще их уже почти никто не носил, только как украшение, но почему-то часы являлись частью парадной формы высших чинов полиции, начиная с полковников. Причину этого никто не знал, но полагали, что часы просто забыли из описания формы исключить.

Сводка обновлялась в режиме онлайн. Вот сейчас я уже прочитала, что сердце и труп отправили ко мне в лабораторию, и осознала всю степень несправедливости. Вместо того, чтобы работать сейчас за своим столом, я торчу в пробке в неудобной одежде, а потом буду вынуждена выслушивать от королевы и кучи министров предположения, как так произошло. Какой в этом смысл, разве мы сейчас это знаем? Это не более чем оперативная информация! Все может быть совершенно не так!

Я вздохнула и передала комиссару планшет. Он тоже прочитал сообщение об отправке тела и сердца в лабораторию и сочувственно хмыкнул:

— Жалеешь, что ты не там?

— Конечно, — ответила я. — Мое дело — работать с уликами. Зачем я понадобилась ее величеству?

— А зачем ей понадобился я? — Если бы мог, комиссар развел бы руками, но с его комплекцией в машине это было весьма затруднительно. — Хочет спросить у нас, как мог человек такого таланта и такого положения убить собственную жену. Заметь, что вряд ли «зачем» или «почему»...  Между прочим, — с упреком сказал он, намекая на мое безразличие к любым ненужным мне сведениям, — я уже просмотрел биографию в «Кто это есть». Первый брак, невозможная любовь и просто мардаанские страсти.

Тут хмыкнула уже я: известная еще двенадцать веков назад пьеса о мардаанце, задушившем свою жену.  Комиссар, кажется, тоже понял, что сравнение вышло слегка неуместным.

— Главное — не ляпнуть это при королеве, — озабоченно пробормотал он и опять посмотрел на часы. — Эндрю, что там такое?

— Магбус перекрыл улицу, — тут же ответил Эндрю. Вот почему его так ценил комиссар — у него был ответ, похоже, на любой, самый каверзный вопрос: с того места, где мы стояли, магбус не было видно. Эндрю просто продемонстрировал нам с комиссаром свой смартфон: — Сводка дорожников, ничего страшного, просто кто-то надумал рожать прямо в магбусе. Сообщают, что головка уже показалась. Никому не дают проехать, вот и стоим, а медиков и патрули пускают в объезд.

Даже с «мигалкой» мы бы не пробрались: окружающим нас машинам просто некуда было деваться.

— Никакой дисциплины, — проворчал комиссар, а я улыбнулась, но тут же снова вернулась в нашему делу.

— Как вы полагаете, — осторожно начала я, подозревая, что ему может быть что-то известно из того, что еще не успело попасть в нашу сводку, — все это, — и я указала на планшет, — действительно так или есть подводные камни? Следователь уже работает, вот будут ли ждать меня…

Я вздохнула. Загнала обиду поглубже. Классных криминалистов у нас хватало, и со стажем побольше, чем был у меня. Я управленец высочайшего класса, потому и возглавляю лабораторию, но для того, чтобы провести подобную экспертизу, нужен просто человек с опытом. А заместитель мой перед напором следователя мог спасовать...

— Все преступления в этом мире, — наставительно сказал комиссар, — совершаются только из страха. И не вздумай сейчас сообщать, чтобы тебя дожидались.

Вот поэтому он и был комиссаром — потому что знал нас всех как облупленных. Потому что всегда мог положиться на нас или, наоборот, предостеречь.

— Я не буду, — с деланным равнодушием пожала плечами я. — Даже если вопрос будет связан с экспертизой генетического материала, у меня полно отличных специалистов. В любом случае сейчас задача лаборатории — определить время и причину смерти и принадлежность сердца найденной жертве. И далее — все, как положено. Мы не ведем следствие.

Комиссар задумчиво постучал пальцами по планшету.

— Боюсь, что в этот раз нам придется сделать немного больше.

Я изумленно на него уставилась. Больше — в каком это смысле? Допустим, в каких-то случаях мы можем наплевать на мнение Процедурной Комиссии, но как криминалистическая лаборатория может вести следствие? Мы даже этому не обучены!

— Боюсь, — с нажимом повторил комиссар, — что сейчас нам придется доказывать, что ректор этого убийства не совершал.

Глава третья

Можно было сказать — неожиданно, но я бы в таком случае покривила душой. «Но он бы никогда!» — я не раз уже слышала. Это во время следствия, если мне случалось оказываться на допросе, а вот в зале суда свидетели резко менялись. «Надо было заметить», «мне казалось странным его поведение», «в последнее время все шло не так» и прочие самообвинения, на самом деле — действительно нечто похожее на чувство вины. Если бы каждый мог заметить и вовремя сигнализировать, о чем тогда можно было бы вообще говорить, но проблема была именно в том, что ни странного, ни «не такого», а про наблюдательность окружающих лучше было бы промолчать.

Я вздохнула. Я понимала, что королеве тоже трудно в это поверить, хотя, конечно, придется.

— Улики есть улики, господин комиссар.

Комиссар тоже вздохнул:

— Постараемся донести это до королевы. Не думаю, что она станет настаивать, она умная женщина, но временами эмоциональная.

Тут я была абсолютно согласна. Королева — настоящая глава государства, не для красоты, не для галочки и не ради традиций. Она непосредственно занята очень многим, и насколько я знаю, если взять того же президента Фанданской Конфедерации и их же премьер-министра, то их обязанности примерно распределятся между нашей королевой и нашим премьером. В ведении королевы — образование, здравоохранение, полиция, армия, в общем, то, что касается социальной сферы и безопасности. Внешней политикой занимается только премьер, хотя присутствие королевы все равно везде обязательно, но это уже не наша инициатива, а мировой протокол. С другой стороны, мы страна хоть и немаленькая, но никуда особо не лезем, все, что в мире творится, проходит как-то без нас. В этом тоже немалая заслуга ее величества: в первую очередь — благо и интересы граждан. Именно так, не «подданных», а «граждан». В пиар-отделе дворца кто-то отлично работает.

— Учитывая, что Академия — первая в рейтинге… — начала я, а договаривать даже не стала. Комиссар это знал не хуже меня. Да, бюджет имел очень немало дохода от обучения иностранных студентов, которых обычно было сорок-пятьдесят процентов. В иные годы доходило и до семидесяти, если в стране не набиралось достаточно одаренных. Магическая инженерия — область высокодоходная и отличное вложение капитала, где бы ты ни родился.

— Мы можем опоздать, — заметил Эндрю, повернувшись к нам. — Вроде они там немного задвигались, но, может, воспользуетесь спидвеями?

Я не любила спидвеи, но согласно кивнула. Комиссар же тоскливо поморщился.

— Прибудем к королеве пешком.

Но махнул рукой, вернул Эндрю планшет и, оглянувшись, открыл свою дверь. Раз так, и мне нужно было выходить тоже.

Улица стояла. Никто не сигналил, не гудел, не ругался. Терпение — добродетель, доверие к действиям властей — залог процветания. Да, это не были лозунги, и мне это нравилось. Мне нравилось, что я тоже власть и мне доверяют тоже. Я делала все для того, чтобы оправдывать это доверие.

Мы обошли машины, стоящие в соседнем ряду, пересекли две полосы, отведенные для движения кэбов, велодорожку и подошли к спидвею. Свободные скейты есть почти всегда, так что мы с комиссаром спокойно встали на них и направились ко дворцу.

Странное дело, а может, закономерность, что ногами ходить у нас очень не любят, а вот любой зал или фитнес-центр всегда забит почти до отказа. Ну и, конечно, зависть к тем, кто передвигается на велосипедах — ни в костюме, ни тем более в форме это уже себе не позволить. Велосипед у меня тоже был, правда, вспоминала я о нем крайне редко: ездить на них можно только по велодорожкам, а они в основном в городах.

Спидвей работает, как и все остальное, на магии. Автор изобретения, фанданец, кажется, мультимиллиардер. Стал им, когда запатентовал технологию: просто держи в голове, куда тебе надо, и скейт сам проложит нужный маршрут. Вот как это работает?

А ведь наш арестант, наверное, знает.

Но в самом деле, как и почему? Это я уже не о магии, а об убийстве. Я оглянулась на комиссара, но он был занят тем, чтобы удерживать равновесие. Надо бы нашему шефу сказать, что в зале есть тренажеры специально для скейтов, подумала я. И выехала чуть вперед, чтобы комиссар мог держаться за мной, и заодно — чтобы немного прикрыть его от летящий навстречу пыли. Не то чтобы ее много, конечно, но все равно неприятно, а моя припыленная физиономия не выглядит так комично, как посеревшие комиссарские усы.

Если бы не комиссар, я бы слегка увеличила скорость. Ровно так, чтобы можно было занять левую полосу, потому что превысишь — и полгода, а то и год, ни один скейт под тобой не тронется. Это уже была заслуга нашего гражданина и выпускника Магической Академии, ныне — заместителя председателя Процедурной Комиссии. Но мне пришлось под комиссара подстраиваться и при этом держать в голове пункт пункт назначения — королевский дворец, а не то, зачем мы туда ехали.

И я смотрела на улицы. Ровные, яркие, здания построены волнами — от невысоких, десять этажей, до небоскребов под сотню. Есть жилые здания и учебные, есть больницы и офисные комплексы. Парки, детские площадки, территория для выгула питомцев. Чего в Веренире не встретить, так это торговых центров: продуктовые магазины почти в каждом доме, а все остальное — за пределами города. Хотя большинство людей предпочитало заказывать все онлайн, а правительство это лишь поощряло: так, например, если компания по доставке брала на работу людей — ей полагались налоговые льготы. Если эти люди использовали для работы велосипеды — их подоходный налог был настолько смешной, что и упоминать эту цифру не стоило.

В направлении королевского дворца спидвей стал совсем свободным: сюда мало кто ездил, если только по делу, и то — не к самой королеве, а в канцелярию. Но таких посетителей было немного: получатели грантов, журналисты, иногда — адвокаты, когда надо получить резолюцию королевы для срочного рассмотрения какого-нибудь очень важного спора. Только вот ехали они со всей страны, поэтому на нас с комиссаром поглядывали с определенной опаской.

Спидвей заканчивался большим кругом, освободившиеся скейты выстраивались на компактный многоярусный паркинг, дальше можно было идти только пешком. И это был тот этап в посещении дворца, который я очень любила.

Королевский парк — великолепнейшая ботаническая коллекция. Тысячи уникальных растений со всего мира, прекрасно прижившиеся в нашем климате, одуряющие запахи, яркие, будто совсем не природные, краски. Синие, желтые, сиреневые, белые, розовые, алые, как пятна крови, цветы…

Да уж, как пятна крови. Я перестала изображать из себя романтика и патриота. Мне предстоит немало не самых приятных минут. Комиссар тоже слегка приуныл, но, на счастье, нас уже высматривали и от тоскливого ожидания уберегли.

— Господин комиссар, госпожа капитан! Господин адъютант сообщил, что вы добираетесь на спидвее. Прошу вас, уже все собрались.

Личный референт ее величества Джон Дональд был стар. Затрудняюсь сказать, сколько ему было лет — восемьдесят? Девяносто? С учетом того, что средняя продолжительность жизни — сто пятьдесят лет, на пенсию выходят неприлично рано, всего в пятьдесят. Джон Дональд не только не торопился пополнить ряды праздношатающихся пенсионеров, но и не выглядел на свой возраст. Я знала по фотографиям, что он был уже очень зрелым мужчиной, когда королеву в возрасте двух недель представили любопытной прессе. И это был один из самых умных и наблюдательных людей, которых я только знала.

Подтянутый, с роскошной шевелюрой, с осанкой, глядя на которую, комиссар немедленно выпрямился и втянул живот. Немногословный и сдержанный, Джон Дональд вел нас по коридорам, которые я так ненавидела, в помещения, которые я ненавидела не меньше. Пару раз меня прошиб пот, а еще пару раз — просквозило. Как здесь работают люди и живет королева — я даже представить себе боялась.

Впрочем, я была сосредоточена только на том, чтобы не зацепиться за ковры каблуком и не поскользнуться, соответственно, на отшлифованном мраморе. Поэтому выкинула все посторонние мысли только тогда, когда перед нами распахнули двери одной из королевских приемных.

По протоколу мы должны были войти: комиссар первым, я — сразу за ним, встать, склониться в неглубоком поклоне, тоже строго регламентированном: чуть корпус вперед, голова слегка наклонена, потом выпрямиться и вытянуться перед ее величеством, смотря на нее, но в то же время — не ей в глаза. Но сегодня, как выяснилось, всем было плевать на придворный протокол. И уж меньше всего я могла ожидать, что ее величество чуть ли не бросится к нам бегом, как к любимым и давно не виденным родственникам.

Она была прекрасна. Не очень высокая, худенькая, даже хрупкая, с точеными, немного острыми чертами лица, роскошными темными волосами, собранными в простую прическу. Настоящая королева, истинная повелительница, хотя, думаю, если бы кто-то ее так назвал, ей вряд ли бы это понравилось. Королева — глава государства, а не украшение дворца, и ответственность она ощущала. Сейчас, как я понимала, особенно.

— Комиссар Артур, — выдохнула она, не дожидаясь, пока тот закончит традиционный поклон. Я тоже все смазала, хорошо, что никто этого не заметил. — Капитан Мэрианн. Мне жаль, что я была вынуждена оторвать вас от дел. Мне жаль, что репутация Академии под угрозой. — Она покачала головой, и в ее волосах блеснули почти незаметные крошечные бриллианты. — Я даже не знаю, как реагировать, что сказать иностранным послам. Что сказать прессе. Конференция через два часа.

В приемной была, кроме нас, тьма народу. Министры, адъютанты, секретари, королевские референты. И ее величество всех удивила, когда продолжила:

— Комиссар, капитан, и вы, Джон, — и королева изящно указала рукой на одну из дверей, ведущих в личные переговорные. — Прошу вас, мне нужно с вами кое-что обсудить.

Глава четвертая

Сидеть в присутствии королевы недопустимо. На редких фото, которые попадаются мне на глаза, исключение делается разве что для глав государств: президент Фанданской Конфедерации может сидеть, а вот премьер-министр — уже нет. Наш премьер тоже стоит, хотя он уже немолод, но протокол есть протокол.

Поэтому я не была готова к тому, что случится в личной переговорной королевы. Нас пропустили, предупредительно распахнув двери — не по нашу, конечно, с комиссаром честь, и даже не по честь Джона Дональда, — и мы оказались в небольшой холодной комнате, где шпарил кондиционер и ощущение стылости усиливалось благодаря голубым и синим цветам. Джон ловко отодвинул кресло ее величества, она села, секунду помедлила и предложила:

— Прошу, господа, садитесь. Разговор будет не самый простой...

Сперва я подумала, что ослышалась, поэтому хлопала глазами. Комиссар тоже недоумевал: у него опыт присутствия при дворе был обширнее, но и он не знал, как реагировать. А с другой стороны, кто может заставить королеву повторять просьбу дважды?

На помощь пришел умница Джон. Он легко постучал по спинке ближайшего ко мне кресла, и тогда я уже села со спокойной душой. Комиссару пришлось хуже: под его весом кресло протестующе скрипнуло, так что я начала опасаться, что моему шефу придется всю беседу просидеть мало того что не шевелясь, так еще и порядком напрягшись. Последним свое место занял Джон, и ее величество обвела нас всех уставшим, измотанным взглядом.

— То, что случилось, не поддается никакому объяснению, — начала она, и я буквально услышала, как комиссар внутренне завопил, выражая крайнее несогласие.

Да, я была готова его поддержать, и не только из солидарности или субординации. Улики есть улики, а свидетельские показания всегда имеют самое минимальное значение для вынесения приговора, больше в качестве традиции, которую никак не отменит Процедурная Комиссия и которая жутко злит всех, начиная с судьи и кончая последним бейлифом, не говоря уже обо всех нас.

— Министр Роберт предполагает, что это, возможно, диверсия, — продолжала ее величество, и каждое ее слово ранило нас с комиссаром в самое сердце. Министр Роберт — глава Процедурной Комиссии, тот еще крючкотвор. — Учитывая, что только на текущий момент подано двести семьдесят процентов заявлений…

Королева начала с самого главного, но тут я должна кое-что прояснить.

Я уже упоминала, что обычно в Академии учится сорок-пятьдесят процентов иностранных студентов, иногда больше, как правило, семьдесят процентов — это максимум. Но приоритет по закону всегда отдается нашим гражданам, так что они подают заявления и сдают экзамены первыми. Многим отказывают сходу так же, как отказали и мне. Счастливчики попадают в экзаменационный реестр и месяц доказывают, что они достойны. Проходной балл очень высок, и обучение для наших граждан бесплатное. А затем начинается большая политика.

Общее количество всех студентов, естественно, равно ста процентам. И вот если наших граждан — национальных заявителей — уже набралось примерно на пятьдесят процентов от ста, а заявлений в реестре только от иностранцев больше двухсот процентов от числа мест, то понятно, что из зарубежных заявителей отсеиваются сто пятьдесят процентов возможных студентов. На самом деле сложнее, потому что все зарегистрированные в реестре заявления делятся на несколько групп, и эти группы начинают по очереди сдавать вступительные экзамены. Если учесть, что в двести процентов изначально включены те желающие, которым нельзя отказать по причине «отсутствия данных»... Не всегда везет гражданам стран, которые на политической арене имеют вес. Бывает, что практически весь поток — из так называемых стран «третьего мира», и тогда отголоски международных скандалов доходят даже до меня.

Но Академии есть не только у нас, хотя наша по праву считается лучшей. Теперь перемножьте: огромная стоимость обучения и миллионы желающих.

— Под угрозой значительная доля бюджета страны, — коротко закончила королева.

— Министр Роберт предполагает, что это преступление имеет политический подтекст, — пояснил Джон, поняв, что королева продолжать пока не намерена. — Как вы понимаете, это… репутация Академии, массовый отток студентов и потери бюджета, да. Которые вряд ли восполнятся даже при том, что история забудется через пару лет.

Комиссар осторожно кашлянул:

— Только какую выгоду имел от этого наш задержанный? Или — на чем его подловили? Пойти на подобное на основании пустых угроз… Ваше величество, господин референт, кража, взятки, но не убийство же. Более того — убийство с расчленением. Я даже больше скажу, — он слегка повысил голос, — взятки подорвали бы репутацию намного сильнее.

Я осмелилась бросить взгляд на лицо королевы и обмерла: оно просветлело.

— Вы так считаете, комиссар?

— Убежден, ваше величество.

Королева улыбнулась. Создатели, насколько она все же красива, не была бы она королевой — я бы ее возненавидела.

— Значит, мои возражения господину министру получили достаточно оснований.

Да, и она в самом деле умна.

— Но даже если министр, как всегда, предполагает самое худшее, на репутацию Академии это ляжет огромным пятном, — заметила королева. — Уже сейчас мой пресс-центр разрывается от запросов. Посольства требуют гарантии безопасности для своих граждан. Северная Атания официально прекратила выдачу разрешений на выезд…

На месте королевы Северную Атанию я бы не принимала в расчет: они там все ходят в военной форме, у них нет ни магнета, ни магвидения, и чтобы выехать за пределы страны, нужно сильно еще постараться. Но я на своем месте, и я королеве, конечно же, не указ.

— Со своей стороны я могу вас заверить, ваше величество, что мы проведем следствие со всей тщательностью и проявим максимум такта и осторожности, — сказал комиссар. Мне казалось, он перестал понимать, зачем мы сюда явились. Или это перестала понимать я сама. Только ради того, чтобы королева убедилась в нелепости предположений министра Роберта? Это был такой параноик, что его замечания даже председатель Комиссии предпочитал пропускать мимо ушей. — Капитан Мэрианн лично возглавит команду специалистов, которые будут проводить экспертизы…

О, мой бесценный шеф, как я благодарна за это!..

— ...И лично ответит за результат перед вашим величеством.

А вот за это — не очень. Я постаралась, чтобы на лицо не наползло ничего, что могло бы не понравиться королеве, и выдавила уверенную улыбку. Вышло довольно неубедительно.

— Как вы считаете, комиссар, капитан, он и в самом деле сделал такое?

Она должна была об этом спросить. Но что мы оба могли ей ответить?

— Это выяснит следствие, ваше величество, — почтительно ответил комиссар. — Все, что я пока могу утверждать, это то, что он был задержан с предположительно человеческим сердцем, которое предположительно принадлежит его супруге, чей труп найден по месту регистрационной идентификации обоих. Я даже не буду предполагать, кто совершил само предполагаемое убийство, потому что для таких заявлений пока нет оснований.

— Это хорошая новость, — опять улыбнулась королева. Предполагаемые предположения комиссара ее, судя по всему, удовлетворили.

Она очень хотела, чтобы все было именно так, и это было понятно и объяснимо. Если убийца кто-то другой, если ректор был невменяем, допустим, от шока, если… тысячи разных если.

— Мы рассмотрим все версии, ваше величество. Все, даже самые невозможные. Что я могу гарантировать — полную объективность выводов следственной группы. Виновный понесет наказание, кем бы он ни являлся.

«И вполне может статься так, что это действительно политическая диверсия», — подумала я. Потому что если супругу ректора убил кто-то третий, то… Министр окажется прав. То-то будет самодовольства.

Мне не хотелось, чтобы это было так. Потому что я очень далека от политики. Настолько, насколько вообще можно быть. Но выбор мне не предоставили, более того, я отныне официально возглавила следствие со стороны лаборатории. Логично, справедливо, но — и рискованно. Для меня.

— Я доверяю знаниям капитана Мэрианн, — кивнула королева, и лучше, если бы она сказала это более тепло, потому что прозвучало, будто она не очень довольна решением комиссара. Да, главным могли назначить любого сотрудника с достаточным опытом, пусть я и считала бы, что меня обошли интересным делом. — К моему сожалению, — и она бросила быстрый взгляд на Джона, тот сидел как ни в чем не бывало, привык, наверное, к таким взглядам-упрекам, — человек, который возглавит следствие, пока не приехал.

— Его рейс приземлится через полтора часа, — невозмутимо сообщил Джон, сверившись с часами на стене.

Комиссар наклонил голову.

— Ваше величество привлекли иностранного специалиста?

Фанданец, раздраженно подумала я, ощущая, как сердце падает из груди в самый низ живота. Прекрасно, в таком случае с моим знанием языка я могу на участие не рассчитывать. Но фанданцы — неплохой вариант, именно у них уникальная служба расследования особо тяжких преступлений и не менее уникальные технологии ведения следствия, которыми мы не располагаем, жаль только, что я эти способы и технологии на собственном опыте уже не узнаю.

— Нет, комиссар, специалист наш. Майор Брайан Брент. И пусть он не действующий сотрудник… С этим есть проблема? Комиссар?

Проблема? Ее величество неверно оценила ситуацию! Но она и комиссара не знала так, как его знала я.

— Это очень неудачный выбор, ваше величество, — спокойно ответил он. Да, потому что он это умел. Потому что он знал, какую ошибку она совершает. — Во-первых, майор Брент был уволен за систематическое нарушение требований Процедурной Комиссии. Господин министр, я уверен, помнит это увольнение во всех подробностях.

Его помнила даже я, потому что изменила своим принципам и посмотрела видеозапись. Да мы все ее смотрели, вся Королевская Полиция, начиная с комиссара и заканчивая тренерами в зале.

— Это значит, что все, что предпримет майор Брент, сразу будет поставлено под сомнение. Всеми — и Процедурной Комиссией, и впоследствии — Судом, и, разумеется, иностранной прессой. Во-вторых, майор Брент неоднократно подвергался дисквалификации. Что подразумевает — ему сначала придется в очередной раз подтвердить свои знания. В-третьих…

— Майор Брент умеет действовать по обстоятельствам, — холодно перебила его королева. — И у него не самые ровные отношения с ректором.

— Это как раз в-четвертых, — не растерялся комиссар. — Его объективность практически нулевая. Я предлагаю кандидатуру полковника Руперта — офицера с безупречной репутацией и лучшего следователя Королевской Магической Полиции.

— Репутация полковника Руперта мне известна, — тут же парировала королева. — Он слишком уважает протоколы. У нас мало времени, национальные экзамены начинаются через три дня. Единственный, кому безразличны все требования Процедурной Комиссии, это майор Брент, и я не изменю свое мнение, можете не стараться. Я знаю отношение руководства Магической Полиции к майору, поэтому он будет отчитываться лично передо мной. Что же касается вас, капитан, — и тут королева неожиданно встала — мы едва успели соблюсти проклятые требования протокола и тоже вскочить, — прошу вас, с глазу на глаз.

Глава пятая

Я недоумевала все больше и больше.

Допустим, сейчас королеве уже неважны соблюдения требований Процедурной Комиссии. Главное — скорость, компетентность и непредвзятость. Насчет первого я была спокойна, второе ее величество приняла на себя, третье… Ректор и Брент лет десять назад сильно сцепились по поводу вины одного из выпускников Академии в обрушении моста. Пострадавших было довольно много — семь человек, и следствие показало, что обвиняемый действительно проявил халатность, но Брент, насколько я знала, требовал проверки по всей Академии: качество подготовки специалистов.

Брент перестал быть мне важен. Я его все равно не знала лично — его уволили еще до того, как я стала регулярно покидать лабораторию, видела его только на видеозаписи. Что ее величество хочет от меня?

Мы вышли в сад. Небольшой, учитывая размеры дворца, но на самом деле в нем было легко заблудиться, если свернуть с дорожек. Я шла чуть позади королевы, помня, что таков протокол, и старалась унять дрожь в руках. И, конечно, ни на секунду не забывала о том, что я на каблуках, будь они неладны вместе с теми, кто придумывал парадную форму.

— Не поймите меня превратно, — сказала наконец королева. — Я уважаю комиссара Артура и ценю его мнение. Сейчас мне важно, чтобы следствие вел человек, который будет идти к своей цели, игнорируя все препятствия, будь то какой-то бессмысленный протокол или чье-то упертое мнение…

Она остановилась и посмотрела на меня. Я в ответ заставила себя взглянуть ей в глаза тоже: безумие, но она сама позвала меня говорить по душам?

Дальше стало еще невероятнее. Королева ободряюще мне улыбнулась, прохладными пальцами сжала мое запястье и сразу же отпустила.

— Мне нелегко, капитан Мэрианн… Поверьте, я охотно бы сделала все иначе, но от меня требуют слишком много. Чаще больше, чем то, с чем я могу запросто справиться. Прошу, помогите мне.

— Все, что угодно, ваше величество, — растерянно пробормотала я. Сейчас перед мной стояла не королева, точнее, вела она себя не как королева, а как человек, от которого ждали единственного и безупречного решения. Обычная женщина, руководитель, такая же, как и я, только не лаборатории, а государства. Разница только в масштабах. — Я сделаю все, что в моих силах.

Королева подошла к ближайшей скамеечке и села, жестом попросив меня сесть с ней рядом.

— Майор Брент будет делать все возможное, чтобы доказать вину ректора Томаса. Мне нужно, чтобы вы доказали его невиновность.

Отвисшая челюсть — явно не то выражение лица, с которым стоило появляться перед ее величеством. А комиссар уверял, что королева будет нас спрашивать, как у ректора поднялась рука на собственную жену.

— Простите, — проблеяла я, спохватившись и немедленно добавив: — Ваше величество. Но… — я спешно пыталась собрать разлетевшиеся мысли в кучу. — Но я — эксперт-криминалист, я работаю с уликами…

— Я не могу требовать от вас полного нарушения всех процедур, — покачала головой королева. — И, конечно, я не имею в виду, что вы должны искажать данные экспертизы. Просто… просто исходите из того, что он невиновен. Я очень прошу.

По крайней мере, мне стало понятно, почему она увела меня из переговорной. Комиссар бы, конечно же, не согласился с подобным предположением. Как невиновен, почему, мы еще даже не начали следствие?

Но мой прозорливый шеф оказался прав, когда высказал свои опасения, что королева в конце концов попросит нас именно об этом.

— Вы знаете, как в старину выбирали Клерикальный Совет? — спросила королева. — Собирали Великий Диспут, одна сторона — Глас Создателей, другая — Глас Противного…

Да, разумеется, краткий курс клерикального права входил в программу повышения квалификации, без которой я не смогла бы работать в полиции. Точнее, это был курс Старого права, но так как его принципы все равно применялись, я знала, о чем она говорит. Глас Создателей, или пять членов Великого Диспута, перечисляли благие дела кандидатов, Глас Противного, другие пять членов, вытряхивали все их грязное белье.

— Ваше величество, — издалека начала я, — я работаю только с уликами… — И потом я уцепилась за спасительное. Пусть меня отстранят непосредственно от этого дела — как глава лаборатории я так или иначе коснусь всех экспертиз. — Возможно, ваше величество просто не в курсе. Я подавала заявление в Академию, и мне отказали даже в его регистрации.

— Вот как? — вяло удивилась королева. — Я об этом не знала. Но отказ получают примерно восемьдесят процентов всех национальных заявителей.

Проценты и Академия — очень странная математика. Я тряхнула головой, сознавая, что это совершенно не по протоколу.

— Моя объективность тоже теперь под сомнением, — продолжала я уже более воодушевленно. — Я думаю…

— Просто сделайте так, как я вас прошу, капитан.

«Сделать — что?» — хотелось мне заорать. «Поверить, что он невиновен? Вот так, просто потому, что вы приказали? Я ученый! Я не легковерная дурочка, падкая на несчастное детство и то, что “он бы никогда!”». Но я сдержалась, и это было вполне объяснимо.

— Я могу гарантировать вам свою непредвзятость, ваше величество, — с достоинством объявила я. — Я могу гарантировать достоверность наших исследований. Но я не могу гарантировать, что я от всего сердца поверю в вину или невиновность кого бы то ни было, основываясь только на… личной симпатии или же антипатии.

Королева задумчиво поулыбалась.

— Напрасно вы думаете, что здесь замешано мое отношение к ректору Томасу, — проговорила она, а я задержала дыхание и прикусила язык. Она приняла это все на свой счет?.. Кажется, я уже наполовину уволена. — Репутация Академии, студенты, бюджет страны. Я не менее прагматична, чем вы, капитан. Надеюсь, мы с вами друг друга поняли.

Она поднялась, я умудрилась опередить ее на долю секунды. Поняли? Как бы не так! Но выбора у меня все равно не было.

— Когда будете работать над этим делом, подвергайте сомнению все, что видите. Каждое сомнение трактуйте в пользу подследственного. И сохраните этот разговор между нами. Это все, о чем я вас прошу, капитан.

И она быстро ушла, словно растворилась среди деревьев, я даже перестала слышать цоканье ее каблуков. И не сразу вспомнила, что королева заканчивала юридический факультет, то есть разбиралась в работе полицейских служб явно не хуже меня.

Кое-как сориентировавшись, я вернулась в переговорную, где в кресле кис комиссар, а Джон Дональд куда-то ушел.

— Все гораздо печальнее, чем я предполагал, — заявил он, заметив, как в вхожу в двери. Похоже, он и так уже понял, о чем говорила со мной королева. — Я хочу снять с себя полномочия, Сью, прямо здесь и сейчас. Брент. У меня что, нет толковых людей? Этим делом уже занят следователь с особыми полномочиями. Но полковник Руперт!..

Комиссар был не просто возмущен — оскорблен. Я где-то тоже.

— Может быть, она хочет, чтобы было кого обвинить, если что-то пойдет не так? — обтекаемо сказала я. — Не в убийстве, конечно, но…

— Брента не жалко, — заключил комиссар. — Руперт бы объективно провел это следствие.

— Конечно, господин комиссар, — успокоила я. Я шефу и в самом деле сочувствовала: королева вмешалась в наши дела самым бесцеремонным образом и, что самое страшное, то ли плохо представляла себе последствия такого вмешательства, то ли, напротив, представляла их слишком хорошо… — Расскажите о нем?

— Нечего тут рассказывать, — буркнул комиссар. — Какой же тут жуткий холод.

Да? Я даже и не заметила, если только вначале. Меня, наоборот, кидало в жар.

— Наглый бесцеремонный тип, еще и зануда, — изрек комиссар. — Вечно лезет куда не просят, хамит, но с делами справлялся неплохо. Если бы только еще постоянно не злил Процедурную Комиссию и меня заодно.

— Он и в самом деле настолько хорош? — скептически спросила я.

— Не лучше других, — признал комиссар. — Однозначно пасует перед Рупертом и даже перед Стивеном, который сейчас ведет следствие. Ну, ты понимаешь, этот вот романтический ореол…

Вот теперь мне стало понятно, что он имел в виду, когда говорил, что королева временами эмоциональна.

— Ты с ним справишься, — обнадежил он. — Не знаешь, чего мы ждем?

— Я думала, вы знаете, — удивилась я и наконец тоже села. — Ее величество куда-то ушла. Мы можем сходить в буфет? Конечно, тут грабительские цены...

— Это ты выдержала время после тренировки, — хмыкнул комиссар, — а теперь тебе снова нужны калории. Пойдем, потом подашь чек в бухгалтерию, тебе возместят.

Я воспряла духом. Мелочь, но приятно. Хоть шеф меня поддерживает — нам всем с ним вообще повезло.

Мы вышли из переговорной, и нас никто не остановил. Что нас потеряют, мы не боялись — здесь отслеживались перемещения по идентификационным браслетам, надо будет, найдут. И мы пошли по длинному коридору, комиссар — пыхтя, я — стараясь не споткнуться.

Столовая была в дальнем конце крыла. Но мы до нее не дошли, потому что я услышала окрик:

— Капитан Мэрианн!

Голос мне был незнакомый, но мало ли, кто имел право так здесь орать, поэтому я обернулась.

Мужчину, который к нам направлялся, я раньше не видела. Высокий, подтянутый, темноволосый, на висках легкая седина. Это я рассмотрела, когда он подошел совсем близко. Гладко выбрит, губы плотно сжаты. Я приняла его за кого-то из Королевской Гвардии, иными словами — личной охраны ее величества.

— Да, это я.

Мне надо было оглянуться на комиссара, может, тогда я не совершила бы этой ошибки, но поняла я это несколько поздно.

— Если это вы, то куда вы так резво бежите? — бросил мужчина, пристально осматривая меня с ног до головы. — Я представлял вас немного более взрослой и менее… женственной, но придется работать с тем, что есть. И вас я тоже рад видеть, комиссар.

— Время вас не пощадило, Брент, — вот кто никогда не терялся, так это мой шеф. Опустить звание — абсолютно правильно, потому что «майор» — это бурное прошлое, сейчас он никто, пусть неформально его до сих пор так еще называют. Был майор, да весь вышел. — Смотрю, проживание в глуши не пошло вам на пользу. Вы преподаете в Мардаане людям или все-таки обезьянам?

На том скандальном видео он был в форме — она меняет людей. И казался гораздо ниже. Значит, это и есть майор Брент. Просто Брент, много чести.

— Я преподаю в Лагуте, — проинформировал Брент. — Не знаю насчет мардаанцев, в Лагуте пока обезьяны во мне не нуждаются. Пошли, Мэрианн, у меня масса дел.

Я обменялась взглядами с комиссаром.

— Капитан Мэрианн, — поправила я, получив от шефа поддержку. — Извольте обращаться ко мне по званию.

— В таком случае и вы не забывайте, что я — майор Брент.

— Не могу, — пожала плечами я и еще раз взглянула на комиссара. «Моя школа!» — читалось в его глазах. — Я — офицер Королевской Магической Полиции при исполнении, а вы, насколько я знаю, с позором уволены и больше не являетесь офицером. Так что вы ко мне — по всей форме, а я к вам — как то мне позволяет мое положение и мое звание.

Я была готова поклясться, что Брент зашипел.

— Я не для того выбрал стыковочный рейс, чтобы явиться сюда на час раньше и терять с вами время, — бросил он, повернулся и быстро пошел к выходу. Мне ничего не оставалось, как проститься с комиссаром и унизительно побежать за ним следом. Впрочем, недолго: я поняла, что не он тут главный, и остаток коридора, а также еще один коридор, проделала спокойным, уверенным шагом.

Пусть ждет. Не развалится. Если я позволю так с собой разговаривать, унижу этим и комиссара.

Брент торчал у дверей, мрачный, высокомерный, еще более неприятный, чем мне показался вначале. Неудивительно, что комиссар был против его кандидатуры. И было бы замечательно, если бы он облажался и на него можно было бы повесить все косяки. Может, именно так королева и задумывала?

Тогда, выходит, она точно знает, что ректор не виноват?

— Машина? Кэб?

— Спидвей, — ехидно отозвалась я. Да, бравировать тем, что ты предпочитаешь вести скромный и экологичный образ жизни — модно. В Веренире, и не моя вина, что этот тип давно забыл, как живут в столицах ведущих стран.

— Я вам не полуголодный студент, — скривился Брент, — раскатывать на тележке для бедных. Если обещаете не визжать, то прошу вас, — он небрежно указал рукой в сторону, и я застыла в первобытном ужасе.

На этом транспортном средстве я больше ни за что не поеду.

Ни за что. Никогда.

Глава шестая

Чоппер. Для большинства людей, что у нас, что в других странах, — бессмысленная тарахтящая штука, и к тому же вонючая. Магия не помогает — такая конструкция, и везде, какую страну ни возьми, чопперы либо предмет коллекционирования, либо находятся под полным запретом. Страны третьего мира их давно уничтожили, а за появление на улицах на нелегально приобретенном за рубежом чоппере можно получить огромный штраф. Но так как в странах третьего мира не очень хорошо с доходами населения, значит, общественные работы на сумму этого штрафа, а это — пять, а то и шесть лет. Как повезет.

У нас чопперы были коллекционными, и на них еще разрешали ездить — с соблюдением скоростного режима и с уплатой ежемесячного налога, сопоставимого с месячным же доходом, к примеру, моим. Поэтому желающих было так мало, что, если честно, я впервые увидела чоппер не на картинке.

Но, конечно же, нет. Я видела их — там, в другой жизни. Больше того, я когда-то любила их, я даже мечтала ездить на них. Тысячу лет назад, как теперь я считала, и, наверное, я забыла бы об их существовании. Хотела бы забыть. Но не могла.

Я ведь говорила, что это, возможно, был рай?

Сначала мне так не показалось. Когда я впервые открыла глаза, мне было настолько больно, что меня тут же отправили обратно в забытье. Иногда я из него выплывала, обрывками слышала, что мне повезло, что я скоро восстановлюсь, что мне отлично помогает назначенное лечение, а рискованная операция превзошла все мыслимые и немыслимые ожидания.

Я видела хирурга — молодого еще, лет тридцати, и веселого парня, он приходил, чтобы посмотреть на дело рук своих и заодно меня подбодрить. Его куратор, он же заведующий отделением, успокаивал меня и говорил, что боли скоро совсем прекратятся, а память ко мне вернется. И вот этого я не понимала совершенно, потому что я помнила все, что было до этой боли и до этой аварии.

Я помнила, как довольно успешно сдала экзамены. Три года колледжа, три года упорного изучения биологии, еще один год, и я смогу поступить в медицинскую школу. Потом — резидентура, затем — работа в больнице. Мне очень хотелось попросить докторов, чтобы они были со мной откровеннее, ведь я почти все понимала, только тогда не могла говорить.

Я помнила, как познакомилась с Джошем. И то, что как мужчина он мне не очень-то нравился, но у него был мотоцикл — предел моих мечтаний. И то, что мне пришлось дожидаться, пока Джош бросит свою крашеную дурочку и обратит внимание на меня. Не обратил, как на девушку, но ему понравился мой интерес к мотоциклу, пусть я и не призналась ему, что мой отец, викарий, проклял бы меня, если бы узнал, что я мечтаю хоть раз прокатиться, а мать, медсестра в отделении травматологии… нет, лучше было ограничиться одним отцом. Но кто и когда отказывался от мечты только лишь потому, что она кого-то пугала?

Точно не я и не тогда.

И я помнила, как Джош учил меня ездить на задворках, там, где не было ни машин, ни людей. Как катал меня вокруг нашего кампуса. И помнила, как я набралась смелости и села за руль мотоцикла сама. Немного в отместку, потому что Джош сбежал тогда с моей однокурсницей и где-то предавался любовным утехам.

И пикап я помнила тоже, и даже испуганное лицо мужчины в салоне, и то, как этот мужчина пытался от меня увести свой громадный тяжелый пикап, и что мотоцикл будто перестал меня слушаться. И яркий свет в глаза, и то, что ни боли, ни страха не было.

А потом была эта больница, доктора и недоговоренности. Я никогда не видела таких приборов, как те, что окружали меня, не слышала названия многих лекарств. Мои родители не приезжали, но этому я была только рада. Не приходили друзья, и я решила, что меня отправили куда-то в соседний штат, а то и куда-нибудь на Западное побережье. Но наконец с меня сняли гипс и то, что я называла бинтами, хотя правильнее было сказать, что это «фиксирующие ленты», пришел мой хирург и принял поздравления от кучи прибежавших коллег. Мои ребра, ноги, рука, нос, челюсть и шея срослись, как будто и не страдали при страшной аварии, — конечно, еще нужно было поработать ортопеду и дантисту, но совсем немного, — а на лице не было абсолютно никаких следов недавних ужасных травм.

Только я смотрела на себя в зеркало и не понимала, что происходит. Девушка в зеркале была красива, но это была не я. Не мои глаза, не мои волосы, не мой нос, не мое все. И она была моложе меня лет на семь.

Это успех хирурга? Пластическая операция? Ладно, пускай, это в самом деле неплохо, лучше, чем было, но почему мои глаза больше не карие? И волосы, я ведь была брюнеткой с короткой стрижкой. Если бы их обрезали, было бы объяснимо, но неужели они так отросли?

Потом был мужчина, представившийся следователем Королевской Магической Полиции. Это название я услышала впервые и даже не смогла испугаться и тем более не стала ничего переспрашивать. Следователь поинтересовался, помню ли я хоть что-то перед тем, как случилась катастрофа и три вагона поезда сошли с рельс? Помню ли я, где находились мои родители и сестра? Может быть, помню того, кто оказался со мной рядом?

Конечно же, я ничего не помнила ничего. Я пыталась понять, куда исчезла студентка Мораг О'Коннелл и кто такая Сью Мэрианн. И почему мне не двадцать два, а только шестнадцать?.. Я не помнила, и следователь ушел, и больше я его никогда не видела. Я прочитала про ту аварию… какой-то сбой в системе регулирования движения поездов.

У меня нашлись дядя и тетя, а также два кузена-близнеца. Они не удивились, что я их не помню. Они не упрекали меня, что я не плачу по погибшим родителям и сестре. Они говорили, что виновник аварии уже понес наказание, а я все время молчала и рассматривала свое лицо.

Я увидела свои фотографии. Да, я не изменилась, то есть не изменилась Сью Мэрианн, ученица девятого класса. Я училась? Да… в самой обычной школе.

О магии я узнала случайно: мои кузены вдруг стали мечтать о Магической Академии. Но они были еще слишком малы и знали не слишком-то много. Это такое явление в природе, которое можно себе подчинить и заставить работать так, как ты этого хочешь. Колдовать? Сью, какая ты глупая, это же не детские сказки!

Позже я поняла, как Мораг О'Коннелл, которая уже никогда не станет врачом, оказалась в теле школьницы Сью Мэрианн. Похожие случаи, похожие аварии? Может быть, мне из реального мира повезло, и мои родители даже не заметили, что получили другую дочь? Ведь здесь никто ничего не заметил… Я начала плакать, но не по погибшим родителям здесь, а по живым — там, и снова никто ничего не увидел странного. Шок прошел, память понемногу возвращается, бедная девочка, но ничего, пройдет время и она свыкнется...

Затем я догадалась, что случилось с моим возрастом. Здесь год длился шестнадцать месяцев, но считать мне и тогда было лень. Я не могла вернуться назад, но в этом мире я выжила, я не умерла до конца, меня взяла под опеку добрая и любящая семья, а еще я могла научиться магии!

У меня впереди было несколько лет и весьма неплохие оценки, если верить моим аттестатам. Школу я сменила, переехав жить к дяде и тете, учителям сказали, что я перенесла травму, плюс год был потерян, и я принялась наверстывать. Четырнадцать лет учебы в школе, три года были у меня впереди, да, мне было трудно, особенно когда мои кузены осознали, что хотят быть геологами, где магия совсем не нужна, и от меня начали только отмахиваться. Я хотела в Академию Магии, я стремилась к этому, хотела узнать, как это работает, но…

Об этом я уже говорила. Тесты нельзя обмануть, как бы ты ни старался. В школе основы магии не преподают, это так же бессмысленно, как учить на уроке биологии оперировать, а на уроке физики — проектировать самолет. Книг и материалов в магнете по этой теме было немного, а те, что мне попадались, были невероятно сложными — формулы, расчеты, непонятные значки… Школьный курс физики и химии почти ничем не отличался от нашего, формулы работали точно так же, поэтому эти дисциплины давались мне легко. Сложности возникли там, где я не ждала: что язык, ставший мне родным — грамматика, — что литература, что фанданский, история и все, чего не было в нашем мире. Но я справилась, я уже была готова к тому, чтобы начать изучать магию, но получила отказ. «До восьмидесяти процентов», — сказала мне королева, и не то чтобы я без нее об этом не знала, но было обидно.

Но не умирать же из-за этого мне было во второй раз?

Я полюбила этот мир. Красивый, яркий, теплый. Как будто картинка из книги, почти идеальная. Здесь не было суровых зим и засухи, никто никогда не слышал о торнадо или цунами. Уже несколько тысячелетий не было войн, и, конечно, мне несказанно повезло с той страной, в которой я очутилась. Я не страдала по погибшим родным — но в этом вины моей не было. А еще я, конечно, после этой аварии научилась ценить и любить жизнь, какой бы она ни была.

И я поступила в обычный Институт Естественных Наук. Опять биология, потом — как я и хотела — медицина, но система высшего образования была немного другая: общие науки — два года, потом три — выбранная специальность, и я как-то очень случайно попала на кафедру судебно-медицинской экспертизы, проучилась там пару месяцев по общей программе и поняла, что хочу остаться. Я могу научиться видеть то, что не видят другие, погибший человек может именно мне открыть тайну своей смерти, я могу помочь правосудию покарать убийцу — и ни я, ни погибший никогда не солжем.

И до этого момента, Создатели тому свидетели, я ни разу не пожалела о своем выборе. К тому же мне здорово помогло то, что в том, другом мире я еще в школе изучала основы менеджмента — здесь эта дисциплина как-то упускалась из виду, не знаю уж почему. То, что все принимали за талант, на самом деле было почти что наукой, системой так точно, и, не имея серьезных практических навыков, я быстро выделилась как управленец, как руководитель, меня заметили, и вот результат: моя лаборатория, мое звание, моя репутация.

— Я не поеду на этом, — сказала я, приложив все усилия, чтобы выделить слово «это». И еще раз: — Это отвратительно.

— Мощь и скорость, — неприятно ухмыльнулся Брент.

— Комплексы и нарушение закона, — отрезала я, потому что на собственном опыте убедилась, что так оно все и есть. Могло быть и хуже? Да, разумеется. Мне повезло.

— В таком случае — не жалуйтесь, — пожал плечами Брент и направился к своему проклятому чопперу. Я даже видеть не хотела, как эта штука поедет, поэтому развернулась и быстро пошла к паркингу скейтов, но в этот момент запиликал смартфон.

— Капитан Мэрианн? Вы еще не уехали? Мы с комиссаром ждем вас на автомобильной парковке.

Эндрю Карл, мой спаситель! Я была готова расцеловать его, но, пока шла, изменила это решение. Просто сказать «спасибо» будет достаточно, тем более что мы можем воспользоваться преимущественным правом проезда и быть в здании Полиции раньше, чем Брент.

— Как он?

На меня уставились две пары глаз. Хорошо, что хотя бы водителя Брент не интересовал.

— Пока не столь отвратителен, как на видео с увольнением, — хмыкнула я, — но уже близок к этому. Что он преподает в Лагуте?

— Кажется, учит чему-то местных полицейских, — поморщился комиссар. — Не уверен, что справляется, судя по их показателям раскрываемости, одним из самых низких в мире. Извини, но я дал команду начать экспертизы. Будет лучше, если мы с тобой узнаем подробности первыми.

Я кивнула: сейчас было не до обид.

— Майор Брент наверняка подзадержится, — мстительно ухмыльнулся Эндрю. — Я проверил — каждый раз, когда он появляется в Веренире на чоппере, привлекает внимание патрулей и Дорожной Полиции. Его счастье, что последние несколько лет он делает это слишком редко, чтобы быть лишенным права управления, а еще его доход едва позволяет оплачивать налог. Господин комиссар, мне проверить, оплатил ли он налог за этот месяц? Неуплата налога — штраф в пятикратном размере или общественные работы на сумму штрафа.

Комиссар умел подбирать людей, принимать решения и отстаивать свои интересы.

— Непременно, — расплылся он в довольной улыбке. — Проверь, чтобы мы были уверены, что Брайан Брент больше нам не опасен.

Глава седьмая

Мы ехали по полосе для транспорта специальных служб, включив «мигалку» и спецсигнал, и имели все шансы оказаться в лаборатории гораздо раньше Брента. Во-первых, Эндрю сообщил, что налог уплачен, но есть задолженности по прошлым периодам, во-вторых, Брент не мог ехать на своем чоппере там, где были жилые дома, социальные и детские учреждения. Это из магаэропорта он мог добраться по объездным трассам, но — в третьих! — Брент находился на территории дворца вместе с чоппером. Стало быть, Королевская Гвардия вряд ли оставит это без внимания, а если учесть, что его основная защитница — королева — сейчас занята с послами и прессой…

И тут я задумалась о причинах.

— Господин комиссар, — осторожно выдернула я шефа из раздумий, — откуда у ее величества такая… эм-м… такое… — Такое — что? — Уважение… — Неудачное слово, но ладно. — К Бренту? Она же умная женщина. Думаете, и вправду романтика?

— Ты бы хоть иногда читала новости, — проворчал комиссар. — Ради разнообразия. Какими словами описывали его подвиги? «Решительно и смело», «презрев все формальности»…

— «Наплевав на все существующие законы и процедуры» и «создав Суду немало сложностей»… — перевела я и остолбенела.

Да, вот теперь мне стало понятно многое, если вообще не все. Но как мне было поделиться догадками с комиссаром, сдержав при этом слово, данное королеве?

Все очень просто. Если следователь нарушает требования Процедурной Комиссии — действительно важные требования, например, порядок сбора улик, или изъятие и хранение вещественных доказательств, или неправильно проводит опознание, то есть делает все, что Суд может поставить под сомнение — то, собственно, как вы уже поняли, Суд непременно поставит под сомнение всю проделанную следствием работу. То самое скандальное видео — мне было интересно, видел ли эту запись сам Брент: красный, растрепанный, будто покусанный всеми присутствующими разом.

Терпение Процедурной Комиссии лопнуло, когда Брент нагрянул к подозреваемому домой, свалил в кучу все, что посчитал уликами, потом, зная, что криминалистическая экспертная лаборатория не примет их в таком виде, рассовал по пакетикам прямо у себя в кабинете и отправил на экспертизу. Так как экспертизы проводились разными специалистами, то никто не заметил несоответствия: лист дерева, испачканный в крови, был слишком свежим, словно только что сорванным, в то время как эти деревья на момент совершения преступления уже давно растеряли все листья к сезону низких температур. Кровь на листике оказалась действительно жертвы, в этом сомнений не было никаких, и ладно бы, если бы несоответствие нашел королевский защитник. Это выявил королевский обвинитель — представитель Процедурной Комиссии, когда знакомился с делом, ужаснулся, стал проверять весь материал целиком и подряд… В общем, я считала, что увольнение Брента было заслуженным.

— А чем закончилось то дело? — спросила я вместо того, чтобы плакаться комиссару на королеву. Отлично, она сочла, что установленный порядок ведения следствия — ничтожная формальность, пренебречь и забыть, и если что — повернуть так, как будет угодно. Кому, кстати, угодно и почему? — Из-за которого уволили Брента? Кто его вообще заканчивал?

— Руперт, конечно, — ответил комиссар, нимало не удивившись. — Умница Руперт, который не стал страдать из-за того, что ему пришлось все переделывать после этого… неряхи, — выкрутился он, хотя явно собирался обозвать Брента более грубо. — Он выяснил, что лист не случайно запачкан в крови, а просто дерево такое же росло в горшке в том здании, где и убили жертву. И по остальным уликам прошелся, доказал, что часть из них действительно имеет отношение к делу… Часть выкинул, разумеется, несмотря на то, что казалось бы — кровь там была. Так что Суд в итоге все доказательства принял, и даже обвинитель признал, что работа проделана эталонно. Но это Руперт.

Вот я тоже теперь жалела, что мне не достался нормальный напарник. Как можно вообще иметь в напарниках того, кому наплевать на твою собственную работу?

Машина въехала на парковку, заехала на пандус, и мы в считанные секунды взлетели на десятый этаж. Судя по тому, что Эндрю молчал, новостей про Брента не было.

— Я в лабораторию, — коротко сказала я, а комиссар посмотрел на меня несколько удивленно. — Я все-таки ее глава.

— Мы все в лабораторию, — уточнил комиссар, и довольный Эндрю выскочил первым и открыл комиссару дверь. Мы уже не на дороге — надо соблюдать протокол.

Нужная нам лаборатория находилась на шестидесятом этаже. В лифте помимо нас кого только не было — и сотрудники из Управления Хищений Королевской Собственности, и «убойщики», и Дорожная Полиция, и все смотрели на нас с интересом. Точно так же меня разглядывали, когда я спускалась вниз с утра, но тогда мне и в голову не приходила причина. Что же, я учусь на ошибках, значит, придется пересмотреть свои предпочтения и купить хотя бы магвизор, чтобы слушать новости.

Первая, кого я увидела, была Джилл. Ей было совсем здесь не место — ее задача заниматься организационной работой на семьдесят третьем этаже, но я не стала придавать этому значения. Она наш сотрудник, ей интересно. Но все-таки Джилл проворно, несмотря на вес, метнулась куда-то за спины остальных.

Полковник Руперт и майор Стивен — тот самый «важняк», который был в квартире ректора — протиснулись вперед, и Руперт вопросительно посмотрел на комиссара. Мужчина уже сильно в летах, с цепким и умным взглядом, он был не только талантливым и упертым следователем, но и прекрасно ладил с любой командой. Сейчас же комиссар только отрицательно покачал головой:

— Извини, Мартин. Это не мое решение.

— Я тоже отстранен? — спросил Стивен.

— Да, Джеймс. Этим делом займется… — комиссар внимательно осмотрел всех, кто был в лаборатории. — Брент. Нет, не делайте резких движений, потому что я адресую вас всех вон туда, — и он выразительно потыкал пальцем в том направлении, где был королевский дворец.

Руперт пожал плечами. Я стиснула зубы: ну почему следствие поручено не ему?

— И все же — Джеймс, Мартин, пройдем в прозекторскую, — предложил комиссар. — Вы мне нужнее, чем все Бренты вместе взятые.

— Я так понимаю, тебе повезло больше нас всех? — с иронией, в которой сквозило сочувствие, поинтересовался Джеймс Стивен, когда мы шли по коридору. — Брент та еще сволочь. Не бойся бить его прямо под дых.

— Я не боюсь, — усмехнулась я. — Немного уже получается.

— Вот и прекрасно, — поддержал нас обоих Руперт. — Если нужна будет помощь — зови, мы его подержим.

Мы рассмеялись. Даже комиссар довольно пофыркал, не говоря уже об Эндрю, которого первый раз за все время прорвало. Вроде бы ничего смешного не прозвучало, но сплоченность — еще одна черта тех людей, которые работают под началом комиссара Джорджа Артура.

В прозекторских было тихо. За стеклами кипела работа, и мы не стали входить туда, где колдовали над трупом, просто я постучала, вызывая к нам моего заместителя.

— Ну, что я могу сказать, — начал он, кивнув нам всем на ходу. — Девушка умерла от удушения примерно в шесть тридцать вчерашнего вечера, следы на шее соответствуют слепкам, снятым с рук задержанного. Про биологический материал не скажу — руки он вымыл. Органы и конечности у погибшей изъяты посмертно, спустя примерно час-полтора, точнее скажу позже. Капитан, если хотите сами…

— Спасибо, Гордон, — перебила я, — я полностью доверяю вашим знаниям.

Еще бы мне не доверять, когда именно он был моим наставником и учителем. Быть бы главой лаборатории ему, да только Гордон Курт был ученым до мозга костей, а не администратором.

— По следам крови, оставленным на месте, может ответить Кэйтлин, — Гордон кивнул на сотрудницу, занятую в прозекторской, — она выезжала с группой экспертов, но если коротко: они полностью соответствуют следам, которые могли остаться при ампутации рук и изъятии сердца. Труп не перемещали. Чем все это проделано… Очень острым ножом.

— Который мы не нашли, — мрачно сказал Стивен, — как и руки. Ребята сейчас смотрят камеры, не может быть, чтобы он прошел незамеченным.

— То есть в здании руки так и не обнаружили? — удивился комиссар.

— Впечатление, что руки он положил в пакет сразу же, как только ампутировал, но куда он их дел? Собственно, сердце тоже лежало в пакете, но он потом порвался, а кровь успела натечь и потому так обильно капала. Интересно, что она не свернулась...

— Мы проверим еще насчет крови, — пообещал Гордон. — Сердце однозначно принадлежит потерпевшей.

— А что с руками? — спросила я. — Кость отпилена?

— Вот это самое интересное. Нет, кисти ампутированы по суставам. Да и сердце изъято как будто хирургом. Откуда у ректора Академии такие познания?

— Надо бы у него это спросить, — произнес комиссар. — Что-то еще по первоначальному вскрытию?

— Да в принципе нет, — пожал плечами Гордон. — Так, ела она примерно часа за четыре до смерти, ничего кроме красного чая не пила, в крови никаких веществ не обнаружено, но насчет антикоагулянтов я обязательно проведу дополнительные анализы. Это действительно странно.

— В доме ни в лифте, ни в подъезде следов крови нет, — добавил Стивен.

— При удушении жертва не сопротивлялась, половых контактов с видимыми следами… я бы предположил, что последний половой контакт у нее был как минимум сутки назад…

— Если он душил ее спереди, — перебила Гордона я, — как так вышло, что она не оказала никакого сопротивления? Даже не поняла, что происходит? Или все-таки сзади?

— Спереди! — ответил вместо Гордона Стивен. — Ты молодец, Сью, я тоже сразу об этом подумал. Но я полностью согласен с Гордоном — все именно так, как он говорит.

— Есть какие-то соображения? — тут же уцепился за нас комиссар, но — напрасно.

— Извините, шеф, у меня не было времени об этом подумать, — грустно усмехнулся Стивен и обменялся взглядами с Рупертом. — А теперь, наверное, и ни к чему.

— Вовсе нет, — сказал мой удивительный шеф. — Если вы думаете, ребята, что я оставлю капитана Мэрианн один на один с Брентом, вы ошибаетесь. Королева может выдумывать что угодно, но она сама нам сказала — Брент отчитывается перед ней. А здесь я командую, и вот мой приказ: вы вдвоем ведете параллельное следствие, полностью страхуете Сью и не даете Бренту загубить все на корню. Так что, если нет возражений, мы сейчас отправимся на допрос, и ваше присутствие — неофициально, но обязательно.

Глава восьмая

Итак, мне предстояло увидеть человека, из-за которого вся моя жизнь стала именно такой. Была ли я ему благодарна? Понятия не имела. Была ли уверена в своей объективности? Да, бесспорно.

— Гордон, — сказала я своему заместителю, — вы знаете требования Процедурной Комиссии.

Он кивнул, он все понял. Если меня нет на месте, по любым причинам, он имеет полное право сделать какой угодно запрос. Да даже если я и есть, — но в данном случае дело вела я, и пришлось выкручиваться.

— Запрошу все медицинские карты, — с легкой улыбкой кивнул он. — И все, что сочту необходимым.

Так или иначе, но мне повезло не только с шефом, но и с коллегами, и моими учителями.

Мы спустились на тридцать третий этаж. Эндрю, который все это время молчал, тем не менее, знал прекрасно, куда нам идти, и мы с комиссаром оказались в комнате для допросов, а наша «группа прикрытия» и сам адъютант комиссара — в соседнем помещении, откуда они прекрасно видели и слышали все через стекло, а в самой комнате это стекло выглядело обычной стеной, не отличающейся от прочих.

Я чувствовала волнение. Что говорить, я знала, я не один раз присутствовала на допросах. Иногда я их даже вела, но чаще это был допрос потерпевших. Сейчас потерпевшая была в нашей лаборатории, и она, конечно, уже не станет ни запираться, ни лгать. Рядом со мной был комиссар, но с того момента, как мы вошли, пошла видеозапись, и лампочки на микрофонах загорелись красным, и это значило, что вся ответственность сейчас на мне. Практически. Брент… ну, ему еще надо не только добраться сюда, предварительно отвязавшись от Королевской Гвардии, но и войти в здание. А я сомневалась, что Брент успел получить от ее величества пропуск, без которого его шансы падали ниже некуда.

И все равно я волновалась. Можно сказать, меня даже немного трясло, и ладони стали влажными. Мне предстояло вести допрос, хотя бы формально, Суду, конечно, это без разницы, Процедурная Комиссия немного попридирается — для этого и присутствовал комиссар, — но вот королева! А ведь у нее есть право вето на любое наше действие…

Я беспомощно посмотрела на комиссара, и он улыбнулся краешком губ. Мой шеф не упустил возможности сесть сразу же, как вошел, а у меня ноги были словно каменные.

Лампочка на двери мигнула, и створки начали разъезжаться в стороны. Я застыла.

Первым вошел бейлиф, за ним еще один. Их задачей было проверить помещение, хотя что там проверять, но — таков порядок. Затем еще двое ввели мужчину, на голову которого был накинут капюшон, а руки были сцеплены наручниками. Бейлифы усадили его на стул для допрашиваемых, ловко пристегнули ноги специальными наручниками… — наножниками? — к ножкам стула, направились к выходу, последний бейлиф снял с головы мужчины капюшон и тоже ушел.

Дверь бесшумно закрылась, а я рассматривала ректора Магической Академии.

Первое, что меня поразило, — его молодость. Пятнадцать лет назад он отказал мне в приеме. Так сколько ему лет? Мне показалось, не более тридцати, но это было невозможно. Блондин, мягкие волосы чуть ниже плеч, но не бледные, бесцветные, а золотистые. Темные брови, темные глаза, внимательные и уставшие. Синяки под глазами, но это понятно.

Комиссар аккуратно покашлял, и я опомнилась.

— Капитан Королевской Магической Полиции Сью Мэрианн, глава криминалистической экспертной лаборатории, назначенная в оперативно-следственную группу по распоряжению… — я бросила на комиссара быстрый взгляд и дождалась кивка. — ...Ее величества Эстер Марии VIII, семнадцатого числа восьмого месяца, года пятьдесят-девятнадцатого, в… — Еще один умоляющий взгляд, и комиссар показал мне свои часы. — Двенадцать часов ноль три минуты, в присутствии комиссара Королевской Магической Полиции Джорджа Артура, при производящейся в установленном Процедурной Комиссией порядке видео и аудиозаписи, начинает допрос задержанного по подозрению в убийстве…

Кого, Создатели? Я понятия не имею, как ее звали! За что мне это все?

— Гражданина Объединенных Короной Территорий Боэлы, Траманта и Крессии, э-э…

И я запнулась. Наговорила я так, что вышло — убит сам ректор. Ну и ладно, разберутся, захотят — похихикают, я не против. Что потом? Ректор Томас, а дальше-то как? Но выкрутилась и из этой ситуации.

— Представьтесь, назовите себя.

Я села. Давно пора.

— Даглас Томас, ректор Королевской Магической Академии, маг-инженер первого класса, доктор магической инженерии.

Голос у него был ровный и завораживающий. Наверное, поставлен, подумала я, все же он читает лекции. Или читал, не родился же он ректором, в конце-то концов.

— Сколько вам лет? — глупо и совсем не по протоколу спросила я.

— Тридцать шесть.

Что? Я чуть не закашлялась. Как такое вообще возможно?

— Простите, — нахмурилась я, — вы уверены, что ваше состояние позволяет вам давать показания? Насколько я знаю, вы были ректором Академии уже пятнадцать лет назад.

Может, у него в самом деле не все в порядке сейчас с головой? Я опять посмотрела на комиссара, но его лицо сделалось непроницаемым. То ли он сам не понимал ничего, то ли я уже напортачила.

— Я стал ректором в двадцать четыре года, сразу после защиты, — спокойно ответил мне Томас. — Пятнадцать лет назад я был слушателем докторантуры, главой кафедры исследований пространственных перемещений и главой приемной комиссии. Исполнял обязанности ректора во время его отсутствия в рамках своих полномочий.

Первое. То, что на моем отказе стояла его подпись, подтвердилось. Второе. Комиссар посчитал, что я проверяю ректора на вменяемость, и, кажется, его этот ход устроил.

Третье. Что мне спрашивать дальше?

— Вы понимаете, почему вы здесь и за что вас задержали? — Иногда задавали такой вопрос, мне он показался уместным.

— Меня задержали за убийство моей жены, Таллии Кэролайн. Я хочу дать признательные показания, госпожа капитан. Да, это я убил свою жену.

Комиссар кашлянул.

— Вы позволите, капитан? — И он внимательно посмотрел на ректора. — Вы помните момент задержания?

Почему он это спросил? Я недоумевала. Это имеет значение? Или у комиссара какие-то свои соображения на этот счет?

— Да, — кивнул Томас. — Я отчетливо помню этот момент.

Что-то в его речи было странным, но что — я понять никак не могла. Временами у меня складывалось ощущение, что он все-таки не в себе. Со следующим вопросом комиссара до меня дошло, зачем он вмешался.

— Почему вы не назвали свое имя, когда вас доставили в отделение, господин Томас?

— У меня не спросили? — немного подумав, ответил Томас. Бред, конечно, этого быть не могло, я отлично помнила, что его личность установили не сразу. — Я назвал бы свое имя, мне нечего скрывать.

— Вы помните, где именно вас задержали?

— На улице, — с ответом он снова слегка запоздал. — Это была… патрульная машина. Я хочу сделать заявление, госпожа капитан.

Я посмотрела на комиссара. Тот нахмурился, кивнул мне.

— Я вас слушаю, — разрешила я. Странное поведение, но я тут была не эксперт. Мои пациенты не радовали меня душевной нестабильностью.

— Я узнал, что она мне изменяет, — ровно объяснил Томас. — Ей кто-то позвонил, она долго говорила за закрытыми дверями, а когда я спросил, кто это был, Таллия сказала, что у нее есть любовник, но она не собирается к нему уходить, ее устраивает жизнь со мной. Я задушил ее. Потом вспомнил, что в ее семье есть традиция… Ее дед и отец были моряками, если вы знаете, они бросают сердца в море. Моря здесь поблизости нет, но есть фонтаны на площади Римео. Я подумал, что они ничуть не хуже. Но я не дошел.

«А руки куда девают по морской традиции?» Но спрашивать я не стала. Кажется, Томас сказал все, что хотел, потому что замолчал и уставился на один из микрофонов.

— В каком часу это было? — снова помог мне комиссар.

— Вечером? — неуверенно отозвался Томас. — Я уже был дома. Пришел вчера раньше, потому что хотел отдохнуть перед экзаменами.

— Как вы достали из ее груди сердце?

Комиссар как будто беседовал, едва ли не дружески, но я знала прекрасно — каждый его вопрос бьет точно в цель. Жаль, что я пока не видела этой цели, а спросить, разумеется, не могла.

— Вынул? — и в очередной раз Томас помолчал, прежде чем ответить. — Я… я жалел, что она больше не дышит. Сидел рядом с ней. Потом вспомнил про эту традицию. Скажите, госпожа капитан, мои показания зачтутся? Они считаются чистосердечным признанием?

Почему-то я подумала в этот момент, что королеве кто-то донес о странностях поведения ректора. И как юрист она поняла, что есть, над чем подумать.

— Вы хотите еще что-то добавить к своим показаниям? — поинтересовался комиссар так участливо, что я едва не прослезилась.

— Они зачтутся как признание? — вместо ответа проговорил Томас. — Что мне грозит? Я искренне сожалею.

Что-то было не так. Очень сильно не так, и мне это не нравилось.

— Расскажите, пожалуйста, — попросила я, — как происходит процедура регистрации заявлений в Магическую Академию?

— Вы не знаете? — удивился Томас, и я готова была поклясться, что изменился его тон, его голос, словно вообще заговорил другой человек. — Я сначала решил, что вы подавали заявление и получили отказ. Национальные заявители присылают свои заявления с предварительными оценками за школьный курс и тестами профессиональной ориентации. Весь поток заявлений отсматривается приемной комиссией, и на основании тестов производится первичный отсев. Никогда не любил эту процедуру, — он улыбнулся, а я чуть не заорала. Это был действительно другой человек! — Прежний ректор терпеть не мог рассылать отказы, и я его понимаю, но правила есть правила, сколько на это тратится времени, вы не представляете. Есть иностранные квоты… Вам неинтересно, капитан?

— Следствие примет во внимание ваше заявление и рассмотрит его как версию, — выдала я шаблонную фразу. Вопросы рвались из меня, но не задавать же их комиссару немедленно? — Сейчас вы можете быть свободны. Допрос окончен.

И я нажала на кнопку вызова бейлифов. Они явились незамедлительно, надели на Томаса капюшон, сняли наручники — наножники? — и увели его. Дверь закрылась, я в нетерпении подбежала к другим дверям и почти подпрыгивала в ожидании, пока они откроются.

Руперт, Стивен и Эндрю, казалось, были в не меньшем недоумении. Комиссар если и был, то виду не подавал.

— Нужна психиатрическая экспертиза, — выпалила я. — Срочно. Но еще срочнее — отправьте к нему сотрудников лаборатории, пусть возьмут анализы на все возможные токсины. Я думаю, они еще не прекратили свое действие. Майор Стивен… Господин комиссар, я могу официально включить майора в следственную группу?

Комиссар замялся.

— Это сложно, — протянул он, что было ему вообще-то несвойственно. — Процедуру это, конечно же, не нарушит, но по званиям… и по тому, что совсем разные ведомства… По-хорошему, он должен подчиняться Бренту.

По выражению лица Стивена его приоритеты читались безошибочно.

— Я закончил школу с углубленным изучением биологии, — сказал он, — практически мои знания в этой области равны знанию студента третьего курса. Это чем-то поможет?

— Мы можем временно перевести тебя под начало Сью, — обрадовался Эндрю. — Таким образом, ты будешь отвечать за процедуру работы с уликами.

Комиссар кивнул, я воспряла духом.

— Тогда позаботься, чтобы экспертизу провели в ближайшие полчаса. Гордон тебе поможет.

— А что со мной? — обиженно спросил Руперт.

— С тобой намного сложнее, — признал комиссар. — Я не могу направить полковника под начало капитана. И ты, насколько я знаю, юрист.

— Официально он может руководить связями с прессой, — опять подсказал Эндрю. — То есть, при преступлениях такой категории лицо в звании не ниже полковника имеет право делать заявления в прессе от имени руководства Полиции. А в нашем пресс-центре самый старший — майор, поэтому, чтобы не дергать вас, господин комиссар…

— Прекрасно, — потер руки комиссар. Эндрю в самом деле просто находка. — Сью, что ты намерена делать теперь?

— Отправлюсь на место, — подумав, сказала я. — Джеймс, я не считаю, что вы что-то там упустили, но… я просто хочу все увидеть своими глазами.

Глава девятая

Но так просто комиссар нас не отпустил.

— Какие у кого появились версии? — требовательно спросил он. — Странный допрос у нас вышел, но Сью молодец.

— Он делает вид, что он придурок, — сразу сказал Руперт. — И ему это удается.

— То есть ты полагаешь, он виноват, — кивнул комиссар. — Джеймс?

— Аффект как вариант, — предположил Стивен, поморщившись, — но мне не нравится, что пропали руки. Где руки? Мы их не нашли.

— Еще? — настаивал комиссар.

— Его могут пытаться подставить, — выпалила я. Не потому, что об этом просила меня королева. Просто… Да, допрос действительно вышел странным. — Любовник жены? Если верить признанию Томаса, он есть. А еще? Кто-то метит на его место?

— Пока хватит, — согласился комиссар. — Работайте. К вечеру мне нужны эти версии, и либо они подтвердятся, либо нет.

Он развернулся и пошел по коридору, и Эндрю поспешил за ним, успев сочувственно развести руками. Стивен и Руперт, похоже, это сочувствие приняли.

— Ты в лабораторию, я в Академию, — предложил Руперт. — Мы втроем на связи, и все, что узнаем, немедленно доводим до сведения остальных.

Это он должен был возглавить следствие, думала я, поднимаясь к себе в кабинет. Мне нужно было переодеться, потому что еще пять минут в этой форме, и я сама начну убивать. Джилл, которая уже сидела за своим рабочим столом, кинулась было ко мне.

— Погоди, дай мне сделать из себя человека, — попросила я. — Иначе я за себя не ручаюсь.

Я быстро скинула парадную форму, влезла в любимый комбинезон, схватила рабочий чемоданчик. Я догадывалась, что сегодня мне его просто не хватит, но брать с собой никого из сотрудников не хотела: те, кто уже был на месте, изложат все в протоколах, а если мне удастся заметить что-то еще, то лучше, чтобы при этом мне никто не мешал.

Готовая к свершениям, я выскочила в приемную, сжимая в руке чип от машины. Не тут-то было, я забыла один нюанс.

— Сью! — завопила Джилл. — Кто такой Брент? Он орет внизу уже минут двадцать, потому что его не пускают. Он требует тебя и говорит, что у него есть приказ самой королевы. Он что, душевнобольной?

Я с шипением выдохнула воздух сквозь зубы.

— Можно сказать и так. Будь добра, позвони на контроль, скажи, что я сейчас его заберу.

Брент был мне нужен еще меньше, чем мои собственные сотрудники. Но у меня тоже был приказ королевы. Если этот нахал заявит, что я не допускаю его к ведению дела, вполне может быть, что королева решит отстранить всех нас, и экспертизы отправятся прямиком к фанданцам. Я просто обязана была прикрыть и комиссара, и своих коллег.

Джилл попросила у меня идентификационный браслет, чтобы обновить право допуска. Пока браслет скачивал обновления, я рассматривала лицо ректора на планшете: Джилл, в отличие от меня, была в курсе самых последних сплетен.

Если Томас сказал нам правду, то зачем его жене нужен любовник? Я бы от такого мужа не стала гулять.

В лифте на меня снова таращились. Я вытащила смартфон, проверила время. Половина второго, а работы еще полно. Но, может, Стивен или Руперт окажутся поудачливее меня.

Брент торчал за барьером для посетителей, и только что дым не шел у него из ноздрей. «Это так у него гнев выражается», — ехидно подумала я. И это было объяснимо, когда-то в этом здании он чувствовал себя как дома. Но — не теперь.

— По какому праву меня не впускают? — ощерился он, как только меня увидел. — Приказ ее величества здесь ни для кого ничего не значит?

— Вы уволены, вы были подвергнуты дисквалификации, и вы не можете быть признаны действующим сотрудником, — пояснила я, с трудом удерживая злорадство. — К сожалению, чтобы это исправить, ее величество должна внести поправки в требования Процедурной Комиссии. Получить допуск как лицо, назначенное ее величеством, вы можете только в том случае, если у вас будет должным образом чипирован идентификационный браслет…

Вот этого-то он как раз и не сделал, подумала я. Как я и ожидала, пренебрежение правилами сейчас сыграло с моим вынужденным напарником очень скверную шутку.

— Куды вы собрались?

— На место происшествия, — ответила я, наконец выходя за барьеры. — Можете составить мне компанию, вы ведь обязаны давать отчеты перед ее величеством.

И решила, что и на ее величество Бренту глубоко наплевать. Наверное, моя догадка и тут оказалась верной, потому что Брент ворчливо заметил:

— Не ваше это дело, перед кем я обязан отчитываться… И скажите мне адрес. Мне придется добираться на спидвее.

— Королевская Гвардия припомнила вам появление на вашем транспортном средстве на территории дворца? — хмыкнула я. — Мое вам сочувствие. Можете добраться и на спидвее, только я не буду вас ждать.

— Водите кэб? — буркнул Брент, открывая передо мной дверь. Я захлопала глазами. — Что вы так меня смотрите? Давайте ваш чемодан, провожу вас до вашей коробки.

Мне стало совсем интересно.

— Зачем вам мой чемодан? — с подозрением спросила я. — И пропустите уже меня наконец, что вы держите дверь и никому не даете пройти?

— Вам тяжело, — непонятно ответил Брент, но меня пропустил. Хорошо, что не стал вырывать чемоданчик, этого бы я уже не простила.

— За десять лет не надорвалась, — я дернула плечом. — С чего вы взяли, что я сейчас рухну под его тяжестью?

Теперь пришли в движение плечи Брента, и я понятия не имела, что он этим хотел сказать.

— Вы скажете мне в конце концов адрес?

— Если вы не возражаете, поедем на моей машине, — предложила я. Насколько странный был ректор, но Брент поражал еще больше. Поведение Томаса я могла объяснить чем угодно, от стресса до препаратов, но я сомневалась, что что-то по дороге сюда принял и Брент.

— Вы водите машину? — скривился он. — Уму непостижимо.

— А то, что у меня медицинский диплом, вы постигнуть можете? Или то, что я по этому диплому имею квалификацию патологоанатома?

Я направлялась к лифту. Брент шел нога в ногу, и шаг у него был широкий и четкий.

— Что было у вас в голове, когда вы это себе выбирали? — И Брент опять собирался распахнуть передо мной дверь, но передумал, и слава Создателям. В моем звании таких формальностей не положено. — Вы ведь женщина.

— А это-то здесь при чем? — удивилась я. — Единственные ограничения — оценки в аттестате, тесты профориентации и медицинская комиссия.

Брент ничего не ответил. Лифт приехал, мы зашли, двери закрылись, мы поехали вверх. Слишком мало времени, чтобы рассмотреть этого человека во всех подробностях. Но лучшая характеристика ему — хам и зануда.

— Вы водите машину, вы трупорез и вы не замужем, — заключил Брент, выходя из лифта. — При этом вы чрезмерно женственны. Я все думаю, что с вами не так?

— Что значит «женственны»? — отбила я подачу. — Вы уже второй раз бросаетесь этим словом. Надеюсь, дать ему определение вы в состоянии?

Брент опять промолчал. Откуда ему было знать, что моя соседка по кампусу Карен очень любила слова без четких значений. И была переполнена эмоциями и восторгом. И, чтобы ее понять, мне приходилось вытягивать из нее события и факты, а не поток экспрессии, хоть то касалось распоряжений коменданта кампуса, хоть студенческих вечеринок.

Моя машина среагировала на чип, блеснула фарами и завела двигатель. Я покосилась на Брента — ему это все не понравилось.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я поведу, — сказал он.

— Да я вам просто не разрешу, — усмехнулась я. — Страховка распространяется исключительно на меня, а вы к тому же давно отвыкли ездить в цивилизованном городе. Так что вы сейчас сядете, пристегнетесь, заткнетесь и если и будете что говорить, то исключительно свои соображения по делу. И не забывайте добавлять «капитан», когда ко мне обращаетесь.

Дверь мне открывать Брент не стал, и это меня немного утешило. Где-то, в глубине души, ему очень хотелось передо мной выслужиться, раз он вел себя так, будто я была как минимум вице-комиссаром.

Машина мягко зарулила на пандус, и мы понеслись на лифте вниз. Брент молчал, чему я была очень рада, потому что дела он не собирался касаться, а слушать его непонятное ворчание у меня не было никакого желания.

Но я ошибалась. Как только я выехала на улицу и влилась в поток, Брент отмер:

— Он уже давал показания?

— Не поверите, признался в убийстве.

— Я так и думал, — самодовольно произнес Брент. — У его жены есть любовник. А у него самого есть любовница.

— Откуда такие странные выводы? — полюбопытствовала я. Начать с того, что я и в измену Таллии не очень поверила. Как правильно сказал комиссар, мардаанские страсти. И она — образованный человек, и ректор — ученый.

— Если у женщины есть голова на плечах, у нее всегда будет любовник, — отрезал Брент.

— А у мужчины что должно быть?

— Осознание того, что он единственный. Иначе он уходит к другой.

Я многозначительно покивала и перестроилась в соседний ряд.

— Зачем жене ректора нужен любовник, если у нее и так уже имеется муж? — спросила я. — Ну, вы же с ректором Томасом общались. Правда, давно и по другому вопросу. Так вот… Выглядит он весьма респектабельно, у них прекрасный дом, есть деньги, положение в обществе. Вы, конечно, не женщина, но я на месте Таллии не стала бы наживать себе лишних проблем.

Не то чтобы я не догадывалась, зачем люди изменяют друг другу. Но мне очень хотелось узнать, что думает по этому поводу Брент.

— Любовник от слова «любовь», — сказал он. — Нет любви от мужа — появляется любовник. Все просто.

— А вот «Кто это есть» утверждает, что брак у ректора был счастливый, — возразила я. Куда-то разговор повернул не туда. — Конечно, там что только не понапишут, но если верить самому Томасу, то он очень обиделся, узнав, что у жены имеется интрижка на стороне. Настолько, что тут же ее убил. Да-да, вы хотите сказать, что вы правы, но — понимаете ли, сейчас к ректору гораздо больше вопросов, чем было при его задержании, тем более если учесть, что жена ему заявила, что бросать его не намерена. Зачем вообще сообщать мужу, что у тебя есть любовник, если не собираешься разводиться? Где логика?

— Вызвать ревность, — быстро ответил Брент. — Возможно, она считала, что Томас мало уделял ей внимания, и если узнает, что у нее кто-то есть, изменит свое поведение. Есть что-то еще, что вы знаете, но не считаете нужным мне говорить?

— Как у вас все просто, — засмеялась я. — Как есть средневековые романы с такими же нравами.

— А люди не изменились, — тотчас уведомил меня Брент. — И жили, и живут чувствами. Но если вы не понимаете элементарных вещей, то я не вижу смысла в том, что вы вообще занимаетесь этим делом.

— Я лучший в своем деле специалист, глава лаборатории и капитан полиции — о последнем вы постоянно забываете. Если же вас так беспокоит смысл, задайте вопрос ее величеству. Мне тоже не очень понятно, чем она руководствовалась, когда вызывала сюда вас.

И мне показалось, что Брент на эти слова оскорбился. Потому что он не проронил ни слова до тех пор, пока я не подъехала к дому, где было совершено убийство. Улица Пайерс была облеплена журналистами, и я могла поставить жалованье за весь год, что они отлавливали соседей, гостей соседей и вообще всех, кто был готов откровенничать, и извлекали из них материал для вечернего выпуска.

— Нам сюда не надо, — сказала я. — Войдем в дом другим путем.

Глава десятая

Машину я оставила на частной парковке, хотя мой идентификационный браслет давал мне право мало того что подъехать как можно ближе к дому, так еще и встать на место для транспорта специальных служб даже на личной машине. Но мне совсем не хотелось привлекать к себе внимание прессы.

— А теперь держите, — и я вручила Бренту чемоданчик. — Это все для того, чтобы у вас были основания здесь находиться.

Каждый дом в Веренире имеет сообщение с несколькими соседними — на случай эвакуации. Это сообщение идет как по подвальным коммуникациям, так и по нескольким этажам, обычно через каждые пятнадцать-двадцать. Но вот открыть эвакуационный проход, разумеется, можно только при наличии допуска, и сейчас у меня этот допуск был. Я на это, по крайней мере, надеялась.

Мы с Брентом — я впереди, он сзади, невероятно этим обстоятельством огорченный — зашли в подъезд соседнего с нужным нам дома. Журналисты не обратили на нас никакого внимания, а консьерж покосился, но ничего не сказал, потому что браслет сразу отправил сигнал: мне можно. Ну а Бренту было можно потому, что он нес за мной чемоданчик. Мы прошли к лифту и полетели на обозначенный «45-Э» — «эвакуация возможна» — сорок пятый этаж.

— Это унизительно, — наконец сказал Брент.

— Вы сами предлагали, — парировала я. — А сейчас ваше присутствие должно быть хоть как-то оправдано.

— Вот поэтому и унизительно.

Он как-то странно закрылся, будто и вправду на что-то обиделся. Но не моя вина была в том, что он не подумал обновить свой идентификационный браслет, а я не нанималась ему в няньки. Вообще я подумала, что Брент покажет себя подобным необдуманным поступком не с лучшей стороны, ведь королева все равно узнает, что доступ Бренту не предоставили, — и тогда, возможно, вместо него мне в напарники достанется Руперт или Стивен, и я смогу вздохнуть свободно и не чувствовать себя так, словно на меня навалилось небо. Ответственности было чересчур, и я очень боялась не справиться.

Мы вышли на нужном этаже, я разблокировала дверь, мы перешли по коридору в соседнее здание, снова подошли к лифту и оказались в итоге на пятьдесят втором этаже. Здесь стояли двое полицейских — охраняли место происшествия, и оба они при виде Брента едва сдержали удивление. То ли были с ним знакомы, может, заочно, то ли пересекались, но полицейские скривились и промолчали, а Брент сделал вид, что их вообще не заметил.

Квартира была опечатана чипом, но я, конечно, вошла без проблем.

— Ничего не трогайте, просто осмотритесь.

Брент пробурчал что-то вроде «сам знаю, не маленький» и поставил чемодан на пол, глазея по сторонам. Я тоже оглядывалась: было на что посмотреть.

Земля в Веренире ценится. И высотные здания строятся не просто так. И, собственно, каждый житель искренне убежден, что больше, чем требуется, ему не надо, будь то транспортное средство или жилая площадь. А сейчас я почему-то провела параллель между Брентом с его проклятым чоппером — слава Создателям, сейчас изъятым, — и ректором Томасом с его огромной квартирой.

Неужели это все — для двух человек?

Мы стояли в огромном холле. Сюда могло бы поместиться пять микромагбусов нашей лаборатории и еще хватило бы места для нескольких кэбов. Мебели здесь практически не было, только один диван, перед ним — столик, и стойка для верхней одежды гостей у стены.

— А он любит размах, — произнесла я. — Неуютно, мне кажется.

Брент опять что-то буркнул, но я уже прошла дальше. Мне нужно было все осмотреть, пока — ни к чему не прикасаясь. Так я увидела кухню, оборудованную по последнему слову техники, два кабинета — ректора и его жены, супружескую спальню, огромную ванную, то, что я назвала бы «лабораторией», если бы мои коллеги не вытащили отсюда все, что могли, и общую комнату. Где и нашли тело несчастной Таллии, как я поняла, но направилась в глубь квартиры: две комнаты для гостей, две ванные комнаты, видимо, «гостевая общая комната» с огромным экраном на стене и точно таким же, как в холле, диваном.

— Он платит за это непомерный налог, — заметил Брент.

— Да, разумеется, — кивнула я. — Мои люди везде отметились, но посмотрите, похоже, что в этих двух спальнях для гостей никто ни дня не был. Здесь даже запах краски после ремонта не выветрился.

— Чувствуется, — поморщился Брент. — А еще мне кажется, что эти комнаты были оставлены для чего-то другого…

Я пожала плечами.

— Возможно, они купили эту квартиру уже в таком виде, — и тут же отправила запрос Руперту. Он найдет, кому делегировать. — Проверим, может быть, это важно, а быть может, и нет. Но из сводок — Таллия была ее совладелицей.

— Значит, налоги делились на двоих, — хмыкнул Брент. — Сколько им приходилось платить в месяц?

Я подумала. Точно считать мне было лень, но я могла сравнить со своей квартирой.

— Примерно два с половиной ваших налога за вашу же двухколесную гадость, — сказала я. — У каждого свои недостатки.

Здесь все осмотрели, и довольно тщательно, я знала, как умеют работать сотрудники моей лаборатории. Хотя осматривать было особо и нечего — площадь обеих спален очень большая, а мебели мало. Кровать, встроенный шкаф, стул, зеркало на стене, маленький столик для всякой ерунды. В гостевых комнатах все это пустовало, я вернулась туда, где все и произошло.

Стены, мебель, шторы, даже абстрактные картины на стенах — в белых, серебристых и темно-серых тонах с редкими яркими пятнами. Квартирой однозначно занимались дизайнеры, мебель была тяжелой и дорогой. Я не помнила, как точно называется  такой материал — на вид похожий на дерево, на ощупь — теплый, а если его попытаться поднять — очень увесистый и прочный. Но стоил он недешево, хотя и оправдывал свою цену, потому что был невероятно износостойкий.

И дизайн был продуман настолько, насколько это мог сделать специалист, причем очень хороший: ничего лишнего и в то же время не создавалось ощущения пугающей пустоты даже сейчас, когда многое из квартиры забрали. А забрали, наверное, все, на чем были хоть какие-нибудь следы. Оставалось только ждать результатов исследований.

— Я думаю, Таллия сперва находилась в своем кабинете, — поделилась я с Брентом соображениями. — Может быть, даже тогда, когда Томас вернулся домой. Он выражался очень… — Очень? Это просто не то слово! — ...Туманно, но я так поняла, что он пришел раньше, чем его супруга могла ожидать. Возможно, она даже не слышала, как и когда он вернулся, и говорила по телефону…

Да, тут я немного оплошала. Но исправилась сейчас, отправив сообщение Руперту.

— Сейчас узнаем, говорила она или нет, — продолжала я, — и если говорила, то с кем. Забрали отсюда все, что может иметь отношение к делу, так что лаборатория уже работает. Допустим, что Таллия действительно говорила с любовником, — я указала рукой на дверь ее кабинета, — вон там, потом вышла. Сюда, — и моя рука переместилась в направлении залитого кровью кресла. — Тут он ее и убил. Задушил. Спереди, экспертам это видно, — немного небрежно пояснила я. — Она не сопротивлялась. Вопрос: почему? На него ответит экспертиза.

— А вы что хотите найти? — недоверчиво поинтересовался Брент. Он меня, как ни странно, слушался, никуда не лез и трогать ничего не порывался. — Отсюда вынесли все, что можно было физически унести.

Да, не тронули только само место… не убийства, такие заявления было делать, наверное, рановато, но расчленения. Именно к нему я и подошла.

— Не наследите, Брент, — предупредила я. — Таллия сидела в этом кресле. Если ректор душил ее, когда она сидела, то ему пришлось встать на колени. Не самая удобная поза, но достоверно мы пока это не выяснили. А вот потом он подумал и стал резать ее на куски…

Что было первым: руки или сердце?

— Руки, — подумав, сказала я. — Сначала он ампутировал руки. Крови слишком много, а он думал примерно час-полтора. Это сказал мой заместитель, а он свое дело знает, как и эксперт, которая была здесь на месте. Прошел час, кровь уже начала сворачиваться, но — смотрите, — я жестом обвела на полу пятна, — крови все еще много, и он произвел ампутацию очень быстро, как профессиональный хирург. Что справа, что слева — пятна практически идентичны.

— Зачем он отрезал ей руки? — спросил Брент.

— Спросите лучше, куда он их дел, — буркнула я. — Их пока не нашли. Скорее всего, он поместил их в пакет, потому что, видите, здесь нет следов, которые могли бы остаться, если бы он нес их куда-то… Отрезал руки, убрал в пакет. Да, тут вы правы, зачем?

— А сердце? — ухмыльнулся Брент. — Он тащил его на площадь Римео.

Вот как, значит, сводки ему все-таки переслали. Я поморщилась, попытавшись себя убедить, что злюсь напрасно: никто не сливает Бренту информацию, наверняка это был приказ королевы, все абсолютно законно. И правильно.

— Он выдал легенду, что так принято у моряков. А отец и дед погибшей были именно моряками…

Когда Таллию лишили сердца, она сидела. Потеки крови расположились по обеим сторонам от ее тела, и слева пятно было больше. Ожидаемо. Сердце было в пакете, это мы знали. Никаких капель, только смазанные следы, если только…

Я помахала рукой, подразумевая, что Бренту надо отойти в сторону. Ректор, вменяем он был или нет, двигался очень расчетливо, но, конечно, несколько раз в пятна крови успел наступить. Сейчас я хотела проверить, не заступил ли он случайно капли, которые могли слететь с сердца или отрезанных рук.

Мне не хотелось оставлять Брента одного, но я сходила за чемоданом, поставила его в дверном проеме, вытащила небольшой фонарик. Мы называем его «биоскоп», хотя его полное название звучит как «магический предварительный распознаватель биологических веществ» и куча разного, с помощью чего он это делает. Если коротко, то эта штука нужна именно для того, чтобы понять, какие следы оставлены: например, смесь крови и мочи, слюны и спермы, обычного масла и животного жира. Конечно, что точно это за вещество, с научной точки зрения, прибор не определяет, требуется тщательная экспертиза, но можно быстро узнать, сколько всего понамешано.

При работе «по горячим следам» биоскоп больше помогал следователям, чем экспертам, но я его тоже держала — на всякий случай. Случаи, как известно, бывают разные.

Но биоскоп не помог. В его лучах следы, оставленные обувью ректора, были ровными, и никаких пятен крови, затоптанных ненароком, он не распознал. Значит, догадки Стивена были верными, руки действительно убрали в пакет.

— Но зачем, — простонала я. — Брент, зачем ему нужны были руки?

— В этом тоже есть символизм? — с издевкой произнес Брент. — Она отдала ему руку и сердце?

— Вы шутите? — обернулась к нему я. — Мне нужен напарник, а не клоун.

— Серьезен как у алтаря, — все с той же интонацией сказал Брент. — Подумайте сами.

Не то чтобы я не успела подумать, скорее меня отвлек писк смартфона.

«Таллия Кэролайн перед смертью никому не звонила и никто не звонил ей. Последний разговор — голосовой чат магграма — состоялся в 11.28 того дня и продолжался 4 минуты».

А значит, он соврал, мрачно подумала я. Но чего-то подобного я ожидала.

Смартфон снова пискнул. Я разблокировала экран, полагая, что у Руперта появилась дополнительная информация, но это был Гордон. И его сообщение я прочитала три раза.

«Таллия Кэролайн за три недели до смерти сделала операцию по прерыванию беременности на раннем сроке. Результаты вскрытия подтвердились информацией из медицинской карты. К твоему сведению, у нее была плохая свертываемость крови, и ей назначили длительный прием коагулянтов. Как тебе такое?»

Глава одиннадцатая

Я работала в команде. Нравилась она мне таким составом или нет, я должна была соблюдать определенные правила, и поэтому я, легко проведя пальцем по экрану, чтобы он не погас, показала сообщение Гордона Бренту.

— И она ни с кем не говорила перед смертью, это легко установили, — деревянным голосом сказала я. —  Он нам соврал.

— Соврал, — таким же бесцветным тоном согласился со мной Брент. — Ну, это многое объясняет.

— Что именно — это, и что объясняет? — поморщилась я. — Мы пока знаем два факта.

Экран погас, а Брент все продолжал в него пялиться. Я вздохнула и убрала смартфон в карман.

— Меня не удивляет, что ректор наврал про разговор, и что он задушил жену за аборт — тоже. Капитан, — ехидно добавил он обращение. — Была ли она беременна от любовника и избавилась от ребенка, при этом заявила, что не собирается подавать на развод, или была беременна от мужа и избавилась от ребенка. Допустим, будет доказан аффект…

— Вы берете задачку и вместо того, чтобы подумать, лезете в конец учебника смотреть ответ, — перебила я. — Излагаете очевидности, но вы не учли, что Томас мог быть в курсе беременности и в курсе аборта, хотя об этом он тоже ничего не сказал.

— Почему тогда он ждал три недели?

— Три недели он ждал — чего? — удивилась я. — Брент, ее беременность может быть связана с убийством, а быть может и нет. Но послушать вас, так мы дело уже раскрыли.

— А разве нет? — Брент тоже показался мне удивленным. — Его взяли с сердцем, можно сказать, прямо на месте.

«Однозначно пасует перед Рупертом и даже перед Стивеном, который сейчас ведет следствие», — сказал комиссар, и я с ним была целиком согласна.

— Если у кого-то нашли кошелек, это не значит, что он и убил старушку, — пробормотала я. — Странно, что вы все же следователь, Брент. Хоть и бывший…

— Потому что я прав. Потому что у меня интуиция.

Пожалуй, вот теперь я бы поспорила с комиссаром. Например: «Брент не дотягивает даже до стажеров, которым ставят “не пройдено” за практику»… Или Брент растерял все навыки, если они у него вообще были.

— Не стала бы так спешить.

Оставив Брента размышлять над ошибками, я прошла в ванную. Здесь должно было быть то, что я хотела найти. Если не здесь, то в спальне. В гардеробной. Может, даже в спальнях для гостей. Но должно — или нет, и вот если нет, тогда можно было бы разрабатывать эту версию.

Но то, что мне было нужно, я нашла практически сразу. «Ивимаксир», популярное средство, которым я и сама пользовалась. Наверное, им пользовались многие, кому оно было по карману, потому что у него был очень высокий уровень защиты, исключая один момент. «Ивимаксир» прекрасно работал во все дни цикла, кроме дня овуляции. Это побочные эффекты магии, и их не учитывать нельзя. Покопавшись в аптечке еще, я нашла и календарик, который отмечала Таллия, — его вкладывали в каждую упаковку этого противозачаточного средства именно для того, чтобы потом успешно отбиваться от исков.

Таллия учитывала действие «Ивимаксира». В ее аптечке были еще несколько средств так называемого «спермицидного действия», но в разы менее надежные. Видимо, это ее подвело. Что я нашла в аптечке еще? Да кучу всего, от простеньких препаратов от аллергии до дорогих мужских кремов от акне.

Итак:  содержимое аптечки доказывало, что для ректора предохранение супруги секретом не было. Или как минимум доказывало то, что она не скрывалась и не пряталась в своем нежелании иметь ребенка. Какое-то из средств не сработало? Но и у нас нет препаратов, дающих стопроцентную гарантию. Если их вообще когда-нибудь хоть в каком-то из миров изобретут, в чем я почему-то сомневалась.

Но я привыкла доводить дела до конца. И я вернулась в комнату с окровавленным креслом — Брент все еще его рассматривал, — достала из чемоданчика пакетики, потом отправилась в ванную и методично изъяла из аптечки все, что там было, оставив разве что бинты и асептики. А потом навестила и хозяйскую, и гостевые спальни, на этот раз без успеха: там было пусто.

— Нашли что-нибудь? — Брент наклонил голову, словно не видел, что я пришла не с пустыми руками.

— По крайней мере, мы сможем проверить, какие она должна была принимать препараты для свертывания крови. Здесь есть несколько подходящих упаковок, в лаборатории сверят и скажут, что именно ей прописали и насколько четко она эти предписания соблюдала. Вы все рассматриваете кресло? Увидели что-нибудь?

Я хотела вернуть Бренту издевку, но он то ли не понял, то ли сделал вид.

— Как вел себя на допросе ректор?

— Как человек, у которого не все дома, — сказала я. — Удалось ему произвести впечатление или в самом деле у него не все хорошо с головой, но я приказала провести экспертизу.

— Можете точно вспомнить, что он говорил на допросе? — попросил Брент очень странным голосом. Не ехидно-небрежным тоном, к которому я уже начала привыкать и даже перестала обращать на это внимание, если Брент свое ехидство сознательно не подчеркивал, а серьезно и деловито.

— Попробую, — неуверенно предположила я. — Все записано, и я могу…

— Не стоит, — по-прежнему серьезно перебил меня Брент. — Просто вспомните. Вы сможете.

«Ну спасибо», — про себя поблагодарила я, но вслух обострять отношения не стала.

— Он сказал, что в курсе, за что его задержали, и сразу же заявил, что хочет дать признательные показания и что это он убил свою жену. — Я секунду подумала. — Он помнил момент задержания, причем подчеркнул, что отчетливо. Но имя свое не назвал, и сказал, что у него его не спросили.

— Это странно.

— Конечно, — я пожала плечами. — Это странно, поэтому я и настояла на экспертизе. Психиатрической и на препараты, которые могут быть у него в крови. Поэтому я и вытряхнула всю аптечку. Томас сказал, что узнал об измене жены. Ну, про звонок мы уже говорили и выяснили, что не было никакого звонка. И Томас ее задушил. И да, он жалел, что она больше не дышит. Но сейчас будет еще больше странностей, Брент. Когда я спрашивала его про Академию, у меня создалось впечатление, что со мной говорят два разных человека. Там, где речь не шла об убийстве, он казался абсолютно вменяемым.

Брент осторожно прошел по комнате, обходя окровавленные следы.

— Это мог быть какой-то гипноз, — наконец изрек он. — В отношении обоих. Это бы объяснило и его заторможенность, и то, что его жена не сопротивлялась. Такую версию вы не рассматривали?

Я вздохнула и стала упаковывать содержимое аптечки в специальный большой пакет, который вытащила из чемоданчика. Мелких пакетиков было много, упаковка требовала соблюдения процедур, но для меня работа была привычная.

— Вам бы книги писать, — посоветовала я. — Я, конечно, не психиатр, но я вас уверяю, гипноз подобного плана — это не более чем фантастика. Если его реакцию и можно объяснить, то исключительно препаратами. Только странно, что ничего не обнаружили в крови Таллии, но я не уверена, что все экспертизы уже завершены. Но вот… — я подумала. — То, что кто-то мог вмешаться, не исключаю. Как минимум — подменить препараты. Как максимум — куда-то деть руки.

— Все когда-то случается в первый раз, — наставительно сказал мне Брент, повернувшись. — Скептицизм прекрасен, когда вы лабораторная крыса. У следователя должна быть фантазия.

— И интуиция, да, я помню, — хмыкнула я. — Если из вас не вышел ни писатель, ни артист развлекательных парков, можно пробовать себя в следственной работе. Вы так рассматривали это кресло, что я сейчас думаю — вы что-то увидели из того, что не увидели мы?

— То, что Таллия странно сидела, — теперь хмыкнул Брент, а я с ужасом поняла, что он прав. Но испуг мой длился недолго.

— Слишком… съехала, вы хотите сказать. Ну, для покойницы это не странно.

— Я бы сказал, что наоборот. Он отрезал ей руки, и как бы ловко он это ни сделал, он практически не потревожил тело. Он маг-инженер, а не трупорез. У вас бы получилось так аккуратно?

Нет, разумеется. Мне понадобилось бы, чтобы кто-то… И я едва не хлопнула себя ладонью по лбу.

От Брента есть польза, что ни говори. И никто из нас не подумал об этом.

Ждать не было времени, и я позвонила Гордону, но он не ответил. Тогда я набрала номер Стивена. Благо что доступ ко всей базе номеров сотрудников у каждого из нас есть по умолчанию.

— Ты в лаборатории? — без долгих предисловий начала я. — Скажи, есть ли на теле какие-нибудь следы… типа тех, какие могли бы остаться, если бы Таллию держали, скажем, за плечи? Или еще за что-нибудь?

— Нет, — так же быстро ответил мне Стивен. — Ты про то, что тело было слишком неподвижно, пока его лишали рук и сердца?

А зря я думала, что это заметил только Брент.

— У нее даже слишком короткие волосы. Но. Теоретически могли придерживать голову. Если так, то следы останутся, и нам придется ее обрить.

— Действуй, — разрешила я и связалась с Рупертом.

— Есть результаты по видеозаписи?

— Что-то нашли? — поинтересовался он.

— Я везу всю аптечку из этой квартиры, возможно, она что-то скажет. Сейчас мне интересно, есть ли на записи кто-то, кто мог входить или выходить?

— Если бы, — вздохнул Руперт. — В этом деле больше загадок, чем ясностей. По всем камерам наш ректор явился домой в пять сорок три. Его жена с утра ходила в зал, мы это проверили. Кстати, мы выяснили, с кем у нее был разговор по магграму — с тренером, он уже дает у нас показания. Я бегаю между ребятами, но скажу так: тренер был в курсе, что она прервала беременность, и говорили они как раз насчет того, что у нее какое-то время будут более щадящие упражнения. И врач зала тоже в курсе. Тупик, эта версия отработана. Так вот, Таллия вернулась домой, что делала, пока точно не ясно, но информационщики сейчас работают с ее ноутбуком, там много запросов и несколько покупок чертежей. Это по ее работе.

— Да, я понимаю, — поторопила я. — А что насчет видеозаписей?

— Тоже тупик. По крайней мере, в день убийства. Таллия вернулась домой, поговорила с тренером и, как я пока понимаю, была занята вплоть до возвращения мужа. Их площадка просматривается от и до, там ни одна мышь не проскочит. И если ты хочешь спросить, не мог ли кто-то подделать записи, то мы получили доступ на просмотр облака магнета. Как ты знаешь, там ничего не подделаешь. У тебя что-то новое есть?

Я рассказала Руперту про противозачаточные, попрощалась, взяв слово звонить мне, если вдруг что, убрала смартфон и коротко пересказала Бренту наш разговор.

— Вы не хотите есть? — очень неожиданно спросил он. — Потому что я не успел даже позавтракать, а если вы в курсе, половина магавиакомпаний уже не кормит в полете. Так что — как вы насчет того, чтобы перекусить?

Глава двенадцатая

— Что может заставить женщину отказаться быть матерью?

Вот это Брент учудил. Я уставилась на его отражение в зеркале лифта.

— Что угодно, — все-таки ответила я. — Причин может быть множество.

— Вы бы отказались?

— При чем тут я? — я обернулась  и посмотрела уже на самого Брента. — Не знаю. Я слежу за тем, чтобы это известие не стало для меня неожиданностью. Но если вдруг… Не думала.

— Вы не замужем, — обвинил меня Брент. — И у вас нет любимого человека. Если бы был,  вы бы не раздумывали.

— Мне еще могло не повезти с местом рождения, — напомнила я. — В Лагуте такое же социальное обеспечение, как и у нас? Это в Территориях тебе предоставлены все блага, кстати, благодаря нашим прекрасным налогам…

Это для того, чтобы Брент не перешел на детали. Он же и платит за свой проклятый драндулет, чтобы деньги тратились на социальную помощь.

Лифт звякнул, мы оказались в холле. Консьерж бросил на нас быстрый взгляд, но, конечно, он уже знал, как мы сюда попали: на его мониторе фиксировались все открытия эвакуационных выходов.

На улице все так же толпились журналисты, но жертв у них теперь поубавилось.

— Будем прорываться, — сказала я Бренту. — Заодно, может быть, услышим что-нибудь интересное.

Но наши надежды оказались напрасными. Журналисты только грустно смотрели нам вслед, не проронив ни слова и даже не попытавшись заснять нас на камеры. Мы спокойно дошли до машины, отправили в багажник чемоданчик и улики, и Брент молчал, а я сказала, только усевшись за руль:

— Думаю, уже известно, что дело находится под контролем самой королевы.

— Попытка узнать информацию во время следствия, — усмехнулся Брент. — Штраф, кажется, равен примерно трем месячным жалованьям сотрудника прессы. А королева подобных нарушений не любит.

— Деньги — такое прекрасное средство влияния, — заметила я и вспомнила слова комиссара.

«Все преступления в этом мире совершаются только из страха».

Интересно, какой страх был у того, кто убил Таллию Кэролайн и чего именно он боялся?

Я выехала на дорогу. Бренту, наверное, было все равно, где обедать, и я выбрала «Рустику» — недорогой сетевой ресторанчик, где была прекрасная деревенская кухня и много мест на открытом воздухе. Там всегда можно было сесть так, чтобы твой разговор никто не подслушал.

— Так что же заставило Таллию избавиться от ребенка, м?

«Да что ты ко мне привязался?» — раздраженно подумала я. Какая разница? У нее это уже не спросишь, а догадки мы не пришьем ни к одному делу.

— Очевидно, что она не любила мужа, — продолжал тем временем Брент. — Ни одна женщина не откажется от счастья стать матерью, пусть даже внезапно для себя самой, если к отцу ребенка у нее есть хоть какие-то чувства. Даже скорее так: если она его не ненавидит. Как сильно Таллия могла ненавидеть своего мужа или другого мужчину, что на такое пошла?

— Это несложная операция, — объяснила я. — Не знаю, был ли у нее любовник, пока следствие эту информацию не подтвердило, но примерно за сутки до смерти у нее был секс.

— Вот как, — протянул Брент и замолчал.

Я лично не видела в этом ничего странного. Три недели — достаточный срок.

— Она могла не оказывать сопротивление, если чувствовала себя виноватой, — внезапно продолжил Брент. — Просто позволила себя убить. Что-то, похожее на чувство вины. Или, я бы даже сказал, что — возможно — она соврала мужу, что у нее есть любовник, чтобы он вспылил и напал на нее. Способ самоубийства, чтобы избавиться от чувства вины. Вы не проверяли, посещала ли она психиатра?

— Если бы посещала, мне бы об этом сказали. Ее медицинскую карту уже получили из архива.

Да, медицинские карты у всех нас находятся в полном доступе для каждого из лечащих врачей. Так ничего не упустишь, и я считаю, что это правильно. Разглашение сведений — огромный штраф, который мало кто в состоянии выплатить, и лишение права заниматься врачебной практикой. Как шутила Карен, моя соседка по кампусу, это — одна из причин, почему я стала патологоанатомом. Ну, вероятно, потому что для нас, если не работать в полиции, штрафы немножечко ниже.

— Моя версия многое объясняет.

— Ваша версия основана на домыслах, Брент, — я бы закатила глаза, только вот за рулем это было некстати. — Она кажется очень логичной, если верить исключительно в интуицию.

Я хохотнула: специально. Пусть будет в курсе, как я ценю его вымыслы. Как ученый. Это смешно.

— Вы представляете себе человека, который настолько отключит сознание, что позволит себя убить и не будет оказывать сопротивление? Смерть от удушения — не самая приятная, поверьте как медику.

— Все зависело от того, насколько сильно она страдала морально. Как бы она ни делала вид, что все хорошо… Может быть, она хотела сбежать в работу от чувства вины?

— Да, и заодно позаботилась о физической форме. Или вы сейчас скажете, что ее тренер принял в зачатии самое непосредственное участие?

— Все может быть.

Брент был серьезен. А я не могла понять, это игра или что-то другое. Неужели он в самом деле считал, что это преступление связано с обычным абортом?

Я заехала на парковку, и идентификационный браслет тут же мне сообщил, что с меня снята плата за занятие места. Час у нас был, да и я была не против поесть, потому что в королевском дворце Брент нам с комиссаром порушил все планы.

Я выбрала место рядом с иллюзорным плетеным заборчиком — красиво, спокойно и никто не мешает. Народу в «Рустике» было много, но именно эти места не пользовались популярностью: можно было долго ждать официантов, а люди, как правило, спешили. Мы тоже спешили, но возможность спокойно поговорить была нам важнее.

— Расскажите мне о себе, — попросил Брент, как только я отложила меню.

— Зачем это вам? — недоверчиво спросила я.

— Хочу понять, будете ли вы мне союзником или, наоборот, возразите против моих умозаключений из принципа.

Подошел официант, я сделала заказ: легкий овощной суп, деревенский сэндвич и кофе. Брент заказал себе мясо. Наверное, хотел этим что-то мне доказать.

— Итак?

— Мы заняты расследованием убийства, — сказала я. — И, слава Создателям, не моего, и я не подозреваемый и не свидетель.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Потому что он глуп и бестактен. — Я выдохнула, стараясь не злиться. Ну, это Брент, подобное можно было предположить.

— Если бы на месте этой женщины были вы?

А он настойчив, подумала я. И бесцеремонен.

— Давайте рассмотрим тот вариант, что вы оказались бы на месте ректора?

— Если бы я узнал, что женщина избавилась от моего ребенка… Не знаю, может быть, не убил бы, но за прочее не ручаюсь. Удовлетворены? Теперь ваша очередь.

— Я не Таллия Кэролайн, — попробовала я пойти в обход. Реакция Брента меня неприятно удивила. — Откуда я могу знать ее мотивы?

— Вы тоже женщина, — заявил Брент так, будто для меня это должно было стать откровением. — И можете понять, что она чувствовала, чем руководствовалась.

— Если бы все было так легко, — и вот теперь я уже закатила глаза. — Представляю себе заседание Суда: вызывается лицо одного пола с подсудимым, как бы вы поступили на месте подсудимого?

— Все ерничаете, — резко бросил Брент. — Боитесь посмотреть правде в глаза. Боитесь признаться себе, что главным для вас были бы чувства к мужчине. Его надежность, его чувства к вам — уже дело второе. Каждая женщина мечтает о том, чтобы понести от того, кого она любит.

Я почему-то вспомнила Джилл и ее любимые шоу. Удержаться не смогла, засмеялась, а Брент покачал головой.

— Вы кого-то любили, — произнес он. — Он разбил ваше сердце. И теперь вы боитесь позволить себе думать о том, что будет, если вы полюбите снова.

Я поразмышляла.

— Ну… — Мне не было нужды ему лгать. Даже если… вспомнить то, что было до того, как я здесь оказалась. — Есть половое влечение, есть симпатия. Бросали меня, бросала я, но как-то мне все же везло, мы всегда понимали, что вечного нет, особенно подобные чувства. Иногда это было обидно, иногда больно, но точно так же обидно и больно было и тем, с кем расставалась я. Так, нет?

— И если бы вы тогда поняли, что ваши противозачаточные не сработали?..

— Наверное, я поступила бы так же, как Таллия Кэролайн.

— И не подумали бы о чувствах отца ребенка?

Мы не заметили, как подкрался официант и начал расставлять заказанные блюда. А интересно, сколько он услышал и что подумал. Хотя — нет, какая разница. Я его вижу первый и последний раз в жизни.

— Если люди принимают меры, чтобы зачатия не случилось, значит, они готовы к решению, — сказала я, когда официант отошел. — А теперь, будьте добры, я хотела бы пообедать. К вашему сведению, я могу лишь сказать спасибо за то, что вы не дали мне это сделать в королевском дворце, потому что там один сэндвич стоит как три полноценных обеда в любом другом месте…

— Вам неприятно, — мстительно отозвался Брент.

— Нет, вы просто мне досаждаете глупостью.

И мне показалось, он счел, что эта партия осталась за ним. Но я ела суп и думала, что так будет, возможно, и лучше. Чем сейчас займется Брент? Вцепится и начнет проверять свою версию. Зато он не будет мешать. Я вернусь к себе и успею поговорить с Гордоном, Стивеном и Рупертом до того, как мы отправимся к комиссару. Ряд версий они могли уже отработать, а какие-то могли стать зацепкой.

А какая версия, кстати, есть у меня самой?

Глава тринадцатая

Руперт считал, что Томас притворяется придурком. Стивен предположил, что мог быть аффект. А я решила, что Томаса хотели подставить: в убийстве мог быть замешан любовник Таллии или… или кто-то в Академии сводил счеты с ректором.

Любовник был на первый взгляд очевиден — потому что Томас признался, что он имеется, пусть и со слов жены. Мы же установили достаточно быстро, что как минимум в этом у нас должны возникнуть сомнения. Так кто-то намерен подставить Томаса или сводит с ним счеты? Возможно, это одна версия, а не две.

День убийства. Никого на видеозаписи, но это не значило, что постороннего в квартире не было раньше. Например, за неделю, а быть может, за месяц. Что-то щелкнуло, сложилось, что-то, о чем мы пока не знаем, — и вот результат. Но насколько такой план, каким бы он ни казался фантастическим, вообще осуществим? За месяц подменить какой-то препарат в надежде, что однажды Томас или его жена его примут… или что-то подмешать в продукты… Нет, если бы это был яд, версия была бы состоятельной. Но и речи не шло о яде.

Кто-то мечтает выжить ректора с его места? Да, это возможно, и если учесть, что его позиции в Академии были незыблемы, пожалуй, обвинить его в бессмысленном и жестоком убийстве — способ добиться своего. Но в таком случае этот «кто-то» указывал сам на себя, ведь вряд ли так много бесспорных кандидатов на высшую должность, не так ли?

Или кто-то хотел убрать и самого Томаса, и того, кто гарантированно занял бы его место? Но опять же, все слишком зыбко. Убийство должно преследовать цель и оправдывать средства, а не открывать кому-то одну из вероятных возможностей.

Сколько вопросов, а ответы на них можно и не найти…

Мимо нашего стола то и дело со смехом пробегал с воздушным шариком мальчик лет пяти. За ним без успеха пытались угнаться две девочки чуть постарше. Мелкая банда уже два раза чуть не сбила официанта, и менеджер вытягивал шею, пытаясь понять, где сидят их родители. Остальным посетителям дети вроде бы не мешали, мне тоже. Через два столика от нас молодой парень неловко делал девушке предложение: я понимала это по тому, что он протягивал ей кольцо, а она сидела, не то смущенная, не то растерянная. А по соседству с ними пожилая пара что-то рассматривала на планшете и смеялась, накрывая ладони друг друга, и это было трогательно и мило.

Я украдкой посмотрела на Брента. Он трескал свое мясо как ни в чем не бывало, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Наверное, еда была для него священнодействием.

У Брента имелась своя версия… Которая полностью подтверждала вину ректора, но могла гарантировать ему снисхождение. Точнее так: могла бы гарантировать, если бы подобное вообще учитывалось нашим законодательством, но нет. Из зала Суда могли выпустить перепуганную старушку, забившую клюкой робкого грабителя в подворотне, сиделку, которая не была предупреждена об аллергической реакции у своего подопечного… Аффект — такой, какой мог возникнуть у Томаса, если верить раскладкам Брента, мог быть только мотивом, но никак не поводом к снисхождению или тем более к вынесению оправдательного приговора.

Но аффект мог бы отделить Академию от ректора. Королеву устраивал такой вариант. А меня? Что я об этом думала как человек, которому поручено вести следствие наравне с Брентом? Что я думала об этом как эксперт?

Аффект доказать практически невозможно, если нет заключения психиатров, и то не столько на сам момент совершения преступления, сколько на момент проведения экспертизы. Свидетельские показания могут приниматься в расчет, но если им будет противоречить наука, их «примут к сведению, сомневаясь в достаточной степени достоверности и объективности».  Но у нас и свидетелей не было, только сам ректор, причем допрашивать его имело смысл, только если его признают вменяемым…

— Вы ничего не едите.

— А?

Я поморщилась и лихо заработала ложкой. Задумалась так, что суп успел порядком остыть, но мне было не до вкусовых качеств. Мне надо было понять, куда двигаться, потому что все, что сейчас мы имели, смахивало на неправдоподобный чертеж какой-то несуществующей в природе вещи. Чего-то нам не хватало, но я не понимала, чего именно.

Рук, наверное? Это бессмыслица, и пусть ректор объяснил, зачем вырезал сердце, но руки-то он отрезал зачем, и, главное, как, ну вот как?

— Когда вы о чем-то думаете, то становитесь злой.

Да, разумеется, тебя я забыла спросить, как я выгляжу.

— А когда вы не думаете, смотритесь очень глупо. Я понимаю, что прием пищи не требует умственных усилий, но вы хотя бы сделали вид…

Туше.

— Я для себя уже все решил, — отмахнулся Брент и отставил тарелку с двумя обглоданными костями. — Мясо у них как подошва.

— Это сетевой ресторан, разумеется, тут белковые заменители. А где вы ели жареную подошву?

Брент пропустил издевку мимо ушей.

— Как именно произошло убийство, я понял. Не могу разобраться, чего не хватает. То, что ректор убил жену, очевидно.

Однако он был крайне самонадеян. Как именно произошло убийство — пока не знал даже Гордон, который был непосредственно занят телом.

— Не хватает мотива, возможности и частей тела, — сказала я, — а всего остального хоть отбавляй.

Я принялась за свой сэндвич.

— Мотив тоже есть.

— Предполагаемый. Сам Томас изложил свой мотив иначе, и я не уверена, что Суд посчитает вашу версию более правильной. Слушайте, Брент, как вы вообще доводили дела до суда?

Я спросила и тут же поняла, что придирки Процедурной Комиссии были не так уж необоснованны. Если Брент нес в зал заседаний такие вот доказательства…

— Есть способ, не хватает только объяснений, куда делись кисти рук и как он их сумел ампутировать, — заметил Брент. — А теперь смотрите, нет рук — нет обвинительного заключения…

— Хотите сказать, что пока мы не объясним, куда пропали руки, или, что еще лучше, их не найдем и не докажем, что они принадлежат нашей погибшей, то и в Суд передать дело не сможем, — согласилась я. — Может быть, он на это и рассчитывал?

Брент посмотрел на меня с интересом. То ли не ждал, что я такое скажу, то ли не думал об этом в принципе, а может, даже приревновал собственную догадку.

— Что бы вы сделали на месте Суда? Если ректор убедительно делает вид, что у него едет крыша, а следствие на вопрос, где руки жертвы, разводит руками… — я подумала над промелькнувшей идеей. — Нет, по делам об убийстве производство не приостановят.

— Но его могут освободить до суда, — возразил Брент и в этом был прав.

«Только если руки останутся единственной не найденной нами уликой, а все остальное будет свидетельствовать в его пользу». Я дожевала сэндвич, в два глотка выпила кофе и едва поставила чашку, как подлетел официант и положил на стол планшет с суммой счета и терминал для оплаты.

Я не успела провести над терминалом идентификационным браслетом, как Брент выложил на стол две купюры. Это было так удивительно, что до меня не сразу дошло — он оплатил наш обед целиком. Официант тоже выглядел пораженным: наверное, последний раз наличные он видел еще в детстве, но забрал их слегка дрожащей рукой.

— Я сейчас принесу сдачу, — проговорил он после недолгой паузы и исчез.

— Ну и зачем? — спросила я.

— У меня оставались наличные, — пожал плечами Брент. — Это ведь не запрещено.

— Зачем вы оплатили обед за нас двоих?

— Я же вас пригласил.

— Вы странный, — сказала я совершенно искренне. — Мы коллеги, ну, хотя бы условно, и это самый обычный обед. Ладно, в следующий раз плачу я.

Я поднялась, не давая ему возразить. Думала сходить в дамскую комнату, пока Брент будет дожидаться официанта со сдачей.

— Интересно, думала ли Таллия Кэролайн так же, как вы, — куда-то в сторону произнес Брент. Не сказать, чтобы это меня удивило больше, чем оплата наличными, но я все равно от неожиданности села обратно.

— При чем тут Таллия Кэролайн?

— Кто знает, как долго они шли к этой развязке, — мутно пояснил Брент. — Может, вы правы, и дело действительно не в прерывании беременности. Кем он вообще себя рядом с ней чувствовал?

— Вы сами-то как? — обеспокоилась я. — Временами мне кажется, что вы начинаете заговариваться.

Может, он употребляет какие-то запрещенные вещества? У нас за подобное можно до конца своих дней угодить на общественные работы, но Лагута — не Территории. Потому и уехал?..

— Вот именно, капитан, вот именно.

Подтвердил он точно не мои невысказанные сомнения насчет запрещенных веществ, но я хмыкнула. Вернулся официант. На подносе, совсем как в историческом кино, он принес сдачу, и вид у него был слегка встрепанный, а лицо покрасневшее. Похоже, за этими несчастными монетками и парой мелких купюр он бегал в банк, а то и в хранилище.

Я постаралась не думать над странностями моего непрошеного напарника. Разве только, что королеву удивило бы его поведение. Наличные, чоппер, странные намеки на — а на что? Он что-то пытался мне сказать, и вряд ли иносказательно. Его раздражало то, что я его не понимаю?

— Слушайте, Брент, — я нагнала его на лестнице и придержала за рукав, — у меня сложилось впечатление, что я вас не во всем и не всегда понимаю. Вы говорите о чем-то, что для вас очевидно, а я никак не могу уловить эту суть. Вас не затруднит повторить все сначала?

Эта просьба далась мне с некоторым трудом. С людьми склада Брента и так непросто взаимодействовать, а если они догадываются, что их о чем-то просят и в чем-то ты от них оказался зависим…

Обычно я была довольна, если не ошибалась в предположениях. Сейчас я почувствовала себя униженной.

— Вы не поймете, — отмахнулся от меня Брент. — Я хочу все про нее узнать. Чем она жила, о чем думала, чем руководствовалась, когда принимала решения. Каждое ее слово и каждый поступок должны получить объяснение.

— Она жертва, — попыталась втолковать Бренту я. — Вы, кажется, перепутали. Наверное, вам стоит допросить вместе со мной Томаса. Если, конечно, психиатры решат, что в его допросе вообще есть хоть какой-то резон.

— Сперва я хочу узнать все о Таллии Кэролайн, — упрямо повторил Брент. — Все, что привело к этому преступлению. С Томасом я успею поговорить, насколько я помню, одиночные камеры полностью исключают возможности самоубийства.

— Брент, послушайте, — чуть не взмолилась я. — Я тоже запуталась в этом деле. Я эксперт, а не следователь. Я не очень хорошо понимаю, что мне делать, куда двигаться, что искать. Мне кажется, что мы все что-то упустили. Но куда чаще складывается впечатление, что вы не принимаете меня всерьез.

— У вас правильное впечатление, — бросил Брент. — Отправляйтесь к себе в пробирочную, дальше я займусь этим делом один.

Глава четырнадцатая

Я так и осталась стоять на лестнице — растерянно смотреть Бренту вслед.

Я могла бы обидеться, рассвирепеть, немедленно нажаловаться на Брента комиссару. Или сделать вид, что ничего не случилось. Потому что действительно ничего не случилось, просто Брент вел себя так, как и должен был: как хам и зануда. Он ни во что не ставил напарников, процедуры и следствие. С той только разницей, что раньше за ним подчищали хвосты, сейчас это некому было делать. За моей спиной была целая команда профессионалов, а за спиной Брента не было никого.

Он расценил нашу работу как соперничество? Герой-одиночка против целой структуры с великолепной техникой и крутыми специалистами? Тогда посмотрим, за кем будет эта партия.

Пока я ехала, прикидывала, что делать дальше. Встретиться с Рупертом, Гордоном и Стивеном, обсудить с ними то, что мы еще не успели. Постараться не обвинять Брента и вообще сделать вид, что он постоял рядом и устранился. Где он сейчас?

Именно этот вопрос мне задал Руперт, едва не налетевший на меня в лаборатории на шестидесятом этаже.

— Понятия не имею, — и я надеялась, что прозвучало достаточно безразлично. — Он наговорил мне кучу загадок и гадостей и сбежал.

— Так, — Руперт нахмурился. И мне показалось, что ему это все не понравилось. Впрочем, он знал Брента куда лучше, чем я. — Давай поподробнее.

Я никак не могла взять в толк, что он от меня хочет. Пересказать ему все, что наплел этот… неудачник?

— Да, именно, — повторил Руперт, отводя меня в сторону. — Сью, никто из нас не шутил, когда говорил, что Брента стоит избить ногами.

— Бить под дых, — поправила я, а Руперт нетерпеливо махнул рукой: «Несущественно». Я вздохнула. — Брент считает, что у его жены есть любовник, а у самого Томаса есть любовница.

— Не исключено, — согласился Руперт.

Я прикинула, стоит ли пересказывать рассуждения о любовнике и о том, что женщине нужна любовь, а мужчине — осознание того, что он единственный. Руперт подсказал:

— Он как-то обосновал свои выводы?

— М-м, нет, — простонала я. — Наплел что-то вроде того, что если у женщины есть голова, то у нее всегда будет любовник. От слова любовь или что-то такое.

— Узнаю, — хмыкнул Руперт. — Типично для Брента.

— Цитаты из философских групп в магнете?

— Нет, гипотезы, подкрепленные исключительно личным опытом. Производит впечатление, если не знать его достаточно хорошо. Кажется, что он прозорлив и умен.

— А это не так?

— Я ведь не зря сказал — кажется…

Руперт и Брент однозначно не ладили. Я даже не колебалась, чью сторону принимать.

— Если чисто по делу, то Брент уехал узнавать все о Таллии Кэролайн. По-моему, он считает, что она довела мужа своим поведением. Брент уверен в вине Томаса, но убежден, что жена его сама спровоцировала. Я не знаю, почему он решил копать эту версию, но полагаю, пусть делает что угодно, лишь бы нам не мешал.

С этом Руперт был абсолютно согласен. Я отнесла в фармакологическую лабораторию найденные препараты, объяснила, что с ними сделать, клятвенно пообещав напечатать поручение немного позже. Через пятнадцать минут мы собрались в кабинете Гордона, и Стивен, дружески похлопав по плечу стоявший у стены улыбчивый скелет, накинул на него свой пиджак.

— Я надеюсь, это не потерпевший? — поинтересовался он, плюхаясь в кресло. — И не улика какая-нибудь?

— Это Родни, — ответил Гордон, посмеиваясь. — Символ всего проходящего в этом мире. Мы умрем…

— А наши кости кто-нибудь притащит к себе в кабинет. Мы тебя поняли, приступаем к работе.

Руперт разлил кофе по чашкам, мы сидели, облепив рабочий стол Гордона — слава Создателям, письменный, а не секционный, — и внимательно слушали, что кому удалось узнать.

Руперт начал с того, что повторил то, что я уже знала: про Таллию, тренера и врача. Пока мы обедали с Брентом, все отлично поработали, и теперь Руперт довольно докладывал:

— Программа, а потом и ребята, просмотрели все видеозаписи, начиная с позавчерашнего дня. В квартире Томаса никого не было, кроме него самого и его жены.

— У них такие хоромы, — вмешался Стивен. — Их должны убирать. Консьерж говорил, что к ним приходит уборщица…

— Два раза в неделю, — кивнул Руперт. — Сейчас она в отпуске и последний раз была у них шесть дней назад. Мы проверили — она с мужем и двумя малолетними внуками в Такрии, на курорте. Пробудет там еще десять дней. Отметим: ее отсутствие — совпадение или же нет? Площадка и дверь квартиры отлично просматриваются, никто к ним не приходил. Это подтверждает консьерж, особенно тот, который дежурил вчера…

— Нат сказал, что сам чувствовал себя с ним как на допросе, — опять перебил его Стивен, а Руперт усмехнулся.

— Да, суровый дедуля. И он же сказал, что ректор, когда вернулся домой, был на вид в обычном настроении. Не бежал, не казался заторможенным, в общем, ничего такого, на что этот дед обратил бы внимание.

— А когда ректор вышел из дома? — спросила я.

— А! — Руперт от досады практически вскрикнул. — И вышел он — казался совершенно нормальным.

— Консьержа не насторожило то, что он выскочил посреди ночи неизвестно куда?

— Нат сказал… — Стивен вытащил откуда-то из-под себя планшет, полистал его. — Ага, вот. «Как будто чего-то забыл», — процитировал он. Но консьержа это не особенно удивило, мало ли, что действительно мог забыть человек. Но: ни крови, ни капель, вообще ничего.

— И руки, — прибавил Руперт. — Еще идет проверка, но уже можно почти уверенно утверждать, что нигде по дороге он руки не выкинул. Он засветился на камерах, если и пропадал, то буквально на пару секунд, и весь его маршрут уже отследили и проверили. Рук нигде нет.

— И в квартире их нет, — пробормотал Стивен. — Найти бы… Но это вопрос времени.

— Брент тоже считает, что у ректора мог быть сообщник, — напомнила я. — Я просила посмотреть, если ли на теле следы…

Все обернулись к Гордону.

— Ну, я даже не знаю, за что и хвататься, — притворно признался он. — Меня просто на части рвут. В общем, нет, ее никто не держал. Но положение тела в кресле странное, да? Кэйтлин об этом сказала, и фотографии я посмотрел. И если хотите знать мое мнение…

Он на секунду замолк, а я подобралась. Гордон мог увидеть, понять то, что мы все упустили. Он учил и меня видеть и понимать, только вот именно в этом деле я и не видела, и не понимала.

Гордон взял со стола свой планшет, открыл на нем фотографии из квартиры ректора, показал нам по очереди. Я тоже всмотрелась: да, что-то есть. Положение тела странное. Вряд ли Таллия так сидела, когда ее начинали душить, и вряд ли задушить ее бы вышло…

Последнюю догадку я даже озвучила.

— Да, — многозначительно кивнул Гордон. — Нашего ректора, как водится, обмерили полностью, как только он к нам попал. Руки, ноги, пальцы, все остальное… Я ввел данные в программу и выяснил достоверно, что при его росте, с его длиной рук, при такой высоте сиденья кресла и таком положении ее тела он бы не смог задушить жену. Или вывихнул бы себе запястья. Душил он ее определенно стоя.

Гордон пролистал фотографии еще, продемонстрировал нам четкие отпечатки на шее Таллии, потом — довольно правдоподобное изображение двух тел: убийцы и жертвы, смоделированное программой на основании проведенной антропометрии. И затем — крупно дал компьютерную модель процесса удушения в динамике. Ректор был выше своей жены, и руки его были сильно согнуты в локтях, предплечья прижаты к телу, только в таком положении он мог пережать Таллии одновременно трахею и сонную артерию и держать ее так примерно минуты три. Сознание она потеряла быстро, но еще какое-то время потребовалось для того, чтобы она уже не очнулась.

— Здесь я учел все. Рост, длину конечностей, положение рук и соответствие следов, силу давления. Даже обувь, в которой она была, но если что, господа сыщики, и адвокат заметит, что Таллию могли переодеть… Это уже не в моей компетенции, отбиваться будете тем, что имеется. Пока здесь придраться не к чему. Что касается ампутации, — продолжал Гордон. — Тут сложно сказать наверняка, тем более я даже еще не уверен, проводил ли наш ректор эту операцию сам. Сомневаюсь, если хотите знать мое мнение. Больше скажу — вам придется побегать, чтобы доказать, что он мог ее провести.

— Сколько трупов он должен был изувечить, чтобы научиться такому? — спросил Руперт. — Явно не один и не два.

— Десятки! — тоном, не допускающим возражений, объявил Гордон. — Сью не даст соврать, хирурги учатся этому годами и то у многих кривые руки. Ну, у нас на каждом медицинском факультете есть муляжи, хотя и их за тридцать «операций» приводят в негодность…

— Я отмечу себе — узнать, мог ли ректор заказать себе где-нибудь подобный муляж, — кивнул Руперт. — Если так, то он долго готовился и умысел налицо. У нас эти муляжи производят? — и он посмотрел на меня.

— Кажется, только для полостной хирургии и стоматологии, — припомнила я. — Но это было давно, все могло измениться. Так что лучше проверить. И если он заказал муляж из-за границы, то в Королевской Таможне должны остаться данные.

— Все равно остается вопрос, как он так ловко отрезал ей руки, — с досадой сказал Стивен. — И куда он их дел, не сожрал же, в конце-то концов. Допустим, он пристроил тело на кресле, но что и как он сделал с ним дальше?

— Загадка, — пробормотал Руперт. — И этого, может быть, нам уже не узнать.

— Погоди. — У меня появилась мысль. Она пришла ко мне, наверное, в первый раз еще там, в квартире, в залитой кровью комнате. — Ты сказал, что это загадка. Что если все так и задумано?

— Что ты имеешь в виду?

Руперт наклонился вперед, а Стивен едва не схватил меня за запястье, но удержался и смущенно сунул руку в карман. Гордон улыбнулся.

— В этом деле есть три загадки. Пока, конечно, я вижу три, — начала я. — Где руки и как он смог их отрезать. И почему Таллия не сопротивлялась, когда он ее душил. И что если эти загадки только для того, чтобы отвлечь наше внимание? Чтобы мы не работали с тем, что есть, а гонялись за миражами? Что если ампутация — инсценировка? То есть, — тут же поправилась я, понимая, что выразилась некорректно, — руки он отрезал на самом деле, но знал, что мы озадачимся тем, как именно он это сделал?

— М-м? — протянул Гордон, и я подумала, что мой коллега и учитель знает правильный ответ.

— Кровоподтеки на кресле — инсценировка? Он мог спокойно отрезать руки, а потом усадить Таллию как получится и налить кровь? Понимаю, звучит нелепо…

— Не так нелепо, как может показаться, — одобрительно покивал Гордон. — Ну то есть мы не можем достоверно установить, хотя я рискну смоделировать это с помощью программы… не уверен, что она такое умеет, но можно попробовать. А вот твой третий вопрос, Сью, имеет ответ…

— Ты про то, куда он дел ее руки?

— Увы, — и теперь Гордон картинно заулыбался. — Куда он дел ее руки, ищите сами. Я могу сказать лишь то, что Таллия Кэролайн, насколько это видно по результатам вскрытия, неоднократно испытывала кислородное голодание. Иными словами, сонную артерию и трахею ей пережимали не единожды, и она в этот раз не ожидала абсолютно никаких непредсказуемых и фатальных последствий. Да, да, моя догадка такова: она вполне могла полагать, что ее супруг собирается заняться с ней регулярным сексом.

Глава пятнадцатая

Какое-то время мы потрясенно молчали. И ладно — Руперт и Стивен, то, что они потеряли дар речи, было ожидаемо, они не эксперты, — но Гордон поразил даже меня.

— Гордон, — наконец осторожно начал Руперт, — как ты насчет того, чтобы доказать… хотя бы попытаться… м-м… дать информацию, пусть только для сведения следствия… что последний половой контакт у Таллии был с…

Я покашляла. Я не смутилась, просто предложение Руперта было на грани фантастики.

— Ну-у… — Гордон задумчиво посмотрел на Родни, пригревшегося в пиджаке Стивена. — Я, разумеется, не могу давать вам гарантий и вряд ли подпишу заключение, но кто знает, я ведь не просто так сказал, что мы произвели полную антропометрию, да.

— Ты хочешь сказать?.. — и Стивен не смог договорить. Я тоже не знала, как это правильно сформулировать.

— Есть программа, которая позволяет с точностью на девяносто три процента предположить размеры эрегированного полового члена, так что — ну, я же сказал, я попробую. Мне и самому интересно, — признался Гордон. — Кроме того, если я наберу достаточно материала и опубликую результаты в «Вестнике судмедэксперта» до конца квартала, то в следующем году смогу рассчитывать на королевский грант.

— Как скоро ты это сделаешь? — спросила я. — Я не про грант. Но если у Таллии был секс с мужем, то мы с большой вероятностью можем исключать любовника.

— Преждевременно, — замотал головой Руперт, а Стивен немедленно с ним согласился. — Но информация лишней не будет.

— А что в Академии? — вспомнила я. — Там удалось что-то выяснить? Соперничество, зависть, попытки занять чужое место?

— Смотрим, — ответил Руперт. — В такой среде всегда змеиный клубок, но пока, очень предварительно, у меня впечатление, что основная возня не за ректорский пост. Ученые, они вроде нашего Гордона, им подавай исследования, гранты, публикации, а денег в Академии достаточно. Вот разборки, кто у кого какую технологию увел — это да. Но они все где-то под нашим ректором, и насколько я понял, большинство этих конфликтов как раз из-за того, что Томас своей волей не вмешивался. Так, приглядывал.

— Странно, что он так рано занял этот пост, — сказала я. — В двадцать четыре года. У него же талант, может быть, он гений без всякой иронии.

— Без иронии, но он гений, — чему-то поморщился Руперт. — Но, видишь ли, научная среда и юный возраст. Сейчас им вертеть куда сложнее, а вот поначалу, насколько мы успели выяснить, он отдавал приоритет своим знакомым и научным руководителям. Проще: юный Томас очень обрадовался, когда ему предложили пост ректора, и не подозревал о том, что будет заниматься в основном скучной административной работой и периодически читать лекции. А заодно — подписывать заявления на финансирование исследований тех, кто его рекомендовал. Потом он сообразил, даже научился маневрировать, манипулировать. Но по его ранним годам интересно, потом мы все подошьем к материалам…

— Где-то, если его в самом деле подставили, причина может быть в этих давних годах. Не таких уж и давних, — резюмировал Гордон. — Господа, вы выпили весь кофе, вообще весь, — он потряс пустой кофейник, встал, подошел к шкафчику, заглянул туда. — Все еще хуже, чем я думал, вы выпили все, что у меня было?

— Я попрошу Джилл принести, — остановила его я. — То есть, если говорить о возможных врагах, ну, скажем так, недругах в Академии, то… — я замялась. Умом я понимала, что версию можно уже сбрасывать со счетов, но если это было не так?

— На первый взгляд живой, здоровый и свободный Томас всем нужнее, чем живой, здоровый и за решеткой. Но это на первый взгляд и над версией мы еще будем работать, — пообещал Руперт. — Я назначил нескольких человек, уверен, они справятся. Попросил еще парочку из Управления Хищений, в смысле — из Управления по Борьбе с Хищениями…

Мы засмеялись. То, что слово «борьба» постоянно из названия этого подразделения пропадало, вызывало у его сотрудников досаду. Иногда, когда «борьбу» выбрасывали в официальных источниках, глава Управления сетовал комиссару, и пресса исправлялась, но буквально до следующего раза. Я же была рада, что я сама — глава подразделения с куда более простым названием.

— Так что, если что-то там есть, они нароют, — закончил Руперт. — Еще у нас была версия насчет аффекта…

Самая важная, и я насторожилась. Гордон закончил ревизию шкафчика, достал одинокое печенье и съел его, потом уселся в кресло.

— Пока нашего ректора отправили отсыпаться. То есть заключения еще нет.

— А что-то в его крови? — спросила я.

— Чисто. И у его жены тоже. Ну, этого я и ожидал, она даже свои коагулянты не принимала уже несколько дней. Совпадение? Может быть, может, и нет. Могла сама забыть, могла чего-то найти в магнете, там много разного… интересного, — Гордон похихикал. — Психиатры однозначных выводов не сделали. Сказали, что продолжат завтра.

— Вообще ничего? — в голосе Стивена слышалось разочарование.

— Это не пара минут, — урезонил его Гордон. — Хорошо, если им хватит недели, да и Томас ведет себя странно. Во-первых, он уже сколько не спал, во-вторых, перенести наши процедуры — тоже нервов надо.

Ну еще бы, когда тебе измеряют все, вплоть до члена… это довольно-таки унизительно.

— А мы можем узнать, кто был отцом ребенка? — очнулся Стивен. — Хотя бы примерно?

— Нет, разумеется, так что если это хоть сколько-то важно, на меня тут уже не рассчитывай.

Мы продолжали наше неформальное совещание, но ничего важного больше никто не сообщил. Я попросила Джилл принести кофе, Гордон рассказывал о способах проведения экспертиз, Руперт говорил что-то об Академии, Стивен отмалчивался, я тоже слушала вполуха. Меня опять начал занимать Брент.

Он поехал выяснять все о Таллии Кэролайн. Куда — я понятия не имела. Как он собрался добывать информацию — тоже. У него не было официального допуска, а без допуска все, что он найдет, нельзя приобщить к материалам. Я даже не была уверена, что это можно использовать на допросах. Но, возможно, Брент знал, что делал?

— Он считает, что Томас виновен, — вслух произнесла я.

— Пока все улики указывают на это, — откликнулся Руперт. — А? Кто считает?

— Брент. Он считает, что Томас виновен. Но также уверен, что его спровоцировала жена.

— Это уже ничего не изменит, — пожал плечами Руперт. Остальные с ним согласились, а я никак не могла понять для себя самой, какую же роль в этом деле играет Брент.

Действительно ли он — подставное лицо, на которого, случись что, будет свален провал? Или единственный человек, способный отыскать правду? Откуда у него такие… странные мысли про любовников и любовь? Руперт прав, когда говорит, что Брент опирается только на личный опыт, или это профессиональная ревность? Но откуда ревность, когда комиссар ясно сказал, что как следователи они друг другу не ровня?

А своему шефу я верила.

Когда-то, еще не привыкнув и не поняв этот мир, я часто думала: возможно, я не одна? Может быть, каждый здесь — умерший где-то еще? И мы все — только чьи-то случайные оболочки? Вот эта девушка могла быть великим ученым, а этот старик — юной красавицей. Каждый раз, когда я видела что-то, что нарушало непротиворечивость картины, я искала в людях и явлениях отголоски знакомого. Например, покорность женщины мужу: здесь это было не то что не принято, но воспринималось как пережиток и дикость. Агрессия и восхищение войной. Неприязнь гомосексуалов и критика бездетных. Возмущение, что власть королевы не единолична. Отношение к Создателям и Противному — как к религии… когда-то это действительно были боги и антагонист, но эти времена давно миновали. В моем прежнем мире так могли поминать античных богов...

Потом это ощущение у меня прошло. Вероятно, я была не единственной, но мой случай был объясним. Серьезные травмы у девушки, в чьем теле я оказалась. Потеря памяти, гибель семьи, новое место жительства. Никому и в голову не пришло, что я — не настоящая Сью Мэрианн. А те условности из прежней жизни, которые мне попадались… со временем я их узнала. И здесь гремели сражения, и женщин, уличенных в колдовстве, сжигали на кострах, и за измену побивали камнями, и за прерывание беременности можно было на всю жизнь угодить в тюрьму. Сейчас это все было интересно только историкам и антропологам, но люди иногда — редко, удивляя прочих, — следовали этим идеям, почему бы и нет.

Мне приходилось проводить вскрытие женщины, забитой до смерти собственным мужем. В Веренире. За отказ молиться. Убийца был признан невменяемым и отправлен на принудительное лечение, а после — на общественные работы на тридцать лет. Однажды я присутствовала на семинаре, где коллеги из психиатрии делились историями о религиозных фанатиках и самосожжениях. Не все они случались в Территориях, но иногда — в куда более просвещенной Фанданской Конфедерации. В Конфедерации же была арестована женщина, убеждавшая всех, что она и есть настоящая королева Территорий.

Случаи были разные. Я не могла уверенно утверждать и даже всерьез задумываться, что Брент не родился здесь… по крайней мере, разумом, а не телом. Он напоминал мне мужчин, которых я знала когда-то, — но насколько хорошо я знала тех мужчин? — и не походил на большинство моих сограждан. И одновременно с этим если не в Лагуте, то где-то в странах третьего мира можно было до сих пор попасть в тюрьму за совершенный аборт. Или, как в Северной Атании, ходить строем в форме и молиться на главу светского государства.

Не все страны так же продвинуты, как мы или те же фанданцы. Но даже у нас однополые браки разрешили каких-нибудь двести пятьдесят лет назад, а аборты — всего тысячу. Но разве можно подделать такую иллюзию, словно все это время я просто спала и вдруг очнулась там, куда мне, казалось, уже не было никакого возврата? И имя этой иллюзии — Брайан Брент.

Я никак не могла понять, привлекает ли меня это, злит, раздражает или интересует. Или я просто хочу никогда не видеть этого человека. Или, наоборот, хочу узнать о нем как можно больше, а его самого — как можно ближе.

— Сью? — Руперт окликал меня уже, наверное, не впервые. — Звонил Эндрю. Комиссар ждет нас у себя через десять минут.

Глава шестнадцатая

Совещание прошло безрадостно.

Я давно не видела комиссара в таком унынии, но спрашивать причину, конечно, не стала. Может быть, виной всему Брент — которого среди нас сейчас не было, — может быть, королева и ее странные требования. Или то, что Руперт ничего не смог толком сказать по поводу версии с Академией, но вряд ли в этом была его вина. Непонятно было и с самим ректором. Гордон мог бы спрятаться за мою спину, потому что все же я была его начальником, но делать этого не стал и получил за нерасторопность лично. И несправедливо. Я попыталась вмешаться и тоже схлопотала пару ласковых: комиссара не устроил осмотр места происшествия.

— Что такое, смотрели несколько человек! — бушевал он. — Где руки? Куда он дел руки?

Гордон опять принял удар на себя и зачитал расшифровки записей психиатров. В поведении ректора Томаса ничего не изменилось: он спокойно отвечал на вопросы, которые касались его работы в Академии, пооткровенничал, как сложно расставаться с толковыми, но ленивыми студентами. Но как только эксперты затрагивали тему убийства и расчленения — ректора словно подменяли, и он начинал заговариваться. Я была рада, с одной стороны, потому что и сама, не будучи специалистом, выстраивала допрос точно так же, с другой — результат был нулевой.

— Если завтра мы ничего не выясним, придется его отпускать, — заявил комиссар. Да, катастрофа, судя по выражению его лица, он именно так и думал. — У нас нет мотива, нет даже орудия преступления. Где руки?

Мы молчали. Руки орудием не являлись, они были той самой деталью паззла, без которой все напрочь разваливалось. Но и нож, которым орудовал преступник — комиссар подчеркнул, что именно «преступник», не «ректор», — найден не был, и где его было искать, оставалось неясным.

Руперт, глядя на Стивена необычайно виновато, сообщил, что с утра отправится в квартиру ректора сам и не уйдет оттуда до тех пор, пока не найдет или нож, или руки. «Давно пора!» — рявкнул на него комиссар, а мы со Стивеном были готовы провалиться сквозь землю, но и на Руперта не злились. Может быть, ему повезет больше, чем нам. Хотя я не искала ни того, ни другого…

— Я допускаю, что он не рассчитал свои силы, — бурчал комиссар, буравя нас тяжелым взглядом. — Придушил жену перед супружескими обязанностями, а потом ушел страдать и надеяться, что она вдруг возьмет и очнется. А потом вернулся, обнаружил, что труп уже разделан и сидит. Вырезал сердце… тьфу ты, пропасть, нож, опять этот нож…

Дело грозило превратиться в жирного «глухаря». Мы могли предъявить ректору Томасу только легкомыслие или даже небрежность. В конце концов, Гордон не давал на отсечение голову, но практически был уверен, что Таллию придушивали неоднократно. Вопрос — кто. Уже во время совещания Руперт получил сообщение, что весь путь ректора наконец-то зафиксировали в протоколе с момента, когда он покинул квартиру, и до момента, когда его взяли по пути на площадь Римео. Мы перевели дух, а Руперт неожиданно нахмурился.

— Я должен кое-что проверить, — бросил он. — Прямо сейчас. Комиссар?

— Да пожалуйста, — разрешил тот. — У тебя такой вид, будто ты уже что-то знаешь.

И мне показалось, что комиссар вздохнул с облегчением. Он верил Руперту и невероятно его ценил. Я тоже приободрилась.

— Нужна помощь?

— Джеймс, если ты еще держишься на ногах?..

Стивен не спал с предыдущей ночи, но тоже поднялся с готовностью.

— Пожалел бы ты людей, — проворчал комиссар, но махнул рукой. — Действуйте.

Я вернулась к себе в кабинет, напечатала поручение на проведение экспертизы, просмотрела все, что накопилось за день по другим делам. Никто не отменял того, что мне придется исполнять обязанности главы лаборатории, и сейчас я немного завидовала Гордону, который мог целиком посвятить себя нашему делу. Но он и так проявил себя молодцом, куда больше, чем мы все вместе взятые.

Если не считать исчезнувшего с горизонта Брента. Но как по мне, так и проще. Легче — безусловно, у меня было ощущение, что Брент на меня давил одним своим существованием.

И дурацкими замечаниями, конечно.

Вот какое ему дело до того, замужем я или нет? В брак вступали или довольно рано, или годам к сорока, и это легко объяснялось двумя вещами: либо страстными чувствами, либо расчетом. На пенсию выходят в пятьдесят лет, и это прекрасный возраст, чтобы забыть про работу и заниматься подрастающими детьми: музеи, путешествия, спорт, да и вообще развитие ребенка, которое, как известно, никогда не помешает и самим родителям. Краем глаза я видела информацию — ну как краем глаза, сложно не заметить, когда реклама висит на всех парковках и во всех лифтах, — что одна женщина в пятьдесят три года прославилась с книгой для подростков, хотя писала ее для своей одиннадцатилетней дочери и ее подруг. Многие уходили в спорт, в искусство, потому что размер пенсии позволял не снижать уровень жизни, а если и снижать, то совсем незначительно. И многие, как я подозревала, получали еще и дополнительный доход от своих увлечений…

Так что за дело Бренту было до моего брака?

И про детей он говорил очень странно. У него была непоколебимая уверенность в том, у Таллии не было никаких чувств к мужчине, от которого она забеременела, но чем дольше я размышляла над этим сама, тем сильнее убеждалась, что и здесь мог быть очень трезвый расчет. Да, Таллия вышла замуж в принципе рано, может, действительно по любви, но что если…

Я отложила в сторону рабочий планшет и, вздохнув и заранее представляя, сколько сейчас на меня обрушится информации, придвинула к себе клавиатуру. Набрала «Таллия Кэролайн» и тут же поняла, как я была права.

Имя было распространенным, например, я понятия не имела, что так зовут какую-то актрису из популярного сериала. Следующим шагом было уточнение запроса: «Таллия Кэролайн убита». К счастью, актрису поиск тут же исключил, к несчастью, увернуться я не успела и все же увидела кусок статьи «Тайна убийства Таллии Кэролайн раскрыта».

Хотела закрыть, но стиснула зубы и кликнула на статью.

Я моментально пожалела об этом, потому что речь шла о каких-то потусторонних глупостях. Вспомнив о глупостях, я рискнула еще раз. «Таллия Кэролайн Брайан Брент». Повезло, поиск показал вдохновляющий «0 результатов». Хотя бы тут Брент не успел подложить нам свинью.

«Таллия Кэролайн театральный декоратор Высшая Королевская Школа Искусств».

Я не знала, что конкретно хочу найти. Может, какие-то театральные сплетни. Но мне выпали только спектакли, в оформлении которых Таллия принимала участие. Как я поняла, просмотрев несколько анонсов, она даже не была ведущим декоратором. Пара фильмов и один сериал, совместный — наш и фанданский. Я открыла страничку из любопытства, хотя мало что понимала в оформлении и не интересовалась сериалами, но застряла надолго.

Сериал был красивый. Исторический, «Битва Государств», о крупной войне, минувшей веков десять назад. Война немного захватила одну из нынешних Территорий — Боэлу, самую южную, поэтому фанданцы предоставили актеров, технику и деньги, а оформление и места съемок были нашими. Действительно красиво, а среди действующих лиц была Эстер I, положившая начало нашей королевской династии. Вероятно, именно поэтому сериал был номинирован на Королевскую Премию.

Я перешла по ссылке, рассчитывая увидеть что-то интересное, например, что была отмечена работа Таллии Кэролайн, но — нет. Костюмы, да, были в числе номинантов, но Таллия оформляла только декорации.

Мимо, и я поискала еще какие-нибудь сведения — безуспешно, то ли никого не интересовали интрижки оформителей, то ли Таллия была верна супругу. А прерывание беременности — ну, мало ли. Может быть, ректор очнется и сможет что-то сказать по этому поводу. А может, и нет.

Когда я посмотрела на часы в углу монитора, была уже половина десятого. Для меня время позднее, я любила ложиться спать рано. Новостей не было никаких, я закрыла кабинет, попрощалась со сменщицей Джилл — Нормой — и отправилась к машине.

Народу в здании Полиции вечером меньше не стало, даже наоборот. Все куда-то неслись, что-то делали, спорили. И вроде бы серьезные преступления редкость, но рутинной работы нас никто не лишал.

До дома я добралась достаточно быстро. Уже по дороге вспомнила, что надо бы заскочить в магазин, но решила воспользоваться доставкой. В моем доме имелся неплохой продуктовый, но там всегда была давка. Жила я в кондоминиуме на две тысячи квартир.

Я давно подумывала переехать поближе к работе и как-то так, чтобы квартир было как в среднем доме — пятьсот, ну, восемьсот. Нет ничего более постоянного, чем временное, и каждый раз я откладывала и откладывала просмотр подходящих вариантов. Собственно, эту квартиру я сняла, когда переехала из кампуса, потому что лекций у меня на последнем курсе стало меньше, а больница, в которой я была резидентом и работала три дня в неделю, находилась в двух шагах. Я вспомнила, как давно туда не заглядывала, и отругала себя: надо бы, прекрасный и дружный коллектив, меня все всегда рады видеть.

— Бу, я пришла!

Меня встретила тишина. Чего-то подобного я ждала, Бу был обидчив. Не явилась вовремя… хорошо, если я не забыла убрать одежду, а иначе придется опять объясняться в химчистке. Шерсть Бу — проблема даже для них.

В Ксинтри я когда-то поехала, чтобы получше узнать этот мир, и пропала. Нет, животные есть животные, но не в Ксинтри, где зоопарк — часть огромного заповедника при научном центре Академии Ксенобиологии. Ксеносы практически ничем не отличаются от обычных зверей ни образом жизни, ни рационом, ни привычками. Мои знакомые держали котов — Бу с ними можно запросто перепутать.

Внешне, потому что ксеносы способны к телепатическому общению и ограниченно разумны. Они не хуже людей изучают язык той страны, в которой живут. И если бы я имела склонности к магии, могла бы разговаривать с Бу. Но я была совершенно бездарна, поэтому Бу меня понимал, а я его — нет.

— Бу, не дуйся. У меня убийство. И вообще — я уже хочу спать.

Пока я снимала обувь, Бу вышел в холл, сел на пороге двери в кухню и уставился на меня синими глазищами.

— Я вообще ничего не знаю. И не понимаю. Мне нечего тебе рассказать.

Бу повернулся ко мне задом.

— Я хочу в душ и под одеяло. Ты уже насвинячил там, да?

Проверять было лень. Бу был ехиден, и как-то раз я заметила его заводчице, что «милый которебенок», который так запал мне в душу, вырос в наглого, хитрого и мстительного кота. В ответ на что она мне с улыбкой поведала, что коты, неважно, ксеносы они или нет, все наглые, мстительные и хитрые. И любят пачкать шерстью одежду хозяев, ну а что шерсть ксенокота можно снять только в химчистке и только поштучно — она об этом предупреждала. А я согласилась, потому что мне было решительно все равно.

Душ и кровать — вот и все, о чем я могла думать. Даже не о еде, у Бу полно корма, а мне хватит кофе и того, что есть в холодильнике. Будет день, будут закупки. Я встала под душ, смывая и усталость, и мысли. Хорошо, если завтра я не просплю в зал.

За шумом фена я не сразу поняла, что за звук доносится из квартиры. Было похоже, что это Бу катается на многострадальном роботе-пылесосе, но нет. Я выключила фен и прислушалась.

Кто-то настойчиво нажимал на дверной звонок.

Глава семнадцатая

Первая мысль у меня была насчет Нади, моей соседки. Кроме нее, ломиться ко мне в такое время некому. Сценарист маградио — личность творческая, то, что на часах почти двенадцать ночи, для нее ничего не значит, и сначала я вообще опасалась, что она вампир, потому что не видела ее днем. Оказалось — нет, просто взъерошенная и немного сумасбродная женщина средних лет, имеющая огромный доход и вечно не знающая, куда его тратить.

Опять ей нужно масло или какой-нибудь кабель отошел.

Но Надя была милая и уютная, при всей своей взбалмошности и неустроенности в быту, поэтому я наспех влезла в халат и, не надевая тапки, пошлепала к двери.

— Хватит трезвонить, иду!

Я распахнула дверь, готовая для начала традиционно пропустить мимо ушей дивную историю из жизни незнакомых мне артистов и диджеев. И от неожиданности отступила на шаг.

— Как вы вообще сюда попали?

Брент, на которого мой вид не произвел ни малейшего впечатления, сунул мне под нос руку с идентификационным браслетом.

— Мне пришлось заплатить штраф и пени. Между прочим, на выкуп чоппера со штрафной стоянки денег у меня уже нет.

— Вы приперлись сюда занять у меня, что ли?

Вопрос, как Брент прошел мимо консьержа, отпал. Разумеется, с таким допуском он разве что в спальню к ее величеству не ворвется.

— Денег я вам не дам.

— Может быть, вы меня хотя бы впустите?

Я скривилась, рассматривая своего напарника и абсолютно нежданного гостя. Что он тут забыл, если исключить наивную надежду на то, что я дам ему в долг?

— У меня есть информация про Таллию Кэролайн.

Мне сделалось любопытно, но так просто сдаваться я не собиралась.

— Вам что, негде спать?

— Вообще да, но я рассчитываю на какой-нибудь отель.

— У вас нет денег, — напомнила я.

— Воспользуюсь кредитом, хотя я этого и не люблю.

Я наконец посторонилась, давая Бренту пройти. В любом случае, денег он не дождется, а насчет информации мог и не врать.

— У вас миленько, — оценил он, протискиваясь мимо меня и закрывая за собой дверь. — И магкот.

— Это Бу, знакомьтесь, — пробормотала я, немало удивленная тем, что Брент сходу отличил ксеноса от обычного кота. — Не снимайте обувь, он этого не любит.

Бу маячил в дверях спальни, дергая длинным хвостом. В глазах у него читалось презрение, так что предупреждение не было подначкой, я знала свое вредное животное. Возиться с ароматными ботинками Брента у меня не было настроения.

— Как вы определили, что это… О, простите, идите на кухню, я сейчас.

Кажется, я даже покраснела, но Бренту на все было плевать. На то, что я в банном халате, к примеру, и явно только что вышла из ванной. В отместку я провозилась еще минут десять, приводя себя в порядок окончательно и убирая ванную, а потом не спеша переоделась в домашний костюм и пришла на кухню. Бу караулил Брента, сидя на подоконнике, а Брент гипнотизировал Бу.

— Как вы определили, что это ксенокот? Вы что, способны к магии?

— Немного, — поморщился Брент. — Об Академии мечтать не пришлось, да не очень-то и хотелось. Но моих данных даже для Ксинтри оказалось недостаточно, так что не думайте, что я вам сейчас открою все тайные помыслы этого зверя. Лучше дайте мне чего-нибудь поесть, — хамски потребовал он.

Это было интересно: значит, Брент пытался поступить в Академию Ксенобиологии. Интересно, но только применительно к личности этого типа, потому что мало кто не стремился работать с магией. Как я уже упоминала, это хорошие деньги и перспективы. А Брент, судя по всему, карьерист.

Был.

— У меня есть галеты, пакетированный суп и… пакетированная яичница, — сообщила я, открыв холодильник. — Что из этого вам угодно?

Брент не отвечал, и я к нему повернулась. На его физиономии была написана досада.

— Вы это едите? — неожиданно кротко спросил он.

— Да, ем, как и большинство людей в этой стране. Если мне хочется высокой кухни, мне не жаль потратить немного денег и сходить в ресторан, — буркнула я. — Если вы не едите, то тогда подождите, пока я сделаю заказ. Вы на мели, но я ваш должник за сегодняшнее.

— Угу, — непонятно ответил Брент, а я не поняла, как мне это расценивать. Он будет лопать галеты? Или будет ждать, пока доставят заказ? — Вы что, вообще не готовите?

— Нет, — отрезала я и села. — У меня на это нет времени, а пакетированные блюда наиболее сбалансированы. Так что напрасно отказываетесь от яичницы.

— Ешьте сами вашу яичницу, — позволил Брент, и Бу предупреждающе зашипел.

Я вздохнула.

— Вы пришли сюда посреди ночи, чтобы оценивать мой кулинарный талант?

— Я говорил с журналистами, — ответил Брент и выбил пальцами дробь по столу. — Насчет нашей погибшей. Вам будет интересно — я был неправ.

Мне было куда интереснее то, что он вот так легко признался в ошибке. До этого мне казалось, что Брент на это вообще не способен. Может, он этим заработал себе баллы, а может, еще по какой-то причине, но я встала, налила из кулера воды в чайник и нажала на клавишу.

— Хоть чай, — предложила я. — Мне и самой надо немного взбодриться, потому что я уже собиралась ложиться спать. Я вас слушаю.

Брент похмыкал, обменялся взглядами с Бу — тот выгнул спину, спрыгнул с подоконника и смотался из кухни. Я с котом была солидарна, но вот так взять и уйти не могла.

— Я проверил, чем она была занята в последнее время, — соизволил перейти к делу Брент. — Зал, прогулки с подругами, магазины.

— Это все вам рассказали журналисты? — иронически спросила я.

— Чем еще может быть занята женщина ее профессии? — пожал плечами Брент. — Разумеется, выяснил я не все. Только то, о чем эти проворные ребятки были в курсе. Например, ее последний проект, работа над спектаклем и в сериале. Спектакль рядовой, но есть журналисты, которые также ведут театральные блоги, так что бывают за кулисами регулярно. И сериал, там уже народу побольше, особенно если учесть, что этот, «Битва Государств», популярен, и люди охотно читают все, что с ним связано…

Чайник щелкнул, я стала заваривать чай.

— Не то чтобы с самой Таллией журналисты общались много, но эта среда такая, в ней сложно что-либо утаить. Соперничество, шуточки, интрижки. Все на виду, а про Таллию Кэролайн никто ничего сказать не может. Была занята только своей работой. Каждый раз, когда ее видели, она возилась возле декораций, мало общалась с актерами и съемочной группой. Последним, с кем я говорил, был первый помощник режиссера, и его слова о Таллии — «книжный червь».

Я усмехнулась. Брент был о женщинах невысокого мнения, но я видела фотографии Таллии сегодня в магнете. Очень эффектная, даже красивая. Абсолютно не вяжется с характеристикой, которую навесил на нее Брент.

— Ни с кем, никогда и ни разу этот помощник режиссера не замечал Таллию за разговорами, не относящимися к работе. Приходила вовремя, график не сбивала, не сказать, чтобы была особо талантлива, но с задачами отлично справлялась. Часто звонила мужу, так же часто он за ней приезжал. Если она не притворялась, то, возможно, — он подчеркнул это слово, — у нее не было романа на стороне. Но женщины довольно хитры, а Таллия Кэролайн дорожила своей репутацией. Но…

И Брент заткнулся. Как раз в этот момент я поставила перед ним чай и корзиночку с галетами, поэтому он моментально цапнул пару штук и сточил.

— Но? — напомнила я. — Это ваше «но» было многозначительно.

— Но, — сказал Брент, откусив еще от одной галеты, — она была властной, резкой и даже грубой.

— Кто бы мог такое подумать о человеке, — пробормотала я с ехидством.

— Не с коллегами, капитан, — Брент доел галету и схватил новую. — С мужем. Помощник режиссера говорит, что она давала четкие указания, во сколько за ней заехать, иногда она не успевала, и Томасу приходилось ждать, и это все он сносил с покорностью.

— Удивительно, правда? — я сменила ехидство на наигранное изумление. — У них был вполне удачный брак. «Кто это есть» так и писал, кстати, к ним вы не успели наведаться?

— Капитан Мэрианн, — Брент посмотрел на меня с сочувствием. — Вам, может быть, трудно понять, что Томасу подобное отношение могло быть не очень приятным. Возможно, я это даже не отрицаю, он свою жену в самом деле любил. Но любовь — не игра в одни ворота. По словам помощника режиссера, у него сложилось мнение, что Таллия Кэролайн только позволяла себя любить.

«И при этом у них были сексуальные игры, требующие большого доверия», — подумала я и не сказала об этом Бренту.

— Кто он такой, что вы так верите его впечатлению? — хмыкнула я. — Вы сейчас скажете, что он незаинтересованное лицо, ну допустим. У вас тоже своеобразные взгляды, так что ваши показания субъективны, да и любые свидетельские показания субъективны настолько, что Суд все реже принимает их во внимание. Сами же знаете, что это старая процедура, которую никак не отменят. А еще мне кажется, что с этим помощником режиссера вы просто нашли общий язык… Вы и свои догадки никак не можете упорядочить.

— Почему не могу? — Брент печально посмотрел на опустевшую корзиночку и отодвинул ее на край стола. — Мне ясно, что она избавилась от ребенка без сожалений, кстати, завтра я хочу наведаться в клинику, попрошу вас дать мне контакты… — Он повелительно махнул рукой и чуть не сбросил корзиночку на пол. — Но в глубине души…

— Брент, — перебила я, встала, переставила корзиночку в другое место и представила, как сейчас вытянется лицо «знаменитого сыщика». — Простите, что не сказала вам раньше, но вы так спешили поделиться со мной новостями. Таллия Кэролайн была убита случайно, или, по крайней мере, рассматривается версия, что муж не планировал ее убивать. Экспертиза показала, что она разнообразила сексуальную жизнь, и супруг ее нередко придушивал. Знаете, некоторым это нравится. Возможно, завтра будут результаты, которые позволят более-менее точно сказать, с кем у нее был последний половой контакт. Ваше предположение, что она позволила себя придушить из чувства вины, несостоятельно. Может, в нем есть немного трагедии, но наука работает с доказательствами…

Я поняла, что безумно хочу спать. Брент сидел, положив руки на стол и сцепив пальцы, и таращился в пустую чашку. Чай я ему наливать не стала, чтобы он не застрял до утра.

— Даже если ваш свидетель и правильно оценивает ситуацию, я говорю о том, что Таллия действительно была человеком властным, это никак не доказывает, что брак был неудачным. Ректора это могло устраивать, я надеюсь, что он завтра придет в себя и мы сможем его допросить повторно. Неудивительно, что он в шоке, но сейчас даже сложно ему объяснить, что убийство может быть признано непреднамеренным.

— Вы закончили? — хмуро поинтересовался Брент, а я села и постучала рукой по столу.

— Посмотрите на меня, коллега! Э-гей! — я для наглядности помахала рукой. — Я излагаю вам факты, с которыми можно работать.

Брент соизволил повернуться и посмотреть мне в глаза. Взгляд у него был какой-то измученный, и вряд ли непосильной задачей, которая стояла перед ним.

— Вы живете с ксенокотом и питаетесь всякой дрянью, — сообщил он. — Не принимаете во внимание мнение человека только на том основании, что он может быть в чем-то предвзят. Я понимаю, что вы в основном контактируете с ксеносом, который про вас наверняка что-то думает, и трупами, которым на вас уже наплевать. Вам сложно представить, что могло двигать человеком, которого довели.

— Ректором? — уточнила я.

— Именно, — кивнул Брент. — Вы считаете его практически невиновным… не перебивайте, ваша экспертиза свидетельствует о том, что он мог убить жену неумышленно. Я говорю вам, что это убийство было пусть не спланированным, но умышленным.

Не спланированным. Здесь Брент ошибался. Если убийство Томас не планировал, то как и зачем он практиковался в ампутации, для чего он отрезал ей руки и выбросил нож, кстати, куда… Я могла бы озвучить свою точку зрения перед Судом и самой королевой. Другое дело, что при имеющихся уликах я никак не могла это доказать.

Именно на это Томас и рассчитывал?..

— О чем вы задумались, капитан? О справедливости моих слов?

— Я не услышала ничего, кроме домыслов, — парировала я. — Вы считаете ректора Томаса виновным в убийстве, ведь так?

— Виновным в умышленном убийстве, — повторил Брент и поднялся. — Что-то Таллия сделала или сказала, и у него сдали нервы. Иначе он прекратить это не мог. Вы не поймете, пока не полюбите сами и не будете в состоянии поставить себя на место Томаса. Не провожайте меня, не заблужусь.

Брент быстро вышел, и я услышала, как хлопнула дверь и щелкнул замок.

Но это все любопытно. Если, конечно, допустить, что Брент в предположениях прав. В его жизни была какая-то женщина, которую он любил? И чем это кончилось?

Мне очень хотелось это узнать.

Глава восемнадцатая

На работу я едва не опоздала и влетела в приемную за три минуты до начала моего рабочего дня.

Этим утром мне пришлось забыть и про зал, и про завтрак. Я проснулась от писка будильника на смартфоне — в поту, и даже не слишком себя отругала за разгильдяйство. Ночью мне снился Брент.

Слава Создателям, не в эротическом смысле. Мы говорили о чем-то, о чем — я, конечно, не помнила, но у меня осталось ощущение чего-то значимого и хорошего. Можно сказать, я проснулась счастливой, но почему-то в поту. И это взбесило.

Поэтому я быстро оделась, проверила запас воды и корма у Бу — прекрасно понимая, что обо мне подумал этот ксенос, — кое-как пригладила волосы и выскочила из дома. По дороге я случайно подрезала кэб, когда перестраивалась, и с облегчением восприняла писк идентификационного браслета, извещающий о снятии суммы штрафа. Потому что нечего, ничего не случилось, а у меня словно голова не на месте и так нельзя.

Норма, не успела я войти, сразу потыкала пальцем вниз.

— Лаборатория на шестидесятом этаже. Там уже все собрались, ждут только тебя.

Я повернулась обратно к двери.

— И этот, как его, тоже там. Который уволенный.

В отличие от болтушки Джилл, Норма была немногословна.

Примерно это я ожидала: Стивен, Руперт, Гордон и остальные, кого привлекли к этому делу, с одной стороны большой переговорной, и Брент — в одиночестве прилип к противоположной стене. Комиссар восседал за столом, а перед ним лежала картонная коробка.

Стивен и Руперт выглядели триумфаторами. Неужели они все-таки что-то нашли?

— Иди сюда, Сью, — позвал комиссар, проигнорировав то, что стоило бы быть более официальным. — Кое-что есть. Кое-что есть.

Он потер руки, а я подошла, посмотрев на Руперта и Стивена, причем последний одобрительно мне кивнул. Как будто это я обнаружила что-то, а не они, но момент все равно был торжественный.

В коробке, в пакете для улик, лежал нож, подобный я раньше нигде никогда не видела. Очень острый, с небольшой ручкой, но с широким и длинным лезвием. Он блестел, но Гордон не преминул заметить:

— На нем есть следы крови. Уверен, экспертиза покажет, что это кровь Таллии Кэролайн.

— Где вы его нашли? — выдохнула я. Да, я сама, конечно, его и не искала. Но ведь все, всю квартиру, осмотрели еще до меня!

— Там, где я и предполагал, — скромно улыбнулся Руперт. Он без преувеличения сиял. — Вчера, когда мне уже подтвердили, что весь путь нашего ректора просмотрен и зафиксирован от и до, я понял, что у него оставалась только одна возможность выбросить что-то по пути. На руки я, если честно, и не рассчитывал. Но с ножом мои предположения подтвердились.

— Мы нашли его в шахте лифта, — добавил Стивен. — Зазор там чуть более сантиметра, как видишь, нож проскочил, и убрать его, естественно, еще не успели.

— Жаль, что руки туда не пролезли, — проворчал комиссар. — Но и нож уже что-то. Отпечатков нет, эксперты работают над идентификацией микрочастиц. Нож вымыли, но что-то должно было остаться.

— Может, и нет, это все же не кровь, — предупредил Гордон, и я кивнула. Да, если Томас нож вымыл и предпринял все меры предосторожности, то экспертиза окажется напрасной. — Выжмем из этой улики по максимуму, не отвертится.

— У кого-то еще есть сомнения, что убил именно он? — подал голос Брент, про которого если и не забыли, то усиленно делали вид, что его в переговорной нет.

— Мы работаем с уликами, Брент, а не с фантазиями, — пожал плечами Руперт и перестал его замечать. — На сегодня вызваны: гинеколог Таллии Кэролайн и ее терапевт, Стивен, эти двое твои. Также: несколько ее коллег, всех надо допросить, я займусь…

— Почему ты здесь распоряжаешься? — опять спросил Брент. — Кто тебя назначил вести это дело?

Комиссар прищурился, губы его дрогнули в улыбке. Он не собирался вмешиваться, но однозначно наслаждался.

— Полковник Руперт и майор Стивен включены в мою группу, — быстро ответила я, пока совещание не переросло в перепалку. — Времени мало, вопросов масса, а я не могу порваться на тысячу маленьких Сью. И если говорить о соблюдении требований Процедурной Комиссии…

Гордон засмеялся, Брента перекосило, остальные сделали каменные лица. Руперт покашлял и взял планшет:

— То, что за прошедшую ночь успели выяснить: ни в смартфоне, ни в ноутбуке Таллии Кэролайн нет никаких контактов с теми, кого можно было бы однозначно отнести в разряд ее возможных любовников. Очень часто она общалась с неким Саффи Майклом, тоже декоратором, встречалась с ним в кафе, они вместе ходили на профессиональные выставки, пару раз ездили за границу с этими же целями.

Брент открыл рот, но Руперт не дал ему сказать ни слова.

— Был бы идеальным кандидатом, если бы не одна маленькая проблема: Саффи Майкл — открытый гей и состоит в браке. Вот партнер у него довольно ревнив…

По переговорной пронеслись смешки.

— Ко всем лицам мужского пола. Поэтому, Сью, я думаю, никто не будет возражать, если ты возьмешь Майкла на себя. Примерно через десять минут он должен быть в допросной. Время у нас поджимает… если ни у кого нет вопросов, за работу.

Я ждала, что Брент начнет возникать, но до него дошло, что ему тут не рады. И потом, ему ничем не удалось бы перебить успех конкурентов, поэтому он молчал. Руперт раздавал указания группе, комиссар скучал и периодически косился на Брента.

— Я напомню, что у нас остается два дня, — наконец сказал он и поднялся. — Сегодня и завтра. Ищите руки, иначе придется Томаса отпускать.

— Как отпускать? — возмутилась я. — Господин комиссар, мы нашли нож. Томаса взяли с вырезанным сердцем.

— Так и отпускать. По ножу и сердцу мы можем ему предъявить только надругательство над трупом.

— А удушение?

— Непреднамеренное. Все равно под подписку. Если только у него сегодня не обнаружат полностью потекшую крышу. — Комиссар был непререкаем. — Ищите руки и доказывайте умысел.

Я понимала, почему он такой нервный. Королева хотела спасти репутацию Академии, ее бы устроил тот вариант, который сейчас получался. В конце концов, временное помешательство или даже полностью невменяемость — это не умышленное убийство с последующим расчленением. Но королева была юристом, комиссар был комиссаром. Он, может, и не оперировал понятием «интуиция», как Брент, но имел достаточно оперативного опыта. Он знал — ректор был опасен.

Или мы все ошибались, и Брент в том числе.

— Ректор Томас умышленно убил свою жену, — в очередной раз бросил Брент от стены. — Неудивительно, как он не убил ее раньше.

— При всем уважении к решению ее величества, ваше мнение мы внимательно выслушали, Брент, — заметил комиссар, проходя мимо него. Так я пропустила самое интересное! — И пришли к выводу, что оно подкреплено исключительно внутренним убеждением. Требования Процедурной Комиссии, которые для вас всю вашу карьеру, впрочем, ничего не значили, пока не позволяют мне подшить вас лично к обвинительному заключению и отправить в архив. Ищите.

Последняя реплика была адресована нам. Эндрю напоследок обернулся и изобразил руками что-то, похожее на «не подведите». Брент посмотрел на меня.

— Я с вами, — объявил он. — На допрос этого декоратора.

Да, допрос. Мой взгляд заметался по коллегам, но они столпились вокруг Руперта, только Гордон с коробкой величественно прошествовал в дверь.

— Пошли, — со вздохом сказала я. — Но учтите, если свидетель не захочет вас видеть, вам придется уйти.

Мы опять ехали с Брентом в лифте на тридцать третий этаж, и я опять его рассматривала. Зачем? Почему я видела его сегодня во сне? Совершенно, просто эталонно неприятный тип, хотя, когда он молчал, казался мне симпатичным. Брент изучал свой смартфон, и, судя по всему, то, что пока в следствии он никоим образом не смог отличиться, его не беспокоило. Или он притворялся, но мне было все равно.

Декоратор Саффи Майкл ждал нас в допросной, и запись уже шла. Я оттарабанила необходимую прелюдию, села, улыбнулась, разглядывая своего визави.

Гей ты или нет, как правило, отличить невозможно. По Саффи Майклу этого точно нельзя было сказать.

— Давно вы знакомы с Таллией Кэролайн? — спросила я.

— Очень, — Майкл закусил губу и вздохнул. — Мы вместе учились в Школе Искусств. Вместе делали студенческие проекты. Вместе оформляли несколько спектаклей. Таллия отменно делала мелкий декор… м-м… как бы вам объяснить? Детали, которые отличают эпоху, страну… Я — крупный. Так было до тех пор, пока я не ушел на магвидение. Таллия осталась верна театру.

— Вы были близки? — И мне показалось, что этот вопрос болезненно ударил по Майклу. Конечно, он потерял друга. Но я не могла этого не спросить.

— Может, не так, как раньше, но —  да, — опять вздохнул Майкл. — Я имею в виду, что в юности я был тем еще нытиком. Таллия знала обо всех моих неудачных романах. Она помогала мне, утешала. После того, как мы вступили в брак с Лайонелом, я стал спокойнее, но это не значит, что наша дружба с Таллией пропала, нет, просто… у меня стало меньше поводов плакать ей в жилетку.

— А она рассказывала вам о своих отношениях с мужем?

— М-м, да, — и еще один вздох. Я была рада, что Брент не вмешивается в наш разговор. Может быть, он негативно относится к геям? — Я все же мужчина…

А вот теперь за моей спиной раздался смешок.

— ...Скажем так. Таллия встретила Томаса на защите диссертации… защищался кто-то из коллег, или нет, постойте, не так. Как раз наша коллега, которая должна была поддержать мужа на защите, попала в больницу на сохранение. Да, точно. Про саму защиту я не скажу, но вроде бы все прошло неплохо, но, знаете, там надо было помочь, организовать, Таллия была там с несколькими девушками из театра. Меня это мало интересовало, а вот то, что она разбудила меня среди ночи и рассказала про Томаса… По-моему, это была ее первая и единственная любовь. Настоящая. Таллия просто светилась…

Он замолчал. Наверное, не решаясь спросить у меня, как так вышло, что эта любовь ее и убила. А мне пришлось задать довольно интимный вопрос:

— Вы не знали, какие у Таллии были сексуальные предпочтения?

— Нет, — удивился Майкл. — Откуда? Я не уверен, что она вообще обсуждала это хоть с кем-то. Это я был в юности экзальтированным истериком… Но одно я могу сказать — Таллия любила своего мужа и у меня было впечатление, что он тоже любил ее.

— Она была резким человеком?

Я чуть не вздрогнула он голоса Брента. Майкл посмотрел на него равнодушно.

— На работе она была требовательна. Одинаково и ко всем, даже мне могло от нее достаться. Но нет, она была воспитанной и тактичной.

— А когда вы общались с ней последний раз? — спросила я, пока Брент раздумывал над словами Майкла. Я могла это узнать и из чата следственной группы, который наверняка уже сделали, но именно при последнем разговоре Майкла и Таллии могло что-то всплыть. Что-то важное.

— Я забирал ее из клиники, когда она прерывала беременность, — легко ответил Майкл. — Это было… уже довольно давно. Несколько недель назад. Ее муж был занят, эти экзамены… Потом я опять вернулся в Паргилу, там проходят съемки передачи, над которой я сейчас работаю, прилетел только сегодня утром, по вашему вызову, и сразу поехал сюда.

— Муж знал, что она прерывает беременность? — я всеми силами затолкала удивление как можно глубже. Вот это, как говорится, поворот, который многое объяснит.

— Да, — и Майкл опять вздохнул. Я его не упрекала, возможно, он держался с трудом. — Конечно. Это было их обоюдное решение, как я понимаю, они не собирались сейчас обзаводиться детьми. К тому же у Таллии намечался новый проект, после «Битвы Государств» у нее появились предложения…

— Я читала, что ее работу не отметили, — сейчас я могла уже не скрывать удивление. Но это был вопрос, не слишком относящийся к делу.

— Ну, не сравнивайте номинации и профессионалов, — печально улыбнулся мне Майкл. — Кому надо, заметили… Таллия должна была в скором времени подписать контракт… Знаете, она могла стать великим художником, только ей требовалось время. Не верю, нет, скорее, не могу осознать, как так вышло, что Томас убил ее. Он нездоров?

И я не знала, что ему на это ответить.

Глава девятнадцатая

— Мнение этого Майкла ничего не стоит, — заносчиво объявил Брент, когда мы поднимались в лабораторию на шестидесятом этаже. На этот раз никого с нами в лифте не было. — Он гей.

— И что? — пожала плечами я. — Он был ее другом.

— Как вы думаете, мне приятно с вами общаться?

Я подумала, что ректор Томас, может, действительно на момент убийства был не в себе и не в себе до сих пор остался, но и Бренту не помешает беседа с нашими психиатрами. Какая связь между мной и Майклом?

— Понятия не имею, — фыркнула я. — Но вы вчера явились ко мне домой, как будто я вас приглашала, так что…

— Ни одному мужчине не нравится иметь дело с такой женщиной как вы. Внешность обманчива. Ваша внешность обманчива, думаю, Таллии Кэролайн — тоже. Это Майклу плевать, потому что он не мужчина. Между прочим, допрос вы вести не умеете.

— Так взяли бы инициативу в свои руки, — окрысилась я, мало что поняв из его речи. — Кто вам мешал.

Но то ли Брент тоже не умел толком допрашивать, то ли у него были причины влезть в допрос только однажды. Наверное, я не стала бы интересоваться, была ли Таллия Кэролайн резкой, по моему мнению, значения это уже не имело. Что Брент затаил против меня лично, я не догадывалась, зато великолепно теперь понимала, почему так не любят его самого.

— Вы пытаетесь доминировать, все время кому-то что-то доказываете. Я хочу представить, какой бы вы были, если бы не…

— Придержите вашу фантазию, — недобро посоветовала я. — Можно подумать, что я от вас в диком восторге. Мало того, что вы не умеете делать выводы на основании доказательств, еще и постоянно пытаетесь всех унизить. И мне кажется, еще больше вас возмущает то, что всем на ваши попытки глубоко наплевать.

— Мне и без вас понятно, что Таллия мужа, что называется, допекла…

— Изложите ваши соображения в отчете, раз уж вы явились сюда и шастаете по зданию.

Двери лифта открылись, я вышла, оставив Брента одного. Я шла и старалась расслышать, идет ли он за мной следом, но людей нахлынуло много, а оборачиваться я не стала.

У меня была возможность присутствовать на психиатрической экспертизе, и я сразу же позвонила на тридцать третий этаж, но меня ждало разочарование. Доктор Урсула Меган, которая возглавляла экспертную комиссию, заявила, что я получу все записи и протоколы, но только тогда, когда они закончат. Спорить с этой дамой было бесполезно — она была слишком авторитетна и опытна, мне оставалось только довериться, тем более что она была права: мое присутствие ничего бы не решило.

Я включила компьютер в пустом кабинете, набрала логин и пароль и вошла в сеть. Допуск ко всем материалам дела у меня был, и я хотела в тишине со всем детально ознакомиться.

Допрос Майкла уже загрузили, я прослушала его еще раз, сама не зная зачем. Потом вернулась к допросу Томаса, который мы проводили с комиссаром. Затем просмотрела все, что касалось вскрытия Таллии Кэролайн. Потом — осмотр места преступления. Смотреть видео вчерашней психиатрической экспертизы я и хотела, и боялась — опасалась, что и без того шаткие версии посыпятся как песчаный замок.

Боялась зря. Я не была специалистом, но поведение Томаса ничем не отличалось от поведения на моем допросе. Ни единой зацепки в пользу каких-то догадок, но и ни единого указания на то, что мы где-то ошиблись.

Пока я занималась изучением материалов, писк компьютера известил, что добавлены новые файлы. Я приостановила видео, открыла файлы, внимательно прочитала. Гордон давал примерно семьдесят процентов гарантии, что Таллия занималась сексом со своим супругом, правда, оговаривал, что в окончательном отчете он сформулирует это как «не исключено». Хоть что-то… Результаты экспертизы ножа: кровь принадлежит Таллии Кэролайн, отпечатков ректора не обнаружено, иным способом установить, держал ли он в руках этот нож, возможным не представляется.

Отчеты из Академии. Предварительные, но всех, кто мог быть прямо или косвенно заинтересован в устранении ректора, проверили. Говоря откровенно, проверили всех сотрудников, потому что программы это позволяли, и установили, что никто не появлялся в доме ректора последние несколько месяцев, кроме того, практически у всех было алиби. Я читала, файл обновлялся в режиме онлайн, и перед глазами пробегали короткие строчки: «причастность исключена», «причастность представляется маловероятной», «находился там-то»…

Я заглянула в еще один документ, с которым работали ребята из Управления Хищений. То есть — из Управления по Борьбе с Хищениями. Как я и предполагала, они нарыли многое, и мелькали отметки «провести доследственную проверку», «возбудить производство в течение трех дней». Возле каждой записи стоял флажок, отмечающий причастных лиц. Фамилия ректора попадалась, но реже, чем другие. Отмечали, что ректор мог быть в курсе махинаций, но это была вообще не моя компетенция, я ничего не понимала в экономических делах.

Вариант? Версия? Но все отмеченные — я запустила программу сличения имен — уже отработаны. Может, они и расхищали бюджетные средства, но точно не попались на камеры в доме ректора.

Экспертиза препаратов. Никаких подмен, из тех, которые уже успели проверить. А вот один из препаратов спермицидного действия имел пометку: «нарушены условия хранения, возможно снижение эффективности», и рядом — «последнее использование: не более двух месяцев назад». Это объясняло беременность Таллии, но больше — ничего.

Я поискала упоминания о коагулянтах, которые прописали Таллии, но их, видимо, еще не успели внести в базу. Зато внезапно выскочила ссылка на файл информационщиков, а именно — перечень запросов, которые делала Таллия на своем ноутбуке. «Прием коагулянтов побочные эффекты» — и еще одна версия испарилась, словно ее и не было. В основном все просто, очень просто, не надо множить сущности там, где их нет, и по ссылке я сразу получила кучу сайтов, посещенных Таллией. Боли в желудке, тошнота…

Я схватилась за смартфон.

— Джеймс? Ты сейчас говоришь с гинекологом Таллии Кэролайн?

— Нет, я уже его отпустил. С терапевтом. Ты что-то хотела?

— Да. Спроси у него насчет жалоб на выписанные препараты.

— Уже, — и я даже по голосу поняла, что Стивен улыбается. — Она жаловалась обоим на непереносимость, тошноту, головную боль. Гинеколог посчитал это психосоматикой, терапевт придерживается такого же мнения. Все — на основе анализов.

— Спасибо, — и я, вздохнув, положила трубку.

Тупик, снова тупик.

Но если мы уже наткнулись на верный ответ, наткнулись и сами этого не заметили? Прав Брент, говоря, что ректор убил Таллию? Но как же руки, нож и все вот это? Нож найден, но руки — руки нет.

Зачем ему нужны эти руки? Куда он их дел?

Я закрыла все файлы, вывела на экран проекцию квартиры. Я была там вчера, но все ли я осмотрела? Категорически нет, но меня спасли мои коллеги, которые все оцифровали. Конечно, я не могла выдвигать ящики, но могла хотя бы попытаться понять, куда могли пропасть руки.

Биоскоп показал бы пятна крови. Если ничего не отмечено, значит, никаких пятен нет. Руки спрятали в пакет и — что с ними случилось дальше? Выбросили в окно? Маловероятно, да и все вокруг уже сто раз проверили. Положили в холодильник?.. В сомнениях я рассмотрела два холодильника. Конечно, эксперты сунули нос и туда.

Я снова взялась за смартфон.

— Кэйт? Прости, я знаю, что ты сегодня не на дежурстве. Ты можешь сказать, насколько тщательно вы все осмотрели в квартире?

Мне показалось, что Кэйтлин обиделась. Или насторожилась, потому что такой вопрос от начальника лично меня бы обеспокоил.

— Очень тщательно, — четко проговорила Кэйтлин, и я услышала, что она или в зале, или на пробежке — дышит тяжело. — Мы просветили даже мебель, нигде ничего. А что?

— Ничего, — я постаралась ее успокоить. У меня не было к ней претензий, претензии у меня были только к себе самой. — Все в порядке, я просто хотела уточнить.

Да, у меня были огромные претензии к себе самой. Вместо того, чтобы чем-то сейчас заниматься, я, ответственное лицо, назначенное самой королевой, закрылась в пустом кабинете и бессмысленно изучала ненужную мне информацию. Ненужную, потому что я не могла ее интерпретировать. Пора было признаться, что я трусливо сбежала от необходимости принимать решения, которые были мне не по силам. Официально я делегировала полномочия, неофициально же…

Могла ли я отказаться? Да, несомненно. И я даже попробовала, но, видимо, так, что королева не сочла аргументы достойными. «От меня требуют слишком много. Чаще больше, чем то, с чем я могу запросто справиться. Прошу, помогите мне», —  и этого мне оказалось достаточно, чтобы поддаться на уговоры. Или это был приказ?

Королева хотела, чтобы я искала доказательства невиновности ректора. Точнее, чтобы я любой обнаруженный факт оборачивала в его пользу. Могу ли я хоть один факт толковать иначе? Наверное, нет, и не потому, что я так хочу, а потому, что иначе он не толкуется.

Мне нужен был кто-то, кто разделил бы со мной эту ношу. Руперт, Стивен, комиссар, вероятно, сгодился бы даже Брент, но вспомнив о нем, я тут же нашла, кого обвинить в своих бедах. Именно Брент поселил во мне неуверенность, именно он мешал мне быть самой собой. Эти его подлые намеки, недомолвки, то, что он говорил со мной, как с умственно неполноценной. Заявился ко мне домой, хотя понимал, что мне это не понравится.

Брент, уверенный в том, что ректор Томас убил Таллию…

Я потерла виски. Голова раскалывалась, мне нужно было попить воды, но даже встать с кресла  у меня не было сил. Пискнул компьютер — появились файлы с допросом гинеколога. Я открыла текстовую расшифровку, нашла то, что меня интересовало: да, Таллия была раздосадована, она совершенно не ждала, что средства предохранения ее подведут.

Я открыла видеозапись. Нужный фрагмент нашелся не сразу.

— ...Порезы. Я прописал ей коагулянты…

Промотка.

— ...Поведение? Она была взволнована, может, с трудом принимала это решение?

Стивен прекрасно допрашивал. Был тактичен, участлив, спокоен. Я с завистью посмотрела на него в записи.

— Нет, нет, господин майор. Вовсе нет. Я бы даже сказал, что она торопилась.

— Торопилась? — переспросил Стивен. — Вы не знаете, с чем это могло быть связано?

— С каким-то контрактом. Понимаете, я не всегда предлагаю радикальные меры, надеюсь, вы не арестуете меня за давление на пациентов? Просто в случае Таллии… — гинеколог немного замялся. — Я предложил ей подумать хотя бы еще пару дней — сроки вполне позволяли, — обсудить это с мужем. Но она была очень расстроена, сказала, что ребенка они не планировали, что не сработало противозачаточное, что с мужем она уже все обговорила и думать ей некогда, да она и не хочет. У меня даже возникла мысль, что ее муж не в курсе, господин майор, но… потом запищал ее смартфон, я очень четко увидел на экране имя ректора Томаса, Таллия ответила и сказала, что беременность она, конечно, прервет, но через несколько дней. Ко времени звонка я уже назначил ей коагулянты. Перед операцией это имело смысл. Они договорились, что он заедет за ней прямо в клинику и отвезет домой.

Я поставила запись на паузу. Что-то тут было не так. Что? Я открыла расшифровку еще раз. Допустим, она не могла мне сообщить интонации, но я, перечитывая, будто слышала голос гинеколога снова.

Так что же не так?

Глава двадцатая

Я видела? Читала? Или слышала?

Я выключила монитор. Так было легче вспоминать, ничто не отвлекало. Итак?

Гинеколог врал насчет того, что Таллия говорила с мужем? Или ошибся. Но это легко проверить, и если даже я сообразила, то Стивен догадается и выяснит все точно, можно не сомневаться.

Контракт? Об этом упомянул и Майкл. Возможно, контракт имел значение, но вряд ли Таллию убил конкурент, потому что никого, совсем никого постороннего в квартире не было. Это версия, тоже версия, и ее надо обязательно отработать.

Голова шла кругом. Нет, что-то еще. Я это… услышала и не придала никакого значения. Я снова включила монитор, перемотала видео. Где-то был тот фрагмент, с которого я начала просмотр.

— ...писал ей коагулянты…

Еще немного назад.

— ...Работала с мелкими деталями, часто пользовалась специальным ножом. Наверное, она говорила об этом своему терапевту, но я не уверен, потому что в карте ничего не отмечено. Может, она не обращала внимания на эти порезы. Я прописал ей коагулянты…

Стоп.

Порезы.

Нож. Что это за нож? Тот, который нашли в шахте лифта? Маловероятно, он слишком острый, декоратору такой ни к чему. Или все же?.. Но при чем здесь порезы?

Я вскочила так порывисто, что кресло едва не опрокинула, и уже была готова броситься в коридор, но вспомнила, что не вышла из учетной записи. Это серьезный проступок, и несколько драгоценных секунд мне пришлось потерять.

Как я неслась по коридору, я не помнила. Как бежала к лифту — тоже. И как я влетела в кабинет комиссара, тоже не помнила, потому что единственное, что отпечаталось в памяти, был мой вопль:

— Руки. Их разрезали. Их разрезали на куски, мы искали их совершенно не там.

— А? — комиссар оторвался от смартфона и прикрыл его рукой. Я очнулась и поняла, что у меня за спиной стоит обалдевший от моего нахальства Эндрю, которому только воспитание не позволяет выкинуть меня вон. — Кому разрезали?

Комиссар помахал рукой, подавая знак подождать, и вернулся к разговору. Я появилась крайне не вовремя.

— Господин референт, я отношусь с уважением к позиции ее величества. Нет, доклад Брента я еще не читал, но слышал его точку зрения. Какие доказательства? Он их игнорирует, впрочем, мы здесь все к этому привыкли. Не успели отвыкнуть, точнее. Да. Что предъявил? Свое мнение? К его мнению я отношусь не с таким уважением, господин референт. Да, пока все именно так, как я и сказал. Ректор предположительно не рассчитал свои силы или время, задушил супругу, потом очнулся и стал избавляться от тела. Нет, он чист, в крови ничего нет, но психиатры еще работают. Да мне плевать, что Брент считает иначе, у меня целая база улик, а у Брента одни предположения. Кроме того, они ничего не меняют…

Комиссар выразительно посмотрел на меня и поморщился, потыкав пальцем свободной руки в смартфон.

— Вся разница только в том, что если прав Брент, то отпускать Томаса под подписку нельзя, а если мы, то… можно, но мы этого не сделаем. Не волнуйтесь. Ее величество хочет — что?

Я насторожилась. Эндрю за моим плечом вздрогнул.

— Господин референт, при всем уважении! Если Таллия Кэролайн спровоцировала мужа — кстати, закон не учитывает… Абсолютно. Совсем. Ну, это просто мотив, но… Какие смягчающие обстоятельства? Создатели, ее величество так сказала? У меня скверные новости для ее учителей. Ее устроит наша версия? Хорошо, спасибо, буду ждать новостей.

Комиссар положил смартфон на стол с таким видом, словно побывал в зале. Часа три. И при этом ни на секунду не присел, ну или сделал как минимум триста приседаний.

— Теперь ты, — разрешил он. — Нет, постой. Ее величество хочет, чтобы мы его отпустили. Она считает, что если Брент докажет провокацию со стороны Таллии, это будет являться смягчающим обстоятельством. Почему ей просто не придет в голову быстро снять Томаса с должности и назначить кого-то еще?

Я пожала плечами.

— Если мы выпустим Томаса, — подал голос Эндрю, — то ему некуда будет деваться. Домой он пойти не может — там все опечатано. И толпа журналистов. В гостиницу? Толпа журналистов тотчас припрется туда. Ее величество устроит что-то вроде «оставить под стражей в целях его собственной безопасности»?

Комиссар посмотрел поверх моего плеча. Эндрю был Хранителем Королевской Полиции. Создатели когда-то отправили его к нам с небес, это бесспорно.

— Напиши такое, — взмолился комиссар, — я отошлю со своей учетной записи. Где те времена, когда я был простым следователем? Да, Сью… Что у тебя?

Эндрю вышел, я перевела дух. Не потому, что его присутствие меня выводило, просто и до меня наконец дошла очередь.

— Я полагаю, что Томас разделал руки супруги на мелкие части, — сказала я. — Не знаю, насколько мелкие, но настолько, что мы не можем их найти потому, что он их неизвестно куда дел. Может быть, спустил в канализацию. Было у него для этого время? Да вполне. Его задержали без пятнадцати три ночи, а резать труп жены он начал примерно в восемь вечера. Удивляюсь, что он ограничился только руками.

— А знаешь что? — оживился комиссар и нажал на кнопку селектора. — Может, ты и права. Эндрю, ты там? Найди Руперта, он где-то в допросных. Если Стивен свободен, его тоже сюда. Нет, Брента не надо, даже если его и найдешь. — Он отпустил селектор, указал мне на кресло. — Да-да, в этом есть… вот смотри. Наш красавец приходит домой, вымотанный, уставший. Хочет заняться сексом с женой. Почему он сказал, кстати, что она заявила ему про любовника? А… если уж королева ошибается со смягчением, то ректор — неудивительно.

— Она же юрист, — возразила я.

— Но она часто смотрит всякую гадость, — объяснил комиссар. — Да это не тайна, у нее такая обязанность. Хоть пару серий, и потом — видео в магнете с восторгами ее величества, чтобы не упали рейтинги этой дряни, деньги ведь вложены. А что у нас снимают? Вот то-то. Все экономят на консультантах. Королева ни дня не работала по специальности. Думаю, что Томас мог подумать так же, как и она. Не прокатило, потому что это общее заблуждение. Дальше. Ректор не рассчитал свои силы, отпустил супругу, а она уже труп. Он сажает ее на кресло? Хотя нет. Наверное, куда-то кладет. Ну или посадил аккуратно, не такая уж разница. Потом думает, что ему делать. Заметь, он не ищет ничего в магнете…

А я так и не посмотрела отчет информационщиков про ноутбук Томаса! Все из-за Брента с его идиотской версией. Но комиссар, в отличие от меня, успел все.

— ...Он решает избавиться от трупа. Начинает с рук. Возможно, ты права, он действительно стал их разделывать и смывать в унитаз. Потом он понимает, что такими темпами провозится долго, вспоминает дурацкую легенду, вырезает сердце жены, делает так, чтобы попасться полиции и косит под дурачка. Похоже? Вполне. Он сознает, что окажется под подозрением, а так хотя бы может попытаться запутать следствие. Надо сказать, что довольно успешно, пока мы так и не знаем, откуда у него навыки препарирования.

Эндрю просунулся в дверь.

— Майор Стивен, — торжественно объявил он.

Неудивительно, что Стивен пришел раньше Руперта, потому что он заканчивал с допросом терапевта, когда я звонила. Несколько минут мы обменивались информацией, потом комиссар повторил то, что сказал мне насчет убийства Таллии Кэролайн, Стивен кивнул:

— Это похоже на правду.

— Ты вообще хоть сколько-то времени спал?

Ответ однозначен. Хотя я вообще не была уверена, спал ли кто-нибудь, кроме меня. Комиссар тоже выглядел не слишком бодро.

— Давай домой, — приказал комиссар, — ты мне нужен здесь в здравом уме. Мне хватает двоих придурков — один сидит, другой где-то бегает. Без возражений, Мартин и Сью тебе скинут все, что найдут. Сейчас почти половина первого… Чтобы до завтрашнего утра я тебя здесь не видел.

Несмотря на то, что Стивен и в самом деле на ногах уже еле стоял, уходить ему не хотелось.

— У нас остается всего полтора дня, — попробовал он отбиться.

— За это время ты превратишься в зомби. Хотя если начнешь кусаться с Брента — я, пожалуй, подумаю. Марш отсюда.

Выходя, Стивен столкнулся с Рупертом, который немало удивился тому, что Стивен куда-то направился с печальным лицом.

— Отстань от него, дай ему выспаться. И сам ты сколько уже не спал? Почему я должен заботиться еще и об этом?

Риторический вопрос комиссара остался без ответа. Эндрю принес кофе, мы еще раз обменялись известной нам информацией. Руперт тоже согласился с тем, что моя версия, обработанная комиссаром, очень похожа на правду.

— И что у нас, — поведал он. — Новость первая. Нож, которым разделали Таллию, принадлежит ей. Это декораторский инструмент, она им пользуется, пользовалась, когда вырезала какие-то мелкие детали из глины или чего-то похожего. Редкий инструмент, я бы сказал, исторический, и мало кто умеет с ним обращаться.

Мне даже в голову не пришло показать нож Майклу. Догадки, что это декораторский нож, были, и этим все ограничилось. Мне было стыдно, это раз, два — кто вообще мог сравнивать Руперта и Брента как специалистов? Это смешно. Про себя я, конечно, даже не говорила.

— Коллеги Таллии все как один утверждают, что она была хорошим художником. Не гением, но не без способностей. Все отмечают, что у них были прекрасные отношения с мужем. Он баловал ее, покупал ей подарки. Даже, как это ни странно, встречал ее с цветами. Живыми.

Мы с комиссаром одновременно хмыкнули. Дарить живые цветы — безумие по деньгам и по сути. Природа прекрасна, когда живет, а не когда умирает. Исключения были разве что для сверхторжеств, например, свадьбы королевы, рождения наследников престола, встреч каких-нибудь глав государств, впрочем, это была больше традиция, вроде венчаний. Никто уже давно не верит всерьез ни в каких Создателей, но имитации венчания некоторые заказывают, хотя вместо священников, конечно, актеры. Но многие считают это красивым, пускай.

— Все, в общем-то, в шоке, — продолжал Руперт. — И коллеги Томаса, с которыми работает сейчас группа в Академии, тоже. Не то чтобы они не верят в его вину, просто недоумевают, как такое могло случиться. Кстати, все отрицают, что у Томаса была любовница. Я бы сказал, часть умудряется над этим смеяться, а часть негодует...

— А никто не говорил, что Таллия как-то давила на мужа? — спросила я. — Брент носится с этой версией…

— Очень похоже на Брента, — усмехнулся Руперт. — Ты знала, Сью, что он редко работал с женщинами?

— Нет, — протянула я. — Хотя догадывалась. А в чем причина? Какая разница?

— Для него разница есть. Когда доктор Меган закончит свою экспертизу, попробуй спросить у нее об истории с Брентом.

— Не надо, — поморщился комиссар. — Она вспомнит этот скандал, закопает Брента, откопает и снова сделает с ним что-нибудь, — и повернулся ко мне: — Брент как-то сцепился с ней… а, с кем он вообще не цапался? Меган говорила про психические отклонения свидетеля, давала профессиональные заключения. Прямо в Суде. Брент получил слово и начал — свидетель совершенно нормален, Меган просто не может его понять как женщина и поэтому приписывает ему несуществующие диагнозы…

— Почему как женщина? — спросила я. — Брент постоянно твердит об этом. У него пунктик. Он сам-то здоров?

Комиссар покосился на Руперта.

— Помнишь, в чем там было дело?

— Смутно уже, — признался Руперт. — Сосед давал показания, что подсудимый супругу не бил. Меган установила, что он был не в состоянии адекватно оценивать происходящее. Брент уперся, что мнение соседа значит больше, чем все экспертизы вместе взятые. Там был такой подсудимый — из ревности несколько раз избивал жену, все бы было и ничего, и даже, может, никто бы об этом и не узнал, но она случайно упала с лестницы.

Случайно? Совсем как — почти как — у нас.

— Может, не в женщинах дело? — пробормотала я. — А в том, что Брент по какой-то причине странно воспринимает такие дела? Тогда он встал, как я понимаю, на сторону мужа? А сейчас — на сторону Томаса. Причем он не оспаривает их вину, но ищет им оправдания.

— Забудем на время про Брента, — вдруг сказал комиссар, уставившись в монитор. — Закончена психиатрическая экспертиза, доктор Меган идет сюда.

Глава двадцать первая

— Джеймс нам не простит, — улыбаясь, заметил Руперт. — Начинается самое интересное.

— Самое интересное — это руки, — перебил его комиссар. — И самое важное. Разрешаю пока остаться, а потом — спать, но перед этим отправь поисковую группу. Сью, и ты — своих людей тоже.

Я кивнула и вытащила смартфон. Напечатать поручение, не откладывая на потом, — дело пары минут, а доктор Меган ходила медленно. Возраст давал о себе знать.

Я уже говорила, что меня поражал референт королевы Джон Дональд, но главный врач Королевской Клиники Психиатрии вызывала не меньше восхищения. Ей было сто два года, и она и не думала покидать свой пост. Я представляла, что мог ей сказать желчный Брент. Например, то, что она сама давно выжила из ума. Прямо в суде, с него бы сталось.

Комиссар принялся копаться в компьютере,  тихо ругаясь: файлы экспертизы еще не загрузили, может, таким было решение доктора Меган, а с ней бесполезно спорить. Такая задержка была против требований Процедурной Комиссии, хотя Суд, конечно, проигнорировал бы это нарушение как незначительное.

Но если доктор Меган хотела сначала все обсудить с комиссаром, значит, что-то могло быть не так.

— А вы вчера не нашли ничего в квартире? — полушепотом спросила я у Руперта. — Не знаю, что именно. Пленку? Пятна крови?

— Мы и не искали, — с досадой отозвался он. Он тоже писал что-то в смартфоне. — Мы только с лифтом провозились полночи, его пришлось отключать, потом снова включать, отправлять на верхние этажи, спускаться в шахту, фотографировать… в такой тесноте, и еще освещение…

Я мрачно усмехнулась. Да, всей группе досталось. Как они теснились в этой клети? Уму непостижимо, и такая преданность работе непостижима тоже.

Сначала я услышала глухой стук — что-то тяжелое размеренно ударялось о покрытие пола в приемной, потом в двери появился Эндрю.

— Доктор Меган, господин комиссар, — сообщил он и посторонился.

Размеренный стук сделался громче и четче. Встали все, включая комиссара. Момент того заслуживал.

У доктора Меган была привычка втягивать голову в узкие плечи, она была маленькая и немного сгорбленная, но это не указывало на почтенный возраст: у доктора было какое-то врожденное заболевание. Правая рука ее была усохшей и покоилась на яркой перевязи, и хотя доктор Меган спокойно могла себе позволить операцию и бионическую руку, она не делала этого. Почему? Для меня это было загадкой.

Доктор опиралась при ходьбе на тяжелую палку, которую держала в здоровой левой руке.

— Всем добрый день, — сильным низким голосом поздоровалась с нами доктор Меган, и Эндрю с Рупертом едва не столкнулись, придвигая ей сразу два кресла. — А, молодые люди, надеюсь, вы так усердствуете из уважения к моим великим годам, а не потому, что считаете меня беспомощной калекой.

Руперт от неожиданности замер и пошел красными пятнами, но у Эндрю при его должности выдержка была завидная. Он все-таки придвинул стул, принял у доктора Меган палку, помог сесть и исчез, плотно закрыв за собой дверь. Я могла поклясться, что его разбирает любопытство, но это был Эндрю — незаменимый и невозмутимый.

— Садитесь, юноша, в ногах нет правды, — разрешила доктор Меган. Комиссару, который стоял, прижатый столом и креслом, или Руперту, я так и не поняла и не сдержала улыбки, потому что все равно на меня никто не смотрел. — Вы подбросили мне ту еще задачку. Два дня я потратила и предупреждаю, мои выводы не окончательны. Милая барышня, — доктор Меган указала в мою сторону, на меня при этом не глядя, — уже хотела получить от меня данные. Хватит с вас пока того, что сделано вчера, ну и того, что я сейчас расскажу.

— Вы как всегда неподражаемы, доктор, — польстил комиссар и неуклюже втиснулся в крякнувшее кресло. Руперт остался стоять за моей спиной.

— Мелькнула мысль, не пора ли мне на покой, — похохотала доктор Меган. — Значимый у меня оказался клиент.

— На покой? — удивился комиссар. — Побойтесь Создателей, доктор. Вы лучшая из лучших.

— Зато и спрос с меня больше, — проворчала доктор. — Так и представляла себе лицо ее величества. Вам как специалистам или как дилетантам?

— Как дилетантам, — быстро ответил комиссар, пока доктор не решила, что единственный в этом кабинете, с кем можно вести предметный разговор, это я. Тем более это и близко так не было, я разве что немногим лучше знала психиатрические термины, чем комиссар или Руперт, но знала — не значило «разбиралась».

— Тогда так, — важно сказала доктор Меган. — Признаки шока у нашего ректора есть, но они незначительны. Несильно выраженная легкая степень депрессии. Жить ему это не мешает. Налицо нарушения сна. В общем он вполне руководит своими действиями и в стационарном лечении не нуждается. Разумеется, он полностью вменяем.

— То есть, — уточнил комиссар, — он строит из себя психа?

Доктор Меган некоторое время молчала, слегка морщась и вздыхая. Мы ждали, торопить ее было опасно. То, что она согласилась поговорить, прежде чем давать официальное заключение, уже много значило.

— У него легкая степень депрессии, — повторила она. — Я бы назначила ему соответствующее лечение, будь у меня такое желание, но у меня его, представляете, нет. Я взялась обследовать его досконально, времени мне понадобится еще много, а эту самую легкую степень депрессии я могу диагностировать у половины людей в этом здании…

— А у второй половины? — встрепенулся комиссар.

— У второй половины — среднюю, вероятно, — снова хохотнула доктор Меган. — Неврология, эндокринология, авитаминозы. Нет абсолютно здоровых людей в наше время, есть недообследованные и те, кто ходит к докторам реже, чем следует.

— Он мог принимать какие-то препараты? — безнадежно спросил комиссар. — Из тех, что мы не обнаружили в крови?

— Исключено, — здесь доктор Меган была категорична. — Таких препаратов не существует. Ставлю на наличие неврологического заболевания, господину Томасу назначены анализы, которые помогут поставить окончательный диагноз. Это у вас в полиции проходят регулярные диспансеризации, в Академии подобного нет, разве что для тех, кто работает с механизмами. Ректор Томас уже лет десять как этим не занят.

— Доктор, — позвал Руперт, с трудом скрывая нетерпение, — если очень простыми словами: почему он так себя ведет?

Доктор Меган обернулась к нему, смерила любопытным взглядом, улыбнулась.

— Куда проще, юноша? — деланно удивилась она, но охотно пояснила: — Журналистам я сказала бы так: ректор Томас отдает отчет всему, что он сделал, но «выключил» некоторые воспоминания. Как я поняла, одна из версий — убийство непреднамеренное?

Комиссар удрученно кивнул.

— Кто помнит убийство в Фанданской Конфедерации? Нет? Никто? — доктор Меган посмотрела на нас по очереди — с очевидным укором. Я озадачилась: в Конфедерации не так уж и редко убивали людей, но я знакомилась только с переводными статьями по криминалистике. — Девушка, которую мать в течение двадцати с лишним лет считала смертельно больной и усиленно от несуществующих болезней лечила, в итоге мать и убила.

Я вспомнила. У нас об этом деле говорили много, но чаты в магграме я пролистывала и читала только заключения фанданских криминалистов. Я насторожилась: на первый взгляд связи с делом Томаса не было никакой.

— Недопустимо, господа полицейские, — сурово отчитала нас доктор Меган. — Девушка и ее молодой человек спланировали преступление, совершили убийство, имитировали похищение девушки… и, несмотря на то, что формально девушка жила в полной изоляции и общалась только с матерью, врачами и парой соседок, была вполне социализирована и сознательно пошла на убийство матери. Я еще не закончила, — она предупреждающе подняла здоровую левую руку, заметив, что комиссар порывается что-то спросить. — При этом ей даже в голову не пришло, имея постоянный доступ к магнету, попросить помощь и обратиться в соответствующие органы. Понимала ли она, что ее меры несколько радикальны? Да, но ее это абсолютно устраивало. Между прочим, она выйдет на свободу через несколько лет.

— И Томас действовал примерно так же? — задумчиво спросил комиссар, почему-то смотря в монитор. — Понимал, что… лучше было бы вызвать полицию, но все равно попытался избавиться от тела жены?

— Без сомнений. Спросите меня, почему он так сделал? Это ваша компетенция. Я не буду сейчас утверждать и тем более писать в своем отчете, что он действовал под влиянием аффекта. Никакого аффекта там не было. Его действия слишком продуманы. У него была причина — ищите ее.

Комиссар посмотрел на меня, потом на Руперта. В его взгляде читались разочарование и обеспокоенность одновременно: аффект был бы очень угоден ее величеству, но позиция доктора Меган шансов на подобное обвинительное заключение уже не оставила.

— Если вас интересует, почему он так мялся, когда рассказывал про убийство, то повторю, он не хочет об этом вспоминать, — доктор Меган опять немного помолчала. — Через пару дней он станет более разговорчивым, это если касаться психиатрии, а вот если подумать о защите — то вряд ли. Вы напишете обвинительное заключение, передадите материалы в Королевский Суд, Томасу назначат адвоката, и вот тогда — будьте готовы ко многому. Но я на сто процентов уверена, что Томас до последнего будет держаться той линии поведения, которую выбрал сейчас: он ничего не помнит, доказывайте, что хотите.

— Это очень, очень умно, — простонал комиссар. — Настолько, что скажите вы мне, доктор, что Томас конченый псих и неизвестно каким образом вообще занимал должность ректора, я тут же возражу вам — для психа он мыслит довольно трезво… Он оставил нас один на один с уликами, потому что мы как следствие обязаны доказывать его вину. А вы говорите, он здоров, за исключением того, что нуждается в паре доз витаминов.

— У него абсолютно стабильная психика. У кого-то из вас была версия, что он совершил преступление, будучи невменяем? — спросила доктор Меган. — Кто-то из вас ошибся.

— Я допрашивала его, доктор, — в первый раз за все время я осмелилась принять участие в разговоре. — Я читала, смотрела запись той экспертизы, которую вы проводили вчера. Он же признался в убийстве. Он не скрывает, что помнит, что именно произошло. Он только не сообщает моменты, которые…

Я осеклась. Похоже, что доктор Меган увидела то, что было ответом. И комиссар увидел и даже сказал. У меня были схожие мысли, но…

— Да, я не следователь, — виновато призналась я. — Господин комиссар, сдается мне, что вы целиком и безоговорочно правы.

Комиссар кивнул, будто в этом ни на секунду не сомневался:

— Томас сделал признание, выдумал смягчающие обстоятельства… те, которые счел смягчающими? Он допускал, что мы это все не проверим и поверим ему на слово? Да ни в жизни. Он ученый, у него есть мозги, он точно не идиот.

— Он замыкался, как только мы спрашивали — я спрашивала — хоть какие-то детали преступления, — добавила я. У меня забрезжила догадка? Или мне так показалось? Четкого понимания не было все равно. —  Зачем он так делал?

Казалось — бессмысленно. Томас не мог получить влияние на следствие. Не мог быть уверен, что королева возьмет это дело под свой контроль. Руперт обошел мое кресло, встал между мной и доктором Меган, глядя на комиссара.

— Возможно, Томас зачем-то тянет время, — веско заметил он. — Вопрос: чего он ждет?..

Глава двадцать вторая

— Понятия не имею, — сказал комиссар после долгой томительной паузы. — Можно его об этом спросить. Давайте его спросим об этом?

Мне очень хотелось во весь голос рассмеяться, но я это желание задавила в зародыше. Предложение комиссара было логичным, только вот ректор Томас все больше уходил в отрыв. Мы плелись где-то сзади со всеми нашими возможностями, в то время как Томас успешно использовал свое преимущество: он ничего не обязан доказывать и объяснять, это наша задача. Даже если бы мы его взяли с поличным — почти с поличным. Это все равно ничего не меняло, не изменило бы, попади убийство и остальное на камеру. От обязанности доказывания нас не избавило бы и это.

— По-моему, он не скажет нам ничего нового, — пожал плечами Руперт. — У него удобная позиция. Сидит себе в камере, а мы тут крутимся…

Такое бывало. Но, как правило, так вели себя матерые преступники. Не ректоры Магических Академий, от которых максимум можно было бы ждать неуплату налогов или нарушение правил дорожного движения.

— А кто-то проверял, какие запросы в магнет делал Томас со своего рабочего места? — спросила я. — Через рабочий ноутбук?

— Да, конечно, — отмахнулся Руперт. — Много разного, но ничего подозрительного. Он даже обзоры фильмов и новости не смотрел.

— Зато, может быть, читал книги? — предположила я.

— Может, и читал…

Настроение у него упало до нуля. Комиссар тоже выглядел скверно, только доктор Меган чему-то улыбалась. Я надеялась, что не нашим неудачам.

— Мы можем, конечно, перечитать все, что читал Томас, но времени у нас не так уж и много, — вздохнул комиссар. — А точнее — его нет совсем. Если мы хоть что-то не найдем до завтрашнего дня — будет плохо. Я не знаю, что взбредет в голову королеве.

Я тоже не представляла, что взбредет в голову королеве, зато кое-что взбрело мне.

— Доктор, — позвала я, — кое-кто считает, что Томаса спровоцировала жена.

Комиссар закашлялся.

— Кто считает? — уточнила доктор Меган. — И разве это как-то повлияет на ход следствия?

— Нет, — сказал комиссар. — Но это условный мотив. Правда, если это и так, то с одним мотивом мы все равно далеко не уедем. Слишком много вопросов, ответы на которые мы можем и не найти. Например, где руки и где Томас научился так ловко их отрезать.

— Я поняла из отчета, что Томас, возможно, не рассчитал силы и время при эротических играх, — доктор Меган удивилась, но не сильно. — Непреднамеренное убийство. Но точно так же это не исключает, что он обставил умысел как неосторожность, почему нет. Так кто считает, что его довела жена, и почему?

Мы переглянулись. Я успела подумать, что сейчас грянет буря: как только доктор Меган услышит имя Брента. Но я ошиблась.

— Брайан Брент, — наконец сказал комиссар и выжидательно посмотрел на доктора. Наверное, тоже ждал ураган.

— Брент? — вот теперь она действительно была удивлена. — Он же уволен, слава Создателям.

— Ее величество посчитала, что он — единственный, кто сможет справиться с этим делом. — Вышло у комиссара неубедительно. — Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. Я и так выгляжу как дурак, даже перестал смотреть в зеркало.

Доктор Меган в своей манере немного помолчала.

— Очень типично для Брента, — произнесла наконец она и посмотрела почему-то на меня. Это было несправедливо, я точно так же не терпела его, как и все остальные. — Он делает выводы на основании собственных впечатлений, и что для него обычно — он, как правило, не смотрит на улики, что бы они ни говорили.

— Сейчас наши улики не то чтобы противоречат его версии, — недовольно заметил комиссар, — и версия сама по себе так, не хуже других, непонятно только, почему Брент с ней так носится. Если бы он настаивал на невиновности Томаса — я бы понял, но он напирает, что Томас определенно виноват. Но — спровоцирован.

Комиссару явно не хватало данных. Как мне ни было неприятно, но стоило дополнить его рассказ.

— Знаете, с чего он начал, доктор? — Я сглотнула. Проверки у психиатров я проходила регулярно, как и все сотрудники Королевской Магической Полиции, но вот так, при свидетелях, а точнее — при людях, которые были в звании выше, чем я, к тому же один был моим начальником, не приходилось. — Он сказал, что я слишком женственная и он считает это недостатком. Удивлялся, что я вожу машину, а не кэб. Что я выбрала ту профессию, которую выбрала. Сказал, что Таллия Кэролайн была резкой и грубой. Что она пыталась доминировать над мужем. И, — тут я перевела дух, — Брент даже явился ко мне домой.

— Зачем? — спросил комиссар так, словно это было в порядке вещей: приходить домой к коллегам по работе без приглашения.

Я не сразу сообразила, что ему на это ответить.

— По делу, — нашлась я. — Рассказал, что узнал о Таллии — сейчас мы все это тоже знаем, только наши выводы более объективны. Да, он еще негативно отнесся к тому, что я не готовлю. А сначала — сначала он полагал, что у Таллии был любовник. Его слова: «Если у женщины есть голова на плечах, у нее всегда будет любовник», а у мужчины должно быть осознание того, что он единственный. Иначе он уходит к другой.

Я услышала странные звуки и обернулась: Руперт деликатно смеялся в кулак. Комиссар тоже довольно оскалился.

— Перестаньте, — попросила я, — иначе я решу, что вы смеетесь надо мной. Это обидно.

— Никто не смеется над тобой, Сью… — отмахнулся комиссар. — Просто мы вспомнили Брента. Да, его любимые фразочки. А ему далеко не всегда доставались дела, в которых он мог проявить свои взгляды.

— Помню я один суд, — внезапно сказала доктор Меган. — Как это было давно, там тоже было непреднамеренное убийство. Хотя причинение телесных повреждений средней тяжести было очень регулярным. И помню, как Брент доказывал — ой, доказывал — громкое слово, веселил весь Королевский Суд, уверяя, что свидетель по делу совершенно нормальный.

Об этом и Руперт, и комиссар уже упоминали, мне сделалось любопытно. Комиссар то ли понял, что настал подходящий момент, то ли просто сам что-то запамятовал, то ли удачно сделал вид, потому что он поморщился:

— Что-то припоминаю, но смутно…

— Да нечего там припоминать, — проворчала доктор Меган. — Я освидетельствовала свидетеля, который, как установило следствие, в течение нескольких лет был в курсе, что подсудимый регулярно избивает жену. Разумеется, встал вопрос, почему он не заявлял об этом в полицию. Я установила, что у него врожденная задержка в развитии — легкая степень идиотии, если вам о чем-нибудь это говорит, и пара синдромов, которые вам точно ничего без дополнительных объяснений не скажут. Если проще — он не был в состоянии оценить то, что подсудимый жену избивает, потому что слышал от мужа совсем другие обоснования. «Ты мне испортила всю жизнь» и тому подобное.

— Воспринимал это как заслуженное наказание? — предположила я. — Это похоже на какую-то секту. Он был сектант?

— Секты, хоть и запрещены законом, действительно заманивают к себе людей с определенными пороками в психическом развитии, — согласно кивнула доктор. — Но нет, он был просто болен, а вот Брент — Брент теоретически абсолютно здоров. Я так считала до того, как он устроил в Суде этот цирк, потому что Коллегия в конце концов приказала его вывести. Неслыханно, за мои семьдесят лет опыта такое случилось впервые. Я позволила себе усомниться, как Брент вообще проходил диспансеризацию. Мне от него тоже досталось — вплоть до того, что я поставила серьезный диагноз здоровому человеку на основании того, что мне чужды его взгляды. По его мнению, сосед правильно понимал, что это являлось не избиением, а нормальной человеческой реакцией на оскорбление. То есть на измену жены.

— Как в старые времена, — хмыкнул комиссар. — Чуть что — пощечина, дуэль, а то и что похлеще. Он и Томасу ищет такие же мотивы.

— Нормальная человеческая реакция. — У меня в очередной раз возникло чувство, что я наткнулась на разгадку или очень близко к ней подобралась. — Брент полагает, что Таллия спровоцировала мужа. А с этим свидетелем… Что тут общего? Погодите, — я выставила руки перед собой, останавливая вал вопросов. — Может, в том, что было этой провокацией, и есть настоящий мотив? Только мы не можем понять…

Да, выразилась я настолько конкретно, что сама запуталась. Комиссар недоуменно поморгал, доктор Меган тоже казалась озадаченной, а Руперт понял, что я имела в виду, похоже, лучше меня самой.

— Сью, по-моему, имеет в виду, что Брент случайно наткнулся на верную интерпретацию, только сам это не сообразил. И по своей привычке все списывает на гадкий характер женщин. Наверное, правильно будет спросить, почему у Брента такая позиция, доктор?

Да, он абсолютно верно меня понял. Если бы не упрямство королевы, Руперт работал бы со мной в паре вместо Брента. Мне было бы легче.

И доктор Меган задала мне точно такой же вопрос:

— Как вы себя ощущаете, работая с Брентом, деточка?

— Ну-у, — протянула я. — Некомфортно.

— Можете развернуть ваш ответ?

Если бы комиссар с Рупертом куда-нибудь делись, мне было бы проще.

— У меня впечатление, что Брент постоянно принижает мои достижения только из-за того, что я женщина, — секунду подумав, сказала я. — И говорит о том, что я не соответствую его ожиданиям. Не то чтобы меня это задевало, но что-то в этом есть… как будто он самоутверждается за мой счет.

Я полагала, доктор Меган что-то ответит, но она молчала. Мне, наверное, надо было еще что-то сказать.

— У него очень странные взгляды. Знаете, есть такое выражение — «туалетная музыка»? — блеснула я знанием фанданского языка. — У фанданцев это значит, что ты настолько стесняешься своих музыкальных вкусов, что слушаешь песни только там и тогда, когда тебя никто не видит и не слышит. Так вот Брент, как мне кажется, эту туалетную музыку включает на полную громкость. И пытается унизить собеседника, если тот критикует выбор композиции.

— Ты ничего не понимаешь в музыке, не вслушиваешься в слова, да, — поддержал меня Руперт. — Отличная аналогия, Сью.

Доктор Меган снова промолчала. Значит, я сказала далеко не все.

— Он не скрывает то, чего нормальный человек, я имею в виду — современный гражданин развитой страны — стеснялся бы. Это как верить в гороскопы и призраков. Брент, получается, как ненужный пророк. Он гордится тем, что мыслит… Создатели, это вообще можно назвать словом «мыслит»? ...Иначе. Что я точно могу сказать, так это то, что Брент не может выразить эти мысли словами так, чтобы его поняли собеседники.

Я чувствовала себя так, будто пробежала километров пятнадцать. «Хватит уже с меня откровений, — подумала я. — Все равно это только предположения».

— Откуда у Брента такие мысли? — спросила, хотя больше — заметила сама себе доктор Меган. — Возможно, они сформировались под влиянием литературы и исторических фильмов. Ему комфортнее жить с такой точкой зрения, в нашем обществе ему неуютно. Он ведь сейчас живет где-то в стране третьего мира?

— В Лагуте, — сказал комиссар. — Там лет пятьдесят как прекратили делать женское обрезание.

— Он выбрал себе место, где ему проще взаимодействовать с людьми, — кивнула доктор Меган. — Если он раньше мог только брызгать слюной… да, деточка, ваша аналогия с сортирной музыкой прекрасна. Брент заявляет, что слова у песни чудесны, но не может сказать, что чудесного во фразе «твои глаза как россыпь мелких изумрудов». Я не знаю, что вам посоветовать. Вряд ли вам понравится…

Она загадочно улыбнулась. Я посмотрела на комиссара. «Ну это же ради дела», — прочитала я в его просительном взгляде. «Если что, мы с Джеймсом его подержим», — телепатировал мне Руперт. Я решилась.

— Если вы подскажете мне, доктор, как лучше понимать этого человека… в интересах следствия, — я постаралась не вздохнуть, — я приму любой ваш совет.

— Тогда попытайтесь соответствовать его ожиданиям, — ровно сказала мне доктор Меган. — Вам будет проще понять, чем он руководствуется, и узнать, что же прекрасного в словах про мелкие изумруды. Сам он никогда не сможет этого объяснить, даже если очень захочет.

Я не успела представить себе многоглазое чудовище из песни, что было и хорошо: насекомых я недолюбливала. Раздался писк смартфонов — моего, Руперта, комиссара, писк селектора, дверь только что не слетела с петель, а у Эндрю, появившегося в кабинете, был вид человека, принесшего весть об апокалипсисе.

— Ректор Томас только что попытался совершить самоубийство! — на одном дыхании выпалил он.

Глава двадцать третья

Я не знала, какое чувство испытывать правильней: ужас или веселье, пусть для последнего поводов не так уж и много, потому что речь шла о ректоре Томасе. Кому как не ему было знать, что попытка изначально обречена на провал.

Систему слежения Академия Магии делала не для нас, а для Королевской Клиники Психиатрии. Но после того, как Академия успешно отработала выделенный ее величеством грант, а Клиника Психиатрии внедрила новинку у себя, комиссар наложил на систему свои жадные лапы, аргументируя это тем, что подследственные попадаются нервные. Никто не возражал, и мы получили систему в свое распоряжение.

Я не стала вникать в детали и разбираться, какую магию использовали для достижения такого потрясающего результата, но поинтересовалась принципом работы. Так, система сканировала жесты, выражение лица, особенности поведения, саму камеру, — в общем, все, что могло бы указать на то, что кто-то вознамерился свести счеты с жизнью. Как только системе что-то не нравилось, она моментально выводила на мониторы бейлифов предупреждение, и они успевали среагировать еще до того, как подследственный на что-то решался. Обычно его заставали в попытке снять одежду, после чего — хотя Процедурная Комиссия и бурчала для приличий — дежурный медик, вздыхая, вкалывал подследственному седативный препарат. Не то чтобы случаи были частыми, но наши подопечные временами надеялись отделаться принудительным лечением.

Ректор Томас курировал этот проект, как и все, что финансировалось ее величеством, и не мог не знать, что замысел провалится на корню. Эту мысль мне озвучил и Руперт, когда мы с ним и Эндрю старались догнать комиссара. В коридоре нас ловко и очень некстати отрезали от него информационщики, тащившие какой-то огромный блок, так что мы только проводили взглядами широкую комиссарскую спину, исчезнувшую в лифте.

— Он продолжает водить нас за нос, — сказал Руперт и потряс головой. — Создатели, главное — не уснуть прямо в камере…

— Ехал бы ты домой, — посоветовал Эндрю. — Мы без тебя справимся.

Он проявил заботу, но покривил душой: еще и без Руперта нам было бы в тысячи раз сложнее.

К лифту мы подошли спокойным шагом. Нельзя бегать по коридорам в таком составе, свои все поймут, но рядом может отираться и пресса. Поэтому мы дождались лифт и отправились на нижние этажи — туда, где были камеры предварительного заключения. С отдельными путями эвакуации, отдельными выходами на экстренный случай, и вполне, надо заметить, комфортные.

Эндрю не захотели пускать, хотя это было явным нарушением, потому что у него был свободный допуск по всему зданию и его непосредственный шеф уже прошел куда нужно, но бейлиф, дежуривший на входе, был молодой и неопытный и боялся сделать что-то не так. Эндрю со свойственной ему рассудительностью заметил, что не стоит терять время, и мы зашли.

Я не очень любила эти помещения. Здесь сканировался и записывался каждый шаг и каждое движение, и хотя я полностью принимала меры безопасности, мне было неуютно. Бывать здесь мне приходилось крайне редко — обычно тогда, когда подследственные находились в медицинском изоляторе, а взять биологические образцы было необходимо. И еще ни разу я не шла смотреть на того, кто в нашей камере пытался свести счеты с жизнью.

Сейчас комиссар стоял возле смотрового окна, которое с той стороны камеры казалось обычной стеной, и пыхтел. Окно было небольшим, и из-за плеча комиссара нам с Рупертом видно было плохо. По стенам коридорчика жались, похоже, все, кто не был занят срочной работой, и любопытство пересиливало риск получить взыскание. В самой камере на койке сидел растерянный ректор Томас, раздетый по пояс, возле него что-то делали дежурный врач и Гордон.

— Гордон Курт — заместитель главы криминалистической экспертной лаборатории Королевской Магической Полиции, — выпрямившись и убирая тонкий браслет для измерения давления, пояснил ректору врач, — он вас осмотрит.

К моему удивлению, ректор дружелюбно улыбнулся.

— Я вроде еще не умер, — возразил он.

— Но вы пытались, — ответил Гордон, поворачивая голову ректора так бесцеремонно, словно тот уже лежал готовенький на секционном столе. — Господин Томас, вы же знаете, что в наших камерах это было пустой тратой времени, так зачем?

Я не знаю, что сказала бы на это доктор Меган, но ее пока еще не было, а Гордон… Гордон тоже знал, что делал. Комиссар затаил дыхание, я улучила момент и протиснулась под его рукой.

— Я виноват, — покаянно признался Томас. Вышло у него неубедительно. После разговора с доктором Меган? Она вышибла его из колеи? — Я — причина гибели Таллии. Мне сложно, очень сложно с этим жить.

— Ну, вы только начали, — успокаивающе заметил Гордон. Я от изумления открыла рот, комиссар закашлялся. Заявление было на грани, и ладно бы профессиональной этики, но Гордон не мог знать, как среагирует ректор. — Я видел многих, и поверьте, они проходили через подобное…

— Все пережили? — опять пошутил ректор.

Что? Я просто ушам своим не верила. Это так с ума, что ли, сходят?

— Ну разумеется, я же не только трупы вскрываю, — Гордон обиделся очень праводподобно. — Я иногда тут дежурю как врач. Обязанности, знаете ли.

Вот тут он приврал. Руперт осторожно подергал меня за рукав.

— Что он задумал? — прошептал он мне на ухо. Я не повернулась, только дернула плечом — все равно не знала, что ответить.

— Искупить вину заслуженным наказанием, — продолжал Гордон. — Большинство людей эта мысль приводит в чувство. Кто не справился с управлением кэбом или машиной, да мало ли, какие случаи. Но не ваш, я полагаю... Дайте-ка взглянуть на вашу спину. Зачем вы выбрали, кстати, дверную ручку? Если бы с ней можно было что-то сделать, ее бы давно заменили на что-нибудь более безопасное… Так вот, с вами почти нет сомнений, непреднамеренное убийство.

Врач поморщился и пару раз предупреждающе кашлянул, Гордон обратил на него внимание — я была готова поклясться, специально! — и отмахнулся:

— Бросьте, Мэтью. Непреднамеренное, это я говорю как эксперт. Ну ни один Суд не признает это умыслом. Расположение рук, сила давления, да все говорит о неосторожности. Любой королевский защитник, даже самый зеленый, два месяца как со студенческой скамьи, это увидит. Не верите — посмотрите сами!

«Вот это да!..» У врача было то же выражение лица. Общий курс судебной медицины был обязательным для любого студента-медика, и он знал, что Гордон блефует.

Экспертиза не могла утверждать это так, как сейчас представлял Томасу Гордон. Это вообще не могла утверждать ни одна экспертиза в мире, но ректор Томас об этом не знал и знать не мог. Я покосилась на комиссара: с одной стороны, Гордон совершал должностное преступление. Я бы как его шеф настаивала на проступке, но с небольшой вероятностью того, что именно проступком это признают. С другой стороны…

Если Томас поймет, что у него есть шанс отделаться пребыванием в камере предварительного заключения и выйти из зала Суда с небольшим по его меркам штрафом…

— Вряд ли получится, — услышала я шепот Руперта. — Если он так превосходно режет трупы, Сью, тебе у него еще поучиться, то может и сообразить, что Гордон вешает ему лапшу на уши.

— Не каркай, — выдохнул комиссар. — Вдруг сработает.

Руперт отлип от стекла, остановить мы его не успели. Он открыл дверь — беспрепятственно, его идентификационный браслет сразу дал ему доступ, — и оказался в камере, где на него тотчас уставились все трое, особенно почему-то врач.

— Я полковник Руперт. Как вы себя чувствуете?

— Мне больно, но физически… неплохо. Я очень хочу спать.

— Где больно? — оживился Гордон, в этот момент пристально изучавший поясницу ректора. Что он там хотел увидеть? — Вам причинили боль бейлифы?

— Больно… от сознания того, что я сделал. Кажется, я только начинаю это понимать.

Руперт обменялся взглядами с Гордоном.

— Господин Томас, вы сказали, что у вашей супруги был любовник. Мы довольно быстро установили все ее постоянные контакты. Мы также выяснили, что ей никто не звонил перед смертью.

— Правда? — удивленным Томас не выглядел. — Я не слышал сам звонок, только голос… и я не очень разобрал, о чем они говорили. Но потом Таллия мне призналась, что у нее есть любовник.

— Зачем? — тихо, хотя нас все равно не могли слышать в камере, спросила я у комиссара.

— Умно, — откликнулся он. — Продолжает гнуть свою линию. А мы — а это наши проблемы. Если он то же самое скажет и на суде…

— Суд будет учитывать результаты следствия, — ответила я, но особой уверенности не чувствовала. Какой судья попадется, может и посчитать, что мы не отработали все возможные версии. Томасу положен защитник, ему и делать ничего не придется. — Но почему он не цепляется за самый простой вариант?

Комиссар ничего не ответил.

— Скажите, господин Томас, — спросил Гордон, теперь прислоняя к спине ректора фонендоскоп — учитывая специальность, где он только его раздобыл? — Ваша супруга, скажем так… не имела определенные пристрастия в интимной жизни?

— О чем вы? — ровно поинтересовался Томас. — Таллия была очень сдержанной. Или я не понимаю, что вы хотите узнать.

— Вот сукин сын, — выругался комиссар. — Не пытать же его, в конце-то концов? Делает вид, что вообще ничего не знает, и ведь как хорошо делает.

— Может, он даже не врет? — предположила я. — Может, у Таллии был еще один телефонный номер? Нет, я знаю, что два номера на одно имя иметь нельзя, но…

Комиссар опять промолчал, и я испытала жуткую неловкость. Это он у меня должен спрашивать такие детали, а я — ему отвечать.

— Я бы сказала, что он не осознает, что он врет.

Я не услышала, как подошли доктор Меган и Эндрю, хотя должна была слышать. Палка доктора стучала громко, но мое сердце, наверное, колотилось куда сильнее. Кровь в ушах точно шумела, потому что я стояла, полностью бессильна: ректор, если он был виноват, нас обыгрывал. Если он не был виноват… Мы потеряли даром полтора дня. И это был мой провал — и провал Стивена, Руперта, Гордона, комиссара, а Бренту удалось бы отмежеваться.

«Хитрая и везучая сволочь», — со злостью подумала я. Лучшее, что я могла сделать, это устроить все так, чтобы расследование возглавил кто-то другой. Руперт или сам комиссар. И я была готова немедленно лететь во дворец и просить аудиенцию, только вот я не была уверена, что королева не сделает хуже. Она могла согласиться с моим отстранением и передать мои полномочия Бренту, что было бы уже катастрофой.

— Вы не можете утверждать, врет он или нет? — спросил комиссар. — Я не прошу давать заключение, но…

— Мы можем провести тесты на магполиграфе, — подумав и покачав головой, ответила доктор Меган. — Но этот результат ненадежен, сами знаете.

К сожалению, да. Учитывая состояние Томаса, показания магполиграфа были бы в любом случае недостоверными. Давление, то, что он не спал…

— Может, он об этом догадывается и потому бодрствует? — Мне надо было срочно реабилитироваться, я теряла контроль. Дело вели все, кроме меня. — Что мы можем кроме того, что вытащить его на тестирование?

— Следственный эксперимент, — комиссар смотрел на меня с сочувствием, не показным, а искренним. Он понимал, как мне нелегко, и, к сожалению, ничего не мог с этим сделать. — Эндрю, отдай распоряжение готовить группу. Там сейчас работают люди, но они ненадолго прервутся.

Эндрю испарился, зато доктор Меган подошла ближе и к чему-то присматривалась. Руперт и Гордон еще раз многозначительно обменялись взглядами и вышли в коридор, закрыв дверь. Врач достал из небольшого чемоданчика шприц и стал готовить инъекцию.

— Что это ты на себя нацепил? — буркнул комиссар, хмуро глядя на Гордона. — Трупы тебе выслушивать ни к чему, для солидности, что ли? И ради Создателей, чего тебя вдруг понесло?

— Гордон сделал все правильно, — быстро вмешался Руперт. — Но это не слишком нам помогло. Томас гнет свою линию, и это значит…

— У него есть основания, — перебила его доктор Меган. — И нет, юноша, это не те основания, о которых вы могли бы подумать.

— Вы сказали, что он не осознает, что врет, — напомнила я, потому что меня насторожил ее тон. У нее как будто была какая-то мысль, которой она не спешила делиться с нами.

— Нет, деточка, — улыбнулась доктор, и у меня камень упал с души. По крайней мере, она на меня не сердилась. — Я сказала так: я сказала бы, что он не осознает, что врет. Но я не сказала — он не осознает. Видите разницу?

Я задумалась. Разницу я увидела, не поняла только, к чему она клонит.

— Вы хотите сказать, что он мог бы ввести вас в заблуждение? — уточнила я. — Мог бы, но не ввел. Почему?

— Потому что ваш коллега прав, деточка, — вздохнула доктор. — Томас тянет время. И делает это умело… Я не поручусь на этот счет. Вам работать и выяснять. Я больше ничем вам помочь не смогу — пока.

Комиссар наблюдал, как ректор покорно подставился под укол, покачал головой.

— Надеюсь, ему вкололи не снотворное, — пробормотал он и повернулся к Руперту: — Ты — марш спать. Я дал команду на проведение следственного эксперимента. Если нам повезет, а тебе — нет, то сейчас мы этим и займемся. Я сам поеду вместе со Сью. А если не повезет и ректор уснет… ой, время, как мало времени.

— Снотворное я давать ему запретила, — успокоила нас доктор Меган. — Оно помешает мне работать. На самом деле нет, но мое слово закон.

Руперт выглядел недовольным, но у него, похоже, уже не было сил доказывать и спорить. Он не спал со вчерашнего дня и был на пределе. А доктор Меган выручила нас — возможно, следственный эксперимент решил бы сейчас очень многое.

Например, напряженно думала я, он показал бы, как ректор убил свою жену. Врет он или говорит правду.

Или полуправду.

Я гнала эту внезапную мысль, но она была навязчивой, как популярная дешевая песенка, и настойчиво выедала мне мозг. У ректора не могло быть сообщника, потому что мы не видели его на видео до того, как убийство произошло.

Но никто не смотрел записи после того, как Томас покинул квартиру.

Что если кое-что мы все-таки упустили?

Глава двадцать четвертая

Я не вытерпела и поделилась этой мыслью с комиссаром, когда мы возвращались.

— В этом, конечно, что-то есть, — кивнул он. — Дай отмашку, пусть просмотрят записи. Лишним не будет…

Комиссар среагировал несколько вяло. Вероятно, сам он решил — лучше перестраховаться, но не больше.

— И тогда это умышленное убийство, — добавила я. — Поэтому Томас тянет время и упрямо стоит на своем.

— Да, — безрадостно согласился со мной комиссар, — но если сообщник покинул страну, искать мы его будем долго. Томас не мог не знать о камерах.

— Знаете что? — осенило меня. — Надо проверить, не появлялась ли «домработница» уже после того, как настоящая улетела на отдых? На это могли не обратить внимания…

Что-то мне удалось. Комиссар даже повеселел, и меня это воодушевило.

— Действуй.

Он дал мне полчаса — поступили сведения от группы, работавшей в квартире ректора, но я не стала допытываться, посчитав, что все узнаю, когда вернусь к себе. Мне жуть как хотелось есть, и я вытряхнула из вендингового аппарата в коридоре огромный фруктовый сэндвич. В кабинете я налила кофе и устроилась перед компьютером.

Новости были не самые радостные, но они подтверждали, что мы потихоньку, медленно — слишком медленно, — движемся в верном направлении.

Лет двести назад мы подписали Конвенцию об охране природных ресурсов, которая среди прочего предусматривает переработку отходов. И в любой квартире есть целых шесть отсеков, в которые отправляются стекло, бумага, пластик, металл, биологические или все прочие отходы. В отсеке для биологических отходов поддерживается минусовая температура, чтобы эти самые отходы не портились и не начинали вонять. Покидать квартиру не требуется, открывается нужная дверца, мусор выбрасывается в соответствующий отсек, а специальная служба раз в несколько дней забирает отходы, открывая такую же дверцу со стороны технической лестницы.

Отсек для биоотходов проверили сразу, как только увидели труп, потому что напрашивалось, что руки именно там, но увы. Прочие отсеки осмотрели тоже очень тщательно — искали то, чем расчленили тело, и снова без результата. Придраться к тому, что осмотр был проведен не полностью, никто не мог: эксперты всегда работают, исходя из заданий, которые выдает им ведущий дело следователь.

Стивен все сделал верно — на тот момент, но сейчас группа искала разрезанные на мелкие части руки. На этот раз начали с того, что осмотрели все приборы в доме, которыми можно было измельчить руки несчастной Таллии так, чтобы потом смыть их в канализацию или даже в раковину.

Приборов оказалось три: крохотная ручная мясорубка — предмет для любителей кулинарии как изысканного хобби, блендер и нож для нарезки сыров и колбас. Слабенький блендер годился только для фруктов и овощей, перемолоть что-то тверже яблока он бы не смог, нож для нарезки был в заводском масле и защитной пленке, а мясорубка использовалась, наверное, лет сто назад.

Все это больше походило на неудачные подарки. Можно было заново обыскивать всю квартиру в поисках орудия преступления или подумать, как Томас мог от улики избавиться. Он ведь выбросил нож, и выбросил очень удачно, с фантазией. И группа вернулась к отсекам для отходов.

Отходы, как выяснили в записях консьержа, вывезли утром того же дня, и мусора было немного. Среди прочего нашли заготовки из глины, похожие на орнамент, несколько проводков, обрывки строительного пластика и сломанную деревянную лопаточку. Все это могла бы выбросить Таллия, остальное было обычным — использованные салфетки, макияжные спонжики, рваные носки, мышка с перетершимся проводом… Но кто-то заметил, что обрезки пластика в мусоре Таллии лишние. В ее кабинете был специальный столик, и материал, с которым она работала перед гибелью, не требовал ничего закрывать или подкладывать.

Пластик просветили биоскопом на наличие следов крови. И вот тут я по-настоящему оценила тех, с кем работала над этим делом. Мое задание было таким: «Провести криминалистический поиск останков или возможных следов останков, а также предметов, с помощью которых можно было произвести измельчение и дробление костей и мягких тканей». Руперт добавил: «Вероятно, ампутация рук произошла не в месте обнаружения трупа. Выявить все возможные места расчленения и сопутствующие предметы».

Место, на первый взгляд, было одно и единственное. Но это если предположить, что ректор был виртуозен настолько, что признать свое ничтожество должна была вся Хирургическая Ассоциация разом. Обрезки пластика были тщательно вымыты, но на них все же была кровь. Много крови.

Ванные комнаты в квартире были чистыми — кроме той, которой пользовались ректор Томас и Таллия, но как раз там следы крови легко объяснялись и порезами, и регулярными женскими днями.

Зато с помощью пластика отлично скрывались следы.

После этой находки все стало проще. Гостевые ванны были абсолютно сухими, и предположили, что Томас застелил свою ванну пластиком, усадил на пол ванной тело жены, отрезал кисти рук, труп вернул в комнату, очень тщательно имитировал ампутацию на месте, умудрился даже не пролить собранную с пластика кровь. Он рассчитал, сколько крови должно натечь, куда и как, чтобы у нас не создалось неправильное — отличное от его замысла — впечатление. Потом он проделал в пластике дырочку, слил оставшуюся кровь прямо в сливное отверстие, замыл пластик, высушил, вероятно, феном, разрезал на куски, которые могли бы остаться, если бы пластик резала Таллия для своих нужд. Кусок, в котором Томас сделал отверстие, не нашли, как и то, во что он собрал кровь из ванны, чтобы разлить в комнате, но это уже было только вопросом времени.

Сложно и очень закручено, и быть может, сейчас выводы были не вполне верные, но пластик отправили в лабораторию, чтобы все подтвердить или опровергнуть. Мне казалось, что выводы подтвердятся.

Что касается рук… Вся надежда была на следственный эксперимент. Потому что не осталось ни единого места, где можно их спрятать.

Это были факты, и зачем Томасу все это понадобилось — эксперты ответить не могли. А я — вопреки всему, что знала и умела, — ответить обязана.

Я увлеклась и зачиталась — результаты были предварительные и даже большей частью не написанные, а надиктованные и переведенные компьютером в текст. Что Джилл окликает меня, я поняла не сразу.

— А? — вздрогнула я, потому что Джилл, потеряв терпение, подошла и крикнула мне в ухо.

— К тебе Брент! — она закатила глаза. — Я думала, охрипну. Возьму как компенсацию за моральный вред, — добавила она, изымая из вазочки несколько печенек. — Бренту не давай, перебьется.

Я хмыкнула. До разговора с доктором Меган я бы сама убрала эту вазочку, теперь же, наоборот, поставила ее так, чтобы от взгляда Брента она не укрылась.

— Я прочитал все, что есть на текущий момент, — обрадовал меня Брент, входя и закрывая за собой дверь. — Вам надо сменить референта.

— Это еще зачем? — удивилась я, забыв, что мне надо быть… надо соответствовать его ожиданиям. Знать бы еще, каким именно. — Джилл прекрасный сотрудник.

— Она олицетворяет вашу неуверенность в себе, — безапелляционно, как всегда, заявил Брент. — Она весит, наверное, центнер.

Я не нашлась, что ответить. Здоровый образ жизни и спорт были чем-то вроде культа, но никому и в голову не приходило дискриминировать тех, кто этому культу не следовал. Да и медицинские проблемы нельзя было сбрасывать со счетов.

Какая связь была между весом Джилл и моей неуверенностью, я не представляла, хотя Брент ее, бесспорно, видел. Я не рассчитывала на его объяснения, но уточнила все равно:

— Не вижу взаимосвязи… Я же не кормлю ее тортиками.

— Вы чувствуете себя на ее фоне красавицей и вам это льстит, — тут же отозвался Брент, схватил печенье и посмотрел на меня так, будто ожидал, что я сейчас у него его вырву с криком. — Не спешите с ответом, вы, может быть, сами не отдаете себе отчет, что это так.

Я еще раз хмыкнула. Моя задача: соответствовать его ожиданиям и таким образом заставить его объяснить то, что он словами объяснить не умеет.

— Сядьте, — предложила я. — Можете есть, я не против.

«Или это должно выглядеть как “буду рада, если вы выпьете со мной кофе”? Он точно пришел сюда не для этого».

— Мне сказали, что сейчас будет проводиться следственный эксперимент.

Я хмыкнула в третий раз. Бренту никто этого не говорил, но если он сидел в материалах, то видел информацию в рассылке и расписании. Мне надо было поступить так, как советовала доктор Меган, но как — я не имела понятия. Сериалы, которые так нежно любила Джилл, мне бы сейчас помогли, но я ни один из них не смотрела. Брент, как верно заметил комиссар, застрял где-то в тех временах, когда вызывали обидчиков на дуэли и за измену душили жен, так что я могла опираться лишь на сведения, почерпнутые из классической литературы в школе…

Или на опыт, о котором тысячу лет назад я забыла. Опыт из моей прошлой, другой жизни, где, наверное, каждая женщина была бы рада… чему? «Крепкому мужскому плечу?» Так это называлось? Поддержке, помощи и защите?

У нас никто не нуждался ни в том, ни в другом, ни в третьем. Социальная помощь в стране была на высочайшем уровне. Было ли это причиной того, что такие люди, как Брент, мучились из-за этого? Из-за ненужности, пусть надуманной, из-за потребности быть для кого-то большим, чем коллега, друг или даже муж?

А был ли Брент вообще хоть когда-то женат?

— Я буду рада, если вы составите мне компанию, — ответила я, попытавшись улыбнуться так, чтобы мою улыбку нельзя было принять за насмешку и издевательство. Сложно играть непонятную роль, но я и с понятной вряд ли бы справилась. — У нас были недопонимания, но…

Что — но? Если разобраться, мы не умеем выказывать расположение иначе, как прямым ясным текстом. «Я хотел бы с тобой встречаться», «ты привлекаешь меня как мужчина», и ведь никогда отказ не расценивался как оскорбление. Мой бывший был знаком со мной пару дней, после чего позвонил на работу и признался, что я ему очень интересна как потенциальный партнер, и он был бы рад, если бы я тоже рассмотрела такую возможность. Примерно такими словами, и я не нашла в них ничего странного, потому что до бывшего я уже не раз была интересна и сама рассматривала не раз. Ну, или проявляла свой интерес и просила рассмотреть возможность…

А как вести себя с Брентом — загадка. И времени практически нет.

— У нас были недопонимания, — не стал спорить Брент. — Давайте так, капитан… Договоримся, что с этой минуты я в этом расследовании буду главным.

Я проглотила возмущение. Но мне было несказанно интересно, что последует в продолжение.

Брент, не испытывая ни малейшего смущения, опустошил мою вазочку, и я с трудом удержалась от ехидного замечания. Мне не было жалко сласти — бесцеремонность бесила. И заодно я думала, что ответить. Так, чтобы не спугнуть Брента, пока его устроила моя мнимая слабина, или придется все начинать сначала.

— Предположим, что вы старше меня по званию, — вспомнила я показавшийся мне вполне подходящим довод. — Пусть сейчас вы уже не майор, но у вас действительно больше оперативного опыта…

«И Стивен, и Руперт имеют этого опыта в разы больше...» Да, неубедительно.

Брент снисходительно улыбнулся. Вышло у него симпатично, но я все равно чувствовала подвох. Можно было сделать вид, что я дрогнула, но не стоило расслабляться на самом деле.

— Тогда… — я взглянула на часы в углу монитора, вздохнула и вышла из учетной записи. — ...Нам пора.

Брент так и не разъяснил, почему я должна признать его главным. Я решила, что этот вопрос пока терпит. Создатели с ним, мне нужно приложить все усилия и понять, как он мыслит. Не выдав себя ничем и не дав ему заподозрить, что все это я делаю по совету врача-психиатра.

Глава двадцать пятая

Я подошла к двери, взялась за ручку и обернулась, не желая ни на секунду оставлять Брента одного в кабинете. Мой интерес к нему мешался с недоверием: чем больше первое, тем сильнее второе. Брент задержался — его привлекли несколько фотографий из тех, которые на общем фоне снимков с мест происшествий терялись. Их вообще мало кто замечал.

— Что это за фотографии? — спросил он.

— Работы Фернандо Франческо, — я пожала плечами, отпустив ручку двери. — Пленочные снимки. Им триста лет.

— Я знаю. — Я была готова поклясться, что в голосе его звучало искреннее удивление. — Почему они здесь?

— Перешли ко мне по наследству от прежнего хозяина кабинета. Лаура Джоакима, потомок Франческо, была потерпевшей по делу о краже в отеле «Максима». Вы вроде бы должны были этот случай застать, — добавила я с сомнением. — Я решила, что не имеет смысла от них избавляться, фотографии стоят целое состояние, да и вряд ли их можно считать подарком лично главе лаборатории, скорее всей Королевской Полиции в целом. Госпожа Джоакима была очень счастлива, когда нашлось ее колье, и большую роль в поисках сыграла именно лаборатория…

Брент кивал головой, на губах его плясала неровная улыбка.

— Вы не знаете, как эти фотографии выглядели в оригинале? Те самые триста лет назад? Тут только портреты.

— Почему же, — я собиралась язвительно хмыкнуть, но вовремя спохватилась. — Знаменитые календари Франческо. Обнаженные женщины. Мер… — я прикусила язык. — Мировое культурное наследие, но только как искусство фотографии. Госпожа Джоакима, разумеется, не стала бы дарить такой пош… полный оригинал.

— Почему вы так стесняетесь тела? — безразлично поинтересовался Брент, обошел меня и открыл дверь.

Я вовремя проскочила в приемную, вспомнив, что с дверьми у него особые отношения. Пусть порадуется, тем более что я все равно не знала, что ему отвечать. Вернее, не поняла, что он подразумевал.

— Женщина создана дарить красоту этому миру, — все так же равнодушно продолжал Брент, идя вместе со мной мимо людей в приемной. — Жаль, что мир давно забыл об этом, перестал любоваться женской красотой и больше не требует этого. Прямота и откровенность слов заменили взгляды, которые были гораздо красноречивее…

Брент придержал передо мной дверь в коридор, и я, выходя, украдкой оглянулась на Джилл. В ее глазах читалось выражение неприкрытого ужаса, будто я без оружия входила в камеру к каннибалу или как минимум к тигру в клетку.

Возможно, она была не так далека от истины.

На мое счастье, Брент заткнулся и больше провокационных разговоров не заводил. Я стояла, прислонившись к стенке лифта, и рассматривала собственные сапоги, размышляя, как себя вести. Если мне предстоит и дальше с умной физиономией кивать на рассуждения о красоте… Реакция окружающих тоже меня беспокоила. Хорошо, если Брент не дойдет до радикального, вроде сентенций «однополые браки надо запретить» и «избиение жены не есть преступление»…

Стоп.

Я подняла голову. Лифт в это время тренькнул и двери открылись. Мне пришлось выйти и быстро направиться к выходу: служебные машины уже подали, нас ждали, было неловко. Расспросить Брента о суде я могла и по дороге.

Моим надеждам и одновременно опасениям не суждено было сбыться, потому что Эндрю выскочил мне навстречу и затащил в машину комиссара, а Брент, нервно оглядываясь, уселся в микромагбус экспертов. Я только взмолилась, чтобы там не случилось по пути смертоубийства.

— Есть новости? — спросила я у Эндрю. Редко, но бывало, что сначала информацию сообщали комиссару, а потом отправляли в базу. Сейчас был тот случай, когда за это никто бы оперативников и экспертов не пожурил.

— Если не считать, что просмотр видео ничего не дал, то нет, — отозвался Эндрю. — Пока неофициально, проверят еще раз и отправят в материалы дела. Связались с домработницей, спросили управляющую компанию, они сказали, что было всего четыре кода доступа в квартиру: у Таллии, у Томаса, у самой домработницы и общий у консьержей, конечно.

Я встрепенулась.

— И каждый визит консьержа, естественно, сразу фиксируется в компьютере службы безопасности управляющей компании. Нет, никто не выходил из квартиры до прибытия следственной группы, а домработница последний раз была тогда, когда была. Тупик, Сью, прости, эта версия не сработала.

Да, тупик, беспросветный тупик, подумала я. Тупик… три стены, а четвертую, того и гляди, тоже заложат кирпичиками. Больше смахивало на гробницу. Все, что мы находили, было или ложным, или неполным и требовало кучи проверок, или просто вело в никуда. Дело казалось вначале не просто элементарным — идеальным для подготовки стажеров: работай над экспертизами, допрашивай свидетелей, если необходимо, и подозреваемого, потому что ему деваться некуда, и через трое суток напиши первое в жизни обвинительное заключение.

— Эндрю?..

— Да? — он с готовностью обернулся ко мне. — Ты решила подергать меня в отсутствие Джеймса и Мартина?

— Я подумала… — В самом деле, почему я об этом не подумала раньше? — А что имелось в арсенале Таллии? Кроме пластика и лопаточки? Ты читал последний отчет?

Комиссар, до этого напряженно изучавший новости, отложил планшет. Эндрю слушал.

— Она была декоратором, — продолжила я. — Делала какие-то элементы. Видимо, ей они не понравились, она их выбросила. И запросы, которые были в ее компьютере…

— Запросы и чертежи, — кивнул Эндрю и взялся за смартфон. — Тут тьма… ты уверена, что тебе это точно надо? «Архитектурные элементы ранних храмов Крессии», «убранство алтаря Храмов Создателей третий век нашей эры»… чертежи... кстати, информационщики как раз пометили, что чертежи из архивов стали приходить, Таллия ведь их оплатила. Она работала над чем-то?

— Над чем? Там не сказано?

— Из ее записей вообще неясно, — Эндрю тяжело вздохнул. — Она могла лично пообщаться с заказчиком. Похоже, что она готовила портфолио? Или нет?

— Наверное. — Я тоже вздохнула. — У нее есть кто-то близкий, кроме этого Майкла, не знаешь?

— Да, Эльвира Лидия. Тоже декоратор… — Эндрю пролистал экран. — Однако. Онливуд. Уехала туда работать по личному приглашению сразу после окончания Школы.

— Неплохая карьера, — заметил комиссар. — С ней говорили? Хотя если она столько лет живет в Конфедерации, толку от нее будет немного.

— Отправили письмо. Она где-то вне зоны доступа. Как только выйдет на связь, нас соединят, — сообщил Эндрю, а я сказала:

— Меня больше интересуют материалы, с которыми она работала. Но неважно, посмотрим на месте.

Я задумалась, глядя в окно. Жизнь Таллии, казалось, вертелась вокруг работы и мужа. Ничего необычного, разумеется, и только двое близких друзей. Ей этого было достаточно? Наверное, да. У меня разве много друзей? Знакомые или приятели, друзьями их сложно назвать.

А устраивало ли все это Томаса?

Почему он ее убил?

Семейная жизнь — странное дело. Хорошо, когда люди умеют между собой договариваться, но, быть может, так случается не всегда. Тот же Брент вряд ли любитель выражаться прямо, предпочитает недомолвки, загадки, недоговоренности. Если это мешает работе, насколько это может стать помехой в семье? Даже большей помехой, как можно представить, потому что на службе всегда есть тот, чье слово закон и решение не оспаривается, а в браке, где вроде бы равный союз…

«При чем тут вообще Брент?..»

Важнее, какие я сейчас найду материалы. Намного важнее.

— А она крута! — восторженно произнес вдруг Эндрю, и мне пришлось вернуться в реальность. — Эта самая Лидия. Художник-постановщик «Битвы Государств». У нее куча наград, хотя в этот раз ее не номинировали ни на какие премии, потому что она разрабатывала общий концепт… Тогда понятно, как попала на съемки Таллия.

Я вспомнила, что мне говорил Майкл.

«Не сравнивайте номинации и профессионалов, кому надо, заметили… Таллия должна была в скором времени подписать контракт… »

— Эндрю, — деревянным голосом спросила я, — а нет никаких данных насчет ее нового контракта? Майкл упоминал об этом.

Он помотал головой.

— Майкл сказал, что Таллия была замечательным художником по мелким деталям. Может, как раз по таким, которые она забраковала? Те самые, которые нашли в отсеке для мусора?

— Почему ты решила, что это Таллия забраковала? — спросил комиссар, а у меня сердце шлепнулось прямо в кишки и там неприятно захолодело. — Эксперты просто нашли их в мусоре.

Вот это и есть оперативная хватка. Или талант следователя, или опыт, которого мне катастрофически не хватало. Я взяла некий факт и прилепила к нему кажущуюся очевидность, вообще не помышляя о других вариантах.

Стыдно? Ну, нет, не очень. Я не должна была заниматься этой работой.

— Вы полагаете, что это Томас выбросил завитушки? — потерянно произнесла я.

— А почему нет? Эндрю, пока ты не закрыл базу, вытряси из кого-нибудь сведения об этом контракте. Пусть ищут где хотят, — приказал комиссар. — Версия, — повернулся он теперь ко мне. — По крайней мере, мотив. Томас не хотел, чтобы она заключала этот контракт? Ему что-то не нравилось?

— Но это же глупо, — попыталась сопротивляться я. — Какая ему разница?

— Все преступления совершаются из страха…

Комиссар очень вовремя напомнил об этом. Но какой страх мог возникнуть у ректора Томаса в связи с тем, что его жена подпишет этот контракт? Она не каскадер, не испытатель, даже не магический инженер. Ревность? Контракт предусматривал, что рядом с Таллией окажется кто-то, кого Томас не хотел видеть возле нее? Тогда это страх потери, страх перемен в жизни. Страх оказаться обманутым и обиженным. Страх испытать эмоции, которые заведомо неприятны.

А присказка комиссара идеально описывает любой мотив. Проблема лишь в том, чтобы найти правильный.

Машина остановилась. Мы подождали, пока полицейские очистят территорию от зевак и прогонят всю прессу. Для журналистов назревала сенсация, и они слетелись как саранча, наверное, очень мешая своим присутствием жителям. В окно машины я видела, как журналисты и операторы недовольно кривились, но снимать не осмеливались, особенно в присутствии комиссара.

Мы вышли на улицу и теперь стояли, ожидая развития событий. Несколько машин образовали коридор — в том числе и наша, подъехал темный неприметный микромагбус, к нему подошли вооруженные бейлифы, открыли двери, появились еще четыре бейлифа, а за ними, морщась будто от света, прикрывая глаза рукой, показался подозреваемый — ректор Томас. Он постоял, словно прижимаясь к микромагбусу и не желая идти дальше, пока бейлиф не подтолкнул его легонько в плечо, и Томас сделал несколько неуверенных шагов по направлению к подъезду.

Следственный эксперимент начался.

Глава двадцать шестая

Ощущение было не из самых приятных, и я не могла объяснить его причину.

Так бывает, когда тебе стыдно за то, что намеренно или случайно сделал кто-то другой. Ректор Томас не был мне близким человеком, я бы даже не назвала его знакомым, потому что нельзя считать настоящим знакомство с человеком лишь потому, что когда-то он в чем-то тебе отказал и всего день назад вам удалось побеседовать. Так, мы увидели друг друга в лицо, не обменявшись толком и парой слов, да и обстановка тому не способствовала. И все же в моем животе ворочалась мерзкая холодная медуза.

Бейлифы стояли везде, и кого-то из толпы уже тащили к полицейской машине за попытку сделать фотографию. Этот кто-то кричал и безнадежно вырывался. Ректор Томас на деревянных, непослушных ногах шел к подъезду, а я старалась успокоиться. Ну что такого может быть, что может случиться, почему я вообще так близко к сердцу принимаю это дело, если не считать того, что мне придется ответить за результат?

— Сейчас что-то будет, — сказал комиссар, и я мысленно рассыпалась в благодарностях. Мне только этого не хватало — его уверенности в том, что гладко этот следственный эксперимент не закончится.

— Что вы имеете в виду, господин комиссар?

— То, что ничего не подтвердится. Томас будет по-прежнему дуть в свою дуду, которая расходится с данными следствия.

— И что тогда?

Комиссар отмахнулся. Он не желал об этом говорить, но смотреть был обязан, так же, как и я. Ректор и бейлифы уже вошли в подъезд, и мы вяло направились следом.

За нами потащилась целая толпа. Разве что полицейский оператор сопровождал подследственного, а все остальные — эксперты, люди из следственной группы, помощники — дышали нам с комиссаром в спины. Квартира ректора была немаленькой, но я с трудом представляла, как мы все там поместимся, особенно с учетом того, что и место преступления нужно не повредить. Пока — рано, пока — нельзя.

Мы поднялись на лифте. Бейлифы, Томас и оператор уже скучали возле двери квартиры, полицейские из охраны хотели попасть в первый ряд и наблюдать все действо. За одной из дверей на площадке кто-то скребся, желая выйти, лифты еле слышно гудели, поднимая оставшихся. Я отыскала взглядом Брента — он не вылезал на передний план, был мрачен еще больше, чем обычно, и на ректора старался не смотреть.

Наконец дверь квартиры открыли, экспертная группа, работавшая на месте, вышла в коридор, а мы все, напротив, зашли, и сразу стало как-то тесно. Не то чтобы мы друг другу мешали, но я очень четко поняла, что огромная квартира была создана только для двоих, и это несмотря на гостевые спальни. Люди в ней были лишними.

В комнате, все еще залитой кровью, поместиться смогли только семеро, не считая самого Томаса: мы с комиссаром, Брент, оператор с камерой, его помощник, бейлиф и капитан Нат Николас — тот самый следователь, который допрашивал старика-консьержа. От участия экспертов пришлось отказаться, от второго бейлифа тоже, но мы не унывали, потому что Нат способен был уложить с одного удара слона. Пытаться сделать что-то в его присутствии — нужно быть сумасшедшим, а на такой диагноз Томас никак не тянул.

Нат переглянулся с комиссаром. По правилам Томас должен был использовать место совершения преступления как исходное, но мы не могли допустить, чтобы оно было затоптано.

— Принесите такое же кресло, — распорядился комиссар.

Толпа зашевелилась. Брент, что меня удивило, подтащил из угла комнаты парное кресло к тому, которое служило уликой, и поставил его не слишком далеко, но так, чтобы Томас не ходил по участку, сейчас обнесенному яркой желтой лентой. По сигналу Ната в комнату вошла Люси Джейн, эксперт из группы дактилоскопии — она по телосложению как нельзя лучше подходила для отыгрыша роли жертвы.

— В кабинет Таллии Кэролайн, — сказал ей Нат.

В идеале должно было быть соблюдено все, начиная с места, заканчивая освещением. Мы рано начали эксперимент и понимали, что Суд может отклонить его результаты. С другой стороны, у нас не было необходимости копировать обстановку, нам нужно было зафиксировать действия подозреваемого.

— Господин Томас, прошу. Итак, вы стоите здесь, что вы видите или слышите?

Брент кашлянул за моим плечом. Мне не нравилось, что он дышит мне в затылок, но выбор меня был маленький: или терпеть, или выйти.

— Я слышу… Таллия говорит с кем-то, — очень спокойно откликнулся Томас.

— Вы слышали весь разговор?

— Нет. Я слышал только ее голос. В ее кабинете закрыта зверь, и там хорошая шумоизоляция.

Да, или он очень хорошо все продумал, или у него была великолепная память. Он и на допросе показал, что двери были закрыты.

— Двери в кабинет вашей жены всегда закрыты, господин Томас?

Томас обернулся ко мне, на какой-то момент, как мне показалось, встретился взглядом с Брентом, потому что чуть вздрогнул, но самообладание ему не изменило.

— Нет. Только когда она там.

— А кто закрыл двери в кабинет в этот раз? — продолжала я.

— Я не помню.

— Но вы уверены, что двери были закрыты?

— Да. Потому что я пытался прислушаться.

— Для этого были причины? Ваша жена редко говорила по телефону?

Комиссар — я очень надеялась, что это он — ободряюще похлопал меня по спине. Мне же казалось, что я взмокла.

— Причины? — Томас непонимающе смотрел мне в глаза. — Нет, почему. Просто…

Мне оставалось только кивнуть, что значило — сдать ему эту партию.

— Вы не пытались вмешаться?

— Нет. — Если Томас играл, то невероятно правдиво, ни малейшей фальши не было ни в голосе, ни в выражении лица, и так казалось, наверное, не мне одной. — Зачем?

— Хорошо, — мне снова пришлось отступить. — Что было дальше?

— Дальше? — он задумался. Оператор держал камеру наведенной на нас, и я не могла сказать, что чувствую себя звездой, скорее — поросенком на вертеле. — Дальше… Таллия вышла…

— Смартфон был у нее в руке?

Комиссар посчитал это важным. Я — нет, я даже не додумалась бы это спросить.

— Я не помню.

Томас выбрал самый простой вариант, против которого не возразишь. У психиатров были техники, которые могли восстановить события, но у нас поджимало время.

— Что она сказала? Или, может быть, что-то сказали вы?

Меня удивляло, что Брент отмалчивается. Комиссар ли был причиной или он держал какой-то вопрос при себе, чтобы при случае отличиться. Люси вышла из кабинета — дверь так и оставалась открытой, — замерла в дверях.

— Я спросил, с кем она говорила так долго.

— И что она вам ответила? — я сначала подождала вопрос комиссара, но он молчал, и мне снова пришлось отдуваться.

— Она сказала, что у нее есть любовник. Что она говорила с ним и что она не собирается к нему уходить. Ее все устраивает.

Вот это уже выглядело шитым белыми нитками. Без малейшего повода такое признание делать никто не будет просто потому, что это бессмысленно. Или повод у Таллии все-таки был?

— Почему она так сказала?

Но я спросила не так и тут же получила знакомый ответ:

— Я не знаю.

— Что вы почувствовали, господин Томас, когда услышали это?

Вопрос Брента оказался для меня неожиданностью. Для комиссара тоже — он повернул голову и посмотрел на Брента так, словно вообще не понимал, что он тут делает. Томас все это расценил как само собой разумеющееся, вздохнул, пожал плечами. Плечи у него все время были опущены, он даже не походил на человека, привыкшего — если называть вещи своими именами — приказывать и повелевать.

— Обиду, возможно, — чуть подумав, сказал он. И добавил традиционное: — Я не знаю.

Что и говорить, у него была великолепная тактика, а у нас не было никаких возможностей противодействия.

— Впервые? Или, быть может… — Брент оборвал сам себя. — Что было потом?

— Я ее задушил.

— Покажите, как вы это сделали, — попросила я, не давая Бренту все испортить. Я уже поняла, к чему он будет клонить, и это никому из нас было не нужно. Сейчас могло многое решиться, практически все, и оператор повернулся к свободному креслу — заранее. Люси тоже подошла и чуть не допустила ошибку.

Она была экспертом, работавшим над делом так же, как мы все, и она, без сомнения, видела все материалы и реконструкцию процесса удушения. Так что я состроила ей страшное лицо и, пользуясь тем, что камера уже была направлена на кресло, потыкала пальцем: «Сядь!». Люси на короткий миг изобразила недоумение, но тотчас поняла, что от нее требуется.

Если Томас сейчас ничего не скажет, значит, он изобретательно врет.

Замечательно было бы, если бы Люси легла на живот, но это было на грани. Поэтому она просто села, устроившись точно так, как лежало тело Таллии, и мне стало ясно как день — неестественная, очень неудобная поза.

— Покажите нам, как вы душили свою жену, — опять вступил Нат. — Только, разумеется, не вздумайте душить нашу сотрудницу.

Даже если бы Томас и решил устроить небольшой перфоманс, у него ничего бы не вышло. Специальные щитки закупались в Фанданской Конфедерации — очень дорогие, незаметные, если не знать, что они надеты на подставном лице, ни за что и не догадаешься. Ко всему прочему, эти щитки давали отличные отпечатки и стоимость свою если не оправдывали, то как минимум никто не ворчал о напрасной трате бюджета Полиции.

Томасу было сложно. Он несколько раз обошел кресло, пытаясь приноровиться, он хмурился, понимая, что сейчас будет пойман на лжи, но и не думал сдаваться. «Ни один Суд не признает это умыслом. Расположение рук, сила давления, да все говорит о неосторожности. Любой королевский защитник, даже самый зеленый, два месяца как со студенческой скамьи, это увидит». Я сильно сомневалась, что Томас забыл то, что при нем сказал Гордон. Нет, он будет подтверждать эту версию, что бы ему это ни стоило.

Люси было гораздо хуже, чем нам, потому что я на ее месте вряд ли бы вытерпела: ей приходилось напрягаться, чтобы удержаться на месте. Томас наконец нашел нужный угол, бесцеремонно перешагнул через Люси так, что она оказалась у него между ногами, и начал изображать удушение. Я мазнула взглядом по собравшимся — те, кто был в передних рядах, сделали каменные лица, сзади кто-то улыбался. Оператор стиснул зубы, Люси зверски вращала глазами, транслируя нам обещание всех нас убить, когда все это кончится.

Томасу душить надоело, он выпустил Люси, перешагнул обратно и вопросительно посмотрел на меня.

— Сколько времени вы так простояли, господин Томас? По вашим ощущениям, больше, чем в тот вечер, или меньше?

«Я не помню...»

— Я не помню. — Мне захотелось его стукнуть. Сказал бы хоть что-нибудь новое ради разнообразия! — Я не понял, что я сделал. Я не понял.

Но я уже завелась. Я имела медицинское образование, мне было чем парировать. И Томас простоял так меньше минуты — секунд двадцать, может быть, тридцать.

— Скажите, ощущения, которые вы испытываете сейчас, — напряжение в теле, головокружение, шум в ушах, боль в спине, что-то еще, — оно похоже на то, что вы испытывали тогда? — спросила я и снова получила от комиссара одобрительное похлопывание. — Не торопитесь отвечать, подумайте.

Люси страдальчески вздохнула на кресле.

— Боль? — переспросил Томас. — Да, пожалуй… нет. Я не помню.

Я посмотрела на комиссара. Это было ошибкой, конечно, с моей стороны, но мне было важно знать, что я все сделала как надо. Он только едва заметно кивнул.

Впрочем, я была согласна с тем, что Томас не мог сравнить свои ощущения. Если бы он убил жену в состоянии аффекта, этот аффект изменил бы его до неузнаваемости. Это как временное помешательство, пусть ни один медик не будет оперировать таким термином, но он как нельзя лучше кратко описывает то, что в заключении занимает несколько страниц.

— Что было потом? — я облизала пересохшие губы, и я не знала, как Томасу, но мне хотелось, чтобы все это как можно скорее закончилось.

— Я сидел рядом… Гладил ее руки. Думал, она очнется, но нет. — Он улыбнулся, и я решила, что эту запись непременно должна увидеть доктор Меган. — Потом я вспомнил, что ее отец был моряком. Я должен был похоронить ее сердце…

По всем полицейским канонам, по всем требованиям и инструкциям никто из нас не имел права вмешиваться в ход следственного эксперимента. Не подсказывать, не направлять, не давить на подследственного. Мы забыли, что с нами был человек, которому было на инструкции и законы плевать.

— А что вы сделали с ее руками? — громко спросил Брент, вскинув голову. — Господин Томас, прежде всего вы отрезали своей жене руки. Покажите, как вы это сделали.

Люси едва не свалилась с кресла, а по комнате, если уместно так выразиться, пронесся театральный вздох ужаса. Даже оператор дернул камерой — он был техническим сотрудником без звания, но он снимал следственные эксперименты и за всю свою карьеру, наверное, подобного не наблюдал.

— Руки? — Томас слегка потряс головой. — Простите, господин полицейский, я не понимаю, о чем вы. Я отрезал своей жене руки? Создатели, какой кошмар. О чем вы? Я не трогал ее руки. Это не я!

Глава двадцать седьмая

Ожидали мы чего-то подобного? Скорее да, чем нет. К этому все и шло, но все равно слова Томаса прозвучали как гром среди ясного неба.

Что мы могли противопоставить?

— Господин Томас, — вкрадчиво позвал комиссар, как будто ничего не произошло, хотя — я это видела — даже у Брента на лице красовалось выражение крайнего удивления, или, что точнее, был вид человека, которого внезапно ударили под дых. А мне казалось, что Брента вообще не заботят улики, он давно все для себя решил и готов хоть сейчас передать дело в Суд, только вот определится с мотивами. — Когда вас задержали, на вас не было идентификационного браслета. Как вы намеревались вернуться домой?

Томас словно очнулся, выдавил кривую улыбку, посмотрел на комиссара. Собирался с мыслями? Что-то придумывал? Я решила, что это странно. Или ты носишь браслет, или нет, и пусть никто не привлечет тебя за это к ответственности, но это значит — ты не сможешь управлять кэбом или машиной, не поедет спидвей, даже расплачиваться придется наличными. Не говоря уже о том, что в квартиру никак не попасть, минуя консьержа с его кодом. Как-то, еще будучи студенткой, я повредила свой браслет на лабораторной работе по химии, и комендант кампуса меня чуть не съел. Но это кампус, где достаточно было крикнуть в окно любой комнаты, что я и сделала, а что сейчас выдаст Томас?

Он надеялся, что Таллия жива? Скажет, что в квартире, кроме него, кто-то был?

— Я дома его не ношу, — признался Томас. — В Академии приходится и на улице, но дома я всегда его снимаю. Он мне мешает.

Я обменялась взглядом с Натом, тот кивнул кому-то из толпы в дверях. Сейчас проверят, так ли это и часто ли Томас покидал квартиру без браслета. С кресла подала голос Люси:

— Господин комиссар, я не могу так больше, у меня все тело сводит…

— Да-да, вы можете встать, спасибо, — рассеянно откликнулся комиссар и опять обратился к Томасу: — Вам ведь нужно было вернуться домой. Вы не могли пойти в отель или куда-то уехать. Так что вы планировали?

Томас хлопал глазами так убедительно, что, не будь я экспертом, который привык верить только данным лаборатории, будь я простым обывателем… Там, в другой жизни, были суды присяжных. Двенадцать человек, которые брали на себя смелость делать скоропалительные выводы, не имея ни соответствующего образования, ни зачастую навыков анализа, и всего лишь за четыре часа они выносили вердикт. Сейчас, наверное, вердикт был бы однозначен: невиновен. Просто потому, что все, что мы установили, противоречит его словам.

— Я… я не могу ответить точно, господин комиссар, — покачал головой Томас. — Я плохо помню все, что происходило. Наверное, я был без браслета, потому что… я забыл про него? Я забыл его надеть?

— В вашей квартире обнаружены куски пластика со следами крови, — сказала я, постаравшись убрать из голоса безнадежность. — Как вы можете это объяснить?

— Пластика?

— Строительного пластика, — разжевала я. — Так как же?

— Я не знаю, — обезоруживающе улыбнулся мне Томас. — Возможно, Таллия порезалась? Она принимала какие-то препараты для крови. Не спрашивайте, для чего, я не в курсе.

— Ваша жена сделала аборт, — продолжала я бессистемно, надеясь лишить его равновесия. — Как вы восприняли это ее решение?

— Мы не планировали детей, — сказал Томас так легко, что из равновесия это выбило меня. — Это было неожиданностью, неприятной, но в нашей стране прекрасно развита медицина.

— Следствие установило, что ваша жена ни с кем не говорила перед смертью. Вы утверждаете обратное.

Я уже знала, что Томас на это возразит, и комиссар тоже, потому что я заметила, как он поморщился.

— Значит, она обманула меня, — грустно сообщил Томас. — Я же слышал только ее голос.

— Какие у вас отношения были с вашей женой?

И на этот раз Брент попал в точку со своим вопросом. То, чего не смогли добиться мы с комиссаром, Бренту удалось.

— Я любил ее, — на выдохе, как-то обреченно, ответил Томас. Мне показалось, что он занервничал, это было хорошо. — Она была для меня всем. Настолько, что… я не хотел видеть больше никого, кроме нее, рядом.

— А она вас любила? — Брент поднял правую бровь, и вид у него сделался карикатурный, как у актера на рекламном постере.

— Наверное. Я не знаю.

— Отличная позиция, господин ректор. «Не знаю», «не помню», когда мы с вами сталкивались последний раз, вы были куда убедительнее. Грозились, что меня выгонят со службы.

— Было такое? — шепотом поинтересовалась я у комиссара, и тот кивнул.

— Вы очень яро мне доказывали, что не мне и даже не всей Королевской Магической Полиции оценивать качество подготовки специалистов в Академии. Обещали дойти до самой королевы, не дошли, насколько я знаю, что же вам помешало? — напирал Брент.

Он сверлил Томаса взглядом, а я посмотрела на него вдруг иначе. Комиссар, похоже, тогда, да и сейчас оказался на стороне Брента. И если десять — или сколько там уже прошло — лет назад была задета честь всей Полиции, то сегодня причина была в чем-то другом.

— Господин полицейский… не помню вашего имени, — Томас развел руками, и я опять задалась вопросом: он притворяется или нет? — Халатность, небрежность, безответственное отношение к работе одного лишь выпускника не делает всю Академию бесполезной, а всех студентов — халтурщиками. То же самое я ведь могу сказать и о вас, так? Вас уволили, я правильно помню?

— Избирательная память, — понимающе покивал Брент. — Раз вы правильно помните, вспоминайте и дальше. Где вы резали сердце вашей жены?

— Здесь? — опять пожал плечами ректор, а мне очень захотелось шлепнуть Брента по лбу.

Да, сердце Томас — очень теоретически — мог вырезать и здесь. Теоретически, потому что мы облажались. Сердце у нас уже было, а руки мы безуспешно искали, но что если мы поторопились с выводами? Мы ведь и с руками сначала ошиблись, считая, что Томас ампутировал их в этой комнате…

— Простите, господин комиссар, я сейчас, — пробормотала я и выбежала.

Ну как выбежала — протиснулась через пробку в дверях. Мне нужны были эксперты, которые работали в квартире перед нашим приездом, и я надеялась, что они не разбежались обедать. Но нет, все спокойно рассредоточились перед лифтами и занимались своими делами. Даже когда я выскочила, не все сразу оторвались от смартфонов и планшетов, да и то неохотно.

— Что-то случилось? — спросила Джулия Ронда, старший эксперт группы. Я ее недолюбливала за довольно мерзкий характер, но ценила как специалиста.

— У меня три вопроса. Кто из вас был на первом выезде, кто присутствовал на вскрытии и что интересного вы успели найти сейчас?

— Я была, — сдержанно кивнула мне Джулия. — На вскрытии… — она быстро оглядела всю группу. — Нет, никого, но мы практически в полном составе работали в ту ночь. Кроме Кэйтлин, но она патологоанатом, ей сегодня тут делать нечего. К нам есть претензии?

Я поморщилась. Джулия считала, что лучшая защита — это нападение, и мне было некогда с ней препираться.

— Вы видели тело как оно лежало. Мне нужен быстрый ответ: руки или сердце? Что было первым?

Я выжидающе, внимательно смотрела на экспертов, они так же пристально смотрели на меня. Никто не хотел давать возможный неверный ответ, и я поторопила:

— Здесь нет упрека, похоже, мы уцепились за неправильный вывод. — И дальше я сказала то, что не должна была, но это было единственным способом подтолкнуть их говорить вне официальных рапортов и заключений. — Я сама посчитала, что руки ей отрезали в первую очередь, исходя из картины на месте расчленения. Сейчас мне кажется, даже больше — я уверена, что мы пошли на поводу и рассмотрели инсценировку как действительность.

Мне нужно было мнение группы. Даже если бы оно ударило по моей репутации, а я не сомневалась, что мне еще припомнят мой первый скоропалительный вывод. Я не давала его как официальный, но я поделилась им с Брентом. Напрасно, лучше бы я повинилась перед Джулией, она, по крайней мере, не попрекала бы меня этим вечно, потому что знала, как это бывает, на собственном опыте.

— Вы уже почти доказали, что руки были отрезаны не в кресле.

— Сердце точно вырезали после рук, — сказала Джулия и тоже посмотрела на группу. — Да? Кто-то считает иначе? Тогда не молчите, что вы как неродные. Сердце резали в последнюю очередь, когда кровь уже начинала сворачиваться, иначе залито было бы полквартиры. — Она подумала, вытащила из-под шапочки длинную рыжую с проседью прядь, потом запихала ее обратно. — Где Томас отрезал руки? Ну, в базе уже это есть? — теперь она взглянула на меня, мне пришлось кивнуть. — Мы думаем, что в ванной, следы крови там замыты, конечно, но кое-что в биоскопе светится, а детальнее — надо все разбирать. Мы не успели, вы нас выгнали. Но вот насчет сердца… не думаю, что он его резал там же, где и руки. Да и поза в комнате у трупа более подходящая, и если тебе важно знать мое мнение…

Джулия никогда не хотела занять мое место. Она даже старшей группы ездила неохотно, не любила лишнюю писанину — для экспертов типично быть поклонником исследований, а не отчетов по ним. Но Джулия считала, что это место напрасно заняла я. Не потому, что я была плохим специалистом, нет, она полагала, что я слишком для своей должности молода.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть. Да, мне было важно услышать ее мнение, потому что я запуталась и уже не знала, что в этом деле — правда, а что — постановка.

Как какой-то проклятый спектакль. Будто это Таллия создала декорации для собственного убийства.

— Если не брать несчастные случаи, я никогда не видела такого идеального места преступления, — изрекла Джулия. — Безупречно расчлененный труп. Кто Томаса научил так резать? Но сердце удобнее вырезать, когда труп лежит. Да и по одежде похоже на то. Потом, смотри, у него не было инструмента, чтобы раздвинуть ей ребра, и учти, что на теле остались бы непременно следы, а их нет. Сердце он вынул не сразу, аккуратно вытащил и при этом не повредил. Руки — руки были первыми, если тебя именно это интересует, это и по количеству крови можно сказать. Плюс: кровь, когда Томас ей все заливал, почти не успела свернуться. Скорость? Спроси у него, кто его учил ампутации… Сама так не сможешь.

Я пропустила подначку. Не к месту. Вымучила благодарную улыбку и пошла обратно.

Следственный эксперимент приостановили. Ректор Томас сидел на диване в холле под присмотром четырех бейлифов, из комнаты, где произошло убийство — нет, мы даже точно не знали, что убили Таллию именно там, — доносились голоса Брента, комиссара и Ната, и я поспешила туда.

— Руки, — выпалила я, и все трое обернулись ко мне. Беседа шла на повышенных тонах, я появилась, наверное, кстати. А может, и наоборот. — Джулия тоже считает, что первые — руки.

— Нам надо все начинать сначала, — раздраженно, видимо, уже не в первый раз повторяя, бросил Брент. — Мы в тупике.

— Показания Томаса не сходятся с экспертизой, и в этом нет ничего странного, — комиссар тоже возражал не впервые. — Нам плевать на то, что он говорит, главное, что мы напишем в обвинительном заключении.

— Надо закончить осмотр, пока рано делать выводы. — Нат занял свою позицию, и вот ему мое появление должно было, по идее, помочь. — Сью, допрашивать ректора бесполезно, это ничего нам не даст, пусть эксперты работают.

— Пусть работают, — согласилась я. Потому что уже просто не знала, что делать. Правы были все — и комиссар, и Нат. И Брент, как ни тяжко мне было это признавать. Мы действительно оказались в тупике. И — да, выход заложили пресловутыми кирпичами так, что не выбраться. — Пусть работают, отвезите Томаса обратно…

Я махнула рукой, еле сдерживаясь, чтобы не заорать. Полтора дня потеряны, если не считать работы лаборатории. Почему я не отказалась, когда была такая возможность?

Я не дала начать спор. Опять трата времени и ничего больше.

— Я веду это дело, согласно распоряжению ее величества. Мне перед ней отвечать. — Я посчитала, что Брент не в курсе, что ему тоже предстоит отчет. Создатели с ним, я была на пределе. — Отвезите Томаса в камеру. А мне… — И я посмотрела на Ната. — Мне надо поговорить с Саффи Майклом. Немедленно. Прямо сейчас.

Глава двадцать восьмая

Еще вчера я взирала на Верениру с высоты — как победитель. Сейчас я ощущала, как из-под ног уходит земля.

Я не успевала следить, что происходит. Я была к этому не готова — я это признавала. Про себя. Например, когда кто-то из сотрудников вошел в комнату, подошел к Нату и что-то тихо ему сказал, я не сразу поняла, к чему это. Вспомнила, только когда Нат сообщил всем присутствующим:

— Редко, ну как редко, периодически бывало, что Томас выходил из дома без идентификационного браслета. Как правило, в квартире оставалась его жена, за все время этот консьерж помнит только пару случаев, когда ему пришлось открывать Томасу дверь квартиры. Можно проверить.

— Обязательно надо проверить, — потеряно проговорила я.

Брент предлагал взять это дело в свои руки. Честное слово, я была готова сдаться. Я даже открыла рот, чтобы озвучить свое решение, но встретилась взглядом с комиссаром. «Все хорошо, ты молодец», — прочитала я в его глазах и устыдилась. Нет, пусть я и отвечаю за результат, я не имею права поднимать вверх свои бесполезные сейчас лапки. Я не одна, со мной команда.

Я тряхнула головой и расправила плечи. Брент усмехнулся.

— Выйдите на связь с Майклом. Как можно скорее, — распорядилась я, а Нат посмотрел на меня так, будто я оскорбила его смертельно. Мне стало понятно, что он уже успел передать мой полуистеричный приказ.

Хороша я в роли руководителя расследования, нечего сказать.

Настроение у меня опять упало. Я покрутила головой, выискивая в толпе Эндрю, но он остался в машине, координировать действия полиции внизу.

— Мне нужны понятые, — отдала я еще один приказ, надеясь, что голос не дрожит. — Будем осматривать кабинет Таллии Кэролайн. Там вроде был дома кто-то из соседей, приведите их сюда.

Все засуетились. У меня опять возникло желание бросить все и сбежать, хотя я и знала, что эта возня — совершенно обычна. Появилась Джулия со своей группой, и как-то эксперты умудрялись рассредотачиваться так, что их было одновременно и много и они не мешали друг другу. Нату и комиссару, напротив, пришлось выйти. Брент остался, хотя его я хотела видеть меньше, чем кого бы то ни было. Он одним своим взглядом в спину будто вонзал мне нож.

— Мы несколько раз задавали ему одни и те же вопросы.

Мало ему было молча меня добивать, понадобилось еще и вслух. Но я ничего не ответила. Все равно в суете слова Брента потерялись, никто, кроме меня, их не слышал.

— Как думаете, Томас забывает, что вы спрашиваете его об одном и том же, или делает вид? Руперт упоминал звонок, вы упоминали звонок…

В голосе Брента не было насмешки или издевки, и я выдавила:

— Я действовала по процедуре.

— Да, я знаю. Каждый раз, когда ему задают вопрос, он реагирует как на первый. Почему?

Я пожала плечами. Может, Брент неспроста завел этот разговор, зная о визите доктора Меган, и я должна была повестись на его провокацию, а может, он действительно хотел во всем разобраться. Мне хотелось верить именно в последнее, а разум упорно твердил, что вероятность первого куда выше.

— Доктор Меган считает, что он все продумал. Что он тянет время, чего-то ждет. Что все это только притворство, умелое настолько, что даже психиатры не знают, как все это объяснить. Что они могут сказать? Что он не был в состоянии аффекта и психически здоров.

Я выпалила это на одном дыхании и отвернулась. Брент, если хочет, пусть приводит доводы, основанные на результатах осмотров и экспертиз, а выслушивать его высосанные из пальца предположения я больше не стану.

Брент осторожно тронул меня за локоть, и это было так неожиданно, что я вздрогнула.

— Поговорим с вами после того, как здесь закончим. — И улыбнулся. Не так, как улыбался до этого — полный превосходства и самомнения, а как-то… по-дружески? От него я подобного не ожидала, будто Брент был больше не Брент. Меня как подменили, теперь и его?

Я только кивнула. Продолжать разговор мне не хотелось, и как раз вошли понятые: потрясающего вида старушка — живой образец достижений нашей медицины и великолепия социальной поддержки — и робкий молодой человек в рабочей униформе. Последним прибежал помощник оператора с звукозаписывающим устройством, что меня воодушевило: избавит от массы писанины.

— Минуту внимания группе! — крикнула я. — Господа понятые, проводится обыск и при обнаружении — изъятие всех предметов, с помощью которых подозреваемый ректор Томас мог измельчить кисти рук Таллии Кэролайн, а также все, с помощью чего он мог растворить руки…

Брент покашлял. Я с досады закусила губу: сказала все не так, вводную часть опустила, понятые не в курсе, что происходит. Но всех, как быстро выяснилось, заинтересовало другое.

— Госпожа капитан, — Джулия при всей своей вредности соблюдала субординацию, — повторите, пожалуйста: мы ищем?..

— Да, — отчеканила я. — Если мы не можем найти то, с помощью чего кисти рук измельчили, возможно, я повторяю, возможно, Томас растворил кисти рук в какой-то кислоте.

Джулия поморщилась. Что-то ей не нравилось, но я пока не понимала, что именно.

— У Таллии Кэролайн есть кислоты, — сообщила она, — но их количества, вероятно, недостаточно, надо все проверять досконально. Предположение интересное, но мы бы это заметили.

— Или нет? — спросил какой-то эксперт из группы. Имени его я не знала. — В студии есть химический и несгораемый шкафы.

Студия? Это, наверное, та самая комната, которую я назвала про себя «лабораторией», когда была здесь впервые.

— Я не знала, что декораторы ими пользуются, — удивилась я совершенно искренне. — Предположение было… для очистки совести. Об этом никто не подумал?

Все переглядывались. Старушка заинтересованно крутила головой, а вот парень в спецовке чувствовал себя не очень комфортно. Я, впрочем, тоже.

— Давайте проверим, — предложила я. — Начнем со студии.

Студия была смежной с кабинетом и имела единственный вход. Совершенно рабочая комната — мне казалось, что у художника должно быть больше беспорядка и хаоса. Таллии Кэролайн не касался творческий бедлам.

— Химикаты в несгораемом шкафу, — сказал все тот же безымянный эксперт.

— И он не заперт?

— От кого было ей запирать?

Вопрос был в определенной мере риторический. Я оглянулась на двери студии — там опять собралась толпа, причем комиссар и Нат были в первых рядах. Мне было сложно осуждать их за любопытство: дело закрутилось слишком непредсказуемо.

— Как вам это в голову пришло? — тихо спросил меня Брент.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Наверное, от безысходности.

В студии Таллии было как-то слишком много места. Отсюда вытащили все, и сейчас я спросила у Джулии, что именно изъяли и почему никто не обратил внимания на шкаф с химикатами.

— Все просто, Сью, — пояснила мне Джулия. — Там почти на каждом предмете были следы крови. Просветили биоскопом и сразу отправили на экспертизу.

— И результаты? — поторопила я.

— Кровь Таллии Кэролайн. Но ты же понимаешь, установить, была ли эта кровь из порезов или нет, так быстро невозможно. Сейчас, наверное, что-то по этому уже есть.

— Ей прописали коагулянты, — сказала я, — но она перестала их принимать. Это подтвердили ее врачи.

— У нее много мелких порезов, но получены они не в момент смерти, — согласилась Джулия. — Смотри сама.

В студии было несколько столов — очевидно, для разного вида работ. Разной высоты, из разных материалов. Какие-то хирургически чистые, один заляпан чем-то вроде краски. У стены — три шкафа: металлический, несгораемый, обычный, почти пустой, только какие-то бумаги с набросками, и химический — с вытяжкой.

— Отсюда тоже все забрали?

— Нет, в шкафу для хранения так все и было. Там полно пыли, наверное, она этим шкафом не пользовалась со времени работы над «Битвой Государств»…

Понятым было положено находиться в самом эпицентре. Но повезло нам только со старушкой: она абсолютно не теряла самообладания и интереса, а вот второй понятой дрейфил. Нат, воспользовавшийся тем, что пространства для маневра у нас стало больше, составил нам компанию и теперь подталкивал понятого поближе к шкафам, тот сопротивлялся.

Джулия и Нат, надиктовав подоспевшему оператору предусмотренные процедурами предисловия, открыли химический шкаф — пусто, потом осмотрели, больше для протокола, шкаф для хранения, затем открыли несгораемый шкаф. Там стройными рядками красовались различные баночки с пометками, какой химикат в них содержится.

— На первый взгляд химикаты нетронуты, — прикинула Джулия. — Необходимо все изъять и отправить на экспертизу.

Она повернулась ко мне, я кивнула. Даже здесь я уже не была ведущей, но, может, это было правильно. Старшей группы была Джулия, а Процедурная Комиссия любила порядок.

— Для чего ей могло все это понадобиться, госпожа Ронда? — спросил Нат. — Она театральный декоратор. Есть соображения?

— Я ведь не театральный декоратор, а химик, — хмыкнула Джулия. — Осторожнее с этим, упакуйте отдельно. Понятые, не стоим в стороне, наблюдаем… Если очень коротко — обезжирить, очистить ржавчину, защитить от коррозии…

— И все это в домашних условиях? — не поверил Нат. — Разве это не запрещено законом?

— В таких дозах — не запрещено, кроме того, здесь специально оборудованное помещение, с вытяжками и системами ликвидации чрезвычайных ситуаций.

— Похоже, что какие-то химикаты недавно вскрывали? — нахмурилась я. — А можно хотя бы примерно сказать, как давно Таллия или кто-то еще использовали химический шкаф?

Джулия, дернув понятых, провела под их пристальными взглядами пальцем в перчатке по поверхности, продемонстрировала нам испачканный в пыли палец.

— Относительно давно. Этот шкаф точно не использовали для того, чтобы ускорить реакцию с кислотой.

— И баночек нет пустых, — разочарованно пробормотал Нат. — А такая была красивая версия.

Мало того, что красивая, она еще и многое объясняла. Могла бы объяснить, если бы я не ошиблась. Или?.. Но химикаты были чистые, это я понимала, не будучи химиком. Если бы в них что-то растворяли, мы заметили бы это невооруженным взглядом.

Все толклись возле шкафов, немного мешая экспертам, и настроение у всех портилось. Я оглянулась на комиссара, и мне показалось, что он поскучнел, что само по себе было скверным знаком.

«Какое-то проклятое дело, — со злостью подумала я. — За что ни возьмись, все рушится. И еще этот Брент».

Я посмотрела на Брента. Он стоял чуть дальше от остальных, будто все это суматошное действо к нему не имело ни малейшего отношения, но, поймав мой взгляд, он слегка улыбнулся, а я изумленно заморгала в ответ. Что он хочет?

— Мне кажется, вы на верном пути, — прошептал Брент, быстро подойдя ко мне. — Я не уверен, что Томас полез в химикаты, лично я бы этого делать не стал, но если тщательнее просветить столы биоскопом…

— По-вашему, мы плохо сделали свою работу, господин Брент? — Джулия, что меня не удивило, услышала и тут же завелась. Еще неизвестно, на кого бы лично я стала ставить в этой перепалке. — Не хотите ли переделать, в таком случае?

— Вы не нашли весь пластик, — недобро пояснил Брент, — а если вы не нашли кусок, в котором Томас проделал дырку, то весьма вероятно, этот кусок был не единственный. Могли быть куски пластика с порезами. У него было достаточно времени, чтобы разделать кисти рук не с помощью какого-то прибора, когда у него имелся декораторский нож.

— Он был до сих пор колупался, — отмахнулась я. — И опять же, куда это все делось? Он ведь никуда не выходил? Или?..

— Не выходил. — Голос комиссара прозвучал как-то странно. — А оно ему надо было — выходить?

— Что? — одновременно переспросили мы с Джулией. А Брент… Брент, кажется, что-то понял. Он сорвался с места, растолкал людей в дверях, и только его и видели. Комиссар непредсказуемо проворно успел отскочить.

— Куда это он? — опешила я.

— Штырь ему в… — проворчал комиссар. — Да, вот что мы упустили. А Брент, паршивец, нас сделал. — Он подошел ко мне и Нату, отвел нас в сторону, потом поманил Джулию и понятых. — Пойдем-ка посмотрим.

Ничего не понимая, я вышла из квартиры за комиссаром. Прошла на техническую площадку. И только там до меня начало кое-что доходить.

— Он вышел на другом этаже и бросил пластик и руки в чужие отсеки?..

— Похоже на то, — покивал комиссар. — Сколько квартир по этой площадке? — спросил он у рабочего, и тот насупился, пытаясь подсчитать. — А, сам решу… в доме восемьдесят этажей, по две квартиры на один стояк, значит, сто шестьдесят, но долго он раскатывать не мог, да и не раскатывал, наверное. Брент сейчас скажет, на каком этаже он вышел. Вот это все потому, что куда-то несемся, а не работаем как положено…

А у меня появилось новое чувство. Должно было стать стыдно, потому что комиссар был прав — пусть отчасти. Скорость не должна влиять на качество нашей работы, но влияет, не деться от этого никуда. Моя команда облажалась, а Брент случайно — случайно ли? — нащупал верный ответ, а он его нащупал, в этом я уже не сомневалась, — но я была за него рада.

И вот эта радость за успех человека, который с самого начала мечтал нам всем доказать, что мы ничего не стоим, мне не понравилась. Но меньше не стала. И я понятия не имела, как это самой себе объяснить.

Глава двадцать девятая

Эксперты разбежались по этажам, Нат и остальные ребята из следственной группы пошли по квартирам добывать понятых. Мы с комиссаром вернулись в квартиру — ладно, хоть Томаса отправили обратно в камеру, и одной головной болью у нас стало меньше.

— Все хорошо, Сью, — комиссар, видя, как я мучаюсь, попытался меня подбодрить. — Это нормально.

— То, что Брент нашел?.. — возразила я. Теперь мне еще не хватало разреветься. Я за эти два дня успела устать и только сейчас осознала, насколько сильно. — Почему никто из нас не подумал? Руперт, Стивен?..

— Потому что мы работаем под давлением, — спокойно сказал комиссар. — Ты не привыкла, а я… я за свою жизнь навидался. Нам дали всего три дня, за это время работа проделана просто огромная. Тебе не в чем себя упрекнуть.

Мы сидели в холле квартиры Томаса, уставшие, голодные и злые, говорить нам ни о чем не хотелось, и я была несказанно признательна комиссару за то, что он сейчас здесь со мной, а не уехал на работу или домой. Мимо нас сновали люди, я провожала их взглядом, каждый раз одергивая себя, что мое вмешательство будет лишним. В лучшем случае решат, что я им не доверяю, в худшем к этому прибавятся обвинения в моей несостоятельности. Надо быть как комиссар: контроль, защита, помощь. Контроль я потеряла, защитить никого не могла, о помощи никто не просил. Неудивительно. Просят тех, кто не беспомощен сам.

Когда открылась дверь и появился Брент, мы только молча на него посмотрели.

— Томас вышел на сорок девятом этаже, — доложил он. — Там уже ищут. Потом он вернулся в лифт и спустился вниз.

Я отвернулась. Нет, я не то чтобы хотела реветь, просто очень устала. До такой степени, когда все перед глазами плывет и звуки слышатся как сквозь вату. Мне казалось, что если я доберусь до кровати, то даже заснуть от усталости не смогу.

— Капитан Николас отдал команду просмотреть все записи с других этажей.

Брент договорил и ушел. Он сейчас чувствовал себя нужным. Хотел получить это дело? Бойся своих желаний… Затем снова послышались шаги, и к нам заглянула Джулия. Она выглядела не менее вымотанной, чем мы с комиссаром.

— Пластик мы нашли, — сообщила она. — Как и формовочную ложку, которую Томас скорее всего использовал для того, чтобы разлить кровь в комнате. Декораторскую формовочную ложку, наверняка она тоже принадлежала Таллии. В одной из квартир на сорок девятом этаже проходит ремонт, биоскоп показал, что на пластике следы крови, но! Пластика слишком мало. Это точно не весь пластик, который Томас использовал.

— Под легким плащом Томас мог спрятать все, что ему было нужно… и никто ничего не заметил бы, даже если бы с ним столкнулся, — сказал комиссар.

— На записи вообще незаметно, что он что-то несет, — зачем-то прибавила я, хотя эту запись не видела. Джулия покосилась на меня неодобрительно, а я подумала — разумеется, ничего не заметно, иначе бы следственная группа увидела.

Все равно это было провалом. Чей-то провал часто чей-то триумф. Обидно только, что провал — мой, а триумф — Брента. Все мои предположения пошли прахом, зато он попал в самое яблочко.

— А руки? — с преувеличенным равнодушием спросила я.

— Руки мы пока не нашли. Я пойду, нам бы до утра теперь со всем этим закончить.

— Прекратите пока поиски, — внезапно для себя самой выпалила я. — Сейчас группа работает над просмотром видео, они скажут, на каких этажах выходил Томас, если он вообще еще где-то выходил. Пусть везде останется охрана, и нужен ордер в управляющую компанию, чтобы они приостановили вывоз мусора.

— Руки скоро вонять начнут, — буркнул комиссар. Но оспаривать мое решение не стал, и я понадеялась, что оно хоть в чем-то было правильным. — Если уже не начали… но несколько часов ничего не решат. В квартире есть что-то еще?

— Я посмотрю, — и я поднялась. Все равно сидела без дела. — Может быть, смогу что-то заметить.

«Потому что Брент — победитель», — про себя закончила я, не продолжив, впрочем, довольно логично, кто в таком случае я сама.

В квартире продолжались поиски и экспертизы. Неприятная часть нашей работы: нередко не знаешь, сколько раз тебе предстоит перерыть одну и ту же кучу… в поисках доказательств, которые запросто можно и не найти.

Как руки Таллии Кэролайн. Они будто канули в воду.

Я остановилась прямо посередине комнаты. В воду? Но эту версию я уже рассмотрела, она оказалась ошибочной. Руки не измельчили, не растворили в кислоте. Их не выбросили в мусорные отсеки. Они не хранились в квартире. Тогда где они?

Ректор Томас очень грамотно избавлялся от улик. Он разделил их так, что если не искать прицельно — даже если искать, потому что мы ведь именно так и искали и все равно долгое время не добивались никаких результатов, — никогда и ни за что не догадаться, что все эти предметы как-то связаны. Пластик в мусорном отсеке той квартиры, где идет ремонт. Нож — в шахте лифта.

Я плюнула на то, что буду выглядеть нелепо, на то, что нарушу кучу процедур. Для того, чтобы просто, без присутствия понятых и записи, проводить обыск и что-то изымать, нужно иметь должность следователя с особыми полномочиями, одного звания недостаточно. Такая должность была у Стивена и, вероятно, у Руперта, иначе комиссар не рекомендовал бы его королеве, но…

Неважно. Я выкинула все лишние мысли. Проку от них никакого, только начинала болеть голова.

«Поехали. Действуем, как выразился бы комиссар».

Холодильник. С трудом, но я допускала, что вместо окорочков там может промерзать что-то не слишком съедобное.

Мимо. Хотя я залезла в каждый пакет, убедившись, что экспертная группа сделала то же самое. Степень промерзания продуктов была такой, словно их неделю никто не трогал.

Еще один холодильник. Здесь эксперты даже не старались соблюсти внешние приличия: как развернули всю еду, так обратно и кинули. Рук, разумеется, нет.

Если бы у Томаса был аквариум, можно было бы подбросить эту историю моей соседке Наде. Она написала бы сценарий, на его основе сделали бы спектакль, и по дороге на работу или домой граждане Территорий смогли бы наслаждаться игрой ума сыщиков, которые нашли пропавшие останки среди трапезы пираний. Но Томас не жаловал домашних животных, поэтому эта версия отпадала.

Шкафы. Полки. Емкости, в которые собирались отходы перед тем, как отправиться в мусорные отсеки.

Ну не сожрал же он их, в самом деле?

Я была готова уже рассматривать и такой вариант. Что ректор Томас воспылал желанием отведать человеческой плоти и не придумал ничего лучше, как полакомиться собственной женой. Увы, но всерьез заняться этой версией мне не давало то, что запах стоял бы в квартире до сих пор, и — я с трудом сдержала нервный смех — это было единственное, что говорило против.

Запах. Я задумалась. Запах был тем самым камнем преткновения, который мешал Томасу оставить руки в квартире. Но если он нашел такое место, в котором запах не ощущается?

Я прислушалась. Эксперты ходили где-то в кабинете и студии, кто-то возился в ванной — может, осматривал слив? Пока обо мне все забыли, я могла, к примеру, осмотреть кухню.

Вытяжка. Как и вся техника, за исключением той, что, возможно, Томасу и Таллии надарили, дорогая и очень эффективная. Я подумала, подтащила табуретку и забралась на нее. У меня не было ни отвертки, ни биоскопа, но свет в кухне уже давно зажегся от датчиков и падал так удачно, что я прекрасно видела тонкий и нетронутый слой пыли.

Эту вытяжку точно никто не разбирал.

Снова мимо.

Мне все равно казалось, что истина где-то близко. Она дразнила, хихикала, призывно улыбалась и никак не давалась в руки. Ей было словно самой досадно, что я никак не могу ее схватить.

«Хочу в отпуск», — тоскливо подумала я.

— Вам помочь?

От неожиданности я чуть не свалилась с табуретки. Что Бренту опять от меня надо?

— Вы что-то нашли? — поморщилась я.

— Я — нет, и эксперты, насколько я понимаю, тоже. Все ждут, пока будет какая-то информация от группы, которая работает с видео. Так вам помочь?

— А? — переспросила я и догадалась, что Брент имеет в виду табуретку. — Нет, спасибо, я в неплохой физической форме.

И в доказательство — вот зачем мне понадобилось ему что-то доказывать? — я спрыгнула с табуретки. Хорошо, что сегодня я была не на каблуках.

— Что вы там ищете? — поинтересовался Брент. — Вытяжка? Любопытно.

— Да, — вздохнула я. — К сожалению, это снова пустышка. — А потом я сказала: — Хочу проверить ту, которая в студии.

Брент посмотрел на меня с изумлением. Меня охватил азарт: если я не промахнусь на этот раз, это будет моя победа. Реабилитация. Мое торжество, и ничто уже этого не изменит, но показывать радость или возбуждение, предвкушение удачи — ошибка. Терпеть, сделать вид, что это очередная рутинная проверка.

Но Брент, наверное, что-то почувствовал. Интуиция, говорил он, хотя я не верила в эти глупости. Или, что проще, он решил не упускать меня из виду, потому что и у самого мелькнула похожая мысль, а примазаться к чужому успеху тоже нужно уметь.

В студии эксперты осматривали, снимали отпечатки со всего, с чего только можно, и Люси Джейн, стоя на коленях, мазала кисточкой нижние дверцы химического шкафа.

— Люси, — позвала я, — нам нужно здесь кое-что посмотреть, ты не возражаешь?

Она пожала плечами и встала. У нее тоже было лицо человека, испытывающего одно-единственное желание: лечь спать.

Интересно, сколько сейчас времени?..

— Этим шкафом никто не пользовался довольно долгое время, — спокойно сказала я, — но давайте для очистки совести его разберем?

— Зачем? — не поняла Люси.

— Меня интересует вытяжка, — пояснила я. — У ректора Томаса было достаточно времени, чтобы сделать то, что, вероятно, он сделал, и не будем игнорировать то, что он инженер, ему это несложно. Проверим.

Брент, пока я разговаривала с Люси, приволок двух экспертов. Я подумала, что он напугал их комиссаром, потому что расслабились они только при виде меня. Но разобрать химический шкаф не отказались.

— Здесь и правда стерта пыль, — сказал один из них, забравшись по небольшой стремянке наверх.

Сама Таллия помогала нам в поисках улик против того, кто убил ее и изувечил. Мелкая — возможно, гипсовая — пыль оседала на всем, слишком незаметная, чтобы квартира приобрела вид неухоженной, но четкая — если всматриваться и искать там, где искали мы.

— Очень похоже, что и правда недавно шкаф разбирали.

Я кивнула, не сводя с экспертов взгляд. Неужели сейчас я найду последнюю, самую важную улику? Первый раз в жизни я поняла значение фразы «боялась дышать», хотя, конечно, факта наличия или отсутствия рук в вытяжке мое дыхание бы не изменило.

Все, кто еще находился в квартире, и Нат, и комиссар в том числе, опять торчали в дверях. Хорошо было Бренту — он прямо в партере. Понятым — на этот раз молодой женщине и грузному мужчине, который мог комплекцией посоперничать с комиссаром — было тоже прекрасно все видно, но энтузиазма в их глазах я не заметила.

— Тянет очень сильно, — с удивлением сказал эксперт. А меня это не удивило совершенно — все-таки химический шкаф и подразумевал прекрасную тягу.

Эксперт сунул руку в шахту, с напряженным лицом покопался там. Я наблюдала за ним: есть? Нет?

Неужели опять мимо?

Эксперт озадаченно вытащил руку обратно, и у меня внутри все оборвалось. Если бы магия равнялась колдовству, я бы самолично потащила ректора Томаса на костер, и не нужны мне никакие доказательства. Проклятое дело!

Но эксперт, как выяснилось, приноравливался. Он снова запустил руку в шахту и совершенно спокойно, словно это было обычным делом, вытащил оттуда сверток пластика. Увесистый, продолговатый. Все замерли.

Эксперт спустился со стремянки, кивнул оператору, чтобы тот подошел ближе. Нат пригласил понятых к одному из столов, подоспевшая Джулия накрыла рабочую поверхность специальным материалом, жестом предложила поместить сверток на стол.

И мы все, застыв, наблюдали, как она разрезает клейкую ленту, разворачивает пластик — да, вот и отверстие, через которое Томас сливал кровь, — сама себе кивает, обнаружив в свертке уже начавший таять лед, и продолжает разворачивать. Профессионально и деловито.

Руки Таллии Кэролайн были тонкими, изящными, обескровленными.

Потом я услышала, как с тихим «ах» на пол свалилась потерявшая сознание понятая.

Глава тридцатая

Брент был единственным, кто меня не поздравил.

Кто-то, вероятно, Нат, позвонил Руперту и Стивену, и они висели у меня на линии одновременно, и я не успевала между ними переключаться, выслушивая радостные крики еще и коллег, которые находились рядом. У меня открылось второе дыхание, камень спал с души и какие там еще существуют избитые фразочки для того, чтобы описать мое состояние.

А если говорить без обиняков, то с Брента сняли корону и надели ее мне на голову.

Паззл сошелся. Последняя недостающая деталь — нет, сразу несколько недостающих деталей — не только были найдены, но и встали на свои места.

Комиссар торжествовал. Будь он сейчас в своем кабинете, послал бы кого-нибудь за игристым вином, но на месте преступления это выглядело бы цинично. Мы обходились чувством облегчения и радости от того, что дело было раскрыто.

Даже Джулия меня обняла. Вот от кого я точно не ожидала таких эмоций.

Я в который раз пересказывала ход своих мыслей. Холодильник, аквариум, запах, вытяжка, кухня, химический шкаф. Я принимала все заслуженные мной похвалы, я искренне собой гордилась. Пусть я не слишком сильна в следственной работе, пусть этому мне еще придется учиться, но хватка эксперта и моя репутация — мое все.

И меня даже не особенно грызла досада, что Брент стоял у стены и никак не выражал свое мной восхищение. Надменный тип. И обидчивый.

Всеобщую эйфорию прервал писк смартфона и то, как сразу нахмурился наш шеф.

— Да, господин референт.

Комиссар быстро вышел, успев мне подмигнуть. Королева дала нам три дня? Мы уже готовы написать обвинительное заключение.

— Давайте заканчивать здесь, — распорядилась я, — дожидаемся информации про видеозаписи, изымаем последние улики, оформляем и закрываем квартиру на чип. Вы все отлично поработали. Я рада и горда тем, что вы в моей команде.

Никто не закричал «ура», потому что все помнили, с кем сейчас говорит комиссар, но несомненно — подумали.

Ничто не придает столько сил, как успех и удачно завершенное дело. Я обернулась к Бренту, желая услышать от него хоть что-нибудь, не обязательно теплое и доброе.

— Я не могу сказать, что мне жаль разочаровывать ее величество, — сообщила я, — но все улики говорят против ректора Томаса. Что бы она ни ждала, он виновен.

— Виновен, — согласился со мной Брент. — Вы собрали все улики, которые собрать в принципе было возможно. И которые невозможно, собрали тоже. Это делает вам честь как специалисту. Скажу больше — Томасу пока удалось обдурить всех, кроме вас.

— Я сочту это за признание моих заслуг, — я чуть наклонила голову. — По крайней мере, мы наконец-то сошлись в том, что Томас не уйдет от наказания.

Брент едва заметно помотал головой.

— Что? Он находился в квартире один. У него было достаточно времени, чтобы сделать то, что он сделал. Где-то, хоть в каком-то месте, но он проколется, где-то мы обязательно найдем его отпечатки и докажем, что они могли появиться только в определенном случае. Чего еще не хватает, чтобы умерить ваш скептицизм, Брент?

— Мотива. Нам не хватает мотива, — заупрямился он. — Может быть, тот мотив, который я посчитал верным, тоже ошибочен.

Что он имел в виду под словами «тоже ошибочен», я решила не уточнять. Ни к чему было сейчас обострять с ним отношения. Я помнила про логику Брента и совет доктора Меган.

— Поговорим с Майклом, — пообещала я. — Зададим ему те вопросы, которые не задали с самого начала. Наверное, сейчас мы знаем больше, чем тогда. Нет?

— Этот Майкл сможет ответить, как и где ректор Томас так ловко научился расчленять трупы? — иронически поддел меня Брент. — А ведь Суд обязательно за это уцепится, даже если адвокату будет на все наплевать.

Да, в этом Брент прав. Это последнее слабое место. Я вздохнула. Томас будет молчать, это уже очевидно.

— Как вы смотрите на ужин? — внезапно спросил Брент. — Это деловая встреча, не подумайте, что я за вами начал ухлестывать. И не переживайте насчет денег, я угощаю.

Я растерялась. Конечно, сейчас, когда дело полным ходом неслось к завершению, я ощущала дикий, почти животный голод. И я, разумеется, и без Брента была намерена поесть. Но сначала все равно оставалась работа.

— Поговорим с Майклом, потом определимся, — выкрутилась я. — Он уже давно должен был добраться до гостиницы или где он сейчас там живет.

— Как думаете, какую роль во всем этом играют руки? — спросил Брент, сделав вид, что я его не отшила. — Зачем он их спрятал там, где они сохранились бы до…

— До, — эхом откликнулась я. — Вот почему он тянул время. Ему было важно, чтобы руки дождались его возвращения. И что он собирался с ними делать? Что вообще можно делать с руками?

Ответить мне Брент не успел. Я услышала шаги комиссара и обернулась.

Иногда бывает так, что все идет замечательно. Ты первый у финишной ленты и соперников не видно и близко, а потом вдруг оказывается, что ты бежал дистанцию не по тому маршруту. Ты уже считаешь себя победителем — и получаешь дисквалицикацию.

— Ее величество распорядилась отпустить Томаса.

— Что? — ошарашенно переспросила я. — Как отпустить? Под залог?

— Нет, совсем. Она считает, что его вина не доказана.

Я смотрела на комиссара, комиссар смотрел на меня, и мы понимали друг друга без слов.

— Формально она права, но мы без ее условий имеем в запасе сутки, — продолжал комиссар. — Будут еще экспертизы, снимут отпечатки с пластика, проведут анализ биочастиц с рук. Где-то он должен был допустить ошибку.

Я кивнула. Мало того, что приз я не получила, его еще и вручили тому, кто даже не бежал этот марафон.

— И все же ее величество распорядилась отпустить Томаса.

— Но это же невозможно! — беспомощно простонала я. — Допустим, он никуда не сбежит, но… мы ведь можем его оставить в камере? Помните, Эндрю говорил — «оставить под стражей в целях его собственной безопасности»?

— Этот довод мы уже приводили, когда королева изъявила желание, чтобы мы его выпустили, — махнул рукой комиссар. — Сейчас она настаивает. Это приказ, ослушаться которого мы не можем.

— Куда он пойдет? — хмыкнул Брент. — В любом месте его будут ждать голодные журналисты. При всем моем уважении к ее величеству, этот ее приказ — бессмысленный и необоснованный каприз.

— Вот знаете, Брент, за все то время, что я вас знаю, мне впервые не хочется с вами спорить, — буркнул комиссар и обратился ко мне: — Я поеду к себе, насколько я понял, Дональд пытается ее величество переубедить. Хранят Создатели разум этого человека.

— Я поговорю с Саффи Майклом. Мало надежды, что он что-то скажет такое, что даст нам основания оставить Томаса под стражей, но вдруг?

Комиссар кивнул, развернулся и вышел. Я посмотрела в окно: уже ночь.

— Сколько времени, вы не знаете? — спросила я Брента.

— Примерно половина десятого.

— Вот дерьмо. Майкл давно должен был нам ответить…

Брент улыбнулся. Вот странное дело — когда он улыбался так просто, без привычного выпендрежа, мне будто бы становилось легче.

— Давайте поужинаем, — предложил он. — Ночь нам предстоит еще длинная…

Я с большим удовольствием провела бы ее в кровати, подсунув под бок Бу, но кто меня спрашивал?

Веренира сверкала огнями и казалась украшенной к празднику. На улицы выбрались туристические магбусы с открытыми площадками, и иностранные туристы упоительно фотографировали все, что видели. Даже полицию, которая все еще дежурила возле дома ректора. Но, наверное, именно это туристов не смущало, просто мы все случайно попали в объективы камер.

Комиссар и Эндрю уже уехали. Брент вытащил смартфон, вызвал такси. Мы стояли в стороне, но не покидали оцепления: зеваки давно рассосались, но пока шли следственные мероприятия, в подъезд пропускали только жильцов этого дома. А за оцеплением, конечно же, облизывалась пресса.

— Знаете, я считал, что ректор любил свою жену, — поделился Брент. Прозвучало, как будто он высказал мне наболевшее. — Думаю, я ошибся.

— Почему? — равнодушно спросила я. — Какая теперь уже разница?

— Потому что все его действия — если не умысел, то расчет. Даже если убийство было совершено импульсивно.

— Он говорит, что любил ее.

— Любил, да… — Брент, не отрываясь, смотрел на проезжающие кэбы и машины. — Как он сказал — не хотел видеть рядом никого, кроме нее? Это ведь и ребенка касается. Полагаю, в этом он нам не соврал, а еще — именно поэтому он выдумал любовника Таллии.

— Он много чего выдумал, — вырвалось у меня. — Мне уже вот где сидят его выдумки.

— Он в привилегированном положении, — напомнил Брент. — Он доказывать ничего не обязан. Наше такси, прошу вас.

Я даже думать не хотела, какие выводы могли сделать мои коллеги. Но — какие? Комиссар уехал, не забирать же нам было служебный транспорт? О том, что королева распорядилась выпустить Томаса, все могли уже знать, так что наш пункт назначения был ясен: Королевская Магическая Полиция.

В такси мы не могли говорить о деле. На мне, конечно, написано не было, кто я такая, только вот портупея никаких пояснений не требовала, и таксист сначала спросил, куда мы едем, и, поняв, что не в Полицию, уточнил адрес и снял с Брента фиксированную стоимость проезда.

По-хорошему, мне не стоило так унывать. Комиссар и Джон Дональд должны справиться. И даже если королева продолжит настаивать — это практически ничего не изменит, потому что, пока идет следствие, ректор никуда не сможет уехать из страны и даже из города. Это общее правило, и оно применяется как в целях ограничения передвижения тех, кто еще может оказаться под следствием, так и в целях безопасности свидетелей или любых причастных лиц. Подписку о невыезде может выписать Стивен, по своим полномочиям, и всегда есть Королевский Суд.

Не стоило мне опускать руки и хныкать, но я чувствовала себя так, словно мне прилюдно надавали пощечин. Что хотела от меня королева? Правильно, трактовать все сомнения в пользу Томаса. Проблема была только в том, что не было у меня абсолютно никаких сомнений в его виновности, и основаны они были на уликах и только на них.

Брент попросил таксиста остановиться и пропал — вошел в небольшую торговую зону. Я решила, что он пошел снимать деньги. Странная операция, но если у него кредит, то ему, возможно, лучше заранее знать, сколько у него точно есть свободных наличных. Он мог привыкнуть к этому в Лагуте, где не так стабильно работает магнет, а проценты за пользование кредитом огромные.

Но я не угадала.

Я сидела на заднем сиденье, а Брент впереди — тоже, скорее всего, привычка, которую он приобрел в Лагуте. Я не видела, как он вернулся, и не поняла, почему он вдруг открыл мою дверь. Собирался сесть рядом, но почему не зашел с другой стороны? Хотел, чтобы я вышла? Зачем?

Но Брент без улыбки — без малейшей! — вынул руку из-за спины и протянул мне букет цветов.

Глава тридцать первая

Руку за букетом я протянула машинально, а в голове завертелись мысли, одна хуже другой. Зачем? Откуда Брент взял такие деньги? Что он хотел этим сказать? Или доказать? Среди ответов были примерно такие: «У меня хорошая кредитная линия» и «Я — маньяк, сейчас убью вас и расчленю, как ректор — свою жену».

Нет, глупость, конечно. Насчет маньяка — однозначная глупость. Брент дождался, пока я вцеплюсь в букет, закрыл дверь, уселся на свое место рядом с таксистом, и машина тронулась.

И я немного тронулась, похоже, умом. Для чего мне этот букет? А главное, как это выглядело в глазах таксиста? Не то чтобы мне было важно чужое мнение обо мне, но сейчас речь шла о том, что я — сотрудник Королевской Полиции.

Я даже не знала, как называются эти цветы. Яркие, красные и синие, и, кажется, не подкрашенные, это был их природный цвет. И они пахли — тонко, едва уловимо, я не могла определить и выразить словами этот запах, и лепестки были нежными, как лапки крохотных новорожденных котят, и так же слегка царапались.

— Вам нравится?

Я не нашлась, что ответить. Возмущение подарком Брента — справедливое, надо заметить, — перекрывало восхищение. Или наоборот.

— Это… вы признаете мои заслуги? — Как-то надо было задать вопрос так, чтобы таксист не уловил, о чем я, иначе пресса через пятнадцать минут вскипит от новостей. — Что-то вроде награды?

— Ваш профессионализм тут ни при чем. Мне захотелось сделать вам приятное. И, несмотря на ваше выражение лица, мне кажется, вы довольны.

— Да, спасибо, — пробормотала я. С этим букетом я буду выглядеть в ресторане очень неловко. На меня будут смотреть все, словно я голая или в натуральной шубе, осуждающие взгляды мне гарантированы.

Брент хотел меня унизить таким образом? Однако тогда он действительно очень дорого за это заплатил.

— Я давно никому не дарил цветов, — признался он, не поворачиваясь. Таксист получил интересных пассажиров, ему будет что рассказать коллегам. — Даже… да, последний раз я дарил цветы своей матери. Это было лет двадцать назад.

Я сунула нос в букет, чтобы не смущать Брента своим ошарашенным видом. Если ему сейчас около сорока и он не врет — а может и врать, это я не проверю, — то он вообще не дарил цветы ни одной женщине. При условии, конечно, что его семья не владела какими-то бешеными капиталами. Потому что такие дорогие подарки — немыслимо.

— Тогда что заставило вас сейчас?

Мне было любопытно. Если бы Брент честно сказал, что мой успех в поисках был тому причиной, я бы обрадовалась, это было заслуженно.

— Мне нравится, как вы растеряны. Не подумайте, не в плохом смысле этого слова. Напротив.

Наглый сукин сын.

— Я теперь перед вами в неоплатном долгу, — пробурчала я. — Причем не в плохом смысле этого слова, а в самом буквальном…

Брент разумно сделал вид, что меня не расслышал. Такси сбавило скорость — мы куда-то приехали. После цветов я ожидала подвох, оказалось, не зря.

Машина остановилась. Я с этими цветами замешкалась, и пока отстегнула ремень безопасности, пока нащупала ручку на двери, Брент уже подсуетился и теперь ждал, протянув мне зачем-то руку. Этот жест я не поняла, но потом до меня дошло, и я вручила ему букет и выбралась из машины.

Мне послышалось, что таксист хихикает. Да и Создатели с ним.

— Вы должны были дать мне руку, — пояснил Брент, с трудом пряча улыбку, — а не букет. Учтите на будущее.

«Какое будущее, — раздраженно подумала я, принимая охапку цветов в свои объятья, — я всего лишь хочу поесть». И еще я очень, очень мрачно смотрела на вывеску над головой. В этом месте я не была никогда и даже название мне сначала ничего не сказало, но я узнала фасад: у комиссара висели фотографии на фоне этого ресторана. Соответственно, мой шеф, куча министров с женами и ее величество. Зачем Брент сюда меня привез?

— Я надеюсь, вы отдаете себе отчет, сколько стоит здесь ужин? — тихо спросила я. — Брент, я, конечно, не позволю вам за меня заплатить, и раз в году я могу позволить себе подобную роскошь, но вы сами совсем не собираетесь есть? У вас и так проблема с финансами.

Брент, продолжая улыбаться, подал мне руку, и я опять уставилась на него, ничего не понимая. Что мне теперь делать с его рукой? Укусить?

Брент решил, что стоит перестать корчить из себя героя средневековой книги, и просто пошел к дверям. Я побрела следом, заранее краснея, потому что нужно быть идиотом, чтобы не понять: вот идет офицер Полиции с живыми цветами. Шок, сенсация получше той, что устроил ректор Томас. Если где-то пасется пресса — завтра я буду на первых полосах.

Зал был визуально разделен на две половины: светлую и темную. Справа царил подозрительно интимный полумрак, слева сияли яркие лампы. Подошедшей хостесс Брент указал направо, и она повела нас к свободному столику. Персонал здесь был обучен — не успели мы подойти, как официант уже водрузил на стол вазу, отобрал у меня букет, поставил его и временно испарился. Я села, и за букетом мне не было видно Брента, севшего напротив, поэтому я сдвинула вазу в сторону.

— Все, что меня сейчас беспокоит, это Майкл, — сказала я.

Расстояние между столиками не позволяло услышать разговоры соседей. Это немного меня утешило.

— Творческая личность, — Брент не переставал улыбаться. Нервное или он что-то задумал? — Забыл зарядить смартфон, оставил дома пауэрбанк?

— Мне от этого совершенно не легче, — я подвинула к себе меню, которое незаметно положил на стол официант, и раскрыла его. — Пока будем ждать заказ, ваши предложения для беседы?

— А ваши?

С Брентом точно что-то было не так.

— Ректор Томас, его мотивы, то, чего нам не хватает. Вернее, хватает, конечно, но…

— Я вас понял, — серьезно кивнул Брент и наконец-то прекратил улыбаться. — Мозговой штурм.

— Что-то вроде… Мне ягодный коктейль, кофе как можно крепче, йогурт с орехами, королевский салат и… — я покосилась на Брента. — Пока все.

— Стейк, — коротко бросил Брент. — И кофе.

А стейк здесь, как я успела заметить, стоил больше, чем весь мой заказ, раза в четыре. Но денег я Бренту не дам все равно.

— Итак, мотивы, — продолжил Брент, когда официант отошел. — Или, если хотите, можем обсудить его навыки в хирургии…

Я замотала головой. Это было то, о чем я боялась подумать. Допустим, при наличии улик Суд проигнорирует этот момент… или нет, но в любом случае я слишком устала, чтобы рассуждать сейчас еще и об этом.

— Если помните, я считал, что в этом есть символизм. Руки и сердце. Может, он действительно есть, я не стал бы отказываться от этого предположения. Также я думал, что убийство было связано с любовником, беременностью, прерыванием этой беременности, что Таллия давила на мужа. Книжный червь, властная женщина, позволяющая себя любить, ладно, признаю, это может быть так, а может — иначе. Но поведение Томаса? Он дарил ей цветы…

Я хмыкнула. Брент вот тоже подарил мне цветы, как мне это расценивать?

— Встречал с работы. А когда нужно было забрать ее от врача, это сделал Майкл.

— И Майкл же сказал, что ректор был занят в Академии, — возразила я. — Давайте забудем тот факт, что Таллия прерывала беременность. Для нее это, скорее всего, было досадным и непредсказуемым хирургическим вмешательством. Допустим, ей удаляли абсцесс или лечили зубы. Что тогда? Что это меняет?

Брент помолчал. То ли он об этом не думал раньше, то ли пытался представить, в чем разница.

— Всегда можно взять такси, — наконец сказал он. — Если дела настолько неотложные, что…

— А у Томаса они были действительно неотложными. Если он не ректор, а хирург, диспетчер вышки в магаэропорту или кто там еще?

Брент опять помолчал. На этот раз тишина длилась дольше, и я рассматривала цветы. Красивые. Загадка не меньшая, чем наша девушка без сердца.

— Если заменить все наши исходные данные, — произнес он с долей недовольства, — ректора — на диспетчера, а операцию Таллии — на удаление пары зубов, то помощь этого Майкла скорее перестраховка из-за того, что у нее были проблемы со свертываемостью крови. Майкл побеспокоился о своей подруге больше, чем ее собственный муж, а я вас уверяю, что будь я хоть королем, я был бы рядом с женщиной, которую я люблю…

— Как там было про счастливые и несчастные семьи? — поморщилась я. — Неважно. Нам со стороны может казаться, что их отношения идеальны. А давайте представим, что их просто устраивал секс. Ну, возможно, им было комфортно жить вместе?

Брент нахмурился, и я поспешила объяснить:

— Даже к соседу по комнате в кампусе иногда приходится притираться. Мне повезло, а вот девушки, жившие за стеной, постоянно ругались. Одной нужен прохладный воздух, другая мерзнет. Одной нужна музыка фоном, другая любит тишину.

— Я вас понял, — быстро перебил меня Брент. — Вы хотите сказать, что они жили вместе и не мешали друг другу, их устраивал секс, который был между ними, и в принципе они ничего не хотели менять настолько, что оба согласились с тем, что ребенок им тоже не нужен. Как вы тогда объясните, что Томас сказал — «я любил свою жену»?

Официант появился бесшумно и стал расставлять мой заказ. Стейк Бренту пришлось ждать — потому что в этом месте подавали настоящее мясо.

Я придвинула к себе тарелки, и мне было плевать на то, что Брент сидит и не ест, и спросила слегка насмешливо:

— А что вообще есть любовь, господин Брент? Кто-то проживает всю жизнь в крепком браке, не будучи уверенным, что любит своего супруга, а кто-то каждые пару месяцев влюбляется до конца своих дней. Это все… субъективно. Врет ли Томас, говоря, что любил Таллию, если мы даже и правы и это только секс и комфортное сосуществование? Нет, не думаю, кто мешает ему именно это считать любовью?

Я ела йогурт с орехами. Брент на меня смотрел, и я не знала, от голода он так на меня пялится или что у него еще на уме.

— А вы что считаете любовью, капитан Мэрианн?

Я чуть не выронила ложку.

— Никогда об этом не думала. Честно, Брент, вот прямо сейчас я есть хочу.

Брент опять заулыбался, и мне захотелось в него чем-нибудь запустить.

— И если Томас считал любовью то, что ей не является, что могло заставить его убить Таллию?

— Ну, — я проглотила кусок, жутко на Брента злая, — комиссар считает, что причина всех преступлений — страх. Что Томаса так напугало?

— Я знаю точку зрения комиссара, — скривился Брент. — Он сует ее куда надо и куда не надо, каждой паршивой газетенке себя цитирует и каждый раз оказывается прав. Этой присказкой удобно все объяснять, она как глина, принимает любую форму…

— Что? — переспросила я.

— Страх нищеты, страх обиды, страх перемен, — начал объяснять Брент, но я замотала головой:

— Я не про это. Про глину. — Я и сама не знала, почему меня вдруг зацепила эта мысль. — То, что вы сейчас сказали про страх, мне приходило в голову теми же словами…

Брент довольно улыбнулся. Я в ответ оскалилась, совсем как хищник, которому не давали спокойно насытиться.

— Но меня больше интересует глина. Работа Таллии. Ее проекты. Информационщики, насколько мне известно, ничего не обнаружили. Таллия работала перед смертью целый день. И все, что она сделала, вот те заготовки в мусорном отсеке? Вам не кажется, что здесь что-то не так?

Глава тридцать вторая

— Что может здесь быть не так?

То, что я нашла пропавшие руки, заставило Брента относиться ко мне иначе. Он стал прислушиваться ко мне? Признал мой авторитет? Засунул свои принципы куда-то в очень глубокое место?

Или не хотел рассматривать версии, далекие от любви и прочих высоких материй?

— Если бы я это знала, — со вздохом призналась я. — Вам не кажется, что делать выводы все-таки ваша задача? Со своими я отлично справилась — как эксперт.

С этим Брент не стал спорить.

— Страх — это чувство, — сообщил он мне невероятную новость. — Допустим, комиссар со своей резиновой версией прав. И я прав, когда говорил, что Томаса спровоцировали.

Я отодвинула опустевшую тарелку и принялась за королевский салат. Кордебалет креветок в нем выглядел возбуждающим аппетит. Брент протянул руку, выхватил у меня из-под носа креветку и тут же ее сжевал.

— Вам что, до такой степени не терпится? — возмутилась я, но не так сильно, как следовало. — Зачем вы лезете в мою тарелку, это по меньшей мере невежливо.

— В Лагуте это в порядке вещей.

— Сказала бы я, что в вашей Лагуте в порядке вещей, — прошипела я. — Не делайте так больше, или получите ложкой в лоб.

— Там считают, что есть из одной тарелки — признак доверия.

— Я вам настолько не доверяю, — отрезала я. — Давайте про Томаса, вы что-то там говорили про чувства.

Я нарочно съехидничала, потому что Брент любил эту тему. Чувства, эмоции, любовь, симпатии, антипатии… «Ему бы сценарии к сериалам писать», — подумала я. Но предлагать сменить сферу деятельности не стала.

— Так вот, я продолжаю настаивать, что Таллия спровоцировала мужа. Напугала, если вам так понятнее. Ударила по какой-то его больной точке, вызвала страх. Но так, что сама этого не заметила. Может быть, она ударяла уже не впервые, и Томас научился прятать свои эмоции, это ее погубило.

Здесь была логика, своеобразная, как логика Брента в принципе, но я уже научилась немного его понимать. И если я понимала его правильно, то Таллия сделала или сказала тогда Томасу что-то, что послужило толчком к убийству.

Вот только что?

На некоторое время я была избавлена от измышлений Брента: ему принесли стейк, и если бы я любила мясо, обязательно цапнула бы у него кусок из тарелки, просто чтобы взглянуть на его реакцию. Но я продолжала думать — и над тем, что мы знали, и над словами Брента. Допустим, страх. Допустим, Томас чего-то боялся. Допустим даже, что само слово «страх» в самом деле не значит «испуг» или «опасение». Потому что страх — это тоже эмоция, тут Брент прав, и у каждого эта эмоция проявляется очень по-своему. Другого это бы не зацепило, а Томаса довело до преступления.

Мог ли Томас бояться контракта?

Таллия собиралась куда-то уехать. Предположим, но если Томас посчитал, что из клиники после аборта она сама доберется, что Академия важнее, почему он должен был решать с ее контрактом иначе? Он ждал жену после работы, значит, отдавал себе отчет, что то, что она делает, — важно. Для нее важно как минимум.

Что могло измениться?

Ни одной стоящей версии не появилось. Я доела салат, уничтожив последнюю креветку, взялась за десерт. Раздражение на весь мир у меня прошло вместе с голодом, я даже начала улыбаться.

Смартфон запищал, и я схватила его так, будто ждала новостей о присвоении мне Королевской Премии или выделении гранта. Но я ждала линии с Майклом, а Майкл как в воду канул, и я почему-то подумала, что он, может быть, уже устранен как важный свидетель. Сообщником Томаса, которого не было — или был? — или какой-нибудь живой магией. Колдовством.

— Сью? — Гордону тоже не мешало бы отправиться спать, у него язык заплетался. — Я думал, что я не справлюсь, но у меня получилось.

— М-м? — протянула я, и стоило бы проявить больше интереса к работе своего коллеги и учителя. Я успокоила свою совесть тем, что обычно в это время я сплю.

— Насколько я понимаю, это уже не имеет значения, — устало продолжал Гордон, — потому что и так установлено, что Томас ампутировал руки в другом месте. Но лишним оно ведь не будет, правда? Программа показала, что — да, он действительно имитировал. Извини, что так долго, и…

— Нет-нет, что ты, — я замотала головой, словно Гордон мог меня увидеть. — Насколько это может послужить доказательством для суда?

— Я бы сказал, процентов на семьдесят, — прикинул Гордон. — Вот подробности: если бы Томас резал руки на месте, крови было бы несколько больше. Это я взял все данные из медицинской карты Таллии и ввел в программу. Учтем ее проблемы с кровью, да? И… знаешь, что мне кажется, уже между нами, не для заключения? Хоть убей, но картина пятен крови сильно смахивает на то, как если бы руки были не ампутированы, а просто перерезаны вены.

— Очень интригующе, — протянула я. Причем я не кривила душой — я действительно удивилась. — У тебя есть версии?

— Нет, — хмыкнул Гордон. — У меня сейчас нет ни версий, ни вообще желания ворочать мозгами. Я поехал домой, и если я тебе завтра нужен вменяемый, раньше двенадцати меня можешь не ждать.

— Ты мне нужен вменяемый и здоровый, — горячо заверила я. — Отдыхай, даже если появишься позже, я тебе это прощу.

— Ну спасибо, — захихикал Гордон в своей манере, — и да, поздравляю с найденными руками. Их сейчас потрошат, будут новости, сразу скинут.

И он отключился.

Брент закончил с трапезой — официант уже успел забрать у него тарелку, — и теперь смотрел неуверенно и настороженно, предполагая, что я его информацией обойду. Но я все равно рассказала о программе, которую Гордон заставил поработать на благо расследования, и лелеяла мысль, что Брент сообразит, почему у Гордона возникли странные, невозможные сомнения.

— Не мог он сначала…

— Исключено, — я была категорична. — Он не мог таскать труп с места на место, мы бы это заметили. Он сделал то, что сделал, и так, как сделал. Отрезал руки, оставим пока этот вопрос… Вырезал сердце. Больше того, Брент: он отрезал руки, убрал их, перед этим разобрав вентиляцию, а после этого собрав ее снова. И только потом он стал вырезать сердце. Или нет. Смотрите… скорее всего, все было так. — Я поспешила, едва не запуталась, начала сначала, прикрыв глаза — так было легче восстановить все в памяти. — Между удушением и расчленением прошло примерно часа полтора. Может, меньше, может, больше. Но Томас сразу после того, как задушил Таллию, отправился готовить место для хранения рук.

— То есть он планировал совершить преступление рано или поздно?

— Возможно, он предполагал, что ему придется так сделать, — осторожно уточнила я. — Но предположения ближе к продуманным планам, вы правы. Томас подготовил вентиляцию, отрезал руки, убрал их, опять вернул этот проклятый химический шкаф в исходное состояние… Брент, а ведь время у него поджимало. — Я отпила кофе. Остывший, но мне было без разницы. — Он принес тело жены в комнату, имитировал ампутацию рук на месте, может быть, даже успел скрыть все следы в ванной. Или оставил это напоследок, но закономерный вопрос: в какой момент он решил вырезать сердце — и зачем? Это ведь имеет смысла не меньше, чем хранение рук в вентиляции, если не учитывать романтическую подоплеку. Это же фарс.

— Точно — сердце не пошло бы на органы. — Вот такого цинизма от Брента я не ждала. — И я согласен, у него было не так уж и много времени. То есть в запасе у него было семь часов минимум, но если брать результат экспертизы — он как будто куда-то спешил.

— Или он ампутировал руки, принес тело Таллии в комнату, затем вырезал сердце, а потом уже стал заниматься шкафом, но все равно это как-то бессмысленно. — Я посмотрела на Брента — поймав его взгляд. Ощущение было странным. — Мы находим все больше и больше улик, а вопросов не становится меньше. Томас знал, что мы запутаемся в поисках ответов.

— Все может быть, — улыбнулся мне Брент. — Как вы смотрите на танец?

Играла ненавязчивая музыка, и в ресторане была танцевальная площадка. Редкость, но место дорогое и пафосное, возможно, дань традициям. Я только что сытно поела, я очень хотела спать, я вообще не любила танцы, считая, что это либо вид спорта, либо доверие к партнеру не меньше, чем еда из одной тарелки. Танец значил, что посторонний будет ко мне прикасаться — не самое приятное, что может быть. Танец — контакт, что-то очень интимное, и я сначала решила, что откажусь. Не потому, что Брент попал в число тех людей, с которыми я решительно не хотела обниматься — сейчас он уже болтался где-то между «он интересный человек» и «он человек не очень приятный». Если отбросить мерзкий характер и рассмотреть его лишь как партнера для секса — нужно быть объективной — он производит нужное впечатление и может вызвать отклик там, где необходимо.

Я была не уверена, что стоит подпускать Брента к себе настолько близко. Пока не вспомнила про наставления доктора Меган.

Брент, быть может, свои странные версии и отбросил, а может, еще вернется к ним, и тогда мне понадобится понимать его снова.

— Давайте, — смилостивилась я. — Только учтите, вам придется соблюдать дистанцию.

Какого труда стоило Бренту сдержаться, а мне не взвыть от восторга! Поклонников старых традиций танцев я знала, доводилось пересекаться, и Брент мог быть одним из них, а мог обожать традиции за то, что их еще не забыли. «Вести в танце», «рука на талии» — но ему предстояло ограничиться современной версией: ладонь к ладони, расстояние между партнерами примерно полметра.

Зато музыка была восхитительна. Живой оркестр — конечно, здесь обдирали клиентов нещадно, но впечатления того стоили. Если бы я не была еще настолько уставшей и ноги бы у меня не путались против воли, а так я пару раз наступила на ботинок Бренту. Он притворился, что ничего не заметил, и прежний Брент отпустил бы шпильку, а нынешний просто продолжал улыбаться.

И потому, что он продолжал улыбаться, я старалась не смотреть ему в глаза.

Композиция еще не закончилась, когда к нам подошел официант.

— Извините, госпожа офицер, — деликатно сказал он, — я подумал, что это, возможно, важно. На столе давно уже звонит ваш смартфон.

Глава тридцать третья

— Приношу свои глубочайшие извинения, госпожа капитан! У меня накопилось больше десяти извещений от Королевской Полиции, только такой рассеянный человек как я мог оставить смартфон в режиме полета. Столько работы, я вспомнил про это только тогда, когда открыл на ноутбуке свой чат и увидел сообщения от Лайонела…

У меня тряслись руки и перехватывало дыхание, и я не сразу смогла прервать покаяния Майкла.

— Погодите… — наконец попросила я, справившись кое-как с волнением. — Стойте. Главное, что вы ответили. Расскажите мне про Эльвиру Лидию.

— О. — Майкл помолчал. — Она очень известный художник-постановщик. Так это называется. Человек, который разрабатывает и контролирует весь концепт декораций и костюмов для съемок… она, по крайней мере, занимается именно этим. В Онливуде, если это имеет значение.

Я осмотрелась. Рядом с нами были свободные столики, и это значило, что стоило рискнуть.

Я включила смартфон на громкую связь и положила его на стол. Брент кивнул.

— Если вам интересны детали, хотя я не очень понимаю, право… В общем, Эльвира окончила Школу Искусств года на три раньше нас, но… Поймите, я не хочу показаться сплетником или, не приведи Создатели, чтобы у вас сложилось впечатление, что я ее очерняю, завидую, нет, нет и еще раз нет. Я объективен как художник!

Брент снисходительно кивал.

— Мы так не думаем, господин Майкл, — заверила я. Но если он, как он сам признавался, в молодости был тем еще экзальтированным типом, то или Таллия действительно очень любила его — как друга, или у нее было невероятное терпение.

— Эльвира прекрасна, когда надо придумать и организовать. Руководить. Контролировать. Она великолепно знает все, что касается материальной части: эпохи, особенности архитектуры, одежды, аксессуаров, но как художник она… ну, у нее много соперников.

— Таллия Кэролайн была одной из них? — быстро спросил Брент.

Майкл испуганно замолчал, но ненадолго.

— Эм… да. Да, и Таллия, и я, мы все могли бы составить ей конкуренцию, если бы речь шла об оформлении. Но не о проекте в целом. Понимаете, о чем я? Допустим, те мелочи, в которых Таллия была так восхитительна. Эльвира могла воссоздать в точности то, что было придумано до нее, исторически придумано, уже кем-то, понимаете, нет? Но она не могла на этой основе сделать что-то свое. Она видела, замечала, сразу говорила, если что-то хоть немного грешило против исторической правды, но сама она…

Майкл тараторил, и его беспокойство выплескивалось из динамика через тысячи километров. Я не спешила его прерывать, потому что, с одной стороны, я понимала, каково это — прямо говорить о плюсах и минусах человека куда успешнее тебя самого и как это может быть расценено. С другой стороны — я ждала, что он сообщит что-то важное.

— Они с Таллией были подругами?

— Как вам сказать? — Майкл опять помолчал. — Не такими близкими, какими мы были с ней. Но — да, они много общались, как мне кажется, в основном профессионально. Не уверен, что они обсуждали что-то личное, но, возможно, Таллия просто не говорила об этом мне?

Чтобы он не ревновал. Разумно.

— А как они познакомились? — опять вмешался Брент. — Если у вас были разные курсы?

— Студенческие проекты, — пояснил Майкл. — Эльвира умела находить лучших из лучших. Я нечасто оказывался таким.

— И «Битва Государств»… — подтолкнула я.

— Да, конечно. Помните, я сказал вам, что те, кому надо, Таллию заметили? Эльвира умеет быть благодарной. Это же тесный круг! Представляете, сколько в мире студий? И каждая хочет заполучить себе декоратора, который способен творить чудеса.

— И Таллия получила несколько контрактов? Да? Вы упоминали об этом. Вы знаете, какие и от кого?

— Я сказал, что у нее появились предложения и что она должна была в скором времени подписать контракт, — не очень довольно уточнил Майкл, а я удивилась, какая у него память. — Это немного разное, согласитесь. Да, ей звонили и писали из разных студий, можно сказать, просто разрывали на куски, но Таллия хотела именно исторический проект. Современные глупости ее не интересовали.

— И она его получила, — уверенно заявил Брент.

Я осознала, что мы с ним находимся друг к другу непозволительно близко, склонившись над смартфоном. Даже наши волосы соприкасались. Но я не стала ничего исправлять, это было сейчас неважно.

— Если вы спросите меня, какой именно, я вам не отвечу как Королевской Полиции, — огорошил нас Майкл. — Таллия… была в этом вопросе слегка суеверна?

От досады я чуть не взвыла.

— И вы не знаете, получила ли она договор? — спросила я.

— К сожалению, нет. Могу только предполагать, я хоть и на магвидении, но все-таки остаюсь в среде.

— Премного нас обяжете, — сквозь зубы выдавил Брент, и я испугалась, как бы он не спугнул нашего свидетеля. Майкл и так весь на нервах.

— Таллия показывала мне кое-какие детали. Она была расстроена, считала, что они у нее не выходят. Просила оценить. Но этот период очень сложен и мало изучен даже историками. Крессия, третий век нашей эры, вам о чем-нибудь говорит?

Да, разумеется, мне говорило. Это были поисковые запросы, которые делала Таллия. Именно так я и ответила Майклу. Он засмеялся.

— Конечно, конечно. Но я спрашиваю в историческом плане?

Я покосилась на Брента, а он, не отрываясь от смартфона, будто Майкл мог увидеть его напряженное и недовольное лицо, бросил:

— Мы полицейские, а не историки. Поэтому оставьте ваши загадки для «Клуба Кто, Когда, Почему».

— Я не хотел вас задеть, — забормотал Майкл. Провалиться Бренту на месте, сейчас свидетель замкнется! — Просто… весь магнет только об этом и говорит. И все магвидение. Вы действительно не в курсе?

— Я не смотрю ни то, ни другое, — поспешила объяснить я. — Живу в сознательной изоляции от ненужной мне информации.

Майкл опять засмеялся. Смех у него был невеселый, потому что потеря друга, что говорить, ударила по нему, и все равно это был добрый и грустный, но смех.

— Не могу сказать, что не понимаю вас. — Мне показалось, что он улыбается. — Тогда не буду вас мучить. Альвар II, его дочь Летиция, сын Сезар… Сериал «Отравители», госпожа капитан. Судя по деталям, которые я видел, Таллия могла получить этот контракт. Хотя ей результат и не нравился.

— У нее были шансы?

— Огромные. Понимаете, мало кто делает такие… О, Создатели, я только…

И связь внезапно оборвалась. Смартфон блеснул красной трубкой завершения вызова и вернулся к рабочему столу, затем экран погас.

Мы с Брентом наконец отмерли. Посмотрели друг на друга — опять с непозволительно близкого расстояния, и медленно сели на свои места.

— Почему он оборвал разговор? — спросил Брент.

— Не знаю. Что мы смогли получить? — Я пожала плечами. Нашел прорицателя.

— Да ничего конкретного. Что нам дает этот сериал? Еще одно вложение бешеных денег. В Лагуте…

— Да отстаньте вы от меня с вашей Лагутой, — раздраженно сказала я, сдержавшись, чтобы не сорваться на крик, — какое мне до нее дело…

Я протянула руку к смартфону, и в этот момент на экране загорелся входящий вызов.

— Простите, госпожа капитан, — в голосе Майкла я слышала слезы. Он плакал даже сейчас, когда говорил, но счел необходимым связаться с нами снова. — Я только что понял — я больше не могу говорить о Таллии…

— Нам действительно это нужно, — я постаралась вложить в эти слова все — и сочувствие, и убедительность. — Вы можете сообщить что-то важное.

— Не могу говорить так, как будто она до сих пор жива, — тихо объяснил Майкл. — Но я сделаю все, чтобы ее убийца получил по заслугам. Так вот… О том, были ли у нее конкуренты. Возможно, да. Я имею в виду — как художники. Их ничтожно мало, но они должны быть, по теории вероятности, правда? Но работа в таком проекте — это не только умение художника. Обязательность, сроки, отношения на площадке, требовательность к себе и другим, где необходимо… А работа Таллии в «Битве Государств» и рекомендация Эльвиры много значили.

— Вы не сказали об этом сразу, — упрекнула я, но больше для проформы. Это могло иметь значение — и равно не могло.

— Я не думал, что это существенно, ведь контракт не подписан, — вздохнул Майкл. — Я же сказал, что только сейчас, в разговоре с вами, понял, что с ней случилось. До этого мне казалось, что я предам ее, если выдам ее секрет. Хотя, уверен, она догадывалась, что я тоже догадываюсь, о каком проекте идет речь.

Я покосилась на Брента. Теперь я не включала громкую связь, и он просто сверлил меня мрачным взглядом. Меня захлестнуло удовлетворение: так ему и надо. Я веду расследование, я — действующий сотрудник Королевской Полиции.

— Что давал ей этот проект?

— Деньги, разумеется, и славу. Пусть только в наших кругах, но большего и не требуется. Предвижу ваш вопрос — да, Эльвира там художник-постановщик. — Он в очередной раз вздохнул и умолк, а я вопросительно посмотрела на Брента.

— Спросите у него про квартиру, — прошептал он. — Почему она такая огромная? Зачем она им? Кто делал дизайн?

Я, абсолютно не понимая, к чему вообще был этот вопрос, передала его Майклу, включила громкую связь и положила смартфон на стол.

— Конечно, Таллия, — удивленно ответил Майкл. — Вы разве не нашли проект в ее файлах? Она не любила лишнего, это правда, всегда удаляла ненужное, но это все же портфолио. Хотя все равно не ее профиль… не знаю. Но дизайн делала Таллия, она все показывала мне как другу и как коллеге. Возможно, у меня кое-что сохранилось, потому что я тот еще барахольщик.

— Я не думаю, что это имеет значение, — сказала я. — Если что, мы вас, конечно, попросим…

Брент меня бесцеремонно перебил. Теперь в наших позах не было такой интимной заинтересованности, мы просто сидели на стульях, вытянув шеи, и со стороны, наверное, выглядели комично.

— У меня сложилось впечатление, что квартира слишком велика для двоих. И комнаты для гостей, в которых до сих пор пахнет краской. Томас нам сказал, что и детей они не планировали.

— Дети — не всегда главное, — состорожничал Майкл. Я мысленно покивала: гей-пары обычно довольны обществом друг друга. — Квартира… Они купили ее вскоре после свадьбы, да, она была большой, и мне тоже казалось это странным, но мало ли? Гостевым комнатам просто не нашлось применения. Таллия сначала хотела сделать что-то вроде библиотеки, начать собирать книги, у ее отца была роскошная коллекция печатных книг, но незадолго до смерти он все продал. Если вы не знали, Таллия рано осталась без матери, а отец ее сильно болел в последние годы и постарался обеспечить будущее дочери. Ну и сколько стоит коллекция книг…

Миллионы.

Все-таки Майкл дал нам важную информацию.

Мы с Брентом уставились друг на друга, а Майкл тем временем продолжал:

— Квартира — только малая часть этих денег. Таллия вела скромный образ жизни, все остальные средства вложены в сберегательные счета и акции, я даже не уверен, что у Таллии было из этого наследства что-то на текущем счету. Всем этим она занималась, еще когда была студенткой, я старался не влезать, но ей повезло с финансовым консультантом.

Брент шевелил губами, говорил что-то, я прислушалась, но ничего не смогла разобрать.

— Скажите, а нож, — вспомнила я некстати. — Декораторский нож. Для чего он используется?

Брента перекосило так, что я с трудом удержалась от смеха.

— Кто так ведет допрос, — прошипел он, но я только от него отмахнулась.

— Таллия вырезала им детали, — охотно ответил Майкл. — Изумительное искусство. Она умела резать даже по дереву. Создатели, умела. Умела. Я опять это сказал.

Я испугалась, что он опять разревется и оборвет разговор, но он справился. Я услышала только тихий всхлип.

— Очень редкий и дорогой и очень острый. Я бы не стал брать его в руки. А что?

— Просто спросила, — отговорилась я. Зачем спрашивала? Брент прав. — Вы упомянули, что Таллия мужа любила и он любил ее тоже. Это был счастливый брак, как вы считаете?

— Очень, — уверенно сказал Майкл, не задумавшись ни на секунду. — С ректором Томасом мы общались всего пару раз и очень недолго, но… Я знал Таллию, и она была счастлива. Я до сих пор не могу понять, как так могло случиться. Может быть, это не он?

— Пока это тайна следствия, — поморщилась я, хотя — какая там тайна? Все улики указывали на вину Томаса, все, несмотря на то, что он чудил на следственном эксперименте. Редко, но такое бывало, когда подследственный надеялся на сомнения Суда. — Их семья нуждалась в деньгах?

Я и сама не знала, почему спросила об этом, но Брент вдруг похлопал меня по плечу и одобрительно кивнул. Меня это разозлило, но я сдержалась. Я могла сорваться на Майкле — невежливо и непрофессионально.

— Нет, насколько я знаю, — и снова Майкл не раздумывал. — Таллия получала очень хорошие деньги, а ректор Магической Академии… понимаете сами. Они могли ездить на лучшие курорты. Давайте скажу вам так: я могу месяц провести на вилле на Амальдинах после года работы на таком же проекте, на каком я работаю сейчас. Проблема лишь в том, что такие проекты попадаются не так уж и часто. А «Битва Государств»… я не заглядывал в банковский счет Таллии, возможно, вам стоит?

Я согласилась с ним, подавив смешок. Если бы что-то выяснили, это было бы в базе по делу. Но, наверное, не было ничего. Поэтому я поблагодарила Майкла, сказав напоследок, что соболезную его потере. Он не попрощался и отключился — соболезнование было высказано зря.

Я убрала смартфон и откинулась на спинку стула. Брент смотрел на меня с таким видом, будто ему только что сообщили, что он назначен комиссаром Полиции, а мне выдали предписание об увольнении.

— А вот и провокация, — довольно произнес он. — Как я и говорил. Таллия была невероятно богатой. Почему никто до сих пор не работает с этой версией?

Глава тридцать четвертая

Домой я ехала на такси.

Чтобы сбить с Брента спесь, я немедленно позвонила в Полицию, и мне абсолютно спокойно разъяснили, что все финансовые документы Таллии Кэролайн в безупречном порядке, налоги уплачены, акции не продавали и не покупали, вклады никто не трогал вот уже десять лет, если не считать затрат на покупку квартиры. И то было прямое перечисление со счетов вкладов на счет продавца недвижимости. Такая же эталонная отчетность — по акциям: дивиденды, зачисления, налоги. Никаких продаж и покупок, никаких расходов.

По закону ректор Томас не имел прав на эти средства. Потому что вся прибыль от них считалась прибылью от наследства.

Мимо? Я решила, что да, Брент не стал возражать, но помрачнел. Казалось, о чем-то задумался, но я сомневалась, что он настолько хорошо разбирается в финансовых хитросплетениях.

— Он наследник, — только и сказал мне Брент, изучая счет. Раздельный, я успела сообщить об этом официанту, и от чего Брент стал таким угрюмым — от счета или от финансовых дел Таллии, я так и не поняла. — И встает вопрос: он убийца, а тут один к девяноста девяти, но наследник недостойный.

— И провокация? — поддела я, проводя идентификационным браслетом над платежным терминалом и одновременно открывая смартфон, где напоминало о себе непрочитанное сообщение. Потом я показала сообщение Бренту.

«По условиям завещания Энтони Эдриана, отца Таллии Кэролайн, все неизрасходованные завещанные средства перечисляются в Международный Фонд Медицины и Здоровья. Таллия Кэролайн могла расходовать деньги на собственные нужды неограниченно, но изменить этот пункт завещания отца не могла».

Я представляла, как это работает, но примерно, а уточнять у Брента не рискнула. Вроде бы Таллия не могла менять завещание отца даже своим собственным, но никаких сведений о ее завещании у нас в любом случае не было. Значит, наследование по закону. Если бы они с мужем нуждались в деньгах, Таллия могла снять деньги, перевести их на любой другой счет, и тогда бы они были выведены из-под действия завещания ее отца, но она не делала ничего подобного.

Действительно какая-то провокация?

Сообщения все приходили. Сотрудник, с которым я разговаривала, оказался ответственным, и я узнала, что на текущем счету Таллии была сумма, достаточная для покупки второй такой же квартиры. Половины — точно. И примерно такими же средствами располагал и сам Томас. И никаких роскошеств, ухода от налогов, финансовых махинаций или чего-то еще.

Опять тупик. А версия казалась многообещающей. Но все складывалось так, что убивать Таллию из-за денег, да еще таким жутким способом, Томасу не было никакой нужды. Если бы он имитировал ограбление, нападение, но он спокойно шел с вырезанным сердцем к площади Римео, до этого спрятав руки в вытяжке.

Я начала отключаться уже в дороге. Мне не хотелось ни о чем думать, и даже сообщение о том, что ректор Томас оставлен в камере до завтрашнего утра, меня не обрадовало. Руперт, уже вернувшийся на работу, обставил все так, что Томас спит, комиссара нет, тревожить Суд и Процедурную Комиссию нет необходимости. Я про себя посмеялась: королева могла рвать и метать, но формально даже я, будучи руководителем расследования, не имела полномочий отпустить Томаса под подписку. А Руперт в этом деле был простым исполнителем, не принимающим никаких судьбоносных решений.

Бу встретил меня с выражением морды — лица — короля, которого покинули все верные слуги.

— Отстань, — попросила я. — Я падаю. Сейчас в душ и сразу спать.

Я и в ванной боялась заснуть и свалиться прямо на кафель. Я вообще чувствовала себя разбитой настолько, что несколько раз проверила, закрыла ли входную дверь. Я забралась под одеяло, спихнув с подушки наглеца Бу, и приготовилась тут же провалиться в сон, но не тут-то было. Сон не шел, и вряд ли причиной была усталость.

Почему Томас вышел из квартиры без браслета? Ответ: он надеялся, что его задержат. Если не по дороге, то на площади Римео. И еще заснимут. И непременно выложат в магнет.

Зачем? Он хотел, чтобы об этом узнали? И говорили все, кому не лень?

Это очевидный ответ, не факт, что правильный.

Томас отрезал руки и вырезал сердце. Зачем? Руки были ему нужны? А сердце? И все эти имитации. Все это должно было иметь цель и смысл, но я видела только попытку запутать следствие.

Это и было целью и смыслом? Возможно. А возможно, и нет.

А то, что Гордон сказал про саму имитацию? Это его частное мнение, но он слишком хороший специалист, он не мог ошибиться. Если Гордон считал, что при детальном изучении следы крови больше похожи на те, которые могли бы остаться от самоубийства, значит, именно так и было.

И где, ради Создателей, ректор Магической Академии научился так здорово резать руки?

Я ворочалась, мешая спать Бу, он бухтел, шипел и бил меня лапой. Я перекладывала подушку, начинала считать кроликов, вспоминать все кости в человеческом теле, напевать навязчивые мелодии, но ничего не помогало. Ничего.

Деньги. Да или нет? Я не знала, как крутить эту версию и пытаться на ней что-то построить. У меня была только надежда, что сотрудник, с которым я говорила, передаст Руперту, что я зацепилась за это, а Руперт уже разберется. Он мог, я — нет. И мне даже не было стыдно.

Мы знали практически все, мы нашли все улики. Мы должны были сложить этот паззл, но мне упорно казалось, что мы взяли за образец совсем другую картинку. И поэтому у нас ничего не выходит.

Я снова перевернулась, полежала несколько секунд, встала, сделала прохладней кондиционер. Бу заворчал и шмыгнул под одеяло. Мне было жарко, но прогонять его я не стала, он, в конце концов, был не виноват.

А ведь Томас был главой кафедры исследований пространственных перемещений, неожиданно вспомнила я. Что если он мог вернуться домой, минуя консьержа? Нет, разумеется, я понимала, что эта версия — полный и необсуждаемый бред. Никакая магия не позволит переместиться в пространстве так, как это рисуют в комиксах про супергероев. Это всего лишь движение, то, за счет чего едет магбус, к примеру… Технологии совершенствовались, магии требовалось меньше, затраты минимизировались, прибыль увеличивалась… Нет, ересь, ерунда, исключено. Точно так же в моем прежнем мире была бы абсурдна версия, что склад обчистили инопланетяне, а старушку прикончил вампир.

Я не сразу сообразила, что пищит мой смартфон, а поняв, подскочила и кинулась к нему. Звонить мог Руперт, кто-то из Полиции, Майкл, вспомнивший что-то важное…

Но это был Брент.

— Доброй ночи, — сказал он слишком бархатным голосом.

— Сейчас последует продолжение? — поинтересовалась я. — Вы что-то нашли? Поняли?

— Нет. Я звоню пожелать вам спокойной ночи. Почему-то мне кажется, что вы до сих пор не спите.

Брент был прав, но кто ему позволил?

— Вам напрасно так кажется. Вы меня разбудили.

— Тогда извините. — Он мне не поверил, потому что в его голосе не слышалось и намека на извинение, так, только слова. — Мне очень жаль, что этот вечер закончился так…

— По-деловому, — сказала я и прикусила язык. Как будто были какие-то варианты. — Ну, зато мы выяснили, что деньги Таллии — это мотив, оказавшийся невостребованным. Или у вас уже есть какая-то информация?

— Нет, — Брент усмехнулся. — У меня информации нет. Думаю, до завтра ничего не изменится, а завтра — последний день. Томаса выпустят, вам придется что-то сказать королеве. И мне придется ей что-то сказать, причем отдельно от вас. Уверен, ее величество не будет назначать нам аудиенцию одновременно. Впрочем, вы, похоже, забыли о том, что я отвечаю перед королевой точно так же, как вы.

Я застонала. Я просто запуталась. В какой-то момент Брент с его «я тут главный» довел меня до того, что я и вправду забыла, что королеве потребовался «свежий взгляд». И масса проблем, которые ее, разумеется, не касались, зато затрагивали меня.

— Спокойной ночи, — холодно пожелала я и вернула смартфон на зарядку.

Потом я подумала, поставила кондиционер на два градуса выше, легла в кровать и закрыла глаза. Я не стала размышлять, зачем звонил Брент. Стоило признать, что эксперимент доктора Меган я провалила бездарнейшим образом. Ну или такой человек как Брент был по зубам только ей одной.

«Завтра все это закончится, — думала я. — Так или иначе, но завтра все это закончится. Я вернусь к своим трупам, и мы с Гордоном будем вспоминать это дело, возможно, с досадой, но оно останется воспоминанием. Через шестьдесят лет мой преемник раскроет его так же легко, как я — то дело о серийном убийце. Я знаю прекрасно, что поражения тоже надо уметь принимать. Только выигрывать невозможно».

Брент уберется в свою Лагуту, а мы с Рупертом и Стивеном как-нибудь выберемся пообедать. Мы давно работали вместе, а за эти два дня, кажется, стали друзьями.

«Я возьму один день за свой счет, сяду на велосипед и поеду за город. Куда-нибудь далеко, может, в природный парк. Нет, возьму два дня за свой счет и останусь там на ночевку в кемпинге. За окном будет тихая ночь, сверчки и журчание ручейка. Я успокоюсь и попытаюсь прийти в себя».

Может быть, я с кем-нибудь познакомлюсь. С кем-то очень привычным, с кем не надо будет притворяться и стараться понять намеки. Может быть, из этого даже что-то и выйдет. А хочу ли я серьезных отношений? Наверное, нет.

Мы с Брентом сидели сегодня как… в общем, да, если бы на его месте был Стивен, Руперт, Эндрю, Гордон, хоть сам комиссар, я даже не вспомнила бы об этом. Умеет ли Брент кататься на велосипеде, или все, что он признает, это проклятый чоппер? Демонстрация непонятно чего непонятно кому?

И эти его цветы. Они сейчас стояли на кухне, потому что я не хотела их видеть. И так консьерж посмотрел на меня, словно я собрала этот букет в королевском саду, украдкой, по-воровски. Погубила природу ради какого-то глупого шика.

Зачем Брент подарил мне цветы? С ними идти по улице стыдно, неловко, как человеку, бросившему мусор мимо урны, нарочно, у всех на виду.

Но если Брент хотел меня так задеть, почему подарил цветы перед рестораном? Или это способ показать персоналу, что он платежеспособен? Ну, занимать у меня он не стал, уже хорошо.

Или нет. Я не стану никуда выбираться. У меня полно непрочитанных книг. Парочка ждет своего часа точно. И, кажется, старинные детективы были в моей подборке. Раньше дела расследовали иначе…

Свидетели, опросы, беготня. Ни магнета, ни экспертиз. Зато была настоящая слежка — смешно, но ведь это работало! Никто не считал судебные ошибки, конечно… Как это дело выглядело бы несколько веков назад? Ректора Томаса уже бы давно отпустили, а в убийстве обвинили консьержа? Существовал институт подозрения, так что, вероятно, они оба остались бы под подозрением, потому что вина Томаса очевидна и в то же время он все отрицает. А консьерж… ну, у него был доступ в квартиру.

А руки? Кто и как мог отрезать руки? Консьерж? Томас? А что если консьерж был когда-то работником старинного морга? А Томас… Томас мог быть хириргом? Где? Когда?

В прошлой жизни. Правда же, такие навыки не забываются?

Еще как забываются. Именно поэтому все в лаборатории ходят на вскрытия. Отпуск — и уже теряется твердость руки. Томас так же, как я, оказался здесь совершенно случайно? Когда ему было всего двадцать четыре. Поэтому он так легко согласился на административную должность, хотя до того занимался исследованиями. Врач, возможно, он был когда-то врачом. Может быть, тоже авария. Я могу это проверить? Да, я могу, если выясню, что в двадцать четыре года Томас перенес клиническую смерть или серьезную травму.

Или это так не работает. И я ничего, совсем ничего не докажу.

Я почувствовала, что плачу. Не от обиды, досады и даже не от того, что дело было провалено. Я просто устала, и дикие, безумные, неуместные мысли не давали покоя. Я бы хотела, чтобы их не было, но это было не в моей власти тоже.

Я лежала на спине, глотая слезы, отдавая себе отчет, что наутро буду опухшей и похожей на жертву сотни рассерженных пчел, и не могла перестать плакать. На груди была тяжесть, и я успокоилась только тогда, когда эта тяжесть мазнула меня хвостом по лицу и слегка прихлопнула лапой.

Бу всегда оставался Бу. Мыслящим животным, которого я не могла понять.

— Пушистый засранец, — пробормотала я, обнимая Бу.

И, кажется, наконец заснула.

Глава тридцать пятая

На удивление, спала я хорошо.

Мне не снилась работа — а бывало, что снилась, и во сне я частенько теряла труп. Собственно, это было моим кошмаром: я занималась рутиной, надиктовывала результаты, за моим плечом вытягивал шею следователь, а потом я отворачивалась на секунду, и все, трупа нет. Хорошо, если я успевала заметить, как следователь улепетывает с телом из прозекторской, но чаще всего следователь так и стоял столбом, а труп испарялся. И я, конечно, просыпалась в поту.

Иногда я путала показания. Когда я только начинала самостоятельную работу, всегда боялась что-то сказать не так, и потому во сне мне мерещилось, что я даю показания не по тому делу и не тому Судье.

А вот прежняя жизнь мне не снилась. Никогда, и это было странно, но… за это можно было только быть благодарной. Это было бы слишком больно, и я все-таки считала, что подобного не заслуживала.

Мне не приснился Брент. Это тоже было к лучшему, особенно принимая к сведению его своевременное пожелание доброй ночи. Сейчас, свесив с кровати ноги и выковыривая из-под одеяла очень этим недовольного Бу, я думала, что Брент с таким же успехом мог ворваться в женский туалет. С букетом цветов. Должны же у этого человека присутствовать хоть какие-то понятия о приличиях?

И было всего пять утра. Для меня пробуждение позднее, но учитывая, во сколько я легла, — терпимо и даже похвально.

Я спустила Бу на пол и пошлепала на кухню.

Цветы.

Вот про них я забыла и сейчас застыла в дверях, судорожно вспоминая, как, где и когда я раздобыла это преступление против природы и человечества. Вспомнила быстро, покраснела, занялась завтраком, стараясь не оборачиваться, а потом, не выдержав, отнесла вазу в спальню, заодно заправила кровать.

Кофе, завтрак — пакетированная яичница — и новости: наш магграм. Открывала я их с опаской, потому что информация за ночь могла поступить самая невероятная. И она могла как помочь нам в расследовании, так и помешать.

Ректор Томас спал, попыток суицида больше не предпринимал, ночью, часа в три, проснулся и попросил чего-нибудь поесть. Просьбу удовлетворили, после чего Томас опять заснул сном младенца.

«Сью, деньги как причина преступления было первым, о чем мы подумали. Чисто, я бы сказал, стерильно. Да и банк там такой, что лучше лишний раз в него вообще не соваться. Сканирование лица, голоса, отпечатков, и это все ради одного перевода за коммунальные платежи. Если Томаса признают недостойным наследником, то часть квартиры, принадлежащая его жене, отойдет некоему Сантьяго Луису, он какой-то троюродный брат Таллии и ближайший ее родственник. В Территориях не был и никогда не покидал пределы Конфедерации. В деньгах не нуждается: пластический хирург, аскет и холостяк. Таллия с ним, кажется, даже и не общалась».

Руперт был обстоятелен. А я припомнила, что Таллия не оставила завещания. И доля в квартире, приобретенная на наследство, не считается совместно нажитым имуществом. Но теперь входит в состав наследства самой Таллии.

Я налила кофе и села. Мультиварка пискнула, сигнализируя о готовности яичницы, но мне было не до нее. Яичница могла никуда не спешить, в отличие от нашего дела.

Брент сказал — Таллия спровоцировала мужа. А комиссар сказал, что причина любых преступлений — страх.

Что если они оба правы?

Томас и его жена не бедствовали, даже наоборот. И Томас шиковал — хотя бы с цветами. Покупал их на свои деньги, это можно легко проверить, но вряд ли это существенно. У него был стабильный доход, причем высокий. Мне подобный не снился даже на моей должности, с которой я уже не могла прыгнуть выше, не получив дополнительного академического образования в области права и медицины. Тогда, возможно, я могла бы занять пост в Процедурной Комиссии, но мне это было неинтересно.

Таллия Кэролайн была безумно богата, и — все эти деньги, кроме тех, что были вложены в квартиру…

Стоп.

«Почему квартира не считается частью наследства отца Таллии?» — быстро напечатала я и сразу увидела, как Руперт пишет ответ. В окошке мелькали точки.

«Потому что есть такое понятие, как дата регистрации права собственности на недвижимость». Руперт был куда лучше подкован, чем я.

«Таллия могла так поступить со всеми деньгами?»

«Да. Но не поступила».

Итак, я была права в своих предположениях. Таллия легко могла обойти требование завещания, но не сделала этого. Не хотела? Может быть, не считала эти деньги своими? Или просто не видела в том необходимости. Но квартиру они купили огромную, и обходилось ее содержание недешево. Так почему Таллия пошла на такие траты?

Могла ли она не знать, как работает этот закон о наследовании? Теоретически да, но у нее, по словам Майкла, был хороший финансовый консультант. И очень вряд ли он не предупредил ее о тонкостях, это было не просто непрофессионально — можно сказать, преступно.

«Мартин, мне нужно, чтобы кто-то связался с финансовым консультантом Таллии и выяснил у него, была ли она в курсе этих дурацких коллизий с законом?»

«Практически сразу это сделали. Он умер три года назад, но нам все переслал его преемник. Таллия все документы заверила электронной подписью, если, конечно, она их вообще прочитала».

Я была уверена, что она прочитала и очень внимательно. Майкл говорил, что Таллия была требовательна. И аккуратна. Раз она даже регулярно чистила свой ноутбук, мне бы так, у меня было полно древних учебных фильмов, которые я смотрела, будучи еще студенткой. Руки все не доходили. А Таллия держала свои дела в порядке.

«Мартин, обязательно нужно проверить все удаленные файлы на ноутбуке Таллии. Майкл говорит, она имела привычку чистить данные, может быть, это что-то и даст».

Я глотнула остывающий кофе, сходила за яичницей. Бу трескал остатки корма, пришлось отвлечься и на него — наполнить миску и налить свежую воду. Когда я вернулась, меня уже ждало сообщение.

«У нее даже корзина пуста. Информационщики запустили программу восстановления, как только получили ноутбук, но сама понимаешь, графические файлы отжирают все ресурсы, нужно время».

Хоть что-то.

Потому что очень не вязались с тем, что я узнала про Таллию, покупка роскошной, абсолютно не нужной им для двоих квартиры и ее содержание.

Я закрыла чат, открыла браузер, придвинула к себе еду и быстро проговорила:

— Поиск: закон Территорий о наследовании, действующая редакция.

Завтрак мне не мешал, я быстро — по привычке, мне часто приходится залпом глотать огромный объем информации — читала сухой и местами запутанный, как большинство юридических документов, текст.

Сперва могло показаться, что это упущение, недоработка и, что называется, законотворческая дыра: когда какой-то суровый пункт можно обойти простыми и легальными действиями, как в случае с наследством Таллии. Но при детальном изучении я поняла, что деньги, которые тоже считаются имуществом, юридически меняют собственника, когда зачисляются на другой счет. Разумеется, в законном порядке. Завещание, как и дарение, предполагает волю наследника или одаряемого. Если в отношении части наследства или части дара волеизъявления нет, то они остаются под действием воли наследодателя или дарителя. Это уже не закон о наследовании, а общее право.

Прекрасно, подумала я, и что мне это дает? Кроме того, что Таллия не проявила волю в отношении своего наследства и теперь все перейдет в фонд, как того хотел ее отец?

Она могла желать, чтобы все средства были направлены на науку. Могла в этих деньгах не нуждаться. Или — не нуждалась, как мы выяснили. Могла чего-то ждать и потратить эти средства на что-то еще.

На что? Майкл ничего не сказал, скорее всего, он не знал сам, потому что и изначально ему это не было интересно. Таллия советовалась с ним как с художником, но вряд ли стала бы доставать его вопросами, в которых он все равно ничего не смыслил. И, что показательно, никаких контактов с финансистами у нее не отмечено, а значит, если она планировала во что-то вложиться, то приняла это решение самостоятельно.

А вот во что она могла вложить такие средства? В сериал? Сомнительно, это для человека огромная сумма, а для производства сериала — капля в море. Наверное, не хватит даже на гонорар звезды.

Тогда, может быть, в какой-нибудь грант?

Я ведь что-то читала по поводу грантов в Академии. Не стала тогда вникать, возможно, напрасно. Сейчас я доела завтрак, отправила посуду в машину и открыла базу данных по делу. Там не появилось практически ничего нового, кроме возбуждения нескольких производств Управлением по Борьбе с Хищениями. И везде наш подследственный значился как свидетель, нигде — как подозреваемый. «Даже деньги воровали мимо его кармана...»

Время подходило к шести утра, мне нужно было отправляться на работу. Я быстро умылась, оделась, поворчала на Бу, который с чего-то решил, что подушка моя лежит неправильно и необходимо ее попинать. Потом собралась уже выходить и на спидвее добираться до работы, как — как всегда очень невовремя — ожил смартфон.

На экране был номер лаборатории, и медлить я не стала. Могли сообщить любую новость. Например, что ее величество всю ночь не спала и горит желанием меня немедленно видеть.

— Доброе утро, госпожа капитан, — испуганно пискнула в трубке наш третий референт, совсем юная и неопытная Мэделин. — Меня предупредили, что вы очень рано встаете и чтобы я немедленно соединила вас с госпожой Лидией, как только она позвонит.

— Да, Мэдди, спасибо! — выдохнула я, чувствуя — в который уже раз за эти дни — холодок внутри.

Каждый новый свидетель давал новые ниточки. Так не должно было быть, не свидетели нужны, а результаты экспертизы. Каждая новая информация отдаляла нас от разгадки. Кто-то постоянно приходил и перемешивал детальки ненавистного паззла, к которому и картинки-то правильной не было.

Мне это не нравилось. Но через это нужно было пройти.

Глава тридцать шестая

— Госпожа Мэрианн? Капитан? — Эльвира Лидия словно пробовала все обращения, выясняя, какое из них верное. — Госпожа капитан?

— У нас принято обращаться по званию, госпожа Лидия, — приветливо откликнулась я.

У Эльвиры Лидии был приятный акцент, который бывает у людей, давным-давно не говорящих на родном языке. И мне показалось, что она не очень уверенно разговаривает. Но было ли это вызвано опасением сказать что-то не так или ей было что утаивать?

— Я была на медицинских процедурах, поэтому не отвечала на ваши вызовы. Извините. Паллиацион? Как это правильно… Мне необходимо проходить их раз в три месяца. Я… это правда? Таллия?..

Она всхлипнула. Плачет она или нет, я понять не могла, но она была явно выбита из колеи.

— К сожалению, — ответила я и села на край кровати. Теперь букет был у меня перед самым носом, но я сосредоточилась на разговоре с Лидией. Не до Брента было в этот момент. — Таллия Кэролайн погибла.

— Все Святые, — прошептала Лидия. — Создатели, как же так…

— Ее убили. Мне жаль, и я соболезную вашей утрате.

За свою жизнь я немало видела людей, опознающих погибших близких. И, наверное, очерствела, потому что иначе мне было бы сложно, почти невозможно жить дальше самой. И соболезнования мои давно превратились в какую-то отговорку, как короткое «здравствуйте» человеку, которого не видели бы глаза. Сейчас я произнесла эти слова от души и сама себе удивилась.

Лидия вздохнула.

— Спрашивайте. Я отвечу на любой ваш вопрос.

— Вы были близки с Таллией?

— По-деловому. — Лидия помолчала. — Мы были друзьями? Наверное, можно и так назвать. Как это правильно сказать? Не знакомый, но и не друг.

— Приятель? — предположила я. В фанданском языке точно были слова, которые обозначали и просто знакомого человека, и знакомого на уровне коллеги — как я знала, допустим, Мэдди или ту же Джулию, приятеля — как, к примеру, Руперт или Стивен, и друга, и тут я могла только развести руками. И что-то среднее между другом и приятелем.

— М-м… нет, не совсем, но неважно. У нас были общие интересы. Вы уже знаете, что мы вместе работали над «Битвой Государств»? И как раз сегодня я хотела направить Таллии контракт на работу над новым проектом…

Майкл не ошибся, но я была практически уверена в его догадке. Кому понимать такое без объяснений, как ни ему.

— Вы про сериал «Отравители»? — блеснула я чужими выводами.

— Да, — и мне послышалось, что Лидия несколько растерялась. — Таллия где-то упоминала о нем? С ее суевериями… Глупо, я понимаю. Но это у нее от отца.

— Он был моряком, — кивнула я. И вспомнила про вырезанное сердце. Неужели жива эта традиция? Или Томас продолжал свою игру в клинического идиота?

— Он был владельцем судоходной компании, — поправила меня Лидия. — Но, наверное, можно и так выразиться. У Таллии не было никаких данных, чтобы управлять этим бизнесом, мне кажется, она иногда чувствовала себя виноватой. Так она где-то писала или говорила кому-то про сериал?

Лидия встревожилась, и я не понимала причину. Что такого даже и в том, что Таллия бы всем рассказала о будущем проекте, пусть он и остался бы впоследствии возможным вариантом? Когда человек ходит на интервью, он не скрывает, как правило, от друзей, приятелей, знакомых и от тех, кому в нашем языке не нашлось верного слова, на какую должность и в какую компанию он идет.

— Нет, — сухо ответила я. — Просто один человек понял, что это может быть за проект.

— Саффи, — печально усмехнулась Лидия. — Ну конечно.

И мне ее интонация не очень понравилась.

— Вы находите это странным? Неправильным? Или как?

— Я нахожу это типичным для Таллии, — и Лидия вздохнула. — Я не видела ни один образец для этого проекта. Я просто знала, как она может работать. Другой постановщик потребовал бы портфолио, если вы понимаете, о чем я говорю. Таллия была невероятно талантлива и трудолюбива и очень в себе не уверена. Непостижимо. Готова спорить, Саффи сказал, что я ее противоположность.

Я протянула руку и почесала живот развалившегося на покрывале Бу. Просто чтобы дать себе пару секунд подумать. Майкл был более категоричен, но не следовало передавать это Лидии.

— Он сказал, что вы талантливый менеджер.

— Знать свои сильные и слабые стороны — залог достижения. М-м… Нет, простите. Успеха? — Я кивнула, хотя увидеть меня Лидия не могла. — В общем, Таллия уже включена в предварительный состав съемочной группы.

— Почему предварительный? — насторожилась я. — Были сомнения?

— Только в том, что она подпишет контракт, — пояснила Лидия.

— Вы не были уверены в этом?

Например, Таллия могла отказаться из-за мужа. Если Майкл болтается где-то в Паргиле, далеко от супруга, то и к Таллии на этом проекте могли предъявлять такие же требования.

— Я уже говорила, Таллия была безудержно… нет. Неважно. Не уверена в себе. Я потратила несколько недель, чтобы убедить ее работать со мной на «Битве Государств». Таллия боялась все испортить. Какие глупости, она была гением… Никто и никогда, кроме, может быть, наших коллег, не поймет, какая это потеря для мировой культуры, — убежденно сказала Лидия. — Просто знайте, что мир потерял великого художника.

Я подумала, что отношения Лидии и Таллии были деловыми не в меру, потому что вся скорбь касалась только утраты таланта. Или мне было эту публику не понять. Я попыталась убрать руку — Бу моментально сигнализировал, что я неправа.

— Об отношениях в ее семье вы ничего не знали? — для проформы поинтересовалась я. Ответ оказался очень предсказуем.

— Мы никогда об этом не говорили. Я только знала, что Таллия любила мужа и вышла замуж по огромной любви. Но, понимаете, она была довольно принципным человеком.

— Принципиальным, — машинально поправила я и не успела себя обругать, как Лидия рассыпалась в благодарностях.

— Кроме Таллии, меня никто не одергивал, спасибо. Я начала забывать родной язык, это стыдно.

Меня не удивляла такая реакция. Осознание потери иногда приходит не сразу, как это случилось и с Майклом.

— А что вы можете сказать про Саффи Майкла? — спросила я. — И в чем выражалась принципиальность Таллии?

— Майкл милый, очень способный, великолепный художник, но у него есть большой минус… Магвидение и передачи на скорую руку убили его талант, там все наспех… И он не говорит по-фандански в той степени, в которой требуется. Таллию учили с самого детства, все-таки тогда у них был семейный бизнес. Майкл из тех людей, которым хочется доверять, и главное, он оправдывает это доверие. Неужели вы в чем-то подозреваете его?

Я заверила, что Майкл вне подозрений, и еще раз напомнила про принципиальность.

— Ах, это… ну, только чтобы это не вышло сплетней? Я читала ваши новости. Я не знала ректора Томаса, а теперь ничего не хочу о нем знать. Хотите мое мнение? Мне иногда казалось, что он женился на Таллии из-за денег. Она ничего не афишировала, но в какой-то момент он, наверное, об этом узнал.

И тут начало что-то не складываться. Я перестала чесать Бу и удостоилась чести созерцать обиженный кошачий зад.

— О деньгах Таллии знали вы, знал Майкл, но не знал ее жених?

— О, да. — Лидия ничуть не смутилась. — Попробуйте среди художников найти того, кто разбирается в деньгах. Таллия опрашивала всех более-менее близких знакомых, наконец кто-то из однокурсников или даже преподавателей посоветовал ей своего семейного консультанта. Но перед Томасом она не хвасталась. Это было вообще не в ее… манере?

Вопросительная интонация касалась, конечно, употребления слова.

— Почему вы считаете, что Томас мог жениться на ней из-за денег?

Может, Лидия не очень понимала, что говорит? Путала слова, но так как вроде бы они ложились в беглую речь нормально, я ничего не замечала?

— В Конфедерации есть один крупный коллекционер. Я его немного знаю, он известный филантроп, мы пересекались. Так вот однажды Таллия попросила у меня его контакты, сказала, что раз уж муж упросил ее купить такую большую квартиру, то было бы неплохо в одной из комнат хотя бы частично воссоздать библиотеку отца.

Упросил?

— Простите, — перебила я, — вы сказали — «упросил».

— Да. Я неправильно сказала?

— Что конкретно вы имели в виду?

На том конце линии повисло молчание, но я слышала, как щелкают клавиши: Лидия что-то проверяла. И если она не ошиблась…

— Нет, все правильно. Я имела в виду — «побудить кого-то сделать что-то настойчивыми просьбами», «одолевать просьбами, часто с положительным результатом». Мне надо найти репетитора.

Для Таллии был нехарактерен этот поступок. Покупка этой квартиры — не ее инициатива, а просто уступка.

— А больше она ничего не рассказывала об этом?

— Нет, — уверенно ответила Лидия. — Ничего не рассказывала. Ну, я тоже иногда иду навстречу мужу и детям.

Ее голос дрогнул как-то очень уж странно. Почти сорвался на всхлип, и я не могла понять, с чем это связано. Скорее всего, запоздало проявлялась реакция на известие о смерти подруги, или…

Или мне тоже нужно было кое-что проверить.

— Как вы думаете, Таллия согласилась бы на работу в «Отравителях»? — спросила я. Разговор пора было сворачивать. Главное я узнала — точнее, получила тому подтверждение, не хватало только одной детали.

— Да, разумеется. Если бы я приложила достаточно усилий, чтобы убедить ее в том, что она мне нужна. Поверьте, это не прихоть… М-м… снова нет. Притворство? Кокетство? Таллии не нужно было преклонение и заверение в ее гениальности. Ей нужно было немного поддержки и моей уверенности в том, что она ничего не испортит.

— Спасибо, — тепло сказала я. И моя теплота была вызвана не только тем, что Лидия позвонила и была со мной, как я надеялась, откровенна. Была еще одна причина. — Если мне нужно будет кое-что у вас уточнить?..

— Звоните. Если я буду недоступна, я перезвоню. У меня еще достаточно времени. — Она опять помолчала и спросила надтреснуто: — Он ведь будет наказан?

— Без всяких сомнений.

Я попрощалась, завершила вызов и открыла браузер снова.

Моих скверных познаний в фанданском хватало, чтобы знать, что такое «ложный друг переводчика». Например, та самая невеселая шутка, когда семья соотечественников сидела в самолете и у ребенка в соседнем ряду наш маленький гражданин увидел какую-то забавную игрушку. Может, она действительно была привлекательна, а может, малыш просто был невоспитан, но граждане Конфедерации были неприятно удивлены, когда на соседнем кресле началась детская истерика с криками «дай, дай». На первый взгляд ничего особенного, только на фанданском «дай» значит «умри».

Но это слово — которое мне не давало покоя — имело в фанданском то же значение, что и в нашем языке.

Как она мне сказала? «У меня еще достаточно времени»?

Бу, наверное, решил, что я оделась просто так и никуда уже не собираюсь. Он перестал дуться и залез ко мне на колени, моментально уделав шерстью брюки, но мне было уже все равно. Я ждала, пока мне ответит Майкл.

— Почему вы мне не сказали про Эльвиру Лидию? — спросила я, едва бросив приветствие. — Я понимаю, что в магнете об этом нет информации, но вы должны были сказать?

Майкл вздохнул. Обвинение было напрасным. Если нет информации в сети, значит, ей там не место.

— Она не хочет, чтобы кто-то об этом знал, — наконец произнес он. — Я даже не уверен, что она сказала об этом детям. Мужу — скорее всего, да, но дети привыкли к ее отлучкам и вряд ли что-то заметили. А вы бы как поступили, госпожа капитан?

Честно? Я понятия не имела, смогла бы вообще работать, зная, что у меня еще достаточно времени.

— Таллия знала?

— Да. — Майкл ответил быстро, может, ему было по какой-то причине не очень приятно затрагивать эту тему. — Таллия знала, ее мать умерла от похожего заболевания. Но гораздо быстрее, насколько мне известно. Это было давно, медицина шагнула вперед. Эльвира может прожить еще несколько лет.

— Но у нее все-таки нет никаких шансов, — пробормотала я. — Именно поэтому отец Таллии распорядился насчет завещания подобным образом?

— Я не в курсе таких подробностей, — удивился Майкл. — Знаю, что Таллия переживала после того, как Эльвира потеряла сознание на съемках, но поделилась со мной и просила оставить в тайне. Это все? Извините, у нас тут рабочий день, и я…

— Да, всего доброго, — и я завершила звонок.

Бу дернул хвостом и распластался на моих коленях. Я сидела, сжав в руке смартфон и безотчетно трепя шерсть кота.

Теперь я точно знала, почему Таллия Кэролайн не прикасалась к завещанным ей деньгам.

Глава тридцать седьмая

Быть образцовой гражданкой Территорий мне стало катастрофически некогда.

Кое-как отряхнув брюки, что, разумеется, ничуть не помогло и я так и осталась вся в кошачьей шерсти, я выскочила из квартиры, на бегу вызывая через приложение в смартфоне такси.

Мне не удалось проявить сознательность и экономность. Потому что срочно нужно было сообщить о беседе с Майклом и Лидией хотя бы Руперту, и когда я выбежала из подъезда, меня уже ждал настоящий лимузин.

Все просто: в машинах этого класса есть перегородки, которые позволяют пассажирам разговаривать между собой или кому-то звонить так, чтобы водитель не слышал. И, конечно же, так как пунктом назначения в приложении была указана Королевская Магическая Полиция, с меня не взяли стоимость проезда. Как я буду смотреть в печальные глаза наших суровых бухгалтеров, я не хотела даже думать.

Таксист поднял перегородку, я оказалась в аквариуме. Вокруг меня возникла тишина, почти как в безэховой камере, жуткая, только что я не слышала, как бьется мое собственное сердце, и слава Создателям, потому что это неприятно.

Я набрала номер Руперта. Он как будто ждал мой звонок, но скорее всего, он был по жизни организованным и ответственным. Ответил сразу, меня не перебивал, хотя пересказывала я как испуганная школьница плохо выученный урок — перескакивая с пятого на десятое, каждый раз уточняя, что это, возможно, только мои предположения, и повторяя все сказанное по сто раз. Да, хороший свидетель из меня бы не вышел.

— Это интересный поворот, — сказал в итоге Руперт. — Таллия не прикасалась к наследству, потому что целиком была согласна с последней волей отца. Погоди, я как раз тут смотрю… Да, ее мать умерла, когда ей было всего семь лет, если я правильно посчитал, так что бедная малышка полностью отдавала себе отчет, что происходит… — он помолчал, потом добавил: — Я солидарен с Лидией. Тоже не хотел бы, чтобы мои дети видели меня таким.

Я покашляла. И так мне было не по себе, а представлять, что я оказалась бы на месте матери Таллии или Лидии, мне не хотелось. Но воображение, как назло, разыгралось, так что тему необходимо было сменить.

— Но никто не трогал деньги Таллии, вот вопрос. Так что, текущая версия — Томас облизнулся на капиталы?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Ничего не понимаю в этих делах. Он эти деньги даже и не наследовал, да и зачем они ему? Смотри, Лидия говорит, что Таллия шла ему на уступки. Если она его действительно так любила, то неужели он не мог выторговать себе что-то еще? Квартира, машина, да вроде бы все у них было. Ненавижу это дело, а ты?

Руперт на том конце линии подозрительно мялся. Я напряглась.

— Комиссар сделал вид, что сегодня его не будет. С Процедурной Комиссией я связался, в Королевском Суде обещали передать, что я звонил. Понимаешь? Все, кто может выпустить Томаса, ныкаются по углам.

— Будет жуткий скандал, — предсказала я. — Ты не знаешь, Джон Дональд как-то повлиял на королеву? Или сегодня полетят наши головы?

— Скоро узнаем, — в тон мне напророчил Руперт. — Завтра начинаются экзамены. Ты, конечно, не смотрела новости, а я вот с утра приобщился. Приятного мало, хотя никто заявления из Академии не отозвал.

— Угу, — сказала я, рассматривая остановившийся рядом с нами кэб. В нем не было ничего особенного, мне надо было куда-то смотреть. — А что там по делам, которые возбудило Управление Хищений? Я не очень поняла, о чем это.

Руперт засмеялся. И если бы на его месте был Брент, я бы жутко обиделась, причем, подумав, я осознала, что причины не знаю. Но все, что говорил или делал Брент, было несколько унизительно для тех, кому он говорил или для кого делал, а Руперт умудрялся быть своим.

Брент для нас своим никогда не был.

— Ну, тут довольно забавно, — все еще подсмеиваясь, объяснил Руперт. — На исследования выделяются гранты, об этом ты, наверное, знаешь. Помнишь, я говорил про змеиный клубок? Вот сейчас удалось выяснить интересную штуку. Сама система такая: грант получает кафедра, но под конкретный проект. И отвечает за грант тоже кафедра. Соответственно, если на какой-то проект гранта не хватает, а на каком-то образуются излишки…

Руперт прервался, и я поняла, что должна дополнить.

— То кафедра может эти средства перераспределить. Так?

— Умница. И не сказать, что это незаконно, но… как посмотреть. Например, если есть два равнозначных по важности проекта, и на какой-то выделено средств слишком много, а на какой-то слишком мало, то перераспределение легко объяснить. А если грант, случайно ли, намеренно ли, получил какой-то маловажный проект или, что еще интереснее, проект, ценность и научность которого не подтверждена, спорна, — вот тут уже вопросы.

Я переварила сказанное. Значит, наше Управление прицепилось к такому перераспределению, и оно было настолько регулярным и подозрительным, что пройти мимо специалисты по борьбе с хищениями никак не смогли.

— И много было таких… проектов?

— На первый беглый взгляд — ни одного. Сначала ребята из Управления отметили эти движения, но они профи, ты знаешь. — Я согласно замычала. Спорить с этим заявлением я и не собиралась. — Так вот, они быстро нашли независимых экспертов, с Академией никак не связанных, но авторитетных настолько, что их мнение примет любой Суд. И эти эксперты в один голос заявили, что в среднем на один перспективный проект Академия получала гранты на три-пять малоперспективных, а в целом на это количество приходилось еще и по три-пять паранаучных проектов вообще.

— Э, — беспомощно пискнула я. Примерно схема была мне ясна, но хотелось подробностей, желательно простыми словами.

— Я прямо сейчас смотрю файлы в базе: изучение защитной антибактериальной магии для проведения операций в полевых условиях. Это у нас кафедра превентивных магических технологий медицинского факультета… У них же есть: проект по магической волновой стерилизации хирургических инструментов, проект по магическим защитным куполам для недоношенных детей, проект по защитным магическим подушкам безопасности для транспортных средств — этот совместно с факультетом автомобилестроения.

— Защитные магические подушки звучат не особенно убедительно, — заметила я. — А что они под ними подразумевают?

— Якобы они будут срабатывать при угрозе жизни водителя и пассажиров. Теоретически — вот я тут читаю комментарии экспертов — теоретически возможно, практически же… как перемещение во времени. Я не магический инженер.

— Да я тоже, — утешила я Руперта.

— Ладно, оставим это специалистам. А еще по этому проекту есть замечания, что технология, даже если она и появится, будет слишком дорогостоящей и неэффективной. То есть магические сигналы, которые используются сейчас для срабатывания обычных подушек, себя оправдывают. А дальше — дальше на этой кафедре есть проект, который предусматривает изучение плода в утробе матери и коррекцию времени его рождения с учетом магических полей.

— Что? — переспросила я. Скорее всего, в Управлении не озаботились записать название проекта целиком, и оно прозвучало почти как «с учетом астрологического прогноза».

— А это проект пятилетней давности, финансируется до сих пор, хотя и с очень переменным успехом. Магические поля, которые имеются в каждом человеке на генетическом уровне…

— Мартин, это же полный бред, — уверенно перебила я. — Это я тебе как врач говорю и никакой магический инженер мне для этой оценки не нужен. Магия это нейронные связи. Генетика там конечно, присутствует, но это как с музыкой. У человека без абсолютного слуха при прослушивании активизируется область мозга, ответственная за память, а с абсолютным слухом все иначе… Конечно, тут тоже очень спорные исследования, но… То есть я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Я хочу сказать, что кафедра неплохо так отщипнула от самого крупного гранта в пользу вот этой вот ерунды. Но это даже не главное. Часть финансируемых исследований очень неправильная, только вот людям на этих проектах денег постоянно не хватает, эксперименты проводятся снова и снова, гранты перераспределяются…

Я хмыкнула.

— И — дай угадаю: ректор Томас об этом не имеет ни малейшего представления.

— Да. Как я говорил, Томас в это не вмешивался. Принципиально или еще по какой-то причине. Везде он проходит свидетелем, потому что финальный отчет об использовании грантов подписывает лично он, но кафедр много, исследований тоже достаточно, вполне объяснимо, что ректор Магической Академии физически не в состоянии обеспечить контроль.

Я вздохнула. Не могла понять, то ли с досадой, то ли с облегчением, потому что заниматься этими расследованиями я тоже физически не могла. У меня не было подходящего образования и нужной базы, чтобы понять, как эти гранты вообще получаются и распределяются, как идет налогообложение и идет ли оно вообще, какая прибыль и каким образом, в случае успеха, возвращается грантодателю…

— Ты считаешь, что все-таки Томаса кто-то подставил? — осторожно спросила я. — На всякий случай? А мне показалось, что он со своей политикой невмешательства был на этом посту всем очень удобен.

— Может, и так, — протянул Руперт. — Я намерен дождаться Стивена и поехать в Академию лично.

— Я с тобой, — вырвалось у меня. Это было очень хорошим способом и удрать от Брента, и избавиться от риска быть вызванной к королеве. Мало ли — меня не смогли найти.

— Тогда жду тебя — и отправляемся, — и Руперт отключился.

А я задумалась. Мы стояли в небольшой пробке, но причина ее была в габаритах лимузина, он не мог повернуть, пока не проедет поток. Но я уже и не торопилась.

Итак, Академия и гранты. Большие деньги. Совсем другая игра.

Какие у меня есть возражения против вины Томаса?

Руки, во-первых. Мы так и не выяснили, каким образом он их отрезал. И, во-вторых, даже Майкл сказал, что он не взял бы острющий нож Таллии в руки. Таллия резала им дерево — это значило, что нож был куда более острым, чем медицинские скальпели.

В-третьих, на ноже отсутствовали отпечатки. Что было с остальными уликами, которые мы нашли и приобщили вчера, я пока не знала и в базе данных не было.

Но рук и ножа было достаточно, чтобы у Суда могли возникнуть сомнения. Маловероятно, улики оцениваются по совокупности, но был фактор личности подсудимого, как ни крути, он был. А принимая во внимание ее величество и ее персональную заинтересованность…

Я очень не хотела подниматься к себе. Но лимузин в конце-концов дополз до здания Полиции, и я, провожаемая изумленными взглядами, криво улыбаясь, пошла к лифту.

В приемной было спокойно, только Джилл, которая работала сейчас в авральном режиме, чему-то недовольно обучала маленькую Мэдди.

Руперт и Стивен ждали меня на угловом диванчике и рассматривали что-то в планшете. Вид у обоих был невеселый, но уже не такой убитый и вымотанный, как вчера. Увидев меня, они встали, подошли к столу референта, и Стивен положил планшет прямо под нос Мэдди. Она скривилась, не смущаясь присутствия Джилл.

— Ну что? — преувеличенно бодро сказал Руперт. — Джеймс берет на себя экспертизы, а мы с тобой — в Академию?

— Правильно, делом займитесь, а то рассматриваете неизвестно что, — съязвила Джилл.

— Почему — неизвестно? — мне показалось, что Стивен обиделся. — Фото с места преступления.

— Да? — Джилл мазнула пальцем по планшету, который уже понемногу начал гасить яркость экрана, всмотрелась и пожала плечами: — Ну извини. Мне сначала не то показалось.

Потом, когда это дело стало историей, я не раз спрашивала себя: задала бы я Джилл этот вопрос или нет? И отвечала, что — нет. Мне бы в голову не пришло.

Но Стивен был профессионалом.

— А что тебе показалось?

Джилл демонстративно вздохнула, покачала головой. Не то чтобы она эту пантомиму выдавала всерьез, больше разряжала обстановку.

— Ну, что Сью это все абсолютно неинтересно, я и так знаю. Но вы-то, господа, что, тоже живете в полном отрыве от мира искусства?

Я нахмурилась. Это здесь вообще было при чем?

— Все это, — и Джилл потыкала пальцем в планшет, на котором видна была комната в квартире ректора Томаса, пустое кресло и потеки крови. — А, ладно, я вам лучше сейчас покажу.

Глава тридцать восьмая

Мы переглянулись. Руперт и Стивен были удивлены не меньше меня. Мэдди на всякий случай прилипла к стенке.

— Джилл, — позвала я, — ты точно в порядке? Может, несуществующее сумасшествие Томаса заразно?

— Шутки у вас, криминалистов, — фыркнула Джилл, обошла свой стол и принялась что-то быстро набирать на клавиатуре. — А вообще — не стоит уподобляться известному Шеймусу Майкрофту. Что он там говорил — наплевать, что планета круглая, потому что это никак не поможет в расследовании?

Она удовлетворенно щелкнула по клавиатуре в последний раз, развернула к нам монитор, и пораженная я увидела наше место преступления, только в несколько другом антураже. Стены, завешанные расшитыми золотом зелеными тряпками, какие-то желтые и белые разметки на всем, кресло похоже на трон, но потеки крови — я быстро оживила планшет — потеки крови были точно такими же.

— Что это такое? — выпалила я. Текст сайта был на фанданском, но название «Битва Государств» я опознала. — Откуда это взялось там?

— Кажется, стоит спросить, откуда это взялось здесь, — задумчиво произнес Руперт. — У меня есть логичная версия.

Стивен кивнул. Только я никак не могла сообразить.

— Это вырезанные сцены, — объяснила Джилл. — Их среди отснятых тьма. В книге все описано довольно подробно, но — ах, ну да, ты же не в курсе — сериал снимали с учетом многих поправок, например, возраста персонажей… вот эта сцена самоубийства… неважно, тебе все равно имя ничего не скажет, ее тоже вырезали в итоге, потому что могли нарушить законы в ряде стран.

Самоубийства.

Как там сказал Гордон?

— Чтобы ему провалиться, — проговорила я, имея в виду Томаса, и пояснила: — Гордон взял данные из медицинской карты Таллии и обработал в программе. Это, наверное, есть уже в базе. — Руперт кивнул. — А не для заключения он мне сказал, что картина пятен крови ему напоминает именно самоубийство…

— Гордон так сказал? — переспросил Стивен.

— Да. Он выразился — хоть убей, но пятна похожи на те, которые должны были остаться от крови, натекшей из разрезанных вен.

Мы опять обменялись взглядами. Джилл олицетворяла живейший интерес к происходящему, а вот Мэдди была жутко бледная. Я даже подумала на мгновение, что стоит перевести ее куда-нибудь в менее кровавое место. Толковая девочка, она всему научится, но для лаборатории слишком впечатлительная.

— Томас видел это на этом же сайте или в другом месте? — веско заметил Руперт. — Как думаете, он интересовался «Битвой государств»?

— Здесь еще есть такие фото? — я повернулась к Джилл.

— Нет. Только одно. Хорошо хоть это есть, киношники не очень любят признаваться, что вырезали сцены...

— Значит, в другом месте, — заключила я. — И это место — ноутбук Таллии.

Я начала кое-что понимать. Очень смутно. Но это тоже была только догадка.

— Может, он сначала хотел имитировать самоубийство? — предположила я. — Но в процессе понял, что вряд ли получится. И следы от удушения, и вообще. В книге и фильме это эффектнее сделать на троне, — я мотнула головой в сторону монитора Джилл, — а в реальной жизни…

— Думаю, это уже не столь важно, — Руперт очень тепло улыбнулся Джилл. — Ты понимаешь, какую помощь ты нам оказала? Ты дала невероятно важную улику, даже не будучи следователем.

Джилл небрежно пожала плечами и царственно уселась в рабочее кресло. С ее губ не сходила довольная улыбка.

— Пригласите меня на ужин, мальчики, и обязательно скиньтесь, иначе я вас разорю.

Мы рассмеялись. Казалось бы, находка была незначительной — на первый взгляд, на самом же деле она выдала ректора Томаса с головой.

Не спонтанное решение разделаться с женой, а спланированное убийство. Осуществленное, и вполне успешно, раз срок пребывания под стражей ректора Томаса уже подходил к концу.

Я вытащила из кармана смартфон и набрала номер дрожащими руками. Такими дрожащими, что это заметили все, и Руперт, сразу поняв, кому я звоню, забрал у меня смартфон. Я благодарно кивнула и вытерла о брюки влажные ладони.

— Госпожа Лидия? Это полковник Мартин Руперт из Королевской Магической Полиции Территорий. В «Битве Государств» была вырезанная сцена с самоубийством, кто делал для нее декорации?

В приемной, кроме нас, торчали только два эксперта, работавшие над другим делом, но это не значило, что они не были в курсе нашего расследования, вся лаборатория все знала, и Руперт включил громкую связь и положил смартфон на стол.

— В «Битве Государств» были две сцены самоубийства, которые не вошли в сериал. — Голос Лидии звучал удивленно, возможно, она действительно недоумевала, что никто из нас не знаком ни с книгой, ни с сериалом. — Какая именно вас интересует?

Джилл рискнула, легла на стол и проговорила в трубку с придыханием:

— Госпожа Лидия, я, наверное, лучше объясню. Я Джилл Энни, референт лаборатории, и я в восторге от сериала! Это удивительная работа, особенно декорации и…

Руперт многозначительно кашлянул.

— Простите. Мы имеем в виду сцену самоубийства королевы Джозефины. Та, в которой она вскрыла себе вены, — смутилась Джилл. — Трон, залитая кровью комната...

— Ах, эта. Ее делали наши специалисты. Это же графика, но графика очень точная.

Я закусила губу. Это практически все объясняло, и вот…

— А могла эта сцена попасть к Таллии? Или так: когда эти кадры оказались в магнете? — спросил Руперт.

— В магнет официально все выложили… дайте припомнить, уже когда заканчивался последний сезон. А у Таллии, конечно, была эта сцена, она ведь работала над деталями. — Лидия секунду помолчала. — Кажется, вам не очень понятно, я объясню, хотя и не понимаю, зачем… но неважно. Видите ли, сериал — это затрачиваемое… затратное производство, некоторые вещи проще снимать натурой, по старинке, но, к сожалению, в таком случае это ограничит возможность показа в разных странах. Поэтому мы в конце концов были вынуждены убрать все сцены самоубийств. Сами декорации остались, там еще снимали сцену, когда королева-аббатиса Джоанна оплакивала преступную и распутную дочь — попробуйте отобрать у такой звезды, как Анна Рикарда, подобный эпизод, это же вершина ее карьеры. Так вот, из-за законодательства многих стран мы не можем сажать, как это делали раньше, актера, накладывать грим, разливать краску, мы используем компьютерные технологии для общего плана, а декораторы уже работают над деталями. Таллия делала все живые декорации, даже нашу покойную Джозефину. Да, конечно, у нее были планы этой сцены. Жаль, что вырезали, это великолепная работа.

Эльвира Лидия была многословна, но никто из нас не осмелился ее перебить. Я и Руперт знали о ее болезни, Стивену уже успел все рассказать Руперт, а Джилл и Мэдди никогда не стали бы вмешиваться.

Я подумала, что Лидии не так уж часто выпадает возможность рассказать о своей работе. Много ли зрителей обращает внимание на титанический труд, который проделывают художники и декораторы? Единицы. И Майкл говорил точно так же — кому надо…

Было что-то общее с нашей работой экспертов.

Мы узнали: у Таллии были эти кадры, а значит, их вполне мог увидеть и детально рассмотреть Томас.

Но в рассказе Лидии была одна странность.

— То есть вся эта картинка, которая лежит на сайте в магнете, она нарисована на компьютере? — еще раз уточнила я. — А что тогда делала Таллия? Мелкие детали? Для крупных планов? — щегольнула я термином из мира кино.

— Таллия делала королеву, — терпеливо объяснила Лидия. — Мы не можем снимать актера — сериал запретят к показу во многих странах. Поэтому вместо суток работы от установки декораций до съемок мы тратим недели на отрисовку и шарнирную куклу. Таллия работала с этой куклой. Если быть совсем точной, с руками, остальное тело делали гримеры.

С руками? Я почувствовала, как мои глаза от удивления полезли на лоб, и судя по лицу Стивена, я не ошиблась: он еле удержался от совершенно неуместного сейчас смешка, а Руперт серьезно кивнул.

— У Таллии дома какое-то время находились руки? — сдавленным голосом спросила я. Все же мне стоит научиться сдерживать свои эмоции. Это в трупах я привыкла обнаруживать разное, но трупы к этому были уже равнодушны, а в беседах со свидетелями все было намного сложней.

— Руки шарнирной куклы, да, — подтвердила Лидия. — Очень дорогая вещь, у нас на студии таких кукол пять штук — их можно комбинировать, создавать из двух-трех кукол разных персонажей. Они обычно изображают покойников, спасибо жесточайшему контролю со стороны цензоров.

— А как они выглядят?

Неужели я сейчас получу одно из важнейших подтверждений в этом деле? Да и все замерли, даже Джилл так и лежала грудью на столе, боясь пошевелиться.

— Я могу вам прислать фотографии, — сказала Лидия. — Вам руки или всю куклу? Но чтобы вы не страдали… не терзались… это анатомически точная копия человеческого тела. Если вы смотрели сериал «Скелеты»…

Джилл восторженно застонала.

— ...Там эти куклы задействованы постоянно, потому что героиня — антрополог и патологоанатом. Сейчас их оцифровали, «Скелеты» не имеют такого бюджета, как «Битва Государств».

— Как долго руки были у Таллии? — почти интимно поинтересовался Руперт. — Примерно — неделю, две?

— Месяц, наверное, — не очень уверенно отозвалась Лидия, — может, больше. Я могу поднять записи. Их привозила специальная машина и увозила тоже, эта кукла стоит как небольшой самолет.

— И хранила их Таллия, выходит, очень осторожно?

Я застыла. Перестала дышать. Руперт задал верный вопрос, и если сейчас выяснится, что Томас к этим рукам не мог прикоснуться…

— Когда части куклы находятся у декораторов, они могут мешать ими карри или чесать себе спину. Главное, что мы получаем их обратно в целости и сохранности.

И совсем здорово, если они могут проверить, что делали с этой куклой, пока никто не видит. Но что-то в интонации Лидии показалось мне странным.

— Что с руками делали? Таллия имитировала на них разрезы? — продолжал Руперт.

Я опять начала дышать. Все равно от моего кислородного голодания ответ Лидии никак не зависел.

— Да, — в тоне Лидии отчетливо звучало недовольство. Я не могла разобрать, чем или кем. — Если бы вы не спросили, я бы не вспомнила. Теперь у меня нехорошее чувство. Уже не исправить, и от этого мне очень больно. Я высказала Таллии претензии за неаккуратное обращение, я была тогда на взводе из-за новых препаратов. Мне показалось, Таллия на меня не обиделась. И все равно я была несправедлива.

— Можно подробнее? — нетерпеливо попросила я. — Что именно было с руками не так?

Лидия немного помялась. Джилл, воспользовавшись паузой, пыхтя, сползла со стола и откинулась на спинку кресла. Руперт положил мне руку на плечо.

— Кожа, которую мы даем, расходный материал, ее не жалко. Но я видела, что Таллия подрабатывала с этими руками еще на каком-то проекте, или — не знаю, как тогда объяснить. Их как будто много раз разрезали, ампутировали кисти и потом собирали обратно. Это несложно, если понять принцип и внимательно прочитать инструкцию. Не то чтобы рукам это навредило, меня сильно задело, что Таллия использовала наш реквизит для кого-то другого. Но, может, и нет, я сейчас понимаю, как было неладно… нет. Нелепо это обвинение, хорошо, что я ограничилась неаккуратностью. Сейчас бы мне было трудно себе это простить.

— Вот и ответ, — в сторону сказал Стивен, а Руперт спросил:

— Где сейчас эти руки?

— Их забрали для съемок «Места происшествия». Новый сезон, и бедных кукол для оцифровки разбирают на атомы. Они вам нужны?

— В таком случае нет. Спасибо вам, госпожа Лидия. Вы нам помогли. Не представляете, как. — И Руперт, покачав головой, успокаивающе добавил: — Таллия ни в чем не виновата, но и вы не ошиблись. Я не могу вам всего сказать, но это правда. Спасибо и до свидания.

Смартфон показал завершение вызова и погас. Мы стояли и смотрели на него, только Мэдди всхлипывала где-то в углу. Руперт опять покачал головой:

— Но если бы вы высказали Таллии все до конца, возможно, вы спасли бы ей жизнь.

Глава тридцать девятая

— Это слишком жестоко, Мартин, — вздохнула я и убрала смартфон. — Но ты и не сказал ей это в лицо.

— Мы получили ответ, — повторил Стивен. Да, без всяких сомнений. Случайно, просто стечение обстоятельств: сначала Джилл с ее любовью к сериалам, потом — Эльвира Лидия, которой задали правильные вопросы.

И все-таки это был не конец.

— Но не получили доказательства, — возразила я. — Руки как улики потеряны. Это и хорошо и плохо. Томас планировал преступление и готовился к нему. Если никто ничего не нашел по запросу о муляжах, можно его отзывать… Или пока не стоит. Может, нам повезет.

Руперт взял со стола планшет и с тоскливой миной его пролистал.

— Глухо, как в склепе, — пожаловался он. — Муляжами не пахнет. Но эти руки стоимостью в половину крыла «Магбаса» Томас покромсал знатно.

— Да, и мы не можем приобщить их к делу, — проворчала я. — Даже экспертиза уже ничего не даст. А телефоны в приемной комиссара, наверное, скоро взорвутся. Поехали в Академию. Хотя, скорее всего, не имеет смысла. Давайте сойдемся на том, что у ректора съехала крыша, и отдадим его доктору Меган.

Я кривила душой. Потому что у нас теперь было все — способ, возможность, орудие преступления. Мы нашли все, кроме мотива.

Точнее, у нас появилась версия — отмотать бы время назад! — что ректора Томаса кто-то подставил. Не в первый раз мы об этом подумали, но сейчас эта версия становилась основной.

Если мы с Рупертом выясним, как мог кому-то помешать ректор, в каком месте и в какое время он перешел дорогу тем, кто успешно развлекался с грантами, и как эти люди смогли обставить все так, что мы не видели их на видеозаписи. Пока видео было единственным, что делало версию шаткой.

Хотела бы я, чтобы все оказалось именно так? Обвинительное заключение, в котором указаны совершенно другие люди, те, которых пока мы не знаем? Или мне было все равно?

Руперт терпеливо ждал, Стивен уже убежал куда-то, Джилл клацала по клавишам, Мэдди складывала в папку бумаги — да, как ни странно, но бумажное производство себя не изживет, наверное, никогда, и все заключения мы до сих пор распечатываем. Кто-то в Процедурной Комиссии очень боится, что магнет однажды упадет вместе со всей информацией, наступит технический апокалипсис или начнется бунт машин. Поэтому у нас до сих пор стеллажи и папки.

Я тряхнула головой, возвращаясь в реальность. Рассуждать и пытаться оттянуть неизбежное можно сутками, а времени у нас нет вообще.

— Не хочешь, чтобы версия с Академией подтвердилась? — понимающе спросил меня Руперт. — Придется все начинать сначала. И все, что мы нашли, окажется ответами в конце учебника. Так?

Я кивнула.

— Так бывает, — улыбнулся мне Руперт. — Редко, но тебе повезло.

Он подразумевал хрестоматийный случай, который мог попасть в учебники, но я предпочла бы, чтобы все ограничилось нашим архивом.

— Спасибо на добром слове, — простонала я и вздрогнула от звонка служебного телефона. — Поехали, раньше начнем, раньше закончим.

— Нет, подожди, — резко остановила меня Джилл. — Сью, я не знаю, куда ты там собралась, но спустись, пожалуйста, в лаборатории.

Я посмотрела на нее в упор, а Джилл положила трубку и опять занялась писаниной.

— Там может быть что-то важное, — сказала я Руперту. — Поезжай пока один, я приеду позже.

Пока я спускалась, думала, что же эксперты могли отыскать. Что-то на найденных нами вчера уликах, другие варианты не приходили мне в голову. И, не приведи Создатели, это что-то сейчас обрушит все, что мы выстроили, и приведет нас прямиком в Академию. Хотя если прямиком, не так плохо…

Учитывая, что с минуты на минуту разверзнется ад с короной на голове.

Очень быстро я поняла, что у нас разместился филиал этого ада. Еще с порога я услышала Гордона и Брента, и говорили они на повышенных тонах. Брент меня не удивил, а в случае Гордона это могло значить одно — на него давят, и сильно, он уже готов сдаться, и ему срочно нужна помощь. Проклиная Джилл, которая могла бы мне все сказать сразу и я успела бы подготовиться, я вбежала в кабинет и замерла на пороге.

Ничего ужасного не происходило, просто Гордон, как мне показалось, собирался побить Брента планшетом. Нужно было быстро разыскать Стивена, потому что одна я Брента бы не удержала.

— Доброе утро, господа, — поздоровалась я, наивно надеясь, что мое появление снизит градус ссоры. Надеялась зря.

— Вот и вы, — бросил мне Брент. Еще и с таким видом, будто я ему денег должна. — Объясните, пожалуйста, господину Курту, что мне срочно нужны заключения.

— Какие заключения хочет получить господин Брент? — по-деловому, принимая игру, спросила я у Гордона, и он охотно подхватил свою партию.

— По уликам, изъятым вчера из квартиры ректора Томаса. Вполне возможно, мы вчера осмотрели не все, поэтому группу я уже отправил… Томас должен был использовать перчатки, мы их не нашли, хотя — Сью, он рисковал бы, конечно, — кто мешал ему спустить их в канализацию. Порезал на куски, вот и засор практически исключается.

— То есть ни биочастиц, ни отпечатков? — уточнила я. Обидно, но если бы все это обнаружили, было бы даже не удачей, а настоящим «роялем в кустах», как в плохой книге. Томас не зря продумывал все до мельчайших деталей.

— Как сказать, госпожа капитан? — Гордон картинно развел руками. — Отпечатки и биочастицы есть, и даже и то, и другое принадлежит нашему подследственному.

— И в чем тогда дело? — рыкнул Брент. — Давайте заключение и я пошел писать.

— Не спешите, Брент, — оборвала его я. — Здесь только я решаю, кто, когда и что будет писать. А еще в этих стенах действует незыблемое правило — никто, никогда и ни при каких условиях не давит на сотрудников этой лаборатории. Не будите во мне зверя, он и так не высыпается последние дни.

Я уже поняла, в чем загвоздка и почему Гордон упрямится. Бренту, как многим следователям, это было невдомек. Только обычно такие следователи не вели расследование сами, а оставались на побегушках. Сейчас нам крайне не повезло.

— Я дал вам предварительное заключение, — набычился Гордон. — В нем ясно написано, что отпечатки и биочастицы подследственного на всех образцах присутствуют. Вы же требуете, чтобы я его переписал.

— Потому что меня не устраивает такая формулировка! — взорвался Брент. Под дверью кто-то заскребся — пришли посмотреть, вернее, послушать, кто и почему так орет. Брент уставился в свой планшет. — «На представленных для экспертизы образцах...» Целый список!.. «...присутствуют смазанные отпечатки и биологические частицы, принадлежащие Томасу». Вместе с кучей других отпечатков и частиц!

Я отобрала у Гордона планшет и пролистала заключение. Ни к чему придраться я не смогла, даже если бы и захотела, напротив.

— Мы ученые, мы работаем с представленным материалом, — холодно сказала я. — Все, что мы обнаруживаем, мы отражаем в заключении. Если на всех образцах есть другие отпечатки — они там есть. Любое отступление от этого правила считается фальсификацией доказательств.

Брент посмотрел на меня с нежной ненавистью. Так смотрят, наверное, на детей, утомивших расспросами, на которые стыдно отвечать. Не потому, что что-то звучит неприлично, а потому, что вопрос очень глуп и не всегда простителен даже ребенку.

— Госпожа глава лаборатории! — Вот это да, такого я от Брента не ожидала. — Объясните мне, зачем тогда подобное заключение, если оно никак не влияет на следствие? Вся эта требуха, — он потряс своим планшетом, — просто куча дерьма и ничего не стоит, как любая куча дерьма.

— Вы сегодня не в духе, — ответила я спокойно и вернула Гордону планшет. — Господин Курт, прошу вас, оформите окончательное заключение и загрузите его в базу. Какие выводы сделает следствие… сделаю я как следователь, уже мои проблемы. И спасибо вам за работу.

Брент состроил невероятное выражение лица. Такое выглядит всегда смешно: «Посмотри, как сильно я на тебя рассержен». Создатели, да ну и что?

— Пойдемте со мной, Брент, мне нужно сообщить вам кое-какую информацию.

Мне не хотелось делиться с Брентом. Тем более с таким — озлобленным, похоже, даже отчаявшимся. До сегодняшнего утра он держал себя в руках, может быть, ему уже успели позвонить из дворца?

Мы прошли в небольшую пустующую комнатку. Пока мы шли, все собравшиеся в лаборатории делали вид, что оказались по соседству с нами случайно и вообще, абсолютно никак не любопытны. И сверлили нас взглядами, такой вот поведенческий парадокс.

— Что с вами, Брент? — спросила я, садясь в кресло. — И я не шутила, когда говорила, что в этой лаборатории мои правила.

— Говорите, что хотели, — милостиво разрешил Брент. Он садиться не стал, привалился к стене и теперь не смотрел на меня совершенно. — Все, что вчера было найдено, можно выкинуть под хвост вашему ксенокоту.

— Особенно руки, — съехидничала я. И вроде бы сильнее мрачнеть Бренту было некуда, но он изыскал возможность. Да, это я нашла руки, с этим ему нужно смириться. — Все равно этот пластик нам особо ничего не дает в плане наличия отпечатков. Четких или нет, главное, что мы можем с определенной степенью уверенности утверждать, что он из квартиры ректора.

Я понимала Брента. Когда он нашел эти улики, а я еще не нашла ничего, мне от досады хотелось реветь. Брент хотя бы злился.

— Или он поделился им с соседями по доброте душевной.

— Есть еще следы крови. Я понимаю, вам хотелось, чтобы ваши улики сработали на все сто. Так не всегда бывает. Что не преуменьшает ваш вклад.

Руперт уже ехал в Академию, а мне опять все карты спутал Брент. Но сейчас, когда причина его гнева стала мне понятна, я не могла на него злиться. Он единственный раз отличился, и такая вот незадача. С его характером сложно примириться с поражением, но придется, деваться некуда.

— Если вы перестанете стоять столбом, мне будет проще рассказывать, — предложила я. Брент нехотя, но сел в кресло. — И скажите, что все-таки был за повод мне позвонить?

Я заморгала, не веря собственным глазам. Брент стер с лица недовольство и улыбнулся. В его улыбке не было ничего, что могло бы вызвать у меня неприязнь — но мне не понравилось, что он улыбается. Он не должен был улыбаться, словно мы сидели где-нибудь на курорте, потягивая вино и разговаривая о разном.

— Я планировал проводить вас домой. Не вышло, потому что все пошло наперекосяк из-за этого Майкла. Да, вы мне скажете, что он главный свидетель, один из главных, что его показания очень важны, что мы с вами только коллеги. Вы мне не нравитесь как коллега, капитан Мэрианн, с вами невозможно работать, вы не признаете ничей авторитет…

— Что? — опешила я. — Брент, вы что, говорите с зеркалом?

Он то ли не услышал, то ли успешно сделал вид.

— Но если бы мы с вами встретились в иной обстановке…

— Вы за мной пытаетесь еще и ухаживать? — съязвила я. Не то чтобы мне это было непонятно — смущала причина. Если бы дело тянулось как патока, я бы решила, что Бренту скучно, но мы неслись как загнанные вкрай кони.

— Именно что пытаюсь, — буркнул Брент недовольно. — Вам все приходится говорить прямо. Я чувствую себя как покойник на вашем столе, голый и беззащитный, и скрыть ничего не могу. Вы что, не поняли это по букету цветов?

Насчет букета у меня было много мыслей. Например, ректор Томас баловал этим свою жену, и что потом он с ней сделал — мы знаем.

— Допустим, вы могли бы выразить свой интерес ко мне как-то иначе, — парировала я. — И да, говорить принято прямо, чтобы это не было расценено как домогательство. Прежде чем оказывать знаки внимания, хорошо бы удостовериться, что другой человек согласен их принимать.

— То есть вы не согласны?

Я догадывалась, что Брент это спросит, ответ у меня уже был готов.

— Мы коллеги против воли не то что нас обоих, тут все против такого сотрудничества, кроме ее величества. И поскольку мы коллеги, сочтем за лучшее оставить романтику в стороне, она никак не поможет делу. Мне с утра звонила Эльвира Таллия…

Брент слушал меня, не перебивая. Я все ждала, когда у него сдадут нервы и он выскажет что-то в своей противной манере, но он сидел, постукивая ладонью по подлокотнику, и нервировал этим меня. Стучать он перестал только тогда, когда я дошла до Джилл и сполна насладилась его растерянностью. Еще бы — когда одну из важнейших улик обнаружил ассистент лаборатории, вообще не имеющий к расследованию отношения. А вторую улику обнаружила я, а третью — Руперт и Стивен…

— И вы считаете, что ректора подставили? — только и спросил Брент, когда я закончила. — Хорошая версия… ее величество она очень устроит. Ее устроит, но не меня.

Мне тоже не нравилась эта версия, но я не собиралась ее опротестовывать без достаточных доказательств. Брент со вздохом пояснил:

— Ректор Томас чего-то боялся. Это версия самого комиссара. У вас есть варианты, что вызвало у него такой страх, капитан? У меня есть.

Глава сороковая

Я хмыкнула. Можно спросить самого Томаса… Только трогать его сейчас очень опасно. Наверное, бейлифы, наученные Рупертом, делают вид, что он спит.

— У вас было столько версий его тайных страхов… Боюсь даже спрашивать, что вы выдумали еще.

Как разобраться в голове этого человека? В состоянии ли он сам себе объяснить, что думает и почему, и не слишком ли непосильную задачу поставила передо мной доктор Меган?..

Я вспомнила про суд и свидетеля, который, по мнению Брента, не врал. Доктор Меган сказала: «Сосед правильно понимал, что это являлось не избиением, а нормальной человеческой реакцией на оскорбление. То есть на измену жены». Так что же Брент считал нормальной человеческой реакцией?

— Мне придется начать с давнего дела, — известил меня Брент. — Эта старуха Меган наверняка вам уже рассказала о нем, она не могла не похвастаться, как обливала помоями человека, который честно признавался во всем Суду.

Это было интересное начало. И, несмотря на то, что меня так и подмывало оборвать Брента и осадить его, рявкнуть, в конце концов, я молчала. Как бы он ни отзывался о докторе Меган, я не сомневалась — она сама бы остановила меня и велела дослушать.

Все же я мрачно посоветовала:

— Доктор Меган заслуживает уважения, Брент. Она ученый с мировым именем, великолепный специалист, автор множества научных работ и работающих способов лечения.

— Бросьте, — протянул Брент с тоскливым выражением лица. — Да, она лечит тех, у кого совсем плохо с крышей, никогда не вдавался в подробности, вам тут как врачу видней. Но когда она говорит о людях с чуть отличной от ее точкой зрения и записывает их в число своих пациентов…

Он замолчал, я ждала. Перебивать его было рискованно. Пусть он скажет, как с его стороны выглядит тот суд, и тогда, возможно, мне многое станет ясней.

— Чтобы вы не плавали в событиях, — заговорил Брент. — Женщина упала с лестницы, сначала считали, что обычный несчастный случай. Оступилась, не удержалась, бывает, потом обнаружили, что у нее на теле куча следов побоев. «Куча» — это выражение трупореза, с которым мне довелось работать. Не ищите в материалах — там он выражался научно. Побои были систематические и длительные, меня это не волновало, я занимался только непреднамеренным убийством. Что подследственный виноват, у меня сомнений не было, я признаю авторитет судебной экспертизы, а по всему выходило, что он жену чуть ли не столкнул. Не в этом дело, мне на его судьбу было плевать совершенно, как и на повод, почему он лупил жену. Из ревности, но согласитесь, это исключительно их проблемы.

Я не удержалась от смешка.

— Брент, вы вообще себя слышите? Вам было плевать, что человек избивал жену?

Временами мне казалось, что общее мнение о Бренте не соответствует истине. Да, он невоспитан, он хам, зануда и нарочно игнорирует все правила поведения, принятые в нашем обществе. Он высокомерен, заносчив, он шовинист и бравирует этим. Но если с ним найти общий язык — все уходит, словно это у него показное, нечто вроде защитной реакции. А временами, вот как сейчас, я начинала думать, что это я слишком плохо знакома с ним, а все остальные, напротив, чересчур хорошо, и никто не обманывается его редкими искренними улыбками. Да и насколько уж искренними, откуда мне знать, где Брент настоящий?

— Капитан, ревность — это то, что неподконтрольно, — снисходительно пояснил Брент. — Это чувство, как холодно или жарко. С этим невозможно справиться. Ревность — необходимая часть любви. Вы же не будете утверждать, что на солнцепеке вам холодно, а в ледяной ванне — жарко?

Я вздохнула. Когда я только получила диплом, любила рассказывать, как оно обстоит все на самом деле, но за столько лет меня это утомило, к тому же редко, но бывало, что мнение науки люди просто не слышали. Брент, как я была уверена, из таких упертых.

— Ревность рассматривается как стремление сохранить значимое для себя благо посредством противоправного действия, — процитировала я. — Первые проявления ревности могут начаться в семье, когда дети считают, что не получают от родителей равноценного внимания. В школе, если соревновательный дух в классе поддерживается неправильно. Поэтому существует масса курсов для родителей, даже в магнете их тьма, они официальные, лицензированные государственными службами, и это я не говорю о том, как готовят учителей и педагогов. В любом случае ревность — реакция приобретенная, у ваших примеров с жарой и холодом совсем другая природа…

Я наблюдала за Брентом. Он скучал и выражал это демонстративно: положил ногу на ногу и нетерпеливо ей покачивал.

— В том, чтобы сохранить любимого человека, преступления нет, — отрезал Брент. — Скажу больше — нет ревности, и так ли тогда важен тот, кто рядом? Если нет разницы, останется он или уйдет?

Я пожала плечами. У человека всегда есть свобода выбора, но нам сейчас ревность была не важна. Из ревности не убивают, тщательно готовясь, это уже патология, а ее у Томаса доктор Меган не нашла. Но я сама случайно толкнула Брента не туда, надо было возвращать его к теме.

— Так вам все равно, почему он убил жену, или нет? — спросила я. — Вы уж определитесь.

— В этом деле мне было все равно, — пробормотал Брент. — Потому что результаты экспертизы шансов уже не давали. — Своевременное замечание. — Неважно. С Меган мы сцепились из-за свидетеля. Она считала, что он ненормальный и что его показания нельзя принимать во внимание.

Доктор Меган говорила мне то же самое. И теми же словами, но мне было ясно как день, что Брент вкладывает в них абсолютно иной смысл.

— Показания психически нездоровых людей Суд действительно не учитывает, — примирительно сказала я. — Они не в состоянии объективно оценивать реальность.

— Он объективно ее оценивал, — Брент даже оскалился — неужели я попала по какому-то его больному месту? — Этот свидетель утверждал, что подсудимый жену никогда не бил. И я считал, что он прав.

«А как же снятые экспертами побои», — хотела съязвить я, но сдержалась. Брент был настроен на откровенность, не стоило его сбивать.

— Он неоднократно слышал точку зрения подсудимого, — объяснил Брент уже немного спокойнее. — Да, он наблюдал регулярно их стычки, но принимал, что они — результат провокации. Например, среди его показаний было такое: подсудимый затаскивал жену в лифт со словами «ты не пойдешь туда строить глазки и чтобы тебя лапали все кому не лень» — речь шла о танцах… Да, иногда подсудимый прикладывал силу, но как иначе, если жена сопротивлялась?

Это было профессионально любопытно, то, что мне рассказывал Брент. Не оправдывая конкретное деяние, он отрицал избиения и рукоприкладство, что согласно законодательству было разными преступлениями. Точнее, он… не считал их преступлениями?

Он же сотрудник полиции — как и я, проскочило у меня в голове, как такое возможно?

Я жалела, что у меня недостаточно знаний в психиатрии.

— Меган не понимала, не хотела понимать, что свидетель не то чтобы оправдывал подсудимого, он его понимал. Вы, кажется, не понимаете, — упрекнул меня Брент с какой-то подозрительной грустью. — Женщине сложно понять мужчину в этом вопросе. В этом нет вашей вины.

— Да почему? — опять вырвалось у меня, и бить себя по губам было поздно. Слово обратно не запихнешь. — Вас беспокоил не человек, которого вы отправили на скамью подсудимых, а вообще какой-то… свидетель. Признали, что его показания как психически нездорового нельзя принимать в интересах процесса, и что? Дело ведь не отправили на доследование?

«Он не был в состоянии оценить то, что подсудимый жену избивает, потому что слышал от мужа совсем другие обоснования. “Ты мне испортила всю жизнь” и тому подобное», — вспомнила я слова доктора Меган. А я в ответ предположила, что сосед воспринимал это как заслуженное наказание.

— Вы, похоже, уверены, что это обычная человеческая реакция на оскорбление. То есть на измену жены, — процитировала я теперь слова доктора Меган, но Брент об этом знать не мог, а значит, заключение доктора медицины могло сойти за мое собственное. — Своего рода эмпатия, которую вы считали нормальной, но которая не понравилась доктору Меган как врачу-психиатру.

Что мне это давало? Руперт тогда правильно перевел мои догадки: Брент случайно наткнулся на верный мотив и сам того не понял. Именно поэтому я сидела здесь напротив раздраженного Брента, а не разыскивала концы в Академии.

Так какой мотив был правильным? Все тот же — провокация? Таллия как-то спровоцировала Томаса, и эта провокация так сильно его задела, что он долгое время упорно, ни на шаг не отступая от поставленной цели, готовил ее убийство.

— Что-то вроде того, — устало кивнул наконец Брент. — Мы с ней расстались врагами.

Это не имело значения. Нужно было заставить Брента высказать версию, пусть хоть как, криво, непонятно, пусть мне пришлось бы выворачивать наизнанку собственную логику, чтобы эта версия объясняла мотивы убийства Таллии Кэролайн.

— Но если мы уже отбросили ревность, выяснили, что не любовник, не аборт, не измена, что тогда? — спросила я, вложив в голос всю отпущенную мне природой беспомощность. Моя реплика должна была прозвучать беззащитно и просяще, чтобы Брент почувствовал, как мне нужна его сильная крепкая рука и беспощадный острый ум.

«Древняя драма», — мысленно я закатила глаза. К тому же еще и глупая.

— Ревность — страх, — продолжала я. — Страх потери. — Комиссар был прав, еще бы, с его опытом. — Ваш подсудимый боялся потерять любимую жену. Все равно потерял, но ему так, наверное, было легче? Ее просто не стало, а у него исчез страх, что она останется жива, но не будет с ним. — Снова что-то очень острое зацепило меня изнутри и пропало. — Так чего боялся Томас? Вы сказали, что знаете.

— Совершенно точно могу утверждать, что его страх был связан с женой, — очень серьезно произнес Брент. — И от этого страха он нашел в себе силы избавиться. Не как тот несдержанный бедолага, который, если бы не случай, продолжал бы мучиться сам и мучить свою жену. Томас мучиться не хотел…

— Он действовал и выжидал.

— Он знал, что только так избавится от этого страха.

— Какого? — напирала я. — Брент, какой страх это был, назовите его?

Я видела, что он знает. И, возможно, доктор Меган была права — он не решался это озвучить, понимая, что повторится история с тем свидетелем. Его неправильно поймут. Поднимут на смех. Или Брент сам не мог подобрать верные слова.

— Страх, что он — не мужчина.

Глава сорок первая

— Э-э, — растерянно протянула я. — Брент, секс у них был регулярный…

Гордон не мог ошибиться, да и аборт говорил в пользу того, что Томаса беременность жены как минимум не удивила. Если, конечно, не допустить, что Таллии ребенок был не нужен вообще, а Томасу не нужен был ребенок от другого мужчины.

Но мы это уже отработали, хватит, не стоит опять возвращаться к проверенной версии. Мы так никогда не закончим это проклятое дело.

— Я не имел в виду секс, — покачал головой Брент. — Вы снова не понимаете. Мужчина — это не только постель.

«Но еще и масса физиологических особенностей и отличий от женщины», — про себя закончила я. Вслух же только сказала:

— Тогда объясните. Я обещаю, все вопросы я задам только по делу и удержусь от непродуманных высказываний.

— Кто такой ректор Томас? Значимая фигура. Он ректор Магической Академии, видный ученый. У него отличная квартира… наверное, показатель статуса. В его глазах, может быть. Машина. У него достаточно денег. Красивая и любящая жена. Настолько любящая, что пошла на уступки и согласилась на покупку квартиры, ведь ипотеку на нее им никогда бы не дали — это считается роскошью, такие приобретения можно делать только за собственные средства. У него удалась жизнь, капитан… Он смотрел на себя в зеркало и сознавал — он удачлив, успешен, он может собой гордиться.

— Я все равно не могу разобраться, — осторожно, щупая тонкий лед, начала я. — Какое значение имеет то, что Томас — мужчина? Множество женщин успешны не меньше. Может, их даже больше, никто не считал.

Губы Брента дрогнули.

— Возможности у всех равные, — продолжала я, внимательно за ним наблюдая. — С талантами несколько хуже, но…

— Томас мог гордиться собой, — повторил Брент. — Он нарисовал себе образ, которому соответствовал. Сначала он шаг за шагом шел к одной цели, и вот его страх — потерять то, чего он добился. Упасть в собственных глазах. Назвать себя неудачником.

Так что вот Брент подразумевал. То, что Томасу сложно было с этим чем-то смириться только лишь потому, что он был мужчиной. Обладателем XY хромосом. Но Брент вкладывал в эти слова совершенно иное. Будь Томас женщиной, до убийства дело бы не дошло. Так почему?

— И вы продолжите утверждать, что Таллия его спровоцировала? Или вы больше так не считаете?

— Несомненно. — Как же с ним было сложно. Создатели, мне казалось, что в моей голове закипает мозг в уже кипящей крови. — Потому что именно избавившись от Таллии он избавился и от страха. Вам что-то ясно или мне начинать сначала?

«Ее просто не стало, а у него исчез страх, что она останется жива, но не будет с ним», — проговорила я свои же слова. Что в них было такого? Что-то очень тесно связанное с тем, что мне наговорил Брент.

Я зачем-то разглаживала и без того натянутые на бедрах брюки, все в шерсти. Чего точно не скрыть — наличие в доме ксенокота.

— Это как «настоящий мужчина»? — безнадежно спросила я. — Старый, забытый и совершенно бессмысленный штамп. Социальный стереотип, условность. Как будто так важно, что у тебя в штанах. Как будто если ты не способен укладывать в постель десятки женщин, ты становишься изгоем и неудачником в глазах общества. Брент, вы же отдаете себе отчет, что это морально давно устарело. Вспомните Ханса Кристофа, он с детства в коляске, у него не функционируют руки и ноги, но это не помешало ему стать великим теоретиком в медицине. То, что сейчас Эльвира Лидия не корчится на больничной койке от боли, а ведет полноценный образ жизни, его заслуга. Разве важно, какого он пола, на что способен физически? Этот человек — гений, и миллионы людей во всем мире преклоняются перед ним.

— Это не то, — тихо сказал Брент, покачав головой, и поднялся с кресла. — Это совершенно не то, и мне жаль, что вы так и не поняли. Впрочем, это уже не имеет значения, потому что — да, то, что вы обозвали «бессмысленным штампом», и есть наша истина… Вину с Томаса это все равно не снимает.

Брент быстро вышел, закрыл за собой дверь. Я задумчиво смотрела ему вслед. Главное я узнала — Бренту самому это было несказанно важно. Он должен был, как и Томас, или, быть может, в его представлении — как и Томас, ощущать себя этим «настоящим мужчиной». Отсюда эти цветы, понимание взглядов умственно неполноценного свидетеля и обида за него куда больше, чем за подсудимого.

Допустим. Все это проблемы Брента, напомнила я себе. При чем здесь Таллия? В чем она виновата?

Стоп.

Я уже собиралась встать и отправиться все-таки в Академию, но плюхнулась в кресло обратно. Если мы заговорили о старых традициях и понятиях, а мы заговорили о них очень кстати, настолько, что я случайно нашла верное слово…

В чем Таллия виновата?

Так вот как строится эта цепочка! «Ты виновата в том, что вынудила меня». «Ты виновата в том, что я это сделал». «Ты виновата», и я, конечно, должна была вспомнить программу повышения квалификации и курс истории криминалистики, а также криминологии. Именно это как мотив нередко приводилось в учебниках. Такие мотивы были тогда — «ты виновата». Виновата в том, что я не сдержался.

Ты спровоцировала меня.

— Создатели, — простонала я.

Да, оно того стоило. Стоило выслушать Брента, стоило выносить его столько времени, стоило быть откровенной с доктором Меган, потому что она оказалась права — я действительно смогла понять Брента, когда начала играть по его правилам. «Попытайтесь соответствовать его ожиданиям, — сказала мне доктор Меган. — Вам будет проще узнать, что же прекрасного в словах про мелкие изумруды. Сам он никогда не сможет этого объяснить, даже если очень захочет».

Он смог, хотя мне пришлось приложить немало усилий. Наверное, я даже похудела за эти дни. Или все дело в том, что мне даже поесть толком некогда. И еще меня занимал вопрос — действительно ли я начала соответствовать ожиданиям Брента, он ведь признался, что начал за мной ухаживать, еще и пожаловался, что я не понимаю намеков…

Томас был откровенен куда меньше. Можно было рискнуть, допросить его, пока он еще томился в наших застенках, и спросить у него — как его странный страх перестать быть «мужчиной» связан с тем, что «Таллия сама виновата». Не кастрировать же она его собиралась своим острым ножом?

«А вдруг», — нервно развеселилась я. Почему бы и нет, Таллия всюду таскала с собой этот нож, клала, например, в постель, а Томас ложился спать с содроганием, каждый раз опасаясь, что проснется от боли или вообще не проснется от шока, а просто истечет кровью. Мотив был ничуть не хуже того, который предложил Брент…

Я решила, что пора в Академию. В пропасть Брента и все остальное. Я поднялась, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял потерянный Стивен, и по его лицу я поняла, что случилось самое худшее.

— Вот ты где, — упавшим голосом сказал он. — Тебе решили уже не звонить, потому что ты все равно не имеешь права совершать подобные процессуальные действия… Ее величество прислала Королевскую Гвардию. Сказать, что она недовольна — ничего не сказать.

— Значит, Томаса отпускают? — равнодушно проговорила я. — Это не потому, что мы плохо работаем, Джеймс, но…

— Я знаю, — и он улыбнулся. А я поняла внезапно, что его улыбка мне очень приятна. Что он не раздражает и не пугает меня так, как Брент. — Мы сработали великолепно. И ты молодец. На твоем месте я бы не согласился возглавить расследование. Даже если бы просила сама королева. Вон, комиссар и тот сказался больным. А ты — я посмотрел на тебя совершенно иными глазами. Ты не просто умна, ты не просто прекрасный ученый. Ты человек, способный на редкий поступок. Если до сегодняшнего дня я мог бы сказать, что горжусь тем, что я твой коллега, то сейчас я скажу — я понял, что ты интересна мне больше, чем глава лаборатории.

Стивен продолжал улыбаться, и я улыбалась ему в ответ. Потому что он тоже стал для меня не абстрактным следователем с особыми полномочиями, а тем, на кого я могла рассчитывать. Тем, кто мог подставить плечо, протянуть руку помощи.

— Хочешь пригласить меня на свидание? — спросила я. Хорошо, что Стивен все понимает как надо. Никаких намеков, когда для всего есть человеческая речь. — Как ты относишься к велосипедам?

— Прекрасно! — просиял он. — Я лично предпочитаю горный. Но мы для начала можем поехать в природный парк. У меня есть еще одно хобби — фотография. Хотя я никуда не годный портретист…

— Я разрешаю на мне попрактиковаться, если ты обещаешь не выкладывать фото в магнет. — Мы рассмеялись, и Стивен кивнул. — Тогда договорились. А теперь нам, наверное, пора, потому что Эндрю там один за всех отдувается…

Стивен сделал шаг вперед и протянул мне руку, я слегка пожала ее в ответ. Так наши отношения из деловых и приятельских перешли в разряд «возможно, нечто большее». Так я давала понять, что любое его прикосновение ко мне — в пределах приличий — я восприму не просто как дружеское. И давала понять, что против не буду.

Мы застали процессию посреди коридора, который вел к приемной комиссара. Королевских Гвардейцев здесь было больше, чем сотрудников Королевской Полиции, Томас шел вдоль выстроившихся по стенам рядов, свободный, измотанный и очень бледный. Но он торжествовал.

Где-то за головами я разглядела Брента. Эндрю торчал в дверях, и у него был вид полководца, который потерял всю свою армию и вынужден был сдаться в плен, но удержал высоту.

Мы со Стивеном посторонились — повинуясь жесту Гвардейца. Томас прошел мимо, не обратив на нас никакого внимания.

Мы проиграли.

Мы все, но не Руперт и не ребята из Управления по Борьбе с Хищениями. У них оставался шанс. Они должны были что-то найти.

Я набрала в грудь воздуха. «В чем она была виновата? — хотелось крикнуть мне. — Она была “сама виновата”, ведь так?» Но, разумеется, я промолчала. У меня еще могла появиться возможность это спросить — или нет. Но сейчас я молчала.

Ряд Гвардейцев смыкался. Один из них остановился напротив меня.

— Госпожа капитан? — спросил он. — Капитан Мэрианн?

— Так точно, — по уставу ответила я.

— Ее величество ждет вас у себя через час. Вас и комиссара Артура.

Гвардеец ушел, не дожидаясь ответа. Он ему был не нужен — он передал мне королевский приказ.

Вот теперь я стояла у ворот настоящего ада.

Глава сорок вторая

Руперт, наверное, взял такси, потому что успел занести в материалы дела показания Лидии и Майкла. Стивен как раз их расписывал поподробнее — я видела, как горит в углу монитора его значок, я даже невольно улыбнулась, — но кое-что я посчитала нужным дополнить, в том числе — отметить заслугу Джилл. Много времени у меня это не заняло, зато я успокоилась. Мы сделали все, что могли. Стивен прав.

Я вышла из учетной записи, поднялась, открыла шкаф.

Парадная форма была потрепана. Теперь ее с трудом можно было назвать «парадной», но несколько комплектов, как комиссару, мне не полагалось. Мелькнула крамольная мысль вообще не переодеваться и поехать как есть: в брюках, любовно отмеченных Бу. Я работаю, в конце концов, пусть ее величество и недовольна результатом.

Дверь кабинета на всякий случай я заперла, как только вошла. Джилл я предупредила, что собираюсь переодеваться, но уже знала, что Брента эти условности не остановят. Может быть, он из тех, кто считает, что если женщина говорит «нет» — она кокетничает.

Многое я вспомнила из курса. А ведь полагала, что ничего не отложилась в памяти, сдала и благополучно забыла, потому что мне ни разу не пригодились подобные сведения. Качество образования именно так и проявляется…

Но Таллия вряд ли говорила «нет». Скорее всего, это вообще не имело к нашему делу отношения.

И дела уже никакого не было.

Я натянула брюки и подошла к окну. На мне кроме брюк была полуспортивная майка, но на такой высоте меня никто не мог увидеть. Дроны только правительственные и летают вдали от жилых домов, а магавиация и подавно никогда не летает над городами. Высоко. Красиво. Три дня назад мне это казалось раем. Никогда не стоит дергать судьбу за хвост, ей может это не очень понравиться.

Не стоит судьбу провоцировать...

Ректор Томас тоже жил высоко. Почему он не избавился от жены любым другим способом? Почему он не выбросил ее из окна? Можно было даже и не душить или, к примеру, сначала заняться с ней сексом, потом уже придушить — Томас догадывался, что мы обнаружим ее пристрастие? — и потом, бессознательную, выбросить. Подозрения? Да, разумеется, но не гарантированное обвинение.

Томас шел на площадь Римео, чтобы выбросить сердце. На что он рассчитывал? На скандал?

Он мог утопить жену в ванной. Мог подстроить несчастный случай. Мог рассадить ей бедренную артерию ее же ножом. Все это тоже вызвало бы вопросы, но задержание с сердцем? Зачем, почему?

Или Томас рассчитывал на все что угодно, но не на то, что его задержат? Что если именно это он не учел?

«Какая разница!» — со злости я едва не ударила кулаком по стеклу. Дело закрыто. Почти что закрыто. Не так уж и важно, что скажет теперь королева, но наибольшая вероятность, что через несколько лет материалы уйдут в архив. Ректор Томас вечером сядет на самолет и завтра утром будет на другом континенте. Если он не будет строить из себя ценителя комфорта и безопасности и смоется куда-нибудь в неблагоустроенную Лагуту, то его даже не выдадут. Большинство стран третьего мира любит укрывать у себя подозрительных лиц.

Королеву это устроит?

Я сомневалась, что она не просчитала такой вариант. Томасу не скрыться у нас, его будет преследовать пресса, а если официалы получат Судебный запрет, то остаются многочисленные блогеры. Они частные лица, а значит, имеют право на информацию. Начнется конфликт их права с правом Томаса на неприкосновенность частной жизни, наверное, потянутся суды…

Королева должна это все понимать и принимать во внимание. Или таким образом она рассчитывает оставить Томаса под негласным надзором? Но самый лучший надзор — наши камеры, и тогда зачем это все?

Если бы я набралась смелости или наглости, я задала бы ей этот вопрос. Но наши карьеры и так повисли на волоске, и дело не в Томасе как таковом, а в том, что мы ослушались прямого приказа. Комиссар может выйти из дворца почетным пенсионером, а я… у меня много вариантов, например, больница. Если я еще раз пройду курсы повышения квалификации, смогу работать преподавателем. Хотя нет, я не перешагну больше порог ни одного учебного заведения. Руперт… его не вызывали, он выведен из-под удара. Стивен тоже. Эндрю могут припомнить препирательства с Королевской Гвардией, а они были, я убеждена. Лабораторию возглавит Гордон… он не будет этим доволен.

Процедурная Комиссия и Королевский Суд тоже были в игре. Кто-то оттуда был точно, кто-то вошел в положение Руперта и всех нас и тоже за это поплатится.

Министр Роберт, глава Процедурной Комиссии, считал, что убийство Таллии могло быть диверсией. Пострадает репутация Академии — уже пострадала. Я быстро оглянулась на компьютер, но решила не искать никакие новости. А что тогда сказал комиссар? Он спросил, какую выгоду от этого мог иметь ректор Томас. Ну пусть его подловили и, может, заставили, но комиссар прав: кража, взятки подорвали бы репутацию гораздо сильнее.

Взятки.

Я отошла от окна, словно очнулась. Взятки? Или гранты. Те самые, концы по которым сейчас ищут Руперт и ребята из Управления Хищений. Нет, это бессмысленно все равно, Таллия никак не укладывается в эту схему.

Если только ее не убили те, кому мог помешать ее муж.

И мы не видели их на видеозаписях.

Невозможно?

Да. Невозможно. Но невозможное может только казаться таким.

Я кое-как оделась. Пригладила волосы, привела эполеты в приемлемый вид. Смартфон известил, что у меня осталось всего полчаса, значит, пора выдвигаться и ехать по специальной полосе, с «мигалкой», иначе я опоздаю. Или нарочно опоздать? Если королеве как главе государства можно плевать на закон, почему мне нельзя наплевать на протокол?

Но я понимала, что это все от отчаяния. Сдавать нельзя, сдаваться рано. Мы с Эндрю — а он обязательно поедет со мной — должны сделать все, чтобы как можно больше времени дать Руперту.

Я набрала номер Руперта, но ответ не получила. Писать сообщение я не стала — если что-то найдут, я об этом узнаю. Прокляв все на свете, я надела ненавистные каблуки, вышла из кабинета, кивнула хмурой Джилл — Мэдди уже ушла домой — и спустилась вниз.

Эндрю меня ждал. Смотрел он неодобрительно, но в то же время сочувственно, и в отличие от меня вид имел неуместно-праздничный. Вопреки устоявшимся правилам, мы сели вдвоем на заднее сиденье. Машина рванула с места, мы молчали и думали каждый о своем.

Эндрю не выдержал первый.

— Я не думаю, что нас всех уволят, — вдохновленно сказал он. — Может быть, кого-нибудь одного…

— Предлагаю быстро принять обратно на службу Брента, — подхватила я. — Его не жалко. Кстати, где он?

— Понятия не имею. Я так и не понял, вызвали его к королеве или нет, последний раз я его видел возле приемной. Но если ты хочешь, можем оформить его вчерашним числом…

Разумеется, это было шуткой. А ведь Брент уже прошел через это, подумала я, ему проще, чем всем остальным. Он тоже был полицейским, плохим ли или хорошим, но он сейчас только смеется над нами. Мы провалили это дело.

Чего же мы не нашли?

— Эндрю, — позвала я, — ты же в курсе всего, что мы выяснили? Я успела дополнить данные по допросу Эльвиры Лидии и Саффи Майкла, кое-что Руперт написал, пока ехал в Академию, потом Стивен… ты читал?

Эндрю кивнул.

— Что думаешь?

— Я не оперативный сотрудник и не следователь… — Эндрю пожал плечами. — Не знаю, чего ты от меня ждешь.

— Ты умеешь находить решения, — и я не польстила, это Эндрю поставил в мою группу Руперта и Стивена. — Я знаю, что ты найдешь решение и сейчас.

Эндрю долго смотрел на меня, кусая губы, и я не понимала, что не так. Ему уже что-то известно? Почему он так мнется?

— Я бы сказал, что дело в деньгах.

И это все?

— И только? — я от облегчения рассмеялась. — Но Томас ничего не мог сделать с деньгами. Руперт упоминал, какой там зверский банк.

— Просто ничто другое не приходит мне в голову. Я еще понимаю, если бы он это сердце сразу продал куда-нибудь в Лагуту. Какой мотив может оправдывать такую длительную подготовку?

Эндрю был прав. Но ключ никак не влезал в замочную скважину.

— Он кромсал эту куклу довольно давно, — заметила я. — Когда снимали этот сериал? Год назад точно. И за столько времени он не утратил навыки. Даже у меня после отпуска сомнения перед трупом.

— Не проблема, — поморщился Эндрю. — Моя сестра рисует, но как она окончила детскую художественную школу, я не видел ни одной ее готовой работы. И все равно, когда нет альбома или планшета, она рисует на чем попало. Мы сидим на веранде, дети носятся, мы с мужем Лоис пьем вино, а она черкает на салфетке. Потом выбрасывает. А у Томаса дома такого добра завались, тот же пластик. Он же очень похож на кожу, тренируйся — не хочу.

Я обдумала этот вариант.

— Ты бесценен, — объявила я. — Да, в этом есть логика. Пластик можно еще и свернуть так, как будто это кожа, слой жира, мышечная ткань…

— Никогда не приглашай меня обедать, — попросил Эндрю. — Ну или если я начну толстеть.

Он шутил, но делал это кстати. Я хотела еще его порасспрашивать, но в это время запищал смартфон.

— Капитан Мэрианн, — ответила я, потому что номер был незнакомый. Наш, из Полиции, но последние цифры я не опознала.

— Это Люк Стэнли, — раздался в трубке мощный бас, если бы я не сидела, присела бы точно. — Начальник отдела восстановления информации. Мне сказали сразу связаться с вами по поводу ноутбуков.

— Да-да, — и я затаила дыхание. Он сейчас что-то скажет? — Я вас внимательно слушаю.

— Я просмотрел все, что вы уже выяснили, — загремел Стэнли. — Из восстановленных файлов подтвердилось, что у Таллии Кэролайн были удаленные из «Битвы Государств» сцены. Фотографии, кстати, были этой куклы, мерзко выглядит, больше не буду смотреть ни один сериал. Куча разных договоров от разных студий, в один она стала вносить данные, но дальше имени и неполного номера идентификационного браслета не пошла. Много чертежей, разных набросков, у нас чуть сервер не умер. Но ничего, справились. Правда, порадовать нечем. По финансам полная тишина. Впечатление такое, что она даже не занималась ими, лежали деньги и лежали.

Эндрю смотрел на меня вопросительно, я провела пальцем по запястью несколько раз, кивнула, потом пожала плечами. Кажется, он меня понял и приуныл.

Мы подъезжали ко дворцу. «Мигалку» и спецсигнал водитель выключил, здесь они были уже ни к чему.

— Спасибо, — расстроенно сказала я. — То, что вы нашли вырезанные сцены, отлично. Томас уже не отвяжется. — Я решила не портить настроение Стэнли — он со своей командой поработал великолепно, и он не виноват в том, что все так обернулось. — Я отмечу вас в финальном рапорте…

«Если мне вообще дадут возможность его написать...»

— А ноутбук Томаса вас не интересует? — спросил Стэнли.

Что? Создатели, он ведь сказал — «ноутбуков»!

— Разве вы там что-то нашли? — нахмурилась я. До этого момента ноутбук ректора был чист как стеклышко.

— Да в том-то и дело, что нет, — отозвался Стэнли, а я не поняла, к чему тогда был этот его вопрос. Если нет ничего нового, зачем отнимать у нас время? Но нахлынувшую злость я тотчас упинала обратно. — С рабочим ноутбуком вопросов у меня не возникло, в Академии системный администратор, который при желании состряпает на тебя любой компромат. С работы Томас не смотрел ни автосервисы, ни путешествия, не заказывал товары для мужчин, вообще ничего бытового и необходимого, нормально, но он и из дома это все не смотрел. Согласитесь, капитан, это странно. Я подумал, жена этим всем занималась, проверил, у нее ничего. Она, кстати, запросы в магнете не чистила, только историю просмотров, судя по всему, глубоко копать не умела. Смартфон Томаса тоже чистый, он вообще с него не выходил в поисковые системы...

Я замерла. Что он этим хотел сказать?

Что у нас не было еще одного ноутбука? Смартфона? Планшета?

— Я уже отправил своему начальству соответствующий рапорт, без санкции нам данные от провайдера не получить. Но я так понял, что времени у нас не осталось…

Я кивнула. Машина тормозила, я уже видела Джона Дональда и комиссара. Времени не было, Стэнли был прав.

— Перешлите мне этот запрос, я его завизирую, — сказала я. — И вот что: я знаю, что у вас есть свои хитрые способы. Квартира, машина, обыщите все что возможно. Берите сколько нужно людей, свяжитесь с Джеймсом Стивеном и Мартином Рупертом. У Томаса было еще одно устройство, с которого он выходил в магнет. Ищите его. Там ответ.

Глава сорок третья

Комиссар смотрел на меня, я — на Джона Дональда, Джон — на Эндрю, Эндрю — на комиссара.

— Как мы так могли оплошать?

А Руперт ведь говорил, что ректор Томас не смотрел даже новости и обзоры фильмов. Мне это не показалось странным — плохой из меня следователь. Я сразу примерила все на себя и решила, что все в полном порядке.

Оправдания мне нет и быть не может.

— Это задача информационщиков, они с ней справились, господин комиссар, — спокойно отозвался Эндрю. — Я не сказал бы, что даже поздно — в таком цейтноте мы, по-моему, еще не работали.

— У него не может быть второго смартфона, — заметила я. — Он не зарегистрирует еще один номер. Только планшет. Небольшой. Скорее всего, самый маленький, который он может хранить где угодно. И почему-то мне кажется, что его Томасу подарила жена…

— Почему не смартфон? — перебил меня комиссар. — В него можно не вставлять сим-карту.

— Стэнли говорит, он не заходил в магнет со своего смартфона. Может быть, ему это не очень удобно, клавиатура маленькая или еще по какой-то причине. Хотя бы несколько раз он должен был это сделать? Знаю людей, которые этого просто не любят.

— Странно при его-то работе, — возразил комиссар. — Но возможно. Я терпеть не могу голосовые сообщения, а жена бесится, если кто-то хочет видеозвонок. Ищите, Сью, передай, чтобы подняли все покупки Таллии, да и Томаса заодно. Где-то этот планшет должен был засветиться.

— Почему мы его не изъяли? — пробормотала я. Джон Дональд уже приглашающе махнул рукой несколько раз, а я все топталась на пороге. — Потому что Томасу он был нужен так же, как и…

— Руки, — кивнул Эндрю. — Пусть для начала поищут там.

«Я не оперативный сотрудник», — передразнила я его, отправляя запрос и подтверждая рапорт Стэнли. Ну конечно, мы так обрадовались, что нашли руки, зачем нам было лезть дальше в вентиляцию и искать то, о чем мы вообще не догадывались.

Торчать в дверях бесконечно я не могла. Стены дворца давили на меня, ноги заплетались, руки тряслись, сердце застряло в горле. Я ощущала себя как пойманная на списывании школьница, как студент, третий раз не сдавший экзамен, как преподаватель Магической Академии, по чью душу явилось наше Управление…

Почему Руперт до сих пор не звонит? Что случилось?

Джон Дональд провел нас в незнакомую мне приемную. Ноги у меня от каблуков и напряжения гудели так, что я не могла стоять. Мне хотелось сесть куда-нибудь, даже упасть, и плевать, какие будут последствия, хуже не станет уже все равно.

— Надо держаться, девочка, — ласково попросил комиссар еле слышно. — Надо держаться, ты офицер Королевской Полиции. Ты молодец, ты сделала все как надо.

У меня от его сочувственных слов едва не брызнули слезы.

— Джон сказал, — комиссар кивнул в сторону референта, который с отсутствующим видом смотрел в окно, — что он постарается все уладить. Я ему верю. А ты?

Я утерла предательскую слезу, все-таки выскочившую из глаза, и кивнула.

— Я не останусь в Полиции, если не будет вас, — твердо сказала я. — Я не хочу работать больше ни под чьим руководством.

— Сью, — комиссар положил мне руку на плечо, — если будет нужно, то мы пожертвуем тем, кто наименее ценен. Ты знаешь, кто наименее ценен? — Он дождался, пока я мотну головой и снова утру набежавшие слезы. — Я знаю. Это мое решение. Обещай, что не будешь с ним спорить. Тем более перед ее величеством. Хорошо? Обещаешь?

Как я могла подобное обещать?

— Это я провалила все дело.

— Нет, ты доведешь его до конца. Найдешь недостающее звено. Докажешь вину ректора Томаса. Обещаешь?

У меня было такое чувство, что мой учитель и покровитель уходит от меня навсегда. Туда, откуда не возвращаются. Эндрю стоял рядом и молчал, и я тоже не знала, что говорить.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Я вытерла слезы. Вот и все, рубеж перейден. Комиссар принял решение, я не имею права его подвести — снова. В очередной раз.

Двери открылись. Человека, пригласившего нас войти, я раньше не видела, но то, что Джон Дональд находился с нами, было плохим знаком. И вероятно, он тоже сейчас в зоне риска.

Холодно ли было во дворце или жарко — я не чувствовала. Ноги были словно и не моими, хорошо хоть перестали подгибаться, а руки — потеть. Все видели мои покрасневшие глаза — ну и ладно. Я готова была грызть зубами любого, кто скажет что-то против моих коллег и моего шефа. Хоть саму королеву, чем я, в конце-то концов, хуже Томаса?

Но это, конечно, была бравада.

Ее величество сидела в кресле, и больше она не казалась мне воплощением разума и совершенства. «Что вы творите!» — хотелось мне завопить, но — я, как и все остальные, следовала протоколу.

Комиссар, Эндрю, Джон Дональд, я. Брент. Он зашел одновременно с нами, но через другую дверь. Ректор Томас, уже посвежевший, переодетый — откуда? Кто-то по распоряжению королевы купил ему одежду? Королева сегодня была в обычном брючном костюме, без украшений в волосах, — но взгляд ее, наклон головы, осанка, все говорило о том, что главная здесь она.

— У вас было три дня, господа, чтобы расследовать это дело, — начала королева, не пытаясь скрыть недовольство. — Насколько я понимаю, вы нашли много улик, но они не указывают на определенного человека. Убийца Таллии Кэролайн так и не найден.

«Он стоит перед вами», — мысленно возразила я.

— Комиссар Артур, какие доказательства из тех, которыми располагает следствие, указывают на убийцу однозначно?

— Достаточное количество, ваше величество, — почтительно ответил комиссар. — Капитан Мэрианн обнаружила ампутированные руки. Господин… майор Брент нашел доказательства, объясняющие, каким образом ампутация была произведена.

Я сомневалась, что королева из этих объяснений составила какую-то картину, но она кивнула.

— Что-то еще, комиссар?

— На ноутбуке Таллии Кэролайн восстановили удаленные графические файлы. На них во всех деталях изображена сцена, не вошедшая в окончательную версию сериала «Битва Государств», и она в точности соответствует нашему месту преступления. Художник-постановщик сериала подтвердила, что Таллия Кэролайн работала именно над этой сценой. Более того, в распоряжении Кэролайн имелись части шарнирной куклы, на которых она имитировала самоубийство, а еще госпожа Лидия сообщила, что кукла имела повреждения, излишние для этой имитации. Конкретно — руки, кисти рук, неоднократно ампутировали. Конструкция куклы это позволяет.

Брови королевы удивленно приподнялись, но она ничего не сказала.

— В квартире не было никого постороннего, но господин Томас попал на видеокамеры, которые зафиксировали, как он выходил из лифта на том этаже, где позже обнаружили часть улик.

Комиссар не излагал все подробно. И мне казалось, он не считал нужным. Все уже было предопределено, королева смотрела на нас недоверчиво. Может быть, она напротив хотела деталей, а комиссар вынуждал ее задавать вопросы. Не тут-то было, кто из них еще был более искушен в подобных играх…

— Поправьте меня, господин комиссар, если я ошибусь, и все, что вы перечислили, не называется косвенными уликами, — улыбнулась ее величество краешком губ. — Мне сообщили, что вы неважно себя чувствуете, — улыбка ее стала шире, — и все же, не сочтите за труд, объясните, почему вы проигнорировали мое распоряжение отпустить господина Томаса? Особенно после того, как он был доведен до отчаяния и попытался покончить с жизнью?

Я искоса посмотрела на Брента. Тот был похож на каменное изваяние, хотя знал — ему тоже достанется. Взглянула на Джона Дональда, который стоял в одной шеренге с нами. Вот, значит, как, он действительно на нашей стороне — один из кандидатов на выбывание. Эндрю, но вот уж кому было точно не привыкать. И комиссар.

Создатели, он не должен уйти в отставку!

Какую жертву мне принести? И кому?

— В интересах самого же господина Томаса, ваше величество. Особенно после этой попытки. Он находился под наблюдением наших врачей.

— Позвольте, ваше величество, — вступил в разговор Джон Дональд. Он лучше всех знал королеву, он понимал, когда должен принять удар на себя. — У меня есть кратко изложенные обстоятельства этого дела, я могу их вам зачитать.

Наверное, Руперт, подумала я. Или Стивен. А может, и сам комиссар. Я покосилась на него — да, похоже, он именно этим и был занят, пока «болел». Потому что на его лице отразилось облегчение, но королева махнула рукой.

— Я не ограничиваю вас во времени. Дело должно быть раскрыто, это преступление бесчеловечно. И, разумеется, выносить приговор будет Суд. Все, что я хочу знать: у вас есть неоспоримые доказательства вины кого бы то ни было?

Королева была юристом. Пусть она забыла какие-то тонкости, она должна помнить про совокупность улик. Суд оценивает их и только их. Не бывает, практически никогда не бывает, чтобы все указывало на одного человека так, как об этом пишут в книгах. Следствие — работа команды.

— Позволю напомнить вашему величеству, что ректор Томас был задержан с сердцем, принадлежащим Таллии Кэролайн, — опять подал голос комиссар.

Ректора будто не было в комнате до этих слов. Теперь все обернулись в его сторону, даже королева.

Томас безмятежно улыбался. Словно не о нем шла речь, не его все имели в виду, говоря «преступник». Так что же, он настолько был уверен в своей безнаказанности? Невиновности? Я почти не общалась с ним, если не считать допроса, камеры и следственного эксперимента. И тогда он был измотан, напряжен, а он был напряжен, сейчас это было заметно особенно — на контрасте.

Иногда меня посещали яркие внезапные воспоминания из моей прошлой жизни. Я перенеслась из королевского дворца в обычную среднюю школу страны, где никогда не было королевских дворцов. Одну из девочек подозревали в кражах из школьных шкафчиков. И, хотя я так и не узнала, она это была или нет, да и никто этого не узнал, но однажды, когда учитель при всех спросил ее, открывала ли она шкафчик одной из учениц и брала ли она из этого шкафчика очень дорогие кроссовки, она свободно ответила — «нет», и ректор Томас сейчас был ее отражением.

А почему она ответила «нет»? Потому что она в это время была в актовом зале и аккомпанировала на репетиции концерта. Была ли она замешана в остальных кражах? Возможно. Но именно тогда она оказалась ни к чему не причастна.

Какой вывод я могла из этого сделать?

— Я плохо помню, что произошло тогда, ваше величество, — ректор слегка наклонил голову, строго соблюдая протокол. — Настолько плохо, что, кажется, вспоминаю отчетливо только момент, когда я проснулся и попросил принести мне поесть… До этого все как в тумане. Таллия… Я не помню, когда я последний раз видел ее. Когда уезжал в Академию? Или она успела уйти раньше? Или еще не вставала? Это все напряжение последних дней. Не могу осознать, что ее больше нет. Господин комиссар упомянул про сердце?

«Он все-таки спятил», — решила я. Не мог человек настолько прекрасно играть. Или ему место было не в Магической Академии, а на сцене. Может, он убил жену потому, что она насмехалась над его желанием бросить все и заделаться киноартистом?

И это, конечно, было против всех протоколов в мире, но Томас повернулся к королеве вполоборота и вопросительно посмотрел на комиссара.

— Сердце Таллии? Какое сердце, о чем это вы?

Глава сорок четвертая

Я не удивилась. Что в этом деле меня могло еще удивить, и сил на эмоции все равно уже не осталось. Мне показалось, не удивился никто из нас, только королева, не обратив никакого внимания на нарушение протокола, загадочно улыбалась.

— То самое сердце, с которым вас задержали, господин Томас. Как же вы это не помните? Есть несколько видеозаписей, на которых вы признаете, что вырезали у вашей супруги сердце, даже объяснили, почему…

Комиссар был не настолько привилегирован, как Томас, или ему еще было что терять, поэтому он говорил и смотрел на королеву, а не на ректора. Мы с Джоном и Эндрю тоже не осмелились обернуться, со стороны, наверное, выглядело карикатурно и ужасно нелепо, а еще у меня от того, что я скосила глаза, начала болеть голова. Не знаю, как чувствовали себя остальные.

Ректор Томас обиженно уставился на комиссара.

— Я объяснил?

— Позвольте прояснить, ваше величество, — кто никак не терял присутствие духа, так это мой шеф. Реплику Томаса он проигнорировал. — Ректор Томас на допросе, а потом на следственном экспери…

— Господин комиссар, — прервала его королева все с той же улыбкой, — насколько я знаю, ректора Томаса освидетельствовали специалисты из Королевской Клиники Психиатрии?

— Доктор Урсула Меган возглавила комиссию, — комиссар почтительно наклонил голову. Королева облегчила ему задачу. — Более компетентного специалиста отыскать сложно во всех Территориях, ваше величество.

— Каково было предварительное заключение доктора Меган?

По голосу королевы сложно было понять, чего она добивается. Все это спектакль, чтобы унизить всех нас из-за того, что мы ослушались приказа? Она действительно не считает Томаса виновным? У нее есть какая-то информация, о которой не знаем мы, но как мы можем о ней не знать? Брент? Что-то раскопал Брент и не сообщил никому из нас? Но все его раскопки разбиваются о данные экспертизы. В пропасть показания свидетелей — они лишь дополняют картину. Есть видеозаписи. Улики — да, косвенные, но их слишком много.

— Доктор Меган считает, что господин ректор полностью вменяем, — ответил комиссар, а мне показалось, что в тоне его проскочил намек на невысказанный ехидный вопрос: «А вы насколько вменяемы, ваше величество?» — с комиссара бы сталось, но, наверное, он понимал, что это не последняя линия обороны. — Она уверена, что он отдавал себе отчет в том, что делал.

Не совсем так сказала доктор, но королева уже нахмурилась. Знала ее точные слова? Да, это было возможно, у нее несомненно был доступ ко всем материалам.

— Господин Томас, — мягко обратилась ее величество к ректору, — господа из Полиции утверждают, что вы объясняли, как и почему у вас оказалось сердце Таллии Кэролайн. Уверяют, что есть даже записи, на которых вы это объясняете и признаете.

Мне очень не нравилось ее выражение лица.

Джон Дональд покашлял.

— С позволения вашего величества, — начал он, — я видел эти записи. Я видел и заключение экспертов, которое подтверждает, что в крови господина ректора не обнаружено никаких психотропных веществ. Господин комиссар, полагаю, с готовностью предоставит в распоряжение вашего величества эти записи.

Он привык к королеве, поэтому он даже не прервал свою речь, несмотря на то, что ее величество после первых же слов требовательным жестом изящной руки попросила его замолчать. Поняв, что на меня сейчас никто не смотрит, я осторожно повернула голову к Эндрю. «Да, я тоже не соображу, что здесь происходит», — прочитала я в его взгляде.

Я надеялась только, что непонимающих нас тут двое, Эндрю и я.

Цирк, средневековое балаганное представление. Примерно в те времена, о которых повествовала «Битва Государств», будь она трижды неладна, после этого шапито нам четверым отрубили бы головы. Бренту, может быть, и повезло бы.

— Господин Томас, — продолжила королева, — вам не предъявлено никаких обвинений.

Томас ничего не ответил. Мы тоже молчали. Разумеется, обвинения никому не предъявлены. Группа работает. Время у нас есть как минимум до конца дня.

Или нет, у нас еще масса времени, может быть, не у нас, у Полиции, у тех, кто останется на своих должностях. У Руперта, который не отвечает, который пропал, что там могло случиться?

— Если мне не изменяет память, господин комиссар, господин Томас должен был опознать свою супругу, не так ли? — королева оставила в покое проклятого ректора и опять сосредоточилась на комиссаре. Она терзала свои жертвы как кошка мышь. Играла с нами. С какой целью? — Или у Полиции нет никаких сомнений, что погибшая именно Таллия Кэролайн?

Я много раз слышала выражение «земля уходит из-под ног». Мне даже не однажды казалось, что я испытывала это чувство. На протяжении этих трех дней — неоднократно.

Королева была юристом. Если бы она не носила корону, то могла стать самым востребованным и авторитетным адвокатом страны.

Разве мы хоть раз убедились в том, что убитая и есть Таллия Кэролайн?

Хоть раз мы усомнились, кто эта погибшая женщина?

Мы знали только, что сердце принадлежало ей.

— ...Капитан?

Ее величество обращалась ко мне. Настала моя очередь, я резко выдохнула, не зная, позволено ли это протоколом, сглотнула, пытаясь вернуться в реальность. Я должна была себя ущипнуть и осознать, что это всего лишь ночной кошмар, что сейчас я проснусь в кровати, что на самом деле за окном ночь или раннее утро. И все, что я вижу во сне, мне только предстоит пережить.

— Ваше величество, — срывающимся голосом произнесла я и облизала враз пересохшие губы. Королева смотрела на меня не мигая, как змея на цыпленка. — В распоряжении следствия имеются медицинские карты Таллии Кэролайн. Они полностью соответствуют…

— Майор Стивен проводил опознание дважды, ваше величество. Тело опознали гинеколог Таллии Кэролайн и ее терапевт. Два незаинтересованных лица, в показаниях которых не может быть никаких сомнений.

Я меньше всего ожидала вмешательства Брента, а комиссар только спокойно кивнул, подтверждая его слова. Перед моими глазами перестали мелькать странные мушки, я рассмотрела неприметную комнату — будто впервые, королеву, кресло, в котором она сидела. Красивое.

— У вас были непростые дни, капитан Мэрианн, — теперь королева улыбнулась мне, и если бы — если бы не ее непонятные выпады, я была бы готова поклясться чем угодно на чем угодно: она пыталась меня подбодрить.

Я не понимала, что здесь происходит. Не понимала и не хотела уже понимать. Я ученый, я не хочу участвовать в этих играх. Кто угодно, но только не я.

— Что же, я не могу придраться к тому, что Королевская Магическая Полиция не справилась со своей задачей, — объявила ее величество. — Я не могу подвергать сомнениям заключение доктора Урсулы Меган. Но я и не могу согласиться с тем, что доказательства подтверждают вину ректора Томаса.

«И как нам быть?» — повисло невысказанным.

В моем кармане ожил смартфон.

Это было настолько вопиющим нарушением протокола, что я поймала гневный взгляд Джона Дональда. Он был среди нас, но одновременно оставался и референтом ее величества, вероятно, его раздирало желание сделать вид, что он ничего не заметил, и стремление немедленно выкинуть меня вместе с пищащим смартфоном вон. Остальным, как мне показалось, до этого не было никакого дела. И нет, я сознательно не отключила звук, я ждала информацию, но я не могла протянуть руку и узнать, что там. Победа или очередное поражение. Может быть, окончательное.

— В этом деле столько странностей, — задумчиво проговорила королева. — Господин Томас мог отрезать руки своей супруге, это уже доказано. Имел такую возможность. А как и где он мог научиться вырезать сердце?

«Чего она добивается?»

На секунду я встретилась взглядом с комиссаром. Что-то там говорила об этом Джулия?.. Комиссара не было тогда рядом со мной.

Что же она мне сказала?

Что сердце Томас вытащил и при этом не повредил. Что руки были первыми. Что кровь не успела свернуться. А что еще?

— Это ведь сложная операция — изъятие сердца, капитан Мэрианн?

Королева была юристом. Они все, будучи студентами, без исключений, несколько раз посещают вскрытия. Кому это знать, как ни мне.

Да, сложная. Еще какая сложная. Что-то в словах Джулии должно было меня насторожить.

— При операции или изъятии органа, ваше величество, работает целая бригада хирургов, — выдавила я. — Это действительно...

«Спроси у него, кто его учил ампутации…»

Томас мне, конечно же, не ответит. Смартфон, на мгновение замолчав, запищал снова.

«У него не было инструмента, чтобы раздвинуть ей ребра».

Ни один медик Томаса так бы не научил. Ни один врач не будет вынимать из раны нож, если пострадавший не лежит на операционном столе. Ни одному врачу не придет в голову так вытаскивать сердце.

А кому придет?

— Действительно не почерк врача, ваше величество.

Просто я понятия не имела, что в этой «Битве Государств» было еще.

— Но это почерк декоратора.

Или в каком-то другом сериале. Фильме. Спектакле. Возможно.

— «Битва Государств» снималась несколько лет, ваше величество. С позволения вашего величества я свяжусь с госпожой Лидией, художником-постановщиком сериала, и узнаю у нее, работала ли Таллия Кэролайн над подобным эпизодом.

Я чувствовала, как со всех сторон меня прожигают взгляды. Брента, Эндрю, комиссара, даже Томаса. И видела, не поверив своим глазам, как королева едва заметно мне кивнула.

— Прекрасный сериал, капитан, — охотно поделилась она со мной. — Неужели вы не смотрели? Я не согласна, что сценарий в точности соответствует историческим фактам, но работа съемочной группы заслуживает восхищения. Во втором сезоне колдунья Араминта приносила в жертву Противному десять пленных солдат. История не знает участия колдуна, но факт — десять сердец на десяти кольях. Господин Томас, ваша супруга работала над этим эпизодом, ведь так?

Мир падал в тартарары. Смартфон продолжал надрываться, Джон Дональд наливался багровым цветом.

Королева легко махнула рукой.

— Ответьте на звонок, госпожа капитан. Я уверена, вам хотят сообщить нечто важное.

Я настолько потерялась в догадках и мыслях, что руки мои снова вспотели и я чуть не выронила смартфон. Даже провести рукой по экрану у меня получилось не сразу. И все смотрели на меня, кажется, уже понимая, что ее величество не просто знает ответ — она знает, как все это было.

— Капитан Мэрианн, — сказала я, прекрасно видя, что звонит Руперт. Можно было без предисловий, но я должна была дать ему понять, что разговор у нас не приватный.

— Госпожа капитан, — сухо ответил Руперт, и я догадалась, что он тоже там не один. — Я пытался связаться с вами. Мы вместе с офицером Королевского Корпуса Аудита подъезжаем к королевскому дворцу.

Я могла бы переспросить, но не сейчас и не здесь. У него было достаточно времени, чтобы добраться до Академии и что-то там выяснить. А сейчас он вместе с аудитором ехал во дворец.

— Я поняла вас, господин полковник, — я была так же официальна. — Вы можете сообщить мне информацию дополнительно?

Руперт прикрыл динамик рукой, но я все равно расслышала голос какой-то женщины. Несколько секунд почудились вечностью, я успела встретиться с королевой взглядом глаза в глаза, от собственной наглости потеряв дар речи.

— Госпожа Анабель инициировала полный аудит Магической Академии. Счета Академии заблокированы. Управление по Борьбе с Хищениями Королевской Собственности производит ряд задержаний причастных лиц. Через десять минут госпожа Анабель доложит ее величеству предварительные результаты.

Руперт отключился, а я смотрела на незамеченное мной сообщение. Мне нечего было терять, я получила разрешение самой королевы, поэтому я просто мазнула негнущимся пальцем по экрану, подумав, что нервы мои никуда не годятся. Может, мне надо в отпуск. Или в отставку, и если зайдет разговор, кто станет козлом отпущения, я предложу собственную кандидатуру.

«Планшет Таллии и Томаса обнаружен в вентиляционной шахте. На нем установлено приложение для управления счетами Таллии Кэролайн. Отпечатки стерты, но только с самого планшета. Для входа в банковское приложение на устройстве зарегистрированы как отпечатки Таллии, так и отпечатки Томаса. Все подробности — позже в материалах дела. Стэнли».

Но подробности мне были уже не нужны.

— Ваше величество, господин комиссар, господин референт, коллега Брент, коллега Карл, — по протоколу перечислила я всех присутствующих. Мне нужны были эти несколько секунд, чтобы собраться с силами. — Королевский Суд будет рассматривать улики в совокупности. Их достаточно для того, чтобы выдвинуть обвинение. Ректор Томас виновен в преднамеренном убийстве Таллии Кэролайн. И я могу это сейчас доказать.

Глава сорок пятая

Обратной дороги у меня не было. Все факты — вот они, все карты на руках, и я просяще взглянула на Джона Дональда, получила его неуверенный кивок — дозволение, — протянула свой смартфон комиссару и увидела, как его лицо сперва ошарашенно вытянулось, а потом озарилось пониманием.

Я могла говорить открыто.

— Я думаю, — сказала я и почувствовала, как королева старается снова поймать мой взгляд, — что все началось довольно давно. Мне стоило бы подкрепить свои слова, но я эксперт, а не сотрудник Управления по Борьбе с Хищениями Королевской Собственности. Я уверена, что они предоставят вашему величеству и Суду все необходимые доказательства.

Потому что все это действительно началось очень давно.

— Возможно, что Ученый Совет Королевской Магической Академии был в сговоре, когда на высокий и ответственный пост ректора выдвинул совсем молодого слушателя докторантуры, главу кафедры исследований пространственных перемещений и главу приемной комиссии. Томас уже исполнял обязанности ректора, когда тот отсутствовал, никому не показалось это назначение странным. Юный гений, кому как ни ему возглавить Академию?

Кто мог предполагать, что версия моего заместителя Гордона Курта окажется правильной? А ведь это Гордон сказал, что причина может крыться в тех давних годах. Хотя и оговорился, что Томаса, скорее всего, подставили. Может быть, тогда в самом деле подставили, только Томас тоже времени зря не терял.

— Следствие еще в первый день установило, что Томас отдавал приоритет своим знакомым и научным руководителям, когда подписывал заявления на финансирование исследований…

И это было только начало.

— Полковник Руперт был первым, кто стал разрабатывать эту версию, — сообщила я, потому что сочла это необходимым. Королева должна знать, кто докопался до истины, а я всего лишь излагала события. — Он посчитал, что господин Томас очень нужен был тем, кто занимался махинациями с грантами, нужен был живой и здоровый. И на свободе, что тоже немаловажно. Особенно сейчас, когда Управление по Борьбе с Хищениями уже возбудило несколько производств в отношении причастных лиц, а ваше величество назначила аудит…

Создатели, королева не просто все знала. Она специально, сознательно, совершенно обдуманно сделала так, чтобы мы занялись этим делом. Именно в этом составе. Я и Брент. Я — потому что как криминалист верю только уликам, как бы они ни противоречили всему остальному. Брент… потому что, наверное, это Брент. Я затруднялась назвать мотив королевы.

— Господин ректор начал понимать, в какую игру его втянули, но убеждена, она ему даже понравилась.

Я набралась нахальства и взглянула на Томаса. Нет, ему было не все равно, но он не подавал вида. Что бы я ни сказала, что бы ни подтвердил комиссар, какое решение бы ни приняла королева — Томас будет держаться до приговора Суда. После приговора, возможно, будет держаться тоже.

— Я не знаю, сколько аудитов уже проводилось, но каждый следующий приближал развязку. Женился ли ректор Томас по любви или же по расчету, не так уж теперь и важно, но очевидно одно — он узнал, пусть не сразу, что Таллия Кэролайн была очень богатой. И она не желала тратить наследство, хотя и могла, потому что была полностью согласна с последней волей отца: передать деньги в Международный Фонд Медицины и Здоровья. Единственное, на что Томас смог ее уговорить, это на покупку квартиры.

Говорил ли Томас жене, что над ним нависло серьезное обвинение? Возможно. И так же вероятно, что Таллия любила мужа, но отказала ему в помощи.

— В основе всех преступлений — страх, ваше величество, — теперь я посмотрела на комиссара. Так и есть, он был тысячу раз прав. — Страх господина Томаса обоснован. Обвинение в растрате и финансовых махинациях, покушение на средства Казны и вашего величества — лишение всего состояния и положения в обществе, пожизненный срок без права помилования и досрочного освобождения.

Томас сделал единственное, что спасло бы его и от обвинений в растрате, если бы он успел закрыть прорехи в бюджете Академии, и от обвинений в соучастии — или же организации махинаций.

— Господину Томасу очень нужны были деньги. Ему нужны были деньги, чтобы не чувствовать себя хуже жены. Он… он из тех, кто постоянно должен доказывать себе, что он настоящий… — Кто? Мужчина? Это звучит нелепо. — Настоящий успешный… человек. Так, как он это понимает.

Доктор Меган сказала — мне станет ясно, что имел в виду Брент.

— Он соответствовал этому успешному образу и боялся потерять то, чего он достиг. Боялся назвать сам себя неудачником.

Я надеялась, что Брент не предъявит мне претензий за неуказание источника цитирования.

— А потом Таллия Кэролайн его спровоцировала. — Я замялась, потому что все вздрогнули. — Это термин коллеги… майора Брента.

И я, переведя дух, быстро оглянулась уже на него. Брент был непривычно тих, но даже от него было странно ожидать наглости в присутствии королевы. Он, конечно, хам, но не самоубийца.

— Господин ректор прекрасный актер, — несколько развязно начал Брент, и я решила, что слишком хорошо о нем подумала. — Полагаю, ваше величество, что его супруга ни о чем не догадывалась. Даже когда заметила, а она должна была заметить руки этой куклы, порезанные не там и не так… Любовь — очень опасное чувство, ваше величество, — и Брент слегка наклонил голову.

Очень опасное и застит разум. Стоило ли оно все того?

— Понимала ли Таллия Кэролайн, к чему все идет? — продолжал Брент. — Может быть, но она была неосторожна. У нее было достаточно денег, она могла аккуратно прикрыть все растраты так, чтобы аудиторы не копали чересчур глубоко. Возможно, она неоднократно спорила с мужем. Господин ректор нам это не скажет, потому что он четко знает, какой стратегии ему стоит придерживаться. Той, которую он выбрал изначально: это преступление — убийство Таллии Кэролайн — и то, как оно было совершено, не имеет абсолютно никакого смысла, потому что только заключение психиатров могло бы спасти господина ректора от пожизненного срока.

Брент пожал плечами, и что он подразумевал — то ли сочувствовал Томасу, то ли был рад, что его замысел мы в итоге раскрыли, я так и не поняла. Королева сидела, подперев голову рукой, жест совершенно не королевский, хотя что я могла знать о том, что ей самой дозволено протоколом? Она внимательно слушала, а я не могла избавиться от ощущения, что она смотрит финальную сцену спектакля, для которого сама написала все реплики, определила мизансцену, расставила актеров на нужные места.

— Нам пока неизвестно, где эти деньги, — перехватила я инициативу, пока Брент не присвоил все лавры себе или, что было бы хуже, чего-нибудь не испортил. — Неизвестно даже, делились ли с ним похищенным. Я допускаю, что он в самом деле оказался своего рода жертвой собственной жадности либо собственной непредусмотрительности. Может быть, эту версию озвучит и адвокат. Но гораздо сильнее у меня уверенность, что с господином Томасом делились — недостаточно крупными суммами, но такими, что обвинения в соучастии было не избежать. И отказаться от денег тоже возможности не было.

Жадность — тоже страх? Надо спросить у комиссара. Кажется, именно этот страх до сих пор толкает людей проигрываться до последней нитки в азартные игры. Когда стоит остановиться, но страх не получить свое — мнимое свое — не дает.

— У ректора Томаса было время убедить жену, свернуть махинации с грантами, сместить с должностей всех, кто в этом замешан. Надо было начать с последнего. Таким и было условие Таллии Кэролайн, господин ректор?

Ректор Томас не боялся смотреть мне в глаза, и у него был взгляд человека, который покорно сносит несправедливые обвинения. Сколько бы их ни было, какой бы ушат дерьма и грязи я на него ни вылила сейчас, он взирал на меня как мученик, без капли раскаяния, и какие бы страхи ни мучили его до этого дня, сейчас он уже ничего не боялся.

— Он предпочел не торопиться. Ему было важно, чтобы мы путались в фактах. Сначала мы полагали, что дело могло быть в наследстве, но завещание отца Таллии Кэролайн эту версию исключило. Планшет расставил все по местам. Ректор Томас мог получить деньги иначе. Банк, в котором хранятся средства Таллии Кэролайн, требует дистанционной идентификации. Сканирование лица, голоса, отпечатков. Голос и лицо — систему можно обмануть. Наверное. По фотографии и звукозаписи? — Я не была уверена в этом, но мне никто не возразил. — А отпечатки… они нужны, когда ты подтверждаешь платеж. Ректор Томас рисковал, но, наверное, ставки того стоили? Планшет мы нашли, господин ректор. Там же, где и руки вашей жены.

В лице Томаса не дрогнуло ничего. Королева сменила позу. Теперь она откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях, слегка кривила губы, будто чего-то ждала.

Потом, когда я буду писать свой отчет, я подниму все материалы с самого начала. Упомяну каждого, кто участвовал в этом деле — Руперта, Стивена, Гордона, Кэйтлин, Джулию, Джилл, Стэнли и всех, без кого мы никогда бы не докопались до правды. Сейчас мне нужно было только одно — чтобы королева признала, что дело раскрыто, у нас есть доказательства, мы знаем мотив, и не имеет значения, что ректор Томас притворяется так отменно, что любая звезда мирового масштаба склонит голову, признавая его бесспорное актерское мастерство.

— Мы долго думали, как господин ректор все это спланировал. Как рассчитал время. Зачем он рассчитывал. Возможно, никак не рассчитывал, делал все так, как успевал. Имитировал ампутацию рук, которые были ему очень нужны, спрятал их — вместе с планшетом, который ему был нужен не меньше, уничтожил как мог улики, вырезал сердце, направился с ним на площадь Римео. Туда, где его не оставили бы без внимания. Он вел экспертизу и следствие по ложному следу. Мы должны были путаться в собственных заключениях, искать концы там, где их нет, приходить к выводу, что все это просто бессмысленно. Давая господину ректору таким образом шанс оказаться на свободе до того, как до банка дойдет информация, что Таллии Кэролайн нет в живых. Он почти не ошибся...

В тот момент, когда в комнату вошел один из референтов, наклонился и что-то сказал королеве, я бросила взгляд на Томаса. Он стоял по-прежнему невозмутимый и умиротворенный. Он знал, разумеется, знал, что каждое мое слово потребуется подтверждать не один и не два раза. Может быть, не каждое мое слово будет подтверждено.

— С кого не может быть спроса, — подал голос комиссар. — Разумеется, с человека, чья вменяемость под сомнением. Может ли человек, утопивший сердце собственной жены в фонтане на глазах десятков людей, отвечать за финансовые махинации? Одно преступление, решение двух проблем. Нет очных ставок, нет допросов, нет суда, нет тюремного срока, есть, возможно, лечение в клинике. А до этого можно успеть вывести деньги… Куда и как вы собирались их выводить, господин ректор?

Томас нам не ответил. И не было никаких сомнений — отвечать он не будет ни нам, ни Суду. Что докажем, то наше, партия не сыграна до конца.

Потом двери открылись, и вошел Руперт в сопровождении высокой красивой дамы лет сорока. Руперт остался стоять рядом с нами, а дама, слегка поклонившись, подошла к королеве и протянула планшет. Ее величество, нахмурившись, принялась изучать данные, мы так и ждали молча, пока не появились два Гвардейца.

— Отправьте господина Томаса под арест, — распорядилась ее величество, возвращая планшет госпоже Анабель, и встала. — Капитан Мэрианн, на пару слов.

Джон Дональд вернулся к своим обязанностям — гроза миновала — и придержал нам дверь. На этот раз мы вышли не в сад, а в соседнюю комнату, и королева не стала садиться, может, в такие короткие моменты она могла позволить себе быть человеком, не подчиненным тысячам правил.

— Простите за это все, Сью, — просто сказала она, повернувшись ко мне. Я вздрогнула — сложно представить себя кем-то, у кого просит прощения сама королева, но мне не послышалось. — Я точно так же, с глазу на глаз, скажу и комиссару, и Джону. Ему досталось. Никто об этом не знал.

— Но вы знали все с самого начала, ваше величество?

Дерзкий вопрос, который я не могла не задать. Это многое объясняло.

— Я…. — королева улыбнулась, коснувшись рукой моего эполета. — Я все же не зря училась, милая Сью. И если в каком-то поступке, каком-то проступке на первый взгляд нет ни резона, ни логики, надо взглянуть во второй раз? Единственное, что объясняло демарш господина Томаса с сердцем, это попытка притвориться умалишенным. Я не знаю, как он планировал обмануть психиатров, но это ему в итоге не удалось.

Она улыбалась, и я улыбнулась в ответ.

— Выходит, вы знали про руки и сердце? — упавшим голосом спросила я. — Вы догадались по этому сериалу?

— Вы в самом деле не смотрели его? — искренне удивилась королева. — Я ни с кем не делилась своими догадками…

Подумать только, что эта женщина раскрыла дело быстрее всех нас. Мы еще осматривались, а она уже расставила фигуры на доске. Сделала все так, чтобы Томас не ушел от наказания за растраты и махинации. Ощущала ли я что-то похожее на чувство стыда? Вряд ли. Упрекала ли себя? Тоже вряд ли. Восхищалась ее величеством — без сомнения.

— Я рада, что вы меня поняли правильно, майор Мэрианн. Ваше участие в этом деле будет отмечено.

Потом я не раз спрашивала себя, происходит ли что-то в этих стенах тайком, остается ли хоть слово в секрете. Королева подошла к двери, не к той, которая вела в комнату, откуда мы вышли, к другой, дверь перед ней распахнулась, а потом бесшумно закрылась. Я осталась одна, и долго торчать в одиночестве мне не было смысла.

Глава сорок шестая

Томаса успели уже увести. Джон Дональд и аудитор Анабель тоже ушли, Брент подпирал стену, а Руперт, Эндрю и комиссар тихо беседовали между собой. На мои шаги они обернулись.

— Обвинительное заключение я буду писать вместе с Управлением Хищений, — обрадовал меня Руперт, и вид у него был немного унылый. — Впрочем, этого следовало ожидать…

— Ты с самого начала подозревал, что дело именно в этом, — ободрила его я, — и надо отдать должное Эндрю. Это он так уверенно заявил, что дело может быть только в деньгах, и у меня не осталось причин сомневаться.

— Какие деньги, такой и масштаб, — со смехом откликнулся Эндрю, а мне показалось, что у него это тоже нервное. Что совершенно не удивило. — Но сколько он готовился? Вот это терпение. Страх, господин комиссар, вот и страх. И пожизненное, и то, что он не успел бы. Так? Видимо, в Академии уже собиралось рвануть, или просто момент подвернулся удачный. Потом узнаем...

Я посмотрела на Брента, и все как по команде повернулись в его сторону.

— Без вас я не смогла бы собрать этот паззл, — произнесла я. — Брент, вы сказали, что Томас боялся потерять то, чего он достиг. Значимая фигура… Настолько значимая, что он пошел ва-банк. Играл под конченого идиота, при этом просчитав все от и до.

Брент хмыкнул. Мое признание его заслуг он воспринял как должное.

— Таллия могла бы себя спасти. Правда, это значения уже не имеет. Я так понимаю, я вам больше не нужен, так что позвольте откланяться, господа, я потратил здесь кучу времени и денег, к вашему сведению. Ее величество больше во мне не нуждается, а вам не терпится избавиться от моего общества. Надеюсь, я еще успею на какой-нибудь рейс.

Только Брент мог позволить себе так спокойно уйти из королевского дворца, куда его вызвали и откуда никто пока не отпускал. Но комиссар махнул рукой, Эндрю с Рупертом переглянулись и тихо засмеялись, а я — меня ноги вынесли в коридор следом за Брентом.

— Вы сами-то в своем уме? — прошипела я, хватая его за рукав. При этом я чудом удержалась на каблуках, к счастью, Брент моей оплошности не заметил. — Вам никто не разрешал покинуть дворец.

— Ну вы же возглавляете это расследование? — ощерился Брент. — Вы так удачно выступили перед ее величеством. Многословно и непонятно. Ей, как мне показалось, было без разницы, а о Томаса можно расколачивать бетонные плиты, ждите, он теперь еще будет слюни пускать на допросах.

Он был зол. На меня? На королеву? На комиссара?

— Вы как с цепи сорвались, Брент, — бросила я и выпустила его рукав. — Что вас так задело?

Какое-то время мы сверлили друг друга взглядами. Молчаливая борьба, напряженная, но потом мы сдались оба.

— Этот кривляка Майкл уверял, что Таллия любила мужа. Знаете, капитан Мэрианн, мое мнение — это была не любовь.

На всякий случай я отступила на шаг. Что-то там Брент сказал о любви королеве?

Нет, не так, в смысле, он говорил о любви между…

Или?..

— Брент, — начала я, изо всех сил стараясь не хлопать глазами. — Здесь неподходящее место, но я задам вам этот вопрос. А вы на него мне ответите.

Я могла бы хоть ткнуть его каленым железом и спросить то, что я собиралась спросить, все равно бы он в лучшем случае отшутился, а скорее всего — на меня просто рявкнул.

— Вы влюблены в ее величество?

После сегодняшнего разговора с ней я сама бы утвердительно ответила на этот вопрос. Любовь подразумевает не только физическое влечение, точнее, не столько. Если бы королева предложила мне место референта — я согласилась бы без раздумий.

— Влюблен в королеву? — Спасибо, что он не проорал это на весь коридор! — Сложно испытывать чувства к человеку, который не совсем человек, вам не кажется?

Я огляделась. Нас никто не слышал, а если и слышал, не придал значения. Мне это может потом и аукнуться, Бренту уже все равно…

Я издала какой-то странный звук, не то писк протеста, не то умоляющий стон. Брент вытащил смартфон, уставился на него озабоченно.

— Пойдем к выходу. Хочу вызвать такси, пока и в самом деле меня не хватились. — Он посмотрел на меня, в его взгляде проскочило самодовольство и даже пренебрежение. — Вам неудобно идти, я предложил бы вам руку, но вы же шарахнетесь.

— Я шарахнусь, — пообещала я. Не то чтобы я так и сделала, но теперь, когда Брент опять был тем Брентом, которого я первый раз увидела в этих самых стенах, мне меньше всего хотелось идти ему навстречу. Идти у него на поводу.

И делала я это лишь потому, что так мне рекомендовала доктор Меган.

Брент шел нарочно широким шагом, я едва поспевала за ним и думала, что он, возможно, ведет себя так специально. Потому что сначала были ужин и цветы и тот звонок с пожеланием доброй ночи, а сейчас… Брент тоже пытался найти ко мне подход? Но зачем?

— Вы спросили, влюблен ли я в королеву, — он остановился, подождал меня.

— Вообще-то я хотела спросить, что в ней нечеловеческого, — буркнула я. — Сегодня я восхищалась ей, как, быть может, никем в жизни. Она потрясающе умна. И одинока.

— Вот это меня не удивляет, — ухмыльнулся Брент и снова пошел, уже медленнее. — Она глава государства, ей это простительно. Говорят, она также прекрасная мать, но я, если честно, никогда наследных принцев не видел.

Я пожала плечами. Их высочества были еще слишком малы, чтобы появляться на публике, и уж, конечно, они не праздничные куколки, чтобы на их фотографии умилялись все граждане Территорий. Как их лица могут служить подтверждением того, насколько королева хорошая мать, я тоже не знала.

— А вы, капитан?

— А что — я? — переспросила я. У меня нет детей, я не глава государства, зачем он задал мне этот вопрос. Но я нашлась, что ответить. — Нет, я их тоже не видела.

— Очень умно… — протянул Брент. — Жаль, что вы это только вы, в вас ее величество могла бы найти подругу. — Он застыл перед дверью, я не стала ждать, что он там еще выдумает, толкнула ее и вышла в холл. Тут уже было довольно много людей, поэтому мы прошли до выхода молча.

На улице Брент вызвал такси. На меня он не смотрел, разглядывал парк и парадный подъезд. Я начала сомневаться, зачем вышла вместе с ним. Ах да, мы вместе работали.

— В любом случае, я вам благодарна, — сказала я. — И вы были правы насчет провокации, хотя объяснили это все настолько… коряво, что мне пришлось постараться, чтобы понять ваши выводы.

Могли мы справиться без него? Да, конечно. Но Брент нужен был королеве. Зачем? Затем, что она не была намерена показательно избавляться ни от комиссара, ни от Джона Дональда, ни от меня. А тут подвернулась одиозная фигура, скандалом больше, скандалом меньше, если что, на Брента можно повесить любой промах.

Брент это понимал.

И врал, конечно.

Любовь — очень опасное чувство… Я ему не поверила. Он был влюблен в королеву, а она воспользовалась этим?

И цветы, и ужин, и звонок, возможно, предназначались не мне. Но я хотя бы могла гордиться тем, что моей соперницей была не кто иная, как ее величество. Гордость, смешанная с обидой, и тем не менее. Королева лучше, чем соседка по кампусу.

А еще могло быть, что Брент меня просто дразнил. И фраза его была сказана для эффекта.

— Хотите, поедем куда-нибудь пообедать? — внезапно спросил Брент, повернувшись ко мне. — Раз вчера наш вечер прервали так бесцеремонно? Обещаю больше не вгонять вас в краску цветами. Хотя мне всегда казалось, что женщины любят цветы.

— Все люди разные, — уклончиво ответила я, лихорадочно думая, стоит ли соглашаться. Дело закрыто. Условно закрыто, дальше пойдет работа с доказательствами, а те улики, которые соберет Управление Хищений, меня не касаются. Даже если что-то принесут в лабораторию — отпечатки, образцы почерка, — это не моя компетенция.

С минуты на минуту могли выйти комиссар, Эндрю и Руперт или же меня могли вызвать обратно. Мало ли, что еще надумает Томас, Королевская Гвардия натаскана на охрану, но привезут его все равно к нам. И работать с ним придется в здании Полиции, и попыток прикинуться спятившим он не оставит.

И что еще взбредет в голову королеве, которая наверняка уже получила отчет госпожи Анабель. Аудит. Она назначила его очень вовремя, и не для этого ли она требовала выпустить Томаса? Не для этого ли прислала за ним Королевскую Гвардию и приказала везти его во дворец?

Всегда будут оставаться вопросы, на который никто никогда мне не даст ответ.

Брент все еще ждал, и по его лицу я понять не могла, хочет он получить согласие или предложил это только из вежливости.

Но я спросила себя — а чего хочу я.

— Вынуждена отказаться, — я постаралась, чтобы прозвучало непринужденно. — У меня и без этого дела работа, и… — аргументы закончились, я наклеила улыбку, зачем-то указала рукой куда-то за спину Брента. — Там, кажется, ваше такси, и оно не может подъехать ближе.

Брент обернулся, хотя логичнее было бы открыть приложение.

— Да, — кивнул он, всматриваясь в обычный автомобиль, — похоже. Засим я откланяюсь, — старомодно добавил он. — Соблюдая неписаный этикет, капитан Мэрианн, скажу, что мне было приятно работать с вами.

— Мне тоже было приятно работать с вами, майор Брент.

Любой другой человек пожал бы мне руку, Брент же сначала схватил ее, дернул и чуть наклонился, потом опомнился, выпустил мою руку, слегка кивнул, развернулся и быстро пошел туда, где не было никакого такси и вообще никакой машины: она забрала какого-то тучного мужчину и сразу уехала.

А я повернулась и пошла во дворец. Меня никто не вызывал, и это значило, что, скорее всего, меня ждали на нашем обычном месте, возле паркинга скейтов. И хорошо бы меня ничего не спросили о том, почему я вдруг выбежала за Брентом, потому что я не знала, что объяснять. Если только сослаться на дело и на то, что мы договаривались, как будем обмениваться информацией при подготовке рапорта. Отговорка не лучшая, но сойдет.

Мне было проще пройти через дворец, и я не оглядывалась. Уехал ли Брент или стоял и смотрел мне вслед? Тогда я еще не подозревала, что наша встреча была не последняя.

Тогда я просто заставила себя выбросить все лишнее из головы.

У меня — работа, Стивен, Бу, свободное время и фанданский. Надо бы нанять репетитора.

У Брента — его нежно любимая Лагута, в которую я не сунусь, в мире полно других замечательных мест.

У нас больше нет ничего общего. Дело закончено.

А жизнь продолжается.

Конец

Content

Девушка без сердца
Даниэль Брэйн

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая