Анатолий Нутрихин

Мальчик из Тобольска

Повесть о детстве Д. И. Менделеева

Редактор Наталья Нутрихина

© Анатолий Нутрихин, 2017

ISBN 978-5-4485-5962-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Эта книга о юном Мите Менделееве, его родных, друзьях, ссыльных декабристах, преподавателях и учащихся местной гимназии. В повести идёт речь о жизни Менделеевых в селе Верхние Аремзяны и губернском Тобольске сороковых годов XIX века, где прошли первые пятнадцать лет жизни гениального учёного и были заложены основы его личности. На склоне лет Дмитрий Иванович так вспоминал о своей жизни в Аремзянах: «Там на стеклянном заводе, управляемом моею матушкою, получились первые мои впечатления от природы, от людей и от промышленных дел».

Вашему вниманию предлагается второе издание моей повести «Жаворонок над полем», широко распространенной в Интернете. Текст дается в новой редакции с привлечением исторического материала, сюжетными и стилистическими поправками. Плюс опубликованы архивные документы Тобольской классической гимназии, использованные при написании повести.

Биография Д. И. Менделеева заинтересовала меня ещё в конце семидесятых годов. Я работал тогда старшим литературным сотрудником редакции небольшой, но популярной ленинградской газеты «Телевидение. Радио», выступал со статьями и очерками в других средствах массовой информации, писал сценарии для городского радио. А однажды у меня возникло желание поучаствовать в известной лениздатовской серии «Выдающиеся деятели науки и культуры в Петербурге – Петрограде – Ленинграде».

Героем будущей книги стал Менделеев. Этот выбор во многом подсказан обстоятельствами моей жизни, первая половина которой протекала на Васильевском острове, в Биржевом переулке, в доме №1/10. Это здание было построено в 1842 году. В нём, в конце девятнадцатого столетия, арендовал квартиру художник Архип Иванович Куинджи. В гости к нему часто приходил профессор Дмитрий Иванович Менделеев, живший по соседству, в университете. Две знаменитости беседовали, играли в шахматы. С 1993 года в этой квартире находится музей Куинджи. В советское время она также была заселена живописцами: их влекло сюда наличие большой светлой студии, из которой открывается прекрасный вид на Неву и Петропавловскую крепость.

Помню, эта высокая мансарда не оставляла равнодушными и дворовых сорванцов. Подростками, мы взбирались на крышу мансарды, загорали и любовались окрестностями. Услышав ходьбу по кровле, мастер кисти вылезал из студии и, гневно бранясь, обращал в бегство нежеланных гостей.

О Менделееве в округе напоминает многое. С Биржевым переулком соседствует Менделеевская линия. Поблизости, в здании университета, находится мемориальная квартира самого Дмитрия Ивановича. Директором этого музея-архива с 1959 по 1972 год являлся мой одноклассник Саша Макареня. Мы вместе окончили в 1948 году 38-ю мужскую школу Василеостровского района. Логично, что именно ему, ставшему к тому времени доктором химических наук, я предложил вместе писать книгу о жизни Менделеева на берегах Невы. Он согласился, и нами была подана заявка в краеведческую редакцию Лениздата. Александр Макареня был уже авторитетным менделееведом. Меня в этой редакции знали как журналиста, успешно выступившего в альманахе «Белые ночи» с очерком о князе Александре Невском. Договор с нами заключили. Началась работа над рукописью, рецензентом которой был Роман Борисович Добротин, новый директор менделеевского музея-архива.

В 1982 году книга «Менделеев в Петербурге» вышла в свет тиражом пятьдесят тысяч экземпляров. Её выход приветствовали во Всесоюзном химическом обществе имени Менделеева. Меня приняли тогда в его члены. С рассказом о нашем труде Александр Александрович и я выступили в Доме учёных, Технологическом институте и книжных магазинах. Интерес к личности Менделеева был большой. На встречах с читателями авторам задавали вопросы, благодарили за труд.

Особенно тепло встретили книгу на родине учёного, в Западной Сибири. Один из тогдашних руководителей Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника, заслуженный работник культуры РСФСР Владимир Николаевич Мельников – знатный краевед, участник Великой Отечественной войны – поблагодарил меня при встрече в Тобольске, а потом прислал в Ленинград набор открыток работы художницы Генриетты Бодровой – виды Тобольска – с автографом: «Анатолию Ивановичу Нутрихину и Александру Александровичу Макарене. За труды Ваши о великом, удивительном Д. И. Менделееве. Спасибо.

Искренне благодарный, В. Н. Мельников. 5 августа 1983 г.»

Наш труд похвалила известный тобольский краевед, Раиса Никифоровна Малышкина. Вот строки из её письма: «Мне кажется, что книга в целом удалась, читается легко и будет полезна широкому кругу читателей. Я для себя нашла несколько интересных моментов, хотя и читала о Дмитрии Ивановиче уже немало. Благодарю Вас.

Думаете ли Вы каким-то образом продолжить эту работу? 23 мая 1983 г.».

И я решил написать книгу о детстве Менделеева. В 1982 – 83 годах во время летних отпусков ездил в Западную Сибирь, набирался впечатлений. В разных архивах искал сведения о Д. И. Менделееве и его окружении. Ценные находки были сделаны в Тобольске, Тюмени и Омске. Я познакомился с неопубликованными тогда списками учащихся Тобольской гимназии и послужными данными преподавателей, читал историческую литературу, знакомился с местностью.

В Тобольск трудно не влюбиться. Богата его история, прекрасны его многочисленные храмы и другие архитектурные памятники, интересно настоящее и перспективно будущее.

Впервые я увидел волшебную панораму этого старинного русского города в 1937 году с палубы пассажирского парохода. Речники везли на север, в село Берёзово, партию политических ссыльных, в которой были мои родители и я. Перед нами возникла ожившая сказка: на высоком крутом холме красовался белокаменный кремль с Софийско-Успенским собором, храмы, дома.

Тобольск напоминает мне Великий Устюг – родину моего отца. Иртыш похож на Северную Двину, река Сосьва – на Сухону. Суровую красоту Сибири я глубоко ощутил, посетив село Верхние Аремзяны, расположенное в тридцати километрах от Тобольска. Долго бродил по его кладбищу, отыскивая могилы старожилов. В селе Аремзянское в XVIII—XIX веках находились усадьба и стеклянный завод успешных и культурных предпринимателей Корнильевых – предков Менделеева по материнской линии. Здесь, на лоне деревенской жизни, среди лесов и полей, в общении с крестьянами и мастеровыми закладывались основы личности будущего гения мировой науки.

Писать о жизни Мити Менделеева в деревне мне отчасти помогало знание сельской жизни. Во время Великой Отечественной войны моя мама и я летом 1942 года были эвакуированы из Ленинграда в Саратовскую область. Два года мы жили в деревне Ольгино. Я трудился в огороде и в поле, научился запрягать лошадей, ездить верхом, косить, ловить рыбу. В мирное время мне не раз довелось бывать в псковских деревнях Юхрино и Пистинская, где жили родственники матери.

Первый раз эта повесть – под названием «Жаворонок над полем» – была опубликована в Петербурге в 1996 году издательством «Четверг», в мягком переплёте, минимальным тиражом, при недостаточном редактировании и корректуре. Однако она оказалась востребована в сетях и за минувшие четверть века широко распространилась. Несколько экземпляров «Жаворонка» я сразу отправил тогда в Верхние Аремзяны. Многие жители этого села одобрили книжку. Ольга Бухарова – студентка Тобольского педагогического училища – прислала письмо, порадовавшее меня:

«Здравствуйте, Анатолий Иванович!

…Книги я получила и раздала адресатам. Они благодарили Вас, очень обрадовались… Книга была как раз вовремя. В феврале в школе проходил месячник Менделеева, и учителя пользовались Вашей книгой. Понравилось, что она написана просто и увлекательно, ученики слушали с интересом.

Жаль только, что переплёт книги плохой. От частого пользования она рассыпается. В библиотеке часто пользуются ею. Мне тоже было интересно читать книгу, находить знакомые деревни. Ведь я родилась в Потапове, а муж – в Заольховке… Если будет возможность, приезжайте в гости, окунитесь в атмосферу деревенской жизни, почувствуйте запах сена и парного молока…» О. Бухарова.

Трудясь над повестью, я вёл переписку с Бухаровой и узнал от неё немало интересного об этом селе. Огромное ей спасибо. Ныне Ольга Васильевна – директор Верхне-Аремзянской средней школы, краевед, историк и общественный деятель. Спасибо ей за полезные советы.

Я благодарен также за помощь заведующей отделом Тобольского историко-архитектурного музея-заповедника Раисе Никифоровне Малышкиной, а также директору Тобольского филиала Областного госархива Надежде Павловне Чугуновой и заведующей читальным залом этого архива Тамаре Анатольевне Пановой.

После посещения Верхних Аремзян я пытался привлечь к их проблемам внимание властей и общественности. В газете «Тобольская правда» в декабре 1989 года была опубликована моя статья на эту тему. Потом я запросил редакцию: «Получили ли вы ответ от горсовета и иных ведомств, имеющих отношение к затронутой проблеме? Каковы перспективы установки в Аремзянах какого-либо мемориального монумента (стелы, обелиска, памятника и т.п.) и открытия там музея (школьного, народного, филиала Тобольского краеведческого). Ведь решение об этом было принято несколько лет назад, когда в 1984 году отмечали 150-летие со дня рождения учёного.

Если бы соответствующие учреждения позаботились о финансовой стороне дела (с привлечением руководства «Нефтехима» и общественности), то в научной организации музея мог бы оказать большую помощь работающий сейчас в Тобольском педагогическом институте профессор Александр Александрович Макареня, который заведует там кафедрой химии».

С того времени минуло более тридцати лет. Течет река времени. В Верхних Аремзянах произошли заметные положительные перемены. Поставлен памятник Д. И. Менделееву работы тюменского скульптора Николая Васильевича Распопова. В новом, каменном здании школы открыт музей, посвященный великому учёному. К селению проложена асфальтовая дорога. Тобольский нефтехимический комбинат стал шефом Верхних Аремзян. К ним пролегли туристские маршруты.

Многое ещё предстоит сделать. Я мечтаю, чтобы Верхние Аремзяны стали мемориальным комплексом, посвящённым гениальному учёному Дмитрию Ивановичу Менделееву и замечательному писателю, педагогу Петру Павловичу Ершову. Чтобы сюда ехали, как в пушкинское Михайловское.

Аремзянка

Митя проснулся на зорьке. Его разбудила петушиная перекличка, звуки которой вливались в комнату через приоткрытую створку окна. Сначала в отдалении несмело, словно боясь нарушить утреннюю тишь, кукарекнул петух бабки Крайнихи. Вслед за ними протяжнее и бойчее прокричал кочет пастуха Ивана Соколова. Ему дружно ответили собратья с разных концов Аремзянского. И только потом басовито, словно дьякон тобольской Михайло-Архангельской церкви, грянул с переливом свой, менделеевский Оська, щеголь и забияка. В его надсадном кличе звучало:

– Хватит спать, поднимайтесь!

Брат Павлуша, двенадцатилетний крепыш (он на год старше Мити), ещё спит. «Ну и пусть, а я встану», – Митя сбрасывает лёгкий шерстяной плед; привычно, не глядя, суёт ноги в сандалии и поднимается.

Еще не размаявшись после сна, он неторопливо натягивает на худощавое загорелое тело светло-серую холстинковую рубашку и короткие, выше колен, бязевые выцветшие и обтрепавшиеся снизу штаны, на заднем, накладном кармане которых маменька вышила шёлком золотистый якорь. Одевшись, Митя набрасывает на плечо полотенце и, отворив чуть скрипнувшую дверь, выходит на заднее крыльцо. В лицо ему ударяет влажный холодок деревенского утра.

Ветра нет. В усадьбе Менделеевых, во всем селе, – тишина. Только замычит где-то корова, с притворной строгостью прикрикнет на неё хозяйка, да вдруг забрешут, зальются в лае неугомонные собаки. Курятся дымки над избами: бабы топят печи. Вздымается сизая струйка и над домом Менделеевых: кухарка готовит завтрак господской семье и прислуге.

Кончается июль 1845 года. Недолгое сибирское лето на исходе. Из леса доносятся выкрики кукушки. «Сколько лет я проживу?» – загадывает Митя. Словно откликаясь, птица сразу подала голос. Однако прокуковав десять раз, смолкла.

– Вот лентяйка! – подосадовал мальчик, но расстраивался недолго и вскоре забыл о скупой кукушке: стоило ли огорчаться по пустякам, если так легко дышится в это славное утро?

Над улицами, огородами, окрестным лугом стелется утренний туман. Белесым пологом нависает он над избами, в которых живут приписанные к стекольному заводу крестьяне; над господским домом, заводом и складскими амбарами, подступившими к самому краю яра. В мглистой дымке растворяются очертания усадьбы, конюшни, хлевов, птичников, бань. В отдалении чуть угадывается колокольня новой деревянной церкви.

Молочная пелена тумана редеет. «День обещает быть погожим», – думает Митя, заметив, что небо на востоке порозовело. Ещё немного, и сквозь туман проглянет солнце…

Мальчик спустился с крыльца и по влажной от росы тропе прошёл к забору. Там на столбиках прикреплены два медных умывальника. Нажмёшь на носик сложенными лодочкой ладонями, и польётся бодрящая, остудившаяся за ночь вода…

Умывшись, Митя вернулся в дом. В детской комнате перед настенным, чуть потускневшим от времени зеркалом, он, не спеша, расчесал отросшие почти до плеч выгоревшие за лето волосы. Вместо природной рыжеватости они обрели цвет свежей соломы. Увы, красоваться такой гривой осталось недолго: перед началом занятий в гимназии придётся навестить парикмахера.

Митя приглаживает рукой волосы и задумывается: симпатичен ли он. Из овала зеркала на него с иронией смотрит скуластый мальчишка с чуточку раскосыми глазами и простецким носом «уточкой». «Я определенно дурен», – таков огорчительный итог его размышлений. Однако Митя тут же утешается, вспомнив слова сестры Лизы: «Внешность в мужчине не главное, важнее ум и характер!» Всё это у Мити есть: думает он, а вновь обретает благодушие. Причина приподнятого настроения проста: кончаются каникулы. Через неделю маменька, Мария Дмитриевна, повезёт его и Пашу в Тобольск продолжить учёбу в гимназии. 1 сентября 1845 года Митя пойдёт в четвёртый класс, брат – в пятый.

Как быстро пролетело лето! Отгремели грозы, отшумели грибные дожди. Отщелкали в садах веселые чечётки. В лесу поспела костяника. Уже можно взять лукошко и идти с крестьянскими ребятишками за ягодами. Хорошо летом в деревне! Однако жить здесь уже прискучило. Поистине, человек никогда не бывает доволен. Ведь летом не надо учиться, корпеть над домашними заданиями. Знай себе: бегай с приятелями в лес и на реку!

Возле самого села, под яром, вьётся в зарослях ив Аремзянка, тихо несёт свои воды в Иртыш. Неглубокая речка, но водятся в ней серебристые чебаки, окуньки, караси. Вглядись в воду и заметишь, как мелькают на песчаном дне стремительные рыбьи тени. Берега Аремзянки так заросли, что к речке не сразу проберёшься: стеной стоят деревья и кусты. Ловят ребята обычно там, где речка вырывается из чащи на простор, пересекает луг, скапливается перед плотиной у мельницы. Мальчишки нарезают охапки длинного гибкого ивняка и плетут из него гладкие прочные корзины.

Этому нехитрому ремеслу научил белый, как лунь, дед Никодим. Корзинки детвора ставит у берега или вовсе перегораживает ими Аремзянку. Двое босоногих ловцов, закатав штанины, а то и сбросив порты, лезут в речку и гонят рыбёшку вниз по течению, шуруя палками под береговыми обрывами, корягами и камнями. Рыба в страхе удирает, и часть её заплывает в ловушки.

Плетёнки выворачивают на берег, и вот уже трепыхаются в траве караси, плотвички, пескари и прочая мелочь. Изредка залетают в ловушки и щуки. Брать их надо осторожно. Иначе зубастая хищница вцепится в палец и придётся пасть ножом разжимать… Однако крупных щук ловят нынче в Аремзянке редко: разрослось село, люди распугали рыбу. Не то, что в те времена, когда дед Никодим был ещё мальчишкой. Теперь хочешь поймать большую щуку – ступай на Рябовку, Сосновку или иные дальние речки. Там, в трудно проходимых зарослях дремлют щуки – по локоть! Фунтов на пять-шесть. Попадаются большие окуни, гальяны. А на ушицу поймаешь и возле дома…

Хороша в деревне рыбалка! Ещё приятнее поездки в ночное. Поздним вечером замирает улица. Давно пригнали стадо. Не слышны удары тугих струек молока в позванивающие стенки подойников: хозяйки уже заперли бурёнок и звёздочек в хлевах. Где-то волнующе затренькала балалайка. Ей вторит ещё одна: это парни выманивают девушек на гулянье за околицу, в хоровод.

Возле менделеевского дома – стук лошадиных копыт, голоса:

– Паша, Митя, в ночное едете? – подскакав на лошади к самому окну, бойко, но не без учтивости, спрашивает один из верховых, Петька Шишов – правнук Никодима.

Плечистый вихрастый, он привычно восседает на неосёдланной кобылке. Она пританцовывает, и всаднику приходится натягивать поводья. С Петькой, тоже верхами, его дружки: долговязый рыжий Ганька Мальцев и Ванятка Вакарин, семилетний шустрик, которого приятели подсаживают на конскую спину, самому ещё не взобраться.

– Маменька! Отпусти в ночное… – умоляют в два голоса Марию Дмитриевну Паша и Митя.

Мать на мгновение задумывается. По выражению её стареющего, но ещё красивого лица нетрудно догадаться: она колеблется. Конечно, сыновья уверенно держатся в седле. Все-таки беспокойно за них. И не без причины: в шесть лет Митя свалился с лошади – вывихнул руку в плече. Пришлось два месяца водить его в Тобольске к доктору Дьякову на массаж. Всё обошлось, а сколько переживали родители?

– Ну, пожалуйста, – настаивает Митя.

И Мария Дмитриевна соглашается:

– Езжайте, пострелы. Только осторожнее, ради бога. Ты, Пётр, за ними присмотри…

Петька Шишов солидно кивает, мол, не сомневайся, барыня, всё будет хорошо. Ганька подводит к крыльцу двух менделеевских саврасых, протягивает братьям поводья. Мария Дмитриевна торопливо скрывается в доме и выносит сыновьям сумку с наспех собранной едой. Шишов ударяет пятками в кобыльи бока, и лошадь трогается с места. За Петькой следуют остальные. Кавалькада чинно едет за околицу.

Но вот село позади. Юные всадники громко перекликаются. Кони уже рысят, стучат копыта в дорожную твердь. Митя воображает себя лихим гусаром. Ветер упруго дует ему в лицо, треплет волосы. Грудь мальчика вбирает прохладный воздух, насыщенный ароматами трав. Впереди тёмный загадочный простор. Возникает ощущение полёта. В такие минуты влюбляешься в верховую езду на всю жизнь…

Вот и луг. Отава – мягкая молодая трава – устилает его зелёным ковром. Петька и Ганька спешились и ловко стреноживают лошадей. Остальные мальчишки собирают хворост в прибрежных кустах, разжигают костёр. Валежник дымит, подсыхая. Наконец пламя набирает силу. Из мрака тянутся к нему любопытные добрые конские головы. Мальчишки дают лошадям ломти хлеба, и те берут его влажными бархатными губами.

Пора позаботиться и о себе. Ребята закапывают в горячую золу картофелины и через некоторое время выкатывают их прутиками. Почерневшие, слегка обуглившиеся картофелины остужают, чистят и едят с хлебом и солёными огурцами. Наконец животы туги, словно барабаны.

Ганька негромким голосом заводит сказку про водяного и русалку. Поначалу его внимательно слушают, но Ванятка вскоре засыпает, тихонько посвистывая носом. А через десяток минут ровный Ганькин говорок погружает в дрёму и остальных.

– Эдак, ребята, мы сейчас все уснём, – ворчит Петя. – Лучше споём…

И он тут же затягивает частушку, услышанную от взрослых парней:

Где-то рядом выстрел дали,

По реке пошёл туман.

Что головушку повесил,

Наш отважный атаман?

Из лесочка выстрел дали,

Милочка заплакала,

На мою белу рубашку

Кровушка закапала…

Петька знает пропасть бойких песенок и складывает их в одну бесконечную. Митя завидует его цепкой памяти, хотя и сам знает не один десяток частушек.

Голоса разносятся над ночным лугом. Проснулся Ваня. Поёт уже не один Петька, а все. Но азарт постепенно певцов ослабевает. Ночь настраивает на покой, и задор уступает место мечтательности, даже грусти. Ганька заводит песню о казаке, который возвращался издалёка в родные края, мечтая увидеть жену. Приезжает он в село, а казачка ему изменила, «другому сердце отдала». Переживает муж, мальчишкам его жаль.

– Не раскисать! – командует Петька.

Лукаво окинув взглядом ватагу, он предлагает потешиться в загадки. Остальные соглашаются, и Шишов продолжает:

– Братцы, смекайте. Кто сообразит первым, даёт остальным по щелчку. Играть безотказно и без обмана. Слушайте: два стоят, два лежат, пята ходит, шеста водит, седьма поворачивает?

Митя торопливо перебирает в уме возможные ответы и выпаливает:

– Мельница!

– Нет.

– Телега, – неуверенно произносит Паша. Он смущен собственной несообразительностью, все-таки гимназист…

– Туго отгадываете, сударики, – торжествует Петька.

– Ответ нехитрый – дверь!

Проигравшие подставляют лбы, и Шишов бьёт старательно и щадит только Ванятку.

Надоедают и загадки. Мальчики засыпают на охапках сена из смётанных на лугу копен. У гаснущего костра – один Шишов. Время от времени он подбрасывает в огонь сучья, и те вспыхивают, посылая в небо густые жёлтые искры.

Ночь кажется Петьке бесконечной. Наконец он тормошит Митю, и уже новый сторож заботится о костре и табуне. Шишов прижимается к теплому боку Ванятки и засыпает.

Мите зябко. Он кидает и кидает в костер сучья. Над головой небо, усыпанное мерцающими точками звёзд. Где предел вселенной? Астрономы проникли в тайны природы, но и им не всё ведомо… Между тем, мириады небесных светил тают: скоро наступит утро. Да, хороши поездки в ночное!

…Митя вспомнил бы и другие приятности летней жизни в Аремзянском и ещё постоял на крыльце, созерцая благодатную картину деревенского утра, но заморосил дождь. Пришлось податься в сени и оттуда, из глубины дома, наблюдать, как набирают силу косые блестящие струи. Бойко закапало с крыши. От крыльца по тропинке потекла под уклон вода…

Дождило недолго, и небо прояснилось. В ближнем лесу ожил птичий пересвист. Ветер вновь заиграл ветвями кедров, елей, берёз… Ему есть, где разгуляться: тайга окружает село, словно море островок. В лесной глухомани бродят медведи и волки. Ни раз, собирая ягоды и грибы, Митя натыкался на величавых лосей, неспешно удалявшихся в чащу.

Двигайся без лишнего шума и, возможно, увидишь в лесу бурундука, белку-летягу или труженика дятла. Наступишь на сухой сук – обнаружишь себя. И застрекочет бдительная сорока, взбаламутит лесную живность, которая затаится.

У обитателей леса своя жизнь, повадки, у сельчан – свои. Аремзяне – народ спокойный, покладистый. В повседневности держатся дедовских обычаев и навыков. От отцов научились пахать, сеять, жать, косить, порядок в семье блюсти. Живут не хуже, чем в соседних деревнях. Даже лучше: в их селе есть стекольный завод (его и фабрикой называют). В летнюю пору крестьяне с раннего утра до позднего вечера – в лугах, в поле, на огороде. На заводе в страдную пору больше трудятся вольнонаёмные работники. Мастера изготовляют чаши и блюдца, тарелки и вазы, бутылки и рюмки, штофы и стаканы. Всего не перечесть.

Братьям Менделеевым любопытно, как из простой белой глины и кварцевого песка делают чудесные вещи. Паша и Митя часто ходят в гончарную мастерскую и в «гуту». Так называется сарай, где установлена стеклоплавильная печь. Если рабочие устали или у них что-нибудь не ладится, то они прогонят незваных гостей. А в добром настроении – пошутят и на вопросы ответят. Иван Павлович в свободную минуту сам ведёт сыновей к печам, знакомит их с процессом производства.

– Дело у мастеров, на первый взгляд, нехитрое, – говорит он. – Плавь песок, добавляй соду, красители… А нужны годы, чтобы из новичка стеклодув получился. К жаре надо привыкнуть и глазомер отточить. А главное – почувствовать, что стекло – живое. Вот Маршанов чует…

У Сергея Маршанова – крупного сорокалетнего мужика – рубаха меж лопаток потемнела от пота. Влажно блестит лоб, перехваченный ремешком. Стеклодув ловко ставит на горелку тяжёлую посудину. Вскоре в ней клокочет расплавленная масса.

– Берегись! – остерегает Маршанов мальчиков и жестом велит посторониться.

Он берёт железную трубку и, округляя щеки, выдувает прозрачный дышащий шар, придаёт ему форму графина. И какого красивого! Однако Сергей морщится: он недоволен и отдаёт графин помощнику, который кладёт его в ларь для отходов, который уже полон кусков спёкшегося зелёного стекла.

Мальчики берут оплавленные обломки и смотрят сквозь них на солнце. Стекла искрятся, переливаются изумрудными красками. Чудесное зрелище, такое не забывается никогда!

Разбойника поймали

С середины лета что-то изменилось в размеренной жизни села. Причину Митя уяснил себе только из разговоров мужиков, которые те вели по вечерам, сидя на лавочках возле изб. Они толковали о появившихся в округе «лесовиках», об убийстве в соседнем уезде исправника и поджоге волостного управления. «Смута!» – многозначительно вздыхали мужики.

Однажды на дороге, пролегающей через деревню, показалась воинская команда. Впереди ехали верхами четыре офицера в белых фуражках. За ними пылила по дороге пехота. Над колонной колыхалась сеть штыков. У колодца-журавля служивые остановились. Солдаты, сняв ранцы и составив ружья в козлы, черпали воду бадьей и жадно пили.

– Далече ли поспешаете, родимые? – любопытствовали бабы, угощая солдат съестным.

– То батальонному ведомо. У него приказ, а мы – подневольные, – отвечали служивые, заигрывая с крестьянками.

– Отстань, у меня муж есть! – сердилась статная молодка, отводя руки не в меру озорного унтера.

– А я тебя, любезная, не съем, – шутил ухажёр. – У нашего майора бумага имеется, в которой сказано: всякий должен оказывать содействие воинской команде, а супротив ничего не чинить. Царский указ не исполняешь?

– Чего болтаешь-то? – растерялась баба. Её выручил дед Никодим, пригрозивший унтеру клюкой.

Мария Дмитриевна пригласила господ офицеров отобедать. Они ели и похвалили кулинарные способности хозяйки. За столом рассказали, что рота укрощала мятежную волость, а сейчас марширует в Тобольск на пополнение городского полка. Вскоре призывно запел рожок. Солдаты двинулась из села. Следом бежали мальчишки.

После ухода гостей Мария Дмитриевна сказала мужу:

– Всё это тягостно, Ваня! Слава Богу, что в нашем селе спокойно.

– Уверен, нас беда обойдёт стороной, – ответил Иван Павлович. – Хотя в губернии среди крестьян зреет недовольство. Министр государственных имуществ, граф Киселёв отдал распоряжения о посадке в деревнях картофеля. Идея хорошая, но в волостях стали сажать, не зная правил агрономии. Отсюда – неурожаи и как следствие – «картофельные бунты».

Последнее крупное восстание крестьян в Омской губернии было в 1842 году, – продолжил Иван Павлович. – Тогда возникли слухи, что казённых, приписных крестьян переводят в крепостные. Мужики в Курганской волости напали на волостное правление, били старост, требовали показать им «царский указ» об освобождении и наделении землей.

25 апреля примерно две тысячи повстанцев окружили Далматовский Успенский мужской монастырь. Вожаки бунтарей кричали, что монахи скрыли государев манифест об отмене крепостного права. Готовился штурм стен монастыря.

Иеромонах Николай Затиев, руководивший обороной, велел зарядить пушки и ружья, которые хранились по повелению императрица Екатерины Второй после подавления пугачёвского восстания. Монахи дали два пушечных залпа. Вместо картечи употребили сухой горох и стреляли по ногам. Повстанцы отступили и расположились лагерем возле монастыря.

На следующий день в Далматово пришёл отряд полиции во главе с исправником, ещё войска подтянулись. Зачинщиков восстания судили, рядовых участников отпустили по домам…

Иван Павлович прекратил свой рассказ. Он не хотел больше волновать жену и промолчал, что выступления крестьян против властей продолжались ещё год в Пермской, Оренбургской, Омской губерниях. Остатки отрядов бунтовщиков скрылись в тайге. Сейчас, по слухам, в лесах близ Тобольска объявилась одна такая ватага.

Из разговора родителей Митя, находившийся в соседней комнате, понял: неподалеку от села бродит шайка разбойников! Он отыскал в саду Пашу, который лакомился в малиннике, и сообщил встревожившую его новость. К Митиному удивлению, брат ответил, что тревожиться им не надо. У батюшки есть охотничьи ружья, двор караулят собаки, а у амбаров ночью дежурит сторож Игнат и стучит в колотушку.

Митя был разочарован. Он пошёл к Петьке Шишову и, взяв с него клятву молчать, поведал о лесных разбойниках.

– Правда ли это? – усомнился приятель. – Во всяком случае: не волнуйся. Они бедных не грабят. Что с нищих возьмешь? А шайка, может быть, и есть. Не зря по деревне солдаты прошли…

После встречи с Петькой Митино беспокойство возросло. Он с опаской ходил теперь в окрестный лес. Но ничего особенного не происходило, и мальчик постепенно успокоился. Однако вскоре вновь был встревожен.

Находясь дома, Митя услышал крики и гам, доносившиеся от амбаров. Он выскочил на улицу и пошагал в сторону складов по раскатанной телегами дороге. Идти было скользко. После дождей глинистая почва раскисла и в колдобинах скопилась коричневая вода.

Вот и заводской двор, что неподалеку от яра. Здесь, возле амбаров, где хранили привозную глину и готовую посуду, обычно собирался сельский сход. Сейчас тут гудела толпа: братья Сергей и Евдоким Шишовы, Сергей Маршанов, приказчик Епифан Игнатов, дед Никодим, менделеевская прислуга… Прибежали сельские ребятишки и таращили глаза на происходящее.

А посмотреть было на что! Посреди двора стояли грузный плечистый кучер Ларион и длинный жилистый сторож Игнат, держа за локти приземистого смуглого человека.

– Чего вцепились, ироды? – возмущался незнакомец.

– А ты, черт, не рыпайся, – увещевал его Игнат, – всыплют ума в задние ворота: не будешь красть…

«Вот какие они – воры!» – мелькнуло в Митиной голове. Он догадался, что перед ним настоящий разбойник. К радости узнавания примешивалось и сомнение: озадачивала внешность лесного татя. В представлении мальчика разбойник должен быть высоким сильным облачённым в бархатный, пусть порванный, кафтан и атласные шаровары. На голове у злодеев – высокие бараньи шапки, за поясами – пистолеты и кривые сабли… Наверно, этот хитрит, переоделся в крестьянина, даже бродягу. Славно, что его сцапали: вдруг поджёг бы завод? На месте Лариона и Игната Митя стукнул бы вора разок по шее, чтобы вёл себя смирно.

– В чем дело, Ларя? – раздался спокойный голос Марии Дмитриевны, которая только что вернулась из поездки на песчаный карьер.

Кучер замешкался с ответом, и она обратилась к незнакомцу:

– Полно бычиться, любезный. Кто ты? Повинись, если виноват.

Расхристанный, помятый мужик воспрянул духом и прохрипел какое-то ругательство.

– Язык у тебя остёр, – повысила тон Менделеева, – но мы и не таких урезонивали. Ларя, что он натворил?

Силач-кучер был в риторике слаб, и его выручил Игнат:

– Бродяга сей, матушка, возле амбаров крутился. Я его схватил, вырывается: крепок мошенник. Однако подоспел Ларион, и мы злодея одолели. Не из поджигателей ли будет?

– Дурак ты! – вскинулся пойманный. – Посудину бросовую я искал, в пути пить. Сторож заорал, я и побежал, да ослаб с голода: догнали. Я – охотник с Тавды. Меня там всякий знает. К брату в гости, в Заольховку ездил. А на постоялом дворе меня обобрали хмельного. Порты лишь оставили. Спасибо, люди добрые одежку дали. Теперь домой добираюсь: где копейку заработаю, где милостыню попрошу…

– Ворон голубем прикидывается, – воскликнул приказчик Епифан Игнатов.

– Может, и правду говорит? – засомневался Сергей Маршанов.

– Врёт, а вы уши развесили, – стоял на своём приказчик. – Похоже, из беглых он. Помещицы Беспаловой человек, а вернее, – из нефёдьевских…

– Сам врёшь, – возразил незнакомец. – Не ровён час – пожалеешь…

– Шумишь, Аника-воин, а, видно, не замышлял дурного, – вмешалась Мария Дмитриевна. – Проводи его, Ларя, на кухню. Пусть покормят. И отпустите на все четыре стороны. Согласны, люди?

Из толпы отозвались:

– Пусть идёт своей дорогой.

Мужика освободили, он размял затёкшие руки и, не без лукавства напомнил кучеру: дескать, веди на кухню, коли велено! Ларион неохотно стронулся с места. Народ расходился. Митя отправился домой.

«Правильно ли поступила маменька, распорядившись отпустить незнакомца?» – размышлял он дорогой. – Похоже, и правда, – не злодей. Грех обидеть зря. Славно, что чужака не сдали полиции и покормили. Маменька добра, постоянно печётся о семье, прислуге, мастеровых, но при необходимости строга, в корнильевскую породу…»

День на исходе

После ужина Паша занялся чтением, а Митя отправился прогуляться. Он заглянул во двор к Шишовым, рассчитывая поболтать с Петькой. Там ему сказали, что мужики ещё не вернулись из леса, куда поехали за дровами. Ганьки Мальцева тоже дома не оказалось. Он с приятелями пошёл за Ловдушкину дорогу собирать морошку.

– А может, они к самой Почекуниной отправились? Будто у своей деревни ягод нет, – ворчала Ганькина мать, сидевшая за прялкой. – Пожалуюсь батьке, будет знать, как допоздна по лесу шастать… – женщина с ожесточением закрутила колесо прялки.

Митя послонялся у амбаров. Там было пустынно, только Игнат временами выглядывал из сторожки. Смеркалось. Мальчику вспомнился бродяга, пойманный на этом месте. Мите сделалось жутковато. Он повернул обратно…

Дома было светло и уютно. Паша уже лежал в постели и листал ершовского «Конька-горбунка».

– Охота тебе сказочки читать? – укорил брата Митя, – лучше бы роман англичанина Вальтера Скотта.

– В здешней нашей библиотеке есть только «Роб Рой», я его прочёл, – ответил Паша. – А поэма Ершова такая складная, и к тому же он – земляк, бывает у нас в доме.

Вошёл Иван Павлович: посмотреть спят ли мальчики.

– Папа, хочу у тебя узнать кое-что… – обратился к нему Митя. – Ты помнишь человека, которого задержали тогда возле склада? Кто он?

– Вот ты о чём! – удивился отец. – Мужик это был, обворованный на постоялом дворе. Крестьянин или охотник. Думаю, он не соврал.

– А вдруг мы отпустили разбойника? – зловещим тоном произнёс Митя. – И он причинит людям зло. Говорят, в наших лесах скрываются грабители-бунтовщики. Верно, Паша?

Брат не ответил: он спал, и Митя, понизив голос, продолжил беседу.

– Скорее всего, в нашем лесу такой шайки нет. Но ведь преступники существуют. А кто сидит в тобольском остроге? – спросил он, вспомнив высокий забор городской тюрьмы.

– Всякие люди туда посажены… – задумчиво ответил Иван Павлович. – Воры, убийцы, мошенники, ну, и бунтовщики. Помещики бывают иногда жестоки, несправедливы: в таких случаях терпение крепостных крестьян истощается. Происходит нападение на усадьбу барина. И полыхает господский дом! За бунтом следует наказание его участников. В селе появляются полицейские и солдаты. Мужиков порют, зачинщиков везут в тюрьму. И не всегда разберешься, кто прав в случившемся, кто не прав… Спи!

Иван Павлович сидел на краю постели, поседевшая голова четко вырисовывалась на фоне окна. Мите нравились его рассудительность и доброта. Он любил своего шестидесятилетнего отца, за плечами которого был нелегкая жизнь, полная обретений и потерь, радостей и горестей.

Отец

Иван Павлович Менделеев родился 18 февраля 1783 года в селе Тихомандрицы Вышневолоцкого уезда Тверской губернии, в семье священника Павла Максимовича Соколова, человека образованного и уважаемого. Неподалеку, на берегу озера Удомля, находилось село Гарусово – имение небогатых помещиков Аракчеевых. Соколов учил русскому языку и арифметике сына владельцев этого села юного Алешу Аракчеева, которому было суждено стать выдающимся государственным и военным деятелем.

Павел Максимович имел четырех сыновей: Василия Покровского, Ивана Менделеева, Тимофея Соколова и Александра Тихомандрицкого. Свои фамилии юноши получили, учась в Тверской семинарии. В семье Митя слышал такой рассказ о происхождении отцовской фамилии. По традиции семинаристу надо было присвоить новую фамилию. Но какую? Ваня Соколов что-то обменял, вероятно, «бабки» – игральные кости, то есть «мену сделал». А ещё на слуху была фамилия помещика Менделеева, жившего неподалеку от Тихомандрицы, который часто менял лошадей. В результате её и получил в юности отец будущего великого химика.

Помещики Менделеевы принадлежали к старинному дворянскому роду, восходящему к середине XVII века. Их надгробия сохранились на кладбище села Островно, расположенного в шести километрах от села Тихомандрицы. Тверской краевед Дмитрий Подушков пишет, что помещик Менделеев мог быть крёстным отцом Вани Соколова. Однако это пока лишь предположение. Как и разные объяснения происхождения этой русской дворянской фамилии.

Иван Менделеев успешно окончил семинарию в Твери и Главный педагогический институт в Петербурге. В 1807 году его послали старшим преподавателем в Тобольск, в народное училище которое через три года преобразовали в мужскую гимназию.

Благодаря своим способностям и внутренней культуре Иван Менделеев завоевал уважение начальства и коллег. В городе он стремился общаться с просвещенными незаурядными людьми, к которым принадлежали потомственные купцы Корнильевы. Менделеев стал часто бывать в их гостеприимном доме, где влюбился в дочь Дмитрия Васильевича Корнильева – Марию.

«По письмам и рассказам видно, что Марья Дмитриевна была натура горячая, страстная в привязанностях и энергичная в деле, – пишет Надежда Яковлевна Капустина-Губкина, племянница Д. И. Менделеева. Иван Павлович, по её словам, «был необыкновенно добрый, деликатный и мягкий человек». В 1809 году он сделал купеческой дочери брачное предложение и та согласилась выйти за него замуж. Обвенчалась влюбленные в Богоявленской церкви. После свадьбы молодожёны поселилась в казённой квартире при гимназии.

Иван Павлович преподавал словесность, логику, искусствоведение, философию и латинский язык Он совершенствовал образовательный процесс, заботился об обеспечении гимназистов учебниками и пособиями.

В 1818 году за достигнутые успехи его повысили в должности: перевели в Тамбов директором народных училищ. Супруги поехали туда с больным Дмитрием Васильевичем Корнильевым, малыми детьми и старой няней Парасковьей Фарафонтовой.

С 1823 года Менделеев – директор гимназии в Саратове. В свободное время он занимался переводческой деятельностью, за которую был избран в члены-корреспонденты Вольного общества любителей русской словесности. В Саратове семья пережила большое горе: от скоротечной чахотки скончалась четырнадцатилетняя Маша, старшая из дочерей.

Марию Дмитриевну утомили переезды: начальство намеревалось отправить Ивана Павловича в Пензу. А она мечтала о возвращении семьи в родные места, в Тобольск. В 1828 году её желание сбылось. Ивана Павловича, во многом благодаря хлопотам и связям супруги, вернули в Тобольск – на должность директора гимназии и народных училищ губернии. У него появились возможности полнее проявить свои педагогические и организаторские способности.

Семейные радости и тревоги

Зимой 1834 года у супругов Менделеевых на свет появился мальчик, которого назвали Дмитрием. Ему было суждено стать последним, семнадцатым, и самым талантливым в семье ребёнком, в будущем – учёным с мировым именем.

В метрической книге Богоявленской церкви по этому случаю было записано, что у Тобольской гимназии директора, надворного советника Ивана Павлова Менделеева от законной его жены Марии Дмитриевой сын Дмитрий родился 27, а крещен 30 января. Восприемниками были: исправляющий должность начальника VII округа жандармский полковник и кавалер Александр Петров Маслов; коллежская асессорша Мария Александрова Жилина; тобольский 1-й гильдии купец, коммерции советник Николай Стефанов Пиленков; Ялуторовского города 3-й гильдии купца Ивана Петрова Медведева жена Ольга Иванова…

Родители младенца – уважаемые в городе люди – соответственно пригласили в крёстные авторитетных людей. Александр Петрович Маслов имел в Тобольске репутацию влиятельного и справедливого блюстителя закона. В обязанности полковника входило не только наблюдение за поведением политических ссыльных, но и местной администрации. На этой почве Маслов порой конфликтовал с тобольским полицмейстером и с генерал-губернатором Западной Сибири И. А. Вельяминовым. В частности, при его содействии декабрист А. М. Муравьев отправил в III Отделение императорской канцелярии записку «О злоупотреблениях в Тобольской губернии».

Восприемница Мария Александровна Жилина являлась давней подругой Марии Дмитриевны Менделеевой. Николай Степанович Пиленков был не только купцом-миллионером, меценатом, но и благодетелем: он помог вырасти и получить высшее образование своим племянникам Петру и Николаю Ершовым. Первый из них – Павел Петрович – стал замечательным русским писателем, автором литературной сказки «Конёк-горбунок» и известным педагогом. Он был близким другом семьи Менделеевых.

В роли второй восприемницы выступила Ольга Ивановна Медведева, в девичестве – Менделеева, сестра новорожденного.

Вот такие получились крестины! Однако в жизни вслед за счастьем нередко идёт горе. Через несколько месяцев после рождения Мити Иван Павлович потерял зрение и вынужден был уйти в отставку. Менделеевым пришлось освободить казённую квартиру. У них возникли трудности и с деньгами. Бывшему директору стали выплачивать пенсию 292 рубля в год, которой не хватало для приличного существования семьи даже при сокращении расходов.

Выйти из трудного положения помог родной брат Марии Дмитриевны – Василий Корнильев. Уехав из Тобольска в центральную Россию, он окончил Московский университет и сделал успешную карьеру. Служил в Петербурге в департаменте министерства юстиции, потом в Астрахани и Сибири. Через несколько лет вернулся в Москву, где князья Трубецкие доверили ему управлять своим имуществом. Василий Дмитриевич разбогател, занимаясь «откупами». Одиннадцатилетнего сына сестры Ваню он взял к себе и отдал учиться в пансионе при Московском университете.

Марии Дмитриевне брат предложил переселиться с семьей в Аремзяны, где при стекольном заводе имелся господский двухэтажный деревянный дом. По доверенности, данной им сестре, та стала управлять его стекольным заводом, доход от которого поступал теперь Менделеевым. Сестра, не имея опыта, отважно взялась за неженское, по тем временам дело. Она теперь заботилась о производстве и сбыте стеклянной продукции, а также об обширной пашне, огородах, скотном и птичьем дворах. В этом большом хозяйстве трудились крепостные, а также приписанные к заводу крестьяне, которым Менделеева обеспечила постоянную плату. Физическим трудом занималась и сами Менделеевы. Каждый член семьи имел в доме свои обязанности, летом, в Аремзянах, родители и дети заготавливали сено, ходили в лес за грибами и ягодами.

Стекольный завод постепенно стал давать прибыль. Накопились деньги и на поездку в Москву: на глазную операцию главы семейства. В путь Иван Павлович отправился в 1837 году в сопровождении дочери Елизаветы. Поселились они у Василия Дмитриевича Корнильева, женатого на племяннице декабриста Павла Ивановича Пестеля – Надежде Осиповне Биллингс.

В гостеприимном доме Корнильева у Покровских ворот бывали литераторы Евгений Баратынский, Федор Глинка художник Павел Федотов, историк Иван Снегирёв. Хозяин этого своеобразного салона дружил с Сергеем Львовичем Пушкиным и в 1826 году принимал у себя его знаменитого сына.

– Я однажды встретил у него Николая Васильевича Гоголя, – вспомнил Иван Павлович.

– Неужели? Когда? – удивились Паша и Митя.

– Наш отец видел Гоголя, когда с Лизой ездил в Москву к известному офтальмологу Петру Федоровичу Броссе, – пояснила Мария Дмитриевна. – Профессор сделал удачную операцию, и папа вновь стал видеть! Увы, когда он вернулся в Тобольск, на должность – директора гимназии – его не назначили, возможно, наказав тем самым за общение и дружбу с политическими ссыльными. Ему пришлось работать корректором в местной типографии городской управы. Ещё он, как вы знаете, помогает мне в покупке сырья для стекольного завода и сбыте готовой продукции.

Митя запомнил, что с его отцом тогда поступили несправедливо. Обида долго не забывалась, тревожила душу. Вот и этот вечер мальчику не спалось. Он встал с постели и закрыл створку окна. Нырнув обратно под одеяло, постарался думать только о завтрашней поездке из деревни в город. Ему грезился желанный Тобольск, знакомый старый сад за менделеевским домом на Большой Болотной улице.

Сад был пуст, ни души… Неожиданно из лопухов, разросшихся у забора, высунулась озорная рожа дружка Фешки Кожевникова. Сорванец лукаво подмигнул и взмахнул рукой: в воздухе взметнулась веревка, к концу которой была привязана крыса. Пасть, усаженная белыми острыми зубами, мелькнула перед Митиным носом. Спящий проснулся… Комнату освещала луна. За окном монотонно стрекотали кузнечики. Ночная бабочка сидела на подушке, на крыльях белело по три пятнышка. Осторожно взяв, Митя выпустил её в форточку.

Лес

Фешка, идя из деревни Чукманка, через болото пробирался на хутор. Вода промочила лапти и онучи. Порой она добиралась до колен, но выше ноги остались сухими. «Нынче и на этом болоте не глубоко. Жара воду выпарила, а то брёл бы в ней по пояс…», – подумал парнишка, который двигался вперёд, привычно нащупывая брод палкой. Окрестный лес его не страшил: почти каждую осень он, вместе с отцом, тобольским кузнецом Северьяном Кожевниковым, собирали здесь клюкву. С ними ходил по ягоды здешний крестьянин Серафим, крёстный Фешки.

Сегодня спозаранку Северьян разбудил спавшего на полатях сына:

– Вставай, Феоктист! Поедешь утром в Чукманку, а оттуда пойдёшь в лес к Тарасу Федоровичу Галкину (вымышленный, обобщенный персонаж повести – А.Н.).

Лучшего дела отец придумать не мог! Путешествие на займище приятно нарушало привычное течение городской жизни. Тарасом Федоровичем звали пожилого коренастого человека по фамилии Галкин. Он был одним из тех «лесовиков», о которых шептались обыватели, имея о них страшное и преувеличенное представление. В действительности, Тарас Галкин собрал вокруг себя всего десяток-другой беглых крепостных, которые выбрали его своим предводителем. Сам он называл себя казаком и говорил, что его предок пришёл в этот край с дружиной легендарного Ермака.

– Дорожка тобой уже протоптанная, – говорил Северьян, напутствуя сына перед дорогой. – До Чукманки подвезёт свояк. У него обоз в ту сторону идёт. В деревне ступай к крёстному – Серафиму, отдохнёшь, поешь. Вместе с ним переправишься через болото. От проводника не отбивайся, иди след в след. Понял? А как брод кончится, вас на бережку встретят и спросят: «Нет ли хлеба с салом?» Отвечай: «Съели, только корочка осталась». Дальше всё будет ладно: о тебе позаботятся. А Серафим пусть к себе в деревню ворочается.

Отец проводил Фешку до базарной площади. На её краю стоял обоз с гончарным товаром, готовый отправиться в путь. Кузнец перетолковал с возницей и посадил сына в телегу. Подводы тронулись. Северьян крикнул вслед:

– Счастливо, сынок! Ждать буду!

Затарахтели колеса по дощатой мостовой, потом пылили по тракту, убегавшему на восток от города. Вот справа от дороги и деревня Чукманка! Здесь, попрощавшись с молчаливым возчиком, парнишка направился к крёстному.

Серафим сидел во дворе на толстой чурке и дробными ударами молотка утончал лезвие косы. Увидев гостя, он прекратил работу и повёл Фешку в избу. Его жена Марфа покормила юного гостя щами и овсяным киселём, налила кружку молока. Хозяин, потягивая чай с блюдечка, расспрашивал о городской жизни и, между прочим, полюбопытствовал:

– Провожать тебя, Феоктист, через болото или сам пойдешь? Наши деревенские там нынче запросто бегают: воды-то мало…

– Зря одного пускаешь, – проворчала Марфа. – Случись что, не оправдаешься…

– Что может случиться? – спросил Серафим – Он брод знает. Верно, парень?

– Ага! – кивнул тот.

– Весь в отца! – довольно воскликнул крёстный и продолжил, – мне пойти – раз плюнуть, хоть до самого займища. Но косить пора: трава перестоялась. С версту провожу тебя, до покоса… От заломленной осинки болото начнётся. Держи путь на высокую сосну. Прихвати палку и нащупывай брод…

Они вместе дошли до ручья, на берегу которого собирался косить Серафим, и простились. Впереди расстилалось болото. Справа оно переходило в озеро, а слева вздымался лес. На мшистых кочках грела бока розовая, копившая сок клюква. Там и тут росли крупные подберёзовики. Из травы выпорхнула тетёрка, метнулась в сторону и припала к земле. «От гнезда уводит», – догадался Фешка, но не стал искать птичий домик: торопился. Он прыгал с кочки на кочку, брёл по мягкому мху, уже не ступая по холодной воде.

Покрупнел сосняк. По краю бора у подножия деревьев кустилась черника. Большинство ягод осыпалось, но Фешка насобирал две-три пригоршни, метнул в рот. Вверху, в просвете между соснами, распластав крылья, парила хищная птица, похоже – беркут. У опрокинутой бурей ели мальчишка остановился, засвистел в два пальца. Не отозвались. Тогда повторил изо всех сил.

– Оглушишь, соловей-разбойник! – раздался ехидный голос.

Из ельника выбрался низкорослый мужик с клинообразной бородкой. Был он без шапки, в поношенном армяке. За кушаком торчал топор. Растерявшийся поначалу Фешка перешёл в наступление:

– Чего пугаешь, лешак?

– Не бойся, не обижу, – успокоил незнакомец. – Нет ли хлебца? А может, и сало завалялось? С утра маковой росинки во рту не было.

Мужик хитро щурился. У сына кузнеца отлегло от сердца:

– Хлеб я съел. Только корка осталась.

– Давай сюда, – потребовал мужик, потом продолжил уже миролюбиво. – А ведь я тебя сразу признал. Ты приходил на заимку с Северьяном. Только имечко твоё запамятовал…

– Феоктист я, кличут коротко – Фешей.

Они долго шли сквозь чащу чуть приметной тропой. Наконец упёрлись в высокий частокол, и Спиридон, так звали провожатого, постучал в дубовую калитку. Отворил её хромой сторож, придержал собаку. Путники вступили на широкий двор, посреди которого стояла пятистенка. За ней – конюшня, хлев, банька. Рядом две оседланные лошади подбирали с земли накошенную траву. На верхней ступеньке крыльца, сидя, спал молодой мужик в красной выгоревшей на солнце рубахе. Возле него лежали уздечка, шило, иголка и моток дратвы. Видимо, перед тем, как уснуть, он шорничал. В его ногах парня свернулся в клубок лохматый песик.

Спиридон и Фешка поднялись на крыльцо, щенок затявкал, и спящий проснулся. Сделав вид, что бодрствовал, он с притворной строгостью спросил:

– Откуда шлёпаешь, Спиря? Что за паренёк с тобой?

– У брода его встретил. Кузнеца Северьяна сынок. К атаману можно?

– Валяйте. Там сейчас обедают. А я уже… – и мужик погладил живот.

– Караульный, а спишь, – съязвил Спиридон и через сени проследовал с Фешкой в горницу. Там за столом, накрытым белой холстиной, сидели пятеро. В красном углу мальчик увидел самого Галкина, плечистого человека средних лет, с властными чертами лица. На его правой щеке был шрам. Фешка угадал в нём атамана, хотя раньше видел только раз.

Молодица в нарядном сарафане внесла в горницу сковороду с рыбой. Соблазняюще запахло жареным.

– Удружила, Маланья Егоровна, вот и хариусов дождались! – оживились за столом.

– Золото – баба! С такой хозяйкой не жизнь, а малина! – похвалил Галкин.

Он окинул застолье взглядом, и стало тихо. Воспользовавшись паузой, Спиридон напомнил:

– Тарас Федорович! Вот мальца привёл, как приказали…

– Вижу, – отозвался атаман. – Подойдите ближе. Слышал о тебе. Отца твоего знаю. Какие вести?

Фешка взял со стола ножик, вспорол подкладку шапки и извлёк скрученную бумажку, которую дал предводителю. Он прочёл и помрачнел:

– Орлика нашего на базаре сцапали…

В горнице затихло, постукивали на стене ходики. Старший из мужиков, сивый и морщинистый, вздохнул:

– Все под Богом ходим. Предал кто-то Орлика…

– Умён ты, Петрович, – едко заметил Галкин. – Всё тебе ведомо. Может, и имечко предателя назовешь?

– Наступит час, и назову, – буркнул старик – А пока ни на кого грешить не буду. Дознаюсь – не пощажу!

– Валяй. Чем быстрее, тем лучше, – разрешил Тарас Федорович. – Спиря и малый, садитесь к столу. Ешь, паренёк, и сказывай, какая жизнь в городе.

– Обычная. Прислали из Омска драгун, – постепенно смелея, заговорил Фешка. – Одних в казарме кантонистов поселили, других по избам на постой развели. Арестантов из острога выводят под двойной охраной. Ночью по улицам гарнизонный караул ходит. Как солнышко сядет, люди ворота запирают, ставни тоже. Пристав кобеля купил больше телёнка. На Петропавловской улице, сказывают, купец умер с перепугу. Ему померещилось: тать ночью в окно лезет, а это черный котище был…

– Складно врёшь – усмехнулся Тарас Федорович. – Любо слушать…

– Не вру! – обиделся Фешка. – Весь Тобольск о купце знает.

– Царствие ему небесное! Наверное, блинами объелся. Во сне сердечко и прихватило. Ешь, да ступай – отдохни. Егоровна, укажи ему, где спать.

Хозяйка отвела мальчишку на другую половину избы и постелила на широкой лавке. Укрывшись зипуном, он уснул.

На следующее утро Спиридон проводил Фешку до Чукманки. На большой дороге он остановил подводу, ехавшую в Тобольск. Договорившись с возницей, лесовик подался в обратный путь.

…Фешка возвращался в Тобольск, а на займище текла своя жизнь. Известие о поимке Орлика принудило отряд к действию. Галкин послал в город верного человека для встречи с Кожевниковым.

А на заимке к вечеру появился невысокий мужик цыганистого вида. Войдя в атаманскую избу, он бойко всех поприветствовал:

– Тарас Федоровичу и честной компании! Растолстели, медведи, от безделья!

– Шутишь, Анисим? – с укоризной откликнулся Галкин. – А у нас лихо: в Тобольске Орлика схватили. Рады хоть тебя видеть целёхоньким. Слышал, сдали растяпу в Аремзянском приставу, и сидишь ты в холодной…

– Залетел по-глупому, – вздохнул Анисим. – Еле выкрутился. В холодной не сидел: управляющая отпустила меня с миром.

– Свет не без добрых людей, правда, и злых хватает, – сказал атаман. – Кто-то сдал Орлика. Жаль его и за остальных тревожно…

– Орлик – крепкий орешек, – уверенно сказал Анисим. – Им его не расколоть. Однако надо уходить с заимки…

– Сам так мыслю, – согласился атаман. – Сменим стоянку. До сих пор не снялся потому, что ждал вести из других волостей. Да, видно, зря. Время поджимает…

Тарас Федорович вышел из горницы на крыльцо. Через двор направился к сеннику. Влез наверх по скрипучей лесенке и лёг, вдыхая аромат сохнущей травы, задумался. Ему вспомнился родной посёлок Игрим на берегу Сосьвы. Там он лет до двадцати жил в родной семье, промышлял охотой вместе с отцом.

А потом по навету местного старосты Федор Галкин был посажен в Берёзове в тюрьму. Его осудили за оскорбление властей и заключили в Тобольский острог. Через год отец умер в неволе, а сын застрелил старосту и подался в тайгу. Тараса поймали и сдали в солдаты: из полка он исчез.

Потом Тарас Галкин участвовал в побеге с Ялуторовского винокуренного завода, где работали каторжные. Он чистил там квашни от остатков бурды. Рядом с ним горбатился подольский гайдамак Устим Кармалюк. Смелым был этот Кармалюк. Они вместе замыслили бежать, подговорив двух других узников. Подпилили в камере оконную решётку, сплели из рубах верёвку. Ночью спустились во двор, перелезли через забор и скрылись в лесу.

На воле Тарас собрал лихих людей и нападал с ними на приставов, бар и заводских управителей. В Западной Сибири начиналось тогда восстание. В степях поднялись казахи. Мятежники попытались захватить Акмолинск. В низовьях Оби храбрый Ваули Пиеттомин возглавил вагулов, отказавшихся платить чрезмерный ясак, и подступил к самому Обдорску… Бунт то затихал, то разгорался.

…Вечером Тарас Федорович позвал помощников. Когда те явились, приказал:

– Завтра, Петрович, с утра поднимай конных! Пойдёте, вроде, передовой заставы. Дозорных вышли. А я с остальными людьми двинусь следом. Поселимся на новой заимке, в Брысинском лесу, за болотом. Там на бугре сохранились старые охотничьи землянки. Поправим их и перезимуем. Коли и там нас отыщут, уйдем в Полуяновский бор или дальше – за Исеть.

А тебе, Анисим, наказ: утром ступай к большаку. Пощиплешь бар или купчишек… Шум подними. Пускай думают, что весь отряд озорует на большаке. Да и деньги нам нужны. Крестьянам за харчи платить надо, иначе озлобим их. И на покупку пороха деньги требуются. Возьми с собой трех-четырех надежных дружков. После отдыха отпущу вас на Иркутский тракт, и сам пойду. Потешимся!

На следующий день, на зорьке, с заимки вышли Анисим и ещё трое. Все с ружьями, за поясами – топоры, на спинах – котомки. За ними увязалась игривая лайка. Раза два её пугнули: не отставала…

– Нехай, бежит! – махнул рукой Анисим.

В пути

Наступил день отъезда в Тобольск. После завтрака Мария Дмитриевна велела Паше и Мите надеть курточки. Вдруг поднимется ветер? А пыли и в затишье хватает. На случай дождя взяли зонты и плащи.

Багаж был уложен накануне. Однако утром братья вновь проверили содержимое чемоданов: не забыты ли рыболовные снасти, мешочки с «бабками» – гладкими игральными костями, гербарии и чучело бурундука, сделанное дедом Никодимом.

Суета, препирательства между мальчиками, прощание с собакой Стрелкой… Но вот подана неказистая, но прочная бричка. На козлах красуется Ларион. Он облачился в найденный в чулане ямщицкий кафтан, который мал и уже расползся по шву на широкой кучерской спине. Ларион натягивает вожжи, как бы сдерживая лошадей, хотя те ведут себя смирно.

Проводить Менделеевых в город собралось десятка два мастеровых и слуг. По случаю воскресенья на мужиках – белые рубахи из тонкого холста, подпоясанные красными и синими кушаками. Двое или трое в чёрных картузах… Женщины надели разноцветные ситцевые платья и домотканые сарафаны. Мария Дмитриевна – в серой накидке и таком же капоре – вышла из дома, села в бричку, в которой её ждали сыновья, и обратилась к мастеровым:

– Извините меня: плату вам за месяц задолжала. Меня омские купцы подвели. Как получу с них долг, сразу рассчитаюсь.

– Не тревожься, матушка, – откликнулся Сергей Маршанов, – нас огороды, скотинка и охота прокормят. Счастливой дороги!

– Ты, Ларя, будешь в овраг съезжать – коней придержи, там спуск скользкий, – посоветовал Епифан Мальцев.

– Сам не маленький, помолчи… – буркнул кучер.

– Вот язва… Я ему от души, – заворчал Мальцев.

– Успокойтесь, – заметила Мария Дмитриевна. – Едем. Христос с вами!

Малиновый звон колокольчиков огласил округу. И вот уже мелькают спицы экипажа. Бричка нырнула в овраг, в логу свернула направо и вскоре показалась на противоположном склоне. Менделеевы обернулись: с горы им махали. Потом село скрылось за вековыми деревьями. Лес вздымался стеной по краям дороги и лишь временами расступался, освобождая место опушкам, полям ржи и овса. Он то подступал к дороге, то отбегал. Кедры, сосны, ели удивляли Митю своей мощью, высотой, хотя встречались и их зачахшие собратья, утратившие хвою или листву. «Отчего они такие? – беспокоила мысль. – Погибли от избытка влаги? Или здесь был пожар?»

Мерный бег лошадей, плавное покачивание брички, пейзаж однообразный, но полный неизъяснимого очарования… Люди встречались редко. Только возле Ровдушки путешественники увидели богомолок в чёрных платьях и платках. В руках у них посохи, за плечами – берестяные коробы.

Потом повстречался лесоруб, шествовавший рядом с повозкой, гружённой жердями. Езда стала привычной, убаюкивающей. Раза два общее оживление вызвали зайцы, убегавшие с дороги при появлении экипажа.

– Ату-ату, косой! – крикнули Паша и Митя.

Затем они успокоились и начали дремать. И каково было их изумление, когда впереди неожиданно, словно сказочное видение, возник кавалерийский разъезд. Картинно рысили кони, как влитые, плыли в седлах пятеро драгун.

– Стой! – пропел вахмистр, воздев руку в белой, испачканной грязью перчатке. Он натянул повод, и конь под ним присел на задние ноги. «Красив наездник!» – восхитился Митя. А вахмистр с казённой любезностью обратился к Марии Дмитриевне:

– Прошу прощения, сударыня. Не встретили ли в пути подозрительных лиц?

Мальчики смотрели на всадника с любопытством. Он был рослый, с бакенбардами и усами. На боку колыхалась сабля в поблескивающих ножнах.

– Ничего странного мы не видели, – спокойно ответила Мария Дмитриевна. – Надеюсь, можно ехать?

– Следуйте, – разрешил вахмистр и козырнул.

– Извините. Служба-с…

Драгуны удалились рысью, оставив облако пыли.

– Трогай, Ларион, – распорядилась Менделеева, и бричка покатила.

Братья привстали, глядя на удалявшихся всадников. Затем возбужденно спросили:

– Кого они ищут?

– Успокойтесь. Я знаю столько же, сколько и вы.

Мать откинулась на спинку сиденья и замолчала.

Миновали ещё одну деревню. Ветер донёс от крестьянских дворов запах навоза и сена. На поле бабы жали серпами рожь, вязали снопы. Позади жниц высились золотистые копны. Поодаль виднелось гумно. Из его распахнутых дверей долетали звуки молотьбы.

За Ровдушкой потянулось редколесье, сменившееся чащей. Менделеевская бричка догнала громоздкий рыдван, который тащила четверка битюгов, запряжённых попарно цугом. На правой передней лошади ехал верхом юный форейтор, облачённый в малиновый суконный мундир с блестящими пуговицами и синие канифасовые панталоны. Рядом с возницей на козлах сидел мрачный слуга в черкеске и ружьём за плечами. К поясу был прикреплён кинжал.

Занавеска в окне кареты отодвинулась, и выглянуло лунообразное мужское лицо. Пассажир снисходительно поздоровался с Марией Дмитриевной.

Когда рыдван остался позади, Митя полюбопытствовал:

– Маменька, кому принадлежит эта колымага и кто этот толстяк?

– Сосед наш, помещик Нефёдьев Аристарх Григорьевич. Кажется, в Тобольск выбрался, – ответила мать, и по тону чувствовалось, что владелец рыдвана ей несимпатичен.

– Судя по всему, он – важный барин? – спросил Паша.

– Да, богат, а спесив ещё больше! – был ответ. – Его считают человеком ограниченным. Впрочем, обдирать своих крестьян у Нефёдьева ума хватает…

Мария Дмитриевна смолкла: позади, за поворотом дороги, раздались шум, треск упавшего дерева, крики. Грохнуло несколько выстрелов. Залилась яростным лаем собака. Мальчики встревожились. Менделеева перекрестилась и толкнула кучера:

– Вперёд! Быстрее!

Ларион взмахнул кнутом. Он и сам сообразил: что-то случилось. С четверть часа раздавался мерный стук копыт. Кони шли рысью, пока не утомились. Кучер их больше не понукал. Снова стал слышен стрекот кузнечиков.

Братья рассмеялись. Улыбалась и мать. Однако вскоре посерьёзнела и посоветовала прекратить смех.

– Вроде, были выстрелы? – прислушавшись, спросил Митя.

– Да, в лесу стреляли! – согласился брат. – Это охотники. Наверное, гончие собаки настигли волка. Как бы я хотел участвовать в облаве!

Мария Дмитриевна велела кучеру:

– Погоняй лошадей. Они отдохнули.

Бричка поехала быстрее. …А в придорожном лесу пели птицы. Глухо постукивал дятел. Юркая белка сноровисто цепляясь лапками за ствол кедра, соскользнула на землю, обняла шишку и стала лущить. Внезапно зверёк навострил уши и взметнулся на нижнюю ветку дерева. Там белка застыла на миг, вскарабкалась выше и исчезла в густой хвое.

Тревога зверька не была беспричинной. По лесной тропе прочь от большой дороги ехали верхами на лошадях-тяжеловозах, захваченных на дороге, четверо мужиков. На голове переднего белела повязка. Всадник временами хлестал упрямившегося коня хворостиной. Двигались, молча и спешно. Наконец один из конных окликнул главного:

– Передохнём, Анисим. От большака ушли…

Вожак спешился, привязал лошадь к дереву. Так же поступили и остальные. Возле тропы, на сухой прогалине, все сели, достали из торб хлеб, луковицы, вяленую рыбу. Поели, запивая водой из родничка.

– Что ж, братцы? Наказ атамана выполнили, – довольно произнёс Анисим. – Шум устроили. Деньгой и лошадьми разжились. Вот какой кошель у барина отобрал!

Он показал кожаный мешочек. Потом вздохнул:

– Зря ты, Спиря, слугу прикончил. Можно было бы выкуп взять. Душу, хотя и не православную, загубил…

– Он на меня пистолет нацелил, – оправдывался Спиридон.

– Не попал бы, – предположил один из мужиков. – Я – иное дело: не ударь, он бы меня кинжалом пропорол…

– Полно препираться: дело сделано – сказал Анисим, – отдохнём чуток и поедем.

Мужики легли в копну сена, смётанную на опушке, и уснули все, кроме вожака. А он перебирал в памяти происшедшее…

Лесовики сидели в придорожных кустах. Пропустили две крестьянские телеги. Потом показалась бричка, судя по виду, барская. В ней, кроме кучера, сидели два человека.

– Пальнём артельно иль как придётся? – спросил Спиридон.

Анисим всмотрелся:

– Погодь! Не та птица летит: это управляющая из Аремзян с сыновьями. Разве я свою благодетельницу трону? У них и денег не густо…

– Мы – не душегубы, – согласился один из лесовиков. – Грабим тех, у кого мошна туга. Да и с умом их встречать надо. Повалим вон ту сосну и на дорогу…

Бричка Менделеевых, между тем, миновала засаду. Когда она проехала, на большаке застучали топоры… Дерево упало и преградило путь подъехавшему помещичьему рыдвану. Нападавшие выстрелили и ранили телохранителя, который успел разрядить свой пистолет. Пуля задела голову Анисима.

Разбойники убили барина и сопротивлявшегося вооруженного слугу. Форейтор в суматохе убежал, за ним не гнались. Кучера стукнули по голове, и он упал в канаву. Разбойники выпрягли лошадей и уехали на них в лес.

…Вечером к околице Чукманки прибрёл нефёдьевский форейтор и, хныча, рассказал старосте о нападении. Послали за исправником, который на следующее утро приехал в деревню в сопровождении стражников. Прихватив десятских, вооружённых двумя ружьями и дубинами, и взяв с собой форейтора, исправник двинул свою рать к месту происшествия. Слуга привёл всех к поваленной сосне, где лежал опрокинутый рыдван.

– Лошадей-то злодеи увели, – вздохнул десятский. – Лихой народ!

– Кто же оставит добрых коней? – откликнулся другой. – С понятием работали…

– Полно болтать, – крикнул исправник, велев осмотреть кусты.

Стражники для храбрости пальнули в чащу из ружей, полезли в придорожный кустарник и вытащили тела барина и охранника. Кучера, живого, но неспособного идти, отправили в Тобольск.

– Осторожно везите, – напутствовал исправник. – Он свидетель!

Здравствуй, город!

Менделеевский экипаж спускается в глубокий овраг, на дне которого змеится мелкая речка. Потом медленно преодолевает подъём. Ровнее становится дорога. Бричка катит теперь мимо вырубок, домов и огородов.

Каждый раз, приближаясь к Тобольску, Митя ощущал волнение. Отчего? Всё, казалось бы, знакомо. С горы отчетливо видны исхоженные им вдоль и поперёк улицы нижнего посада. Вон белое двухэтажное здание гимназии. За ней – церковь Михаила Архангела. Поблизости от неё родной дом. Вокруг него – море обывательских строений. Среди обычных изб выделяются каменные купеческие особняки с усадьбами.

А на холме, в верхнем городе, высятся Софийско-Успенский собор, бывший дворец наместника и дворец архиепископа. За оврагом, на краю холма памятник Ермаку, созданный скульптором Александром Брюлловым.

Бричка съезжает в нижний город по изогнутому Никольскому спуску. Ещё немного – и экипаж на Большой Болотной улице. Вот и дом Менделеевых, добротный, приглядный, на высоком кирпичном фундаменте. Фронтон, ставни, наличники украшены радующей глаз резьбой. Усадьба по сибирскому обычаю отгорожена от улицы высоким забором.

…Ларион слезает с козел, открывает калитку. Войдя во двор, он вынимает засов и распахивает ворота. Бричка вкатывается внутрь. Паша и Митя оглядываются вокруг, словно впервые увидели и дом, и флигель, и конюшню с хлевом, и сад, просматривающийся в просвете между хлевом и погребом. Всё, как прежде, только чуть постарело и уменьшилось.

Совсем недавно сад – он же и огород – казался Мите бескрайним. Как вольготно было играть здесь в прятки, казаков-разбойников или индейцев… В дальнем углу сада дети строили из палок и ветвей – «вигвам». В нём обитал вождь ирокезов Орлиный Коготь. Лицо у старого воина было непроницаемое, жесты – уверенные и величественные, речь – неторопливая… Вождя обступали воины, которых изображали соседские мальчишки, размалевавшие лица охрой, в волосах – петушиные перья.

Митя, охотник-траппер, смело входил в вигвам и предлагал вождю выкурить с ним трубку мира. Орлиный Коготь соглашался или разражался гневной тирадой:

– Зачем ты, бледнолицый, продал обещанные моему племени ружья нашим врагам – гуронам? Где теперь ящики с виски? Держите изменника и снимайте скальп!

Воины хватали Митю, стараясь повалить, цеплялись в волосы. Он сопротивлялся и, вырвавшись, убегал в прерии – лопухи и крапиву. Сражение нередко прекращали воины чужого племени, иными словами – домашние.

Обычно это делали сестры Менделеевы: им надоедали вопли, несшиеся из сада. Девушки составляли небольшой, но сплочённый отряд, который изгонял вениками из вигвама траппера, воинов и самого вождя.

Теперь сад почему-то стал меньше. Митя спросил об этом Пашу, но тот отмахнулся:

– Сад прежний. Лучше вынесем багаж из брички. Смотри! Нас увидели в доме.

Действительно, распахнулось окно в мезонине. Из него выглянула Лиза. Сестра махнула рукой и скрылась. «Вниз побежала», – подумал Митя, а Лиза уже спускалась с крыльца. За ней спешили Поля и Маша. Они целуют приехавших Марию Дмитриевну, братцев… Со стороны можно подумать, что Менделеевы не виделись год.

На самом деле, сестры и отец вернулись в Тобольск из Аремзянского лишь на два дня раньше матери и братьев, чтобы приготовить комнаты к возвращению остальных. И вот все носят из брички в дом чемоданы, саквояжи, свёртки. Мальчики стараются ухватить вещи потяжелее, но демонстрировать силу им удаётся недолго. Ларион берёт в охапку почти весь остававшийся в экипаже багаж. Толкотня, шутки… Мария Дмитриевна проникается общим настроением и не смиряет шалунов.

Однако выгрузка окончена. Матушка велит сыновьям умыться после дороги. Поплескав водой в лицо, Митя начинает слоняться по комнатам, как бы заново осваивая родное гнездо – милое надёжное. Он замечает происшедшие за лето перемены приятного свойства. Передняя заново оклеена красивыми синими обоями. В гостиной перестлан паркет: прежний был тёмный, потрескавшийся, его давно собирались заменить. А новый паркет приятно пахнет свежей древесиной и натёрт воском так, что можно упасть.

Умеет маменька создавать уют! На окнах – длинные, до пола, занавеси; в простенке – круглое зеркало в позолоченной раме; на полу, в кадке – фикус предмет заботы и гордости хозяйки дома. Посредине гостиной – продолговатый стол. Тут же батюшкино кресло с подлокотниками в виде львиных голов.

А вот – бронзовая люстра, давняя, привычная вещь. Долгими зимними вечерами она добросовестно освещает просторную комнату, называемую в семье «залом». Но сейчас в дом проникают лучи солнца. В гостиной светло, и отчётливо видны портреты, висящие над диваном. На них – батюшка и матушка, которых, видимо летом, нарисовал масляными красками неизвестный Мите художник.

В «красном углу» гостиной – большая старинная икона в красивом серебряном окладе. На стене мерно постукивают напольные часы работы швейцарского умельца середины восемнадцатого века. Ими владел ещё дедушка Дмитрий Васильевич, отец мамы, которому эти часы достались по наследству. Маятник движется плавно, завораживающе, словно понимая: он отсчитывает вечность…

По лесенке, перила которой отполированы множеством рук, Митя поднимается в мезонин. Там, наверху, – комнаты сестёр и братьев, в основном, используемые как спальни.

Митя открывает дверь в свою небольшую комнату. В ней ничего лишнего: столик, два стула, постель, вешалка и книжная полка. На стене над кроватью – старая зеленоватая карта России. А вот и сюрприз! На столике разложены новые тетради, перья, карандаши, кисточки и пенал. Всё это – подарки родных Мите к началу учебного года. Грызи, братец, гранит науки!

Тут же лежит перочинный ножик с белой костной ручкой. Прекрасная вещь! Её обладателю позавидует любой мальчишка. Рад и Митя, но одновременно ощущает и неловкость. Ему вспоминается неприятная прошлогодняя история… Такой же нож подарили сёстры год назад брату Паше, когда тот окончил четвёртый класс.

Митя завидовал. Однажды, когда Паши не было дома, он захотел поиграть в «ножики» с Максимом Деденко. Приятели пошли в сад и там бросали нож в кучу песка: если втыкался, а не падал, засчитывалось «очко». Потом метали в стену сарая, и лезвие сломалось. Митя зашвырнул обломки и дома помалкивал о случившемся.

Вечером Паша искал ножик. Через несколько дней младший брат сознался в поломке, а старший не придал случившемуся значения. Мария Дмитриевна тогда отчитала Митю – не столько за нож, сколько за скрытность.

Сестры забыли о том случае. Братьям снова были подарены такие же ножики. Митя задумался: как отблагодарить Полю, Лизу и Машу, но не успел – снизу позвали обедать.

Когда он вошёл в столовую, там было людно и оживлённо. Иван Павлович восседал на своём «троне» и беседовал с приятелем, отставным военным Петром Дмитриевичем Жилиным. Тобольский старожил, Жилин обладал редким по красоте почерком. Так, как он, могли выводить буквы только царские писаря. Когда надо было составить прошение или ходатайство в высшие инстанции, просили именно Петра Дмитриевича.

В столовой витал аромат грибного супа: Мария Дмитриевна разливала его по тарелкам из большой фарфоровой супницы. Некоторое время раздавался деловитый перестук ложек. Потом в разных концах стола начались разговоры. Жилин критиковал правительственное постановление о запрете ссыльным иметь ружья. Иван Павлович бранил омских купцов, тянущих с выплатой Менделеевым долга. Мария Дмитриевна расспрашивала Полю о новой иконе, привезённой в Ивановский монастырь.

– Извините, во время нашего путешествия из деревни в город произошло занятное происшествие, – неожиданно вторгся в разговор Паша: – В лесу стреляли охотники, а Митя принял их за разбойников…

Гости и хозяева в этот момент расправлялись со вторым блюдом – жареным чебаком и картофельным пюре. Все посмотрели на Митю, который смутился и сказал:

– Паша тогда сам струсил.

– Вы оба держались, как настоящие мужчины, – помирила спорщиков Мария Дмитриевна. – Лучше ответьте, мальчики, всё приготовлено для гимназии?

– Всё, – хором заверили они. – Только не знаем, какие брать учебники? Нет расписания уроков…

– Родители уже приглашены в гимназию: нам завтра всё скажут, – пояснил Иван Павлович. – Пойду, послушаю.

– Сходи, – согласилась Мария Дмитриевна. – Впрочем, вечером я могу заглянуть к Петру Павловичу и узнать у него.

Она имела в виду друга семьи, инспектора гимназии Ершова. Менделеевы гордятся дружбой с ним. Он был учеником Ивана Павловича, а сейчас преподает Паше и Мите. В девятнадцать лет, будучи петербургским студентом, Пётр Ершов сочинил сказку в стихах «Конёк-горбунок», одобренную великим Пушкиным. Слава не вскружила молодому поэту голову. Он оставался скромным образованным человеком, снискавшим симпатии интеллигентных жителей города.

– Пётр Павлович из преподавателей – самый добрый, – сказал Паша. – Он огорчается Митиным двойкам больше, чем сам братец.

– Придётся сыну учиться на пятерки, чтобы не расстраивать нашего друга, – пошутил отец. – Я, Митюша, предвижу, что у тебя в ведомости вновь появятся неудовлетворительные оценки. Меня позовут в кабинет Качурина, чтобы слушать директорские нотации: «У вашего сына – двойка. Он опять подрался с Амвросиным…» (образ – обобщенный, художественный, как и его родителей – А.Н.).

Амвросин был Митиным одноклассником. Его характер сложился под влиянием матери, женщины грубой и воинственной. Муж её, жандармский офицер, обладал таким же характером, хотя во время службы в Петербурге обрёл внешний лоск. Мальчишки в гимназии считали Захара доносчиком.

– Если Амвросин будет приставать – я не спущу, – упрямо пообещал Митя.

– Держись подальше от этого скандалиста. Его отец может вам навредить. А повод найти не трудно: ваш дом часто посещают ссыльные, – посоветовал Жилин.

– Он ко мне в гимназии пристает, толкается – посетовал Митя.

– Не связывайся с ним, – сказала Мария Дмитриевна. – Амвросин обнаруживает свою невоспитанность. Но если будет приставать – дай отпор. Корнильевы всегда держались с достоинством. У нас были смелые и предприимчивые предки. Хотите, я расскажу о нашей родословной, хотя кое-что вы уже знаете?

Присутствующие дружно согласились.

Корнильевы

– Слышала я такое семейное предание, – негромко начала Мария Дмитриевна. – В семнадцатом веке сибирский купец во время поездки в Джунгарию, ханство на севере Китая, – купил мальчика, калмыка или уйгура. Он привёз иноземца в Тобольск и в дальнейшем заботился о нём, как о собственном сыне. Когда приемыш вырос, хозяин сделал его приказчиком в своей лавке, а позже – её совладельцем.

Молодой человек принял православную веру и при крещении получил имя – Яков. Со временем он выкупил у своего благодетеля долю в торговом деле и сделался хозяином предприятия. Звали его Яковом Григорьевичем, он – один из моих прадедов и считается родоначальником нашей династии. С ним, говорят, в русской, славянской крови Корнильевых появилась доля восточной.

– Случай не редкий, – промолвил Иван Павлович. – Наш народ никогда не был отгорожен «великой китайской стеной» от других рас и племён. В роду Пушкина был африканец; у Жуковского мать – турчанка; предки Лермонтова – шотландского происхождения; отец Даля – датчанин… Если справедлива мысль, что смешанные браки дают талантливое потомство, то у вас, дети, есть шанс стать незаурядными личностями.

– Мама расскажи ещё о «джунгарце» и его дальнейшей судьбе, – попросила Лиза.

И Мария Дмитриевна продолжила:

– Семейное предание потому и называется преданием, что в нём немало загадочного, неизвестного, – сказала она. – Я слышала, что купец не ездил в Джунгарию, а жил в своём в Тобольске. И здесь, будучи женатым, страстно влюбился в красавицу – киргизку или татарку. Когда она умерла, он сам чуть не скончался от горя.

– Я беседовал с Михаилом Ивановичем Доброхотовым, который, как вы знаете, преподает в нашей гимназии историю, – сказал Иван Павлович. – В архиве он нашёл сведения, согласно которым купцы Корнильевы уже в XVII столетии вели торговлю в России и Китае, владели промыслами и землей.

Один из них, о нём говорила мама, – Яков Григорьевич Корнильев – родился в 1679 году. Он женился на купеческой дочери Анне Алексеевне Зубаревой и преуспел в промышленном и торговом деле. Ему было, где развернуться: первая половина XVIII века в России, особенно на её востоке, была временем, когда быстро возникали заводы, фабрики, рудники, торговые компании.

Яков Григорьевич завоевал доверие князя Матвея Петровича Гагарина, могущественного губернатора Сибири, стал его доверенным лицом, вёл дела с русскими и иноземными коммерсантами. Он разбогател, был на гребне успеха, имел большие планы, но в 1736 году внезапно простудился и умер.

После Якова Григорьевича остались его вдова Анна Алексеевна, пять сыновей Михаил, Иван, Алексей, Федор, Василий и дочь Мария. Наследовав крупный капитал, они успешно занялись предпринимательством.

Главой семьи сделалась мать. По её совету сын Алексей в 1749 году подал прошение в Сибирскую канцелярию об отводе ему земли в вечное владение – в 25 верстах от Тобольска, близ селения Верхние Аремзяны. Алексей намеревался построить здесь свой стекольный завод, а также иметь пашню и покосы. Его прошение власти удовлетворили. В течение трех лет на высоком берегу реки Аремзянки возникло стекольное производство. Из Москвы были приглашены опытные мастера. Предприятие заработало и стало давать доход.

Ещё более удачливым и известным предпринимателем проявил себя другой брат – Василий Яковлевич Корнильев – дед Марии Дмитриевны Менделеевой. Он имел бумажную фабрику и при ней открыл первую в Сибири вольную типографию, издавал с помощью учителей гимназии журнал «Иртыш, превращающийся в Иппокрену» – первый сибирский журнал. А ещё Корнильев напечатал «Исторический журнал» и «Словарь юридический».

После смерти Василия Яковлевича в 1795 году типографией руководил его сын Дмитрий Васильевич. В следующем году она была закрыта по указу о запрете частных типографий. При Александре I работала около трех лет.

В 1803 году скончалась жена Дмитрия Васильевича – Екатерина Ефимовна, мать Марии Дмитриевны Менделеевой. Её смерть так потрясла мужа, что он заболел психически и уже никогда не смог вести дела. Производство Корнильевых пошло на спад, а почти целое столетие они были одними из наиболее богатых жителей Тобольска. Ещё в середине XVIII века Корнильевы купили в Богоявленском приходе участок земли. Губернский архитектор возвёл на нём большой по тем временам кирпичный двухэтажный дом, в котором обитателям долго улыбалось счастье.

К концу столетия положение Корнильевых ухудшилось. И не только их личные драмы были причиной. Наступило не лучшее для всего Тобольска время. Торговый тракт «запад-восток» сместился к югу, и стала расти Тюмень. Там более благоприятные условия для развития сельского хозяйства. Из столицы Западной, да и всей Сибири Тобольск превращался в обычный губернский город.

– Прежнего достатка у семьи не было, хотя жили мы не в нужде, – вспоминала Мария Дмитриевна. – Отец мой, Дмитрий Васильевич любил книги и с годами собрал богатую библиотеку. Второй его страстью являлась охота. По первой пороше он выезжал в поле травить зайцев. Сам верхом, рядом – псарь. Свора гончих. Рога трубят – прямо барский выезд. И обоих сыновей с малолетства приучил к лихой забаве.

Старший сын Николай погиб, охотясь, когда гнался на коне за зверем и выскочил на замёрзшее озеро. Лёд проломился, и брат утонул. Батюшка страшно переживал гибель Коли. Второму сыну, Василию, Дмитрий Васильевич запретил охотиться и послал его служить в Москву.

В 1841 году наша семья вернулась из Аремзянского в Тобольск. Паше и Мите предстояло поступать в гимназию. Поселились мы в доме, в котором живём и сейчас. До этого он принадлежал Якову Семёновичу Капустину, мужу нашей Катеньки. Зятя в 1839 году перевели по службе в Омск. Он и Катя уехали туда. Их дом на Большой Болотной улице пустовал. Мы постепенно выплатили Капустиным стоимость всей усадьбы.

Завод в Аремзянском без моего постоянного присмотра стал работать хуже. А что было делать? Митя – очень развитый, а учится средне, вспыльчив, ссорится с некоторыми одноклассниками. «Скучно в гимназии, – оправдывается, – преподают неинтересно. Случается, педагоги бьют по голове линейкой, в коридор выталкивают… Они у нас плохие».

– Ты не во всём прав, – говорил сыну Иван Павлович. – Есть в гимназии и светлые личности: учителя Ершов, Руммель, Плотников, Доброхотов. Да, Бострем выпивает, груб с учащимися. Ему не нравится жизнь в провинции. Он недавно прислан из Петербурга, из Главного педагогического института. До него немецкий язык по найму у нас преподавал провизор Марк Ефимович Каш. Многие наши педагоги задавлены бытом, издерганы, часто малокультурны. Из пятнадцати учителей гимназии только половина имеет высшее образование.

– Все это так, но, согласись, Качурин превратил гимназию в казарму, – вздохнула жена. – Когда директорствовал ты, в ней было несравнимо благопристойнее.

– Спасибо на добром слове, – улыбнулся супруг. – Однако пойду, отдохну.

Гостиная опустела. Митя пошёл в батюшкин кабинет порыться в книгах. Основа домашней библиотеки – наследие дедушки Дмитрия Васильевича, отца мамы. Книжные полки заполонили все стены, и даже в коридоре громоздились до потолка. На них и за стеклянными дверцами шкафов стояли тысячи томов: Ломоносов, Сумароков, Княжнин, Карамзин, Пушкин…

Тут же новинка – сборник стихотворений Михаила Лермонтова. Этот поэт произвёл на Митю неизгладимое впечатление. В сравнении с Лермонтовым померк даже Джордж Байрон – кумир тобольских старшеклассников… А глаз скользит дальше по полкам: Шекспир, Расин, Корнель, Шиллер… Другие знаменитости… Хранятся в отцовской библиотеке и сочинения по типографскому делу, производству стекла, книги о коммерции, горном деле и медицине. Вот том «Тобольской летописи», сочинённой архитектором, краеведом и путешественником Семёном Ульяновичем Ремезовым.

Здесь же «Историческое обозрение» Петра Андреевича Словцова. Митя берёт книгу, листает. Если тоболяк Ремезов – личность почти легендарная – жил более ста лет назад, то Словцова ещё три года назад можно было встретить на городских улицах. Прохожие почтительно здоровались с рослым седым стариком в старомодной бекеше. Знакомые горожане величали его «почтенным», «дорогим».

Одна мысль о Словцове волновала воображение Мити. Выдающийся человек вот так запросто ещё недавно прогуливался по Тобольску! С ним можно было поздороваться, коснуться его рукой. Увы, учёный скончался весной 1843 года. Теперь оставалось общаться только с его сочинениями. Митя часами читал «Историческое обозрение».

Когда обилие дат, названий и имён утомляло, Митя брался за что-нибудь лёгкое, развлекательное, раскрывал «Айвенго» Вальтера Скотта и, погружался в мир благородных рыцарей и прекрасных дам. Захватывало уже начало книги: «В той живописной местности весёлой Англии, которая орошается рекой Дон, в давние времена простирались обширные леса, покрывавшие большую часть красивейших холмов и долин… между Шеффилдом и Донкастером».

«У них тоже есть Дон! – дивился мальчик, – и леса, вроде сибирских. Только наши леса, наверняка, больше и гуще». Герои Скотта напоминали атамана Ермака и его сподвижников. Казаки тоже верно служили своему государю: царю Ивану Грозному, как Айвенго королю Ричарду. Разумеется, в старой доброй Англии были и злодеи. Прежде всего, – храмовник Бриан де Буагильбер, могучий, но коварный…

До самого ужина Митя не отрывался от романа и вечером читал в мезонине. Только к полуночи Лиза заставила его спать, унеся канделябр. Ночь выдалась беспокойная.

Во сне Мите привиделась какая-то ерунда, довольно жуткая. В комнату будто ворвался Захарка Амвросин в доспехах Буагильбера. Рыцарь дико хохотал и замахивался обнажённым мечом.

«А-а-а! На помощь!» – попытался крикнуть Митя и проснулся. Порадовавшись спасительному пробуждению, он перевернулся на другой бок и уснул, на этот раз безмятежно и крепко.

Светил месяц, на полу комнаты виднелась тень переплёта рамы. Было тихо, слышалось лишь ровное дыхание мальчика.

В жандармском управлении

В августе выпали обильные ночные росы. По утрам в подгорной части города ровной пеленой стлался туман. Днём в садах сбивались в шумные стаи, готовясь к отлету, синицы, зяблики, овсянки и прочая птичья мелочь. Уже тянулись к югу вереницы кроншнепов. Погода стояла переменчивая.

Нередко моросил дождь и горожане отсиживались в домах. Но в тот день было вёдро. Феоктист сидел на завалинке, тренькая на балалайке – новенькой двухструнке, купленной отцом сыну после возвращения Фешки из леса. Балалайка вызвала зависть соседских мальчишек. Раньше сын кузнеца сам выклянчивал балалайку на часок у какого-нибудь её счастливого обладателя. Таких богачей в верхнем городе насчитывалось немного. Их так и звали: «Петька с Аптекарской, у которого балалайка…» или «Яшка-балалаечник с Собачьего».

Фешка пощипывал струны, подбирая нехитрый мотивчик «Жил-был дурень», и посматривал: не подходят ли дружки. Вместо них явился папаня, Кожевников-старший, – высокий слегка сутуловатый мужик, со следами ожогов на лице. Увидев сына, он протянул кулёк:

– Угощайся леденцами. Как балалайка? Получается у тебя на ней что-нибудь? Если обедал, можешь прогуляться в нижний город. Там твой приятель, гимназист Менделеев вернулся. Я его на Богоявленской встретил, куда-то с братом шёл. Можешь его навестить…

Северьян дал сыну гривенник и сказал, что надо покрутиться возле жандармского управления и посмотреть, какая там обстановка.

– Где управление забыл? Белый дом в конце Большой Архангельской. Там жандармы сейчас и обосновались. Скорее всего, ничего особенного не увидишь, но всё же посмотри: спокойно там или тревога какая?

Фешка наскоро похлебал щей. Завернув в чистую тряпицу ломоть хлеба, сунул в карман: вдруг придётся задержаться, и пошагал по Большой Спасской улице походкой независимого человека, которого никто в округе не тронет. Однако в этот раз подвергся нападению каких-то воинственных незнакомцев. Они с криками выскочили из Воскресенских ворот старого городского вала. Первым подбежал босяк лет восьми и быстро сунул руку в карман Фешкина зипуна:

– Гроши е?

– А ну, отвали! – Фешка оттолкнул нахала, но у подбегали ещё трое. Первый, державший в руке небольшой нож, получил меткий удар в нос. Сразу бойко потекла струйка крови. Нападающие растерялись и отступили. Фешка отбежал шагов на двадцать и показал неприятелям кулак: его не преследовали.

Победитель отправился на базар купить кедровых орешков. На Торговой площади, возле Захарьевской церкви, царил обычный деловой гул. В Гостином ряду бродили хозяйки и кухарки с сумками, намётанным глазом определяли, что из провизии лучше и дешевле. Продавали капусту, репу, морковь, огурцы и прочие овощи…

Фешка подался в сторону Иртыша. Там, возле дровяного рынка, по воскресеньям бойко торговали живностью. Шла продажа лошадей, коров, овец, коз. Заключали сделки купцы и крестьяне, гуртовщики и посадские. Сейчас здесь лишь молодая татарка предлагала ягнят. Да седой вогул принёс на продажу корзинку со щенками. Мохнатые комочки скулили и жались друг к другу.

– Подари, дед, пёсика… – сказал Фешка. – Ему у меня будет хорошо.

– Это сибирская лайка, – прошамкал дед. – Даёшь полтинник – бери любого.

– Беру! – воскликнул мальчик. – В долг…

Седобородый потянул руку к палке, и Фешка, не теряя достоинства, удалился,. На базаре он купил кедровые орешки, и, прежде чем возвращаться в верхний город, решил прогуляться по нижнему…

Из отворённых настежь дверей церкви лились бередящие душу голоса хористов. Их пение завлекло Фешку внутрь храма. Присмотревшись, он увидел людей, обступивших гроб: шла панихида. В звучание хора вплетался плавный речитатив священника:

– Зряща мя безгласна и бездыханна подлежаща, восплачьте обо мне, братия, други и знаемые. Вчера бо день беседовал с вами и внезапну найде на мя страшный час смертный… Придите все любящи мя и целуйте мя последним целованием!

Люди со свечами двинулись к гробу. Преодолев оцепенение, Фешка подался к выходу. На улице он облегчённо вздохнул и пошёл по Большой Пятницкой. Засмотрелся на трехэтажный белокаменный дом на углу Туляцкой улицы, который когда-то он принадлежал богатому откупщику. Сейчас здесь жил губернатор.

Дом, как дворец! Посмотреть бы внутри… Фешка потянул ручку парадной двери и несмело вошел в вестибюль. Небольшая лестница, в несколько ступеней, вела в длинный коридор. Фешка стал подниматься. И тут возник привратник в синей шинели, обшитой по краям серебристой лентой:

– Куда лезешь, посадский?

Швейцар мог надрать уши. Пришлось выскочить на улицу и продолжить прогулку.

Из кабака с вывеской «Питейный дом» сиделец выпихнул пьянчужку, который свалился в траву. К нему подошла свинья, потыкалась рылом в лежащего, словно соображая можно ли есть… Фешка поднял с земли хворостину и прогнал хавронью. Убегая, она укусила пьяницу, который выругался, встал и замахал кулаком.

Возмутились и запричитали старушки, сидевшие на скамеечке возле соседнего дома. Остановился молоденький чиновник во фраке и цилиндре. Перестали щипать траву две лошади, пасшиеся в проулке. Возможно, их встревожил бой барабана, долетавший с плаца пехотного батальона. Там занимался шагистикой взвод новобранцев.

– Левой, левой! Тяни носок, деревня! – командовал унтер с перевязанной платком щекой. Казалось, он страдал и от солдатской неумелости новичков, и от своей зубной боли.

Идя по Большой Архангельской улице, Фешка поравнялся с казармой кантонистов. Из неё вышел подросток в темно-зелёном мундире с красными обшлагами. Как одеваются люди! Зависть сына кузнеца достигла предела, когда юный щеголь, отойдя от казарменных ворот, достал из кармана брюк портсигар и, оглянувшись по сторонам, закурил.

Было бы ошибкой не стрельнуть у кантониста курево. Но Фешка вспомнил, что обещал отцу не употреблять табачную отраву. Вздохнув, он пошёл в верхний город. Карманники с городского вала, наверняка, давно убрались восвояси. На всякий случай, Фешка подобрал ржавую подкову, отёр о траву и положил в карман. Ещё он поглазел на казармы Сибирского батальона, Дом городовых казаков и по Большой Архангельской улице, дошагал до штаба жандармов.

Возле белого двухэтажного здания с красной железной крышей росли тополя. Площадка перед домом была обсажена густой акацией. Фешка укрылся в кустах и наблюдал за подъездом. Ничего особенного не происходило. Прохаживался возле караульной будки часовой. Приехали и уехали четверо конных. Прогромыхала в соседний двор телега Феди-водовоза… Некоторое время никто не появлялся.

Через четверть часа к подъезду подкатила щегольская рессорная коляска, запряжённая чубарым рысаком. Из неё выскочил плечистый офицер и, придерживая саблю, вошёл в подъезд. Через стеклянную дверь было видно, как он подкрутил перед зеркалом усы, застегнул воротник и взбежал по красивой лестнице на второй этаж. «Где-то я его встречал… – соображал Фешка. – Что он здесь делает? Интересно узнать, но рискованно».

Мальчишка по скобам пожарной лестницы влез на балкон и укрылся за выступом стены. Отсюда была видна почти вся зала. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидел в кресле полный начальник в жандармском мундире, с орденом.

Погода стояла тёплая, окно было распахнуто, но понять смысл разговора офицеров оказалось невозможно. Огорчённый Фешка слез с балкона, посидел в гуще акаций, наблюдая за площадью, и поплелся в сторону своего дома.

В это время жизнь в штабе текла своим чередом, и люди в нём занимались важными делами. Толстый начальник был никем иным, как майором Отдельного жандармского корпуса Василием Ивановичем Петровским. В прошлом – строевой офицер, участник подавления мятежа в Варшаве – он занимался в Тобольске политическим наблюдением и сыском.

– По вашему распоряжению прибыл! – доложил вошедший капитан Шадзевич, отдавая воинское приветствие (реальное историческое лицо, как и его собеседник – А.Н.).

– Садитесь, Виталий Антонович, – сказал штаб-офицер. – Скажу прямо: наши дела – дрянь. Я уехал в Обдорск на неделю. Помирил там вогулов с исправником. Возвращаюсь, а губернатор Кирилл Фёдорович Энгельке жалуется мне на воровских людишек. Они убили помещика Нефёдьева. Энгельке весьма обеспокоен преступлением. Он доложил в Иркутск князю Горчакову. А нам придётся сообщить в Петербург графу Орлову.

Майор вытер платком вспотевший лоб и продолжил:

– Скоро пойдут дожди и смоют следы на лесных тропах – найти разбойников будет труднее. Надо действовать.

– Собак-ищеек нет, Василий Иванович, – вздохнул капитан.

Шадзевич перед начальством робел и красноречием не обладал. Его карьере препятствовало и католическое вероисповедание: Виталий Антонович происходил из дворян Виленской губернии.

– Искать убийц – наш долг, – сказал майор. – Вчера застрелили Нефёдьева, а завтра кого, нас? Обшарьте весь лес!

– Какими силами? Мы просили ещё одну роту пехоты, прислали – полуэскадрон драгун! – посетовал капитан.

– Действуйте! Нефёдьев – родственник Горчакова, хотя и дальний, – вскрикнул Петровский. – Они в молодости в одном полку служили… В обществе – тревога! В Иркутске, когда узнали, купцы лавки позакрывали. Им мерещится новая пугачёвщина…

Майор позвонил в колокольчик и распорядился подать кофе.

– Увы, – продолжил капитан, – полиция тобольская малочисленна. В инвалидной команде – старики. Просите у начальства егерей. Мол, мы напали на след преступников. Я полагаю, что Нефёдьева убили люди Тараса Галкина. У меня есть лазутчик в его шайке.

– Галкин – наш давний знакомец, – вспомнил Петровский. – Три побега и десяток нападений. Он верховодил одним из отрядов бунтовщиков, которые осаждали Далматовский монастырь… Что сообщил лазутчик?

– Галкин намерен освободить из острога сообщника Орлика, – ответил капитан.

– Какой бред! Они осмелятся штурмовать тюрьму? Стража перебьёт злодеев, – воскликнул Петровский.

– Их план хитрее, – усмехнулся Шадзевич. – Арестантов посылают на работы в городе. Когда заключённых поведут мимо базара, на конвой нападут переодетые вооружённые разбойники. В суматохе они исчезнут вместе с Орликом…

– Когда они хотят осуществить этот замысел? – спросил майор.

– Нам неизвестно, но мы заранее узнаем: сообщит Спиридон Буков. Он был приговорён судом к каторге. Мы устроили ему «побег», посулили мещанское звание и большие деньги… Семья в заложниках… – пояснил Шадзевич.

– План хорош! – воскликнул Петровский. – Пусть наши люди скрытно окружат базар, спрятав оружие. Командовать назначьте Амвросина. У этого поручика отменные хватательные способности. В Петербургском жандармском дивизионе его многому научили. И докладывайте обо всём. Желаю удачи!

Капитан откланялся. Петровский видел в окно, как он сел в экипаж. Площадка перед штабом опустела. Какой-то мальчишка вылез из акаций, росших перед домом, и убежал. На улице появился подгулявший бурсак. Он пошатывался и бранился, чередуя ругательства с латынью. Майор подумал: «Надо будет сказать епископу, чтобы приструнил своих кутейников».

Василий Иванович вызвал адъютанта и произнёс несколько слов. Через минуту из подъезда штаба выскочили два жандарма и увели гуляку в здание, где в подвале находилась арестантская.

Фешка этого не видел. Он уже спешил домой. Ему было обидно, что не услышал разговор жандармов. На Большой Спасской он прицепился к задку кареты, которая подвезла его почти до Завальной…

Гимназия

Вот и настало первое августа, день, когда в гимназии начинался новый учебный год. Раннее утро. Митя и Паша ещё спят. Можно не подниматься раньше обычного: ещё вчера с помощью мамы и сестёр братья подготовили всё для гимназии. Наглажены мундирные куртки и брюки. Примерены новенькие картузы, тульи которых украшены серебряными веточками. Уложены в ранцы учебники, тетради, пеналы…

Однако пора вставать. Лиза стаскивает с братьев одеяла, выдергивает из-под голов подушки. Но мальчики лежат, прикинувшись спящими.

– Лентяи, холодной водой оболью, – угрожает Лиза и уходит.

«Похоже, это не пустая угроза, – сестра может вернуться с ковшом воды», – понимают братья и покидают постели. К тому же, их носы уловили соблазнительный запах, распространяющийся из кухни. Там печёт пирожки кухарка Прасковья из теста, которое в шесть утра приготовила сама Мария Дмитриевна.

За завтраком Паша и Митя оживлённее обычного: им предстоит сегодня встреча с одноклассниками. Наконец они натягивают на плечи ремни ранцев и без шинелей – погода ещё тёплая, лишь в куртках, покидают дом.

Большая Болотная улица в этот утренний час ещё пустынна. Прохожие встречаются только у Михайло-Архангельского собора, где кончилась заутреня. Возле перекрестка прохаживается городовой в сером суконном мундире и высокой шляпе с белым жестяным гербом. Страж порядка внушителен и важен. Он козыряет гимназистам: поскольку знает и уважает их родителей, впрочем, как и многих местных домовладельцев.

Обыватели давно знают полицейского Егора Силыча. За багрово-сизый оттенок лица его прозвали Красной Девицей. Местные жители уважают стража порядка за незлобивый характер. Он подчас не тащит пьяного мещанина в участок, а препровождает домой к рассерженной жене.

По Абрамовской улице конвойные ведут арестантов, которые идут, позванивая кандалами. Колонна небольшая. На заключённых – обтрёпанные суконные кофты, порты и колпаки. На кофты сзади нашиты четырёхугольники – «бубновые тузы». В руках жестяные кружки: острожные просят:

– Подайте на пропитание! Господа хорошие, от сумы и тюрьмы не зарекайтесь. Жертвуйте, кто сколько может…

Прохожие время от времени бросают в кружки медяки. Митя и Паша тоже. «Конечно, эти люди – преступники», – думает Митя. И всё же ему становится неловко, будто он в чем-то виноват… Братья идут по Большой Архангельской улице. Лишь постепенно избавляются они от неприятного чувства.

Паша и Митя приближаются к ротонде, построенной в саду гимназии. Это необыкновенное место. Здесь юноши по вечерам назначают девицам свидания. Парочки сидят, обнявшись, признаются в любви.

Сейчас здесь пусто. Двое первоклашек бегают по крыше беседки. Митин приятель – рослый круглолицый Колька Медведенко – заставил шалунов спуститься вниз.

– Будешь лазить, куда не следует? – с напускной строгостью покрикивает Колька, прозванный Медведем. – Сломаешь ногу, мать плакать будет!

Увидев Менделеевых, он двинулся навстречу. Выражая неизбывную радость, Медведь повалил Митю. А тот, падая, увлёк за собой одноклассника.

– Полно вам, испачкаетесь! – вмешивается Паша, стаскивая Медведенкова с брата. Борцы поднялись, отряхнулись, и троица поспешила в гимназию.

Здание, в котором она размещается, раньше принадлежало Корнильевым. От пожара 1788 года оно сильно пострадало. Владельцы продали своё семейное гнездо вице-губернатору города Александру Васильевичу Алябьеву – отцу будущего выдающегося композитора Александра Александровича Алябьева.

Несколько лет Алябьевы жили в бывшем корнильевском доме. Под его крышей подрастал музыкально одарённый Саша Алябьев. Однажды по недосмотру няньки ребёнок выпал из окна второго этажа, но всё обошлось благополучно.

Вице-губернатор был вынужден продать здание, новым владельцем которого стало Общество призрения. Оно открыло в нём Главное народное училище.

Шли годы. Здание перестроили под гимназию. Выглядела она респектабельнее. Над фронтоном поставили вырезанную из дерева скульптуру римской богини мудрости Минервы. Правда, когда здесь учился Митя Менделеев, об этой фигуре помнили только старожилы.

Вход в гимназию с улицы сверкал медью надраенных ручек и петель. В будни дверь была заперта: пользовались «черным ходом» со двора. Парадную дверь открывали, если ожидались важные посетители: омский и тобольский губернаторы или архиепископ… Тогда железную лестницу, ведущую из вестибюля на второй этаж, застилали ковровой дорожкой.

Учащихся шеренгой выстраивали на втором этаже, в актовом зале. Синели мундиры, краснели воротники, блестели начищенные пуговицы. Воспитанники достойно держались в строю: их тренировал отставной офицер.

Гимназисты, к счастью, преуспевали не только в шагистике, но в умственном развитии. Для этого были созданы хорошие условия, прежде всего – кабинет физики. В 1839 году на покупку приборов была отпущено министерством значительная сумма – четыре тысячи рублей. Оборудование купили у лучшего петербургского механика Антона Роспини. Митя охотно занимался в кабинете физики. Её и математику увлекательно преподавал Иван Карлович Руммель.

Менделеев сожалел, что в гимназиях не преподавали тогда химию. Тайны превращений и свойств разных веществ пленили его ещё в плавильне Аремзянского стекольного завода, где песок превращался в хрусталь. Он охотно посещал в гимназии метеорологическую лабораторию и так называемый «минц-кабинет», где хранилась коллекция русских, татарских, монгольских, китайских, арабских, бухарских и других старинных монет.

Миновав двор гимназии, Митя, Паша и Медведенков прошли в вестибюль. На лестнице и в коридоре сновали гимназисты. Ребячьи голоса, сливаясь, напоминали гудение роя пчёл. Шум нёсся также из смежных комнат: на первом этаже обитали казённокоштные гимназисты – пансионеры, приехавшие в Тобольск учиться из волостей. В одном помещении первого этажа они столовались, в другом был дортуар (спальня), а рядом – рекреационный (физкультурный) зал: он же – танцевальный.

В коридоре братья Менделеевы встретили дежурившего надзирателя Семашко. Митя ненароком задел его локтем и извинился:

– Разболтались за лето, шалопаи, – проворчал Иван Осипович, – идите спокойно.

Титулярный советник Семашко – высокий флегматичный, с грубоватым добродушным лицом – служил в гимназии недавно. Приехал в Тобольск из Казани, где окончил гимназию. Происходил воспитатель из обер-офицерского сословия. В классах о нём сложилось мнение: строгий, но справедливый.

Иной человек – воспитатель Павел Петрович Католинский. Маленький юркий, он вежлив, но часто жалуется директору. Семиклассники хотели составить против него заговор, но пожалели. Все-таки – вдовец, один растит трёх сыновей. Может быть, потому и наушничает Католинский, потому что боится потерять работу.

За каникулы Митя подзабыл гимназические порядки, но быстро их вспоминал. Это было нетрудно: больших перемен в новом году не произошло. Преподаватели – прежние, и расписание уроков мало изменилось… Занятия начинаются с половины девятого утра и длятся до половины двенадцатого. Затем – полчаса на обед, и снова за парты – до четырех. Пока ещё утро. Младшие гимназисты носятся по коридорам, затевают возню.

Но вот в ребячьем хаосе заметно движение в актовый зал – там начинается общее построение на утреннюю молитву. Замечания и команды взрослых. Потом – тишина. Появляется преподаватель Закона Божьего, священник Лев Федорович Иванитский.

Риза батюшки блестящим пятном выделяется на фоне зелёных мундиров остальных учителей. У отца Льва – молодое красивое лицо, бледность которого подчеркивает окладистая каштановая борода. Гимназисты старших классов знают: Иванитского, у него – хорошенькая жена и два сына. Он – местный, окончил Тобольскую семинарию.

Рядом со священником – директор Евгений Михайлович Качурин – зримое воплощение порядка. Воинская выправка, строгий пристальный взгляд, ёжик седеющих волос, до педантичности наглаженные брюки. Он прощает гимназистам мелкие проступки, но карает за нарушения регламента, непокорство, прибегая даже к розгам.

– Я воспитываю моих мальчиков в спартанском духе, – говорит Качурин. – Меня тоже секли, а результат налицо… – при этих словах его губы трогает легкая улыбка.

Обычно директор сдержан, замкнут и надменен. Когда он учился в Петербургском педагогическом институте, начальство заметило у него склонность к профессии надзирателя. По окончании вуза Качурин оставлен при нём в этой должности. Пожив в столице, Евгений Михайлович уяснил для себя: карьеру делают люди, имеющие сильных покровителей. Подчинённых надо держать на дистанции. Правило – опробованное и полезное. В этом Качурин не раз убеждался, управляя гимназией. И сейчас он осматривал актовый зал властным и как бы отсутствующим взглядом…

Между тем, отец Лев завершал обряд.

– Спаси, Господи, люди твоя! – выводил многоголосый хор.

Провозглашал слова молитвы и Митя. От них веяло покоряющей древностью. И даже некоторая нестройность хора – ребята ещё не спелись после каникул – не портила общего впечатления. Среди гимназистов были обладатели красивых звучных голосов. Их приглашали петь по праздникам на клиросе Богоявленской церкви и других храмов.

Митя расчувствовался, у него повлажнели глаза: за лето отвык от торжественных богослужений. В деревне он посещал с семьей воскресные службы в аремзянской Никольской церкви.

Пройдёт неделя, и мальчик свыкнется с утренними молитвами в гимназии и будет относиться к ним как к чему-то привычному. А сейчас в нем затронуты глубинные струны души. Голос Мити вплетается в звучание хора и уносится куда-то ввысь. В эти минуты Мите хочется стать лучше и делать всем только добро.

По окончании молебна раздаётся команда:

– Налево! По классам марш!

Развод, трели, звонков – коридоры пустуют… В четвёртом классе первый урок – Закон Божий. Отец Лев усаживается за кафедру, листает журнал, устраивает перекличку. Потом гимназисты поочередно читают катехизис. Батюшка мягким голосом излагает догматы христианства, вспоминает поучения патриарха Филарета, рассказывает о его святой жизни.

Ученики внимательно слушают, и только на задней парте «камчадалы» украдкой играют в карты. Да Путьковский и Серебренников, когда отец Лев отворачивался, перебрасывались комочками жёваной бумаги. Урок завершался, когда Путьковский ненароком попал в учителя, который возмутился. Класс загудел: забавно выглядело лицо испуганного Путьковского. Возмездие последовало немедленно.

– В угол, – коротко велел отец Лев.

Неудачливый стрелок поплёлся в угол, где возле печки обычно томились провинившиеся. Серебренников, довольный, что наказан не он, тайком бросил приятелю яблоко. Тот ловко его схватил. Это понравилось остальным, и к печке полетели три конфеты. Путьковский поймал все, но съесть не успел: раздался звонок.

На следующем уроке учитель законоведения Дмитрий Яковлевич Малосатов – низкорослый брюнет, обычно тщательно причёсанный, а сейчас какой-то помятый – втолковывал гимназистам порядок подачи прошений в уездные, губернские суды и казённые палаты. Задав для проверки вопросы, преподаватель стал рассказывать о правах дворянства.

– Наш учитель, видать, с похмелья, – шепнул Мите сидевший с ним на одной парте Медведенков.

Однако Малосатов был трезв. Просто, у него ночью разболелся зуб. Утром он поспешил на Казарменную улицу к доктору Вольфу, но не застал Фердинанда Богдановича дома. Тогда учитель отправился к лекарю Юлию Ивановичу Штубендорфу, тоже декабристу, жившему довольно далеко. И тот удалил злосчастный зуб.

Не выспавшийся преподаватель вёл урок вяло. В классе скучали. Желая развлечь товарищей, из-за парты поднялся острый на язык Пешехонов и, прикидываясь простаком, спросил:

– Извините, Дмитрий Яковлевич… Вы о привилегиях дворян толкуете, о праве помещиков распоряжаться крепостными. А у нас только что был урок Закона Божьего, и батюшка говорил, что все люди равны перед Богом. Почему же тогда одни повелевают другими? Кто прав – отец Лев или вы?

– Перед Богом все в равном ответе, – сказал учитель. – Но Всемогущий даровал власть правителям земным для общего блага, чтобы был в мире порядок. А твоя любознательность, Пешехонов, была бы похвальна, если ты к познанию стремился. А ты, полагаю, озорник, Гаврила. Вообще, ваш класс – худший в гимназии, хотя и в остальные проникает дух анархии. Истоки смуты – в вашем общении с детьми государственных преступников, сосланных в Тобольск. Родители внушают своим чадам крамольные мысли, а те вам. Однако продолжим разговор о гражданских состояниях…

На большой перемене гимназисты побежали вниз по лестнице, словно табунок лошадей, вырвавшийся из загона. На площадке они смели с пути эконома Мальцева. Рыхлый малоподвижный Федор Кириллович все же успел схватиться за перила, не упал и бурно выразил возмущение.

На шум поспешил надзиратель Маршанов. Молодой дюжий, он сгрёб за воротники двух подвернувшихся гимназистов и повёл в учительскую… Остальные пошли следом за Сильваном Федотовичем, выражая сочувствие пойманным. Потом все толпились у дверей учительской, пока их не позвали в столовую.

После обеда несколько человек стали играть в «слона». Первый участник, полусогнувшись, опирался руками о стену. Сзади на него один за другим прыгали по очереди остальные. И чем выше росла пирамида, тем становилось веселее. Наконец все падали и получалась «куча мала». Игра повторялось, пока не надоедала или её не прекращал кто-либо из взрослых.

В другом конце коридора Коля Медведенков боролся с пятиклассником. Противником оказался Егорка Саханский. Их обступили: было любопытно, кто одолеет? Однако Коля разочаровал приятелей. Получив коварную подножку, он упал, и Саханский его оседлал. Но торжествовал Егор недолго: четвероклассник Каренгин сбегал за Андреем Чугуновым, который сдернул победителя с Коли, упрекнув:

– Долго держишь, Сохатый! Не по правилам.

Егор, давно признавший физическое превосходство Чугунова, удалился, ворча, что схватка была честной… А флегматичный Андрей присоединился к ребятам, окружившим Максима Деденко. Основательно загоревший за лето, тот рассказывал, как провёл каникулы в деревне у тётки и какие там, в пруду, крупные караси.

– Порыбачим в субботу на Иртыше? – предложил Митя.

Деденко и двое одноклассников согласились. Максим слыл бывалым рыбаком. В гимназии многие почитали за честь дружить с «Дедом». Так прозвали Максима за фамилию и недетскую мудрость. Ребята охотно дружили с ним и потому, что он имел голубятню и проводил на ней ежедневно два-три часа.

Голуби сделались страстью Максима. Он старательно ухаживал за своими птицами: кормил, чистил клетки, оберегал от вороватых кошек и мальчишек. Особенное наслаждение он испытывал, когда выпускал своих питомцев в небо на «прогулку».

Голуби взмывали в зенит, кружились, комочками падали и снова набирали высоту… «Дед» криком возвращал их в голубятню, кормил, наливал в корытце воды. Птицы, воркуя, садились хозяину на плечи, устремляли на него круглые доверчивые глаза…

Пожар

Утра в сентябре делались всё прохладнее. За ночь траву покрывала серебристая изморозь. Поднимаясь над горизонтом, солнце согревало землю, и тогда над лугами, над свинцовой гладью Иртыша, повисала белесая пелена тумана. Тянулись к югу косяки лебедей, гусей, уток… Северо-западный ветер обычно в эту пору гонит на город влажную хмарь, и тогда долго и нудно моросит.

Однако в начале осени 1845 года дождило скупо. Болота вокруг Тобольска обмелели: жаркая погода держалась всё лето. На иртышских отмелях застревали даже плоскодонные баржи. На улицах города грудились пожухлые листья.

– Не быть бы пожару? – опасались старожилы.

– Авось, обойдётся… – успокаивали другие.

Утром 18 сентября в нижнем посаде задымился сарай крестьянина Клима Гасилова, стоявший возле хозяйского пятистенка. Огонь заметили, когда он перекинулся на избу. К несчастью, дул сильный ветер, стаи искр понеслись на соседние дома. Крыши загорались: пламя набирало силу.

Улицы тревожно огласились призывными криками мужиков, женскими воплями и детским плачем. Соседи Гасиловых рубили топорами заборы. Сбегались люди с баграми и вёдрами, совались к полыхающей избе и отступали перед непереносимым жаром.

Огонь старались залить. Бабы и ребятишки передавали ведра с водой, которую черпали в прудах. Прикатили упряжки городской пожарной команды. По приказу брандмейстера быстро размотали шланги, заработали помпы.

Гудел церковный набат. Сполох был всеобщим: горело уже на нескольких улицах. Воздух пропитался копотью. Едко пахло гарью… К менделеевскому двору пожар не подступил. Но его обитателям пришлось поволноваться. Кучер Ларион и слуга Яков влезли на крышу, плескали воду на кровлю. На чердаке намочили стропила и доски фронтонов. По распоряжению Ивана Павловича наполнили водой три бочки, стоявшие возле дома.

Ларион угнал в верхний город, к Фонвизиным, лошадей, коров, перевёз прочую живность. Мария Дмитриевна отправила друзьям часть ценных вещей и деловые бумаги. Узнав, что пожар усиливается, она пала на колени перед иконами, прося – вместе с Полей – Всевышнего избавить всех от огненной напасти. К вечеру ветер ослаб и усилия людей не оказались бесплодны.

– Победили огонь, – устало сказал Менделеев-старший, войдя в спальню, где молились жена и дочь. – Собери-ка, ужин. Проголодался.

Ели часов в одиннадцать то, что нашлось на кухне. Возбуждённо делились впечатлениями, пересказывали услышанное от соседей.

– Давно не было такой беды, – сказал Иван Павлович. – Квартальный говорит, что сгорело двадцать восемь домов, среди них: каменный купца Ершова, свояка инспектора гимназии… И ещё – восемнадцать флигелей, питейная лавка, полицейская будка, Качаловский мост. Пострадали и люди, хотя смертных случаев всего три…

Иван Павлович помолчал, потом напомнил:

– Надо добро обратно от Фонвизиных везти. Завтра отправь с подводой Лариона и Якова. И пусть узнают, не собирают ли пожертвования на погорельцев?

– Пошлю, – отозвалась Мария Дмитриевна. – А потом сама съезжу на бричке. На пострадавших от пожара, разумеется, дадим. Но сколько сможем: омские купцы нам долг не вернули.

– Тянут-тянут время толстосумы, – вздохнул муж и продолжил. – Соберём погорельцам что-нибудь из одежды и еду… Пожары – давний бич русских городов. В 1788 году город пострадал больше, чем нынче. И тоже началось с малости: на Туляцкой тогда варили медовуху в одном дворе и не заметили, как занялась сухая трава. Горели Троицкий собор, церкви, консистория, гостиный двор… Жара была жуткая. На Михайло-Архангельском храме колокол оплавился, канаты перегорали и колокола попадали.

Митя слушал рассказ отца, и в его воображении возникло ужасное зрелище.

– Как же уберечься от пожаров? – спросил он, вздохнув.

– Только каменное строительство может спасти, – был ответ. – И надо отучать людей от пьянства. Алкоголь – причина многих несчастий. Будь Гасилов трезв, он не лишился бы избы и город не загорелся бы. А лучшее средство от водки – просвещение, облегчение жизни народа. Ну, и технику тушения следует совершенствовать. У тобольских пожарных снаряжение – дедовское. Местная управа не наскребёт денег на новые мощные помпы…

Иван Павлович закашлялся, и Мария Дмитриевна налила мужу горячего чая. Попив, он поднялся из-за стола. Остальные тоже начали готовиться ко сну. Полный тревог и волнений день кончился. На Тобольск опустилась ночь…

Ох, эта борьба!

На следующий день, вернувшись из гимназии и пообедав, Паша и Митя отправились на прогулку. Они бродили от пепелища к пепелищу, поражаясь злой силе огня, видели несколько подвод с погорельцами, покидавшими Тобольск. Во многих местах разбирали черные остова домов.

Походив по городу, братья направились на Большую Болотную улицу, вернее, на пустырь, лежащий между ней и Кузнечной. Раньше здесь были дом и усадьба, но года три назад дом сгорел, а сад задичал. Здесь среди вымахавших в человеческий рост лопухов и крапивы окрестные ребята играли в прятки, войну, чижика или в бабки – игральные кости. Нередко сорванцы соседних улиц дрались между собой.

Когда Паша и Митя пришли на пустырь, там было безлюдно. Братья сели на бревно, потолковали о том о сём, поскучали. Настроение улучшил подошедший Деденко. Он предложил всем троим бороться. Сначала пусть сойдутся братья, а он, Максим, будет судьей, а потом померится силой с победителем. Очертили палкой круг. Паша и Митя, сняв куртки, остались в рубашках и заходили один вокруг другого, как заправские борцы.

Два года назад в Тобольске гастролировал кочевой цирк. На Казачьей площади поставили балаган. Возле входа зазывала громко заманивал публику на спортивное зрелище. Горожане стекались в шатер. Купили билеты и Митя с друзьями.

На посыпанную свежими опилками и застланную потёртым ковром арену вышли борцы. Публика шумно хлопала. Особенно «чемпиону Урала и иных краев» Ивану Дубинину. Жребий свёл его бороться с огромным человеком – Чёрной Маской, который имел столь внушительный вид, что зрители усомнились в победе Дубинина.

Силачи, не спеша, приноравливались друг к другу. Зрители уже недовольно гудели: они жаждали острого поединка. Начались захваты, броски… Один из приёмов чемпиона оказался удачным: Чёрная Маска был прижат лопатками к ковру. Дубинин встал и раскланялся.

– Не желает ли кто-нибудь из публики побороться с победителем? – громко спросил господин в цилиндре, который вёл представление.

На галёрке съязвили:

– Борись сам. Иван любому бока намнёт.

Публика скромно безмолвствовала.

– Есть желающий! – из рядов зрителей выпихнули смущённого человека. Многие узнали в нём крючника Кузьму Сухачёва, отличавшегося в кулачных боях на Курдюмке.

– Не робей, Кузя, – подбадривали его дружки.

– Ты – орешек крепкий. Пущай чемпион раскусит…

Распорядитель церемонно взял грузчика под локоть и увлёк за кулису. Вернулся тот в полосатом борцовском трико.

– В такой одежде Кузя любого одолеет. Ему теперь и Бонапарт нипочем: штанами спугнёт, – веселились в публике.

Дубинин похлопал крючника по плечу: не робей, мол, парень! Однако Сухачёв без промедления подступил к борцу, схватил его поперёк, точно куль на пристани, поднял и бросил! Зрители ахнули, решив, что Дубинину – конец. Однако атлет извернулся в падении – упал на руки. И хотя крючник наседал, уполз за ковёр…

В шатре бурно рукоплескали Сухачёву, кричали и свистели… Судья велел борцам выйти на середину и начать снова. Теперь Дубинин был внимательнее и одним из приёмов одолел Сухачёва. Судья поднял вверх его руку…

Митя побывал в цирке и на следующий день, и ещё раз. Борьба произвела на него глубокое впечатление, как и на других мальчишек. Подражая циркачам, они устраивали ристалища на пустырях, лужайках, во дворах. Состязались – от Большой Никольской до Отрясихи. Увлечение борьбой проникло в семинарию.

Про гимназию и говорить нечего. В ней мальчишки мяли друг друга до и после занятий и на переменах. В одной из схваток Северьян Бутаков сломал руку Фёдору Тверитинову, который три недели носил её на перевязи. Кость благополучно срослась.

Однако директору стало известно о случившемся, и он приказал прекратить опасные игры.

– Эти борцы у меня пулей вылетят из гимназии! – гневался Евгений Михайлович и приказал сажать «борцов» в карцер.

Но мода бороться сразу не исчезла. Молодежь ещё долго предавалась этой мужественной игре. Любили бороться и братья Менделеевы. Паша был на год старше Мити и сначала имел физическое преимущество. Постепенно братья почти сравнялись в росте и силе. Исход поединков стал непредсказуемым.

– Гоп! – Митя ухватил соперника за брючный ремень и, потянув на себя, с разворота опрокинул на землю.

– Нечестно! – запротестовал Паша.

– Бросок правильный, – рассудил Деденко.

Старший брат жаждал повторить схватку, но пришла Лиза и велела возвращаться домой.

Вечером перед сном Митя до тех пор читал роман Вальтера Скотта, пока не сомкнулись веки. Он вообще засыпал быстро. Сон у него был крепкий, но в этот раз при ему привиделось, будто матушка кормит его ежевичным вареньем и говорит что-то ласковое.

О поджигателях, стихах, римлянах и греках

В конце сентября стояли ясные дни. Затем потянуло западным ветром и заладил дождь. Тоболяки обрадовались: пожаров не будет. С Панина бугра сбегали мутные потоки. Дождь лил на недавние пепелища, смывая сажу и копоть. В канавах урчали потемневшие от гари ручьи.

А в классах шла обычная жизнь. Кто зубрил латинские склонения, кто жевал принесённый из дома бутерброд или играл на подоконнике в «фанты». В четвёртом классе ликовали: немецкого не будет – заболел учитель Ричард Григорьевич Бострем, прозванный озорниками «Редькой».

Гимназисты слонялись в коридоре, толковали о недавнем пожаре и его причинах.

– Студенты виноваты, – утверждал Петька Капустин из пятого класса.

– Неправда! – возразил Деденко. – На самом деле, какой-то мужик по пьянке солому зажёг…

– В городе каждый день пьют, а пожары не случаются, – спорил Капустин. – Мужик – хозяин. Он и во хмелю с огнём осторожен. Подожгли приезжие казанские студенты. Я об этом на Иртышском перевозе слышал. А подучили их местные ссыльные. Палите, мол! Быстрее народ взбунтуется, коли ему ещё хуже будет. Нам-то не с руки, а вы – птахи перелётные.

– Не стыдно, Петя, врать? – возмутился Менделеев. – К чему ссыльным пожар? Ведь и их дома могут сгореть. Они – честные люди. Фонвизин – герой Бородина. Его жена с моей мамой дружит. А доктор Свистунов? Он бесплатно лечит бедняков!

Митя был взволнован. «Как не стыдно возводить напраслину на ссыльных? думал он. – Пётр Николаевич – честный, порядочный человек. В прошлом – кавалергард, богач. В Тобольской управе служит скромным письмоводителем, а в свободное время больных лечит».

Доктор Свистунов жил на углу Большой Архангельской и Абрамовской улиц. Он и жена его Татьяна Александровна – добрая тихая женщина – бывали у Менделеевых в гостях. Часть своего дома Пётр Николаевич предоставил одинокому бобылю, ссыльному декабристу Павлу Сергеевичу Бобрищеву-Пушкину. Однажды из разговора отца и матери Митя узнал, что Бобрищев тайно и безнадежно влюблен в госпожу Фонвизину… Что ж, в такую красивую женщину можно влюбиться…

– Свистунов – человек хороший, – согласился Капустин. – Я о других. И не ори на меня. Ты на брата Пашку надеешься, на Медведя и уличных дружков. Но и у меня заступники найдутся. Паутова знаешь? А Саханского из нашего класса? И Амвросин будет за меня. Вон, он, кстати. Захар, иди сюда!

Амвросин бросил недружелюбный взгляд на Менделеева и полюбопытствовал:

– О чём спор?

Когда ему разъяснили причину спора, он уверенно сказал:

– Гасилов и студенты не поджигали.

– Кто же?

– Лесные бандиты, – изрёк Захар.

– Какая им выгода? – поинтересовался Капустин.

– Простая. Они устроили пожар, чтобы часть караульных солдат пошла его тушить. Разбойники хотели освободить из острога своего сообщника. Но стража при тюрьме не была уменьшена. Власти были предупреждены своим человеком, засланным в преступную шайку.

– Складно врёшь, – усмехнулся Деденко, – хорошо, хоть ссыльных не винишь.

– А чего ему врать? Он правду знает. У него отец в жандармах служит, – пояснил Капустин. – От отца Захар и услышал.

– Нет, отец о таком молчит, – возразил Амвросин. – Офицеры, приятели отца, проговорились, соберутся у нас, пьют вино и болтают обо всём.

Гимназисты по звонку заспешили в класс, где начался урок литературы. Преподаватель – белокурый голубоглазый Александр Васильевич Плотников – был, как всегда, щеголеват и артистичен. Мундир словесник шил у лучшего тобольского портного. Шею повязывал французским шёлковым платком. Его внешний вид вызывал неудовольствие директора гимназии, недовольного и тем, как учитель вёл уроки.

Плотников излагал материал горячо, увлечённо, отклонялся от темы занятия и пускался в рассуждения о Пушкине, Байроне, Ламартине, Карамзине, Батюшкове…

– Один из достойных поэтов жил и у нас в Тобольске, – воскликнул учитель. – Догадайтесь, кого имею в виду? Нет, не нашего любезного инспектора Петра Павловича Ершова. Он, слава Богу, – здравствующий. Речь идёт о покойном поэте Иване Ивановиче Веттере. Я сейчас прочту одно из его стихотворений:

Певец младой, судьбой гонимый,

При бреге быстрых волн сидел

И грустью скорбною томимый

Разлуку с родиной он пел:

«Шуми, Иртыш, струитесь воды,

Несите грусть мою с собой,

А я, лишённый здесь свободы,

Дышу для родины драгой…»

Плотников декламировал проникновенно, с чувством, и стихотворение, показавшееся слушателям несколько архаичным, им понравилось. Когда учитель смолк, в классе воцарилась тишина.

– Веттер был ссыльным, – продолжил Плотников, – служил здесь на почтамте, жил смиренно, но в душе его по-прежнему кипели страсти. Свои чувства поэт доверял бумаге. Судя по сохранившимся стихам, он горячо любил отечество, природу, был верен друзьям. Лишь сильные личности способны противостоять ударам судьбы. Я знаю ссыльных, которые занимаются медициной, краеведением или сельским хозяйством.

Дерзайте, юноши! Помните золотые слова Михаила Васильевича Ломоносова о том, что собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов может рождать российская земля! – учитель начал вспоминать о своей поездке в Холмогоры, но урок кончился…

Обычность перемены была нарушена весёлым происшествием. В коридор второго этажа через форточку влетела ворона. Было много шума и криков, прежде чем её удалось поймать. Птицу накрыл курткой Саша Путьковский. Ворону торжественно вынесли во двор, где она была отпущена. Гимназисты еле расслышали звонок, звавший на урок истории, который начался с опозданием.

Историю преподавал полный незлобивый учитель с приятной фамилией – Доброхотов. Гимназисты уважали его за спокойный характер и эрудицию. Казалось, Михаилу Ивановичу было известно всё о прошлом человечества. Преподавал он так, словно работал в университете: читал лекции, приучал вести конспекты, а на экзамене разрешал заглядывать в учебник.

Новации Доброхотова были петербургского происхождения. На берегах Невы он не только получил образование, но и подружился с редактором «Современника» П. А. Плетнёвым, другими литераторами и историками. Доброхотов был умен, начитан, его плавная речь покоряла слушателей. Особенно Доброхотов завораживал класс рассказами о знаменитых греках и римлянах.

– Не впустую ли мы тратим время, зубря биографии героев и мудрецов, чей прах давно истлел? – вопрошал он. – Сколь ни отдалено наше общество от античного мира, все же есть вечные нравственные законы. Мыслители, полководцы Греции и Рима в начале жизненного пути были обыкновенными мальчишками, но деяниями оставили свой след истории. И кто знает, возможно, среди вас есть те, кем будут гордиться Тобольск и вся Россия?

– У нас прославится Амвросин, – заявил с задней парты Александр Путьковский.

– Почему вы так думаете, Саша? – серьёзно спросил Доброхотов.

– Захар талантлив, правда, со знаком «минус», – с иронией ответил Александр Путьковский. – Из него получатся обманщик Автолик, заговорщик Катилина или поджигатель Герострат…

– Я тебе пообзываюсь! – пробурчал Амвросин, показывая кулак.

– Успокойтесь, Захар, – заметил Михаил Иванович. – Саша пошутил. Надеюсь, что Амвросин не подожжёт храм. Что касается сравнения его с Автоликом, то оно не слишком обидное. Сын Гермеса и Хионы был не только плутом, но и прекрасным атлетом. Он учил бороться самого Геракла… С Луцием Сергием Катилиной тоже всё не просто. Да, он убил патриция Гратадиана лишь за то, что тот не хотел одолжить ему денег. Поступок злодейский! Но Катилина вершил и добрые дела. Мы ещё поговорим об этом знатном римлянине, а пока достаньте тетради и записывайте… Речь пойдёт о Ликурге, Салоне и Фемистокле…

Ребячьи головы склонились над партами. Голос учителя перенёс мальчиков в древние Афины… Но уже раздался звонок. Гимназисты не отпускали Михаила Ивановича. Минут пять он отвечал на вопросы, потом взмолился:

– Меня ждут в соседнем классе. Я уже получил замечание начальства, что не отпускаю вас сразу по окончании урока…

– Это мы вас задерживаем! – раздалось в ответ. – Директор к вам придирается…

– Не будем нарушать установленный порядок, – сказал историк и откланялся.

В коридоре надзиратель Семашко построил гимназистов в колонну попарно и повёл на обед. В столовой питались преимущественно те, которые жили при гимназии за свой или казённый счет – так называемые своекоштные и казённокоштные. Митя и Паша ходили обедать домой. В гимназии кормили сытно, но однообразно: постоянно супы, жаркое, каши, молочный или клюквенный кисель…

Иное дело в семье! Правда, повара Менделеевы уволили ради экономии, осталась одна кухарка. Но изобретательная Прасковья под присмотром Марии Дмитриевны и с её помощью прекрасно готовит и борщ, и куриный бульон, наваристую уху. И на второе она придумывает что-нибудь вкусное. Особенно удаются кухарке заливное из поросёнка и жареная пулярка. Хороши и пироги с яблоками.

Кухарка – родом северянка – предпочитает рыбные блюда всем остальным. Её стряпню всегда хвалил Ершов, нередко приходивший к Менделеевым обедать. Узнав, что ожидают инспектора, Прасковья готовила рыбную кулебяку и винегрет, который Пётр Павлович называл «тобольским», и уверял, что тот вкуснее столичных.

– Ты – преступница, Параша, – вздыхал Ершов, подвязывая к шее салфетку и вооружаясь вилкой – Ты в заговоре с Марией Дмитриевной. Ваша цель, чтобы я весил двести пятьдесят фунтов… Уберите эту соблазнительную кулебяку!

Впрочем, Менделеевы готовили кулебяку и индейку по праздникам или когда наведывались гости. Чаще они довольствовались простой пищей, впрочем, тоже вкусной.

Дома, за столом, мальчики больше говорили, чем кушали. Если обед затягивался, кухарка, наделённая на такой случай особыми полномочиями, поторапливала:

– Подчищайте тарелки, болтуны, и бегом учиться! Или сейчас позову матушку…

Явившаяся на её зов, Мария Дмитриевна заставляла сыновей немедленно идти в гимназию. Властности матушке было не занимать… По её мнению, успеха в воспитании детей можно добиться только разумной строгостью в сочетании с добротой. В отсутствии хозяйки Прасковья обращалась за помощью к главе семьи.

– Мальчики, вам пора в гимназию, – деликатно напоминал сыновьям Иван Павлович.

Если чаепитие продолжалось в прежнем, неспешном темпе, Прасковья шла за Лизой, которая сразу бросалась в атаку:

– Посмотрите на этих шалопаев! Да, вы злоупотребляете терпением папы, – кричала сестра.

– Право, дочка, они уже кончают обедать и не заслужили твоих упреков, – вступался за сыновей Иван Павлович.

– Будь с ними строже, – советовала Лиза отцу после ухода братьев. – У Мити в годовой ведомости снова тройки будут. Возьмись за него.

Иван Павлович соглашался с дочерью, но в душе оставался противником жестких методов воспитания. Не всё в жизни ребенка сводится к успеваемости. Твердость следует проявлять не в мелочах. Но пустяк ли частые двойки? Когда мальчики вернулись из гимназии, отец внимательно просмотрел их тетради, а позднее проверил выполнение домашних заданий.

Вечером, после ужина, Иван Павлович около часа занимался с сыновьями латинским языком. Стараясь не сердить папеньку, отроки старательно осваивали спряжения и прочие грамматические премудрости. Потом – чтение вслух, прогулка родителей и детей в экипаже, совместная игра на музыкальных инструментах.

Экзекуция

Однажды директор гимназии распорядился наказать розгами Митиного одноклассника Пашкова. Дело было так. После утренней молитвы начался первый урок. Учитель математики Иван Карлович Руммель – высокий худощавый молодой человек – терпеливо объяснял гимназистам признаки параллельности линий. Говорил просто и доходчиво. Он прекрасно знал свой предмет и умел ладить с учениками.

Руммель любил повторять, что математика – это торжество мысли, праздник разума. По ходу урока Руммель устраивал «минутки» отдыха, во время которых разрешал разговаривать, ходить по классу, смеяться, потом командовал:

– Развлеклись, и хватит! Вспомним, о чем шла речь…

После математики был немецкий язык. Преподававший его Ричард Григорьевич Бострем не нравился классу своей грубостью. К тому же он, нередко являлся в класс в легком подпитии И в этот раз от него опять пахло спиртным. Поэтому четвероклассники решили и развлечься и отомстить Бострему.

– Братия, воздадим хвалу учителю нашему, любезному Личарде! – провозгласил из-за чьей-то спины Путьковский.

– Служителю Бахуса – слава! – подхватил Медведенков.

– Молчать, начинаем занятие, – крикнул учитель.

Однако парты ползли вперёд. Четвероклассники привстали и тащили их. Растерявшийся Бострем выбежал из класса. На пороге он обернулся и потряс кулаком:

– Я вам задам!

Его бегство вызвало дружное «ура». Кто-то бегал по партам, выражая восторг, кто-то свистел. Однако гвалт постепенно затихал, наступало отрезвление. Наконец Максим Деденко мрачно заключил:

– Гуляли – веселились, а проснулись – прослезились.

– Не трусь, Дед! – подбодрил товарища Пашков.

Предчувствия Деденко оправдались. Дверь распахнулась, и вошёл Качурин. За ним – два надзирателя. Из-за их спин осторожно выглядывал Бострем. Директор обвёл гимназистов взглядом удава, гипнотизирующего кроликов.

– Милостивые государи, – заговорил он. – Я всегда был низкого мнения о вашем классе, но не ожидал такого хулиганства. Особенно огорчает то, что оно оказалось всеобщим. Прошу встать зачинщиков безобразия и осудить ваш дурной поступок. Иначе накажу всех…

В ответ – молчание. Амвросин заерзал на парте, но не поднялся.

– Менделеев, встань, – велел Евгений Михайлович. – Из уважения к твоему почтенному отцу, скажи, кто надумал оскорбить Ричарда Григорьевича?

– Благодарю вас, господин директор, за добрые слова о моем отце, – ответил Митя. – Однако почему спрашиваете меня?

Директор рассердился:

– Менделеев, о твоём дурном поведении сегодня будет сообщено родителям. Останься на два часа после уроков. Надзиратель, когда кончатся занятия, заприте наглеца в пустом классе!

Все ждали, кого Качурин изберёт следующей жертвой. Вдруг руку поднял Пашков.

– Говори, Костя, послушаем тебя, – подбодрил Евгений Михайлович.

– Евгений Михайлович, наша шутка вышла за рамки приличия. Я сожалею, – сказал Пашков.

– Хороша шутка! – воскликнул Качурин. – Но похвально, что понимаешь недостойность поведения класса.

– Наш проступок не случаен, – продолжил Пашков. – Причина: неуважение к Бострему. Он груб, придирчив и приходит на уроки пьяным. Вы смотрите на поведение Ричарда Григорьевича сквозь пальцы, потому что он – ваш угодник – поддерживает все ваши действия, благоразумны они или нет…

Пашков замолчал, сообразив, что сказал лишнее. В ответ Качурин разразился гневной тирадой:

– Не тебе, мальчишка, судить о поступках учителей и порядках в гимназии. Если у класса есть претензии, подайте жалобу инспектору или мне. Она будет рассмотрена на учительском совете. А за нарушение дисциплины я тебя накажу. Ты, Пашков, и твои дружки подтолкнули класс к бунту… Придётся ответить.

Вечером собрался педагогический совет, на котором решили посадить в карцер четырех учеников, Пашкова же подвергнуть порке. На этом настоял Качурин. Инспектор Ершов, преподаватели Доброхотов и Руммель, защищавшие Костю, остались в меньшинстве. Словесник Плотников отсутствовал по причине болезни.

Миновали две недели: наказания не последовало. Поговаривали, что Петру Павловичу Ершову удалось отстоять Пашкова. Но в один из первых дней октября надзиратель и дворник сдвинули в рекреационном зале гимнастические приспособления, поставили посредине дубовую скамью и приготовили розги.

Когда с Пашкова сняли рубашку, в глаза бросилась подростковая хрупкость его фигуры. Экзекутор явно жалел мальчика. Его рука взмахивала пучком розог невысоко. Однако на спине Пашкова появились красноватые полосы. Костя вытерпел порку молча. Заплакал потом в коридоре, когда его обступили товарищи…

Дни стояли пасмурные, дождливые. Последние гусиные стаи проносились над городом, спеша на юг. Слякотная погода ухудшала настроение. Митя тяготился невозможностью что-либо изменить в гимназических порядках и пониманием, что сам мог оказаться на месте Пашкова. Костя неделю не появлялся в гимназии, а когда пришёл, был бледен и молчалив. Симпатии товарищей нему возросли. При случае они заступались за товарища, оказывали ему всяческое внимание.

Как-то раз возвращались домой втроём: Митя, Деденко и Пашков. Шли по Большой Архангельской улице, оживлённо переговариваясь, и гнали перед собой ногами банку из-под монпансье. Жестянка, дребезжа, улетала вперед. Они толковали о том о сём.

Максим спросил:

– Страшно Костя, было, когда положили на скамью?

– Нет, деваться-то некуда, – ответил тот, – я и не плакал, только злился на экзекутора.

– Зря, он – подневольный, – заметил Деденко. – А Качурин – злодей.

– Я против телесных наказаний. Они унижают человека и тех, кто его наказывает, – сказал Митя и с горечью ударил ногой по жестянке.

На Панином бугре женские голоса выводили протяжную трогающую душу песню.

Про Ермака

Сбросили пожелтевший наряд берёзы, и только на осинах ветер ещё трепал редкую листву. В конце октября выпал и растаял первый снег. Дули порывистые ветры, обламывавшие ветви деревьев.

В непогоду ребята сидели по домам, ходили друг к другу: играли в карты, шахматы, домино, мастерили поделки. Впрочем, времени для развлечений оставалось мало. Учителя, словно сговорившись, задавали уйму домашних заданий. Митя часами решал математические задачи, писал упражнения по русскому языку.

Если что-то не получалось, приходилось обращаться за помощью к Паше, который часто отнекивался, мол, спешу на репетицию. Пятиклассники под руководством Павла Петровича Ершова ставили к Рождеству любительский спектакль «Сельский праздник». Зато Лиза охотно проверяла Митины домашние задания, растолковывала склонения латыни, которую выучила самостоятельно.

Три дня подряд Митя по вечерам писал сочинение по истории. Михаил Иванович Доброхотов предложил гимназистам выбрать любую тему, и Менделеев остановился на Ермаке. Он перечитал «Ремизовскую летопись», листал книги Словцова, сходил на Чувашский мыс, где произошло решающее сражение отряда атамана Ермака с войском хана Сибири Кучума, сына правителя Бухары Муртазы.

В Митином воображении представала картина боя… Хан занял выгодные для обороны позиции на высоком берегу Иртыша и высоком лесистом холме. Его конница охраняла окрестности, угадывая место высадки неприятеля. Но быстрым казачьим стругам удается пристать к берегу. Опытная в боях дружина Ермака наступает. Её не остановить! Стреляя из пищалей, казаки провались к шатру хана. Тяжело ранен лучший военачальник Кучума, его племянник Маметкул. Бегут с поля боя подчиненные хану бухарцы, узбеки, ногайцы, ханты и манси… Вскоре Ермак Тимофеевич занял Искер – столицу хана.

– Почему дружина Ермака, – человек в шестьсот – победила войско правителя Сибирского ханства? – спросил Митя. – Благодаря огнестрельному оружию?

– Да, пищали казаков сыграли в сражении важную роль, но не главную, – отвечал Михаил Иванович. – Причина иная: под знаменами Кучума сражалось много вассалов. Они служили и повиновались хану, пока ему сопутствовал успех.

– Михаил Иванович, я читал, что Ермак мстил Кучуму за убийство мирзы Едигера, подданного царя Ивана Грозного? – спросил Митя.

– Мирза Едигер в 1555 году попросил у Москвы покровительства, – пояснил Доброхотов. – Иван Грозный принял ханство под свою власть, и с той поры именовал себя «повелителем Сибири». Потом царь потерпел ряд поражений в Прибалтике. Воспользовавшись трудным положением русского государства, Кучум расправился с Едигером и нарушил договор с Москвой…

В домашнем сочинении Митя подробно описал легендарный поход Ермака, бой у Чувашского мыса и гибель отважного атамана на реке Вагай. Он увлекся работой над сочинением и несколько часов не выходил из своей комнаты в мезонине.

Доброхотов, проверив сочинение, выставил Менделееву высший балл. Тот был счастлив: он, пожалуй, впервые ощутил радость познания. И хотя озарение души длилось недолго, огонёк веры в себя не угас.

У острога

По Большой Болотной улице пропылило в луга стадо. Раздавались хлопанье кнута и мычание коров… Погода в то воскресное утро выдалась теплая редкая для октября. Она располагала к прогулкам, и Мите захотелось навестить Феоктиста… В то утро он проснулся рано, торопливо поплескал в лицо пригоршнями воду и попросил покормить.

Кухарка вскоре положила в миску горячей каши. Сваренная на молоке пшёнка была вкусна. Попив чая и дожевывая на ходу крендель, Митя отправился к маменьке испросить разрешения пойти в Кожевниковым. Та не возражала. И вот уже подросток шагает по дощатым городским тротуарам. Чувствует себя вольготно. В этот утренний час не думается о гимназии – безмятежный настрой пронизывает его душу…

Поднявшись по Никольскому взвозу в верхний город, Митя постоял на краю яра. Внизу распласталась живописная панорама Тобольска, просматривалось всё Заиртышье. А справа высился белокаменный кремль.

Митя пересёк Соборную площадь, миновал консисторию и по Большой Спасской улице пошёл в сторону Завального кладбища. Слева осталась Спасская церковь. Два года назад в ней отпевали одного из ссыльных, покойного князя Александра Барятинского. Митя вместе с несколькими гимназистами пел на панихиде в церковном хоре…

Дальше путь лежал мимо гарнизонного госпиталя, каменных купеческих и деревянных мещанских домов, немногим отличавшихся от простых крестьянских изб.

Вот и древний полуразрушенный городской вал. За ним предместье Тобольска – деревня Завальная. На краю её высилась изба кузнеца Северьяна Кожевникова – справная, с железной крышей, отгороженная от проезжей части улицы деревянным, недавно покрашенным забором. Калитка в воротах оказалась заперта: пришлось стучать. Во дворе залаяла собака. На неё прикрикнули: это был голос Фешки.

– Привет, Митяй! – друг отворил калитку. На лице расплылась улыбка. – Заходи, Жучка не тронет…

Крупная черно-белая лайка припала к земле, с любопытством, посматривая на гостя. Двор зарос травой, но возле избы радовали глаз две аккуратные грядки. На них летом росли лук, укроп и иная зелень, а сейчас вздымались только высохшие головки мака.

От дома к калитке приближалась серая коза, облепленная репьями. В её выпуклых глазах застыл вопрос: что надо здесь чистенькому барчуку? Может ударить его рогами? Фешка прикрикнул, и коза отбежала.

– Она смирная. Хочешь козьего молока?

Митя кивнул, ему доводилось пить такое молоко в Аремзянском. Фешка вынес кружку холодного молока. Митя пил медленно и любовался вихрами товарища, его вздернутым носом и уверенными движениями… Подружились мальчики два года назад. Августовским вечером Менделеев и ещё трое гимназистов пошли искупаться в Иртыше возле Абрамовской пристани. Для своих лет Митя плавал хорошо. Но в этот раз ему свело правую лодыжку: переохлаждённая мышца сжалась в ноющий от боли клубок.

Пришлось перевернуться на спину и плыть к берегу. Преодолевать сильное течение стало теперь труднее. Плот, с которого ныряли мальчишки, приближался медленно. Максим Деденко стягивал одежду, чтобы прыгнуть на помощь. Но парнишка-рыбак быстро сел в лодку, подогнал к Мите, помог ему влезть и погрёб к берегу… Парнишку звали Фешкой.

Деденко потом рассказал о происшествии Паше, а тот – Марии Дмитриевне. Она пригласила сына кузнеца в гости и подарила ему новую сатиновую рубашку. С тех пор Фешка захаживал к Менделеевым, а Митя к Кожевниковым, интересовался их кузницей.

Похожая на баню, она стояла в глубине двора. Гость заглянул в неё и на этот раз. Когда Митины глаза привыкли к полутьме, он увидел горн с новыми жёлтыми мехами.

– Вот это машина! – восхитился он.

– Отец за него кошель целковых отдал, – не без гордости ответил Фешка и разрешил покачать воздух.

Митя надавил на рукоятку: меха ожили, наполняясь воздухом, постучал молотом по наковальне, и металл отозвался глухим звоном…

Из кузницы мальчишки пошли в избу. Она производила приятное впечатление. В горнице у окна алела в горшках герань. На кровати за пологом из клетчатой сарпинки высилась горка взбитых подушек. Низ постели украшал кружевной подзор – рукоделие покойной Фешкиной матери: Аграфёна умерла три года назад от воспаления легких. Северьян не спешил приводить в дом новую хозяйку. Ещё не утихла горечь потери, да и опасался кузнец: не стала бы мачеха обижать его сына.

Вдовец, он сам вёл хозяйство, Феоктист помогал. Они не спорили, кому что делать, а каждый старался, как мог. В избе было чисто, в печи всегда имелась еда. Нашлось чем покормить и гостя-гимназиста. Из шкафчика, разрисованного красными петухами и синими веточками, Фешка достал деревянные расписные ложки, напластал ножом хлеб, извлёк из печи ухватом чугунок со щами. Начали есть…

– Быстрее, – поторапливал Фешка. – Надо на базар успеть. Батя велел деньги у шохинского приказчика получить. Мы купцу два засова для амбара и тележные шкворни выковали. Получу плату – крючки рыболовные купим. У вас в гимназии все медленно едят?

Митя зачастил ложкой, поперхнулся. Приятель постучал кулаком по спине, чтоб полегчало. Вскоре они вышли из дома. Фешка навесил на пробой замок, щёлкнул ключом и спрятал под крыльцо. На прощание он погладил Жучку и проверил, надежно ли прикреплена к ошейнику цепь.

Большую Спасскую за разговорами Митя и Фешка прошагали незаметно. Раза два им повстречались знакомые мальчишки, постояли с ними, поболтали. Когда поравнялись с острогом, Фешка предложил поиграть на соседнем пустыре в «бабки». Митя согласился. Залетала в воздухе бита…

Менделеев играл в долг. Поначалу счастье улыбалось ему: карман наполнялся бабками, но потом опустел. «Заговорённая» Фешкина бита сделала своё чёрное дело. Подошёл ещё мальчишка.

– Знакомься, Митя. Это Яшка-музыкант, – сказал Фешка. – Свой парень…

С приходом новенького Мите опять стало фартить. Однако Фешка сгрёб с кона кости и ссыпал в сумку. «Чего это он?» – недоумевал Менделеев, но понял в чём дело: раскрылись ворота острога, и из них вышла колонна арестантов, охраняемая конвойными.

Однообразная одежда делала заключённых похожими. Правда, присмотревшись, убедишься, что все они – разные. В облике большинства выражались усталость и покорность судьбе. Были здесь и люди, несломленные, вроде молодого кандальника, шедшего в первом ряду. В его рослой фигуре ощущались сила и уверенность. Фешка подбежал к нему и дал половинку ситного хлеба. А тот что-то ответил.

– Прочь от колонны! – крикнул фельдфебель. – Уши оборву…

Вообще-то, заключенным разрешалось принимать подаяние. Их водили по людным улицам, чтобы милостыня была больше: часть её солдаты присваивали. Однако сейчас фельдфебель отпихнул Фешку от колонны.

– Не обижай дитё, – раздался голос молодого кандальника.

– Помолчи, Орлик! – крикнул фельдфебель.

Заключённые удалялись.

– На работу их погнали, – сказал Фешка. – Они на Курдюмке плотину делают. Вторую неделю в холодной воде лазят.

Мальчики миновали рентерею – особое здание в Тобольском кремле, предназначенное в старину для хранения государевой казны. Спустившись по лестнице Прямского всхода, они прошли по Богоявленской улице к базару. Митя спросил:

– Слышь, Феша, конвойный арестанта, которому ты хлеб дал, Орликом назвал. Это тот самый разбойник из леса?

Приятель, помедлив, ответил:

– Послышалось тебе. Он его, наверное, олухом обругал или ещё как… Орлика они в камере держат, чтобы не утёк.

– Из здешнего острога не сбежишь, – убежденно сказал Митя. – Самая надёжная тюрьма в Сибири. Мне в классе Харя сказал. Он знает: у него отец служит в жандармах.

– Какой Харя? Я его видел?

– Захар его имя. Рыжий такой, вредный.

– При случае, Митяй, поговори с ним ещё об остроге, про Орлика поспрашивай.

– Ладно, поговорю, – Митя почувствовал себя приобщённым к чему-то важному и даже таинственному.

Они шли, держась за руки. Митя сжимал теплую ладонь друга и радовался, что на свете есть человек, на которого можно положиться.

Базар

Позади остался мост через Курдюмку. Улица здесь оживлённее: катят экипажи, прогуливается публика.

– Смотри, Татьяна блаженная! – Фешка указал на молодую даму в черном шёлковом салопе, шедшую с другими женщинами, тоже одетыми в тёмное.

– Видел я её, – ответил Митя. – Это Земляницына, она у Фонвизиных бывает. Одни её пророчицей считают, другие – юродивой. Мама говорит, Земляницына – просто несчастная. У неё муж-землемер умер. Она его очень любила, от горя психически заболела…

– Вдова она, в Подрезовке живёт, – сказал всезнающий Фешка. – В дальней слободе. Я рядом в лесу снегирей силками ловил. Красивых продал, а остальных отпустил.

За разговором мальчишки дошли до базара, занимавшего всю площадь перед Захарьевской церковью. Двухэтажные каменные лавки и склады подступили к самой церковной ограде. Посередине площади – Гостиный двор, торговые ряды под навесами. Над лавками броские вывески: «Шохин и компания», «Братья Худяковы», «Торговля колониальными товарами. Пиленков и товарищи»…

В будни торговля здесь так себе, а в воскресенье – бойкая, особенно если ярмарка. Сейчас не праздник, людей на площади мало, но есть. Бродит по базару крестьянский, рыбачий и охотничий люд. В глубине лавок приказчики продают ткани, одежду, инструменты, конскую упряжь, свечи… В тех же помещениях они торгуют съестным: пахнет корицей, гвоздикой, перцем, постным маслом – всего не перечислить…

На открытом воздухе, с лотков, бойко предлагают рыбу: свежую, солёную, сушёную, вяленую. Ловят её в Иртыше, Тоболе, Оби, Сосьве и Туре. Везут её и на продажу в Омск, Тюмень, Ялуторовск, Туринск, Екатеринбург, на уральские заводы и даже – в Москву. В белокаменной лакомятся иртышской нельмой, максуном, сосьвинской сельдью. Порой бранят тобольский посол, мол, архангельский лучше. Бранят, а едят… Митя и Фешка потолклись у прилавков, поглазели на груды стерляди, щук, судаков, чебаков. Ловят же люди!

Разбежались глаза приятелей и в кондитерской. Здесь пирамиды из пряников, конфетная гора, ряды затейливо украшенных пирожных, – при деньгах можно набить сластями все карманы… Мальчишки купили баночку разноцветных, приятно пахнущих леденцов. Сладость во рту располагала к разговору, и Митя спросил:

– Болтают, будто в Гостином дворе подземный ход есть? Кто-нибудь его видел?

– Яшка-музыкант божился, что видел, – ответил Фешка. – Дед Вакарин говорит, что ход был, а может, и есть. Его из рентереи прокопали в овраг, чтобы сокровища вынести, если враг в крепость ворвётся. Однако границы теперь далеко. Воры стали в тайнике добычу прятать, лаз у них был в крепостной стене. Грабителей поймали. Ход полиция камнями забила, глиной замазала, но след видно…

Тут Фешка вспомнил о приказчике, и мальчики направились в шохинскую лавку. Вот и она, длинная, тесная, в ней – три отдела. В первом торгуют съестным. На полках – хлеб, баранки, банки с крупами, корзины с яйцами. На полу – кадушки с сельдью и солёными грибами.

В следующем отделе – галантерейные, писчебумажные и металлические изделия. Третий отдел отгорожен от других занавеской и именуется «рейнским погребом». Там продают вино распивочно и навынос. Оттуда плывёт табачный дым и доносится говор завсегдатаев. В середине лавки, возле приказчика, одетого в модный сюртук – несколько покупателей. Это и есть Гаврила.

– Мы, почтенные, плохой товар не держим, – убеждает он посетителей. – Лучших топоров во всём Тобольске не найдете, лезвия – чистая бритва.

– Топоры, не спорю, отменные, – торгуется покупатель, – но и цену ты назначил несусветную. Сбавь пятак, любезный, сразу два возьму… – мужичок хитро щурится. Торг доставляет ему удовольствие. Гаврила извлекает из нагрудного кармана расчёску, поправляет пробор:

– В цене уступить коммерция не позволяет. Желаешь дешевле – ступай к Косоротову. Вон лавка наискосок. Только через месяц из его топора получится пила. Ха-ха!

Наконец цена снижена. Покупатель, кряхтя, лезет в карман за кошельком. А приказчик заворачивает топоры в бумагу и перевязывает бечевой. К нему уже обращается другой клиент, которого, однако, перебивает Фешка:

– Здравствуйте, Гаврила Федотыч, батя кланяется. Просил о деньгах напомнить…

– Не видишь что ли? Я занят, – морщится приказчик. – Мог и подождать малость. У нас с Северьяном особый расчёт будет, пусть сам придёт. А ты уходи…

На улице Фешка возмущается:

– Хоть бы полтинник отдал…

– Не огорчайся, у меня ещё двадцать копеек есть, – Митя увлекает приятеля вдоль торгового ряда.

Базар шумен, многоголос:

– Вот пряники печатные, екатеринбургские, – приговаривает лоточник. – Леденцы пензенские, пышки тобольские!

– Квас, кислый и сладкий. На любой вкус, – нахваливает свой товар парень в розовой рубашке и черном картузе.

Приятели покупают по кружке холодного приятного кваса и медленно пьют. А рядом раздается усталый монотонный басок:

– Подходи, грамотеи! Лучшая бумага: белая и голубая, жёлтая и зелёная. Глянцевая и простая, тонкая и потолще. Бумага для деловых записей, дружеских посланий и амурных записок… Перья гусиные, шадринские! Орешки чернильные!

Еще на базаре продают муку: пшеничную, ржаную, овсяную, картофельную, рис персидский. На мешках – табличка: «Кто берёт пуд и больше – тому скидка». Миновать без покупки торговок яблоками – выше ребячьих сил.

– Почем, хозяйка, райские? – любопытствует Фешка.

– Пробуйте, – смуглая крестьянка с готовностью протягивает на острие ножа кусочек яблока. – На копейку пара.

Друзья покупают два краснобоких яблока и идут в сторону Казачьей площади. Оттуда доносятся плавные умиротворяющие звуки вальса, на звуки которого поторапливаются любопытные горожане.

И не зря: на площади поставили большой круглый балаган бродячие циркачи, из него и льётся музыка. Афиша возвещает, что Тобольск посетила знаменитая труппа доктора восточной магии Али ибн Гусейна. Заплатив по пятаку, Митя и Фешка вошли в шатёр, куда уже понабилась разношерстная публика. Играет оркестр: старичок-скрипач, долговязый юноша-флейтист и толстый трубач-пожарник.

Светящиеся под куполом разноцветные фонарики создают атмосферу праздничности. Зрители по временам от нетерпения хлопают в ладоши. Наконец зазвучал бравурный марш, арену осветили ярче. Представление началось. Труппа выступала второразрядная, но не избалованные зрелищами тоболяки встречали артистов радостно.

Митя аплодировал со всеми. Особенно понравился ему номер маленькой акробатки. Мускулистый партнёр-гимнаст держал её на одной руке, крутил вокруг себя, высоко подбрасывал и ловил

Потом юная гимнастка стояла на голове, опираясь на шар, который лежал на качающейся доске. По окончании выступления она изящно спрыгнула, сделала сальто, потом книксен и убежала с арены.

– Молодец-девочка, – похвалил Фешка. – Я вертанусь раз и – амба, а она, как мельница…

– Ловкая, – согласился Митя и позавидовал, – жизнь у неё интересная: выступает в одном городе, потом – в другом. Сколько впечатлений!

– Она, наверно, вечером пластом лежит от усталости, – сказал приятель. – Покрутись так целый день! Из балагана, наверное, только поесть и поспать выходит.

Митя озадаченно посмотрел на друга. Ведь тот прав: жизнь девочки не легка. Учится ли она? Есть ли у неё мать? Порасспросить бы у самой… На арену торжественно вышел араб ибн Гусейн. Из-под зелёной бархатной жилетки проглядывало смуглое тело. Голову мага украшал пышный тюрбан. Оркестр смолк, и факир достал из кармана дудочку. Факир заиграл на ней тягучую мелодию. Из ящика, принесённого служителем, высунулись две зловещие змеи. Они раскрыли пасти и извивались в такт музыке…

Где-то в балагане громко расплакался ребенок. Публика зашикала, и мать понесла его к выходу. Меж тем, музыкант перестал играть, и змеи спрятались в ящик. Раздались дружные аплодисменты. Труппа дважды выходила на арену, кланялась и исчезла. Зрители постепенно покинули балаган.

На площади Митя и Фешка собрались расстаться, но увидели, что народ с Казачьей площади двинулся к берегу Курдюмки.

– Митяй, на речке снова кулачная потеха, – догадался Фешка. – Посмотрим?

Приятели устремились за толпой. Проходя через базар, они увидели, как торговцы стягивают с себя передники и навешивают на двери лавок замки.

– И приказчики идут на кулачный бой, – сказал Фешка. – Однако участвовать будут немногие. Шевелись, а то поспеем только к шапочному разбору…

Заботы Марьи Дмитриевны

В полуденный воскресный час в доме Менделеевых обычно воцарялась тишина. Домашние отдыхали или отсутствовали. Так было и на сей раз. Иван Павлович уехал договариваться с омскими купцами о поставках аремзянской посуды и должен был воротиться дня через два.

Впрочем, Менделеев-старший мог задержаться и гостить у жившей в Омске дочери Екатерины и её мужа Якова Капустина, который служил в губернском правлении и уже имел чин коллежского советника. Сын Ивана Павловича – Ваня, вернувшийся из Москвы, трудился в Омске у зятя под началом. Юноша занимал должность регистратора, но подавал надежды на повышение в чине.

Мария Дмитриевна с утра отправила Лизу на бричке за провизией. Дочь должна объехать лавки знакомых купцов и сделать покупки на базаре. Полю позвала в гости Екатерина Федоровна Непряхина, давняя знакомая Менделеевых, дама, известная своей красотой, набожностью и благотворительными делами. В последнее время она примкнула к какой-то религиозной секте и вовлекла в неё Аполлинарию, к большой тревоге Марии Дмитриевны.

Паша гостил у Фонвизиных, устроивших в воскресенье детский праздник. Звали туда и Митю, но он отказался. Меж братьями наблюдалось то явное, то скрытое соперничество, случались и ссоры. Сегодня всё было мирно. Митя сказал, что пойдет к друзьям

Прасковья на кухне чистила к обеду картофель, Мария Дмитриевна ей помогала. Женщины неторопливо переговаривались.

– Не занедужил бы в пути Иван Павлович, – беспокоилась Мария Дмитриевна. – Слаб здоровьем стал в последний год. А раньше был орёл, зимой без рубашки по улице часто ходил, это на нашем-то сибирском морозе!

– Возраст никого не красит, – поддакнула Прасковья. – Бог милостив, вернётся Иван Палыч благополучно, не впервой в Омск ездит. Я больше о нашей Полиньке беспокоюсь, хотя ей и полегчало. Вишь, опять к кликуше Непряхиной подалась… Правду скажу: тает она, словно ледок на вешнем солнышке.

– Не береди душу, Параша! – вздохнула Мария Дмитриевна. – Сама вижу: больна Полюшка телом и духом. Себя виню: все силы и время заводу отдавала. Мало за детьми присматривала, хотя всегда помнила о них. Воспитывала по-христиански, по обычаю родителей наших. Только проповедь моя затронула их сердца по-разному. В Поле такой ответный огонь вспыхнул, какого и возжечь я не желала. Теперь она полдня молится, полдня бедным помогает. А всем – не помочь, от того и мается…

Позапрошлой весной совсем собралась в монастырь податься, еле упросила остаться. Мол, и отсюда будет слышна твоя молитва. Покорилась она, но в церковь зачастила. В любую погоду утром и вечером – в храм. Молится на коленях, а пол бывает холодный. Застудилась…

– Кусок хлеба не съест – нищим отдаст. Они за неё на паперти Бога молят. А ей, видать, лестно… – сказала Прасковья.

– Не ради лести старается Аполлинария, о сирых радеет. Только почему ей самой счастья нет? – Мария Дмитриевна приложила к глазам платок.

Кухарка поспешила сменить тему разговора, спросив, приготовить ли к обеду салат.

– Целая миска от завтрака осталась, – успокаиваясь, ответила Мария Дмитриевна. – Разве блинов испечь? Со сметаной и поедим. Принеси-ка из погреба.

Прасковья, шаркая шлёпанцами, отправилась в переднюю. Натянула телогрейку и через заднюю дверь вышла во двор. День был прохладный, безветренный. Слышалось, как в конюшне взбрыкивали лошади, шуршали сеном в яслях. В хлеву коровы ритмично перетирали жвачку. Раз-другой суматошно шарахнулись овцы и затихли…

Кухарка отворила дверь погреба и, нащупывая в полутьме ногой ступени, спустилась на земляной влажный пол. В полутёмном погребе, заставленном бочками, ящиками, кринками, было холодно и сыро. Прасковья нащупала на полке нужную кринку и выбралась наружу. «Не испортилась ли?» – озадачилась кухарка. Она охнула: в кринке купалась мышь. Первой мыслью кухарки было выплеснуть сметану в помойку, но затем она решила посоветоваться с хозяйкой, вдруг та распорядится иначе.

В последние годы Менделеевы жили скромнее, чем раньше. Стекольный завод прежнего дохода не давал. Да и условия жизни в городе изменились. Несколько лошадей Менделеевым пришлось продать. Из прочей живности оставили шесть дойных коров и тёлок, десяток овец, трёх свиней… Мария Дмитриевна теперь реже выезжала с визитами, навещала только близких родственников и друзей, больше внимания уделяла детям, особенно мальчикам.

Прасковья, войдя в гостиную, служившую хозяйке и кабинетом, спросила:

– Вылить сметану или нет? В неё мышь попала.

Мария Дмитриевна стояла за ореховой конторкой и собиралась что-то писать. Приподняв голову, распорядилась:

– Конечно, отдай поросятам. Блины будем есть с брусничным вареньем. Только и дела. Лучше скажи мне, что за шум на улице? Опять сошлись драчуны на Курдюмке?

– Угадала, матушка. Кулачный бой ноне, – подтвердила Прасковья. – Мужики с нашей улицы тоже туда подались. Иные на бойцов поглазеть, иные сами в драку ввяжутся…

– Кому что нравится, – вздохнула Мария Дмитриевна. – Где Паша и Митя?

– По городу гуляют. Может, уже на Курдюмке.

– Пусть за ними сходит Яша, – распорядилась хозяйка.

Слуга Яков был для Паши и Мити – вроде дядьки. Опекал, прививал хозяйственные навыки, стремясь научить тому, что умел сам. А он умел многое. Числясь лакеем, Яков при необходимости плотничал, столярничал, косил вместе с Ларионом, стерёг сад. Если заболевал кучер, ездил на бричке и обихаживал лошадей. Спокойный покладистый, с годами Яков сделался в доме незаменимым.

– Если Яша найдет наших гуляк, пусть ведет их домой, – распорядилась Мария Дмитриевна. – А лучше ступай с ним.

Яков и Прасковья ушли, а госпожа Менделеева погрузилась в мир цифр, подсчитывая заводские доходы и расходы. Делала она это быстро, в уме, и пользовалась счетами нечасто.

Перо по бумаге двигалось у неё сейчас медленнее обычного: Мария Дмитриевна беспокоилась за сыновей: «Ох, эти мальчишки! Сколько раз им говорено, чтобы не уходили слишком далеко от дома и избегали опасных приключений…». Она достала из ящика стола лист бумаги, макнула перо в чернильницу и принялась сочинять письмо в Омск: «Любезнейшие Яков Семёнович и Катенька! Благодарю Олечку и Ванечку за письма. Письма ваши – мое утешение…»

Кратко уведомив омичей о своих заводских и домашних заботах, Мария Дмитриевна привычно завершила письмо словами: «Заочно вас целую и посылаю мое родительское благословение детям». Сознание исполненного долга несколько приподняло ей настроение. Вспомнилась поездка в Омск, милые лица родных… Она вложила вчетверо сложенный лист в конверт и налепила облатку. Подумала: «Сама снесу в почтовую контору, на обратном пути забегу на Курдюмку, гляну: нет ли там моих мальчиков…»

За калиткой госпожа Менделеева столкнулась с Петром Дмитриевичем Жилиным, старым другом семьи, который, предложил себя в спутники.

Кулачная потеха

Обширный поросший местами высокой, а местами потоптанной травой пустырь с одной стороны примыкал к базару, а с другой к берегу Курдюмки. На нём обычно паслись коровы, козы да играли мальчишки. В дни, когда на пустыре разыгрывались кулачные бои, всё здесь оживало, сюда стекались сотни зрителей.

Митя и Фешка пробрались в первый ряд: сражение было уже в разгаре. Страсти нарастали. Кое-кто из публики, стягивал кафтан или поддевку и лез в гущу драки. Через несколько минут недавнего зрителя не отличишь от тех, кто вступил в бой раньше. Тоже лентами висела рубаха, и расцветали на лице синяки.

Мужики выстроили стенку, чтобы их не обошли с боков. Тузили противников, кровавили им носы, рвали одежду… В этот момент заметно одолевали верховские – бойцы верхнего города. Стенка распалась на поединки, но мелькали кулаки, раздавались яростные выкрики.

Потеха на Курдюмке отличалась от заурядных кабацких драк. Тут ещё придерживались дедовских правил: бились на кулаках, щадили лежачих, прогоняли из стенки пьяных, не трогали женщину, если та прикрывала упавшего родича. Пять лет назад на Курдюмке был смертный случай, и тогдашний губернатор Талызин запретил опасную забаву. Но когда он ушёл в отставку, всё вернулось на прежнюю стезю.

Городовые считались со старинным обычаем и являлись к концу боя. Они извещали о своём приближении пронзительными трелями свистков. А придя, для порядка хватали двух-трех замешкавшихся бойцов и везли в околоток.

Пока полицейского пересвиста ещё не доносилось. Стоявший рядом с Митей и Фешкой мещанин, грызя семечки, говорил:

– Не завелись мужики, без огонька бьются. Да и мало их: мене сотни будет…

– Не горюй, дядя, – народ набежит, – утешил мещанина Фешка.

Он не ошибся. Со стороны дровяного рынка спешили пристанские грузчики, впереди шёл Кузя-крючник.

– Сейчас верховским придётся туго, – предсказал Митя с видом знатока.

– Выдюжат – народ крепкий, – ответил Фешка.

В нагорной части города обитало немало стойкого люда. Там, на Большой и Малой Спасских, Петропавловской, Лесной и других улицах, в безымянных переулках, выросших возле вала и за ним, селились землекопы, каменщики, плотники и прочий рабочий люд.

В нижнем посаде жило много рыбаков, сплавщиков леса, купцов и приказчиков. Вблизи казарм снимали квартиры офицеры с семьями. Духовенство селилось по соседству с храмами и семинарией, воспитанники которой тоже втягивались в кулачную потеху на пустыре. В духовную обитель будущие священнослужители возвращались в синяках, с расквашенными носами.

Если о случившемся узнавал епископ Георгий (в миру – Владимир Алявдин), то требовал наказать горячих парней. Однако семинарские начальники, помня собственную юность, покрывали своих бойцов или смягчали им кару.

Среди бурсаков встречались настоящие богатыри. Отменным здоровьем они были обязаны доброй наследственности. Священники имели право жениться лишь раз, а потому подбирали в супруги девиц крепких, цветущих, способных на здоровое потомство. Но и участие семинаристов не всегда приносило победу бойцам нижней части города. Они уверенно одерживали её при участии грузчиков с иртышских пристаней. Иногда те колебались: кого поддержать? Низовские купцы сулили бойцам бочку пива. И соблазнялись крючники, стеной наступали на верхне-посадских.

Вот и сейчас, после появления Кузьмы Сухачёва с дружками, нагорные побежали с пустыря. Держалась только кучка упорных – Северьян Кожевников и ещё несколько бойцов.

– Дай им, Кузя! Они бегут, жми до конца! – подначивали грузчикам свои из толпы.

И вожак давал. Пристанские побеждали. Северьян, словно матерый волк охотничьих собак, стряхнул нависших на него мужиков и с двумя заединщиками побежал к Прямскому всходу. Пять низовских бойцов бросились вдогонку, но вернулись.

Уже соловьями заливались свистки полиции. Бойцы и зрители спешно расходились. Только разгорячённые мальчишки ещё продолжали сводить счёты. Какой-то верховский паренёк, удирая, упал. Его настигли двое низовских и принялись пинать.

– Лежачего бьют! – возмутился, увидев, Митя.

– Ваши, гимназисты, – упрекнул Фешка.

Приятели узнали в одном из напавших Амвросина. Вторым был Саханский.

– Отвали от малого, – Менделеев оттеснил Амвросина от упавшего. – А ты чего разлёгся? Тикай, пока мы здесь…

Мальчишка не заставил себя упрашивать, дал стрекача.

– Против своих вступаешь? – взъелся Захарка. – Погоди, сочтёмся…

– Грозишь? – спросил Фешка и ловко ударил противника. Амвросин и Саханский нырнули в дыру забора.

– Однако домой пора, – сказал сын кузнеца.

– Мне тоже, – согласился Митя. – Всё интересное позади.

Толпа на пустыре таяла.

– Расходитесь, господа! – поторапливали полицейские.

Верховских бойцов уже не было. Низовские расходились в кабаки, к семьям. Купцы приглашали бойцов в трактиры, поздравляли с победой.

– Вот он, шалопут, – раздался за спиной Мити голос кухарки Прасковьи. – Куда же ты делся, Митенька? Брата не видел? Матушка волнуется. Иди домой!

В Потаповском лесу

В начале ноября заладили нудные дожди со снегом. Потом резко похолодало, Курдюмка замерзла, возле плотины дворники залили каток, но выходить на лёд было ещё опасно.

В доме вставили зимние рамы. С дровяного склада привезли двухметровые брёвна. Ларион и Яков разделывали их во дворе. Двуручная пила послушно повиновалась их умелым рукам. Вызванный из Аремзян Игнат колуном разбивал чурбаны на разлетавшиеся веером поленья. Митя и Паша напросились в помощники: складывали поленницу.

В середине ноября потеплело и снова зачастили дожди. Глинистые дороги, особенно за городом, раскисли. До дальних деревень добирались только конные. Потом вступил в свои права стойкий морозец. Природа на снег не поскупилась, и детвора съезжала со склонов холмов и Панина бугра на санках и лыжах. Держась друг за друга, братья Менделеевы скользили на санях. Когда разносило, тормозили ногами и всё равно часто падали. Мальчишки весело вставали и лезли наверх…

Среди детворы, копошившейся на Панином бугре, Фешки не было. Отец снова послал его в лес к Тарасу Галкину. В Чукманке мальчишку опять встретил дядя Серафим, проводил в свою избу. На улице дул сильный ветер, было холодно, а в доме тепло и уютно. Однако вскоре предстояло отправиться в лес…

И вот уже Серафим и Фешка идут на лыжах к знакомому болоту, пересекают замерзшую топь и добираются до заимки, где осенью побывал сын кузнеца. Теперь на хуторе жили только жена Галкина – Маланья Егоровна с детьми, её свекровь и пара сторожевых собак.

Вскоре приехал конный – молчаливый парень в яге из оленьего меха, назвался Петром и сказал, что будет проводником. Он посадил Фешку на вторую лошадь, и оба тронулись в путь. Долго ехали по извилистой таёжной тропе. «Далеко скрывается атаман…» – думалось Фешке.

Тарас Федорович забрался в глушь, потому что с наступлением морозов болота сделались проходимыми. Большинство отряда он отправил по домам. Остальные повстанцы зимовали вместе с ним в Потаповском лесу. Пропитание добывали охотой и подлёдным ловом рыбы на ближних озерах, покупали у крестьян.

Когда проводник и Фешка добрались до землянок, там гудел праздник. Атаман устроил в этот день свадьбу: его помощник Ганька Михайлов женился на дочери лесника Стеше. Пировали в большой землянке. Черноволосая румяная Стеша лишь касалась губами края рюмки. Белокурый молодцеватый Ганька слегка захмелел.

– Полно за чарку хвататься! Закусывай. – советовал атаман жениху. – В старое время тебе бы не позволили пить на свадьбе. Сам соображай…

Угощение было обильным, вина – бочка. За столом вспомнили утреннее происшествие в заольховской церкви. Тамошний поп упёрся: не хотел венчать. Опасаюсь, мол, властей. Галкин приказал, и священнослужитель, вздыхая, открыл двери деревенского храма. В разгар венчания крикнули, что едут жандармы. Возникла сумятица. Но тревога оказалась напрасной. По улице проскакал какой-то военный всадник.

Теперь в лесу давешний переполох казался забавным. Вместе со всеми улыбался и атаман. Увидев проводника и мальчика, он посерьёзнел и спросил, какие принесли вести.

– В Тобольске без перемен, – по-военному доложил Фешка. – Новых войск не прислали. Омские драгуны скучают, домой хотят. Орлика я видел во время прогулки, он мне записку дал…

Атаман прочёл записку и сказал, что, по мнению Северьяна Кожевникова, их товарища освободить можно, причём лучше атаковать конвой на Завальном кладбище. Арестантов туда водят снег разгребать. Лес близко – нападающим отходить будет легче.

– Северьяну передай благодарность, – сказал Галкин. – О нашей встрече никому ни слова. Если в дороге остановят, будут допытываться, где был, отвечай, мол, у крёстного в Чукманке, и точка. Запомнил, герой? Ну, иди, отдыхай!

Фешка переночевал в одной из землянок. На соседних нарах похрапывал Пётр, который утром разбудил мальчишку. Они наскоро поели и верхами отправились в Чукманку. Там их встретил Серафим, потом, на большаке, он посадил Фешку в попутные сани.

…Розвальни скользили по накатанному зимнику. Пожилой возница стянул с себя тулуп и укрыл мальчика. Фешка уснул. Под головой у него лежала котомка, в которой вёз домой сало и туесок с мёдом. Дыхание его выровнялось. Он погрузился в тот особенный сон, какой бывает лишь у детей на свежем морозном воздухе…

Качурин сердится

За окном подвывает декабрьская метель. На улице – студёно, в доме Менделеевых печи протоплены, но воздух ещё не прогрелся. Утренний свет сочится в комнаты сквозь оконные занавеси. Ещё рано, но уже занялись своими делами скотница, кухарка.

Поднялась и Мария Дмитриевна: всюду нужны её хозяйский глаз и умелые руки. Чуть позже встали Иван Павлович и Полинька, вскоре ушедшая к заутрене в церковь Семи Отроков. Начали новый день Лиза и Маша. Слуга Яков за воротами счищал лед с тротуара. И только Паша и Митя ещё досматривали у себя в мезонине последние сны. Скоро их поднимут…

Мария Дмитриевна уже помогла Прасковье испечь хлеб и послала на базар за провизией Лизу. Когда дочь выезжала на бричке со двора, мать окликнула кучера, спросила, не пора ли перековать лошадей.

– Давно пора, – ответствовал Ларион, – копыта скользят…

– Веди к кузнецу.

– Можно. Только Никиту с Кузнечной улицы жеребец зашиб: в больницу его отвезли. А Ванюха Королинский в запое, пожалуй, неделю будет.

– Есть ещё мастер – Северьян Кожевников, сынок которого к Мите ходит…

– Знаю. Договорись с этим кузнецом.

Бричка с Лизой укатила. Мария Дмитриевна поднялась в мезонин и разбудила сыновей, которые уловили в её голосе категорические нотки и встали.

А потом – обычная утренняя спешка. Мать поторапливает сыновей за завтраком, спрашивает, взяли ли они нужные учебники, и, выпроводив Пашу и Митю за порог, смотрит в окно и машет вслед сыновьям: они отвечают ей тем же.

…Братья пришли в гимназию, когда до построения на утреннюю молитву оставалось пять минут. Уже отзвучала молитвенная служба отца Льва. После неё – развод по классам… Гимназисты идут строем, попарно. Впереди Мити оказывается Амвросин. Менделеев наступает ему на пятку и спрашивает:

– Захар, ты за что вчера на Курдюмке лежачего бил?.

– Этого парня я и Соханский били за дело: упал, а лягается. Вот и добавили…

– Лежачих не бьют!

Вместо ответа Амвросин пихнул Митю локтем и тут же получил сдачи, причем окружающие не обратили никакого внимания на этот привычный обмен «любезностями». Увы, эта мимолётная стычка была замечена директором, случайно вошедшим в зал. Евгений Михайлович скомандовал:

– Ко мне! Менделеев, разве можно бить товарища?

– Серый волк ему товарищ, – буркнул Митя.

– Обзываешь даже в присутствии директора? Иван Осипович, проводи молодца ко мне в кабинет, – велел директор воспитателю Семашко. – Пусть на Менделеева посмотрят учителя. Они как раз собирались на педсовет.

Малые советы бывали в гимназии дважды в неделю перед началом уроков. На них Качурин оглашал циркуляры, полученные из Омска, объявлял изменения в расписании уроков, распекал нерадивых учеников и делал замечания педагогам, вызвавшим его неудовольствие. И в этот раз учителя, ожидая Евгения Михайловича, беседовали, проверяли тетради, делились новостями. Католинский пересказывал Семашко анекдот…

Инспектор Ершов, стоя у окна, задумчиво смотрел на улицу. Он был недоволен, что директор задерживается и тем самым не уважает педагогов. Петру Павловичу постоянно не хватало времени. Весь день – суета, а вечером не займешься литературным творчеством: хочется спать – завтра рано вставать…

«Времени, видимо, не достает всем, – думал инспектор. – Вон к гимназии спешит закутанный в башлык человек: это учитель французского Волков опаздывает на занятие. Если Николай Афанасьевич не успеет прийти до начала совета, директор доймёт его нравоучениями. А бранить надо, в первую очередь, преподавателя латыни Резанова – за пьянство. От него и сегодня попахивает вином».

Не утерпев, Ершов говорит латинисту:

– Не понимаю, Пётр Кузьмич, вы – образованный человек – окончили семинарию, Горация переводите, а позволяете себе приходить на службу под хмельком. Вас уже за это увольняли из духовного училища, где вы преподавали греческий язык.

– Ошибаетесь, сударь, я не пьян, – возражает Резанов. – Я выпил утром немного вина как лекарство… от простуды.

– Не упорствуй в грехе, Кузьмич. Покайся, любезный, – сказал сидевший рядом отец Лев Иванитский. – Я в винах разбираюсь: вы благоухаете перцовкой. Дурной пример подаете юношеству. А закусывайте мускатным орехом. Запах отшибает.

– Какой вздор! – обиделся Резанов. – Признаюсь, утром выпил рюмку перцовки, самую малость, для опохмелки. Вчера был приглашён на ужин к купцу Сыромятникову. Я его детей репетирую. Достойный человек: отказаться невозможно. Пошёл. Стол богатый, напитков – пропасть. Как говорится, «и всюду страсти роковые»…

– В нашем городе спиться – не задача, – вздохнул Ершов. – И все же лучше перед уроками воздерживаться.

– Бострем прикладывается к рюмке чаще меня, – защищался Резанов. – У него от вина даже нос посинел. Детей на уроках бьёт беспардонно, хотя иного разгильдяя только оплеухой и утихомиришь…

Инспектор хотел продолжить разговор, но воспитатель Семашко ввёл в кабинет гимназиста. «Господи, это же Митя Менделеев! Что он натворил?» – подумал Пётр Павлович.

Вошёл Качурин и, сев в кресло, заговорил:

– Господа, наши воспитанники ведут себя всё более дурно. Этот молодой человек, – он указал на Митю, – сейчас ударил Захара Амвросина, а на мои вопросы ответил дерзко. Менделеев и раньше имел замечания. В учёбе не блещет. Его следует наказать для острастки прочих грубиянов и драчунов.

В кабинете воцарилась тишина. Присутствующие подумали: опять в гимназии будет порка… Эта мысль осенила и Ершова.

– Разумеется, пускать в ход кулаки непозволительно, – сказал он. – Потасовка заслуживает порицания. Но в чём причина ссоры? Не мешает нам разобраться, спросить о ней Амвросина и других гимназистов.

– Вы правы, Пётр Павлович, – поддержал Ершова старший учитель законоведения Михаил Попов. – Разберёмся… Если Дмитрий виноват, накажем соразмерно проступку…

– Это не простая драка, – ответил директор. – Здесь случай особый. Захар отличается преданностью начальству, и за это ему мстят нарушители дисциплины.

В Мите закипал гнев. Состояние гимназиста понял Ершов и велел ему удалиться и подождать за дверью. Качурин не возразил. Когда Менделеев вышел, отец Лев спросил:

– Не слишком ли часто мы сечём детей? Не полезнее ли увещевать заблудших?

– Вам, батюшка, положено быть добрым, а мне – требовательным, – сказал Качурин. – Я отвечаю за порядок и успеваемость. Дисциплина в гимназии падает. Да и в городе неспокойно. Однако поспешите, господа, в классы…

После ухода учителей Евгений Михайлович принялся сочинять письмо генерал-губернатору. Директор жаловался князю Горчакову на некоторых своих педагогов. «Я встречаю с их стороны сопротивление моим законным действиям, – жаловался он. – Тревожная обстановка в Тобольске и крае обязывает меня поддерживать в гимназии строгую дисциплину, прибегая порой к строгим наказаниям…»

Директор не сомневался в своей правоте. Два дня назад он обедал у купца второй гильдии Шевырина. Среди гостей оказался Василий Иванович Петровский. Жандарм любезничал с дамами, потом играл в преферанс. Сел за карточный стол и Качурин, что позволял себе редко. Директор и майор составили пару, и им везло. В перерыве выпили коньяку и разговорились.

– Люблю званые обеды, – признался Петровский. – На них отдыхаешь. Жандармам, необходимо время от времени бывать в обществе и восстанавливать силы. Нам, монархистам, стало труднее работать. В почте политических ссыльных всё чаще встречаются идеи вольтерьянства, социализма. Их обсуждают, о них говорят на встречах в домах вольтерьянцев Фонвизиных и Муравьевых.

В лесах оживились разбойники и бунтари. Помните, три года назад они, возмутив сотни крестьян, подступили к самому Далматовскому монастырю? Власти тогда справились с этой сибирской Жакерией. Установилось спокойствие. А сейчас опять наглеют смутьяны. Слышали об убийстве помещика Нефёдьева? У меня просьба, голубчик Евгений Михайлович, если в гимназии появятся слухи о некоем атамане Галкине, поставьте меня в известность. Мы не пренебрегаем и молвой. В потоке ложных известий встречаются весьма любопытные.

Прощаясь, слегка опьяневшей майор поцеловал Качурина в щёку. Тот слегка поморщился, однако решил помочь жандарму. Почти во всех классах у Евгения Михайловича имелись осведомители. Самым надежным и преданным был Захар Амвросин.

На следующий день директор позвал к себе в кабинет инспектора Ершова и попытался склонить его на свою сторону. Для начала Евгений Михайлович поинтересовался состоянием литературных дел поэта. Полюбопытствовал скоро ли выйдет в свет новое издание его «Конька-горбунка».

– Для издательских хлопот мы могли бы отпустить вас в Петербург, – предложил он. – Попечители найдут денежные средства для неблизкого путешествия. В провинции мало людей мыслящих. Вы и я окончили один институт… Да, мне чужд мягкотелый либерализм. Иногда приходится наказать одного воспитанника для вразумления остальных. Иначе мальчишки сядут нам на головы. А если всё пустить на самотёк? Взять Менделеева Митю. Из порядочной семьи. Но горяч, вспыльчив! Его гордыню следует переломить сейчас, пока не поздно…

– Ваше предложение съездить в столицу заманчиво, – отвечал Ершов. – Однако не меняет моего отношения к ссоре Менделеева и Амвросина. Почему не наказываете Захара? Разве жандармские дети имеют преимущества?

– Пётр Павлович, закон не может предусмотреть все зигзаги жизни. На то и существуют чиновники. Впрочем, я не буду настаивать на порке Менделеева. Однако карцера ему не миновать. И не жалейте: он станет героем в глазах своих дружков.

– А вам не кажется, что дети считают Амвросина доносчиком? – спросил Ершов. – Отсюда и отношение к нему… Разумеется, я признателен вам за то, что Менделеев не будет подвергнут самому суровому наказанию… Так, когда я могу ехать в Петербург?

– Мы ещё вернемся к этой теме, – уклонился от ответа директор. – Я вас более не задерживаю…

Зимней порой

Снег выпал на редкость обильный. Низовик наметал его выше завалинок. Человек, сойдя с дороги, вяз по пояс. Стряпчий губернского суда Авраам Воловакин, возвращаясь из гостей, оступился на лестнице Прямского всхода, упал в снег и не мог выбраться. Замерзавшего чиновника спасли городовые.

«В былые годы и не такое случалось! – вспоминали тобольские старожилы. – За ночь столько навалит: утром двери не отворить. Приходилось на помощь звать. Мол, люди добрые, откопайте!»

В декабре бушевали метели, но под Рождество вьюга утихомирилась. Народ высыпал на улицу. Из дома в дом кочевали ряженые, колядовали, пели, плясали. Ряженых сменяли цыгане, водившие медведей. Увидев или почуяв косолапого, захлебывались в лае собаки.

Перед Новым годом мороз окреп, в небе ясно светились звезды. Горожане, вскинув головы, всматривались в высь. В первый день января 1846 года Митя поздним вечером вышел из дома и удивился: весь двор был залит ровным молочно-серебристым светом. Луна щедро освещала дом и деревья, покрытые инеем.

Неожиданно северная часть неба из чёрной превратилась в тёмно-синюю. Звёзды померкли, и в зените стал разгораться неясный круг. Из него брызнули вниз лучи, основания которых упирались в землю, а узкие верха терялись в зените. Ночь сделалась похожей на день.

Митя бросился звать во двор домашних, но они уже высыпали на крыльцо. Кто набросил на плечи полушубок или пальто, кто закутался в шаль.

– А где Паша? – спросила Марья Дмитриевна.

– Спит как сурок, – ответила Лиза, – в прошлую ночь почти не ложился, а сегодня завалился сразу после ужина. Будили – не встает. Только мычит…

Между тем, на небе продолжалась изумительная игра света. Одни серебристые лучи гасли, на их месте возникали другие, переливавшиеся всеми цветами радуги… Из-за забора доносились голоса соседей, тоже любовавшихся Северным сиянием. Наконец все Менделеевы и прислуга – порядком озябшие – поспешили в дом, делясь впечатлениями…

К Крещенью ещё похолодало. На окнах выступили снежные цветастые узоры. В гостиной утром и вечером потрескивали в камине дрова – от них несло уютным жаром. Рано темнело. За окнами поскрипывали полозья невидимых саней и кибиток.

По вечерам семья Менделеевых собиралась за самоваром. Пахло круто заваренным чаем, привезённым из далекой Кяхты. Румянился на столе пирог, мерцали свечи, было оживленно. На этот раз в гости приехали Муравьёвы и Фонвизины.

Обещали быть и Анненковы, но у них заболела дочь. Ссыльные поселенцы Муравьёвы – Александр Михайлович и его жена Жозефина Адамовна – часто появлялись у Менделеевых. В Тобольск они приехали год назад. Их дом находился неподалеку от менделеевского – на углу Абрамовской и Мокрой улиц. Получая помощь от состоятельных родственников, Муравьевы вели безбедный образ жизни, навещали друзей и принимали у себя.

Гостеприимно жили ссыльные супруги Фонвизины: Михаил Александрович и Наталья Дмитриевна. Они тоже устраивали домашние литературные и музыкальные вечера, украшением которых являлась хозяйка дома. В зрелом возрасте она сохранила былую красоту, и ей верили, когда она с улыбкой говорила: «Пушкин писал с меня свою Татьяну…».

Митя сомневался в том, что этой приятной дамой был очарован великий поэт, и спрашивал у матери:

– В гимназии учителя Ершов и Плотников говорили, что портрет Татьяны Лариной списан с Марии Волконской? Слова твоей подруги – обман?

– Не торопись с выводами, сынок, – отвечала Мария Дмитриевна. – В Татьяне Лариной многое от Волконской, но есть и фонвизинское… Судьба Натальи Дмитриевны отчасти напоминает судьбу героини знаменитого романа. Наташа – дочь костромского уездного предводителя дворянства, которая в молодости была очень хороша собой.

Несколько претендентов добивались руки девушки из состоятельной семьи. Одному из кавалеров она ответила взаимностью. Всё клонилось к свадьбе, но предводитель Апухтин разорился. Кавалеры исчезли, в их числе и жених.

– Он пренебрёг Наташей, как Онегин юной Татьяной?

– Онегин действовал бескорыстно. Жених Наташи хотел заполучить не только жену-красавицу, но и большое приданое. Апухтина вышла замуж за Михаила Александровича Фонвизина, героя войны с Наполеоном. В 1812 году он был адъютантом у Алексея Петровича Ермолова, затем командовал полком. В год свадьбы вышел в отставку, в генеральском звании. Фонвизин старше жены на семнадцать лет. Кстати, он – племянник знаменитого писателя Дениса Ивановича Фонвизина.

После свадьбы супруги поехали в Москву. Там Наташа блистала на балах, приковывая внимание мужчин. Среди них оказался и когда-то её покинувший жених. Изменник пытался завоевать расположение светской львицы, но был отвергнут. История получила огласку. По слухам, она стала известна Пушкину. Так что, Митенька, не спеши с выводами… Наталья Дмитриевна – достойнейший человек. В двадцать три года она добровольно последовала в Сибирь за мужем, осуждённым на каторжные работы. Каждая ли на такое способна?

Мария Дмитриевна со всем пылом души вступилась за подругу. Она её любила. Фонвизина и бывший генерал часто навещали Менделеевых. Вот и в тот вечер, о котором идёт речь, Наталья Дмитриевна увлеченно беседовала с Петром Павловичем Ершовым, вспоминала общих петербургских знакомых.

– Вы не только поэт, но и милый человек, – с улыбкой говорила она. – У вас доброе лицо. Очки его не портят, напротив, усиливают впечатление учёности. Жаль, что у вас многочисленное семейство, иначе бы я вскружила голову такому обаятельному мужчине… Не волнуйтесь, оставляю вас в покое. Лучше понравлюсь Михаилу Лонгвиновичу. Не возражаете, сударь?

Шутливый вопрос был адресован молодому преподавателю гимназии Михаилу Попову. который слегка зарделся, но оценил юмор собеседницы:

– Вы в состоянии обворожить любого, – отшутился он. – Особенно, когда в этом строгом чёрном платье. Однако я всецело предан моей любимой Машеньке…

Окружающие засмеялись, глядя на смутившуюся Машу Менделееву… Все знали, что учитель законоведения Попов и она влюблены и близится день помолвки.

– Не волнуйтесь, Маша, – успокоил девушку Ершов. – Как инспектор я обязан наблюдать за поведением не только гимназистов, но и преподавателей. Пока при всём усердии за Михаилом Лонгвиновичем ничего дурного не заметил. Давайте, не будем его смущать, а лучше попросим спеть. У него – славный голос.

Попов не заставил себя упрашивать и, взяв гитару, проникновенно исполнил под собственный аккомпанемент романс на стихи Константина Батюшкова «Разлука». Ему долго хлопали. «Какой одарённый человек!» – восхитился Митя, которому нравились гости. Он гордился, что у родителей такие талантливые друзья и знакомые.

Вечер, между тем, продолжался. Михаил Александрович Фонвизин рассказывал о войне с Бонапартом, вспомнил заграничный поход русской армии, в котором ему довелось участвовать. Потом Маша и Лиза Менделеевы, набросив на плечи цветастые платки, станцевали «цыганочку», им подыгрывал на гитаре Попов.

Хозяйка дома играла на фортепиано, а затем пригласила всех чаевничать. Время летело незаметно. Часы пробили десять, и гости, откланявшись, ушли. Мария Дмитриевна проводила до дверей, и, уступая просьбе детей, согласилась почитать им перед сном.

Обычно мать читала им по вечерам стихи Пушкина, Жуковского, повести Гоголя, рассказы из приложения к журналу «Отечественные записки», который выписывали Менделеевы.

Пушкинские строки пленяли дочерей и сыновей своей душевностью и волшебной простотой. Молодой Гоголь покорял лукавым юмором, богатством языка, сочностью красок. С особым вниманием слушали дети мать, когда она читала Библию. Эта древняя мудрая книга увлекала и саму чтицу. Колыхалось пламя свечей, звучал ровный голос многое пережившей женщины…

– Вам, мальчики, спать пора. Не утомляйте маму… – наконец сказала сестра Лиза.

– Пора так пора, – согласился Митя. – Мама, Деденко просил дать ему почитать Вальтера Скотта.

– Дай, конечно.

– А мне позволь завтра взять из дома немного сухарей и соли, – попросила Поля. – Заболела прачка Агафья, которая живёт на Почтовой улице. Она – вдова, у неё трое детей. Я отнесу ей наш подарок.

«Вечно сестра о ком-то заботится. Это прекрасно, – подумал Митя. – Но ей надо подумать и о себе: здоровье Поли в последнее время заметно ухудшилось».

– Возьми, – ответила мать. – Я помню Агафью. Мы обращались к ней осенью. Снеси ещё рафинаду. И спроси: не требуется ли что из вещей, одежды… А сейчас все ступайте спать. Ты, Митя, завтра дойди до доктора Фердинанда Богдановича Вольфа. Он у Муравьёвых живёт. Не застанешь его дома, иди к Свистунову, тоже хороший врач. Надо позвать врача, чтобы посмотрел Полю.

У майора Петровского

Жандармы имели в окружении бывших декабристов своих тайных информаторов. Поручения майора Петровского и его помощников мог выполнять хозяин дома, в котором снимал комнату тот или иной государственный преступник. За сосланным могли присматривать соседская горничная, квартальный полицейский или дворник… Да мало ли кто оказывал платные и бесплатные услуги «голубым мундирам»?

В жандармском управлении знали, куда ездили вчера Фонвизины и кто уже сегодня навестил Муравьёвых, когда получили посылку из Москвы Анненковы и кого лечил доктор Вольф. Сведения поступали к капитану Шадзевичу. Он докладывал о них Петровскому. Майор слушал, задавал вопросы:

– Вы не упомянули, Виктор Антонович, о Свистунове. Как он там? Всё еще знахарь?

– Да, продолжает, не имея диплома. Может быть, запретим?

– Я бы не торопился, – ответил Петровский. – Жалоб не поступало. Практика у Свистунова обширная. Запрет вызовет недовольство в местном обществе. Обострятся наши отношения с прочими поселенцами. А у некоторых – связи в столицах… Нет ничего вечного: сегодня он – преступник, а завтра – на свободе и занимает важную должность в департаменте…

Разумнее завоевывать расположение этих людей. Тогда будем больше о них знать и сможем принимать правильные решения. Я не препятствовал переводу Кюхельбекера из Кургана в Тобольск. За него ходатайствовали Фонвизин и Пущин, мотивируя необходимостью лечить здесь больного поэта. Старый якобинец уже не жилец на этом свете. Не всё ли равно, где он умрёт? А Фонвизин благодарил меня за содействие. Не буду возражать, если к нам пожелает перебраться Иван Пущин…

– Все-таки, Василий Иванович, ссыльные – народец опасный. Мне не нравятся их сборища, в частности, у Менделеевых. Приходят к ним учителя гимназии, чиновники городской управы, врачи. Из Омска наезжает преступник Басаргин. Фонвизин сочиняет какой-то труд по крестьянскому вопросу. Как бы у нас под носом не возникло антиправительственное общество? – капитан замолк, вопросительно глядя на собеседника.

Майор поправил перстень на указательном пальце левой руки, неторопливо ответил:

– Для меня не секрет, что у них сложился круг единомышленников. Но поймите: жизнь основательно побила наших либералов и ушла вперед. Тобольские поселенцы – не бунтовщики и не будут ими. Да и Менделеевы не склонны к крайностям. Уважаемые в городе люди, религиозны. Иван Павлович болен… До революции ли ему? Конечно, мы не спустим глаз с этой компании. Если узнаете что-либо конкретное, сразу скажите мне.

Агенты капитана Шадзевича постоянно наблюдали за поселенцами. А те жили своими интересами и заботами. Что касается декабриста Свистунова, то свободное время он, действительно, посвящал медицине. Иногда вечером, вернувшись из губернского управления, играл на виолончели, звуки которой настраивали Петра Николаевича на лирический лад. И ему вспоминались далекие годы учёбы в пансионе Шато и пажеском корпусе, служба в кавалергардском полку…

– Зашёл бы завтра к Менделеевым, – сказала ему жена. – Я на базаре их Лизу встретила. Говорит, что Поля опять заболела…

– Непременно зайду, Танюша, – пообещал Свистунов.

Слово он сдержал. На следующий день, вернувшись из гимназии, Митя совсем было собрался идти за доктором, как вдруг в передней раздался звонок, а затем и голос доктора Свистунова. Расправляя бакенбарды, Пётр Николаевич проследовал за Марией Дмитриевной в комнату Поли…

Теперь Митя был свободен и решил после обеда навестить старика Вакарина. Дед любил детей, они тоже тянулись к нему. У Якова Васильевича часто встретишь кого-нибудь из знакомых.

Накануне выпал обильный снег, но многие тротуары успели уже очистить. Было солнечно, прогуливались горожане. Крестьянская лошадка тащила вдоль Большой Пятницкой улицы розвальни, гружённые мешками с зерном. Промчались расписные сани, в которых сидела полковница Маковкина. Судя по выезду, батальонная командирша отправилась делать визиты. Рысаки, запряжённые в сани, гнули крутые шеи…

Два казака верхами проехали по направлению к базару. Малорослые гривастые кони пританцовывали, покачивая лоснящимися крупами. Закутанные в бурки всадники зорко посматривали на прохожих из-под мохнатых шапок. Распахивались двери лавок и трактиров, исторгая клубы пара, быстро таявшего на сильном морозе.

В окне одной из чайных Митя приметил знакомое лицо: доктор Вольф сидел за столиком. Он что-то сказал подошедшему половому, и тот угодливо кивал, очевидно беря заказ. С Фердинандом Богдановичем беседовал человек, в котором мальчик узнал ссыльного по фамилии Семёнов, который тоже бывал в доме Менделеевых. Звали его Степан Михайлович, он служил в городской управе.

Митя отошёл от окна чайной. По тротуару приближался жандармский офицер: в фуражке, бобровый воротник шинели поднят. Поблескивала медная рукоять сабли. В такт шагов покачивались её кожаные кисти, украшавшие черные, с серебряной отделкой ножны. «Амвросин, отец Захарки!» – вспомнил Митя. Походкой поручик напоминал аремзянского петуха Оську.

Вакарин

Старик Вакарин снимал комнату на Большой Болотной во флигеле дома Мелковых. Сын его служил у Менделеевых городским приказчиком, сбывая купцам и обывателям изделия стекольной фабрики.

Молодой Вакарин получал приличное жалование и мог бы содержать отца. Однако Яков Васильевич предпочел не обременять семейного сына и жил отдельно. Кормился он швейным ремеслом, которым овладел во время солдатской службы. Умел Вакарин-старший сапожничать, печи класть, но перестал по причине возраста.

Якову Васильевичу шёл девятый десяток. Годы ссутулили некогда статного молодца, и все же он был подвижен, нитку в игольное ушко вдевал быстро, хотя пользовался иголками покрупнее.

Когда Митя переступил порог вакаринского гнезда, хозяин сидел на лавке и шил. Словно ожидая приход гостя, он выставил на стол плошку с мёдом.

– Заходи, юноша! – приветствовал старик гостя. – Не забываешь. Вот и ладно: мне с молодыми веселее…

– Сын навещает?

– А как же? Каждую неделю гостинец приносит. Пособит по хозяйству, пообедаем вместе и – восвояси. Как поживают твои родители?

Митя ответил, что отец и мать здоровы: ему не хотелось сейчас распространяться о батюшкиных недугах.

– Ты присмотрись, как я шью, – продолжал дед. – Портновское ремесло не хуже любого другого. Одежда всем нужна: голым на улицу не выйдешь. Однако уберу свое рукоделие… И погоди мёд лизать. Сейчас кашу из печи достану. Линь жареный есть. Ефим-бондарь на Пиляцком озере промышлял и мне две рыбины принёс.

Вакарин поставил на стол чугунок с горячей кашей. В это время в сенях затявкала собачонка и в избу шагнул Фешка:

– Наше вам, дедуля. И ты, гимназист, здесь! У меня к тебе дело есть…

– Потом потолкуете, шустрики, – заворчал добродушно хозяин, – пока ешьте.

Яков Васильевич вышел из комнаты и вернулся, неся бадейку с квасом. Поставил её на печную лежанку:

– Пущай. нагреется. Иначе горло застудите. А я вам пока про Лисандра Василича расскажу…

Дед участвовал в швейцарском походе Суворова и охотно вспоминал о той поре своей жизни, когда был молод и силён.

– Суворов – полководец славнее Александра Македонского, – начал дед. – Я его близко видел не раз. Давненько это было. Мы в Россию из Италии ворочались, а француз путь перекрыл. Кругом горы выше уральских, хотя кавказским уступят. Неприятели попрятались за каменьями, стреляют в нас, словно охотники в белок.

– Как же вас не перебили до единого? – спросил Фешка.

Вакарин берёт табакерку, украшенную облупившейся финифтью, и извлекает щепотку нюхательного табаку. Сунув в ноздрю, он прикрывает глаза, чихает и говорит:

– И перебили бы, если не Суворов… Выезжает он на белом коне и приказывает идти вперед: «Если олени по этим тропам проходят, то и вы одолеете. Смелей, богатыри! Я с вами. С нами Бог!» Мы – в атаку, а француз держится. Три раза мы в штыки бросались, и всё зря. Тогда велит Cуворов князю Багратиону супротивникам нашим в тыл зайти. Те, как увидели русских сзади, сразу и наутёк… Суворов князя перед войском поцеловал. В том бою я и поцарапан не был. Меня в следующем сражении ихний егерь штыком зацепил.

Дед снял рубаху и показал шрам на левом боку:

– Ловкий француз попался. Но и я его достал штыком…

– Он, дедушка, тебя убить мог, а ты на него вроде и не серчаешь? – спросил Митя, удивляясь спокойствию, с которым Вакарин вспомнил о своём ранении.

– Сколько серчать можно? – ответил дед. – Ведь и он был на военной службе. Тут без чарки не разберешься… Я вам лучше расскажу о том, как возле палатки Суворова часовым стоял…

– Мы, дедуля, об этом уже слышали, – сказал Фешка. – Ты лучше про Пугачёва…

– Про Емельку так про Емельку, – охотно согласился Вакарин. – Я тогда уже вроде вас был годами и всё помню. Страшно тогда воевали: русский на русского шёл. Пугачёва считали государем Петром Третьим, которого спихнула с престола немка – его жена Екатерина. А помогали заморской царевне наши гвардейцы Орловы, её лихие полюбовники. По ошибке они убили другого человека, а настоящий царь скрылся и под чужим именем по Руси бродил, высматривал, как народ живёт.

Добрался Пётр до реки Яик. А там казаки бунтовали от плохой жизни и притеснений губернатора. Государь им и открылся, кто он есть. Казаки попросили Емельяна вести яицкое войско на Казань, а потом и Москву. А он посулил простым людям волю и землю. Потянулись к нему крестьяне, уральские мастеровые, башкиры и другие люди…

– Где же вы видели Пугачёва? – не утерпел Митя.

– Погоди, скажу. Моя мать и я гостили в ту пору у её сестры, в крепости Озёрной. А бунтовщики взяли городок, солдаты-то слабо сопротивлялись, да и гарнизон был мал. Государь-батюшка восседал в кресле на крыльце комендантского дома. У ног красный ковёр постелили. За спиной Пугачёва его генералы стоят, а перед ними – пленные офицеры. Емельян Иванович говорит им: «Повинитесь и поступайте ко мне на службу!» А те отвечают смело, мол, не царь ты, а вор. Пугачёв велел повесить их на воротах. Потом восставшие в поход двинулись…

Однако изменила народному войску счастье. Казаки, спасая свои головушки, выдали государя властям. Граф Панин повёз его в железной клетке в Москву. Однако он по дороге сбежал…

– А я читал, что Пугачёва казнили в Москве на лобном месте, – заметил Митя. – Остатки отрядов мятежников сопротивлялись, но недолго…

– Это ты брось! – не согласился Фешка. – Бунты и далее были, хотя и поменьше. Атаманы разные по губерниям объявлялись. И ноне под Тобольском в лесах действуют бунтари.

– Теперь не разгуляешься, – вздохнул Вакарин. – Леса вырубают. Дороги прокладывают. Чуть не в каждой деревне – пристав или урядник, в городе полиции – тьма. Лишнее слово молвить боязно; вы, ребята, держите язык за зубами… Со мной, конечно, можно поболтать, с Северьяном Кожевниковым. А больше ни-ни… И хватит об этом. Ты, Феша, передай отцу, что рубаху сошью ему к воскресенью, хотя и посулил к четвергу. Пальцы не такие проворные, как раньше. А сейчас ступайте: я отдохну, а потом шить буду. Не серчайте на меня. Возьмите на дорожку орехов…

Приятели покинули флигель. Фешка отправился в Отрясиху обменивать бабки на рыболовные крючки, а Метя подался к себе, на Большую Болотную. У него не были выполнены задания по русскому и математике. Остаток дня он старательно занимался…

Вальс, вальс…

Дни были короткие, и обыватели рано ложились спать. Жизнь зимой текла довольно однообразно. Богатые горожане развлекались катанием на тройках, охотой и карточной игрой. Каждый тешил себя согласно наклонностям и достатку. Молодые дворяне волочились за актёрками заезжей труппы. После буйной попойки помещиков в гостинице антрепренёры жаловались гражданскому губернатору, и тот наказывал виноватых.

Заметным событием в жизни Тобольска становился приезд цыганского хора. Тогда в трактире, где поселялись дети кочевого племени, за полночь звенели гитары и раздавались песни… Чиновник губернского правления Сериков потратил на чернооких красавиц казённые деньги и выстрелил себе в грудь. Рана оказалась не смертельной – Сериков остался жив. А цыгане часть денег вернули…

Бескровно окончилась и дуэль подпоручика пехотного батальона Калугина с экзекутором судебной палаты Пивоваровым. Стрелялись они из-за солистки цыганского хора Маши. Экзекутор промахнулся, у него от огорчения потекли слёзы. Офицер пожалел соперника: выпалил в воздух…

Купцы тоже развлекались с цыганками и актёрками. Не поделив избранниц, били друг друга, таскали за бороды, крушили трактирные зеркала и мебель. Владелец рыбных промыслов Евграф Себякин просил хор продать ему Машу. Получив отказ, с горя топил печку в трактире «Иртыш» ассигнациями. Губернатор Энгельке пригрозил Евграфу судом.

Дворянство не без высокомерия наблюдало за грубыми нравами местных негоциантов. Само оно подражало столичной знати. Состоятельные горожане дали у себя дома балы. Танцевали на них азартно, с сибирским размахом.

Большие балы устраивали в Благородном собрании на Рождественской улице. Играл гарнизонный оркестр, и распорядитель с белым цветком в петлице управлял мазуркой, почти не уступая петербургским танцмейстерам. Респектабельные мамаши в старомодных шёлковых платьях располагались на стульях вдоль стен, лорнировали девиц и кавалеров. Пахло духами, и звучала французская речь, впрочем, далеко не идеальная.

Среди матрон ярким пятном выделялась полковница Маковкина, одетая в платье ядовито-сиреневого цвета. Она являла собой воплощение энергии и общительности. Обмахиваясь веером, Елена Петровна что-то нашёптывала жене председателя судебной палаты Шенига. О Маковкиной местный поэт сложил стихи, в которых, в частности говорилось:

«А вот в углу в сирень одета

Сидит тобольская газета…»

Мадам Шениг говорила с мадам Маковкиной о скором приезде в город князя Горчакова, столичных модах, о Жозефине Муравьёвой, отправившейся на богомолье в Ивановский монастырь.

– Почему давно не видно Фонвизиных и Менделеевой? – спросила председательша.

– Михаил Александрович простудился, отгребая в саду снег от теплицы, – охотно разъяснила Марковкина. – А Менделеевой недосуг на балы ездить: готовит приданое для дочки. За её Машей ухаживает учитель гимназии Попов, непьющий, но фармазон.

– Ноне и таких женихов мало. Везёт Марии Дмитриевне, – вздохнула Шениг.

Собеседницы сошлись на том, что лучше выдавать дочек за немолодых чиновников с положением. Их мнение разделили и сидевшие рядом дамы. Но если бы разговор услышали невесты, то вряд ли бы согласились. Они мечтали о душках-офицерах и самозабвенно с ними танцевали. Военные отвечали взаимностью: местные девицы были недурны…

Тобольские балы не отличались разнообразием: мазурка, котильон, полонез, посещение буфета, карточная игра в соседнем помещении. Поэтому Менделеевы появлялись в обществе редко, хотя их и приглашали.

– Мария Дмитриевна, рассыльный принёс… – докладывала хозяйке Прасковья, протягивая изящный конверт.

– От кого бы? – недоумевала та, а, прочитав письмо, восклицала: – Я так и знала! Председатель губернского правления Владимиров приглашает нас на ужин с танцами. Поедем, Ваня?

– Уволь, душенька, от таких развлечений, – протестовал Иван Павлович. – У них водкой пахнет: толкотня, картёжники тешатся древними анекдотами. Лучше навестим в субботу Фонвизиных, возьмём с собой детей, послушаем душевную музыку. Да и стол у них отменный, Михаил Александрович – превосходный кулинар. Овощи и фрукты у него из собственной оранжереи.

– Я и Паша согласны. Едем! – обрадовался Митя.

Гимназисту нравилось бывать у радушных Фонвизиных. Глядя на них не подумаешь, что они – люди с необыкновенными биографиями. Если бы Митя, был писателем, то сочинил бы о Фонвизиных роман или повесть в вальтер-скоттовском духе.

Достойна пера и судьба ссыльных поселенцев Анненковых. По словам маменьки, Иван Алексеевич Анненков был в молодости богат, красив, служил в столице в кавалергардском полку. А полюбил он скромную юную француженку Полину Гебль. Потом – участие в восстании на Сенатской площади… Иван Анненков был заключён в Петропавловскую крепость, а после суда отправлен в Сибирь, на каторгу… Во время военных маневров девица Гебль кинулась в ноги императору Николаю, вымолила разрешение поехать в Читу к любимому. Там Анненков и она обвенчались…

В гостиной дома Фонвизиных собирались также другие декабристы: Бобрищевы-Пушкины, Вольф, Свистунов… Долго светились окна в доме на углу Петропавловской и Павлуцкой улиц. Мелькали тени: хозяева и гости вальсировали.

Танцевать в городе вообще любили. Вечера устраивали и в гимназии, хотя не часто. Проходили они благопристойно, даже скучновато. Надзиратели ревностно следили за поведением гимназистов. Но и эти чопорные вечера разнообразили жизнь юной вольницы, скованной режимом казенного учебного заведения. И ещё: вечера хоть чуть-чуть приобщали подростков к загадочному миру женщин.

Один из таких балов устроили в январе. Митя решил непременно присутствовать. Он вместе с Максимом Деденко в семь вечера были в гимназии. В гардеробе грудой висели девчоночьи шубки, пальто, салопы… В вестибюле и коридорах витал запах духов, непривычный и приятно волнующий. На лестнице постукивали туфельки… В зале музыканты-кантонисты раскладывали на пюпитрах ноты. Капельмейстер – пожилой фельдфебель – давал своим воспитанникам последние указания.

– Пошли вниз? – предложил Деденко.

На первом этаже, в столовой, превращённой в буфет, продавали бутерброды, лимонад, сельтерскую воду, пирожные и конфеты. Приятели выгребли из карманов мелочь, купили сельтерской с сиропом и по бутерброду с сыром. За соседним столиком расположились старшеклассники Северьян Бутаков и Венька Шишкин со знакомыми барышнями. Компания вела себя шумно, кавалеры отчаянно любезничали. Митя невольно проворчал:

– С девчонками хороводятся, дылды…

– Смотреть противно, – поморщился Деденко. – Уйдём отсюда.

Митя и Максим поднялись на второй этаж, откуда уже доносилась музыка. Посередине зала вальсировали две пары. Вскоре к ним присоединились возвратившиеся из буфета Бутаков и Шишкин с подругами.

Оркестранты, округляя щеки, дули в блестящие медные трубы, маленький кантонист ритмично ударял в литавры. Танцоры с торжеством посматривали на подпиравших стены товарищей, среди которых был и Менделеев. «Почему я не столь же развязен, как этот верзила Шишкин? – мысленно сокрушался Митя. – Если бы мне пригласить на танец вон ту белокурую в голубом платье. Как она мила!» Лицо девочки показалось Мите знакомым, видимо, он встречал её на улицах: ведь Тобольск невелик… Но время летит быстро. Кончается очередной вальс… Какая жалость!

– Айда, за мной, Дед! – Менделеев увлёк Максима в пустой, оказавшийся незапертым класс, – повторим некоторые па.

В классе они потоптались на узком пространстве между доской и кафедрой, репетируя вальс. Минут через пять Максим сказал:

– Можем. Идём в зал!

Вернулись. При первых звуках мазурки Митя пересёк зал и, приблизившись к избраннице, шаркнул ногой, мол, ангажирую… Девочка в голубом кивнула и возложила на его плечо изящную ручку. Он бережно обнял партнёршу за немыслимо тонкую талию и повёл по паркету. «Раз-два-три!..» Вроде, получается! Не без опаски всмотревшись в порозовевшее лицо дамы, кавалер увидел потупленные глаза, вздёрнутый носик и пухлые, сердечком, губы. Уловив Митин взгляд, девочка слегка улыбнулась.

– Если не секрет, как вас зовут? – отважившись, поинтересовался Менделеев.

– Фелицатой, – ответила девочка. – Не правда ли, редкое имя? Правда, дома меня зовут Татой.

– Очень музыкальное имя, – отозвался Митя. – Вам известно его значение?

– Да, Фелицата – значит, счастливая. Но, право, моя жизнь не столь уж безоблачна. Впрочем, вам это, наверное, безразлично…

– Отчего же? – запротестовал Митя. – Правда, полагаю, что беззаботной жизни вообще не существует. Надо уметь преодолевать трудности.

Он тут же подумал, что давать банальные советы проще всего и замолк. До конца танца Митя и Фелицата обменялись ещё двумя-тремя фразами, которые хотя и не имели особого значения, свидетельствовали, что между ними установились почти приятельские отношения.

Менделеев уже уверенно пригласил свою даму на следующий танец. Теперь он чувствовал себя почти триумфатором: «Смотрите все! Я танцую с самой красивой девочкой!» Скорее всего, Тата не была лучшей в зале, но Мите в этот миг представлялось именно так. Теперь он тоже снисходительно взирал на нетанцующих гимназистов, приметил Пашу и обрадовался: брат непременно расскажет дома о Митином успехе.

Между тем, близился конец бала. Мать Фелицаты, строгая представительная дама, увезла дочь. Митя с полчаса подпирал спиной стенку зала, потом отыскал в гардеробе шинель и отправился домой.

Сыпал мелкий редкий снег. В просветах тёмного неба мерцали звёзды. На душе у Мити было празднично, хотя он и не понимал причины приподнятого настроения. Неужели всё дело в этой девчонке? Разве он не встречал юных девиц раньше, не дергал за косы и не швырял снежки? Отчего же сегодня хорошо и приятно? Поправляя шапку, он поднёс руку к лицу и почувствовал чуть уловимый аромат духов. Митя замурлыкал вальс, который играли кантонисты…

Дома выяснилось: Паша ещё не вернулся, и пришлось самому рассказать Лизе о своём успехе. Сестра вышивала в гостиной салфетку и похвалила брата. Но, как ему показалось, из вежливости. Митя пошёл в мезонин, и пока поднимался по лестнице, у него возникла мысль сочинить стихотворение. В комнате он сел за стол…

Горел канделябр, белел лист бумаги. Перо то двигалось, то замирало, рождая неровные строки. Наконец Митя скомкал бумагу, хотел бросить в корзинку, но пошёл в коридор и сунул неудавшееся творение в печку. Сочинённые стихи не понравились: они не передавали его мыслей и чувств.

Вернувшись, Митя взял тетрадь в синей клетчатой обложке, в которую записывал понравившиеся стихи, афоризмы, пословицы. Вот стихотворение, которое ему дал переписать Пётр Павлович Ершов:

Слышу ли голос твой

Звонкий и ласковый,

Как птичка в клетке,

Сердце запрыгает;

Встречу глаза твои

Лазурно-глубокие,

Душа им навстречу

Из груди просится.

И как-то весело,

И хочется плакать…

«Какие простые и волнующие слова! – подумал Митя. – В них бездна чувств. Их сочинил гений! А ведь это стихотворение, по словам Петра Павловича, Лермонтов написал в юности!»

Восковые сосульки на канделябре образовали причудливую бахрому. После полуночи обгоревшие свечи были погашены, но Митя лег спать не сразу. Он стоял у окна и всматривался во тьму. Наверно, Лермонтов тоже встретил на балу девушку, такую же прелестную, как Фелицата, думал о ней и мечтал увидеть снова. Поэт, скорее всего, при следующей встрече преподнёс возлюбленной свои стихи, аккуратно написанные, – и она посмотрела на него уже с большим интересом, чем на балу. А он, Митя, сочинять не может. И белокурая девочка в голубом платье, необыкновенная Тата, увидев его в толпе гимназистов, не отличит от всех. С подобными мыслями Митя и уснул.

У Семи Отроков

Миновало Крещение. Ярче светило солнце, и в полдень начиналась дружная капель. Однажды воскресным днём Мария Дмитриевна объявила о намерении ехать с детьми в церковь Семи Отроков, к обеденному богослужению. В назначенный час у крыльца стояла кибитка. Возле неё топтался Ларион.

Мария Дмитриевна, Поля, Лиза и мальчики забрались в экипаж. Кучер тронул лошадей, когда появилась Прасковья. Запыхавшаяся кухарка возгласами остановила отъезжающих. Оказалось, она вернулась из верхнего города, куда ходила навестить куму, и теперь решительно заявила, что ехать туда опасно.

– Ахти, милая! – возразила Мария Дмитриевна. – Мы давно собирались побывать на Завальном кладбище…

– Вольному воля. Только потом меня не пеняйте, – не сдавалась кухарка. – Сегодня там стреляли, а может, и сейчас палят…

На лицах мальчиков отразилось крайнее любопытство. А она продолжала:

– В верхнем посаде многие в погребах спрятались. А как не испугаешься, коли на улице – бах-бабах! Кума Фестинья с Аннушкой в подполье забились. У бабки Анфисы собака со страху с цепи сорвалась и убегла невесть куда: ещё покусает кого.

– Полно тебе, Параша, языком молоть. Кто в кого стрелял? – спросила хозяйка.

– Бой был у кладбища и на нём самом, – отвечала кухарка. Знакомый городовой сказал куме, будто разбойники из леса нагрянули. Там арестанты дорожки от снега очищали. А лесные злодеи, видать, замыслили отбить их у стражи. Ох, родимые, кажись, опять выстрелы слышу!

Все прислушались: ничего тревожного не доносилось. Мальчики улыбнулись, мол, кухарка – трусиха. Однако Мария Дмитриевна сказала:

– Бережёного бог бережёт. Поедем к обедне, но не к Семи Отрокам, а в наш – Михайло-Архангельский собор.

Решение маменьки удивило Пашу и Митю. Потом они поняли: она не зря отменила поездку в верхний город. От соседей и прохожих братья узнали: возле кладбища произошло что-то серьезное…

Обыватели встревожились. Поползли слухи… Вечером, после ужина, под окнами дома Менделеевых раздался короткий свист. Так сигналил братьям только Фешка Кожевников. Те выскочили на улицу. Он повёл их на ближайший пустырь и там рассказал необыкновенную историю.

Но раньше Фешка предложил устроить костер и испечь картошку, которую принёс с собой. Разжечь огонь зимой оказалось непросто. Сырые щепки не загорались, пришлось сломать валявшийся поблизости ящик, сухие доски которого вскоре занялись жёлтым пламенем. Когда накопилась горячая зола, в неё закопали десяток картофелин. Ожидая пока те испекутся, братья выслушали рассказ друга. По его словам, нынче утром Северьян попросил сына отнести вдове стряпчего Собакина две заказанные ею дверные скобы. Фешка завернул их в холстину, положил в сумку и топ-топ!

Мещанка Собакина жила недалеко, близ вала. Ворота её дома оказались запертыми. На стук никто не отозвался. «Спит или ушла куда-нибудь? А домашние где?», – недоумевал Фешка и собрался спросить у соседей, однако не успел…

Неподалеку раздался громкий хлопок, похожий на выстрел. Затем, словно горсть щебня швырнули на дно пустого жестяного таза, прозвучал ружейный залп. Доносились одиночные выстрелы и крики. Похоже, вблизи кладбища или на нём разгорелся бой… Фешка догадался: люди Тараса Галкина отбивают у конвоя своего дружка Орлика!

…По Большой Спасской улице бежали к центру города встревоженные люди. Забросив за спину лоток, спешил убраться подальше молодой разносчик. Промчались наёмные сани… Сидевший в них чиновник толкал кучера:

– Быстрее, родимый! На водку получишь!

«Испугался барин», – подумал Фешка, пошёл и вынужден был остановиться. Возле дома купца Тверитинова улицу перегородила цепочка городовых. Он попытался прошмыгнуть между ними. Однако один из полицейских схватил его за ворот шубёнки:

– Нельзя дальше, малый. Или жить надоело?

Пришлось перелезть через забор, затем преодолеть ещё две изгороди. Вот и кладбищенская ограда. Фешка без труда отыскал подкоп, вырытый окраинной детворой, и оказался на кладбище.

Здесь было по-обычному тихо. Стрельба прекратилась. Белые снежные шапки покрывали могильные памятники и кресты. Фешка осмотрелся и увидел за деревьями и надгробиями несколько тёмных фигур. Но прежде чем он ощутил опасность, из-за ближайшей ели выдвинулся усатый жандарм:

– Тебе что тут надо?

– У меня мамка вон там захоронена… – заныл Фешка.

– Молчи, щенок! – усатый дал ему чувствительный подзатыльник.

– Не обижай парня, Никифор, – раздался голос сбоку.

К первому жандарму приблизился второй, пожилой и степенный. Он достал кисет, и оба служивых, прислонив ружья к мраморному монументу, свернули по цигарке. Пожилой ударом куска стали по кремню высек искры: загорелся трут. Жандармы закурили. Но впереди послышались крики, и курильщики подняли ружья.

О мальчишке забыли, и он вполне мог улизнуть, но остался из любопытства. Из глубины кладбища появился офицер в порванном мундире, из-под которого белела рубашка. Сквозь повязку на голове – проступила кровь. Фешка узнал поручика Амвросина.

– Где капитан? – хрипло спросил он у жандармов.

– Неподалеку… Сейчас кликну, вашбродь, – с готовностью откликнулся пожилой.

– Быстрее, Трофимыч, – поторопил поручик.

Вскоре пришёл другой офицер, лицо которого показалось Фешке знакомым. Он вспомнил, что видел его в жандармском управлении, когда тот беседовал с толстым начальником.

– Рад вас видеть, Виталий Антонович! – воскликнул раненый поручик.

– Я тоже, Александр Петрович, – ответил капитан Шадзевич. – Мне доложили, мол, Амвросин убит, и я был потрясен сим известием. Но вот вы, поручик, предо мной… Сейчас пошлю за доктором? Он где-то в оцеплении.

– Не тревожьтесь, Виталий Антонович, ничего серьезного. Хотя пролети пуля на вершок левее, я был бы покойник, – успокоил собеседника поручик Амвросин.

– Как завершилось дело? Мы проторчали здесь, в резерве и ничего не знаем. Судя по всему, негодяям удалось уйти, – предположил Шадзевич.

– Да, а виновато наше начальство. Бандитов явилось из леса больше, чем оно предполагало. У нас – один убитый и трое раненых. О себе не говорю. Бандит по кличке Орлик во время перестрелки убежал. Я виню в этом и себя…

– На войне как на войне, – философски подытожил капитан. – Трофимыч, собирай нижних чинов и веди в город!

Пожилой пошёл по кладбищу, созывая сослуживцев. Вскоре вокруг него собралась кучка жандармов, и он повёл её к воротам. Офицеры двинулись следом. Споткнувшись о занесённый снегом памятник, поручик упал. Капитан помог ему подняться:

– Не ушиблись?

– Пустяки. Что доложить майору Петровскому?

– Доложите Василию Ивановичу всё, как было, голубчик, – устало сказал Шадзевич. – Рано или поздно он узнает правду. Конечно, огорчится, ведь наш агент Спиридон Буков предупредил о готовящемся нападении. Казалось, всё предусмотрели.

– Итак, мы потерпели неудачу вследствие неожиданного численного превосходства разбойников? – переспросил капитан, как бы ища подтверждения собственным мыслям.

– Полагаю так, Виталий Антонович, – согласился Амвросин. – Возле церкви они напали на конвой, обстреляв его из ружей и пистолетов. Охрана арестантов, хотя и усиленная, растерялась. Бандиты вместе с освобождёнными арестантами прорвались к северной окраине кладбища. Там им удалось прорвать редкое оцепление и перелезть через ограду. Затем они побежали к опушке леса, где их ждали коноводы с запасными лошадями.

– Видели вы, Александр Петрович, самого вожака злодеев? – спросил поручика капитан.

– Да, во время схватки Галкин выбежал прямо на меня. Я уложил бы его на месте, но сам упал от удара сбоку. Когда я очнулся, мои люди сказали мне, что главарь тоже ранен. Скорее всего, подельники утащили его и прячут теперь где-нибудь на городской окраине.

Когда жандармы удалились в сторону главных ворот, Фешка, пригибаясь, побежал к знакомому лазу. Капитан и поручик сели в сани, и пара рысаков помчала их в город…

Вернувшись домой, Фешка застал Северьяна в кузне и рассказал отцу обо всём, что видел и пережил на кладбище. Признался в потере скоб, которые нёс Собакиной.

– Я найду их, – пообещал он.

– Не ходи. Скобы у меня ещё есть, – промолвил отец. – Хорошо, что ты сам цел…

Северьян снял фартук, помыл руки и, сказав, что идёт навестить товарища, удалился. Фешка после отдыха отправился на Большую Болотную улицу поделиться новостями с братьями Менделеевыми. Возможно, те тоже видели что-нибудь интересное. Возле костерка на пустыре, где приятели обычно встречались, он сообщил им о своих приключениях, прихвастнув, что стрелял на кладбище из пистолета:

– Нашёл его среди могил. Там мертвяк лежал с пистолетом… Я хватаю, ба-бах в небо! И бежать… Жандармы за мной, не поняли, что я их просто отвлекаю. Тут Орлик и другие арестанты и убежали…

– Ты – врун! – усомнился Митя. – Бессовестный врун…

– Не горячись, – остановил брата Паша. – Я верю. Конечно, Фешка присочинил. Пистолета у него не было, однако до кладбища добрался, там стреляли, но он не испугался. Так мог поступить только смельчак.

Митя сказал, что он тоже не побоялся бы и помог освободить арестантов: эти лесовики так похожи на вольных стрелков Робин Гуда. Он начал пересказывать роман «Айвенго», но помешал подошедший менделеевский кучер.

– Костер-то разводить здесь опасно, – заворчал Ларион. – Хотя и зима, и ветра нет, однако баловать с огнём не надо. Вон изгородь рядом: жерди сухие. А ну, бросайте в костёр снег… Матушка Пашу и Митю домой звала…

Мальчишки погасили пламя и ушли. Над головешками курился белый пар.

Идёмте, доктор!

Голубело мартовское небо. В окрестных лесах ещё лежал глубокий снег, покрытый корочкой хрустящего серебристого наста. В эту раннюю весеннюю пору Митя любил прогуляться с друзьями по ближнему лесу. Как приятно идти, вдыхая воздух, насыщенный запахом кедров, сосен и елей. Порой ухо улавливает глуховатое постукивание дятла и весёлую перекличку овсянок.

Пройдя по лесным дорогам пару верст, он возвращался домой. Потом читал, играл в шахматы с Пашей, Максимом Деденко или с отцом. Иван Павлович обычно давал сыновьям фору: слона или ладью.

Шахматы – прекрасное, но вечернее развлечение. Днём Митя предпочитал улицу. Он навещал одноклассников или просто прогуливался. На Большой Пятницкой ему встретились Деденко и Пашков. По Прямскому всходу троица поднялась в кремль. Там они уселись на старинные пушки, стоящие перед арсеналом.

– Возможно, это пушки времен Ермака, – предположил Деденко.

– Нет, более позднего времени, – не согласился Митя. – Их привезли сюда при императоре Павле. Он хотел вооружить ими войско, отправлявшееся в поход на Индию…

– Если вытащить из ствола заглушку и набить туда пороху, то можно громко бабахнуть, – размечтался Пашков.

– Столько пороху не достанем, – деловито возразил Митя. – Да и полиция нас схватит.

– Бандитов на кладбище полицейские упустили. Теперь бегают по городу, словно потревоженные муравьи, – засмеялся Деденко.

Гимназисты вышли к пустырю у острога. Там мальчишки играли в бабки. Среди них был Сенька-Огонь с Кузнечной улицы. На этот раз задираться он не решился: и улица – не своя, и гимназистов – трое. Все же Сенька и его дружки посматривали враждебно. Драться гимназистам не хотелось, решили уйти…

Вернувшись домой, Митя застал мать в столовой, работавшей за конторкой. Услышав стук двери, она оторвалась от бумаг:

– А я уже беспокоюсь, где ты? Сходи к Свистунову. Скажи, что Иван Павлович опять занемог. Пусть, придёт.

Пообедав, Митя направился к доктору. На улице было людно, гуляли и спешили по делам чиновники, мещане… Целовальник зазывал прохожих в кабак. Брали «на караул», отдавая честь офицерам, двое часовых у батальонных казарм. «Смотри-ка, усилили охрану, раньше здесь стоял один солдат…», – подумал Митя.

Петр Николаевич оказался дома. Это был человек лет сорока пяти. Каштановые с проседью волосы ниспадали на высокий лоб. Он только что вернулся из губернского правления и не успел снять темно-синий, с красной окантовкой мундир. Выражение лица у него было усталое, но приветливое.

Вскоре доктор стал обедать вместе с седобородым поселенцем Бобрищевым-Пушкиным. Свистунов предоставил Павлу Сергеевичу комнату в правом крыле своего дома. Бывший кавалергард существовал на скудное казённое пособие и подрабатывал медицинской практикой, леча больных преимущественно травами.

Когда ссыльные приступили к трапезе, то пригласили Митю. Жена хозяина – Татьяна Александровна – угостила всех вкусными блинами. Гимназист покинул Свистуновых только через час…

На Кузнечной

Возвращаясь домой, Митя увидел на Почтовой улице обывателей, обступивших слепого шарманщика, на груди которого висел обшарпанный ящик. Старик крутил ручку шарманки, и из неё лилась жалобная мелодия. Рядом стояла девочка-поводырь, примерно тех же лет, что и Митя. Тонким голосом она пела:

Стонет сизый голубочек,

Стонет он и день, и ночь.

Миленький его дружочек

Отлетел надолго прочь…

Лицо у девочки было бледное, как бы прозрачное. Пела она, опустив голову, лишь иногда поднимая ее, словно стараясь понять, нравится ли окружающим её выступление:

…Он уж боле не воркует

И пшенички не клюет,

Всё тоскует, всё тоскует

И тихонько слёзы льёт…

В шапку у ног шарманщика упало несколько монет. Услышав позвякивание, он склонил голову в поклоне и хриплым голосом сказал:

– Спасибо, добрые люди. Да воздаст вам Бог… Наша артистка после короткого отдыха будет петь снова. А пока послушайте этот славный музыкальный ящик, который стар, но ещё играет…

Слепец покрутил ручку шарманки и через некоторое время вновь обратился к зрителям:

– Прошу не расходиться. У вас есть редкая возможность узнать свою судьбу. Всего пять копеек, господа, и узнаете будущее…

Девочка вытащила из сумки белую крысу с выпуклыми, словно бусинки, красными глазками. Зверёк стал нырять в сумку, каждый раз извлекая из неё кусочек картона, надпись на котором сулила не пожалевшим пятачок большие деньги, дальнюю дорогу или приятную встречу… «Интересно, что предсказала бы крыса своей хозяйке? – думал Митя, отходя от толпы. – Вряд ли певичку ждёт что-то светлое, радостное…»

Задумавшись, он не свернул на Большую Болотную улицу, а прошел дальше – до Кузнечной. Там было больше луж: в пору мартовского потепления с Панина бугра в низину стекал не один бурный ручей. Вода наполняла канавы, выкопанные вдоль тротуаров, и выбоины на проезжей части улицы.

Митя был недоволен тем, что ненароком оказался на улице, мальчишки которой враждовали с юными обитателями Большой Болотной. Никто не помнил: когда и из-за чего возникло их жестокое противостояние, но длилось год за годом, то ослабевая, то усиливаясь. Эта вражда осложняла жизнь мальчишек двух соседних улиц, но и разнообразила её ощущением постоянной опасности.

На поляне перед домом умершего прошлой осенью титулярного советника Белошеева четверо мальчуганов развлекались, играя в «чижика». Митю сразу приметили, и игра остановилась.

– Болотная вошь, куда ползёшь? – крикнул рыжий парень, в котором Митя узнал Сеньку-Огня. Неприятели окружили чужака, не скрывая воинственных намерений.

– Отвали, – сказал Митя вплотную подступившему Сеньке.

– А ты чего по нашей улице разгуливаешь? Драться хочешь? Или мое хозяйство порушить? – выкрикивал Сенька, имея в виду свою голубятню, которой дорожил, и потому в каждом пришельце видел возможного вора.

– Хожу, где хочу, – ответил Митя. – Тебя на нашей улице намедни не тронули…

– Забоялись, – зло засмеялся Сенька-Огонь.

– И мы тебя не тронем, если полтинник в долг дашь. Мне надо выкупить турмана, которого Ваня Кривой сманил.

– Ты долги не отдаёшь, – сказал Митя.

– Я? Не отдаю? Гляди: вздуем! – с обидой повысил голос Сенька.

Драка казалась неизбежной, и опыт подсказывал, что лучше бить первым. Но ещё теплилась надежда, что малоприятная встреча кончится миром.

– Петьку Рябого с Абрамовской знаешь? – спросил Сенька, давая понять, что у него есть влиятельный друг в уличном мире.

– Испугался я Рябого… А ты Фешку-кузнеца с Большой Никольской знаешь?

Сенька на миг задумался. Очевидно, Фешкино имя не было для него пустым звуком.

– Максим – тоже мой друг, – сообщил Митя.

Оказалось, что о Деденко лучше не вспоминать. У Сеньки с Максимом были старые счёты: они соперничали как заядлые голубятники. Услышав Митины слова, Сенька боднул противника головой в грудь и получил удар кулаком в подбородок. «Огонь» стерпел боль, прошипев:

– Держись, гимназия!

Противники окружили Митю, и ему пришлось бы плохо, если бы не раздался ободряющий крик:

– Я здесь, Митяй!

Это подоспел защитить друга Фешка. Сенька и его товарищи сразу решили уйти.

– Пойдём, они с подмогой вернутся… – сказал Митя.

У старушки, сидевшей на скамеечке возле её дома, друзья купили по жареной репе и съели. Потом прицепились сзади к возу сеном и ехали, пока не согнал какой-то дворник.

Возле Казанской церкви два полицейских вели молодого человека в распахнутом фризовом пальто. Стражи порядка держались так, будто изловили крупного преступника.

– За что схватили? И не надо меня тащить. Я пойду сам. Вам известно, что я – чиновник?

– А будь ты хоть генерал. Безобразить в трактире не дозволено. У нас служба.

– Извините, может, перебрал: у меня сегодня именины…

К городовым приблизилась женщина, сказала:

– Он – коллежский регистратор. Пеньков его фамилия. Из благородных… Мать хочет женить его на богатой девице, а он, мол, невеста красотой не вышла. Вот и гуляет по трактирам. Истинный крест…

Полицейские отпустили регистратора и тут же остановили пожилого человека в тулупе и папахе, из-под которой выбивались пряди седых волос. Видимо, в облике прохожего было что-то, привлекшее внимание стражей порядка.

– Кто таков? – спросил старший и велел показать документ.

– Пожалуйста, я – ссыльный Семёнов Степан Михайлович, – спокойно ответил незнакомец, доставая из-за пазухи бумагу. – Поселенец, состою на казённой службе как советник губернского правления.

Слово «советник» произвело на полицейских впечатление. Они отдали честь и удалились.

– Вот чокнутые. Всех подряд хватают, – засмеялся Фешка. – Им приказано Галкина поймать. Только он в надежном месте…

– А тебе откуда известно? – полюбопытствовал Митя.

– Я сказал, должно быть, в надежном… – поправился Фешка. – Знать, в лесу скрылся. А мне своих забот хватает: батя в кузнице оступился, на раскалённый шкворень упал. Вот гривенник дал, просил мази купить. В аптеке на Большой Пятницкой ответили: нет такой мази, приходи послезавтра…

Митя предложил:

– Пойдём к нам! У мамы, наверное, есть такая мазь.

Лекарство у Марии Дмитриевны нашлось. Она взяла горшок с желтоватым снадобьем и отложила немного в склянку, говоря:

– Феша, возьми ещё бинты и вату. Если станет Северьяну хуже, то обязательно зови доктора.

Сын кузнеца ушёл в приподнятом настроении. Митя помахал вслед, пока приятель не скрылся из виду.

В семье

Митя вернулся домой и когда переступил порог, в который раз ощутил радостное чувство душевного покоя. Всё в доме Менделеевых выглядело прочным, красивым и единственно возможным. И сам дом, срубленный из вековых сосен, и фронтон, и наличники, и ставни, и навес над крыльцом – всё украшено незатейливой, но радующей взор резьбой.

Привычно, обжито убранство комнат… Мите случалось бывать в домах состоятельных тоболяков, но у себя было лучше… Наблюдательный гость, осматривая жилище Менделеевых, заметил бы, что они унаследовали от предков не только мебель, утварь, книги, но и тот дух семейного гнезда, прочного и разумного, обители трудолюбивых, любящих друг друга людей. Здесь чувствуешь себя свободно. А в гимназии тяготит регламентированная обыденность. Мите иногда хочется нарушить её скучное течение.

Вот и сегодня на первом уроке он о чём-то шепчется с Деденко. Видимо, в их головах созревает какой-то замысел. Потом друзья посвящают в свой план Андрея Чугунова. Жевавший бутерброд Чугун поначалу возражает:

– Ну, вас! Ещё влетит от директора. Зачем?

– Повеселимся, – поясняет Митя.

Чугун достает из ранца второй бутерброд и методично ест. Менделеев и Деденко на большой перемене ловят во дворе гимназии чёрного кота, принадлежащего воспитателю Католинскому, приносят в класс. Незаметно от Амвросина сажают в его ранец сопротивляющееся животное и закрывают крышку.

Начинается латынь. Кот в ранце скребётся, а потом начинает орать. Учитель Резанов в недоумении озирает класс. Наконец, обнаружив местонахождение кота, Пётр Кузьмич вышвыривает его в коридор.

– За поведение – двойку! Вон из класса, – кричит Резанов Амвросину.

Захар оглядывается на пороге, стремясь отгадать, кто подстроил ему такую пакость… Митя и Максим едва сдерживают смех… Гимназический день теперь не кажется слишком нудным и длинным… Наконец – радующее слух тарахтенье последнего звонка!

Митя возвращается домой, ест и идёт к Максиму Деденко, который живёт по соседству. Они лезут под крышу сарая, где у приятеля – голубятня. …Максим отворяет дверцы клеток, и птицы желанно взмывают в небо…

Высотный полет голубей не может не завораживать. С земли их стая похожа на белое облачко. Возле него возникает второе, потом – третье. Стаи сливаются в одну и, кружась, удаляются. Максим хмурится.

– Твоих голубей уводят? – спрашивает Менделеев.

– Андрюха Словцов с Мокрой стаю поднял, – поясняет Деденко. – Вторая стая – Сеньки с Кузнечной. Ох, любит он чужих сманивать!

Деденко складывает ладони рупором и призывно курлычит. Слышно, как старательно манит птиц и Сенька. Доносится издали и зов Андрюхи. Голубятники состязаются. Каждый надеется, что его стая преданней своему хозяину. Верные голубиные вожаки – в цене: случается, по ночам их крадут. Кроме похитителей, этим птицам угрожают коршуны. Они с высоты нападают на стаю, и тогда кружатся в воздухе перья и пух. Ещё опаснее – орланы-белохвосты…

Стая Максима благополучно возвращается. Довольный, он запирает клетки. Мальчики идут к Деденко в дом и какое-то время развлекаются просмотром и обменом старинных монет: у обоих скопилось по коллекции. Максим сортирует их по датам выпуска, странам и денежному достоинству…

Вечером Митя возвращается домой. Родные ужинают. Все в сборе: начинается маленький семейный праздник, который сводится к взаимным шуткам, обмену новостями и планами на следующий день. После ужина батюшка дремлет в кресле. Матушка вяжет Лизе шарф и осведомляется, как сыновья провели день в гимназии, какие у кого отметки, не набедокурили ли? Паша и Митя, переглядываясь, заверяют, что всё благополучно. Однако история с котом на уроке латыни дошла до ушей родителей.

Мария Дмитриевна после ужина вяжет и предается воспоминаниям:

– Вот вы, мальчики, озорничаете в гимназии, а я была бы счастлива учиться. У меня вообще – несчастливое детство. Моя мама Екатерина Ефимовна умерла в молодых летах. Отец, Дмитрий Васильевич, с горя хотел руки на себя наложить, еле опамятовался. Он заботился о нас, растил. А потом, когда его старший сын Николай утонул, снова сник. Если бы не наша старая няня, выжила ли бы я в ту пору? В детстве я рано к чтению пристрастилась, в большой отцовской библиотеке почти всё прочла. Тянуло меня к знаниям. Братья Коля и Вася в гимназии учились – я с ними все домашние задания выполняла…

Мария Дмитриевна рассказывает долго, наконец спохватывается:

– Хватит, милые, пора спать. Я тоже пораньше лягу: завтра Ивана Павловича чуть свет в Ирбит провожаю. Не советовала ему ехать – чуть оправился после болезни. Не слушает. Сама бы поехала, да Полинька нездорова. Ей уход нужен…

– Женское ли дело – дальние поездки, да в зимнюю пору? – удивляется муж. – Застудишься.

– Сибирячки к холоду привычны, – возражает жена. – И с купцами я торгуюсь лучше. Ты больно уступчив. Да, ладно. В этот раз езжай ты. На обратном пути купи муки пшеничной. Она в Ирбите дешевле и рису персидского. И одевайся в дорогу теплее. Тулуп непременно одень.

На рассвете следующего дня Иван Павлович отправился в Ирбит. Митя долго махал вслед удалявшейся кибитке. Потом поднялся в мезонин, постучал в дверь Полиной комнаты.

– Входи, – отозвалась сестра.

В помещении пахло лекарствами. Поля полулежала в постели и читала томик Карамзина. При появлении брата отложила книгу в сторону, спросила:

– Что? Проводили папу?

– Да, уехал. Только бубенцы зазвенели… Как ты себя чувствуешь?

– Голова, словно ватная. Что нового?

– Вчера пожар был в городе. Возле Абрамовской пристани два лабаза сгорели. Говорят, сторож пьян был, курил и уснул…

– Обычная история, – вздохнула Поля. – Сколько бед от вина. А само пьянство – от выматывающей работы, невежества и скуки.

– Пётр Павлович Ершов видит спасение народа в образовании и науке, – заметил Митя.

– Наука – великое благо, – согласилась сестра.

– Ты учись! Поезжай в Казань. Там университет, крупные учёные. Дерзай, Митенька. Ты – самый талантливый в нашей семье…

– С чего ты взяла? Учусь средне. Даже двойки получаю.

– Я читала твои классные сочинения по истории и литературе, они очень основательны… Ты весьма развит. Нам, брат, повезло. У нас культурная семья, бывают гости: образованные мыслящие люди…

Поля закашлялась, попросила пить. Митя спустился на первый этаж, налил в кухне в ковш хлебного кваса, отнёс наверх. Сестра пила большими глотками, видимо, мучила жажда. Митя посоветовал:

– Не торопись, горло застудишь…

Поля поблагодарила взглядом и махнула рукой, мол, иди… На пороге брат обернулся: в сердце шевельнулась жалость. «Ничего, скоро поправится», – утешил он себя.

Чувашский мыс

Однажды преподаватель словесности и логики Александр Васильевич Плотников предложил гимназистам поставить своими силами народную драму о царе Максимилиане. Сколько было хлопот, волнений, разговоров! Рисовали декорации, шили костюмы, учили роли. А как смеялись зрители во время представления, видя в роли царя Андрюху Чугунова! Режиссер и артисты остались довольны своим спектаклем.

Были и другие приятные события, например, экскурсии гимназистов по окрестностям Тобольска. Их обычно возглавлял инспектор Ершов. Одна из запомнившихся ребятам прогулок состоялась в начале апреля.

Пётр Павлович предложил четвероклассникам пойти с ним на Чувашский мыс. Казалось бы, чего интересного? Ребята и сами часто ходили туда, но всё же поддержали задумку инспектора: знали – с ним скучно не будет! Уж очень увлекательно рассказывал он о прошлом Сибири, Тобольска.

– В поход идём только при ясной погоде, – предупредил учитель.

Однако опасения оказались напрасны. Воскресный день выдался безоблачным. Во дворе гимназии собрался весь класс, кроме Никанора Каренгина, который заболел. Тронулись в путь с разговорами, шутками и толкотней.

– Кто лезет в лужу? – повышал голос Пётр Павлович. – Деденко, сейчас пойдешь домой! Чугунов, оставь в покое Пашкова.

Под лучами весеннего солнца уже растаял снег на косогорах. Сквозь поблёкшую прошлогоднюю траву пробились подснежники. Дорога освободилась от наледи, но ещё не просохла. Слева вздымалась гряда прибрежных холмов, то отлогих, то обрывистых. Справа в прогалинах прибрежных зарослей угадывалась, а иногда и светилась, ещё дышавшая холодом гладь Иртыша.

Кончилась третья неделя апреля, и ледоход набрал силу. Хотелось смотреть и смотреть на голубые сталкивающиеся и громоздящиеся льдины, спешащие вниз по реке, Московский тракт был пустынен. Лишь изредка встречались экипажи, повозки, одинокие путники. Вот, наконец, и Чувашский мыс.

– Высота! – восхитился Деденко.

– Не Казбек, но сажен тридцать будет, – изрёк Чугунов и предложил взобраться на холм.

Пётр Павлович первым пошёл вверх по извилистой тропе. Подъём длился недолго, но мыс оказался круче, чем виделось снизу. С него широко обозревалась окрестность.

– Здесь на берегу Иртыша и произошло решительное сражение отряда казачьего атамана Ермака с войском хана Кучума, – торжественно произнёс Ершов. – Я помню: ваш класс писал на эту тему сочинение. Доброхотов, особо похвалил домашнее сочинение Менделеева. Думаю, что мы ещё не раз вспомним об отважном русском военачальнике.

Но сегодня хочу поговорить с вами на другую тему – о природе. Посмотрите вокруг. Какая благодать, какой простор! Всего в Сибири в достатке: земли, воды, леса, рыбы, птицы, подземных богатств… Климат наш полезнее петербургского. И флора не беднее. Ну, молодые люди, вспомните здешние растения!

– Мы – не ботаники, – заметил Чугунов.

– Я не требую от вас особых знаний, только самые элементарные… Пошевелите мозгами, – сказал Ершов. – Вспомните здешние деревья и разные растения.

– Сосна, кедр, ель, пихта, берёза, осина, рябина, черемуха, осока, камыш, крапива, щавель, – назвал Чугунов и замолк.

– Черёмуха, колокольчики, васильки, – подсказал Пешехонов.

– Лопухи, папоротники, ландыши, калина, ромашки, незабудки – подхватил Менделеев. – Багульник, сушеница, клюква, черника, голубика, морошка, земляника, малина…

Эта своеобразная викторина Мите понравилась.

Пётр Павлович назвал ещё некоторые растения и познакомил с их свойствами, поговорил о своеобразии сибирской природы и сделал вывод, что в Сибирь нельзя не влюбиться.

– Всё верно, только зимы у нас долгие, – заметил Митя. – Ждёшь, ждёшь тепла, и морозы сильные…

– Да, климат суров, – согласился Ершов, – но разве холод страшен сибиряку. Он к нему привычен. Были бы теплая одежда, хорошая пища и надёжные друзья. Опасен не природный холод, а сердечный: равнодушие, жестокость. Кстати, я написал стихотворение о нашем крае, о себе как сибиряке. Прочесть?

Всё выразили согласие, и Ершов негромко, вдумчиво продекламировал:

Рождённый в недрах непогоды,

В краю туманов и снегов,

Питомец северной природы

И горя тягостных оков,

Я был приветствован метелью

И встречен дряхлою зимой,

И над младенческой постелью

Кружился вихрь снеговой…

Ершов прочёл стихотворение до конца: уверенно, как человек, привыкший к публичным выступлениям, хотя и несколько монотонно. Когда инспектор кончил, воцарилось молчание. Тишину нарушил Деденко:

– Душевные стихи!

– Мне тоже понравились, – признался Менделеев. – Пётр Павлович, не дадите переписать?

– Не возражаю, – разрешил Ершов.

– А не опасно? – подмигнув, поинтересовался Медведенков, – там про какие-то оковы упоминается, политикой пахнет.

– Я имел в виду нравственные оковы, – уточнил Пётр Павлович. – Но если бы употребил слово «оковы» и в прямом смысле, то не ошибся. Не секрет, что наш город – пересыльный тюремный пункт. Здесь всегда было немало ссыльных.

– В Тобольске в 1791 году жил в ссылке писатель Александр Радищев… – сказал Митя, – его сослали в Сибирь за дерзкую книгу о помещиках-крепостниках.

Пётр Павлович внимательно посмотрел на гимназиста поверх очков, подумал: как быстро взрослеют мальчики… Какие речи! Вслух сказал:

– Радищев находился в нашем городе около семи месяцев. Потом его отправили дальше на восток, в Илимск. Перед отправкой дальше на восток он написал стихотворение, исполненное достоинства и мужества, послушайте:

Ты хочешь знать, кто я? куда я еду?

А тот же, что и был, и буду весь свой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Дорогу проложить, где не бывает следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах.

Чувствительным сердцам и истине я в страх

В острог Илимский еду…

– Император Александр Первый милостиво вернул вольнодумца в столицу, – сказал Доброхотов. – Это было в начале нашего века. С тех пор нравы в России заметно смягчились, хотя крепостное право ещё тяготит над крестьянами…

– Как же облегчить жизнь крепостных? – спросил Пашков. – Кто им поможет, новые Радищевы?

– Грядущее скрыто во мгле, – ответил учитель. – История полностью не повторяется. Выдвинутся новые деятели, радеющие за благо народное, но действовать будут иначе… А вам советую: не делайте людям того, чего не желали бы себе. Творите добро!

Пётр Павлович протёр стекла очков носовым платком и посоветовал:

– В гимназии о нашей беседе лучше не распространяться. Могут истолковать превратно. На прогулке мы знакомились только с сибирской флорой…

Компания вернулась в город часам к девяти вечера. Было ещё светло, вступали в свои права белые ночи. Довольные экскурсией гимназисты оживлённо переговаривались и постепенно расходились домой. Инспектор направился в казённую квартиру, находившуюся в одном из флигелей гимназии.

Митя по Абрамовской улице вышел на Большую Болотную, где ещё прогуливались молодые парочки, играла гармошка. Дома он почувствовал усталость и удовлетворение.

Вечерело. За окном в саду ещё перекликались галки, обживавшие прошлогодние гнёзда.

Тайна Кожевниковых

Весна 1846 года наступила в положенный срок. В обычную пору очистился ото льда Иртыш, хотя остатки шуги ещё долго спешили к северу. В мае лес и сады приоделись в молодую листву. На влажных полянах зацвели ландыши. Над речной гладью кружили чайки.

Набирало силу половодье, вода в Иртыше поднялась. На берегу маячили фигуры рыболовов. Митя слазил на чердак, достал хранившиеся всю зиму удочки. Стёр пыль, подёргал лески, пощупал крючки: они слегка заржавели. Подумалось: «Ничего, наждаком протру». В огороде, за банькой, он поднял влажную осиновую плаху. Под ней копошились дождевые черви. Митя набрал их в жестяную банку, подсыпал земли и закрыл крышку. Решил идти к Деденко и позвать его на рыбалку. Однако во дворе объявился Фешка.

– Удить собрался? – не без зависти спросил он. – Стоящее дело. Я тоже хочу, да отец велит лекаря позвать. Посоветуй, к кому обратиться.

– Идём к Свистунову, – предложил Митя. – Он мало берёт с больных, а то и совсем от платы отказывается.

Приятели отправились на угол Большой Архангельской и Абрамовской, где жил доктор. Но дома его не оказалось. Пётр Николаевич вместе с Бобрищевым-Пушкиным гостил у Фонвизиных. Мальчишки пошли туда… У дома Фонвизиных Митя попросил Фешку подождать возле крыльца и подёргал медную ручку звонка. Горничная впустила его в переднюю. Там на вешалке из оленьих рогов грудой висели плащи, пальто, накидки.

В глубине дома женщина пела мелодичный романс под аккомпанемент клавесина:

Минувших дней очарованье,

Зачем опять воскресло ты?

Кто разбудит воспоминанье

И замолчавшие мечты?

Когда у Менделеевых собирались гости, этот романс иногда исполняла сестра Маша.

…Шепнул душе привет бывалый,

Душе блеснул приветный взор.

И зримо ей минуту стало

Незримое с давнишних пор…

Пение окончилось. Раздались одобрительные возгласы и хлопки. Дверь гостиной отворилась. Митя успел увидеть людей, клавесин, белый камин, на котором стояли красивые бронзовые часы.

В переднюю вышел Свистунов и приветливо спросил:

– В чём дело, Митенька?

Услышав, что нужна помощь врача, сказал:

– Посмотрим, что с этим кузнецом… – и написал на листке просьбу своей жене, чтобы дала посыльным его медицинскую сумку. – Наймите, мальчики, извозчика и возвращайтесь с ним сюда. Мы втроём поедем к больному…

И вот они спешат в наёмном экипаже к Кожевниковым. В пути Свистунов рассказывает:

– Вчера я вернулся из Абалакского уезда. Меня пригласили учителя тамошней школы, поскольку уездный лекарь занемог. Да и неопытен он. Ладно, поехал. Побывал в трех волостях. Впечатление самое тягостное. Заболевших – тьма. Лекарств нет. Правда, в волостных правлениях имеются аптечки, но медикаменты в полнейшем беспорядке. В одной посудине хранятся, представьте себе, азотная кислота и скипидар! В общем мешочке – мята, свинцовый сахар и липкий пластырь! Большая часть лекарств – просто мусор…

Постукивали колеса экипажа. Из сказанного доктором ребята усвоили одно: крестьян лечат плохо, а Свистунов – добрый врач, жалеет мужиков и баб.

В Завальной деревне, у избы Кожевниковых, Пётр Николаевич расплатился с извозчиком и вошёл во двор. Появился Северьян и развёл руками:

– Простите, ваше благородие. Полегчало мне, хожу. Не серчайте.

– Рад, что тебе лучше, – успокоил кузнеца доктор. – И не зови меня «благородием», я давно не состою на воинской службе. Можешь обращаться по имени-отчеству – Пётр Николаевич…

– Как угодно, – ответил кузнец. – О доброте вашей наслышаны. Разве другой лекарь поехал бы к нам?

– В Тобольске есть и другие медики, готовые помочь страждущим. Но коль скоро ты выздоровел, я уезжаю.

Кожевников замялся:

– Извольте, сударь, пройти в дом, всё объясню.

Северьян и Свистунов ушли в избу, а Митя и Фешка, посидев на крыльце, подались на улицу. Там пробовали кататься на Жульке. Но собака вывертывалась и даже цапнула Митю за колено. Тогда приятели сели на скамейку рядом с калиткой. По бокам её росли две берёзы. Их вершины были когда-то спилены: они затеняли огород. Теперь стволы вздымались вверх искривлёнными. Среди редкой весенней листвы темнели гнезда.

– Галки птенцов высиживают, – сказал Митя.

– Сороки! – поправил приятель. – Съешь их яйца, если достану?

Фешка начал карабкаться на дерево, но Митя придержал его:

– У них же птенцы будут!

Фешка спустился, сел на скамейку. Митя вспомнил, что в кармане кедровые орешки, и приятели стали их лущить.

– Феш, а какое дело у твоего отца к доктору? – полюбопытствовал Митя.

Тот, не спеша, объяснил:

– Слушай, отец у горна не один обжёгся. Он, как падал, молотобойца сильно толкнул. Тот упал и опалился. Сейчас он больной: у нас на сеннике отлёживается. Ему лекарь и понадобился.

– Чего же молотобоец не в избе?

– На сене лучше. А главное, полиции опасается, он из беглых.

Митя застыдился своей назойливости. Конечно, осторожность Кожевниковых оправдана. Пришлось извиниться и ещё раз пообещать хранить тайну.

Между тем, Северьян и Пётр Николаевич прошли из дома на сенник, взобрались наверх по приставной лестнице. Потом в окне сеновала показался доктор и крикнул Мите:

– Я задержусь. Советую тебе возвращаться домой. Поклон родителям!

– Топай, Митяй! – подхватил Фешка. – Я тебя провожу.

Они расстались только на середине Прямского всхода.

Будни

В мае стаял последний снег на полях. Зацвели тополя. Ветер разносил по городу белый пух. В окрестных болотах уже токовали бекасы. Погода была тёплая, но люди не спешили расставаться с зимней одеждой.

С верховьев Иртыша, освободившегося ото льда, по воде приплыл первый пароход. Его радостно встретили на пристани, кричали «ура»! Паровые суда были еще в новинку. Крючники начали разгрузку парохода. По сходням сошли на берег арестанты, доставленные в каторжный острог.

Из трактиров громче обычного раздавались песни и переливы гармошки: гуляли успевшие продать первый улов рыбаки. Остяки, вогулы, ненцы – народец с низовьев Оби – пропивали добытую за зиму пушнину. Гуляли босяки, приехавшие наниматься в рыболовные артели и получившие задаток… Благородная публика чинно прогуливалась по Большой Пятницкой и другим главным улицам, по бульвару, разбитому на Панином бугре.

Господа наносили друг другу визиты. В гостиных пили чай и шампанское, раскладывали пасьянсы и играли на фортепиано. Во многих домах звучали гитары и либеральные речи. Так было здесь и в прошлом году, и в позапрошлом. Разумеется, перемены в настроении общества происходили. В жандармских рапортах – этих барометрах общественного сознания – упоминалось о спорах по крестьянскому вопросу, о росте интереса к столичным газетам и журналам. Служащие губернского управления, судебной палаты, учителя гимназии, просвещённые купцы – спорили о земельной реформе в России и будет ли новая революция во Франции.

Разговоры на подобные темы велись и в доме Менделеевых, когда в гости к ним приходили Фонвизины, Анненковы, Муравьевы, инспектор гимназии Ершов, преподаватели Доброхотов, Попов, Плотников, Желудков и другие просвещенные люди.

– До каких пор российское общество будет мириться с угнетённым положением своего народа? Мы осуждаем жестокость англичан в колониальной Индии и стараемся не замечать злоупотребления отечественных плантаторов! – возмущался Фонвизин. – Сколько в России крепостнических анахронизмов!

– Вы меня восхищаете, Михаил Александрович! – не без иронии отвечал Пётр Ершов. – Сенатская площадь стоила вам лучших лет жизни, а всё горячитесь. Завидую и благодарю Бога, что я избежал вашей доли.

Услышавший этот разговор Митя по-своему тоже позавидовал Фонвизину. Ссыльный генерал казался не сломленным ударами судьбы. В воображении мальчика рисовалась красочная картина. Зимний Петербург. Медный всадник, знакомый всем по литографиям. Вокруг знаменитого памятника – каре мятежных войск. На него несутся кавалеристы с обнаженными саблями. Мужественно стояли восставшие, пока не грянули картечью пушки…

Трагедия случилось давно, когда Мити ещё не было на свете. И вместе с тем, как бы недавно. Участники мятежа на Сенатской площади сидят теперь в менделеевской гостиной. Из декабристов Мите особенно нравился Николай Басаргин, приезжавший в Тобольск из уездного городка Курган, а потом из Омска, куда того перевели по службе. Он был влюблён в Ольгу Менделееву и женился на ней.

Паше и Мите Николай Васильевич смастерил воздушного змея и, запуская, бегал вместе с детворой, заразительно смеялся. С ним было интересно говорить о физических явлениях в природе, о полезных ископаемых и будущем Сибири.

Басаргин рассказал Менделеевым о своей каторжной жизни в Нерчинском руднике и Петровском заводе, участливо говорил о Вильгельме Кюхельбекере, недавно поселившемся в Тобольске, куда больного поэта перевели на лечение.

Вильгельм Карлович редко выходил из своего жилища, но в один из апрельских дней Митя встретил поэта на Большой Архангельской улице. Одетый в солдатскую шинель, тот брёл, опираясь на трость. Ветер раздувал длинные пряди седых волос, выбивавшихся из-под шапки. У Кюхельбекера была походка совсем старого человека…

Митя подумал, что поэт направляется в лавку Тверитинова за канцелярскими товарами. Но он пошёл к Иртышу, долго стоял на пристани, всматриваясь в заречную даль… Через несколько дней Митя снова повстречал Кюхельбекера, на том же месте. Гимназист нарвал на ближайшей поляне букетик подснежников и, набравшись храбрости, отдал Вильгельму Карловичу, который погладил мальчика по голове и удалился. Митя смотрел ему вслед. Вспомнились слова Ершова: «Кюхельбекер – яркая звезда на тусклом тобольском небосклоне».

Провинциальную будничность разнообразили происшествия, преимущественно невеселые. В половодье прибило к береговой кромке, рядом с Иртышской пристанью, утопленника. В реках, озерах и прудах люди, особенно дети, тонули часто. В распухшем теле опознали исчезнувшего неделю назад коллежского регистратора Пенькова. Один из братьев Худяковых, купец третьей гильдии, был посажен в «холодную» как банкрот. Семинариста Успенского полиция поймала ночью в доме купчихи Белошеевой. Вдова объяснила, что юноша влез в окно по ошибке…

Много было разговоров о женитьбе заседателя Бориса Епифанова на Соломониде Невасиной. Отец невесты Егор Лукич – в прошлом орловский крестьянин – выкупился на волю, был сплавщиком, артельщиком, а затем начал ворочать крупными делами, продавая сибирские меха иностранцам.

Жених был беден, но родом из казанских бояр. Венчали молодых по первому разряду в Богоявленской церкви. Всю неделю продолжался свадебный пир на Малой Болотной улице, где раскинулось невасинское подворье. Богач велел перегородить улицу перед домом телегами. И приказчики пропускали проезжающих и прохожих, если те опрокидывали чарку за здоровье молодых. Баррикаду убрали только по приказу полицмейстера, которому пожаловались обыватели.

А по соседству на Большой Болотной улице сыграли другую свадьбу: Менделеевы выдали дочь Марию за Михаила Лонгвиновича Попова. Выпускник Петербургского педагогического института, он приехал в Тобольск в 1842 году и преподавал в гимназии законоведение. Вместе с другими молодыми педагогами Ершовым, Руммелем и Казанским Попов составил вольнодумную оппозицию Качурину.

…Жениху и невесте вручили букеты ранних цветов. Пётр Павлович Ершов написал приветствие в стихах. Гости пели старинные и новые песни. Михаил Попов играл на гитаре, Пётр Свистунов – на виолончели… Мария Дмитриевна радовалась, что дочь выходит замуж по любви и за порядочного молодого человека.

После осеннего пожара и недавней перестрелки на Завальном кладбище директор гимназии стал подозрительнее. Евгению Михайловичу всюду мерещилась крамола. Он поднимал шум по любому незначительному поводу. Так, в апреле, в саду гимназии, за беседкой подрались Деденко и тот же злополучный Амвросин. Причина? Максим обозвал Захара ябедой, тот обиделся и пустил в ход кулаки. Бойцы едва успели обменяться одним-двумя ударам, как подоспели надзиратели. Обоих посадили в карцер и вызвали родителей.

На следующий день в гимназию приезжал отец Амвросина. После беседы Качурин проводил жандарма до экипажа и, прощаясь, сказал:

– Александр Петрович, я рад нашему взаимопониманию. Кланяйтесь майору.

Поручик, натягивая белые перчатки, выразил надежду, что дети из порядочных семей будут ограждены в гимназии от задир, чьё воспитание оставляет желать лучшего. На педагогическом совете Качурин предложил покарать Деденко. Он снова говорил о падении дисциплины, о том, что, казалось бы, обычная драка двух учеников имеет политический оттенок.

– Вольно же вам везде видеть политику! – не согласился законовед Михаил Попов. – Снизим обоим балл по поведению – и достаточно. Если не ошибаюсь, Евгений Михайлович, настаивая на строгом наказании Деденко, вы опять имеете в виду порку? И почему наказание понесёт только Максим?

– Я уже не раз говорил всем о причинах, по которым третируют гимназиста Амвросина, – рассердился Качурин. – Ставлю вопрос на голосование.

Большинство совета директора не поддержало. Но было ясно: Качурин не оставит Деденко в покое. В тот же вечер Ершов написал короткое послание генерал-губернатору и отправил в Омск с утренней почтой. В нём инспектор обращал внимание князя на излишнюю строгость директора в его отношениях с гимназистами. Письмо имело неофициальный характер: одно время Пётр Павлович работал репетитором детей князя.

Одновременно с письмом Ершова князь Горчаков получил записку Фонвизиной, примерно такого же содержания. Наталия Дмитриевна приходилась жене князя кузиной. Пренебречь её просьбой генерал-губернатор не мог и вызвал Качурина к себе, в Омск:

– Уважаемый Евгений Михайлович, как бы не окрестили тебя «держимордой». Все-таки, гимназия – это не пехотный батальон. Теперь и в столицах воздействуют не только строгостью. Вот накатает Пётр Ершов комедию для театра, вроде гоголевской, да выставит нас на всеобщее осмеяние. Думай и не обижайся. Ступай!

Выражение лица уходившего из губернаторского кабинета директора являло смирение и покорность. Но в его душе кипел гнев, хотя и не сильный. Идя на прием к Горчакову, директор гимназии и не ждал иной встречи.

Вернувшись в Тобольск, Качурин послал одно донесение в министерство просвещения, другое – шефу жандармов, князю Алексею Фёдоровичу Орлову. В обоих он сообщал, что в Тобольске усиливается влияние ссыльных на местное общества. Смута проникает и в гимназию. Он, директор, воспитывая учащихся в духе служения царю и Отечеству, не всегда находит поддержку не только своих учителей и тобольских властей, но и омского генерал-губернатора… А положение серьёзное: в самом Тобольске, на кладбище, произошёл бой жандармов с лесными разбойниками.

Отправив письма, Качурин стал ждать ответы. На порке Деденко он не настаивал и лишь продержал пять часов в карцере. Однако и такой поступок вызвал в среде городской интеллигенции недовольство. «Директор гимназии отличается малоумием», – сказал друзьям Михаил Фонвизин.

Чёлн уплывает вдаль

В начале июня дружно зацвели акации, сирень и рябина. Целую неделю держалась редкая для этой поры жара. Потом хлынул ливень, раскаты грома пугали прохожих, загоняя их в дома. У Менделеевых затворили ставни. Сквозь щели поблескивали вспышки молний. Поля зажгла лампаду и стала молиться. Небеса, словно внимая её просьбе, прояснились: гроза ушла за Иртыш.

Умытая дождем листва ярко зеленела. Малыши пускали в ручейках бумажные кораблики. По городу слонялись компании гимназистов, у которых наступили каникулы. Молодежь развлекалась, как могла. Митя и ещё трое свежеиспечённых пятиклассников прогуливались по бульвару на Панином бугре. Благопристойное хождение им надоело: ребята отошли в сторону, приставили к пню учебник латыни и швыряли в него камни. Это была озорная месть «латынщине».

Митя мог бы «расстрелять» и некоторые другие учебники. Впрочем, на фоне класса он выглядел твердым середняком. По окончании четвертого класса он принёс домой ведомость со следующими оценками: способности – 4, прилежание —3, Закон Божий – 4, русской язык, словесность, логика и законоведение – 3. Тройки были выставлены также по судопроизводству, математике, физике, географии, статистике, латинскому, немецкому и французскому языкам. По истории – 4. По рисованию, черчению, и чистописанию – 2. Средний вывод по успехам – 3. Поведение – 3.

В гимназии вообще скупились на высокие оценки. На второй год не оставляли никого. Неспособного или нерадивого ученика выгоняли из гимназии. Менделеев как твёрдый середняк был переведён в пятый класс (в 1849 году он окончит гимназию, имея пятерки по физике и математике, а по остальным предметам только две тройки – А.Н).

Дома Митя с беспокойством показал родителям годовую ведомость. Иван Павлович посоветовал сыну не слишком огорчаться.

– Существующая система оценок несовершенна, – сказал он. – Отдавать все силы учебе целесообразно в старших классах, когда уже определились интересы гимназиста, его склонность к будущей профессии. Тогда надо сделать всё, чтобы преуспеть в любимом предмете.

– Ты прав – согласилась жена. – И всё же, Мите надо меньше проводить времени на Максимовой голубятне и быть более прилежным и менее вспыльчивым. Он то учителю немецкого языка нагрубит, то латинисту. С одноклассником Захаром Амвросиным часто дерётся. Просто беда! В будущем учебном году я за него примусь…

– Митя начитанный, развитой мальчик. Вспомни, как обстоятельно написал он сочинение о Ермаке? – сказал Иван Павлович.

– Не надо меня убеждать в том, что Митя способный, – ответила Мария Дмитриевна. – Но его способности надо развивать. Иди, Ваня, приляг…

Совет жены отдохнуть не был лишним. В последнее время глава семьи быстро утомлялся, часто болел. По мнению медиков, у него обострилось воспаление легких. Протекала болезнь неравномерно. Близкие надеялись, что выздоровлению Ивана Павловича поспособствует предстоящая жизнь в Аремзянке. В начале каждого лета Менделеевы перебирались в село и к началу нового учебного года, возвращались в Тобольск. В доме уже шли сборы в дорогу. Все помогали Марии Дмитриевне укладывать вещи.

Митя решил перед отъездом попрощаться с Фешкой. В один из июньских дней он проснулся раньше обычного. Когда в гостиной завтракали, матушка сказала:

– Растут, тянутся ввысь наши мальчишки – просто ужас! Я купила им новые рубашки. Наденут, когда поедем в Аремзянское. Дать раньше – запачкают или порвут. А вот сандалии уже сегодня можно надеть: старые почти развалились.

После завтрака братьям были выданы новые, пахнущие кожей жёлтые сандалеты. В них Митя и отправился к Кожевниковым. Правда, вскоре была натёрта пятка. Возле Прямского всхода пришлось сунуть в сандалету подорожник.

На самом верху лестницы Мите повстречался друг семьи Менделеевых Бобрищев-Пушкин, стоявший со своим неизменным зонтом. Ссыльный любовался панорамой нижнего города.

– Здравствуйте, Павел Сергеевич! – поздоровался Митя. – Как ваше самочувствие? Как ваш брат?

– Привет, юноша! Рад нашей встрече, – откликнулся владелец зонта. – Как видишь, бодрствую и радуюсь красоте окружающего мира. А состояние Николая Сергеевича оставляет желать лучшего. Но будем надеяться, что он победит болезнь.

Из рассказов отца и Николая Васильевича Басаргина Митя знал о недуге старшего из братьев Бобрищевых-Пушкиных, здоровье которого подорвала каторга. Он страдал расстройством психики, от гибели его спасала лишь постоянная забота родных.

«Славно, когда брат не бросает брата в беде», – подумал Митя. Он удивлялся тому, что благородство души бывает свойственно человеку, внешне ничем не примечательному. «С наружным совершенством проще, – размышлял мальчик, – вот Софийско-Успенский собор. Его красота очевидна».

Это витание в облаках едва не обернулось для Мити бедой: на Соборной площади он чудом не угодил под стремительно выкатившую из-за угла наёмную пролётку.

– Куда прёшь, раззява! – замахнулся вожжой лихач. – Жить надоело?

Из окна первого этажа консистории высунулся человек в чёрном, крикнул:

– Смотреть надо, куда едешь! Чуть дитё не задавил, да ещё орёшь!

Пролётка умчалась, человек в окне исчез. Митя без приключений дошёл до Кожевниковых. Здесь, как всегда, его встретила лаем Жулька, но, узнав, замолчала. Изба кузнеца оказалась не заперта. Митя заглянул внутрь, там никого не было.

Может, Фешка на сеновале? Митя залез наверх. Там приятно пахло сохнущей травой. Две ласточки метнулись к дверному проёму. Осмотревшись, Менделеев увидел под крышей серый комочек гнезда. Но где же приятель? В углу сеновала спал какой-то человек: немолодой седовласый крупный. Спящий шевельнулся, и Митя торопливо спустился по лестнице. И тут его осенило: «Возможно. это тот самый атаман Галкин!» Рассказы Фешки об обожжённом кузнеце и молотобойце оказались враньём. Так не доверять другу?

На следующий день Митя отыскал Фешку на одном из пустырей и с обидой спросил:

– Ты меня обманул?

– О чём речь? – спросил Фешка, оглянувшись вокруг.

– У вас на сеннике прячется атаман Галкин, а ты лгал про помощника кузнеца…

– У нас на сеновале ты видел батиного молотобойца, – убежденно сказал друг. – Ты что: Галкина в лицо знаешь? Нет? Тогда не болтай

Между тем, лето вступило в свои права и до отъезда семьи в Аремзянку оставались считанные дни. Однажды Фешка явился к Менделеевым на Большую Болотную улицу, вызвал Митю и предложил:

– Приходи сегодня вечером к паромному перевозу у Чувашского поселка. Там в это время окуни и лещи клюют… Мне и судаки попадались. Согласен? Вот и лады. Я тебе свою биту подарю…

Бита вызывала зависть у многих мальчишек и считалась заговорённой, хотя отлита из обыкновенного свинца. В середину Северьян впаял «на счастье» маленькую подковку. Митя давно предлагал продать биту за рубль, но друг не соглашался. И вдруг дарит биту просто так, за здорово живёшь?

Очевидно, Фешка преследует тайную цель. Но какую? Вечером, в девять часов, Митя с удочкой и банкой червей в руках был на условленном месте. Солнце спускалось к горизонту. Татарин-паромщик сплавал в последний раз на западный берег: переправил экипаж и две телеги, сошла на землю кучка людей.

Вечер, тишина. Перевозчик закрепил паром канатом и удалился в свой домик, стоящий неподалеку. Митя пробрался на паром, начал рыбачить. Поплавок сносило по течению, приходилось зашвыривать леску вновь и вновь. Вскоре удилище повело, оно прогнулось. Чуть подождав, Митя рванул снасть вверх, чувствуя, что на крючке рыба, и она упирается о воду плавниками. Рывок! И в воздухе заплясала серебристая добыча!

– Вроде, язь? – обрадовался Митя. – Да, хотя и некрупный!

В садке плескались четыре рыбы, когда он, услышав шаги, обернулся и увидел Фешку.

– Извини, брат, задержался, – оправдывался тот. – Вижу, ты не терял времени даром. Только мне известно местечко более клёвое. Идём!

Мальчики двинулись вдоль песчаного берега, перепрыгивая ручейки, стекающие в Иртыш, а один перешли вброд. На мысу, заросшем камышами, они остановились. Здесь лежал выброшенный половодьем на берег плот, один конец которого мок в реке.

– Здесь будешь удить, – распорядился Фешка. – А я пойду подальше. Там у меня знакомые рыбачат… Мы там будем бить рыбу острогой. За это нынче не хвалят. Так ты свистни, если кто чужой пойдёт. Понял?

Митя кивнул, хотя ему было непонятно, почему надо ловить рыбу острогой, и удастся ли? Для этого необходимы лодка и факел. Рыба стремится на свет, крутится возле борта, тут её и бьют.

Фешка отсутствовал. С реки тянуло сыростью. Закат слабо алел, но было ещё светло. Не клевало. «Где же обещанные судаки? Спят что ли?» Из посёлка Чуваши долетал отдалённый лай собак. Когда они замолкали, слышался пересвист дроздов в кустарнике. Внезапно птицы смолкли. Донёсся хруст ветвей: кто-то сквозь чащу пробирался к реке. Затем возникли три тёмные фигуры. Мите подумалось, как уютно и спокойно сейчас дома.

Но успокоился, узнав в первой фигуре, уверенно шедшей к берегу, отца Фешки – Северьяна Кожевникова. За ним шёл приземистый плечистый человек. Надвинутая шапка скрывала его лицо. Последним был рослый парень в казацком кафтане. Троица остановилась у самой воды.

– Лодка сейчас приплывёт, – сказал кузнец, – Мальчишка – Фешкин дружок. Не тревожься…

С реки послышался скрип уключин. Из пелены тумана, стлавшегося над рекой, возник чёлн. Два гребца направляли его дружными ударами весел. Лодка врезалась в песчаную отмель.

– Вовремя поспели, молодцы! – похвалил коренастый. – Северьян, я твоё добро не забуду… Прощай, брат, – он обнял кузнеца и шагнул в лодку.

Молодой спутник коренастого пожал Кожевникову руку и прыгнул в чёлн, который вскоре исчез в вечерней мгле… Подошедший Фешка, сказал Мите, что Северьян велел им идти в город, у самого кузнеца – дела в посёлке.

Митя и Фешка двинулись в обратный путь. На окраине Тобольска они повстречали жандармский разъезд, скакавший в сторону рыбачьего поселка. Всадники погоняли коней…

– Ищут ветра в поле, – усмехнулся Фешка. – Лошадей загонят.

Вот и Большая Болотная улица. Менделеев предложил другу переночевать в их доме.

– Спасибо, но твоих беспокоить не хочу, – отказался Фешка, – да и батю не предупредил.

Отворивший калитку слуга Яков сообщил, что маменька не спят и беспокоятся. Митя прошёл в гостиную, ожидая головомойку. Но Мария Дмитриевна пообещала разобраться с ним утром. Сын лёг в постель и представил себе, что плывет сейчас по Иртышу в челне, с ним четверо крепких мужчин. Кругом водный простор, волны, ветер, тьма… Митя заснул.

Поначалу он вздрагивал и что-то бормотал. Ему снилось, что плывёт в лодке по широкой реке, похожей на Иртыш. С ним Фешка. Они долго и дружно гребут веслами. Впереди показался незнакомый город: множество храмов, домов. «Феша, куда мы приплыли? Это не Тобольск?» – спрашивает Митя. А приятель отвечает: «К Казани подгребаем… Будешь здесь в университете учиться». «Оставайся со мной», – просит Митя. И слышит ответ Фешки: «Нет, хочу работать дома, в кузне. А ты приезжай на родину, повидаемся. Наш Тобольск – город славный…»

Митя обещает вернуться, говорит, что любит город, всех, кто в нём живёт… «Вот и договорились!» – улыбается Фешка. Он высаживает Митю на берег, и тот идёт к большому не знакомому ему городу…

Снова в Аремзянку

Через два дня бричка Менделеевых вздымала пыль на дороге, убегающей на восток от Тобольска. Мария Дмитриевна снова ехала с сыновьями на лето в село Аремзянское. Вслед катила наёмная пролётка, в которой сидели Иван Павлович, Поля и Лиза. Днём раньше в село отправились две подводы, гружённые домашним скарбом. Маленький обоз сопровождали слуга Яков и кухарка.

Соскучившиеся по простору полей и лугов, по буйной мощи леса, горожане радовались и пробовали петь. Встречный ветерок относил от лошадей слепней и мошек. Кучер Ларион ослабил вожжи, предоставив свободу саврасым, которые шли резвой ровной рысью.

Под ритмичное постукивание колёс Мария Дмитриевна задремала. Сыновья, чтобы не беспокоить мать, молчали. Паша прикидывал, чем будет заниматься летом в Аремзянском. Митя вспоминал: вчера он пошёл на Большую Спасскую улицу, хотел порасспросить Фешку о мужиках, которые уплыли в челне. Каково же было его огорчение, когда он не застал Кожевниковых дома!

Вид избы свидетельствовал, что с хозяевами что-то стряслось. Во дворе не было ни козы, ни собаки. Грядки перед домом потоптаны, а окна и двери заколочены досками.

– Кузнеца и его сына в полицию увезли, – сказал знакомый Яшка-музыкант, – они беглого у себя прятали. Он скрылся, а их поймали. Жалко…

Яшка предложил сыграть с ним в бабки, но Митя, расстроенный, поплёлся домой, гадая, где теперь Северьян с сыном и представил себе их сидящими в тюремной камере. Дома Митя лёг на кровать и заплакал. Он не спустился ужинать.

Мария Дмитриевна поинтересовалась причиной поведения сына, который молчал, а потом рассказал об исчезновении Кожевниковых. Она пообещала переговорить со знакомым доктором, работающим в остроге:

– Дружка твоего, наверняка, отпустили. Зачем им малолетка? Перестань нервничать, иди к столу…

Гостивший Николай Васильевич Басаргин сочувственно сказал:

– Не тоскуй, юный друг! Твой Северьян, судя по всему – мужик умный, крепкий: отбудет срок и выйдет или сбежит на волю. Надо всегда верить в лучшее.

Басаргин сообщил. что поручика Амвросина понизили в звании и перевели служить в Березово. Он уехал туда со своей семьей.

– Желаю тебе хорошо отдохнуть летом. Учёба в старших классах потребует больше сил. Верю, в будущем ты преуспеешь в точных науках: физике, математике или химии. Труд – залог любого успеха!

Такая беседа состоялась у Мити с мужем сестры Ольги перед отъездом Менделеевых в деревню.

И вот семья уже в пути. Экипажи миновали Потапово. Вновь потянулись поля и луга. Начался сенокос, уже работали косари. На зелёном просторе радовали взор разноцветные рубахи мужиков и сарафаны баб. За Чукманкой, в сторону от большака, змеилась полевая дорога. По ней, удаляясь, мчалась на лошадях стайка мальчишек. Митя всмотрелся, и ему показалось, что там Фешка.

– Ларя, милый, останови! – попросил он, и кучер натянул вожжи.

«Значит, он живёт в этой деревне! Мы, непременно, увидимся», – подумал Митя и сказал, улыбаясь, – спасибо, поехали.

Экипажи тронулись. В траве наперебой стрекотали кузнечики. Высоко над полем пел жаворонок…

Приложение

Думаю, читателям будет интересно познакомиться с некоторыми документами того времени, когда юный Менделеев учился в Тобольской классической гимназии. Они были предоставлены мне в сентябре 1982 года тогдашним руководством государственного архива по моей просьбе и частично использованы при написании повести «Жаворонок над полем» – о детстве и отрочестве Дмитрия Менделеева и при её переиздании под названием «Мальчик из Тобольска».

Публикую сведения об учениках Тобольской гимназии с сохранением прежней орфографии и стиля.

Архивная выписка

Ведомость

об успехах и поведении учеников Тобольской гимназии за Академический 1845—1846 год

4-й класс

Менделеев Дмитрий – 13 лет.

Звание родителей – надворный советник

Время поступления в гимназию – 1 сентября 1841 г.

Способности – 4.

Прилежание – 3.

По Закону Божию – 4.

По русскому языку, словесности и логики – 3.

По законоведению – 3.

По судоустройству и судопроизводству – 3.

По математике и физике – 3.

По географии и статистике – 3.

По истории – 4.

По латинскому языку – 3.

По немецкому языку – 3.

По французскому языку – 3.

Средний вывод по успехам – 3.

По рисованию, черчению, чистописанию – 2.

Поведение – 3.

Что пройдено из учебных предметов в течении академического года:

По предмету Закона Божия – в 4-м классе прошли из того же катехизиса нравственную часть – Митрополита Филарета соч., и изъяснения литургии – соч.

По словесным наукам – в 4-м классе прошли теорию слова и теорию катехизиса, первую но руководству Давыдова, а вторую по руководству Пеннинского.

Из законоведения – законы основные, а из законов о состояниях о дворянстве.

Из судоустройства – пройдены государственные учреждения.

По предметам физико-математических наук – в 4-м классе продолжение алгебры до логарифмов.

Из геометрии пройдено до пропорциональности линий по руководству, изданному Г. Гудке.

Из географии – политическая география Российской Империи.

Из истории – древняя история.

Из латинского языка пройдена этимология (слово не разборчиво) до частиц с прибавлением о количестве слов. С латинского переведена статья из хрестоматии. С русского 1-е отделение хрестоматии Блюстина.

Из немецкого языка пройдена 1-я часть грамматики и занимались переводами из немецкого на русский язык.

Из французского языка – в 4-м классе из грамматики первая часть пройдена. Из хрестоматии переведены отделения басен и аллегорий.

Из художеств – в 4-м классе рисовали (слово не разборчиво) головы с оригиналов Академии художеств.

Директор училищ Тобольской губернии – Евгений Качурин

Инспектор Тобольской гимназии – Пётр Ершов

Старший учитель латинского языка – Пётр Резанов

Старший учитель математики – Иван Руммель

Старший учитель истории – Михаил Доброхотов

Старший учитель – Николай Котовский

Старший учитель русской словесности – Александр Плотников

Старший учитель законоведения – Михаил Попов

Младший учитель французского языка – (фамилия не разборчива)

Младший учитель русской грамматики и географии – Гаврило Казанский

Младший учитель немецкого языка – Ричард (не разборчиво)

Выписка верна: 08.09.1982 г.

Директор филиала облгосархива

в г. Тобольске

Н. П. Чугунова

Методист Т. А. Панова

Приложение к отчёту

за 1845—1846 учебный год

Сего 1846 года сентября 1 дня, за прилежание, благонравие и успехи награждаются нижеследующие ученики Тобольской гимназии.

А. Похвальными листами.

Фомин Алексей, Асламов Иван, Чугунов Андрей,

Б. Книгами:

Зданевич Александр, Эт Виктор, Дворников Аристарх, Ильин Пётр, Резанов Николай, Дмитриев Александр, Фомин Илья, Писарев Николай, Медведенков Николай, Словцов Андрей, Капустин Семён, Амвросов Фёдор,

Кроме награжденных, объявляется похвала благонравия:

Михайлову Ивану, Толмачеву Ивану, Боровскому Павлу, Здоренко Василию, Вершинину, Михаилу, Гембачеву Иосифу, Бубанову Федору, Иваницкому Николаю, Забелину Флегонту, Дмитриеву Александру, Менделееву Павлу, Серебрякову Андрею, Трифанову Александру, Бутакову Северьяну, Паутову Павлу, Тверитинову Фёдору, Шишкину Вениамину.

Подарки за рисование:

Паутову Павлу, Губанову Фёдору.

Окончившему курс Немцову Александру объявляется публичная похвала за отличные успехи в искусствах.

Директор училища – Евгений Качурин

Инспектор гимназии – Пётр Ершов

За секретаря – старший учитель Пётр Резанов.

Сего 1816 года сентября 1 дня, по положению педагогического совета, нижеследующие ученики Тобольской гимназии переводятся в высшие классы

С 1-го во 2-й класс

Амвросов Федот

Эт Виктор

Зданевич Александр

Ильин Виктор

Карагаев Пётр

Комин Алексей

Ляшин Павел

Михайлов Николай

Погодаев Николай

Петров Аркадий

Соловьев Николай

Слащав Яков

Толмачев Иван

Аннинков Иван

Из 2-го в 3-й класс

Асламов Иван

Боровский Павел

Дворников Аристарх

Ембаев Илья

Здаренко Василий

Иваницкий Александр

Ильин Пётр

Плотников Николай

Кремлев Григорий

Кремлев Павел

Кремлев Николай

Левантусев Михаил

Михайлов Федор

Сатков Михаил

Тамашевский Николай

Яковлев Николай

Семёнов Александр

Из 3-го в 4-й класс

Балашеев Константин

Барш Захар

Баровский Фома

Вершинин Михаил

Гембачев Иосиф

Губанов Федор

Дмитриев Александр

Завьялов Николай

Иванов Михаил

Иваницкий Николай

Кожевников Николай

Петухов Илья

Резанов Николай

Себякин Константин

Серебренников Михаил

Текутьев Николай

Трифанов Александр

Уткин Александр

Федосьев Михаил

Фомин Илья

Бабушкин Дмитрий

Понамарев Константин

Пителин Илья

Саханский Игнатий

Селиверстов Василий

Из 4-го в 5-й класс

Деденко Максим

Каренгин Никанор

Медведенков Николай

Менделеев Дмитрий

Пашков Константин

Пешехонов Гавриил

Писарев Николай

Путьковский Александр

Лгунов Андрей

Серебреников Пётр

Из 5-го в 6-й класс

Амвросов Иван

Амвросов Федор

Аннинков Владимир

Власов Василий

Дмитриев Павел

Загурский Гаврило

Капустин Семён

Ларионов Николай

Менделеев Павел

Серебряков Андрей

Славцов Андрей

Саханский Егор

Трифанов Николай

Ярцов Абрагам

Из 6-го в 7-й класс

Бутаков Северьян

Паутов Павел

Тверитинов Федор

Шишкин Вениамин

Директор училищ Евгений Качурин

Инспектор гимназии Пётр Ершов

За секретаря старший учитель – надворный советник

Пётр Резанов

Копия верна: 07.09.1982 г.

Директор филиала облгосархива

в г. Тобольске

Н. П. Чугунова

Методист Т. А. Панова

Content

Анатолий Нутрихин
Мальчик из Тобольска
Повесть о детстве Д. И. Менделеева

От автора

Аремзянка

Разбойника поймали

День на исходе

Отец

Семейные радости и тревоги

Лес

В пути

Здравствуй, город!

Корнильевы

В жандармском управлении

Гимназия

Пожар

Ох, эта борьба!

О поджигателях, стихах, римлянах и греках

Экзекуция

Про Ермака

У острога

Базар

Заботы Марьи Дмитриевны

Кулачная потеха

В Потаповском лесу

Качурин сердится

Зимней порой

У майора Петровского

Вакарин

Вальс, вальс…

У Семи Отроков

Идёмте, доктор!

На Кузнечной

В семье

Чувашский мыс

Тайна Кожевниковых

Будни

Чёлн уплывает вдаль

Снова в Аремзянку

Приложение

Ведомость об успехах и поведении учеников Тобольской гимназии за Академический 1845—1846 год

Приложение к отчёту за 1845—1846 учебный год