Бентли Литтл

Запах перезрелой мушмулы

Джонни не любил ночевать в доме своей бабушки.

Она по-прежнему жила в Восточном Лос-Анджелесе, где выросла его мама, но с годами район вокруг ее дома становился только хуже. Заборы и гаражные ворота были разрисованы бандитскими метками краской из баллончика, а по улицам разъезжали низенькие машины, за рулем которых сидели крутые парни с бритыми татуированными головами. Другие его бабушка и дедушка, мама и папа его отца, его американские бабушка и дедушка, жили в Бостоне, и он любил навещать их. По одной причине — они жили далеко, так что визиты к ним являлись отдыхом, семейными делами, куда они летали на самолете, оставались на неделю, виделись с тетями, дядями и двоюродными братьями и развлекались, осматривая достопримечательности. Дом его бабушки и дедушки был полон старых игрушек и игр, в которые он мог играть, и они всегда, каждый раз когда он приезжал, покупали ему новый подарок.

Но его бабушка здесь, в Калифорнии, его мексиканская бабушка, Абуэла,[1] не планировала ничего особенного на те ночи, когда он оставался у нее. Она просто присматривала за ним, чтобы его родители могли провести некоторое время наедине друг с другом. Хотя она могла испечь ему что-нибудь вкусненькое на десерт, но это, пожалуй, и все.

В ее доме тоже особо заняться было нечем. Это был дом пожилой женщины. Никаких игрушек или игр, не было ни компьютера, ни Вай-Фая. У нее даже не было кабельного, только обычное эфирное телевидение.

Хуже всего было то, что она всегда пыталась заставить Джонни играть с соседскими детьми, Оросками, чья мама была одной из лучших подруг его мамы, когда они учились в начальной школе. Ему не очень нравились эти дети, да и он им особо не нравился, но по настоянию Абуэлы ненадолго приходил к ним домой, общался с их мамой на кухне или занимал сам себя на заднем дворе, отбывая положенное время, прежде чем вернуться к своей бабушке.

Единственный день, когда он и соседские дети оказывались на какое-то время вместе, это когда он оставался ночевать в субботу. Его Абуэла, которая не могла выйти из дома без ходунков и стала ходить в церковь в середине недели, чтобы избежать толпы, настаивала, чтобы он присутствовал на мессе в воскресенье утром. Поэтому она неизменно просила мамину подругу сводить Джонни в церковь вместе с ее семьей.

Вот почему он предпочитал ночевать в пятницу.

Тем не менее, в очередной раз родители привезли его после обеда в субботу, и мама радостно сообщила, что они заедут за ним в воскресенье днем.

— Я не хочу идти на мессу, — сказал он ей наедине, шепотом, чтобы бабушка не услышала. — Абуэла всегда заставляет меня ходить в церковь.

Его мама легонько рассмеялась.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Я даже упаковала твой галстук.

— Но…

— Никаких «но», — строго сказал отец.

Итак, на следующее утро ему придется пойти в церковь с Оросками.

Церковь Святой Марии находилась чуть дальше чем в квартале от их дома, и в нескольких минутах ходьбы. Обычно все шестеро шли по улице в парадной одежде, пока не добирались до ступеней церкви Святой Марии, но мистер и миссис Ороско были больны, поэтому они поручили Роберто, своему старшему сыну, позаботиться о том, чтобы его брат, сестра и Джонни благополучно добрались до церкви и обратно. Они доверили ему деньги на чашу для сбора пожертвований, поручив раздать всем по доллару, чтобы каждый из них мог внести свой вклад.

Четверо ребят двинулись по тротуару в сторону церкви Святой Марии. Роберто и Мигель шли впереди, тихо переговариваясь, Джонни держался рядом с Анджелиной позади них, оба молчали, не обращая внимания друг на друга. Они дошли до угла, но вместо того, чтобы перейти улицу и продолжить путь к церкви, Роберто и Мигель повернули налево.

Джонни остановился.

— Эй, куда вы собрались?

Ни один из мальчиков не ответил. Анджелина прошла мимо него, следуя за братьями.

Джонни поспешил, догоняя ее.

— Это не дорога в церковь, — сказал он.

— Мы туда не пойдем, — сообщил ему Роберто.

Он почувствовал вспышку страха, но старался не показывать этого.

— Тогда куда мы идем?

— Увидишь.

Они продолжали идти, пересекли несколько улиц, пока не оказались в районе, где дома были куда менее красивыми. Некоторые из них были предназначены на слом, а другие снесены, оставив после себя пустыри, заполненные мусором. Впереди Джонни увидел еще одного мальчика и девочку, приближающихся с противоположной стороны, оба были одеты в свои лучшие воскресные костюмы. Все шестеро встретились на потрескавшемся тротуаре перед обветшалым оштукатуренным домом с разбитыми окнами и без входной двери. Утро было ясное, но внутри дома было темно и ничего не видно.

Они стояли перед пустым домом, приглушив голоса.

— Он там живет, — сказал Роберто.

— Кто? — спросил Джонни.

— Бог.

— Бог?

— Наш бог.

Очередная вспышка страха пронзила его. Наш бог? Что это значит?

Что бы это не означало, это было неправильно, потому что был только один бог — Бог — и мысль о том, что эти дети поклоняются какому-то другому божеству, живущему по соседству, была за гранью богохульства.

Они, должно быть, дурачатся с ним. Но когда Джонни посмотрел в их лица, то не увидел ничего, кроме полной искренности. Даже новые ребята смотрели на него со спокойной безмятежностью.

Знали ли об этом их родители? Он попытался представить, как отреагирует Абуэла или даже его мама или папа, если они узнают, что он здесь. Он чуть не повернулся и не убежал. Но другие дети уже и так считали его ботаником, и он не хотел давать им дополнительные козыри против него. Он старался, чтобы его голос звучал нормально и спокойно, как будто это был тот тип разговора, который он вел каждый день.

— Я не понимаю, — сказал он. — В этом доме есть бог?

— Наш бог, — повторил Роберто.

Джонни всматривался в одно из разбитых окон, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте.

— Что это значит?

— Нам не нравится бог наших родителей. Вот подумай, тебе нравится тот бог?

— Это Бог, — сказал Джонни. — Все любят Бога. Он любит нас.

— А он знает?

— Он не любит детей, — встрял Мигель. — Вот почему мы создали нашего собственного бога.

Джонни не мог поверить своим ушам.

— Создали своего собственного…

— Он не любит детей, — согласился Роберто. — Он хотел, чтобы один парень убил своего собственного сына.[2] А эта история с Десятью Заповедями?[3] Он убивает всех египетских детей.[4] Всех их! Почему? Что они сделали? Этот парень-фараон убил всех новорожденных еврейских младенцев мужского пола,[5] что было злом. Бог знал, что это зло. И все знают, что это зло. Но разве Бог убил того фараона? Убил ли он взрослых, которые помогали фараону, тех, кто на самом деле совершил убийство? Нет. Он убил детей. Невинных детей, которые ничего не понимают во всей этой политической возне. Он наказал египтян, поступив точно также.

Роберто покачал головой.

— Он безжалостен, этот бог. Он не заботится о детях. Никогда этого не делал и не будет.

— Вот почему мы должны были создать своего собственного бога. Бога для нас.

— Но вы не можете создать бога, — запротестовал Джонни.

Роберто указал на дом.

— Нам удалось. И он там.

Джонни хотел уйти. Все это сводило его с ума. Он не верил ни единому слову, но было ясно, что Ороски и их двое друзей верят, и это пугало. Однако это был плохой район, и он боялся идти в церковь, или в одиночку возвращаться к Абуэле. Ему пришла в голову мысль, что если он вернется раньше, то ему придется объяснять, почему, а он не был уверен, что хочет сдать Ороско их родителям.

По тротуару к ним подошли еще трое детей, одетых в церковную одежду.

Почему он не мог остаться на ночь в пятницу?

Избежать этого было невозможно. Когда Роберто повел брата, сестру и других детей в дом, Джонни последовал за ними.

Первое, на что он обратил внимание войдя через открытую дверь в темную гостиную, был запах. Противный и почти невыносимый, одновременно тошнотворный и приятный. У его Абуэлы на заднем дворе росли фруктовые деревья — как и у большинства домов по соседству, — и он узнал запах перезрелой мушмулы.[6] Он знал, что иногда лузеры, живущие по соседству с его бабушкой, перепрыгивали через задний забор, чтобы украсть фрукты с ее деревьев (ее гуайява[7] всегда пользовалась особенно высоким спросом), и он подумал, что, возможно, кто-то занимается этим здесь и хранит украденные фрукты в пустом доме в надежде продать их позже на углу улицы или на съезде с автострады.

Они прошли в соседнюю комнату. Джонни ожидал увидеть коробки с гниющими фруктами, но не такое зрелище предстало перед ним. Вместо этого маленькая фигурка одиноко стояла в центре черного обгоревшего пола. Свет снаружи из наполовину заколоченного окна проявлял грубую человекоподобную фигурку, сделанную из раздавленных плодов мушмулы, слепленных вместе. Простая круглая голова сидела на примитивном теле, на котором небольшие углубления обозначали местоположение простеньких рук и ног. Всё это творение было не более двух футов[8] в высоту.

Джонни уже видел эту фигуру раньше, хотя и не мог вспомнить, где именно. Она пробудила волнующие чувственные воспоминания. Что-то в этой фигуре испугало его, и он вдруг пожалел, что не вернулся к Абуэле — плохой район или нет, — и не сдал детей Ороско их родителям.

— Давайте сядем, — предложил Роберто.

Анджелина прошла в один из углов комнаты и достала оттуда стопку газет. Она начала раскладывать их по кругу на обгоревшем полу вокруг фигуры из мушмулы, и один за другим дети уселись на газеты, скрестив ноги. Когда Мигель, находившийся рядом с ним, сделал то же самое, Джонни последовал его примеру.

— Кто придет сегодня? — спросил Роберто, когда все уселись. Его речь приняла более официальный, церковный тон.

Один из новеньких, пухлый мальчик в слишком коротких штанишках, сказал:

— Моя сестра. Она должна быть здесь с минуты на минуту.

Они молча ждали.

Снаружи до Джонни доносились звуки окрестностей: проезжали машины, сердитый мужчина кричал по-испански, лаяли собаки. Внутри же не было ничего, кроме их собственного дыхания.

— Артуро? — раздался из передней части дома девичий голос. — Ты здесь?

— Здесь! — крикнул пухлый парнишка.

Девочка-подросток, одетая в персиковое платье и слишком накрашенная, нерешительно вошла в комнату.

— Артуро?

— Сюда, — сказал мальчик.

Когда ее глаза привыкли, она увидела круг детей, сидящих вокруг фигуры из мушмулы. Роберто встал, церемонно взял ее за руку и повел в центр круга.

— Итак, что я должна делать? — спросила она, обращаясь к своему брату.

Ей ответил Роберто.

— Когда я снова сяду, встань над ним.

— Кто этот маленький оранжевый парень?

— Наш бог, — сказал ей Роберто.

Девушка пожала плечами.

— Ладно.

Роберто снова занял свое место. Он кивнул, и подросток встала над маленькой фигуркой. От слепленных фруктов внезапно поднялся рой мошек, взлетевший вверх, под ее платье, которое вздулось, словно накачанное воздухом. Девушка радостно засмеялась. Комната показалась ярче, чем раньше, хотя света заметно не прибавилось.

Теперь все стало яснее. Джонни мог видеть все. Мошки продолжали взлетать с фигурки из мушмулы, кружась между ногами девочки и под ее развевающимся платьем. Ее смех не утихал, и для Джонни он больше не казался счастливым — он звучал безумно. Он обвел взглядом лица других ребят, восхищенно взиравших на это зрелище. Больше всего он хотел быть как можно дальше отсюда.

Он почувствовал, как кто-то ткнул его локтем в бок, и повернулся к сидящему рядом Мигелю.

— Попроси что-нибудь, — предложил Мигель. — Наш бог даст тебе это.

Джонни совсем растерялся:

— Например, что? — спросил он.

— Вот. Смотри. — Мигель встал лицом к сестре Артуро. — Господи, пожалуйста, поставь мне А[9] по математике.

Девушка продолжала смеяться, но под смехом, или из смеха, исходил более глубокий, более нечеловеческий голос, голос, который формировал и искажал случайные звуки ее веселья в слоги, в слова.

«Все сделано».

По комнате пробежала тень. Существо, сделанное из мушмулы, пошевелилось. На какую-то долю секунды рой мошек слетел из-под платья девушки вниз и сел на основание маленькой фигурки, прежде чем снова взмыть вверх.

— Видишь? — сказал Мигель, садясь.

Джонни не был уверен, что ему это нравится. Нет, он был уверен. Ему это не нравилось. Но, один за другим, Ороски и другие дети, которые пришли сюда с ними, вставали и обращались к своему богу, прося победы в бейсболе, наказания хулиганам, нового велосипеда, родителей, которые лучше бы ладили друг с другом. И каждый раз, когда по комнате пробегала тень, смех девушки превращался в слова…

«Все сделано».

… и мошки летели из-под ее ног вниз, касаясь основания фигурки из мушмулы, прежде чем снова взмыть вверх.

В итоге, все поднимались, кроме Джонни.

Все взгляды обратились к нему.

Во рту у Джонни пересохло, он никогда в жизни не был так напуган. Здесь была сила, он чувствовал ее, но не мог избавиться от убеждения в том, что это злая сила. Это был бог, который был создан наперекор Богу. Это было неправильно по определению, само его существование было преступлением против настоящего Бога, который, вероятно, отправил бы всех этих детей в ад. Джонни не мог в этом участвовать. Он должен был уйти, выбежать из этой комнаты и этого дома и убраться отсюда как можно быстрее.

Джонни встал.

Чувствуя на себе давление всех этих глаз, он перебирал в уме список, пытаясь найти самую маленькую, самую тривиальную вещь, которую он действительно хотел.

— Пожалуйста, дай Абуэле кабельное телевидение, — попросил Джонни.

Он отказался называть его «Господом», но это, похоже, не имело значения. Была та же тень, те же слова, вырывающиеся из смеха…

«Все сделано».

…то же передвижение мошкары. Внезапно Джонни охватила эйфория, ощущение того, что все его проблемы решены, что будущее — светлое, чистое и совершенное, и что с ним никогда больше не случится ничего плохого. Через несколько мгновений это ощущение прошло, но не исчезло полностью, и Джонни все еще чувствовал себя хорошо, когда Роберто встал, поблагодарил их бога, взял сестру Артуро за руку и вытащил ее из круга. Она перестала смеяться, ее платье опало и выравнялось, а вся мошкара вернулись на поверхность раздавленной мушмулы.

После этого они расстались. Артуро ушел с сестрой, а Роберто стоял у двери комнаты, как священник после мессы, и благодарил всех за то, что они пришли.

На обратном пути никто из них не проронил ни слова.

Вернувшись, на подъездной дорожке к дому бабушки Джонни увидел машину родителей. Они приехали забрать его пораньше, за что Джонни был им благодарен.

— Мы опоздали, потому что остались после мессы, — сказал им Роберто, когда они приблизились к домам. — Запомните.

— Опоздали? — переспросил Джонни, нахмурившись. Ему было интересно, как они собираются объяснить свое столь раннее возвращение. Их не было всего около пятнадцати минут.

— Прошло уже около двух часов, — сказал Роберто, словно прочитав его мысли. — Наш бог не обращает внимания на наше время.

Они расстались, не попрощавшись. Джонни пошел мимо родительской машины по подъездной дорожке Абуэлы, а Ороски направились дальше к соседнему дому.

Внутри, на диване в гостиной, его ждали родители с широкими улыбками на лицах.

— У нас подарок для Абуэлы, — сказала мама. — Смотри.

Сверху на телевизоре стояла кабельная приставка.

«Пожалуйста, дай Абуэле кабельное телевидение».

Может быть, это был бог.

Джонни взял пульт дистанционного управления, который протянул ему отец, и стал переключать каналы, наблюдая, как мелькают фильмы, мультфильмы и телешоу.

Он улыбался.

* * * *

Джонни даже начал просить разрешения переночевать у Абуэлы. Его родители думали, что это потому, что у нее теперь есть кабельное телевидение, — и это было определенно одной из причин, так как у бабушки был лучший пакет, чем у них. Но чего он действительно хотел, так это снова увидеть бога соседских детей. И попросить его о чем-нибудь еще.

В течение следующих двух месяцев он трижды ночевал в доме своей бабушки. Однажды родители Ороско были заняты, не смогли, или что-то в этом роде — Джонни так и не смог разобраться, хотя и был почти уверен, что Роберто и Мигель имеют к этому какое-то отношение, — и они встречались с другими местными ребятами в заброшенном доме для собственной церемонии. Но в два других воскресенья он ходил со всей семьей Ороско на мессу в церковь. После этого он и дети Ороско переодевались в игровую одежду и делали вид, что собираются играть в баскетбол на школьной площадке. А вместо этого собирались на обгоревшем полу вокруг фигуры из мушмулы. И в те разы с ними были другие ребята. Джонни думал, что, по-видимому, весь день туда приходят и уходят, сменяя друг друга, разные дети.

Бог дал ему видеоигру Ёж Соник,[10] оценки А по всем предметам в табели успеваемости, собственный телевизор и видеомагнитофон в его комнату.

Прошел еще месяц, прежде чем Джонни смог вернуться обратно. На этот раз гниющая фигура была покрыта пушистой серой плесенью и потеряла большую часть своей формы. Она было похоже на кучу гниющего мусора. Теперь невыносимая вонь была скорее гнилостной, чем сладкой.

— Его сезон почти закончился, — грустно сказал Роберто, когда они вошли в темную комнату.

Джонни был в замешательстве.

— Значит… твой бог умирает?

— Он вернется в следующем году, — пообещал Мигель. — Когда мушмула созреет.

Это было правдой. Они обращались с последними просьбами к богу этого сезона. Над заплесневелой фигурой в развевающей юбке стояла девушка, молоденькая тетя по имени Мария. Мошки роились у нее между ног, она начала смеяться и их желания были исполнены. В следующем году появилась еще одна фигура из мушмулы. Джонни понятия не имел, кто ее сделал, и даже никогда не спрашивал об этом. Однажды воскресным утром родители Ороско снова заболели, и Роберто повел их всех в дом.

Там, в центре обгоревшего пола, стоял бог.

В этом году все было по-другому. Тень, проходящая по комнате, была темнее и приносила с собой зимний холод. В смехе старших девочек, которые стояли над богом и передавали его слова, был какой-то маниакальный оттенок — звучало скорее как намек на безумие, чем на радость. Исполнение желаний больше не приносило с собой чувства эйфории, а вместо этого внушало тупое чувство страха, что счет за эти акты щедрости должен быть оплачен и его цена для каждого будет персональной.

И все же Джонни продолжал сидеть в кругу на обожженном полу, продолжал просить у Бога милостей и подарков. Не то чтобы он хотел этого — на самом деле какая-то часть его определенно не хотела, — но визиты к богу были тем, что он делал сейчас, частью его жизни, и он не видел способа выбраться из этого.

Бог дал ему новый велосипед, поездку в Диснейленд.

* * * *

Они переехали, когда Джонни учился в восьмом классе.

Он думал о том, чтобы попросить бога позволить ему остаться, чтобы его семья не переезжала в Финикс, но он боялся сделать это. В том, как все работало, теперь были сбои, побочные эффекты. Он боялся, что если загадает это желание, бог убьет его отца или сделает что-то вроде этого, и они останутся в Южной Калифорнии только потому, что их семью постигнет какая-то трагедия.

Кроме того, хоть Джонни и будет скучать по своей школе и по своим друзьям, часть его хотела уехать. Это дало бы ему повод сбежать от бога, оправдание, что это произошло не по его вине.

А значит, он не будет наказан.

Он не знал, когда у него появилась уверенность, что Бог накажет его за то, что он не посещал его службы, когда оставался ночевать у своей бабушки, но со временем это чувство усиливалось. Джонни даже надеялся, что на деревьях мушмулы появится гниль, плоды не вырастут в этом году, и таким образом бога нельзя будет создать.

Однако тогда было предостаточно мушмулы, и хотя он все еще не знал, кто на самом деле создал это изваяние, маленькая фигура была на своем обычном месте в центре обгоревшего пола.

Последней встречи так и не произошло. Прежде чем они переехали, он и его родители навещали Абуэлу много раз, но всегда были вместе, и он не оставался у нее на ночь.

Когда грузчики наконец упаковали и уехали со всей нашей мебелью, а они поехали за ними следом в машине с последними и самыми личными из своих вещей, направляясь через пустыню в Аризону, Джонни действительно испытал чувство облегчения. Пересекая границу Калифорнии, он почти чувствовал, как ослабевает власть бога над ним. В конце концов, это был маленький бог, местный бог, и его власть не простиралась так далеко. Остановившись пообедать в закусочной, сидя за столом с родителями, он улыбался, чувствуя себя свободным.

Тем не менее, на протяжении старших классов школы и колледжа он часто думал об этом. Абуэла умерла через два года после их переезда, и поездка на ее похороны была единственным разом, когда он вернулся в Восточный Лос-Анджелес. Ороски присутствовали на похоронах — они были ее соседями и друзьями, — но Джонни держался поближе к родителям и, кроме вежливого принятия соболезнований от мистера и миссис Ороско, избегал любых контактов с их семьей. Ему показалось, Роберто, Мигель и Анджелина выглядели несчастными, и хотя по большей части это можно было списать на то, что они присутствовали на похоронах своей соседки, еще они казались худыми и нездоровыми, с осунувшимися лицами.

Он был рад, что его семья уехала.

Но он никогда не переставал думать об этой маленькой фруктовой фигурке в заброшенном доме. Ее невыразительная безликая форма приходила ему в голову в самые неожиданные моменты, и он вспоминал странную эйфорию, которую первоначально испытывал, когда исполнялись его желания, и то, как это чувство постепенно перешло в беспокойный страх.

Библия ошибалась, решил Джонни. Все было наоборот. Бог не создал людей. Люди создали Бога. Или богов. Они придумали тех, кто был им нужен, и их потребность и вера дали этим богам жизнь. И сила. Именно ребята из района Абуэлы, оскорбленные жестокостью христианского Бога к детям, придумали эту альтернативу, это маленькое рукотворное божество, которое исполняло их желания. Но в определенный момент что-то пошло не так, и вместо того, чтобы просто давать им то, что они хотели, оно начало кое-что и забирать у них. Джонни рано выбрался оттуда и сбежал, но хотел бы знать, каково окончательное воздействие на тех детей, которые продолжали посещать сожженную комнату в том заброшенном доме.

Он не так хорошо учился в колледже, как думал, и после окончания учебы оказался в офисной кабинке, не на своем месте, не на той работе, которую действительно хотел. Амбициозная девушка, с которой он встречался, бросила его, переехав в Орегон, чтобы открыть небольшой бизнес со своим другом. Вскоре после этого погибли его родители, неисправные тормоза на их машине во время дождя привели к аварии.

Это была тяжелая пара лет, но в конце концов все наладилось. Он не любил свою работу, но привык к ней и начал встречаться со Сьюзен, оператором по вводу данных в его отделе. Она была милой и доброй, с приятным характером, хотя и не отличалась особой красотой. Прежде чем пожениться, они прожили вместе несколько лет. В медовый месяц Сьюзен захотела поехать в Калифорнию, остановиться в отеле на пляже, съездить в Диснейленд и в студии кинокомпании Universal. Они скоординировали свои отпуска так, чтобы у обоих выпала свободная неделя, и на это время он забронировал пять ночей в отеле в Лагуна-Бич с видом на океан.

Вдобавок к туристическим делам, она хотела увидеть дом его детства, место, где он вырос, и он отвез ее туда, на свою старую улицу в Оранж, где новые владельцы запустили газон и покрасили дом в отвратительный зеленый цвет.

Он старался держаться как можно дальше от восточного Лос-Анджелеса.

Медовый месяц был прекрасен, брак был прекрасен. Они купили дом с двумя спальнями в Месе, а через несколько лет у них родилась дочь. Сьюзен хотела назвать ее Анджелиной. Это имя навевало на него плохие воспоминания…

Анджелина Ороско раскладывала круг из газет на обожженном полу, чтобы они могли сесть

… и он боролся с этим, но Анджелина была именем бабушки Сьюзен, и она так сильно переживала по этому поводу, что в конце концов он сдался.

Анджелина была чудесным ребенком. Умнее и более привлекательнее их обоих, в ней сочетались все их лучшие качества. Джонни и Сьюзен любили ее, сильно и безоговорочно.

Вот почему это был такой удар, когда они узнали, что в девять лет она каким-то образом заболела редкой формой рака мозга.

У них была хорошая медицинская страховка, а в Скоттсдейле имелась клиника Мэйо, куда их направил врач Анджелины, но рак, которым она болела, не поддавался ни химиотерапии, ни облучению. Не было установлено точного курса лечения, что достаточно необычно. Лечение, которое она проходила, было агрессивным и изнурительным, и в течение двух месяцев после постановки диагноза она жила в больнице. Сидя с ней вечерами после работы, он иногда видел в новостях истории о больных детях, которые, разъезжая по стране, собирали деньги, просвещая других о своей болезни, открывая киоски с лимонадом, или собирали подарки для других больных детей. Такие истории всегда злили его. Эти оптимистичные заказные репортажи не имели никакого отношения к реальности Анджелины или других детей в ее палате. Все они лежали в постели день за днем, страдая, в то время как их родители пытались держаться вместе и вернуться к работе, сохранить свою работу и заплатить за необходимое лечение.

До сих пор Сьюзен не проявляла особого интереса к религии, и ее внезапная вера, несомненно, была вызвана обстоятельствами, в которых они оказались. Она начала посещать мессу не только по воскресеньям, но и каждый день, и убедила Джонни присоединиться к ней. Он молился вместе с ней, всем сердцем желая, чтобы было найдено лекарство, чтобы какое-нибудь чудо изменило то, что происходит, но он не верил, что Бог ответит на их мольбы.

Этот Бог.

Однажды вечером в больничной часовне, когда они смотрели на распятого Христа, вошла матушка помолиться, преклонив колени на скамье позади них. Духи, которыми она пользовалась, были сильными и какими-то фруктовыми. Они напомнили запах другого фрукта, запах перезрелой мушмулы. Он вдруг мысленно увидел маленькую фигурку в пустой комнате, вспомнил времена, когда она исполняла его желания, вспомнил ощущение силы, которое проходило через него, проходило через комнату в сопровождении иллюзорной тени. Он слышал смех девочек-подростков, стоявших над маленьким божком, а мошкара роилась у них под юбками.

Джонни вдруг встал.

— Мне надо идти, — сказал он Сьюзен.

— Что? — она споткнулась, вставая с колен, и он взял ее за руку. — Куда идти? О чем ты говоришь?

Он не мог объяснить этого, и она не поверила бы ему, даже если бы он это сделал.

— Я уеду примерно на день, — сказал он.

Теперь она схватила его за руку и потащила из часовни.

— Что? Ты уедешь? Оставишь Анджелину?

— Я делаю это для Анджелины.

— Делаешь что?

— Просто доверься мне.

— Довериться тебе? Джонни…

Этот разговор, в основном односторонний, продолжался из больницы до самой парковки, где он взял обе ее руки в свои и посмотрел в лицо, прежде чем сесть в машину.

— Я не могу объяснить, — сказал он. — Если бы я это сделал, звучало бы безумно. Но, возможно, я знаю, как помочь Анджелине.

— В твоих словах нет никакого смысла!

— Я знаю, — сказал он. — Присмотри за ней, пока меня не будет.

— Джонни!

Потом он сел в машину и уехал.

* * * *

Ороски давно уже уехали. Он узнал от соседей, что семье пришлось нелегко, что девочка…

Анджелина

…умерла, а один из мальчиков сидел в тюрьме за наркотики. Родители потеряли свой дом, оплачивая его адвоката. Что случилось с другим мальчиком, никто, похоже, не знал.

Джонни вернулся в Восточный Лос-Анджелес, чтобы узнать, может ли соседский бог вылечить его дочь, но после того, как услышал об Ороско, ему пришла в голову мысль, что именно из-за его предыдущего опыта с богом и пострадала Анджелина. Он не знал о других детях с других улиц, но жизнь людей, которых он знал, казалось, была разрушена. Как будто все они были наказаны за веру в бога. Возможно, христианский Бог, которому они должны были поклоняться во время месс, был разгневан их отступничеством и покарал их за это.

Или, может быть, это был экстрасенсорный обмен. Может быть, маленький бог извлек из их жизни все хорошее, снабдив их дарами, о которых они просили, желаниями, которые они требовали, оставив позади тьму и пустоту. Если первые половинки их жизни перевешивали в сторону счастья, то вторые состояли из страданий. Рак Анджелины может быть платой за поездку в Диснейленд, новый велосипед и хорошие оценки.

Узнать это было невозможно, но какова бы ни была правда, он не боялся последствий. Теперь, если Анджелину можно вылечить, он сделает все, что потребуется, невзирая на последствия.

Оставив машину на улице перед бывшим домом его бабушки, Джонни пошел по старому знакомому маршруту. Это был сезон мушмулы, и старый район Абуэлы, даже кварталы попавшие под джентрификацию,[11] пахли фруктами. Заброшенный дом давно исчез, его место заняла такерия,[12] но Джонни не сомневался, что бог где-то здесь. Он чувствовал его присутствие, ощущение надежды витало в воздухе, когда он проходил мимо группы детей, играющих на качелях в новом маленьком парке, осязаемый противовес пустоте, которую он чувствовал, проходя мимо церкви Святой Марии.

Некоторые из детей, которые присоединялись к Ороскам в заброшенном доме, по-прежнему должны все еще жить здесь как взрослые, унаследовав дома своих родителей. Джонни медленно пошел в том направлении, откуда приходили другие дети, ища лица, которые могли бы быть старше, но знакомы. Он рассматривал лица мужчин, косящих газоны, женщин, ухаживающих за цветами, пар, размещающих гаражные распродажи. Он заходил в салоны красоты и на этнические рынки, но через некоторое время увидел так много людей, что не был уверен, сможет ли кого-нибудь узнать.

Затем он увидел полную женщину с приметным родимым пятном над правой бровью.

Она выглядела как взрослая версия пухленькой девочки с родимым пятном, которая всегда хотела, чтобы ее родители оставались вместе, хотя Джонни помнил, как Роберто однажды сказал, что нет никаких признаков того, что ее родители собираются расстаться.

Он остановился перед женщиной.

— Привет, — сказал он.

Она подозрительно посмотрела на него.

— Да?

— Меня зовут Джонни. Моя Абуэла жила рядом с Оросками.

Женщина попыталась скрыть свои эмоции, но блеск в ее глазах подсказал ему, что она точно знает, кто он такой.

— Помнишь тот дом, куда мы ходили по воскресеньям вместо мессы?

Она покачала головой и попыталась пройти мимо него.

Он преградил ей путь.

— Мне нужно найти его, — сказал он, понизив голос. — Мне нужно найти его.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он начинал отчаиваться.

— У моей дочери рак. Она скоро умрет. Мне нужно ее вылечить.

— Моя дочь мертва! — она выплюнула слова ему в ответ. — И мой муж тоже!

Она протиснулась мимо него.

— Я не хочу с тобой разговаривать!

Джонни смотрел ей вслед. Он понимал ее боль — это была и его боль тоже, — но отказывался сдаваться. Время было потрачено впустую. Вместо того, чтобы остановиться, чтобы сформулировать четкий план, он немедленно начал ходить взад и вперед по окрестным улицам, стуча в двери, надеясь встретить кого-то еще, кого он помнил или кто помнил его. Поиски оказались бесплодными. Никто не выглядел даже отдаленно знакомым. Через несколько часов он сделал перерыв и купил себе колу в круглосуточном магазине. Стоя на улице с напитком в руке, он отчаянно пытался придумать, что же ему делать дальше, когда понял, что завтра воскресенье.

Воскресенье.

Он почувствовал небольшой прилив надежды. Если бог из мушмулы — или любой другой бог, — все еще был здесь, то в воскресенье его должны были посещать. Все, что ему нужно было сделать, это найти группу детей, одетых для церкви, но не идущих в церковь, и следовать за ними до места назначения. Но ему придется быть осторожным, осмотрительным. Это бог детей, а он больше не был ребенком. Они не пустят его внутрь. Он не сомневался, что если сумеет проникнуть внутрь, то сможет обратиться к богу за лечением, но помнил, как тщательно они с Оросками скрывали свои визиты и защищали все знания о боге от взрослых.

Он провел ночь в дешевом и довольно пугающем мотеле. Чтобы убедиться, что нет никаких новостей об Анджелине, позвонил Сьюзен со своего мобильного. Дома все было по-прежнему, и это было лучшее, на что он мог надеяться в данных обстоятельствах. Утром он проснулся рано, наполнил бензобак своей машины и медленно покатил по улицам старого района Абуэлы. Несколько человек, которых он видел на тротуарах, были либо бездомными, либо направлялись в церковь Святой Марии, либо в корейскую церковь неподалеку. Однако он не сдавался и в конце концов нашел то, что искал, — хорошо одетых мальчика и девочку, скорее всего брата и сестру, идущих к церкви Святой Марии.

И дальше мимо нее.

Он припарковал машину на середине следующего квартала и вышел, оставаясь далеко позади, но следуя за братом и сестрой по тротуару, стараясь казаться непринужденным и не привлекать к себе внимания, зная, как это будет выглядеть со стороны. В уме он перебирал различные сценарии и возможные подходы, способы, с помощью которых он мог бы увидеть нынешнее воплощение бога без того, чтобы дети не позвали на помощь и его не арестовали как преследователя и педофила.

К сожалению, оказалось, что брат и сестра как раз возвращались домой, может быть, из другой местной церкви, а возможно, из дома своих родственников. Они вошли в передний блок дуплекса, возбужденно разговаривая по-испански с измученной заботами женщиной, которая встретила их в дверях.

Какое-то шестое чувство заставило ее посмотреть на него, когда он проходил мимо, ее глаза подозрительно сузились. Он целеустремленно прошел мимо, как будто у него была определенная цель и он опаздывал на встречу.

Боясь снова пройти мимо апартаментов, он обошел весь квартал и удрученно вернулся к машине. Утро выдалось неудачным, и он начал задаваться вопросом, не угасла ли за эти годы вера в бога.

И что, если так оно и было?

Но это еще не значит, что его невозможно воскресить.

Эта мысль мгновенно оживила его. Может быть, соседские дети больше не ходят тайком, чтобы поклоняться своему самодельному божеству, но, возможно, они ему и не нужны. У него была вера, желание и потребность, достаточные, чтобы привести в действие весь арсенал богов.[13] Повинуясь внезапному порыву, он проехал около мили на восток, туда, куда еще не добралась джентрификация. Дома были обветшалые, их окна были защищены кованым железом, кирпичные стены, раскрашенные граффити, защищали их задние дворы. Это был тот самый восточный Лос-Анджелес, который он помнил. Он некоторое время кружил по боковым улочкам в поисках чего-нибудь подходящего для своих целей.

В конце концов он нашел его в квартале, где несколько домов были снесены, а остальные помечены для сноса — пустой дом, разрушенный огнем. На заднем дворе, рядом с гаражом без дверей, в конце подъездной дорожки, он увидел мушмулу, полную фруктов.

Джонни подъехал к обочине и вышел из машины, направившись прямо на задний двор заброшенного дома, не заботясь о том, что его кто-нибудь увидит, думая только об Анджелине, лежащей на больничной койке. Большинство плодов мушмулы сидело высоко на дереве, но ветви были тонкими, и он допрыгивал до самых нижних, ломая их и отскакивая в стороны, когда целые секции падали на мертвую бурую траву. Мушмула росла гроздьями, и на ветвях были буквально сотни маленьких желто-оранжевых плодов. Присев на корточки, он начал срывать гроздья, бросая их в кучу справа от себя. Когда он сорвал еще две длинные ветки, создалось впечатление, что теперь у него есть то, что ему нужно. Он начал таскать охапки слипшихся плодов в сгоревший дом, укладывая в комнате с единственным окном, выходящим на сторону участка.

Как только вся мушмула была принесена внутрь, он опустился на колени и начал раздавливать ее между пальцами, бросая липкую массу на пол перед собой.

Он слепил размятые фрукты в нечеткую человекоподобную форму.

Хотя она лишь мельком походила на бога, которого он помнил, он пристально взирал на фигуру и верил в нее.

Теперь ему лишь оставалось найти девушку, а вот с этим будет сложнее. Он подумал о том, чтобы попробовать выбрать одну через приложение для знакомств или даже позвонить молоденькой девушке-водителю Убер, а затем заплатить ей дополнительно, чтобы она сделала то, что ему нужно, но полученные результаты могут быть рискованными и оставят след, по которому можно его отследить. Он вспомнил сестру Артуро, первую девушку, которую он увидел прислужницей бога, и решил, если сможет, найти такого же распутного подростка. Воскресенье, вероятно, было не самым лучшим днем для этого, но он пошел на бульвар Уиттиер, где были магазины и рестораны быстрого питания, затем в различные парки, ища девушку, которая бы подошла под это дело.

На самом деле было довольно много подходящих подростков, но почти все они были одеты в брюки. В конце концов он нашел одну, одетую в платье-куколку, которая стояла у винного магазина и курила. Она не могла быть старше шестнадцати лет.

— Привет, — сказала она, увидев, что он подходит. — Не могли бы вы угостить меня пивом?

— Нет, — ответил он ей. — Но мне бы не помешала небольшая помощь, если ты не против. Это будет стоить твоего времени.

— Вы хотите, чтобы я отсосала? — спросила она голосом, которым пыталась быть соблазнительной, но промахнулась на милю.

— Нет, — ответил он. — Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что другое.

— Я не буду этого делать…

— Это не секс, — пообещал он ей.

Она бросила сигарету и нахмурилась, начиная что-то подозревать.

— Тогда чего же вы хотите?

— Мне просто нужно, чтобы ты поехала со мной в дом. Буквально, ты просто постоишь там несколько минут, а потом я отвезу тебя обратно. Я заплачу тебе… — он достал бумажник и посмотрел, сколько у него денег. — Сорок долларов.

— Только за то, что постою там.

— Верно.

Она казалась растерянной.

— Вы собираетесь фотографировать или…

Джонни начинал раздражаться. Сколько времени осталось у Анджелины?

— Если ты не хочешь этого делать, я найду кого-нибудь другого. — Он повернулся и направился к машине.

— Я сделаю это, — сказала девушка, спеша за ним.

Он продолжал идти.

— Хорошо. Залезай.

Она нервно болтала, пока они ехал обратно к дому, ее дыхание пахло сигаретным дымом, но он не обращал на нее внимания, не слушал, преисполненный надежды, которой не испытывал с тех пор, как услышал диагноз своей дочери.

— Почти приехали, — сказал Джонни, сворачивая на практически пустую улицу.

— Ты живешь здесь?

— О, это не мой дом.

Девушка внезапно замолчала.

Он свернул на подъездную дорожку.

— Мы идем туда, — сказал он ей.

Она лихорадочно оглядела снесенные бульдозерами участки и обреченные дома и краска отхлынула от ее лица.

— О Боже мой! Вы собираетесь убить меня!

Она уже достала телефон и отчаянно стучала по экрану.

Он забрал у нее телефон и бросил его на заднее сиденье.

— Я не собираюсь тебя убивать.

— Я знала, что с вами что-то не так! Надо было доверять своим инстинктам!

— Все, что тебе нужно сделать, это постоять там. Как я и сказал.

— Это приложение, которое я нажала, вызывает полицию! Они знают, где я! Они едут за мной!

— Тогда нам лучше поторопиться, — сказал он.

Джонни не поверил ей, но в том состоянии, в котором она находилась, было трудно заставить ее сотрудничать, и чем быстрее они покончат с этим, тем лучше. Он даже подумал вернуть ее обратно и найти кого-то другого, кого-то более посговорчивее.

Но он был так близко.

И хотел довести это дело до конца.

— Пошли, — сказал он, выходя из машины.

Джонни почти ожидал, что она убежит, но она выбралась с пассажирского сиденья и испуганная, пошла впереди него. Он провел ее через открытую боковую дверь, через то, что когда-то было кухней, в комнату, где ее ждал бог. Снаружи, издалека, но все ближе и ближе, он слышал вой сирен.

Она сказала правду.

Девушка заплакала.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? Пожалуйста, не убивайте меня. Пожалуйста!

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда.

Вой сирен стал громче.

— Видишь эту… штуку? — сказал он, указывая на сделанную им фигуру. — Я хочу, чтобы ты встала над ней.

— И зачем?

— Просто постой там минутку. Потом все закончится.

— Все закончится? Я буду мертва?

Она начала кричать.

— Помогите! — орала она. — Помогите!

Джонни дал ей пощечину.

— Прекрати!

Сирены были уже очень близко.

— Встань над ним! — приказал он.

Девушка все еще плакала, но сделала, как ей было сказано.

Возможно, ничего не выйдет. Может быть, фигуру нужно было оставить на некоторое время. Мушмула явно не пробыла там достаточно долго, чтобы привлечь мошкару. Нужны ли ему мошки?

Снаружи остановились машины, как минимум две, сирены отключились на пике громкости. Мигающие красные и синие огни проникали через разбитые окна, отражаясь от обугленных стен.

Девушка все еще плакала? Или она смеялась? Он не мог сказать наверняка.

Полицейские выкрикивали непонятные приказы, но Джонни не был уверен, обращались ли они друг к другу или к нему.

Юбка девушки вдруг взметнулась вверх.

Смеялась. Она определенно смеялась.

Он услышал шаги в передней комнате, сопровождаемые громкими голосами.

Сейчас или никогда.

Он тяжело опустился на обожженный пол, глубоко вздохнул и обратился к фигуре.

— Господи… — начал он.

Ⓒ The Smell of Overripe Loquats by Bentley Little, 2016

Ⓒ Игорь Шестак, перевод, 2019

Примечания

1

abuela (исп.) — бабушка.

2

Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе. (Быт. 22, 1–2)

3

Из второй заповеди:…ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. (Исход 20:5–6)

4

В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное из скота. (Исход 12:29)

5

Тогда фараон всему народу своему повелел, говоря: всякого новорожденного [у Евреев] сына бросайте в реку, а всякую дочь оставляйте в живых. (Исход 1:22)

6

Мушмулá, или Лóква — небольшое вечнозелёное дерево или кустарник подсемейства Яблоневые семейства Розовые (Rosaceae). Декоративное и плодовое растение. Родина — влажные субтропики Китая и Японии, где растёт, как правило, на горных склонах. Используется в ландшафтном дизайне в открытом грунте, но также выращивается как комнатное растение на балконах, террасах, верандах, патио и т. д. Мушмула является единственным фруктовым растением субтропиков, которое цветет осенью и вызревает в зимне-весенний период. Плоды мушмулы очень гармоничного вкуса, слегка напоминают вкус сочной груши и черешни с кисловатым привкусом и нотками цитрусовых, персика и манго разной степени выраженности, в зависимости от степени зрелости и сорта. При сборе урожая следует учитывать тот факт, что плоды мушмулы, сорванные недозрелыми, не доспевают сами: они остаются очень кислыми и быстро жухнут, теряя вкусовые качества.

7

guayabas (исп.) — вечнозеленое дерево семейства миртовых. Растет в тропической Америке, культивируется во многих тропических странах. Кисло-сладкие сочные ароматные плоды обладает очень необыкновенным вкусом, похожим на смесь из груши, крыжовника и персика. По своей дешевизне, фрукт занимает второе место после бананов.

8

2 фута — около 60 см.

9

Большинство колледжей и университетов в США, также как начальные и средние школы, используют буквенную систему для оценки успеваемости. В этой системе, А означает «отлично», B — «хорошо», C — «удовлетворительно», D — «плохо» и F — «провал». Каждая оценка, кроме F, может быть с плюсом или минусом, означающими «промежуточный» уровень. Например, B- это не очень хорошо, но не удовлетворительно. A = 4.0 B = 3.0 C = 2.0 D = 1.0 F = 0.0 Если с + или с —, то их обычно считают, как соответственно x.3 и y.7. Например, так как B = 3.0, то B+ = 3.3 и B- = 2.7.

10

Sonic the Hedgehog (Ёж Соник) (1991) — видеоигра в жанре платформер, разработчика Sonic Team, одного из подразделений корпорации Sega.

11

gentrification — облагораживание района (джентрификация). Постепенное вытеснение малоимущих из городского района и его заселение людьми со средним и высоким достатком. Осуществляется путем улучшения качества и перепланировки жилья, увеличения жилищной платы или налога на недвижимость.

12

taqueria: такерия (мексиканская забегаловка, где продают лепешки тако, а иногда и буррито).

13

Духовное оружие и доспехи Бога. (Ефесянам, 6:10–17)

Content

Бентли Литтл
Запах перезрелой мушмулы

Примечания