Ники Пау Прето

Корона из перьев

Моей матери, рыжеволосой королеве-воительнице, научившей меня не только летать, но и сражаться.

Как поступили великие воины, когда солнце рухнуло с неба?

Они оседлали его дикое пламя и полетели.

Древняя пирейская пословица

Когда-то у меня была сестра. Знай я тогда то, что мне известно сейчас, ни за что бы не полюбила ее. Но выбираем ли мы, кого любить?

Nicki Pau Preto

CROWN OF FEATHERS

Печатается с разрешения литературных агентств Hodgman Literary и Andrew Nurnberg.

Text copyright © 2019 by Nicki Pau Preto

Jacket Illustration copyright © 2019 by Kekai Kotaki

© Н. Абдуллин, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Глава 1

Вероника

Веро́ника собирала кости.

Обугленные кости оленя, зажаренного на вертеле; ломкие и сухие, как пла́вник, вываренные ребрышки. В гнилом салате и картофельных очистках Вероника откопала крохотные и острые, как кинжалы, рыбьи косточки, а еще птичьи – полые и хрупкие.

Сидевший у Вероники на плече маленький филин с отвращением ухнул. Вероника тихо шикнула на него и, сложив птичьи кости в корзину, встала.

Было поздно, и вечерняя прохлада обещала ночную стужу. На деревенских улицах было пусто и тихо – никто не видел, как одинокая девочка роется в помойных кучах. Облака отливали серо-стальным, скрывая полную луну, – в такой темени ничего не разглядеть, потому-то Вероника и призвала в поводыри филина. Он зорко видел в ночном мраке и, проникая в разум девочки, подсказывал, где переступить через камушки и булыжники, а где – пригнуться под низко нависшими ветками. Правда, впопыхах Вероника все равно спотыкалась: Вал велела спешить, а заставлять ее ждать – себе дороже.

От возбуждения, подгоняемая сильным страхом: а вдруг сегодня та самая ночь? – кровь быстрее бежала по жилам.

Выдыхая облачка пара, Вероника возвращалась к хижине, где жила вместе с Вал. Домик был небольшой и стоял заброшенным, когда девочки на него набрели: ярко-синяя краска на двери облупилась, сломанные ставни повисли; должно быть, в теплое время года он служил пристанищем для охотников, а в дождливую зиму пустовал. С каждым днем погода становилась суше и теплее, так что вскоре, наверное, придется искать новый дом.

При виде хижины у Вероники внутри все сжалось. Когда она уходила, из трубы столбом валил дым, а сейчас от него остались призрачные лоскутки. Значит, время на исходе.

Подбежав к порогу и настежь распахнув хлипкую дверь, Вероника ворвалась в единственную комнату. Внутри было очень темно, если не считать рыжих проблесков в тлеющих углях. Стоял удушливый запах дыма, на языке ощущался вкус пепла.

Вал стояла посреди комнаты у круглого очага. Резко обернувшись, она нетерпеливо выхватила у сестры корзинку и уставилась на содержимое.

Презрительно фыркнула:

– Все, на что ты способна… – сказала она, отшвырнув корзинку в сторону. Половина косточек рассыпалась по утоптанному земляному полу.

– Сама велела спешить, – напомнила Вероника, заглядывая в очаг: огонь под слоем свежего топлива горел жарко. И подпитывали его не вываренные или обугленные косточки животных, а крупные и белые кости.

На вид человеческие.

Проследив за взглядом сестры, Вал ответила на незаданный вопрос:

– Ты все равно задержалась, мне пришлось самой искать.

Несмотря на жар в комнате, по спине Вероники пробежал холодок. Она плотнее запахнулась в шерстяной платок, и филин-проводник, о котором она совершенно забыла, взъерошил перья.

Сестра заметила движение под покровом, и Вероника замерла, чувствуя, как в тревожном ожидании покалывает каждый мускул в теле. Разозлится ли сестра, как обычно, или позволит птице остаться?

Филин под взглядом Вал нервно переступал с лапки на лапку. Вероника попыталась успокоить его, хотя сама не могла унять тревогу. Миг – и, вскользь оцарапав плечо Веронике, филин бесшумно вылетел в распахнутую дверь.

Вероника закрыла дверь, не смея обернуться, страшась грядущей ссоры. Обе сестры были анимагами – общались с животными, – но смотрели на дар совершенно по-разному. Для Вал животные – инструменты, с которыми и обращаться надлежит соответственно: понукать, заставлять, ставить ниже себя.

Вероника, напротив, видела в них равных.

– Любовь к ним ослабляет, – предупредила Вал, сидя на корточках у очага, спиной к Веронике. Она добавила в набирающий силу огонь несколько мелких собранных сестрой косточек: аккуратно уложила их вокруг пары серых, в разводах копоти яиц. Яйца покоились в ложе раскаленных углей вперемешку с костями и пеплом. Пламя лизало их гладкие бока.

Лица Вал Вероника не видела, но знала, что в глазах сестры горит блеск воодушевления. Вероника медленно и раздраженно вздохнула. Сколько можно об этом?..

– Для наездников птицы не были питомцами, с которыми надо сюсюкаться. Фениксэры были воинами, и с птицами их связывала не любовь, а долг. Честь.

Фениксэры. Всякий раз, как Вал упоминала наездников, анимагов, связанных с фениксами, в сердце Вероники вспыхивал огонь возбуждения. С древнепирейского слово «фениксэры» буквально переводилось как «повелители фениксов», о чем Вал не уставала напоминать. Наездниками становились только анимаги, потому что лишь с помощью магии можно помочь легендарной птице вылупиться, а потом разговаривать с ней и летать.

Вероника лишь о том и мечтала, чтобы стать наездницей. Как королевы-воины древности. Рассекать небеса верхом на фениксе, быть свирепой и отважной, как Лира Защитница или Авалькира Эшфайр, увенчанная тиарой из перьев.

Однако последние наездники парили в небе Золотой империи больше шестнадцати лет назад. Почти все сгинули в Войне крови, когда Авалькиру и ее сестру Феронию стравили в борьбе за трон. Выживших заклеймили предателями – за ними охотились, ловили и казнили. Больше нельзя было творить анимагию без учета и неподъемной пошлины. Анимагам вроде Вероники и Вал приходилось жить в грязи и таиться, скрывая дар, из постоянного страха, что их поймают и отправят на подневольную службу.

В дни славы наездники были элитными гвардейцами, и для Вероники в детстве одна мысль о них служила маяком надежды. Бабушка обещала, что однажды наездники вернутся и анимагам станет нечего бояться. А когда бабушка умерла, Вероника поклялась сама стать наездницей. Она хотела стать светочем для бедных, одиноких, вынужденных скрываться анимагов. Обрести силу и средства защищать таких же, как она и Вал, в бою. Силу, без которой она не сумела защитить бабушку.

Может, наездников как воинского ордена и не стало, но если хочешь стать фениксэрой, нужны всего лишь две вещи: дар анимагии и феникс.

Вероника обошла Вал и присела у очага. Яйцо феникса уместилось бы в сложенных ладонях, а видом и цветом оно до того напоминало камень, что ничего не стоило его проглядеть. Такой у него защитный механизм, объясняла Вал, чтобы птица могла отложить яйца в тайном месте и оставить на долгое время, пока не вернется сама – или пока его не отыщет анимаг, чтобы помочь птенцу вылупиться. Часто сами наездники устраивали схроны с яйцами внутри статуй или в священных местах, однако многие такие тайники империя разорила еще в войну.

Годами Вероника и Вал искали яйца: обшаривали каждый обветшалый храм, каждую брошенную заставу наездников или забытое строение, какие только встречались. За еду покупали сведения, сбывали караванщикам краденые ценности, а порой Вал расплачивалась подальше от глаз сестры. После смерти бабушки Вал твердо вознамерилась убраться с Вероникой подальше из Аура-Новы, столицы империи, уйти в Пиру, вот только далось это нелегко. Сразу после войны выезды из империи плотно стерегли, ведь многие союзники Авалькиры бежали от преследования в Пиру. Да и после, страшась рабства и бедности из-за налога на магию, многие пытались выбраться следом. Некогда Пира была провинцией, но под предводительством Авалькиры Эшфайр отделилась. С гибелью коронованной перьями королевы она превратилась в опасное место, где не властен закон империи. И все же для анимагов там было спокойнее.

Без нужных бумаг нечего было и думать о том, чтобы пересечь границу. К тому же Вероника с Вал – анимаги, если бы их дар раскрыли, то запрягли бы в ярмо. Вот и приходилось мотаться в пределах империи: Вал была главной, а Вероника следовал за ней. Спали в канавах, на крышах, под открытым небом – в дождь и в зной. Вал то и дело куда-то пропадала, порой на несколько дней, а возвращалась в крови и с кошелем денег в руках.

Наконец тяжкие дни завершились: девочкам удалось уговорить одного купца за мзду, чтобы провез их контрабандой с караваном в Пиру, на родину родителей. Вероника знала, что когда-нибудь судьба их изменится, и вот спустя несколько долгих месяцев ожидания оправдались. В обветшалом храме, глубоко в лесах Пиры Вал отыскала два идеально сохранившихся яйца феникса. По одному на каждую из сестер.

От одной мысли об этом у Вероники защипало в глазах, навернулись слезы. Она с трудом сдерживала чувства. Всякий раз, стоило Веронике подумать о том, чем они занимаются, и позволить себе восторженную улыбку, как Вал неизменно осаждала ее, холодно напоминая о правде: не всегда из яиц вылупляются фениксы. Не всегда феникс внутри соглашается на узы, а то и вовсе умирает еще до рождения.

Даже сейчас Вал, глядя на яйца в очаге, не улыбалась, не радовалась. Они будто и не вызревали вовсе, а лежали на погребальном костре.

В огне стрельнула кость, и в воздух взметнулось облачко пепла. Вероника, чтобы не вдохнуть прах мертвеца, задержала дыхание и очертила круг на лбу.

– Прекрати, – одернула сестру Вал, схватив за руку. Ее прекрасное и жестокое лицо напоминало маску: темная кожа в красных и рыжих отсветах пламени, перемежаемых тенями. – Нельзя всуе применять Глаз Аксуры. Это для крестьян и рыбаков. Ты выше этих глупостей.

Вал в богов особо не верила, но Аксура особенно почиталась у пирейцев – и укротителей фениксов, – и сестра обычно позволяла Веронике молиться ей, возносить благодарности. Хотя при виде мелких суеверных жестов задирала нос и делала вид, будто они с Вероникой выше селян и рабочих, среди которых и прожили всю жизнь. С детства у сестер не было приличного дома, они ютились в трущобах Теснины, беднейшего района Аура-Новы. И вот они сидят на корточках в чужом доме. Ну, и кто они, если не нищие?

– Ты поела? – решила сменить тему Вероника. На лице Вал снова застыло фанатичное выражение. Под глазами набухли мешки. Ей было всего семнадцать, но измождение делало ее старше. Вероника тихонько отодвинулась от очага и порылась в ящиках с припасами, которых оставалось уже совсем мало.

– Перекусила соленой рыбой, – ответила Вал знакомым отстраненным тоном. Она всегда говорила так, когда слишком долго смотрела в огонь.

– Вал, рыба закончилась два дня назад.

Сестра в ответ повела плечом, и Вероника вздохнула. С тех пор, как нашлись яйца, Вал не ела. Умная и изворотливая, она частенько забывала, что в жизни есть и простые дела. Готовить еду, чинить одежду, следить за отдыхом и чистотой в доме приходилось Веронике. Вал же мысленно пребывала где-то очень далеко: либо в местах и с людьми, что давно сгинули, либо в мечтах о грядущих свершениях.

Продолжая рыться в припасах, Вероника откопала почти пустой мешок из-под риса. Надо найти что-нибудь достойное для обмена в деревне, а иначе придется голодать.

– Сама знаешь, что не придется, – сказала Вал, глядя в огонь.

Осознав ошибку, Вероника закрыла глаза. Она позволила себе думать открыто, ее размышления мог прочесть любой – и их считала Вал. Если способность мысленно общаться с животными, как у Вероники с Вал, встречалась часто – по словам Вал, в империи примерно у каждого десятого, а в Пире и того чаще, – то способность проникать в умы людей обнаруживалась реже, чем яйца феникса. Наделенных ею называли тенемагами. И уж совсем редко такой дар получали сразу два ребенка в семье, как Вал и Вероника. Тенемагия – не анимагия, по наследству не передается и, насколько знала Вероника, для большинства она миф: ею владели древние пирейские королевы и давно почившие герои старых легенд и эпосов.

Анимагия и так вне закона, магам приходилось осторожничать, а уж сестрам-тенемагам осторожничать приходилось вдвойне. Ведь если на анимагов в Пире смотрели сквозь пальцы, то за тенемагию Веронику с Вал непременно сдали бы властям. На всякую легенду о королеве – укротительнице феникса, обладавшей необыкновенной способностью отличать правду ото лжи, был рассказ-предостережение о злой ведьме, растлевающей души и порабощающей умы. По большей части, подозревала Вероника, это все чушь, но люди чураются необъяснимого. Так что Вал и Веронике для собственной же безопасности лучше было держать дар в тайне.

Однако Вал это, конечно же, не мешало применять тенемагию на Веронике всегда, когда вздумается.

«Ограждай разум», – мысленно велела Вал. Как и анимаги, тенемаги использовали дар, чтобы общаться, а еще – чтобы подчинять себе волю других. Последней возможностью Вал пользовалась частенько: когда нужна была еда, одежда, пристанище, но с сестрой она только общалась… Вероника на это надеялась. И все же она замечала, как сестра, стоит ее ослушаться, борется с искушением. Вероника прекрасно сознавала опасность такого сильного дара.

– Сейчас ужин приготовлю, – сказала Вероника, запирая мысли и чувства внутри и возводя вокруг них воображаемые стены – в точности как учила сестра. Обычно она неплохо справлялась с тем, чтобы скрывать мысли и чувства, но усталость сказывалась: они вот уже два дня поддерживали огонь, – и разум обнажился. Готовка поможет отвлечься от трепета предвкушения и болезненного страха, которые постоянно сменяли друг друга. Чем ближе подходил срок, когда птицам предстояло вылупиться, тем сильнее нарастал страх: вдруг что-то пойдет не так и все окажется напрасно.

От двух камней в очаге зависело все.

Сунув под мышку мешок риса, Вероника подвесила над краем очага тяжелый глиняный горшок.

– У нас еще есть немного лука и сушеного мяса, хватит на бульон и… Вал?

Послышался запах паленой ткани. Вал придвинулась к огню так близко, что задымился край накидки. Однако девушка оставалась неподвижной, как статуя, не замечая жара, а по ее испачканным сажей щекам текли слезы.

У Вероники сжалось сердце, и она устремила взгляд в огонь, надеясь застать там причину беспокойства сестры. И увидела, как одно из яиц покачнулось: в нем что-то застучало. Вероника затаила дыхание. Среди шипения и потрескивания в очаге послышалось, как внутри скорлупы что-то скребется.

В груди Вероники расцвела чистейшая и сильная надежда.

Вероника взглянула на Вал, как бы задавая сокровенный вопрос, надеясь, что ответ будет «да».

Сестра кивнула и чуть слышно шепнула:

– Срок пришел.

* * *

В начале были свет и тьма, солнце и луна – Аксура и ее сестра Нокс.

Аксура правила днем, Нокс – ночью, и вместе они хранили равновесие.

Однако ненасытная Нокс хотела большего и стала украдкой рыскать по небу и днем, выпуская детей, стриксов, дабы те сеяли по земле тень.

Желая сдержать голодную Нокс, дети Аксуры – фениксы – вступили в сражение. Сдержать тьму под силу только свету, и фениксы раз за разом побеждали стриксов.

Война длилась веками, и люди страдали под ее гнетом. Мудрая Аксура увидела в них не рабов, но союзников.

И вот, приняв облик феникса, она спустилась к пирейским племенам на высочайшую вершину Пирмонта.

– Есть ли среди вас отважные и бесстрашные? – спросила она.

– Нет храбрости без страха, – отвечала ей Нефира, вождь племени.

Аксуре ответ пришелся по душе, и она предложила испытание. Зажгла огонь, пламя которого поднялось выше деревьев, и велела Нефире войти в него – дабы доказать свою веру.

Нефира послушалась и заживо сгорела, но смерть не стала для нее концом

В огонь она вошла вождем племени, а вышла анимагом, тенемагом, первой королевой-наездницей.

«Сказание о Нефире и первых наездниках», из «Пирейских эпосов», том 1, ок. 460 г.д.и.

Глава 2

Вероника

Я – дщерь смерти. Я убила мать, когда меня из нее доставали. Восстала из праха, словно феникс – на погребальном костре.

Стоя на коленях у огня, Вероника и Вал следили, как тонкая трещинка разбегается паутинкой. И вот уже скорлупу сдерживала только полупрозрачная пленка. Яйцо пульсировало сердцем, и через неровные трещины проглядывали алые перья. Наконец, когда наружу пробился золотой клювик, оно вздрогнуло.

У Вероники задрожали руки, ей хотелось кричать и хлопать в ладоши, но она сдерживалась, сохраняя неестественное спокойствие. Она боялась дышать, моргать – лишь бы не пропустить ни одного мгновения этого славного события. В ушах шумело, и в этом гуле растворилось, превращаясь в белое ничто, все вокруг – кроме нее самой и яйца.

Сколько прошло времени, Вероника не знала, но спустя часы – а может, и минуты – скорлупа наконец развалилась, и из яйца в тлеющие угли выпал птенец. Его оперение отливало блестящим, живым оттенком красного. Такого Вероника прежде ни разу не видала: он был ярче иного драгоценного камня, утонченнее крашеного шелка.

Вероника смотрела на пернатое создание, а душу ее переполняло ликование, смешанное с удивлением: неужели получилось?! Столько времени прошло, и вот у них птенец феникса.

Он попытался встать, и его влажное оперение зашипело и задымилось на углях.

Забыв, что перед ней – огненная птица, что пламя ей, рожденной из огня и пепла, не навредит, Вероника ахнула и потянулась к птенцу. Вал остановила сестру, позволяя просто смотреть.

Неуязвимый для огня, феникс копошился в осколках скорлупы, пока наконец не встал и не обернулся к девочкам. Выглядел он как самый обыкновенный новорожденный цыпленок: хлипкие ножки, едва различимые крылышки, узкая шейка, которая почти не держит головку. Но вот глаза… Крупные, широко распахнутые, они смотрели встревоженно.

Смотрели на Веронику.

Она выдохнула, как бы отмечая конец прежней – никчемной и бесцельной – жизни. Вдох она делала уже в другой, и новая жизнь сулила ветер в лицо, бескрайние синие небеса и горячее пламя солнца. Кончики пальцев покалывало, чувства обострились, и мир расцвел невиданными доселе красками. В жилах Вероники закипала магическая сила, ее пульс стучал как второе сердце – или же то билось, в унисон с ее собственным, сердце феникса.

В тот же миг Вероника поняла, как права была Вал, говоря о связи между анимагом и фениксом. Это – не любовь. Такое мелкое слово не в силах охватить и доли чувства уважения и преданности, доверия и опоры, что устанавливались между человеком и птицей. Эти узы скреплены звездами и старше империи, долины и гор, древнее богов, такую связь не разорвет и смерть. Судьба Вероники – бескрайняя, бесконечная и вневременная – была теперь связана с этим созданием, и им суждено быть вместе.

Они теперь соузники.

Ощутив на лице дуновение прохладного ветерка, Вероника обернулась. В хижину сквозь распахнутую дверь проникал бледный свет зари.

Вал нигде не было видно.

* * *

Позднее сестра вернулась. На ее лице играла маска безразличия. Вал принесла мешок риса, кукурузную муку, соленую рыбу и сушеную оленину, горшочек меда и финики. Финики – лакомство редкое и дорогое, они росли только в провинции Стель. В горах и кукуруза-то – редкость, ее возделывали ближе к Предгорью.

Вероника поднялась на ноги, оставив феникса на полу, и вытерла потные ладони о штанины. Вал частенько, когда злилась, пропадала на несколько часов – а то и дней, – толком ничего не объясняя. В лучшем случае она успевала остыть. В худшем гнев сестры только вскипал, набирая силу.

Чаще всего Вероника и не знала, чем разозлила сестру, но не в этот раз. Первый феникс должен был достаться Вал – она старшая, и это она нашла яйца. Вероника ощутила укол вины и очень постаралась подавить это чувство, чтобы не портить долгожданный, восхитительный момент. Вал переживет. Надо лишь подождать, пока вылупится второй птенец.

Тихонько чирикнув, феникс выбрался из очага. В огне его пламенно-красное оперение превратилось в мягкий пушок. Клювик и лапки были такими же золотыми, как статуи фениксов, которые Вероника видела в детстве, на площади богов в Аура-Нове… пока их не снесли. Некогда стражи и защитники империи, укротители фениксов оставили службу и поклялись в верности одной только Авалькире Эшфайр. Так они стали предателями, а вместе с ними – и фениксы. И хоть Авалькира считалась законной наследницей престола, она, еще не достигнув возраста коронации, совершила предательство, посему ее заклеймили преступницей и изгнали за пределы империи. Губернаторы поддержали ее сестру, не обладавшую магией Феронию.

Авалькира обосновалась в Пире. Вскоре девушку и ее сторонников стали называть мятежниками – за то, что нарушали законы империи и отказывались отвечать за преступления, которые им приписывали. После смерти Авалькиры империя за несколько лет разрушила все, что хоть как-то напоминало о ней и ее наследии – и особенно изображения фениксов.

Работа оказалась не из легких: фениксы с самого основания империи стали частью ее истории. Символы царственного рода, они считались священными птицами верховной богини Аксуры, или Азурека, как ее величали на торговом наречии, всеобщем языке. Одну за другой статуи фениксов убрали из храмов, а тексты молитв изменили. Аксуру, которую всегда изображали в облике феникса, очеловечили. Запретили даже песни, поэмы и пьесы, в которых эти птицы упоминались.

И хотя к делу Совет губернаторов приступил еще во времена Войны крови, закончил он лишь спустя несколько лет. Однако все то время, что Вероника жила в пределах империи, ее преследовали мелькающие тут и там обрывочные образы фениксов: выцветшие фрески под слоем облупившейся краски, стеклянная мозаика под треснувшим бетоном… Вероника частенько мечтала, как бы вернуться в те места, верхом на фениксе, и отскоблить краску, разломать тротуар, вскрыть спрятанную истину.

Вздрогнув, она поняла, что эти мечты теперь не так уж далеки от того, чтобы сбыться.

Вероника осторожно глянула на сестру: Вал зубами вскрыла мешочек кукурузной муки, высыпала немного в чашку, щедро полила ее медом и принялась перемешивать в кашицу.

– Для птенца, – объяснила она наконец, кивнув в сторону феникса. – Потом он сможет есть финики и фрукты. Лишь бы достать их.

Вал знала о фениксах все. Спасибо майоре, которая в дни юности была наездницей. Одной из немногих, кому удалось сбежать от преследования… пусть и ненадолго. Бабушка обожала рассказывать истории, и если Веронике нравились рассказы о великих сражениях, то Вал предпочитала жизненные знания. Вероника забрала у сестры миску – Вал старательно отводила взгляд – и поставила ее перед фениксом. Птенец присмотрелся к содержимому, а потом опустил клювик в сладкую кашицу.

– Второй ведь уже скоро вылупится, Вал? – спросила Вероника.

Вал посмотрела на яйцо: больше похожее на камень, оно покоилось в горящих углях.

– Должен, – уклончиво ответила она и с громким стуком захлопнула ставни.

Феникс вскинул было головку, но тут же вернулся к трапезе. Сломанные ставни отсекали почти весь свет близкого к зениту солнца, и комната погрузилась во мрак – если не считать теплого свечения очага.

Странно было сознавать, что их теперь трое. Большую часть своих жизней сестры провели вдвоем. Родители пали еще в Войну крови, а спустя почти десять лет толпа растерзала бабушку.

Исход войны был страшен, но беды продолжались спустя многие годы: наездников выслеживали и судили, небольшие группы мятежников и инакомыслящих ловили и казнили. По империи прошла новая волна недовольства. Совет – правящий орган, состоящий из четырех провинциальных губернаторов, ростовщиков, банкиров, землевладельцев и прочих видных политических лидеров – показательно, жестоко и скоро наказывал всякого несогласного. Испугавшись сильнее, анимаги ушли в подполье еще глубже, а те, кто их ненавидел, стали выслеживать их еще охотнее.

В один из погромов бабушка и погибла. В суде закончился какой-то процесс, и толпа двинулась от его дверей в Теснину, где пряталось много анимагов.

Заслышав шум, майора велела Веронике и Вал бежать, оставив ее. Девочки были маленькие и запросто выскользнули бы в окно. Шустрые, они убежали бы переулками, где бабушке было не пройти.

Вероника не хотела уходить и вцепилась в старую, иссохшую бабушкину руку. Когда дверь распахнулась, та обернулась и посмотрела на нее спокойно и уверенно, словно буря и не разразилась.

– Берегите друг друга, – только и успела шепнуть она. В следующий миг ее поволокли к двери.

Вал ухватила сестру поперек живота и потащила прочь, но Вероника отказывалась так просто уходить. Она лягалась и визжала и даже укусила сестру за руку, но все было тщетно. Ей, охваченной жутким страхом, оставалось во все глаза смотреть, как майора исчезает в бурлящей толпе. Вероника не знала, как их нашли или чем они себя выдали. И думать было нечего образумить толпу.

Вал вытащила сестренку в узкое оконце – едва успев спастись.

Сестры бежали от разразившегося безумия, а в голове Вероники эхом отдавались последние бабушкины слова: берегите друг друга.

Поначалу она поняла наказ буквально: думала, что майора велела присматривать друг за другом, охранять, но чем дольше над ним размышляла, тем сильнее убеждалась, что бабушка имела в виду нечто иное. Перед лицом ненависти, страха и смерти майора говорила о любви и защите.

Такими Вероника видела укротителей фениксов: защитниками, – такой она и хотела стать. И так почтить память бабушки.

Она вдруг воспылала ненавистью к сестре – за то, как легко та бросила майору. Вероника пыталась биться, пусть и тщетно, а Вал сражаться и не думала.

Однако оглядываясь назад, Вероника понимала, что Вал стала той, без кого сестры не выжили бы. Слезы и страх Вероники не спасли бы их. Решительная и собранная, Вал помогла им пробиться. Ей было одиннадцать – всего на год больше, чем Веронике, – когда погибла майора. С тех пор она несла на своих плечах бремя заботы о них обеих.

Вал улеглась на соломенный тюфяк у стены, и, глядя на нее, Вероника ощутила, как глубоко в животе затянулся пульсирующий, болезненный комочек вины. Вал сделала для нее столько, что и до конца жизни не расплатиться. И вот она уступила сестренке соузника, этот величайший дар.

Подумав немного, Вероника оставила феникса – даже просто отстраняясь от него, она ощутила боль в сердце – и легла рядом с сестрой. Нужда всегда заставляла спать вместе: чтобы беречь тепло или когда просто не хватало места. Вал не призналась бы, но еще так было уютнее.

Стоило Веронике улечься подле сестры, как тугой узелок в животе немного ослаб. Беречь друг друга… Как бы ни складывалась жизнь, именно так сестры поступали и поступать будут. С Вал нелегко: она умеет быть холодной и злой, отстраненной. В то же время она сестра, человек, которого Вероника любила, уважала – и да, боялась – больше всех на свете. Они преодолеют трудности, как обычно. Вместе.

Вал лежала лицом к стене, и Вероника смотрела ей в затылок. Волосы сестры собрались на тюфяке в темно-рыжую копну – цвет очень, очень редкий среди темнокожих пирейцев. Пряди лоснились в отблесках пламени; отсветы огня играли в бусинах и яркой тесьме, вплетенной в десятки косичек. Мода так носить волосы родилась еще до Золотой империи, в эпоху королев, когда в Пире царствовали яростные правительницы – все наездницы, до единой. Волосы украшали и женщины, и мужчины – драгоценными камнями или какой-нибудь мелочью на память о важном событии.

И даже когда Пира присоединилась к империи, наездники вплетали в косички перья фениксов и осколки обсидиана как знаки отличия элитных воинов. Каждый кусок вулканического стекла – из него в древности делали наконечники для стрел и копий – отмечал победу в сражении, служил символом гордости и обретенного опыта. Говорят, у Авалькиры Эшфайр обсидиана в волосах было столько, что его острые грани царапали голые плечи, и те покрывались алой мантией крови.

В долине косички встречались все реже, там их воспринимали как знак преданности наездникам, Авалькире Эшфайр и неверности имперским губернаторам. Вал от традиции не отреклась, и сестры почти все детство носили головные платки. Благо те в империи были в ходу, и девочки сливались с толпой, скрывая свое истинное происхождение.

Вероника рассеянно провела пальцами по шелковистым сестриным волосам. Они отчаянно нуждались в уходе: выбившиеся прядки спутались и свалялись; в косички набилась грязь, корни отросли. Время от времени косички надо заплетать заново, чтобы тяжелые бусины и памятные безделушки не выпадали. У пирейцев волосы прямые и лоснящиеся, их и вовсе надо вощить или умащать маслом, чтобы лучше держались. Если бы не Вероника, которая заботилась о волосах сестры – а та терпела это неохотно, – то Вал совсем запустила бы себя. Ей недосуг мыть голову, расчесываться и следить за прической.

И если оттенок волос как у Вал – насыщенный рыжий, словно огненное оперение феникса – был у их народа в почете, то Веронике достался самый обычный черный. Стриглась она короче, но в пряди точно так же вплетала подарки и цветную тесьму. У сестер даже имелось несколько одинаковых косичек, и Веронике нравилось теребить их – напоминая себе, что, несмотря на все различия, у нее с Вал много общего.

Вот перламутровые раковины, вплетенные, еще когда сестры под присмотром майоры учились плавать в Перстах, паутине рек, которая начиналась от Длани и змеилась мимо столицы. Целиком система рек называлась Длань Бога, ее подпитывала река Аурис: стекая с вершины Пирмонта в долину, она дробилась и растекалась почти по всей империи. Бабушка учила, что всякий пиреец должен учиться плавать в водах Ауриса, и что ближе к ней, чем в водах Перстов, им не оказаться.

Позанимавшись несколько недель, пылая решимостью, сестры сумели вплавь добраться до противоположного галечного берега самого широкого из Перстов, набрали там ракушек и вернулись. Вал, разумеется, обогнала Веронику, но в кои-то веки та не ощутила себя слабее. Потом обе сидели на берегу, разрумянившиеся, стуча зубами, пока майора вплетала им в волосы ракушки.

Вероника со вздохом, полным тоски, отложила украшенные ракушками косицы и отыскала те, что были унизаны деревянными бусинами. Сестры вырезали и раскрасили их сами, вручную – в первую ночь, как оказались в Пире. Рядом они вплели в волосы полоски хлопковой ткани, вымоченной в смеси чернил и пепла – в память о бабушкиной гибели.

Каждая косица напоминала о прожитых вместе годах, словно живой гобелен, связавший их навеки.

Наконец, когда дыхание Вал сделалось мерным, Вероника отпустила ее волосы и подкралась к огню. Тихонько порылась в углях на краю очага под любопытным взглядом феникса. В голове благодаря узам промелькнули образы: картинки, звуки, ощущения птенца, – раскрашивая мир яркими красками, делая его интереснее. Феникс был еще слишком мал, чтобы связно мыслить и общаться, однако его присутствие уже вселяло уверенность.

Отыскав наконец осколки скорлупы, Вероника выбрала не самые острые, отложила их в сторонку и взялась за ларчик с нитками и воском для ухода за волосами. Еще внутри лежал деревянный гребень, шнурок, иглы, пилка и прочие миниатюрные инструменты. Вероника откопала среди них пилочку и аккуратно сточила острые края скорлупы – та была куда толще обычной. Затем иглой продырявила осколки в самой толстой их части – точно так же, как когда-то продырявила хрупкие ракушки бабушка.

Вероника вытянула с затылка прядку волос. Она не стремилась скрыть новую косицу, просто не хотела выставлять напоказ, а то Вал, чего доброго, разозлится. Сестре, само собой, не понравится напоминание о том, как Вероника связала себя с птицей, а она – нет.

«Это временно», – сказала себе Вероника.

Если верить Вал, феникс привязывается к человеку, еще находясь в яйце, вот почему нужно держаться поближе к нему, пока он не вылупится. Каждый феникс выбирал себе наездника, еще не придя в этот мир, образуя магическую связь прежде телесной. И вот первый феникс почему-то выбрал Веронику.

Размяв в руках кусочек воска, Вероника принялась втирать его в волосы. Привычные движения помогли немного унять угрызения совести.

Вал простит ее. Всегда прощает. Скоро вылупится второй птенец, и все снова станет хорошо. Сестры вместе вырастят фениксов, станут наездницами, совсем как родители… и бабушка. От этой мысли у Вероники внутри потеплело.

На фениксах они с Вал запросто пересекут всю империю. Сперва им, конечно, придется скрываться, но со временем они отыщут и других, подобных им, – фаниксэров. Не все попали в лапы империи. Некогда их были сотни – и сотни будут снова. Вместе наездники станут сильнее – настолько, что помогут другим, и больше не придется жить в страхе.

В следующий раз, если кто-то придет на порог дома Вероники и Вал, чтобы забрать их близких, Вероника даст отпор. То, что случилось с бабушкой, не повторится ни с кем из дорогих ей людей.

Вероника закрепила косицу шнурком, потом аккуратно вплела в волосы кусок скорлупы. Посмотрела на него, потом на клевавшего пол феникса. Да не просто феникса, а ее феникса.

Улыбнувшись, Вероника взяла птенца на ладонь и вернулась к Вал. Феникс дарил необыкновенный покой: Вероника ощутила, как спокойствие накрывает ее теплым покрывалом, и погрузилась в сон.

Она сидела в залитой солнечным светом палате: роскошные ковры, резная деревянная мебель, свитки в нишах на стенах. Библиотека. Вероника ни разу не видела библиотеки, да и просто столь прекрасно обставленной комнаты. Однако во сне сразу поняла, где оказалась. До́ма.

На другом конце комнаты она заметила девочку. Кто она, Вероника не знала, но встречала в снах и прежде. В темных волосах у нее были бусины тонкой работы и сверкающие каменья; сидя за разделяющим ее и Веронику столом, она сосредоточенно хмурилась над свитком и шевелила губами.

Вероника во сне любила ее – в груди у нее разливалось теплое чувство; где-то в глубине, в неком колодце чувств, пусть и не ее собственном, просыпались беззаботное настроение и нежность. Вероника проживала чужую жизнь, в чужом теле.

– Что такое «феново»? – раздраженно спросила девочка. – Почти похоже на «феникс», только окончание другое.

– Не забывай корневые слова, – неожиданно для себя произнесла Вероника. Голос явно был женский, и в нем едва угадывались нотки упрека. – Если первая половина слова похожа на «феникс», на что похожа вторая?

Девочка немного помолчала, закусив нижнюю губу.

– Ово… ово… яйцо[1]! – прошептала она, победно просияв. – Получается… яйцо феникса?

Вероника кивнула. Во сне она радовалась успеху девочки.

– Они – большая редкость, и птенца вывести трудно. Фениксы символизируют жизнь, но еще и смерть, это круг. Вот почему они перерождаются… Смерть дарует им жизнь. Если яйцо не пестовать бережно, в огне на костях мертвых, птенец возьмет жизнь из другого места. Даже, если придется, у родных братьев и сестер.

– Они убивают друг друга? – спросила девочка. – Родных?

Выражение победы на лице сменилось тревогой. В комнате как будто стало холоднее.

Вероника пожала плечами. Впрочем, у нее было ощущение, что разговор – не просто о фениксах.

– Они ищут равновесия за счет друг друга. Смерть в обмен на жизнь, ксе кси, – объяснила Вероника.

«Ксе кси» – выражение на пирейском, увещевание, «милый», «дорогой». Услышав его, Вероника подумала, что они с девочкой, наверное, родственницы. Сестры.

В коридоре послышались шаги, и девочки обернулись к двери. Пора им было расставаться…

Сон рассеялся, и Вероника проснулась – в темной холодной хижине. Желудок скрутило от ужаса.

Видения преследовали ее всю жизнь. Вал говорила, что это – из-за дара тенемагии, и потому Веронике надлежит ограждать разум, даже во сне. В воздухе, подобно семенам одуванчиков, витают людские мысли и эмоции, они словно ждут, когда им откроется неосмотрительный разум, как у Вероники, или когда их поймает ум более острый, как у Вал. Веронике трудно было запирать сознание по ночам, и в ее голове эти перелетные мысли и чувства обретали форму странных снов.

Хуже приходилось в Аура-Нове, посреди толпы. В горах, где рядом была только Вал, стало спокойнее, но сестра предупреждала, что ум – как разветвленная пещера, и мысли годами задерживаются в темных глубинах, чтобы всплыть на поверхность позднее. Должно быть, поэтому Веронике постоянно снились одни и те же люди. Они как будто пробурили себе путь в ее сознание и отказывались уходить.

А сегодняшний сон, откуда бы ни взялся, напугал ее до самой глубины души.

Вал часто напоминала о равновесии. Феникс из ничего не рождается: он либо умирает, обращаясь в пепел, чтобы потом возродиться, либо, птенцом в яйце, должен покоиться в пепле из костей других существ. На воле самки умирали, давая жизнь потомству, высиживая по одному яйцу за раз. Жечь кости людей и животных, чтобы добиться тех же условий, додумались первые анимаги – на вершине Пирмонта. Фениксы стали жить дольше и расплодились как никогда.

Когда Вероника спросила, что станет, если жечь не кости, а просто дрова, Вал ответила просто:

– Птенцы умрут.

Внезапно Вероника поняла, отчего до сих пор не вылупился второй феникс. Хуже того, знала это и Вал. Костей собрали слишком мало, и питомцу Вероники пришлось искать для себя другой источник жизни… тянуть силы из второго яйца.

Встревоженная, Вероника приподнялась на тюфяке и увидела сестру: Вал стояла над ней, держа в руке топор. При виде оружия Вероника вспомнила, как они покидали пределы империи: под покровом ночи, в крытой повозке. Остановились в приграничной корчме: сестрам пришлось спать в дровяном сарае. Когда к ним ввалился пьяный селянин, Вал схватила топор и приготовилась обороняться.

Пьянчужка попятился, ощупью отыскав дверь, но Вал все же последовала за ним.

Когда она наконец вернулась, Вероника даже в темноте разглядела, как сестра вытирает топор о висящий на гвозде фартук. Наутро и фартук и топор исчезли, и Вероника даже решила было, что ей все привиделось – если бы не новенький карманный нож у Вал да пригоршня монет, которых еще вчера не было. Вал купила горячей еды на завтрак, а ножиком они вырезали себе деревянные бусины из настоящего пирейского дерева.

Вероника невольно задумалась, о чем же те бусины напоминают на самом деле.

Топор в руках Вал больше походил на тесак, поблескивавшее в темноте лезвие было, без сомнения, острым. Очаг погас, и в комнате воцарился холодный серый мрак – такой же холодный и серый, как второе яйцо в углях. Не успела Вероника ничего сказать или сообразить, как Вал отвернулась и ударом топорика расколола яйцо надвое.

Вероника судорожно втянула воздух: скорлупа с хрустом раскололась, – а феникс удивленно вскинул голову.

Вероника невольно выглянула из-за ноги Вал. Она сама не знала, что ожидает увидеть – мертвого птенчика? – но внутри яйцо оказалось столь же плотным и серым, как расколотый камень. Так, может, камнем оно и было?

Вал обернулась и мотнула головой в сторону феникса. Прямо смотреть на птицу она избегала.

– Нареки его.

– Это она, – поправила ее Вероника. О том, что птица – самка, подсказало чутье.

Феникс тихонько защебетал, и в голову хлынул целый поток мыслей и образов. За ночь его разум окреп и повзрослел раз в десять – благодаря магическим узам. Птенец еще не научился мыслить четко, как тот же человек, но уже и не реагировал на все подряд, как животные. И хотя узами анимаги соединялись только с фениксами, разум животных, с которыми им приходилось общаться часто, они тоже меняли. Лошади и рабочий скот часто становились смышленее – в человеческом понимании, – и дрессировать их оказывалось проще.

– Неудивительно, – сказала Вал. – Самки тяготеют к женскому духу, и наоборот. Пол фениксы выбирают еще внутри яйца, если знают, с кем соединятся.

Вероника кивнула, поглаживая феникса по пушистой головке большим пальцем.

– Пожалуй, я назову ее Ксепира.

Вал прищурилась. Она пристально посмотрела на сестру, потом скрестила руки на груди и задумчиво уставилась в потолок.

– На пирейском «пир» значит огонь или пламя. А вместе с «ксе»…

– Милое пламя, – подсказала Вероника, поглаживая сонного питомца по шелковистым перьям.

– Или Пламенная Сестра, – уточнила Вал. Приставка могла означать как брата, так и сестру, смотря какое имя – женское или мужское. Вал обучила Веронику и чтению, и письму, а еще – науке о звездах, временах года и истории.

Вероника всем в своей жизни была обязана сестре.

Она затаила дыхание, боясь, что Вал разозлится – еще бы, в их семью вторглись, и новичок грозит ее вытеснить.

Наконец Вал вынесла вердикт:

– Имя, достойное пирейской королевы.

Ее глаза блестели, как будто она произносила высочайшую похвалу.

Вероника ощутила гордость – угодила сестре! – и в то же время испугалась, что слова Вал окажутся пророческими, что ее саму и ее питомца ждет судьба пирейских королев: пламя, слава… и смерть.

Может, анимаги в долине и за ее пределами возрадуются, снова увидев в небе огненные следы феникса, но возвращения наездников желают не все.

Глава 3

Сэв

В Пире смерти радовались не меньше, чем жизни. Лишь конец приводит к началу – такой урок преподнесли людям фениксы, и такой же урок преподнесла мне жизнь.

Сэв смотрел под ноги.

Такой он выработал прием выживания, защитный механизм, а еще – способ не вступить в дымящуюся кучку помета.

На службе Золотой империи прошло полгода, а Сэв так и не свыкся с новой жизнью солдата. В конце концов, не он выбрал этот путь, и ему претило стоять в одном ряду со сбродом: воришками, убийцами и детьми бедняков, у которых тоже не было выбора.

Все они напоминали ему, кто он сам: голодранец, воришка, убийца.

Правда, еще меньше ему нравилось соседство с повинниками. Оно напоминало Сэву не о худшей половине его сути, но о лучшей – той, которую он поклялся забыть. Той, которую пришлось задушить и унять до едва тлеющего фитилька. Сэв, может, и анимаг, как те же рабы, но жить, как они, – остаток жизни горбатиться на империю без оплаты – он отнюдь не собирался.

А еще он не обязан подыхать, как они, – бросая близких. Как когда-то его бросили родители.

Никто, разумеется, от Сэва не зависел, об этом он позаботился. В детстве, когда привычный мир рухнул, так было проще: не любить никого и никому не позволять любить себя. Меньше забот. Не сегодня – завтра Сэв сгинет, и ни одна душа не заплачет о нем.

Порой, однако, он забывал, почему эта идея показалась ему в свое время годной.

Сэв продолжал брести, но тут колонна замедлилась. Он украдкой поднял взгляд. Его подразделение – десяток солдат и дюжина рабов – сопровождали тридцать лам, которых купили у заводчика на задворках низовий Пирмонта, горы, приютившей поселения Пиры.

Оказаться так близко и так далеко от дома… В груди защемило. Сэв только и ждал подходящего случая, чтобы покинуть империю, но не думал, что вернется вот так – в рядах ненавистной армии.

Это ведь усилиями империи Пира превратилась в страну-отщепенца, населенную изгоями. Их борьба за независимость унесла тысячи жизней – жизней наездников, овеянных пламенной славой. Жизни Авалькиры Эшфайр, так и не ставшей их королевой, и бросившей ей вызов сестры.

Жизни матери и отца самого Сэва.

Нынче же Пира слыла домом для изгнанников и тех, кто воевал с империей. Или же анимагов, не желающих вставать на учет и мечтающих без опаски использовать дар. Сюда не назначали губернаторов, здесь не действовали законы империи и ни с кого не взимали налогов, здесь даже не стоял гарнизон. Разбойничьи отряды у границы – дело обычное, и, собственно, поэтому Сэва и его сослуживцев обрядили в рванье и разномастную броню. Чтобы не выделялись.

Основная часть войска стояла лагерем на приличном удалении от Паломничьего тракта, главной артерии Пиры. Отряду Сэва поручили обменять повозки – бесполезные на крутых козьих тропах, которыми предстояло идти, – на крепких лам, послушных и спокойных вьючных животных. Вот если бы они гадили меньше. В лагерь надлежало вернуться засветло, и отряд едва успевал.

Так чего же все встали?

Вытянув шею, Сэв шагнул вперед… прямо в теплое скользкое дерьмо.

– Тэйке, – пробурчал он. Если кто и подбросит тебе под ноги кучку помета, так это проказливый бог-оборотень.

Кучка с чавканьем выпустила ботинок Сэва. Тут он поймал на себе взгляд шедшего рядом повинника: тот нахмурился, наблюдая за неудачей Сэва. Он, казалось, следил за Сэвом, потому Сэв и запомнил его. И почему-то повинник всегда оказывался рядом, стоило Сэву угодить в неловкое положение, то есть часто. Раб вроде приходился Сэву ровесником; высокий, широкоплечий; кожа – смугло-золотистая, черные волосы коротко стрижены. На шее – рабская цепь с простенькой табличкой, на которой значились имя, преступление и срок наказания.

Лицо раба выражало скорее любопытство, не враждебность, словно Сэв – некая интересная загадка. Правда, стоило обернуться, и повинник напрягся.

Ненависть к анимагам среди солдат – дело обычное, корнями она уходила во времена Войны крови. Истоки брала в рядах командования – среди офицеров, годами воевавших с наездниками и получивших на память жуткие раны и ожоги, – и спускалась к нижним чинам. Многие из молодых солдат в ту войну осиротели или росли, слушая, как родители с презрением говорят о повстанцах-анимагах и пирейских отступниках. Правды в этих рассказах было мало: не все анимаги происходили из Пиры, равно как не все пирейцы владели анимагией. Однако после войны, когда волшбу объявили вне закона и жизни анимагов оказались под угрозой, многие предпочли бежать в Пиру.

Почти все солдаты ненавидели анимагов, вовсю злоупотребляя положением, ни во что их не ставя. Обращаясь как с преступниками. Да они и были вне закона, и чем бы ни провинились – служили в Войну крови Авалькире Эшфайр, не встали на учет или тайно применяли магию, – в империи их преследовали и либо загоняли пошлинами в бедность, либо, если им нечем было платить, отправляли отбывать повинность на службе империи. Половина солдат когда-то преступили закон, но им все простили. Как Сэву, например.

Анимаги отвечали взаимной ненавистью. Их заклеймили предателями – даже тех, кто не поддержал восстание Авалькиры Эшфайр, – и они страдали под игом империи.

Сэв же застрял где-то посередине: вроде и солдат, но и от повинников почти не отличался.

С другой стороны, его родители были наездниками, и в его жилах текла магическая кровь. Тирания империи заставила скрыть дар, а по ночам ему виделось в кошмарах, как в армии раскрывают его секрет.

Солдаты не знали, что Сэв – анимаг, нашедший способ выжить.

Пусть все так и остается.

Если выяснится, что Сэв – анимаг, то носить ему цепь. А если прибавить к этому преступное прошлое, пожизненный срок обеспечен.

С другой стороны, он в армии, хотя ненавидел и боялся солдат, сколько себя помнил. Наездники отняли у него родителей, разрушили его жизнь и оставили сиротой на улицах Аура-Новы. Их он тоже ненавидел.

Сэв был без роду и племени. Словно овца без стада.

Поглядев на ботинок, Сэв одарил повинника невеселой улыбкой и стал оттирать подошву о ближайший пятачок травы. Повинник покачал головой и отвернулся. Избавиться от помета никак не получалось. Повинник снова повернулся к Сэву и раздраженно похлопал себя по поясу. Озадаченно нахмурившись, Сэв уставился на пустой пояс осужденного, и тут до него дошло, что повинник указывает ему на его собственный ремень. На подвешенный к нему мех с водой – самое то, чтобы смыть дерьмо. Зардевшись, Сэв кивнул в знак благодарности и, вынув пробку, быстренько полил себе на ногу.

Наконец Сэв покончил с обувью и, щурясь, снова посмотрел вперед: сквозь деревья виднелась залитая солнцем прогалина. Посреди нее стояла небольшая хижина с синей дверью. Домик был круглый, с куполообразной крышей – в Пире так многие строили. Наверное, охотничья хижина или жилище какого-нибудь отшельника.

Уходя утром из лагеря, отряд получил от капитана Белдена два приказа: вернуться засветло и никому не попадаться на глаза. Имперских солдат в Пире не жаловали, и вряд ли их маскировка под налетчиков убедит кого-то из местных, если станут присматриваться. К тому же местные и налетчиков не больно любили.

Впереди засуетились, и отряд двинулся дальше. Наверное, решили обойти прогалину стороной: хижина хоть и выглядела заброшенной, явно не пустовала. У дальней стены лежал хворост, тропинку очистили от разросшейся травы, а над трубой вились легкие струйки дыма.

– Эй, салага! – резкий окрик вернул Сэва на землю. Отт. Коренастый и пухлый, пыхтя от усилий, он напоминал Шута из арборийской комедии. Лоскутная куртка только усиливала это ощущение. Не хватало лишь колпака с бубенчиками. Землистого цвета лицо Отта пошло пятнами от загара, по вискам из-под редеющих волос стекали ручейки пота.

– Сэр, – Сэв вытянулся по стойке «смирно». Он намеренно двигался и думал медленно, чтобы не выделяться. Большинство солдат считали Сэва тупым, как болванка для меча, и Сэв изо всех сил поддерживал это впечатление. Служил он послушно, чтобы не придирались, и вместе с тем расхлябанно, чтобы не поручали лишнего.

– Стой здесь, – приказал Отт, тыча пальцем в землю, чтобы Сэв, дурак такой, понял все точно. – Животные отправятся дальше, но ты будешь тут нашими глазами, – добавил он, указав толстыми пальцами на свои глаза. – Убедись, что никто к нам не подкрадется. Мы с Джотамом на разведку.

Отт подтянул ремень, будто готовился к серьезной работе. Джотам, его подельник – сейчас в прямом смысле, – встал позади. Остальные же погнали лам дальше.

Сэв прекрасно понимал, что́ Отт называет разведкой. Империя, может, и простила ему с Джотамом прегрешения, но бандитского дела эти двое не оставили. Даже не ради выживания, но для удовольствия. А ведь еще можно и кошель набить, да куда туже, чем позволяет скудное армейское жалованье. Таких вот «очистившихся», кому простили былые злодеяния, в армии – десятки, и на их проступки закрывают глаза, лишь бы у своих не крали. Джотам и Отт частенько брали в сообщники или оставляли на стреме салаг, неопытных и глупых.

Хорошую кражу Сэв обожал не меньше иного бедного беспризорника, но одно дело – срезать кошель у богатого купца, и совсем другое – обнести какую-то лачугу со сломанными ставнями. Вряд ли у тех, кто живет в ней, есть что-то лишнее.

И вдруг в хижине сейчас кто-то есть?

Сэв знал, что тогда будет.

Прольется кровь.

– Ты, магораб, – рявкнул Отт, обращаясь к ближайшему повиннику, тому самому, который видел, как Сэв вляпался в кучку помета. Магораб. Исполненное презрения ругательство, при звуке которого Сэв поморщился. Впрочем, сам повинник остался совершенно спокоен, только слегка втянул голову в плечи. – Замыкаешь строй. Не хватало еще, чтобы кто-то отстал.

С этими словами Отт – и Джотам с ним – скрылся за деревьями.

Сэв помялся, глядя на повинника.

– Не серчай на него, – пробормотал он.

– Чего? – переспросил повинник. Сэв впервые услышал его голос: низкий, с грудным рокотом.

– Да просто… не стоило им тебя так называть.

Какое-то время повинник пристально смотрел на Сэва, словно пытаясь понять, издевается тот или говорит искренне. Редко какой солдат заговорит с осужденным, а уж извиняться и вовсе не подумает.

Наконец повинник фыркнул – почти удивленно – и, уронив подбородок на грудь, покачал головой.

– Беда не в том, как меня называют, солдат. Хоть рабом, хоть сэром… Беда в том, кто я такой.

Ну конечно. Сэва и повинника отличало только то, что одного поймали на использовании магии, а другого нет. Магия в империи была всегда, и она нужна людям, кто-то не выживет без нее. Как можно ставить волшбу вне закона? Будучи солдатом, Сэв ощущал себя соучастником тирании.

Сэв не нашел что ответить и, вспомнив приказ Отта, подавил чувство вины. Он оставил повинника и двинулся сквозь деревья к прогалине. Встал на самом ее краю, так, чтобы не видеть через открытую дверь, что творится внутри.

Вовсю пекло солнце, и в воздухе слышался легкий аромат древесного дыма, к которому примешивался горьковатый и вызывающий тревогу душок. По лбу скатилась капелька пота; подбитая кожей куртка липла к мокрой спине.

Джотам и Отт приближались к хижине, а тишина сгустилась, словно сам лес затаил дыхание. «Неправильно все это», – думал Сэв. С тех пор как неделю назад отряд пересек границу империи, его повсюду окружали звуки природы. Он привык к шуму Аура-Новы, где тебя глушат толпа да грохот колес по мостовой. Но здесь, в Пире – или в Вольных землях, как ее называли местные, – шум был вовсе не какофонией. Это была музыка, мелодичная и живая; ее ритм удивительным образом успокаивал разум и смягчал исстрадавшуюся душу. Звуки напоминали Сэву о проведенном на ферме детстве, когда его жизнь, никого не интересовавшая, была проста и спокойна.

Ах, если бы все вернуть.

Ощутив прикосновение к руке, Сэв обернулся. Оказалось, к нему прильнула лама, словно бы успокаивая. За ней пришли еще две, а с ними – повинник, который, видно, предпочел остаться с Сэвом, а не следовать, как было велено, за конвоем.

Сэв отпихнул животное. Получилось неожиданно грубо, но приходилось делать вид, что животные ему совершенно безразличны. Даже простую ласку могли принять за магию, а выдавать себя Сэву нельзя.

Повинник прищурился. Неужели ощутил в нем магические силы? Порой, стоило Сэву отвлечься или расстроиться, как способности проявлялись сами собой. Не успевал он опомниться, как к нему, привлеченные помимо воли, подсаживались птица или кошка.

– Ты что тут делаешь? – спросил Сэв.

Повинник раздул ноздри.

– Это ты что тут делаешь? – накинулся он на Сэва. Взгляд его темных глаз устремился Сэву за плечо, туда, где Отт с Джотамом крались к хижине. – Не извиняйся передо мной за грубость солдата, если сам остаешься в стороне, когда тот же солдат грабит невинных и оставляет за собой трупы.

Сэв нахмурился.

– Они не станут меня слушать, – махнул он рукой в сторону Отта и Джотама. – Прости, но здесь, на горе, они успеют натворить дел похуже.

Империя втайне отправила в Пиру двухсотенный отряд не для мирных переговоров. Зачем точно – Сэв не знал, но местных они точно в покое не оставят.

Повинник взглянул на него с нескрываемым презрением.

– И что, тебе плевать?

Сэв уставился на него в ответ. Не то чтобы ему прежде не дерзили, но с тех пор, как он записался в армию, ни один повинник вообще не смел заговаривать с ним. А этот будто не ведает ни страха, ни сомнений.

– Какая разница, что меня волнует? – ответил Сэв. – У меня нет выбора.

Повинник скривился, словно Сэв не только не был выше его по статусу, но был чем-то даже отвратительнее приставшего к ноге помета.

– Выбор есть всегда.

«Ложь», – подумал Сэв.

Не он решил стать сиротой в четыре года и с другими потерявшими родных жить в переполненных приютах, где свирепствовали голод и болезни и от повинности спасало только умение скрывать дар. И когда он убил солдата, то не по своей воле занял его место, примкнув к тем, от кого прятался всю жизнь. Выбор – самообман, развилка на дороге в сказке. В жизни альтернатив нет – разве что сулящих беду.

Если Сэв и выберет что-нибудь, то лишь бегство от смерти и людей, которые ее несут, а не навстречу им.

В тишине, окутавшей лес, даже ветер перестал шелестеть листьями. И тут словно грянул гром среди ясного неба – Джотам ударом ноги выбил дверь.

Глава 4

Вероника

Смерть отца оборвала тысячелетнюю династию. Но наши жизни продолжались.

Пальцы Вероники были перепачканы землей; прохладная трава намочила штаны на коленях. Вероника резким движением выдернула из земли луковицу и бросила ее в корзину. А когда потянулась за следующей, то на загривке у нее защекотало от нехорошего предчувствия.

Она услышала какой-то звук. Точнее, ощутила его магическим чутьем.

В груди тревожно защемило, и Вероника резко обернулась… обнаружив перед собой Ксепиру. Вероника улыбнулась, сердце исполнилось радости при виде питомца. Пусть ему и полагалось безвылазно сидеть в доме.

– Я же велела не высовываться, – пожурила Вероника феникса, хотя с их узами слова были не нужны. «Тебя могут увидеть», – передала она мысленно. Ксепира моргнула, глядя на соузницу – сама невинность и любопытство, – и молниеносно ухватила клювом пролетавшего мимо мотылька.

Вероника тяжело вздохнула. Может, они и отсиживаются в Пире, где не действует закон империи, но анимагу все равно лучше таиться, а для феникса скрытность так и вовсе вопрос жизни и смерти. Хижина стояла слишком далеко от Предгорья, где к разбойничьим налетам привыкли. Если их схватят, Веронику заставят отбывать повинность, а Ксепиру казнят.

Ну, хотя бы Вал дома нет. Прямо с утра она отправилась на рынок Раннета, чтобы «заняться меном» и пополнить припасы. То есть с помощью тенемагии заставить ничего не подозревающих торговцев даром отдать ей все необходимое. Чтобы сделать хоть что-нибудь полезное, Вероника отправилась собирать дикий лук, чеснок и съедобные коренья. Ксепире полагалось сидеть дома.

С тех пор, как две недели назад она впервые поднялась в небо, Вал запретила ей показываться на улице, если только сама не наблюдала за окрестностями. Но эти дни выпадали слишком уж редко. Точно так же, как Вал презирала прочих друзей-животных Вероники, сестра с каждым днем проникалась все большим презрением к ее соузнице. Это все зависть. Вал чувствовала себя обделенной, но чем сильнее Вероника старалась преодолеть разлад между ними, тем угрюмее Вал становилась. Всякий раз, стоило Веронике похвалить или приласкать маленького феникса, Вал отпускала десятки замечаний и предупреждений о том, как опасна эта магическая связь.

Нельзя нежничать с Ксепирой, не то птица вырастет слабой и мягкой.

Нельзя спускать ей вольное поведение, ибо это – проявление слабости, и Вероника потом не сможет управлять фениксом.

Следует показывать, кто главный, а главная – Вероника. Ксепира ей служит. Они – не семья, как Вероника с Вал, и если Вероника продолжит настаивать на том, что Ксепира ей друг и ровня, это приведет их к погибели.

Вероника честно пыталась быть послушной, но она всю жизнь была близка с животными и получала от них желаемое прося, а не приказывая. Порой слова Вал звучали величайшей мудростью, в другое время – как удобные, надуманные предлоги, чтобы вбить клин между Вероникой и ее питомцем.

Стоило же Веронике открыто засомневаться в словах сестры, как та злилась. Постоянно.

– Просто у твоей сестры характер такой, – говорила бабушка всякий раз, как Вал с яростью пыталась одержать верх над сестрой. – Она – что огонь. Пожирает.

– А кто же я, майора? – спрашивала Вероника.

– Ты тоже огонь, ты освещаешь путь.

Мысли о бабушке всегда вызывали улыбку, даже если Вероника отчаянно тосковала по ней. Особенно с тех пор, как вылупилась Ксепира. Бабушкин совет уравновесил бы наставления Вал и вернул мир между сестрами. Вал смотрела на разницу между собой и Вероникой как на то, что необходимо исправить, – как на задачу, которая нуждается в решении. И, разумеется, меняться должна была Вероника, не Вал. Зато бабушка всегда напоминала сестрам, как они схожи, – например, сравнивая их с огнем, – указывая на то, что они лишь две стороны одной монеты. Связанные противоположности.

Веронику не смущало, что они с Вал разные: она верила, что чем скорее сестра это примет, тем проще им станет жить.

Однако чем ближе Вероника подходила к хижине, тем больше таяла ее решимость постоять за себя. В последнее время они с сестрой и так почти на ножах, к чему лишние ссоры? Вероника с трудом терпела угрюмое настроение Вал. Зато если вернуться домой прежде сестры, то ссоры и вовсе получится избежать.

Ксепира устремилась вперед, пока Вероника пробиралась через чащу. Феникс перелетал с ветки на ветку, ловя червячков и личинок, чирикая попадавшимся на пути птицам. Она напоминала не по годам развитого ребенка: умная, любознательная, порывистая. И ей все еще недоставало зрелости и понимания того, как устроен мир. За минувшие недели узы окрепли и развились: Вероника с фениксом общались уже не образами и впечатлениями, а четкими мыслями и не очень ладно скроенными предложениями. Пройдут месяцы, прежде чем Ксепира научится понимать язык и полноценно им овладеет. Вероника с Ксепирой теперь предугадывали движения и мысли друг друга, живя и действуя, словно связанные невидимой нитью.

Менялась не только Ксепира. Разум Вероники ширился, подпитываемый новыми ощущениями и сведениями, которые она получала через питомца. Запахи, звуки, виды, которые она прежде просто не замечала, феникс впитывал ненасытно. Магия Вероники тоже менялась: с тех пор, как она связала себя с птицей, ее дар усилился раза в два и действовал шире. Мир вокруг сделался как никогда ярким и живым.

Ксепира уже была величиной с крупного орла, пушок сменился шелковистыми радужными перьями – на хвосте они были гораздо длиннее и приобрели насыщенный оттенок, как и растущий на голове хохолок. У самок он – и хвостовые перья – имел глубокий пурпурный цвет, тогда как у самцов – золотисто-желтый. Вал отметила, что Ксепира крупная для своего возраста, значит, по достижении ею двух месяцев на ней уже можно будет летать. Впрочем, все фениксы росли по-разному: большинство взрослело от трех месяцев до полугода.

Умом и телом фениксы созревали быстро, благодаря этой особенности на них и раны заживали почти молниеносно, и ум был острее. Ксепира жадно стремилась к новым знаниям, поди удержи ее взаперти. А еще в ней глубоко коренилось желание отыскать других фениксов, «огненных братьев и сестер», как она их сама называла. Фениксы – не одиночки; они создавали пары на всю жизнь, жили стаями, добывая пропитание и охраняя свою территорию.

Рано или поздно Ксепира скажет, что им пора уходить – на поиски других, таких, как они. Ей понадобятся наставники-фениксы, а Веронике не обойтись без помощи других наездников. От одной мысли пуститься вместе в приключение – приключение, о котором она и не смела мечтать, – Веронику охватывал трепет. Казалось бы, иного пути невозможно представить, но дело не только в этом. От мысли, что Веронику примут свои, другие анимаги и их фениксы, что она обретет друзей и место, где ей рады, голова шла кругом. Правда, оставались сомнения, и одно из самых сильных – существует ли такое место, найдутся ли такие люди?

И вот еще вопрос: пойдет ли с ними Вал? Примут ли ее? Без феникса.

Вероника так глубоко погрузилась в мысли и увлеклась тем, как Ксепира созерцает паутину, что даже подскочила на месте от разнесшегося по лесу треска. Шум донесся со стороны хижины.

Вероника судорожно сглотнула, а в животе образовался горячий комок страха. Кто-то вломился в дом.

Вал.

Похоже, вернулась раньше обычного.

Вероника ускорила шаг, велев и Ксепире поторапливаться. Если они поспешат, то успеют выбраться на прогалину незаметно. Вероника постарается убедить сестру, что они с фениксом не покидали безопасных пределов.

Придумывая на ходу историю, Вероника нырнула под толстую ветку и испачкала руки и волосы в липком древесном соке. Ветка со свистом выпрямилась, когда Вероника ее выпустила; впереди показалась окутанная маревом и бронзоватым светом послеполуденного солнца хижина.

Картина была мирная. Идиллическая. Хижина была прямо как домик мудрой майоры из старинной сказки.

Разве что навстречу Веронике не вышла добрая старушка и не предложила сладостей и сказок.

Не вышла навстречу ей и Вал – скрестив руки на груди и бурно дыша. Вместо нее Вероника увидела мародера. Он смотрел прямо на нее.

Глава 5

Сэв

В горе мы держались друг за друга. Ее страдания были моими. Ее боль становилась моей.

Рука сама собой метнулась к ножу на поясе. Сэв и не подозревал, что у него есть такой навык – похоже, месяцы боевой подготовки не прошли даром.

Вот только никто не учил его драться с невооруженными девчонками, которые, словно перепуганное животное, выскакивают на него из зарослей. Незнакомка взглянула на него, потом на хижину. Должно быть, это ее дом, а тут – он, с оружием, встал на пути.

Девочка была юная – не сильно моложе самого Сэва, однако что-то в ней выдавало ребенка. Ее темная кожа отливала бронзой в лучах солнца, а заплетенные в толстые и тонкие косицы черные волосы украшали бусины и прочая блестящая мелочь да тесьма. Она была боса, а значит, чувствовала себя здесь в безопасности. Должно быть, эта наивность и чувство защищенности и делали ее похожей на ребенка, не боящегося выйти из дому. Сэв давно не мог позволить себе чувствовать то же.

При виде ножа девушка застыла, сделалась неестественно тихой – словно зверек, почуявший хищника.

Сэв тяжело сглотнул. В горле пересохло, как в жаркой пустыне. Ну, и что ему делать? Если ее увидят Джотам и Отт – заставят умолкнуть. В доме зазвенело стекло, и тишины как не бывало. Девушка резко обернулась. Сообразила, что мародер не один.

– Голяк, – раздался голос Джотама, неестественно громкий.

Сердце Сэва забилось до боли часто. Он оглянулся, но Джотам и Отт еще не вышли.

– Да уж, красть нечего, – добавил Отт.

Страх разлился по жилам Сэва. Если красть нечего, то эти двое выйдут в любой момент.

Сэв посмотрел на девушку.

– Беги отсюда, – шепнул он ей, жестом указывая в сторону чащи.

Девушка смущенно нахмурилась. С какой стати мародер с ножом велит ей бежать? Она явно ожидала подвоха. Осмотрела близлежащие заросли – и тут увидела притаившегося в тени позади Сэва повинника. Девушка отступила в сторону, еще дальше выйдя на опушку. Не стоило.

– Нет, стой. Я, мы… – Сэв махнул рукой в сторону повинника. – Мы тебе зла не желаем.

Он убрал нож.

– Зато вон те, – он указал в сторону дома, – опасны.

Девушка медлила, ее взгляд метался между Сэвом, повинником и домом. Изнутри доносился шум: мародеры с руганью копались в вещах.

В лесу в этот миг как будто что-то промелькнуло. Не то вспышка света, не то зверек. Сэв не успел ничего понять, когда ветки справа от девушки всколыхнулись, и нечто выпорхнуло ему навстречу, покровительственно опустившись ей на плечо.

Да, это был зверек, а точнее, птица. Ярко-красная, с длинным пурпурным хвостом и проклюнувшимся венцом из шипчиков на макушке. Птица напоминала факел во тьме, луну в ясную ночь. Явно не простая, магическая. В ее присутствии покалывало кожу.

Феникс.

Отпихнув Сэва, вперед вышел повинник. Он глядел прямо на феникса. Девушка подобралась, но нападать на нее никто не собирался: повинник в почтительном жесте приложил руку к груди и склонил голову. Девушка взглянула на него, на цепочку и медальон и, похоже, поняла, кто он такой. Они поняли друг друга без слов. Оба были анимагами: лишь анимаг способен вы́ходить и приручить феникса, и лишь анимагов в империи заставляют отбывать повинность. Это знание сплотило двух волшебников, а Сэв остался как бы в стороне, далеко – хоть и сам владел магией, – в тени от их теплого света.

Девушка нежно погладила феникса и нерешительно взглянула на повинника, как бы предлагая ему сделать то же самое. Тот осторожно, вытянув руку, приблизился, но в этот момент громко хлопнула дверь, и все трое словно вернулись на землю.

– Если опоздаем, капитан шкуру с нас спустит… – бурчал Отт. Дверь хлопнула второй раз, а значит, следом, как обычно, шел Джотам. Еще чуть-чуть, и они обогнут дом.

В голове у Сэва гремел тревожный набат. Мысли путались, слова не шли на язык.

– Кусты, – выпалил он, жестом веля девушке с фениксом укрыться в зарослях. Встревоженный резкими движениями, феникс принял защитную позу: расправил крылья и подал голос, – но к счастью, именно в этот миг заговорил Отт:

– Салага! – позвал он, тяжело ступая по жухлым листьям. – Ты где?

Девушка посмотрела на повинника. Ему она явно доверяла больше, чем Сэву. Повинник ободряюще кивнул, и только тогда она метнулась в заросли. Феникс, хлопая крыльями, скрылся следом. Убедившись, что беглецов не видно, Сэв обернулся.

Солдаты приближались: лицо Джотама, как обычно, не выражало ничего, зато щекастый и рябой Отт недовольно кривился.

– А этот почему до сих пор здесь? – спросил он, небрежно ткнув в сторону повинника самострелом. Так, будто повинник – пустое место.

В голове у Сэва по-прежнему гудело, сердце грохотало так, что он с трудом соображал.

– Он…

– Я вот это искал, – произнес повинник, выступая вперед. В раскрытой ладони он сжимал гнутую пряжку. – Оторвалась.

Отт прищурился и перевел взгляд на деревья у него за спиной. Увидел ли он девушку или просто высматривал конец колонны?

– Слушай сюда, магораб, – презрительно произнес Отт, вплотную подходя к повиннику. Сразу стало видно, насколько разного они телосложения. – Солдаты мы, – он указал на Сэва и Джотама, – а ты – слуга. Усек? В следующий раз делай так, как говорят, иначе утыкаю тебя стрелами и оставлю на поживу воронам.

Повинник покорно кивнул, хотя Сэв почувствовал исходящие от него волны ненависти. Отт же, ослепленный своим превосходством, ухмыльнулся.

– Теперь двигай отсюда и почини ремень, – приказал он, а после снова обратился внимание на Сэва. Повинник мельком глянул тому в глаза, со значением посмотрел туда, где прятались девушка с фениксом, и лишь потом удалился.

Теперь все зависело от Сэва.

– Если не напоминать им, у кого власть, они перестанут тебя уважать, – елейным голосом произнес Отт, заговорщицки приобняв Сэва за плечи. Сэв перестал дышать, лишь бы не слышать вони пота от его немытого тела. – А если они тебя не уважают, так пусть хоть боятся. Верно я говорю, Джот?

Джотам равнодушно кивнул, увлеченно вычищая грязь из-под ногтей. Отт отпихнул Сэва и громко заржал, оглядывая опушку и близлежащие заросли.

Сэв постарался не шевелиться, словно малейшим движением мог выдать девушку в зарослях. Они стояли слишком близко…

– А это что такое? – спросил Отт, глядя Сэву за спину.

Желудок свело от ужаса, но, оборачиваясь, Сэв сохранял невозмутимый вид.

Оттолкнув его, Отт подошел к лежащей на земле, среди рассыпанных луковиц, плетеной корзинке. Должно быть, девушка обронила ее, столкнувшись с Сэвом.

Отт поднял корзинку и с вопросительным взглядом показал ее Сэву. Тот не придумал ничего лучше, кроме как пожать плечами. Врать он умел прилично, но порой лучше промолчать. Глупость – природная или напускная – поможет объяснить любые странные совпадения.

Отт осмотрелся, потом заглянул внутрь корзинки. Фыркнул.

– Часовой из тебя… – произнес он и с презрением отбросил корзину. – Ты и роя ос не заметишь, пока тебя в зад не ужалят.

– Пора идти, – скучающим тоном напомнил Джотам. На каждые десять слов, сказанных Оттом, он говорил всего два. Если Отт был Шутом – пухлым и шумным коротышкой, – то Джотам был Пугалом, его тощей и тихой противоположностью. Худое лицо и сальные патлы усиливали это ощущение; его продубленная коричневая кожа была покрыта сложным рисунком неровных и плохо заживших шрамов.

В детстве Сэв обожал пьесу «Шут и Ворона», а еще «Принцесса-жемчужинка» и «Приключения пройдохи». Протиснувшись через толпу у театра в аллее Лицедеев, Сэв наблюдал за игрой на сцене, выглядывая из-за ног взрослых. Большую часть комедий ставить дозволяли, а вот эпосы и трагедии запрещали. Они пользовались народной любовью, но со времен войны оказались в опале, потому что повествовали о многих славных воинах и знаменитых людях из истории укротителей фениксов. Ходил слух, якобы кое-где в подпольных театрах и игорных домах Аура-Новы актерам платили больше обычного, чтобы они тайно, после закрытия исполняли запретные пьесы. За риск со зрителей драли в три шкуры.

Джотам побрел прочь, а Отт присмотрелся к Сэву.

– Раз уж дозорный из тебя никакой, поработаешь носильщиком, – грубо произнес он, бросил перед Сэвом самострел и, самодовольно ухмыляясь, вразвалочку пошел вслед за подельником.

Сэв смотрел им вслед, не смея даже вздохнуть, пока наконец лес не поглотил звуки шагов.

Сэв сделал судорожный вдох, не зная, что говорить и как быть, а девушка в это время поднялась из-за кустов. Сомнений нет, она все слышала и теперь знает: он – не какой-то там мародер, а солдат. Птицы нигде видно не было, но теперь, когда опасность миновала, Сэв впервые позволил себе осознать, что видел он живого феникса.

Все думали, что их больше нет, что империя уничтожила их вместе с восстанием, символом которого они и были. После войны губернаторы решили, что эти птицы слишком опасны и слишком преданы анимагам, поэтому нельзя им доверять. В пределах империи фениксов извели полностью, а в первые годы после войны браконьеры охотились за ними и в Пире. И хотя на Вольные земли закон империи не распространялся, с падением Авалькиры Эшфайр в независимом государстве некому стало защищать фениксов и их земли. Не осталось правителей, солдат и устройства страны. Всякое село теперь было само по себе, не хватало ни людей, ни возможностей, чтобы всем объединиться под одним стягом или ради общего дела. Люди Пиры, может, и обрели свободу от законов империи, но освободились они и от ее покровительства.

Сэв часто задавался вопросом: почему империя не направит сюда армию, чтобы прибрать к рукам отбившуюся провинцию? Из подслушанных разговоров он понял, что ответ прост: дело того не стоит. Столь обширные и дикие земли так просто не захватить, силы растянутся. К тому же Пира – страна не богатая: экономика рухнула во время войны, странствовать по ней и торговать опасно. Восстановление обойдется чересчур дорого.

Но… если Пире нечего дать империи, зачем посылать сюда Сэва и других солдат?

Сэв снова посмотрел на девушку. Может, наездники вовсе не сгинули? Может, поэтому отряд Сэва здесь?

– Так это… ты – наездница? – прошептал он. Давно Сэв не произносил этого слова: наездница. Укротительница феникса. С тех самых пор, как лишился родителей. Что, если зреет новое восстание и девушка – из мятежников?

С каменным лицом она скрестила руки на груди. Сэв, может, и не сдал ее, но он все же солдат, вставший на пути к дому. Где-то в лесу у нее за спиной пропел феникс, и черты ее лица немного смягчились. Присев на корточки, они подобрала с земли выпавший из корзины корешок и бросила его в чащу. С громким треском и хрустом, шурша листьями, феникс набросился на угощение.

Девушка широко улыбнулась, и Сэв – невольно – тоже.

На миг напряжение между ними ослабло, уступив место общности, как вдруг девушка затаила дыхание и ее темные глаза тревожно округлились.

Мгновением позднее Сэв сообразил, в чем дело: воздух у него за спиной всколыхнулся, и долгожданная прохлада коснулась вспотевшей шеи. Он не успел даже дернуться, когда что-то надавило на бедро, потом едва слышно и коротко зашипело. Кто-то грубо задрал ему голову, приставив к горлу его собственный нож.

Глава 6

Вероника

Я обещала, что престол не встанет между нами. Что между нами не встанет ничего. Как же мне не хватает этой детской наивности.

Вал крепко сжимала в руке нож. На губах у нее играла дикая улыбка, в глазах читалась жажда крови.

Развевающиеся рыжие волосы придавали ей сходство с девой смерти, проводившей мертвых в темные миры Нокс, и она поймала этого бедолагу-солдата, как неприкаянную душу на поле битвы.

– Вал, нет! Погоди… – закричала Вероника, протягивая руки. – Стой.

Нож Вал не убрала, но и в ход его не пустила. Она бурно дышала, а паренька колотила дрожь.

– От него разит империей.

– Он спас мне жизнь! – выпалила Вероника, подходя ближе. Весь непростой смысл ситуации наконец дошел до нее, стоило осознать, что Ксепира по-прежнему где-то в лесу. И если Вал уже сейчас без ума от гнева, она превратится в бушующий вулкан, узнав, что феникс на воле… узнав, что этот солдат – и повинник – его видели.

При помощи тенемагии Вал вытянет из солдата правду, и тогда живым ему не уйти. И пусть он служит империи, Вероника не хотела, чтобы погиб он из-за нее.

Нельзя дать сестре опомниться.

– С ним было еще трое, – сказала Вероника. Говорила она быстро, торопясь воспользоваться преимуществом. Должно быть, Вал за день в деревне вымоталась – вовсю использовала магию, доведя себя до изнеможения. Если говорить правду, скрывая разоблачающие детали глубоко в уголках разума, Вал, может статься, примет рассказ за чистую монету. Врать сестре Вероника умела – надо только хорошенько сосредоточиться. Обычно позднее Вал раскрывала обман, но сейчас, если не терять головы, можно спасти пареньку жизнь.

– Те трое были вооружены и пришли ограбить нас, – продолжала Вероника. – А он помог мне спрятаться в кустах и не выдал. Он спас мне жизнь, – повторила она.

– А еще ограбил нас, – подумав, добавила Вал.

– Ты же знаешь, у нас и красть-то нечего, – напомнила Вероника, используя слова другого солдата. Парень стрельнул взглядом в ее сторону, но Вероника не отвлекалась.

Вал присмотрелась к парню.

– Я чую в тебе страх, – пробормотала она, переминаясь с ноги на ноги. Двигалась она плавно, а лезвие ножа скользнуло по шее солдата почти любовно. Парень судорожно сглотнул, дернув кадыком; кончик ножа проткнул кожу. – Она – юная и милая, – сказала Вал, мельком глянув на Веронику. – Живет одна в лесу, где никто не услышит ее криков…

Вероника чуть не застонала. Вал извратила ее рассказ в своем темном разуме, придумав себе беду, предлог – лишь бы убить солдата.

– Вал, другие, – поспешила напомнить Вероника. – Они его ждут. Убьешь его – придут искать. Кто знает, сколько их будет. Они придут, и со всеми ты не справишься.

– Попытка не пытка, – ответила Вал. Однако лоб ее изрезали морщинки, и прежняя свирепая сосредоточенность ушла.

– Он ничего мне не сделал, даже пальцем не тронул. Он нам вреда не желает… правда ведь? – спросила Вероника, обращаясь уже к парню.

В его широко распахнутых глазах читался дикий ужас, а загорелая кожа утратила цвет, подобно крашеным ставням на палящем солнце. Вал ослабила хватку, и он отрицательно мотнул головой.

У Вал внезапно сделался скучающий вид, будто солдата тут и не было. Она убрала нож и с силой толкнула паренька в спину. Покачнувшись, тот оглянулся. Потер шею, размазывая кровь, струящуюся из небольшой ранки.

Вал изобразила свою самую прекрасную и грозную улыбку и наставила на него кинжал.

– Увижу еще раз, имперская ты крыса, и разговоров не будет. Говорить будет нож. Как и сегодня, ты ничего не заметишь. И лепет моей сестрицы тебя не спасет. Даю слово.

Кивая, парень слегка поклонился. Поискал в траве самострел, брошенный спутником, поднял – показав, что убрал палец со спускового крючка, – и попятился в заросли. Какое-то время слышались его тяжелые и неровные шаги: он убегал, посекундно оглядываясь.

Наконец в лесу снова стало тихо. Вал убрала трофейный нож за пояс.

Хижина почти не изменилась, разве что ящик с припасами стоял открытым, тюфяк лежал перевернутым, а глиняный горшок валялся на боку, и от кромки к отколотой ручке спускалась трещина. Солдаты были правы: брать в доме нечего.

Вал принялась складывать в ящик добытые в Раннете продукты. Деревня стояла в четырех часах хода к югу, на краю Предгорья, в ней любили останавливаться торговцы из долины. Вероника мялась в дверях, сжимая в руках корзинку с чесноком и картошкой и гадая, что будет дальше. Она наконец осознала произошедшее, и у нее задрожали руки. Волны эмоций – потрясение, страх и ужас – быстро сменив друг друга, отхлынули, оставив после себя пустоту. Собственное тело казалось Веронике дрожащей пустой оболочкой. Она ждала, что худшее еще впереди.

Уж конечно, Вал злится, и уж конечно, ей есть что сказать, в чем упрекнуть и предупредить сестренку. Но пока что она ворошила дымящиеся угли очага и подкидывала хворост из корзинки. Затем поставила на край очага выщербленный горшок.

– Вероника, закрой дверь, – не оборачиваясь, велела она. Казалось бы, простые, понятные слова, но у Вероники зашевелились волосы на загривке.

Вероника немного помедлила, мысленно призывая Ксепиру и надеясь, что увлеченная хозяйством Вал не заметит, как феникс вернется. Когда птица влетела в открытую дверь, страх немного унялся. Чувство защищенности пошатнулось, но пока она и ее питомец вместе, ей ничего не страшно.

Вероника затворила дверь, а Ксепира тем временем спланировала на пол и принялась с любопытством исследовать клювом запасы еды. Потом отлетела в сторону.

Вал следила за фениксом с непроницаемым лицом. Потом достала из-за пояса солдатский нож и протянула его сестре.

Вероника неуверенно нахмурилась, но Вал только кивнула на корзину с овощами.

– Осторожнее, – предупредила она, стоило Веронике взяться за рукоять. – Острый.

Может, Веронике и показалось – из-за пережитого, – но в этих словах как будто звучало больше угрозы, нежели заботы. На лезвии играл гаснущий свет уходящего дня, просачивающийся сквозь ставни. Вероника поразилась, заметив на клинке метку в виде перекрещенных кинжалов: значит, оружие выковано из ферросской стали, лучшей, что можно купить за деньги, и очень редкой в горах. Самые большие мастера кузнечного дела происходили из провинции Ферро, где и добывали железо для стали. Такой кинжал больше подходил старшему офицеру, а не пехотинцу, и странно было резать боевым оружием овощи. Все равно что лопатой суп перемешивать.

Ужин приготовили в тишине. В конце концов о солдате поговорить придется, но Вероника не спешила поднимать эту тему. Заговорить об этом – значит признать, что они с фениксом покинули хижину, нарушили запреты. А в этой битве Веронике не победить. Они с Вал, может, и сестры – то есть равные, по идее, – однако Вал всегда была главной. Вероника слушалась ее неизменно, даже если это претило ей.

Молчание сестры, впрочем, тревожило. Если она и ведет себе еще тише, то только когда что-то замышляет.

– Меня пару дней не будет, – предупредила Вал, помешивая варево. Ее лицо скрывали облачка пара.

«Уходит?» – подумала Вероника.

– И куда ты? – спросила она, отложив нож и бросив в котелок пригоршню нарезанных овощей. Ксепира клевала картофельные очистки: подняв один ошкурок, особенно крупный, она замотала головой и отбросила его в сторону. Взялась за другой.

– Искать яйцо. Недалеко от Вайле есть застава. Она заброшена со времен Мудрого правления, когда Хайтауэр перенесли за реку.

– Но… Мудрая королева Малка правила почти сотню лет назад. Думаешь, там еще остались яйца?

Вал пожала плечами.

– Не проверишь – не узнаешь.

– Мы с тобой, – сказала Вероника. Сердце затрепетало при мысли о путешествии, пусть и коротком.

– Тебе – можно, – ответила Вал, – а фениксу твоему – нет. Я не стану рисковать безопасностью так же безоглядно, как ты.

Вероника опустила взгляд на руки. Ну вот, началось: сейчас Вал станет распекать ее за то, что они с фениксом ослушались наказа. Не дожидаясь отповеди, Вероника вскочила на ноги и сменила тему.

– А вдруг как раз пришло время двигаться дальше? – осторожно предположила она. Может, Вал и за главную, может, она принимает большинство решений, но и у Вероники есть голова на плечах. У нее свое мнение, мысли и планы. С тех самых пор, как они с сестрой перебрались в Пиру, ей не терпелось отыскать других анимагов, друзей и союзников. А теперь, когда у них молодой феникс, которого надо оберегать, помощь друзей пригодилась бы как никогда. – Хозяин хижины вернется в любой день, – продолжала Вероника. – Ксепира еще мала, но она растет. А те солдаты… тут мы больше не в безопасности.

– Я защищу нас, – пообещала Вал. – Как всегда. Не согласна?

Она с вызовом выпятила нижнюю челюсть: мол, давай, скажи, что это не так.

– Даже когда тебя не будет с нами?

Вал раздраженно раздула ноздри:

– Если бы ты не ослушалась меня и осталась сидеть в доме…

– То уже была бы, наверное, мертва, – отрезала Вероника. Они с сестрой пристально посмотрели друг другу в глаза, но Вал не ответила. – Зачем оставаться в одиночестве? – прошептала Вероника, взывая к рассудку сестры. – Можно ведь поискать других анимагов. Укротителей фениксов.

– Укротителей фениксов? – сухо переспросила Вал. – Вероника, нет больше Укротителей. Империя всех перебила.

– Наездников – может быть, но не анимагов. Если уж мы отыскали яйца и вывели птенца, то почему бы и другим не добиться того же? Надо подняться выше на Пирмонт. Чем дальше от империи, тем лучше.

– Империя повсюду, а не только в низине. Полагаться можно лишь на себя.

Вероника закусила губу. Вот так всю жизнь: ни друзей завести, ни на праздник выбраться, ни по городу прогуляться. После смерти бабушки стало только хуже, но потеря лишь усилила желание найти близких по духу людей. Вал делала вид, что печется о ее безопасности, слепо угрожая убить всякого, кто пересечет ей дорогу, но Вероника-то знала: таким образом сестра управляет ею. И Веронике надоело потакать ее прихотям.

Да, империя повсюду, и сегодня они в этом убедились. Но то, что человек – из империи, не делает его негодяем. Вероника с Вал сами родились в империи, хотя корнями были из Пиры. Как и майора. Она же наказала им беречь друг дружку, а вовсе не жить в заточении, чураясь всех на свете.

А если имперский солдат действительно спас ей жизнь? Будь Вероника подобна сестре и угрожай каждому встречному смертью, долго бы она не протянула.

В доверии, в единстве – сила. Надо отыскать такое место, где людям вроде них нечего опасаться, где они защищены. А если его нет, то создать самим.

– Отзови ее, – велела Вал, прерывая ход ее мыслей. Кивнула в сторону Ксепиры, клевавшей овощные очистки.

– Что… зачем? Это же мусор.

– Не в этом дело, – отрезала Вал, хватаясь за нож на разделочной каменной плите. В хижине внезапно сделалось тихо, словно из нее вытянули весь воздух.

– Она сегодня увязалась за тобой. Покинула дом, хотя ты велела ей оставаться внутри.

– Вал, ничего же не случилось! – солгала Вероника. Горло сдавило от ужаса. Вероника принялась лихорадочно соображать, что сказать, как успокоить кипящий гнев сестры, но в ее затуманенной голове было пусто. – Она еще маленькая. Ей любопытно и…

– На ней уже почти можно летать, Вероника! Она не вчера вылупилась. Мы этот костер разожгли много недель назад. Сама посмотри, как быстро феникс растет, как крепнет с каждым днем. Учись управлять ею. Может настать момент, когда от ее послушания будет зависеть наша жизнь. Просить бесполезно: надо приказывать, чтобы она слушалась беспрекословно.

Сжимая в одной руке нож, свободной Вал достала из кармана финик без косточки. Привлеченная ее движением, Ксепира встрепенулась. Она неотрывно глядела на финик в ее вытянутой руке. Финики она обожала.

– Вал, – резко окликнула сестру Вероника. Она вся подобралась, готовая бороться. Вал отступила на шаг, уводя за собой Ксепиру – все дальше от Вероники.

Ощущение беспомощности сковало Веронику, ее тело будто налилось свинцом. Ксепира рядом – лишь руку протяни, но в то же время далеко, как на другом конце долины. Привлеченная лакомством, Ксепира, однако, ощутила смятение Вероники. Сверкая черными глазами, она переводила взгляд с соузницы на лакомство и обратно.

– Просто отзови ее, – спокойно велела Вал, нагнувшись ниже, предлагая финик Ксепире. Вероника же, не отрываясь, смотрела на нож у нее в руке. Перед мысленным взором пронеслись темные, страшные воспоминания: Вал тащит мертвое тело домовладельца в переулок – после того, как они несколько раз просрочили месячную плату за жилье; Вал защищает их от троих мужчин, которым захотелось от девушек больше, чем просто денег, – ее лицо светится торжеством, с рук капает кровь.

– Я стараюсь, – сдавленно проговорила Вероника, прогоняя навязчивые образы и сосредотачиваясь на Ксепире. Успокоила дыхание, передавая свое желание питомцу, объясняя, что такое опасность. Ксепира ответила незамутненно и уверенно: она ведь уже ела финики. Они вкусные, сладкие, а Вал – ее лицо, голос и запах – она знает. Ксепира не понимала, что ей вообще грозит.

– Не надо ничего объяснять, – сказала Вал, а Ксепира шагнула ближе к ней. – Просто скажи. Вели отступить. Вернуться к тебе.

Страх терзал сердце. Вероника попыталась следовать приказу, хотя знала, что делает все неправильно. В отчаянии, перепуганная, она едва не плакала. Она не приказывала, она просила. Молила. А феникс в ответ на всю эту бурю эмоций только непонимающе наклонил голову набок и придвинулся ближе к Вал.

– Не получается! – вскричала Вероника, уже не веря, что Вал уберет оружие. – Вал, прошу тебя… у меня… не выходит. Я…

– Прикажи ей! – проорала сестра.

Это были не просто слова – в них ощущалась сила. Вал применила магию, которую прежде на сестре не использовала. На миг показалось, что тело послушается приказа, но в следующий момент Вероника уже стояла на коленях, тянулась к фениксу, всхлипывала, заливаясь слезами.

Вал выпрямилась, больше не пытаясь приманить птицу. Она тяжело вздохнула, а во взгляде ее темных глаз читалось разочарование. Бросив нож на разделочную плиту, она уронила финик на пол. Ксепира преодолела оставшиеся несколько шагов и жадно набросилась на угощение.

От облегчения в груди у Вероники будто бы распустился тугой узел.

– Вал… – начала было она, но ее перебил звук рвоты и квохтание. Спустя секунды от феникса, подняв бурю в голове, ей передался сильный страх.

Отшвырнув разделочную питу в сторону, Вероника метнулась к питомцу, но Вал перехватила ее и оттащила в сторону. Ксепира раскрывала и закрывала клюв, словно пытаясь избавиться от застрявшего в горле финика. Спектр ее эмоций ощущался невероятно остро, и невозможно было различить, что в голове у Вероники свое, а что – феникса. Борясь с сестрой, пытаясь разогнать туман в голове, Вероника наконец сообразила: Ксепира вовсе не подавилась, и финик не забил ей горло. Она уже проглотила лакомство. Так почему задыхается?

– Ты ее отравила, – ахнула Вероника. Она знала, что это – правда, но все равно не верила. Вероника во все глаза уставилась на Вал – ту, что помогала ей расти, свою сестру, защитницу и друга.

– Ксе Ника, – сказала та, используя пирейское сокращение от Вероники. Когда Вал говорила на пирейском, ее голос звучал милее, длинное «и» в имени Ника – мягче, нежнее, почти успокаивающе. Но Вероника не желала ничего слышать, а сестра ничего не отрицала. Вероника резко оттолкнула ее, и Вал спиной ударилась о стену.

Вероника бросилась на пол рядом с Ксепирой. Питомец слепо таращил глаза. В животе Вероники пульсировала боль, передаваясь через магическую связь, а мысли, чувства… они таяли, утекали, как вода из сложенных чашечкой ладоней.

Вероника потянулась к Ксепире – и мысленно, и руками, – но тут подлетела Вал и потащила ее прочь. Вероника отбивалась как никогда яростно. Ожесточеннее, чем стала бы сражаться за жизнь майоры, но Вал не отступала. Веронике оставалось в ужасе смотреть, как, шатаясь и чирикая из последних сил, феникс падает и лежит, не шевелясь.

В голове сделалось пусто.

Связь, узы пропали – будто их и не было.

* * *

Если бы не фениксы, не было бы магии. Пламенным воинам света Азурека нужно было как-то общаться с людьми – и наоборот, и тогда Нефиру и Первых наездников одарили первозданной магией.

А раз Первые наездники происходили из Пиры, кое-кто верил, будто бы пирейцы и есть источник магии и что магия вообще пришла в долину с завоевательницей Элизией. Но Элизия, конечно же, пришла не одна – с ней были фениксы.

Выходит, источник магии – Азурек, а фениксы, носители, разносят ее по всей земле, пробуждая там, где она дремлет в жителях долины.

И если когда-либо фениксы исчезнут, то магия, конечно же, уйдет из империи вместе с ними.

«Происхождение магии», из «Проповедей Фрийи», Верховной жрицы Азурека в день Солнцестояния, напечатанных в 111 г.п.и.

Глава 7

Сэв

Нутро империи точила гниль – в самых потаенных и темных местах. Я знала, что не сумею вывести ее семя, но можно было извести росток.

Ошеломленный, Сэв вернулся в лагерь.

Перед глазами так и стоял образ девушки с фениксом, а кожей Сэв все еще ощущал прикосновение холодной стали к шее. Он потер рану – легкий порез и жгучее напоминание о том, как близок он был к смерти.

Но к гибели он подходил много раз, и потрясло его другое.

Феникс, будь он трижды неладен.

Как теперь быть? Сэв и прежде знал, что не создан быть солдатом, а теперь у него не осталось и тени сомнений в этом. В голове не укладывалось, что им может повстречаться еще больше таких же, как та девушка из леса, и что в следующий раз все закончится иначе. Сегодня повезло – и Сэву, и той девушке, – но кто знает, чем закончится следующая такая встреча.

В следующий раз руки Сэва могут обагриться кровью невинного анимага.

Надо найти выход из этой истории.

Отыскав Джотама и Отта, он старался не попадаться им на глаза – чтобы не заметили пореза на шее. Часовых они прошли в сгущающейся темноте, а вскоре низкий гул разговоров, мелькающие среди деревьев силуэты возвестили о том, что они вернулись в лагерь. Отряд остановился посреди густой рощи, и хотя с каждым шагом тьма становилась плотнее, путь колонне не освещало ни единого факела или костра. Тайну блюли строжайшую, огонь в лагере с наступлением ночи был под запретом.

Солдаты чистили оружие, разбивали палатки и раскладывали походные постели, тогда как повинники кормили недавно приобретенных животных и ухаживали за почтовыми голубями. Повара и слуги готовили ужин: нареза́ли солонину и щедро поливали медом холодные ячменные галеты. От одного вида плотных лепешек Сэва чуть не вывернуло. Большую часть жизни ему приходилось голодать, но даже он чуть не сломал зубы о безвкусную, жесткую пищу: кроме нее в армии почти ничем не кормили.

«Уж лучше ячмень, чем черная похлебка», – напомнил он себе. Так обычно говорили солдаты, которые, как и Сэв, начинали службу в беднейших уголках империи, часами выстаивали очереди в Теснине или квартале Брошенных ради черпака черной, похожей на грязь, каши. Ее раздавали последователи Мизерии, богини-покровительницы бедных и отчаявшихся.

От головы колонны, перекрывая шум лагеря, донесся злой голос Отта:

– Что значит капитана нет? – спрашивал он. – Какого лешего мы тогда торопились?

– Торопились, потому что капитан приказал, – прозвучал короткий ответ.

Это была офицер Яра, заместитель капитана Белдена. Ветеран Войны крови, в рубцах и ожогах. Одна из немногих женщин в отряде, она пришла в армию еще до войны, когда женская служба только поощрялась. В те времена и мужчины, и женщины сражались на равных, но когда наездники предали империю, губернаторы всеми силами постарались стереть память о них из истории. Начали со статуй и песен, а продолжили законами и обычаями. Женщинам служить не запрещали, но в армии они стали редкостью.

Родом Яра была из Пиры, но анимагией не владела и оставалась предана империи. Звание заслужила честно и не боялась проливать кровь, чем заработала уважение соратников. Строгая, она поддерживала железную дисциплину и глупостей не терпела.

– Он ушел по срочному делу, – продолжала она, – так что докладывай мне.

Проворчав нечто грубое, Отт доложил о событиях дня, умолчав, к счастью, о посещении хижины.

Сэв почти не слушал, что говорит его начальник. Он лихорадочно обдумывал слова офицера Яры: капитан ушел по срочному делу, а значит, распорядок меняется. Значит, появился шанс.

Сэв прикрыл глаза и вызвал перед мысленным взором служебное расписание, которое видел только сегодня утром. Память у него была необыкновенная, и обычно он свой не в меру активный ум пускал в ход, изучая людей и окружение, мысленно упорядочивая виденное. Этой привычкой он обзавелся еще на улицах Аура-Новы: всегда знал, на каких улицах лучше просить монету, где – пирожок, в какие переулки соваться не следует, потому что там заправляют банды и уличные короли, а еще – как и где лучше срезать, уходя от погони.

В армии всему пришлось учиться заново: от кого держаться подальше – от тех же Джотама и Отта, – а кто при случае поможет. Сэв запоминал привычки людей и их распорядки, а еще их навыки и долги. Почти ничего из этого не пригождалось, но изредка все же приносило пользу.

Как сегодня.

У капитана Белдена – два личных охранника, которые обычно несут ночную вахту. Но раз капитан отлучился и эти двое – вместе с ним, значит, на их место в дозор отправят других. Казалось бы, мелочь, но еще и долгожданный шанс для Сэва. Улыбка судьбы, которой он так ждал.

Бежать Сэв хотел с тех самых пор, как его призвали на службу. Он очень быстро понял, что дезертировать из тщательно охраняемых тренировочных лагерей и казарм за высокими стенами почти невозможно. Но вот Сэва отправили с заданием за пределы империи, сделав за него половину работы, и он только искал подходящей возможности завершить ее.

Шаркая, он вразвалочку подошел к офицеру Яре.

– Прошу прощения, офицер Яра, – обратился он к ней, когда Джотам и Отт удалились.

Она уставилась на него сверху вниз, очевидно, пытаясь вспомнить его имя.

– Чего тебе… солдат?

– Не знаете, Гаррет уже на посту? Он сказал, я должен ужин принести. Ему, Арро и…

Яра поджала губы. Она знала, что в обязанности Сэва не входит разносить ужин, а еще – что старшие солдаты помыкают младшими. Как, например, Отт, заставивший Сэва нести самострел.

– Гаррет и Арро сопровождают капитана Белдена. Их места заняли Райан и Хеллер, но будь уверен, ужин им подносить ты не должен.

Сэв благодарно кивнул и с поклоном удалился. Возвращая самострел арсенальщику, он улыбался. Как солдат Райан был не хуже прочих, но если Хеллер обладал опытом, Райан умом не блистал. Старые раны донимали его, он тщетно скрывал, что почти оглох на левое ухо. Впервые Сэв заметил это несколько недель назад – по тому, как Хеллер наклонял голову к говорящему. Потом Сэв для верности проверил догадку несколько раз, подкравшись к нему слева и застав его врасплох. Заработал, конечно, оплеуху, но оно того стоило.

Не то чтобы огромное преимущество, но знание ценное.

До рассвета, когда лагерь свернут, часовые сменятся еще раз, и до этого Сэву надо попытаться воплотить задуманное.

Отряд устраивался на ночь, а переполняемый радостным возбуждением Сэв, как обычно, прошелся вдоль края опушки – демонстративно выискивая взглядом свободное место. На самом же деле он освежал в памяти имена, лица и привычки сослуживцев.

Убедившись, что никто за ним не следит, а задиры спят или пьянствуют, Сэв крепче сжал под мышкой скатку. На самом деле это был дорожный мешок, набитый припасами и водой. Сэв скрылся в тени, а после, развернувшись, скользнул в чащу.

В кромешной тьме идти приходилось осторожно – как бы не споткнуться о корни или ежевичный куст. Часовые по периметру стояли в определенном порядке, и, насколько Сэв помнил из расписания, Гаррет и Арро заступали на юго-западный пост, а значит, там сегодня и дежурят Райан с Хеллером.

Сэв крался на цыпочках и, завидев сутулый силуэт Хеллера, улыбнулся. В ладонях и ступнях покалывало от возбуждения. Сэв замер, собираясь с духом. Шанс один, и если Сэва поймают, объяснить, что он так далеко забыл от лагеря, он не сможет. Из мешка Сэв достал бутылку вина, украденную у Отта, и спешно отхлебнул из нее: если все же попадется, то прикинется пьяным.

Стиснув зубы, Сэв закрыл глаза и, обострив чувства, мысленно стал искать…

Ага, вот, на ветке неподалеку устроилась стая летучих мышей. То, что надо. Сейчас он направит этих созданий вправо, отвлекая Хеллера, а сам скользнет влево.

До утра Сэва не хватятся, а к тому времени у него будет фора в несколько часов. Сэв двинет на юг, в низовье и, расспрашивая местных, отыщет родной дом, ферму – или то, что от нее осталось.

Некогда это было чудесное место. Семья Сэва пасла овец, и по сей день, закрывая по ночам глаза, он видел зеленые холмистые поля и бескрайнее синее небо.

Когда разразилась война, граница Пиры превратилась в линию фронта, и анимаги толпами повалили в горы. Людей вроде родителей Сэва отправили воевать: выдали им сработанное наспех оружие и яйца фениксов, ожидая, что новоиспеченные наездники сдержат натиск имперской пехоты.

Они не жаловались, не оплакивали свою долю. Говорили, что для них честь служить королеве наездников и законной наследнице престола Авалькире Эшфайр. Она родилась от королевы, а значит, была полноправной претенденткой на трон, тогда как ее сестру король признал дочерью не сразу.

Родители Сэва с гордостью облачились в броню и с каждой победой вплетали в косицы кусочки обсидиана. При виде родителей, летящих навстречу имперским солдатам, Сэв наполнялся обжигающей, ослепляющей гордостью.

Дурак.

Он-то думал, что родители неуязвимы, и, конечно же, ошибался. Смертны все.

Порой Сэв ненавидел родителей за то, что те погибли, оставив его сиротой, но это научило его одной ценной истине, помогавшей ему выживать. И ошибку родителей он не повторит.

Сбежав из лагеря, Сэв исчезнет. Никаких больше Оттов и Джотамов, обиженных анимагов и мстительных девок с острыми ножами и последними в мире фениксами. Хватит с него, он этого не просил. Пришла пора стать хозяином своей судьбы.

Натужно и неловко Сэв приказал летучим мышам лететь вправо от Хеллера.

Они воспротивились. Талантом Сэв обладал, самое большее, сносным, но он годами не использовал способности, и вот они ослабли. Летучие мыши только возбужденно пищали и копошились.

Хеллер посмотрел на дерево, и Сэв покрылся холодным потом. Он отчаянно собрал все силы и приказал – и вот мыши полетели. Хлопая крыльями, шурша, они тенями выпорхнули из кроны.

Хеллер выругался и неуклюже вскочил на ноги. Щурясь, всмотрелся в темноту.

Пора.

– Я бы на твоем месте была осторожнее, – произнесли за спиной, и сердце Сэва ушло в пятки. Он обернулся и в каких-то дюймах от себя увидел невысокую фигуру.

Это была сморщенная старушка-повинница, чей бледный купол черепа венчала клочковатая седая шевелюра. В слабом свете луны она напоминала комок хлопка на стебле. Сэв и прежде видел ее: она мрачно посмеивалась каким-то своим мыслям и все время бормотала во сне. Цепь на ее шее поблескивала, отбрасывая на лицо блики.

– Осторожнее? – переспросил Сэв, оглядываясь и высматривая в темноте Хеллера. – Сгинь, бабка, – зло прошептал он, готовясь сорваться и бежать не таясь.

– Сам знаешь, – громко, даже чересчур громко, ответила старуха, прислонившись к дереву. – Будь ты умнее, послушал бы меня, пока не поздно.

Руки так и тянулись свернуть старухе тощую шею. Сэв потерял из виду Хеллера, но пока мыши метались в воздухе, он готов был бежать, позабыв об осторожности… Вдруг из темноты раздался оклик:

– Хеллер, это ты там?

Райан. Пришел с позиции, располагавшейся чуть дальше к югу. Неужели мыши шумели так громко? Или часовые все время навещают друг друга?

Сэва Райан пока не видел, но это ненадолго. Сэв в отчаянии обернулся к старухе.

– Лезь на дерево, – велела она, указав на толстые нижние ветви. Дело, прикинул Сэв, не трудное. Не тратя времени на размышления: с какой стати эта бабка помогает ему? или что она вообще забыла посреди ночи на краю лагеря? – Сэв ухватился за ближайшую ветку и подтянулся.

Едва он устроился на толстом суку, как старая повинница хрипло закричала.

– Спасите, помогите! – звала она в ночь, и Сэв чуть не свалился. Что, во имя Нокта, она затеяла?! – Сюда!

Райан быстро отыскал ее и подошел, обнажив клинок. Сквозь редкую крону Сэв разглядел в неровном лунном свете его сердитую физиономию.

– О, хвала богам и их служителям, – задыхаясь, произнесла женщина, когда подошел еще и Хеллер.

– Чего орешь, женщина? Лагерь на ноги поднимешь, – бурно дыша, набросился на нее Хеллер. – Что ты удумала?

Сэв замер. Он не мог сделать и вдоха.

– Мне… точнее, нам… нужна помощь. – И, к ужасу Сэва, она указала прямо на него, сидящего на ветке, точно птица-переросток.

– Какого стрикса ты туда забрался? – спросил Райан, становясь рядом со старухой и выглядывая среди листьев Сэва.

– У меня голубок заболел, – поспешила объяснить бабка. – Я хотела подлечить его, а он возьми да и упорхни. Залетел в крону дерева. Зову-зову, а он не спускается. Знаете же, как это у голубей бывает: мозги слегка набекрень… А, вот же он.

На макушку Сэву упала теплая вязкая капля. Что это, он понял сразу. Задрав голову, Сэв без удивления – хотя огорчился от этого не менее сильно – увидел голубя. Птица смиренно ворковала, только что опорожнив кишечник прямо на голову Сэву. Да, дерьмо его сегодня буквально преследует.

– Этот юноша помогал мне достать бедолажку, но, увы, лазать по деревьям он не мастак. Не может спуститься.

Сэв уничтожающе посмотрел на бабку, а та взирала на него с глубоким беспокойством. Сделав глубокий вдох и поборов желание выдать бабкину ложь, Сэв с голубем в руке стал спускаться. Он следовал указаниям Райана и Хеллера. Райан еще и сам полез наверх, чтобы помочь.

Какое унижение, когда тебя, словно испуганного ребенка, чуть ли не на руках спускает кто-то другой.

Оказавшись на земле и прижимая к груди голубя, нагадившего ему на волосы, Сэв никак не мог унять растущее подозрение, что бабка над ним потешается. Уж больно широко она улыбалась.

Райан с Хеллером велели возвращаться в лагерь. Сэв шел рядом с бабкой и не знал, то ли поблагодарить ее, то ли придушить. Да, она помогла, но как-то невероятно криво. Не задержи она Сэва, он налетел бы на Райана. А нет – так мыши все равно учинили такой шум, что часовые обязательно принялись бы осматривать территорию. Можно было притвориться пьяным, как Сэв и планировал, но вряд ли ему бы поверили.

Удалившись от часовых на приличное расстояние, Сэв искоса глянул на старуху.

– Не стоит благодарностей, – милостиво произнесла та, и Сэв сердито нахмурился.

– За что? За то, что дурака из меня сделала? – резко спросил он.

– О, с этим ты и сам прекрасно справлялся. Я видела, какой фокус ты пытался провернуть с мышами. Хочешь выдать себя, а, парень? – спросила бабка. – Не успеешь сказать «феникс», как на тебя повесят цепь с ярлыком.

У Сэва пересохло во рту. Старуха застала его, когда он творил магию.

С виду она напоминала хрупкую и милую бабушку, но ощущалось в ней нечто большее. Идет, облаченная в тунику, растрепанная, а в глазах читается невероятной силы ум.

Сэв открыл было рот, откашлялся и как можно беззаботнее, не отпуская голубя, пожал плечами. Потом всучил птицу бабке.

– Не понимаю, о чем ты.

Уж лучше прикинуться дурачком. В этом Сэв поднаторел.

– Да ладно тебе, – сказала старуха, принимая голубя. – Анимаг, а живешь и служишь в рядах имперской армии. Ну и секрет у тебя, просто ужас.

Наклонившись к голубю, она что-то шепнула ему и отпустила. Тот воспарил грациозно, словно орел, поймавший восходящий поток воздуха. Сэв нахмурился. Голубь отнюдь не был болен. Неужели это все розыгрыш?

– Видно, тяжкая ноша и заставила тебя улизнуть из лагеря посреди ночи, прихватив вещички и кошель краденого золота, – устало вздохнув, трагическим тоном произнесла старуха.

Сэв так и вытаращился на нее. Удивило его вовсе не то, что она догадалась о побеге.

– Золото? Какое еще…

С лукавой улыбкой она жестом велела ему заглянуть в сумку. Нахмурившись, Сэв запустил руку в ее недра и достал кошель – который совершенно точно туда не клал – с золотым шитьем, вензелем капитана Белдена. И когда бабка успела подбросить?! Она ведь даже не касалась его вещей.

– Что ты… Я даже не… как? – запинаясь, бормотал Сэв. Бабка в ответ самодовольно ухмыльнулась, молниеносным движением выхватила кошель у него из руки и спрятала.

– Ужасно не хочется доносить на тебя, – сказала она, все тем же скорбным тоном.

– Тебе никто и не поверит, – слабым голосом возразил Сэв.

По идее, все так: Сэв – солдат, пусть и низкого ранга, зато один из прославленных слуг империи. А старуха – повинница, преступница.

Она как будто прочла его мысли:

– Поверят мне или нет, но свидетельства – против тебя, парень. Крадешь у капитана, рвешься помогать застрявшим на дереве бедным больным зверушкам…

От ярости шею начало припекать и покалывать.

– И это не считая того, как льнут к тебе прочие животные.

– Ничего они не льнут, – машинально возразил Сэв, уже понимая, к чему клонит старуха.

– Это пока.

Сэв остановился. Его облапошили как маленького.

– Зачем ты так? – спросил он.

– Предлагаю сделку: ты помогаешь мне, а я помогаю тебе – бежать…

– Вот ты где, – произнес из темноты низкий голос. Сэв удивленно моргнул при виде давешнего повинника. Тот окинул Сэва сердитым взглядом.

– А он что тут делает? А это… – он замолчал, увидев бардак на голове Сэва.

– У нас разговор, – коротко ответил Сэв, доставая из сумки тряпку и яростно вытирая ею голову. – Мы с… э-э…

– Для солдат и слуг я – Тия, – подсказала старуха. – Но мне это прозвище надоело. Мне бы что-нибудь более чувственное, знаешь ли. Яркое.

Сэв ждал продолжения, но старуха молчала.

– Например? – спросил он.

Старуха поджала губы:

– Пока не знаю. В имени так много смысла… Вот тебя, парень, как звать? Сэб?

– Сэв, – поправил он.

– Сэв. Редкое имя. Ферросское, да? Сокращенно от Сэвро?

Брови Сэва поползли вверх. Сэвро – имя не то чтобы уникальное, просто редкое, даже в Ферро, где оно было в ходу и откуда был родом отец Сэва. Редко кто мог распознать в нем ферросца, ведь от матери-пирейки ему достались прямые волосы и нежно-смуглая кожа. В холодное время года оттенок кожи Сэва бледнел, а на дворе пока еще стояла весна.

Сэв утвердительно кивнул, и старуха широко улыбнулась.

– Да, так и думала. Гладкая смуглая кожа и глаза золотисто-зеленые, как у кота Тэйке. Для солдатика он симпатичный, а, Кейд?

Под сердитым взглядом Кейда и пристальным – старухи Сэв зарделся. И пока повинник не успел ответить, он поспешил вставить:

– Слушай, мне плевать, какое имя ты себе хочешь, – начал он, недовольный тем, что обсуждают его внешность. – Просто скажи…

– Трикс, – объявила старуха, и Сэв запнулся.

– Э-э, ну ладно, как хочешь. Трикс…

– Или, может быть, Трикси? Нет, нет, я передумала. Слишком легкомысленно. Трикс лучше.

– Довольно, – прорычал Кейд. Ему это надоело не меньше, чем Сэву. – Мне надо с тобой поговорить, – сказал он Трикс.

– Как и мне, – выступил вперед Сэв.

Кейд со злостью посмотрел на него и, выпятив могучую грудь, преградил ему путь. Сэв, может, и был старше него – слегка, – но он никто, если поблизости нет старших офицеров, которые призвали бы к порядку. Кейд знал, что Сэв – салага, и запугать его проще, чем того же Отта. Однако запугивать себя Сэв не позволит. Старуха поставила ему условие – а то и вовсе пригрозила, – и надо выяснить, во что он вляпался.

– Ну-ну, бабушка к такому и привыкнуть может, – поблескивая глазами, сказала Трикс. – Будет, мальчики, идемте, прогуляемся при луне.

С этими словами она углубилась в тень под покровом леса – подальше от спящих солдат, но все еще на приличном расстоянии от часовых. Сюда даже свет луны, который ее якобы так прельщал, не просачивался.

– Дело в девчонке, – тихо произнес Кейд, так чтобы Сэв не слышал, хотя разделяло их ничтожное расстояние.

– Девчонке? Из лесной хижины? – спросил Сэв.

– Тебе что за печаль, солдат?

Трикс со вздохом остановилась у шишковатого ствола огромного дерева и присела на толстый корень.

– Довольно, Кейд. Он теперь заодно с нами.

– Правда, что ли? – не сговариваясь, одновременно сказали Сэв с Кейдом.

– Ты разве не служивый, парень? – спросила в ответ старуха, аккуратно оправляя складки поношенной туники, вся достоинство и учтивая невинность. Ладно оказать ей услугу за услугу, как она предлагает… Но присоединяться к повинникам? Они что, с обязанностями не справляются?

Кейд, нахмурившись, встал между ними.

– Нет у меня времени на твои забавы, Тия.

– Трикс. Я бы хотела называться Трикс.

– Капитан покинул лагерь, – чуть ли не прорычал Кейд. – Другого шанса у нас не будет. Девчонка совсем юная, ей грозит опасность.

Лицо Трикс сделалось задумчивым.

– Девочке безопаснее, чем женщине. А если ты вернешься на то место, опасность возрастет.

– Вы о той девчонке, что живет в лесной хижине? – спросил Сэв. – У которой…

– Придержи язык, солдат, – зашипел на него Кейд и быстро огляделся по сторонам. Выдержав небольшую паузу, он снова обратился к Трикс: – Момент просто идеальный. Ей надо помочь.

– И как мы ей поможем, Кейд? Уж лучше бросить и забыть ее, чем повести прямиком… в западню.

– Она же беззащитна.

– А вот и нет, – тихо возразил Сэв, вспомнив, как запросто ее сестра хватается за нож.

– Это от нее у тебя на шее осталось? – снова набросился на него Кейд.

И когда успел рану разглядеть? Уж точно не сейчас, когда сам Сэв даже толком не различал его лица.

– Что ты с ней сделал после моего ухода?

– Кейд, – одернула повинника Трикс, и, к удивлению Сэва, тот сразу же остыл.

– Спас ей жизнь, и только.

Трикс улыбнулась, а вот Кейд сохранял суровое выражение лица.

– С ней все хорошо, клянусь тебе, – тихо добавил Сэв, но повинник так и не ответил.

– Вот видишь, нет причин гневаться, – весело заметила Трикс и тут же строгим голосом продолжила: – Не стану я жертвовать нашей миссией и судьбой Укротителей ради какой-то девчонки.

Под ногами у Сэва словно разверзлась бездна.

– Укротители фениксов? – хрипло прошептал он.

Сэв уставился на Трикс пораженно, а Кейд – с нескрываемым гневом. Он явно был не в восторге, что старуха отвергла его мысль. Сэв же не знал, чему удивляться: тому, что она так лихо распоряжается Кейдом, или тому, что Кейд ее слушается.

– Да-да, служивый. Капитан отправит вас в горы стереть с лица земли то, что осталось от Укротителей. Сейчас он пошел на встречу со своим гаденышем-соглядатаем.

Сэва замутило. Он должен был догадаться. А ведь он и правда все знал, где-то в глубине души. Может, потому девчонка с фениксом и напугала его так сильно? Может, потому он и рвался сегодня дезертировать?

– Мы укрываемся в чаще, – пробормотал он, поведя руками над головой, – и еще этот запрет на костры. Капитан не местных опасается… Он не хочет, чтобы нас заметили с воздуха. Наездники.

Сэв невольно признался себе, что часть его души воспарила при мысли о том, что где-то скрываются выжившие Укротители фениксов, но другая часть поспешила растоптать это чувство. Чему тут радоваться? Они не выстояли против империи, когда их были сотни, под предводительством огненной королевы-воительницы, а сейчас, когда их жалкие крохи, им тем паче не победить.

Трикс тем временем просияла:

– Говорила же тебе, что он умней, чем кажется, – сказала она Кейду.

Похоже, Сэв успел прославиться как кроткий дурачок, хотя старуха сумела раскусить его притворство. Кейд же взирал на него с неприкрытым удивлением: видно, и правда поверил, что Сэв – недалекий.

– Тебе-то какая разница, дурак я или нет? Чего тебе от меня? – спросил Сэв у Трикс.

Она задумчиво пожевала губами.

– Служивый мне очень пригодился бы.

Сэв скрипнул зубами. Ночные злоключения уже порядком разозлили его.

– Чего ради? Какой прок от солдата повиннику?

– Есть места, куда повиннику ходу нет, и есть то, к чему его не допустят.

– Например? – нахмурился Сэв.

– Например, служебное расписание, список припасов, оружие… – небрежно помахала рукой старуха.

– А если откажусь?

– Кейд, не оставишь нас на минутку? – милым голосом попросила старуха, и повинник, немного подумав, сердито потопал в темноту.

– Я вроде ясно выразилась, служивый, – непринужденно заговорила Трикс, снова обернувшись к Сэву. – Анимаг ты или нет, я легко обставлю все так, что ты им станешь. Помешаешь мне, и я спущу на тебя каждую тварь в этих лесах. Захочу – и ламы будут мурлыкать, а ведь они не для всех мурлычут. Солдаты – они же такие суеверные, и тебя не первого запишут в повинники без суда. А когда тебя повяжут, я позабочусь, чтобы при тебе нашли капитанское золотишко, серебришко и заодно шелка – так, для верности.

В ушах застучала кровь, Сэв стиснул кулаки.

– К тому же, – мягко добавила Трикс, без намека на угрозу в голосе, – я твой лучший шанс на побег, которого ты так жаждешь. Ты – мне, я – тебе, Сэвро. Все честно.

С трепетом в сердце Сэв мысленно повторил про себя предложение. Он убедился, что Трикс угрозы выполнит, она отлично это доказала. Хуже того, солдаты сперва действуют и лишь потом думают: стоит им хоть на миг заподозрить в Сэве анимага, и путь назад ему отрезан. А добавить к этому воровство у капитана…

Бежать Сэв и правда хотел. Ни любви, ни преданности империи и ее делу он не испытывал, но как именно старуха освободит его? Разве что…

– Чем тебе помочь? – спросил Сэв, и на душу ему лег камень. – Чего добиваешься?

Трикс одарила его теплой улыбкой.

– Как чего? Надо уничтожить этих грязных имперских мясников изнутри.

Глава 8

Вероника

Нас уничтожила смерть ее матери. А если точнее, нас уничтожила смерть королевы-регента – узурпатора и блудливой цареубийцы.

Вероника обмякла в руках сестры.

Ксепира умерла.

– Для твоего же блага, – говорила Вал, слегка задыхаясь от натуги. – Мы все начнем заново. Найдем еще два яйца и сделаем все вместе, чтобы я могла верно тебя направлять. В том, что случилось, твоей вины нет, просто ты была не готова.

Вероника отстранилась. В голове, на месте пропавшей связи с питомцем стояла звенящая пустота. Сердце – в том месте, где ярко горел огонек Ксепиры, – обратилось в холодный тяжелый камень. С каждым вздохом узел в груди затягивался туже, становился плотнее, и наконец Вероника ощутила, что задыхается.

– Ты права, – сказала она голосом таким же безжизненным, как и тело Ксепиры.

Вал с видимым облегчением открыла рот и хотела что-то сказать, но Вероника продолжила:

– Вина – не моя, а твоя. Это ведь ты сделала. Ты убила ее! – прокричала она под конец. Слова вырвались из горла, оставив после себя пылающий, обжигающий след. Сморщившись, Вероника с трудом втягивала и выталкивала воздух. Ксепира мертва. Ксепира мертва.

Ее убила Вал.

– Ни за что, – неровно, сквозь душащие ее слезы проговорила Вероника, – никогда, – в водовороте мыслей никак не получалось найти сильных слов, – я не прощу тебя.

У нее дрожали руки. Хотелось ударить Вал как можно больнее, но она только отвернулась и рухнула на пол. Живот больно скрутило, однако голодная Вероника не сумела исторгнуть ничего, кроме желчи.

Вал принялась гладить ее по спине. Хотела утешить.

– Вероника, в древней Пире фениксы умирали постоянно, – ласково произнесла сестра. – Пока их учили, когда на них воевали, когда они жертвовали собой, падая с неба огненными метеорами. Главное – это жизнь анимага, наездника. Ксепира – просто питомец.

Просто питомец… Плюнуть бы ей в лицо! Вероника не могла даже пошевелиться. Ксепира была не просто птицей, не просто питомцем. Для Вероники она была будущим, целым миром, который в одно мгновение уничтожили.

Последний раз сестра утешала ее, когда убили майору.

Они бежали по крышам и по узким улочкам, пока наконец крики толпы не сделались едва различимы, а после и вовсе пропали вдалеке. Только тогда Вероника высвободила руку из сестриной хватки.

– Куда они ее забрали?

– К звездам, – ответила Вал, глядя в голубое небо, где не было ничего, кроме солнца. Странно было слышать эти слова от нее, ведь это майора учила, что после смерти душа отправляется на небо и живет среди звезд, становясь светом Аксуры во тьме ночи, где сама богиня сиять не может.

– Так значит… она… ее… – Вероника не договорила, боясь услышать правду, хотя знала, что от нее никуда не деться.

– Она мертва, ксе Ника.

– Уверена? – прошептала Вероника. При мысли, что она бросила бабушку на произвол судьбы, перед глазами все поплыло от слез. Молчание сестры Вероника приняла за подтверждение. – А кто сложит для нее костер?

Вал опустилась перед ней на колени.

– Не оплакивай мертвых, – как всегда мужественно сказала она, утирая сестренке лицо. – Плачь по живым, плачь по нам. Жить станет тяжелее.

– Но…

– Солдаты гибнут постоянно, Ника, и неважно, как майора любила притворяться нянькой, она была воином. Зато мы выжили, и это – главное. Она бы этого и хотела.

А сейчас, в холодной хижине, Веронику сжигал бушующим пожаром гнев. Вал знала, как подойти, где погладить, каких слов от нее ждут, но получалось у нее как у дурного лицедея, который декламирует эпос: движения и речь – заученные, не живые.

Вал не пролила ни слезинки, не прочитала ни молитвы и не сказала о бабушке ни единого ласкового слова. Порой Веронике казалось, что это оттого, что «бабушка» с ними не в кровном родстве. Она ведь была наставницей и дражайшей подругой матери, и когда дела их на войне стали совсем плохи, поклялась оберегать Вал и Веронику, случись что ужасное. И ужасное случилось: в Последней битве Войны крови мать и отец погибли.

В другое время Вероника убеждала себя, что Вал такая холодная и отрешенная не потому, что черства от природы, а потому, что прячет чувства глубоко в себе – ради выживания.

Но так обманывает себя лишь ребенок. Вал говорила и обращалась с другими как самый бездушный и жестокий человек. Ее душа была холоднее реки Аурис и такая же пустая, как колокол, звонивший на праздник солнцестояния. Неудивительно, что второй птенец умер, а Ксепира предпочла связать себя с Вероникой. Вал – как пустая оболочка, ее душе нечем было поделиться.

Сегодня Вероника впервые увидела сестру в истинном свете.

Отпихнув ее в сторону, она бросилась вон. Ей невыносимо было смотреть на Вал или – хотя бы мельком – на мертвое тельце на полу. Голова шла кругом, наваливалась слабость, а этого она себе позволить не могла.

Вал догнала ее во дворе, за домом.

– Вероника, – ее голос слегка дрожал. – Вероника, постой. Ты что это…

Увидев, как сестренка набирает поленья из дровницы у стены, Вал замолчала.

Вероника прошла мимо сестры, задев ее плечом, обратно к двери. У порога она чуть не остановилась. Ее трясло, но она стиснула зубы и заставила себя войти.

В глазах плыло от непролитых слез, но своего питомца Вероника видела.

Ксепира.

Яркого окраса птица не утратила: все те же огненно-красные перья и клюв цвета осеннего золота, – но, мертвая, она как будто сделалась меньше.

Обойдя тельце на полу, Вероника бросила поленья в очаг. Взметнулись искры, поднялось облако пепла, и Вероника глубоко вдохнула.

«Это еще не конец», – сказала она себе.

Подбрасывая дрова в огонь, Вероника услышала за спиной шаги. На Вал она внимания не обратила, только ворошила угли и поленья, чтобы огонь занялся быстрее и ярче.

Майора обучила ее многому и заодно рассказала, как воскресают фениксы. Эти птицы живут вечно, если только их не ранить смертельно. Те же из них, кому опостылела жизнь, выбирали огненную смерть – или воскрешение.

Майора рассказывала, что старейшей самке феникса было по меньшей мере лет двести.

– А то и больше! – восторженно добавила бабушка. – Она просто однажды объявилась. Ее разум был закрыт, что твоя крышка люка. Ни имени, ни хозяина. Такого длинного хвоста, как у нее, не знали летописи, и потому никто не мог точно определить ее возраста. Впрочем, она уж точно была постарше империи. Только вообрази, что ей довелось увидеть и пережить. Кто знает, может, она застала Темные дни, еще до появления королев и самого времени – когда Азурек призвал первых фениксов на сражение с Ноктом и его нескончаемой ночью, дабы принести в этот мир свет.

– Аксура и Нокс, – поправила Вал. Она поднялась со своего места в темном углу хижины и присоединилась к ним у огня. Истории майора рассказывала по ночам, когда стихал шум в суетной Теснине. Бабушка была обучена целительству, и днем через черный ход к ним приходили посетители: приносили сплетни, покупали мази и порошки.

– Тебя выдает твое крестьянское воспитание, старуха, – продолжила Вал. Ее голос сочился высокомерием. – Вельможи из долины присвоили себе наших богинь и сделали их мужчинами, как им удобнее. Аксура – солнце на небосклоне, она – свет и жизнь, крылья и пламя, а фениксы – ее земные дети. – Вал сняла с полки кувшин с водой и вылила его в очаг. Огонь с шипением погас, и комната погрузилась в темноту. – Нокс – не просто ночь и тень… Она – бездна, она – погибель, конец всего.

– Что с ней стало? – шепотом спросила Вероника, когда Вал удалилась в сторону и задумчиво замолчала. – С тем старым фениксом?

В присутствии Вал бабушка умолкла и застыла, но вот в ее глазах снова зажегся огонек.

– Говорили, что ее хозяин умер молодым, и потому она воспитывала малых птенчиков. Когда разразилась Война крови, многих ее воспитанников перебили. Она сражалась за них, отбиваясь клювом, когтями и пламенем, но спасла не всех. После скрылась, и никто ее больше не видел.

– Умерла? – спросила Вероника. Ей было жаль, что история завершилась так.

– Или переродилась? – ответила вопросом на вопрос майора, и ее старое морщинистое лицо приняло загадочное выражение. – Есть воля – будет и возможность, Вероника. Не забывай.

«Возможность».

Почти все, что Вероника знала о перерождении, она почерпнула из мифов и историй вроде той, что повествовала о фениксе, любившей малых птенчиков. Впрочем, воскресали фениксы всегда одинаково: эти птицы рождались из огня и пепла, в огне и пепле они и перерождались. Суть этого принципа Вероника понимала: идея равновесия в последнее время преследовала ее в снах. Смерть в обмен на жизнь.

Фениксы воскресали, питая пламя погребальных костров собственной смертью – как и свою новую жизнь. Правда, делали это еще при жизни. А Ксепира умерла…

Это еще не конец.

Веронике придется самой развести огонь и поддерживать его ночь напролет. Когда ждешь птенца, пламя должно жарко гореть под яйцом двенадцать часов кряду. Оставалось надеяться, что и с погребальным костром все так же.

Положив в очаг все поленья, какие были, Вероника принялась искать еще топлива. Добавила плетеную корзинку, свернутый матрас и даже ставни. Вынесла за дверь тяжелый горшок с рагу и выплеснула из него содержимое: разваренные овощи разлетелись по утоптанной земле. Подобрала кусок мяса, который Вал бросила в варево для вкуса. Обжигая пальцы, вернулась с ним в хижину и кинула в самое сердце огня. Прибавила к этому остальные кости, собранные в ночь, когда вылупилась Ксепира, и которые Вал сочла недостойными, а еще осколки второго яйца – того феникса, что так и не родился. Вал велела их выбросить, но Вероника, расчувствовавшись, завернула останки в тряпку и спрятала на подоконнике за сломанными ставнями.

Щеки Вероники разрумянились и горели, волосы прилипали к потной шее.

Приподняв отяжелевшие прядки, Вероника отыскала косицу, которую заплела недавно. Под взглядом Вал она схватилась за солдатский нож и безжалостно ее отрезала. Бросила в огонь – вместе с последними скорлупками.

Последними частичками жизни.

Она боялась, что этого не хватит, хотя разум подсказывал, что достаточно уже одного только тела Ксепиры. Смерть в обмен на жизнь. В огонь, чтобы из яйца вылупилась Ксепира, пошли десятки костей, а хватило лишь на одного птенца. Но куда больше Веронику волновало уходящее время: чем сильнее остывало тело феникса, тем меньше оставалось шансов на воскрешение.

А она должна была преуспеть.

Вероника еле заставила себя положить безжизненное тело Ксепиры в костер. Она вспомнила момент, когда феникс только родился и встал, нисколько не обжигаясь об угли. Однако сейчас тельце птицы занялось мгновенно, как сухая бумага. Глядя, как пламя охватывает распростертые крылья, поджатые лапки, Вероника чуть не задохнулась от отчаяния.

Это был ее питомец. Боль Ксепиры – и ее боль, но сейчас жгучая скорбь внутри принадлежала только Веронике.

Все это время Вал стояла у стены. Она не произнесла ни слова, не задавала вопросов и не указывала на ошибки. Славно. Хватит с Вероники ее советов.

Опустившись на колени, она уставилась в пламя.

Это еще не конец.

* * *

Солнце село. Занялся рассвет.

Наступил день.

Тени ползли по полу, а светлое небо за окном покрылось синяками наступающих сумерек.

Вероника поддерживала огонь вот уже двенадцать часов. Они грозились перейти в сутки: сжечь пришлось все, до последней щепки.

И когда угасло пламя, вместе с ним потухла надежда.

Вероника мерзла. Холод пробирал до костей. Тепло, что согревало ее всю ночь и день, развеялось. Осталась горочка золы, хлопья которой колыхал вечерний ветерок.

Слезы больше не текли, а в глазах было так сухо, что Вероника подумала, что больше никогда не заплачет. Веки зудели, опухли и отяжелели от усталости, но Вероника продолжала смотреть перед собой.

Смотрела до тех пор, пока не погас последний тлеющий огонек. Внутри нее что-то отозвалось – какая-то потерянная частичка души, которая уже никогда не вернется.

«Неужели вот он, конец?» – подумала Вероника.

Столь же пристально, как она следила за костром, Вал следила за ней самой.

Она положила руку сестре на плечо и хотела уже что-то сказать…

Вероника рывком отстранилась и собрала вещи. Она ощущала себя неживой и оторванной от мира. Тело онемело, но не из-за холода снаружи, а из-за холода внутри.

– Вероника, – ровным тоном окликнула ее Вал. – Поговори со мной.

Вероника словно не слышала. Натянув теплые кожаные сапоги, они сняла с крючка у двери плащ.

– Ксе Ника… я нужна тебе. Не надо глупостей.

– Не нужна ты мне, – отрезала Вероника хриплым от дыма голосом.

– Еще как нужна, – ощетинилась Вал. – Эта хижина, еда… одежда на тебе. Все это дала тебе я.

Вероника окинула ее злым взглядом. Хоть Вал и говорила резким тоном, в ее глазах стояли слезы. Вероника невольно сжала кулаки. Нет у Вал права на печаль, только не после того, что она сотворила.

– Ну и ладно, – ответила Вероника, скидывая сапоги и плащ, отказываясь от всего, что дала ей сестра. Осталась только в потертой тунике из некрашеной ткани и брюках, которые не снимала со вчерашнего дня. Эту одежду она пошила сама. Вал называла ее «фермерской рванью», питая неприязнь к практичной одежде земледельца. Сама она предпочитала лоскуты дорогих шелков и выцветшие вышитые ткани, и неважно, старые они были, грязные или заношенные.

– Вероника, замерзнешь.

– Не замерзну, – ответила Вероника, решительно подходя к очагу и подбирая с пола солдатский нож. – Это, кстати, – сказала она, тыча клинком в сторону Вал и заставляя ее остановиться, – тебе не принадлежит.

– Сама не понимаешь, что творишь! – прокричала сестра, последовав за ней к двери.

– Нет, понимаю, – развернулась Вероника. Вал стояла на пороге, такая маленькая и одинокая. Веронике было противно от одного ее вида. – Я ухожу от тебя. Как можно дальше и как можно быстрее, только бы ноги несли. Уж лучше умереть, чем оставаться тут еще хотя бы мгновение.

Вал перекосило от гнева.

– И куда ты? Станешь искать Укротителей? – она ухмыльнулась. – Их больше нет, Вероника, и твоя глупая надежда этого не изменит.

– В надежде нет ничего глупого, – парировала Вероника, снова поворачиваясь к сестре спиной. Решительности Вал было не занимать, и это ее качество порой граничило с помешательством, но вот чего ей не хватало, так это воображения.

Где заканчивался долгий извилистый путь, Вероника не видела, зато видела первый шаг. Остальное приложится по дороге.

– Если хочешь найти яйца, без меня ничего у тебя не выйдет, – крикнула вслед Вал, почти отчаянно, словно пытаясь любым способом заставить Веронику замедлить шаг, обернуться.

«Ошибаешься, – подумала про себя Вероника, наглухо закрывая разум. – Во всем».

Сперва надо добраться до Вайле и заброшенной заставы Мудрой королевы Малки. Зря Вал указала, где искать яйца, если так не хотела, чтобы Вероника нашла их самостоятельно.

А вот потом… Вероника – хоть и не знала, где и как, – отыщет других Укротителей. Пусть даже умрет в пути.

Глава 9

Тристан

В тот день ее потеря стала моей победой, и между нами все изменилось.

Тристан остановился на карнизе скалистой горы, глядя вниз – на крутой неровный склон. Над головой простиралось бескрайнее небо, чистую голубизну которого нарушали редкие облачка, а внизу серое море камней разбавляло единственное яркое пятнышко – алое оперение феникса.

Позади, дожидаясь своей очереди, выстроились в ряд остальные младшие укротители, вместе с наставником.

Скрепя сердце, Тристан сделал глубокий вдох. Феникс парил далеко внизу, подгадай-ка так, чтобы спрыгнуть и приземлиться ему на спину. Дело и правда не легкое, но и не самое страшное. Что же пугало Тристана? А то, что феникс воспламенится в полную силу, когда его оседлают.

Что для наездника хуже страха огня?

«Может, – мрачно подумал Тристан, стараясь унять дрожь в коленях, – страх высоты? Может».

Головой-то он понимал, что от пламени питомца не пострадает, узы его защитят. Магическая связь с фениксом делала анимага неуязвимым для любого огня. Впрочем, это Тристану еще только предстояло проверить на собственной шкуре, а решиться на это он все никак не мог.

Он крепко зажмурился и велел себе сосредоточиться.

Пламя Рекса ему не навредит, и это – самое главное. Когда анимаг и феникс соединяются, их магические силы сплетаются, их существа связываются неразрывно. Общими становятся чувства и ощущения: когда Тристан злился или боялся, то же самое испытывал Рекс. Точно так же неуязвимость к огню Рекса передавалась Тристану, и наоборот, дар речи и мышления передавался фениксу, развивая его разум сильнее заложенного природой.

Раз за разом Тристан мысленно ободрял себя, пытаясь похоронить страх под весом знаний и мудрости поколений, но получалось не очень. Страх, как он успел выяснить, не оставляет места рассудку. Он вообще мало чему оставляет места, разве что ошибкам.

«Страх – это роскошь», – напомнил себе Тристан один из любимых постулатов отца, заимствованных откуда-то из древней пирейской поэзии. Думая о роскоши, Тристан представлял себе шелка, дорогое арборийское медовое вино и позолоченную мебель. Не какой-то там страх огня. Но раз уж он не может – теперь не может – позволить себе этих благ, то страх и подавно надо отринуть.

Да, узы помогут Тристану прицельно приземлиться на шею феникса, но вот замереть в воздухе и ждать, пока Тристан заставит себя спрыгнуть, Рексу уже не по силам. Он разве что испытает ужас Тристана – перед тем, как юноша разобьется насмерть.

«Спокоен как гора», – сказал себе Тристан. Так говорила мать, когда он еще в детстве злился или хмурился. При этом она велела смотреть на Пирмонт и воображать себя камнем, твердым, спокойным и незыблемым. И сейчас он последовал ее совету, широко расставив ноги.

– Ну как, Тристан, готов? – поторопил его Фэллон, наставник. Его голос как будто доносился откуда-то издалека. Фэллон был самым юным из мастеров-наездников, переживших войну, а для учеников так вовсе героем. У Фэллона и молодость, и опыт, и пусть юные годы не позволили ему сражаться в самой Войне крови, Тристан позориться перед ним не хотел.

О страхе Тристана никто не знал. Думали, наверное, что он тянет время для пущей драматичности, пытается превзойти Фэллона, продемонстрировавшего прыжок на своем примере. Рисоваться Тристан и не думал, но когда у тебя отец – мастер-наездник, уверенный и бесстрашный, невозможно высоко поднявший планку для всех и особенно для сына, от тебя ждут того же. Тристан прослыл упрямым искателем идеала, искореняющим в себе даже малейшие недостатки.

– Поспеши, Тристан, а то пройдут наши молодость и красота! – прокричал стоявший позади Андерс.

– Кто сказал, что ты красивый? – осадил его Летам, и все захохотали.

Тристан сжал кулаки. Он знал, что однокашники это не всерьез, что они не знают, каково ему приходится. Однако шпильки только мешали.

Он расправил плечи и посмотрел в пропасть. В глазах поплыло.

«Больно не будет», – сказал он себе, чувствуя, как Рекс разворачивается и уходит в пике, выравнивается и разогревается, готовясь к прыжку Тристана. Даже когда Рекс воспламенялся в полную силу и огонь скользил по его перьям, Тристан ощущал всего лишь покалывание: как будто в кожу впивались иголочки. Ощущение странное и слегка неприятное, но не болезненное.

Так чего же бояться?

Рекс пошел на последний круг, его сосредоточенность и решимость помогли Тристану задавить тревожные мысли. Питомец знал, что он справится, и теперь то же знал Тристан.

Просто не был уверен.

Все было как во сне, который иногда повторялся: Тристан видел себя посреди битвы. Страх сковывал его, не давая даже бежать. Мускулы деревенели, сердце сбивчиво колотилось, и он стоял как вкопанный посреди полыхающего мира.

Рекс ощутил, как дрогнула решимость Тристана, и чуть замедлился. Впрочем, напрасно. Время словно бы затормозило ход, и Тристан смотрел, как его питомец пролетает мимо, продолжая стоять на скале, точно статуя.

Легкий ветерок взъерошил волосы на голове, принеся с собой запах дыма, пепла и поражения.

Исполненный разочарования, Тристан медленно обернулся. Он притворялся, что не видит, как остальные шепчутся, прикрывая губы ладонями. Фэллон ободряюще хлопнул его по плечу, сказав, мол, ничего, в следующий раз получится, но Тристан едва ли расслышал это.

Рядом с Фэллоном стоял отец, хотя еще недавно его там не было: руки скрещены на груди, лицо – каменное.

Сердце ушло в пятки.

Отец, должно быть, подошел, когда Тристан стоял ко всем спиной. И собственными глазами видел неудачу сына.

А неудачу – как и страх – наездник себе позволить не мог.

Укротители долгие годы пытались восстановиться. После войны те, кого не убили и не взяли в плен, скрывались. Даже когда отец воссоединился с выжившими, приходилось искать прибежища, находить средства и вербовать новых рекрутов – и все это не привлекая внимания империи. Прошло больше десятка лет, а все, чего они добились, – это меньше двух десятков наездников, скрывающихся в глуши Пирмонта. Сделать еще предстояло многое.

«Слишком многое», – в отчаянии подумал Тристан. Лишь с крупной армией они защитят свои земли и народ. Надо стараться упорнее.

Вперед выступил следующий ученик, а Тристан отошел в конец очереди и сорвал с руки защиту, швырнув ее на землю. Потом так же избавился от второго наруча и ремней, что пересекали грудь. Предмет за предметом Тристан снимал с себя огнеупорный костюм, который теперь ему был не нужен.

Он опустился на землю и, ссутулившись, уставился на стиснутые кулаки.

Страх огня родился вовсе не из-за большой трагедии. Событие было крохотным, еще в детстве. Мальчиком, лет в пять или шесть, Тристан играл в отцовской библиотеке. Нарушив запрет, разумеется: входить ему запрещалось. Комната больше напоминала сокровищницу, набитую редкими предметами искусства, обшитую изысканными тканями и обставленную дорогой мебелью. Заигравшись ониксовой фигуркой Дэмиана, первого короля-консорта Золотой империи – и своего далекого предка, – Тристан нечаянно сбил со стола свечку. Она упала на ковер, и в считаные мгновения крохотный огонек распространился по ворсу.

Тристан ужаснулся. Когда огонь устремился к нему, он испугался за себя, а еще – за ковер, за книги и свитки, уложенные на тонких деревянных полках в три ряда. Ему не полагалось находиться в библиотеке, и в одно мгновение он вообразил, как пропадет в огне вместе с комнатой.

Но библиотека не сгорела. Вбежал слуга и, подхватив Тристана, с легкостью затоптал огонь. Ковер потом скатали и унесли, заменив новым, и больше о нем не вспоминали.

После смерти матери Тристану с отцом пришлось покинуть тот дом – поместье на окраине Ферро. Их изгнали из империи, конфисковав имущество. Та свеча – последнее, что Тристан отчетливо помнил из прежней жизни. В изгнании отец еще сильнее отстранился, не разговаривал с сыном или пропадал по делам. Тристан же все больше времени проводил в обществе слуг.

Случай в библиотеке плотно застрял в памяти, увязнув в слое ужаса – боязни горящего ковра под ногами, испуге перед отцовским гневом и панике при виде голодного, быстро распространяющегося пламени.

Камины, фонари и подсвечники никакого страха не внушали. Как и подожженные стрелы – правда, перед выстрелом Тристан всегда мешкал: руки не слушались. Но если огонь вырывался на волю, скользя по валежнику или по алым перьям питомца, внутри у Тристана что-то ломалось, и исправить он этого пока не мог.

Рекс попытался утешить Тристана, подлетев и усевшись на каменный выступ рядом с птицами других учеников. Однако Тристан не был настроен принимать утешения. Куда Рексу понять, с чем борется соузник? Рекс – огненная птица, жар и пламя – часть его сущности. Когда Рекс злился или приходил в возбуждение, то раскалялся – точно так же, как человек багровеет или когда у него заходится сердце. Огонь – источник жизненной силы феникса, его самое грозное оружие.

А для Тристана? Самая большая его слабость.

Он посмотрел на отца, надеясь, что тот его ободрит, но отец предпочитал не замечать сына.

Тристан вздохнул, глядя, как другой ученик приступает к упражнению.

Так может, дело не в боязни огня? Может, дело в страхе перед отцом?

Глава 10

Вероника

Она изменилась, но изменилась и я. Кровная месть и праведное убийство не проходят бесследно.

В долгом ночном переходе Веронику только и поддерживала надежда отыскать еще яйцо. О Ксепире она старалась не думать, но плечи то и дело опадали, а из груди вырывался полный скорби вздох. Вероника ощущала пустоту, как будто в ней разверзлась бездна, и чем темнее становилась ночь, тем глубже становилась пропасть в душе. Место, которое прежде занимал питомец, онемело. В голове стояла жуткая звенящая тишина. Феникс успел стать частью жизни Вероники и того, как она познавала мир. Без феникса она как будто ослепла и оглохла, стала уязвимой. Можно было призвать на помощь сову или какого-нибудь ночного зверька, чтобы тот указывал дорогу, но у Вероники не получалось не то что применить магию, а просто собраться с силами.

От мысли, что приходится искать нового питомца, тогда как не остыл еще прах старого, в животе все крутило. Но больше ничего не оставалось, Вероника держалась за эту цель. Без нее можно было просто лечь куда-нибудь в канаву и уже не вставать.

Однако вовремя вспоминались слова майоры: «Есть воля – будет и возможность», и Вероника продолжала идти.

Вероника хотела – нет, она должна была стать наездницей. Но не одиночкой, отрезанной и закрытой, как хотела бы Вал. Она найдет себе стаю из десятков, если не сотен, и будет парить с ними в небе на огненных крыльях. Вместе они восстановят справедливость, в которой ее народу было отказано. Исправить то, что стало с майорой и бесчисленным множеством других, уже не получится, но Вероника станет частью перемен, и мир для анимагов снова будет безопасным.

Перед самым рассветом Вероника пересекла мост и вошла в Вайле. Ноги болели, в горле пересохло. Селяне уже готовились выйти в поле, рыбаки грузили сети в лодки, а в пекарне мерцали огни печей.

Отчаянно хотелось забыться сном, но нельзя было терять преимущество во времени. Вал в конце концов догадается, куда направилась Вероника, и догонит ее. Вероника постоянно оглядывалась через плечо в опаске, что из кустов вылетит сестра и утащит ее назад или отчитает за глупость. Тени двигались, деревья шептались, но сестры видно не было.

Понемногу светало. Вероника брела пустыми улочками Вайле, мимо домов с резными фасадами, стоящих отдельно. Заставы всегда располагались на возвышенностях, а деревенька Вайле раскинулась на вершине каменистых обрывов и скалистых холмов; улочки проходили одна над другой. Не заблудиться в извилистых переулках помогал шум бегущей реки, и к тому времени, как Вероника вышла на самую высокую улицу, она уже видела внизу поток: он пробегал под аркой моста и срывался с утеса.

Вероника остановилась отдышаться и оглядеться после долгого подъема. Вид открывался приличный, вот только смотреть на Пирмонте было особенно не на что: сплошь камни да лес. На мгновение Веронике показалось, что она разглядела опушку и хижину.

Она решительно отвернулась. Нечего смотреть назад и вниз. Смотреть надо вперед и вверх. Вдаль тянулся ряд пригожих домов – крупнее любой деревенской лачуги. Оконные клумбы под свежевыкрашенными ставнями полнились цветами. В предрассветных сумерках все казалось серо-голубым, но Вероника знала: при дневном свете постройки заиграют яркими пастельными красками. За домами начиналась роща: верхушки деревьев заслоняли небо. Вероника прищурилась, пытаясь разглядеть каменную башню, но деревья стояли чересчур плотно.

К тому времени, как Вероника, волоча свинцовые ноги, добралась до вершины холма, из-за ломаной линии гор вынырнуло солнце. Белые лучи пронзили пыльный воздух, а Вероника наконец остановилась у заставы Малки. Или того, что от нее осталось: обвалившийся каменный круг на месте фундамента да высокая трава и чахлые побеги среди камней. Рядом на боку лежала часть винтовой лестницы, куски стены и обломки скульптур валялись неподалеку.

– Нет, – усталым голосом прошептала Вероника. – Нет.

Она упала на колени и, крепко зажмурившись, постаралась сосредоточиться: башню разрушили не в войну, не разбойники – так высоко на Пирмонте бои не велись, и ни одна банда или вор не располагали стенобойными механизмами. Башню растащили на стройматериалы или разобрали потому, что она сама грозила обрушиться. Яйца же обычно прятали в самом высоком месте – в идеале там, куда смогут добраться только фениксы. А значит, если тут и была кладка, то давно пропала.

Вероника все равно принялась искать.

Она ворочала тяжелые камни, копала землю. Ломала ногти о раствор, пытаясь залезть в каждую трещинку и расселину.

Отчаяние росло и душило ее. Вероника не заметила, как расплакалась, но вскоре слезы уже застили взор. Ничего не видя, она привалилась к куску холодной гранитной стены.

Невыносимая боль терзала ее. Она утратила не просто Ксепиру. Она лишилась части себя, той, которую добровольно отдала фениксу.

Вероника приняла пустоту, чувствуя, как та обволакивает ее и поглощает. Измождение, с которым она боролась с тех пор, как покинула хижину, наконец одолело ее, и Вероника рухнула в траву.

Ее голова еще не коснулась земли, как она уже уснула.

* * *

Когда она проснулась, лучи жаркого послеполуденного солнца грели ей щеку, а к шее прижималось холодное обсидиановое лезвие.

Вероника поборола инстинктивное желание отдернуться и яростно заморгала на слепящее солнце, разглядывая длинное, грубо сработанное ратовище в руках у девушки. Вероника немного успокоилась, поняв, что это не Вал, – но тут копейщица коснулась оружием ее подбородка, так, чтобы Вероника перевернулась со спины на четвереньки.

– Чего ты тут забыла? – спросила девушка. Голос у нее был на удивление сиплый, а вот в тоне сквозила самоуверенность, свойственная лишь молодым.

– Сплю, – ответила Вероника, не в силах скрыть раздражения на себя за то, что попалась.

Девушка наклонила голову набок, глядя даже не на Веронику, а куда-то ей за спину.

– В отхожем месте?

Вероника в ужасе отпрянула и села. Ее взгляд заметался по развалинам, но ничего, кроме обломков камней, она не увидела. А пятачок травы, на котором она лежала, ничем не выдавал того, что это место использовалось как уборная.

– Я не… тут же нет… – запинаясь, затараторила Вероника, и девушка широко улыбнулась.

Улыбка была озорная, как у девчонки. Хотя разница в годах между незнакомкой и Вероникой казалась совсем небольшой. Спутанные волосы девушки отливали медом в теплых лучах солнца. В них застряла разная мелочь, но вряд ли ее намеренно вплетали в пряди – просто мусор, который не вычесали. Подозрения подтвердились, когда Вероника заметила клубок паутины у правого уха девушки и воробушка, сидевшего на ее левом плече. Должно быть, ее противница – анимаг.

Девушка небрежно опустила копье и расслабилась.

– Здесь больше не гадят, – пожала она плечами. – Но дрыхнуть тут все равно странно.

Она повела подбородком в сторону стены прямо за спиной у Вероники. Та немного помедлила, опасаясь оружия в руке у девушки, и лишь потом обернулась. В стене было вырезано лицо – едва различимое под слоем лозы и грязи. Когда Вероника отчаянно искала тут яйца, она его заметила, не обратив внимания на детали. Теперь же она разглядела, что это – перевернутое лицо женщины, державшей в руках чашу. Должно быть, водное божество – их обычно изображали с полными воды сосудами. Надпись стерлась, но под слоем земли Вероника нащупала вкрапления цветного стекла, кусочки мозаики, которую обычно выкладывали на полу в банях. Должно быть, купель была частью заставы.

Обернувшись, Вероника встала. Девушка оказалась на голову ниже ее, чумазая и тощая, а ее бледные, песочного цвета щеки и плечи от долгого пребывания на солнце покрылась веснушками. Копье она наверняка смастерила сама: вместо древка приспособила не слишком-то прямую, узловатую ветку, зато наконечник из обсидиана, примотанный полоской промасленной кожи, выглядел острым.

– Зла не причиню, – с усмешкой пообещала девушка. Ее словно смешила осторожность и подозрительность Вероники. Как будто не она разбудила ее, приставив копье к шее. Птичка у девушки на плече что-то чирикнула, будто напоминая о чем-то, и она кивнула в ответ.

– Звать как? – спросила она.

Вероника медлила. Она боялась, что, произнеси она свое имя вслух, и Вал услышит, примчится.

– Вероника, – шепнула она.

Девушка указала на себя:

– Я Воробейка, а это – Чири́к.

Птичка услужливо чирикнула, и Вероника поняла, что не зря заподозрила в девушке анимага. Они нередко заводили питомцев, привязываясь к ним почти так же, как наездники – к фениксам, только без магических уз.

Вероника протянула руку в знак приветствия, но девчонка продолжала смотреть куда-то ей за спину. Наконец молчание заставило ее нахмуриться. Она моргнула, чуть наклонила голову вбок, и Чирик вылез у нее из волос, перелетел в протянутую руку.

Морщинки на лбу Воробейки разгладились, и она пожала руку Веронике.

Да она незрячая! Чирик тем временем поднялся Веронике на плечо и присмотрелся блестящими черными глазками. Он, должно быть, служит девушке проводником – так же, как совы и прочие ночные твари помогают ориентироваться в темноте Веронике.

Мысленно Вероника осторожно потянулась к Чирику. Едва она коснулась его разума, как Воробейка радостно ахнула.

– Так ты анимаг! – Ее щеки вспыхнули румянцем. Чирик снялся с плеча Вероники и устроился на плече Воробейки. Они одновременно наклонили головы вбок, и Воробейка осмотрела округу – не глазами, конечно же, а при помощи магии. – Вот только одна.

Вал не позволяла Веронике заводить питомцев. Даже те создания, что время от времени помогали ей, удостаивались от сестры лишь презрения. Вал говорила, что только фениксы достойны уз, а анимаги, заводящие кошек и псов, обманываются бледной тенью магической связи.

Вероника кивнула, но тут же вспомнила, что девушка не видит, и добавила:

– Да, я одна.

От этих слов у нее перехватило горло. Не прошло и дня, как она лишилась питомца и сестры. Но если потеря Ксепиры была как свежая ножевая рана, кровоточащая и жгучая, то о сестре Вероника горевать отказывалась. Ведь это из-за Вал они разлучились: Вал намеренно уничтожила самое дорогое, что было в жизни Вероники. Хладнокровно и безжалостно.

– Пока одна, – добавила Вероника.

– Пока, – кивнув, повторила за ней Воробейка, так, будто слова Вероники – высочайшая мудрость. – Порой приходится жить в одиночестве. Но не всегда. Глянь, сейчас ты со мной. Больше ты не одна.

Вероника облегченно выдохнула. Нахмурив брови, она еще раз оглядела опушку. Знала ли Вал, что это место в руинах? Или намеренно запутала Веронику, чтобы та не последовала за ней?

– Воробейка, я… – Не успела Вероника договорить, как девушка схватила ее за руку и потянула за стену с изображением водяной богини.

Сбитая с толку, спотыкаясь, Вероника последовала за ней. Из-за деревьев долетели смутные голоса и мерный грохот колес.

Вероника сразу подумала о бандитах, потом – о солдатах, которых встретила у хижины. Но вот она выглянула из-за угла и увидела…

В крытой повозке, запряженной парой крепких горных лошадок, ехали пожилой мужчина и подросток. Одеты они были просто, как и многие местные селяне: короткие куртки и бриджи, – но вот на поясах висели кинжалы. В дорогу вооружиться ножом – дело обычное, однако за спиной у парнишки виднелся лук. Мужчина с виду был местным, зато мальчик цветом кожи напоминал Воробейку, а его светло-каштановые волосы отливали золотом.

Стоило старшему чуть слышно заговорить раскатистым басом, как Воробейка заметно расслабилась.

– Это стюард, – сказала она, хотя вставать и приветствовать мужчин не торопилась. Может, так даже правильней: вооруженный луком парнишка настороженно озирался. Вдруг он – телохранитель?

– Чей стюард? – спросила Вероника, следя за тем, как медленно катит повозка. Стюарды, как правило, следят за хозяйством в домах богатых господ и купцов в районах вроде Мраморной улицы, где живет элита империи. Вероника видела, как стюарды ходят по рынку и покупают все самое лучшее: еду, вино, наряды – для хозяев. Зато в Пире идея поместий, заполненных прислугой, не прижилась: даже самые богатые купцы, фермеры и торговцы держали только повара, анимага или укротителя и, может, еще уборщицу.

Воробейка отвернулась и, привалившись спиной к стене, принялась дергать кончик завязки на копье.

– Губернатора-изгнанника. Говорят, это старый отшельник, не покидающий поместья. Только раз в месяц-два посылает стюарда по деревням. Иногда тот присматривает конюха или…

Дальше Вероника ее не слышала. Голос стюарда становился отчетливей, и вот она – пораженно – различила слова на древнепирейском. Он уже лет сто как перестал быть государственным языком, медленно уступая наречию торговцев.

Зато Вероника им владела, потому что древнепирейский преподавали аристократии. Майора, будучи наездником, выучила его. Рождена она, как и Вал с Вероникой, была простолюдинкой, но статус наездника даровал доступ в высшие слои общества. По крайней мере так было раньше.

Вероника не сразу поняла, о чем речь. После смерти бабушки она не часто говорила на пирейском. Но одно слово она никогда не забудет, об этом Вал позаботилась.

И слово это – фениксэры.

Укротители фениксов.

Вероника вскочила на ноги, высматривая возницу и его спутника, надеясь лучше расслышать их речь. Говорить они продолжали на пирейском, и, читая по губам, Вероника стала понимать их лучше.

– …хватит на всех, даже на подкрылков. В прошлом месяце кончились.

Сердце Вероники заколотилось. Подкрылки – это же ученики наездников. Стюард с помощником тут по делам укротителей!

Впрочем, дальше подслушать не получилось: дорога вскоре сделала поворот, и повозка скрылась из виду.

– Он всегда ездит на рынок в Вайле, – сказала, поднимаясь на ноги, Воробейка.

– Рынок… – пробормотала Вероника, разворачиваясь на месте и глядя на уходящий вниз склон холма. – Где…

– Идем, покажу, – позвала Воробейка. Чирик в знак согласия залился радостной трелью и устремился вперед, указывая путь.

* * *

Воробейка даже не думала искать тропинку. Шла напрямки через деревья вниз по склону, точно вода, что выходит из берега, – быстро и гладко. То ли так хорошо видела глазами летевшей впереди птички, то ли знала местность как свои пять пальцев и в поводыре не нуждалась. Копьем она работала, словно тростью: убирала с дороги ежевичную лозу и находила трухлявые бревна.

Вероника как могла поспевала за ней, спотыкаясь об узловатые корни и цепляясь волосами за ветви. Голова шла кругом.

Встреча со стюардом придала Веронике надежду, которой так не хватало, и помогла собраться с мыслями. Застава оказалась пустышкой, но не все потеряно. Стюард упомянул и наездников, и учеников, а значит, кому бы он ни служил, его хозяин-изгнанник – укротитель. Живой и действующий.

Кто знает, вдруг стюард заберет Веронику с собой на обратном пути? От этой мысли на душе посветлело: есть шанс!.. С другой стороны, стюард и помощник не так просто переговариваются на древнепирейском и делают вид, что просто работают в загородном поместье.

Не хотят, чтобы посторонние опознали в них наездников.

Мудрый ход, особенно в низине, так близко от границы с империей. Но как они поступят, признайся Вероника, что узнала их секрет: примут с распростертыми объятиями или разозлятся?

– Воробейка, что ты там говорила про конюхов? – спросила Вероника, припомнив недавний разговор.

– Обычно стюард приезжает за припасами, финиками и медовым вином, – ответила девушка, – но иногда ему требуются лишние руки на конюшне и псарне, и он набирает помощников.

– Анимагов? – уточнила Вероника. Уж конечно, «конюхи» – это маскировка, чтобы не привлекать внимания.

Воробейка кивнула:

– И только парней.

– Что?.. почему? – спросила Вероника; ее замысел пошел прахом. Испокон веков наездники делились на мужчин и женщин. Сперва появились наездницы, избранницы Азурека – точнее, Аксуры, мысленно поправилась Вероника и тут же подумала о Вал. В сердце вспыхнул гнев, но Вероника поспешила погасить его, не давая сестре одержать верх. В первых пирейских племенах охотились и воевали женщины, потому Аксура и выбрала их, чтобы биться с тьмой и вернуть в мир равновесие. Лишь в следующем поколении фениксов седлали и дочери, и сыновья. Даже в золотой век империи наездниц всегда было больше.

А может, стюарду и правда нужен конюх? «Как будто девчонки на это не годятся», – раздраженно подумала Вероника.

– Дело вроде в койках, – неуверенно продолжала Воробейка. – Можно подумать, девчонки с мальчишками не могут спать вместе, не пытаясь пырнуть друг друга.

Вероника искоса глянула на Воробейку, пытаясь понять: то ли она так неуклюже намекает на нечто деликатное, то ли правда считает, будто стюарда волнуют драки.

И все же мысль занимала ее. Неужели все так? Неужели Вероника нашла укротителей, которые восстанавливают силы на Пирмонте, лишь затем, чтобы узнать, что ей не суждено быть их частью?

Должно быть, тут какая-то ошибка. Она пойдет к ним и убедит, что ей среди них самое место.

Выйдя на дорогу, Воробейка принялась указывать на дома, объясняя, кто где живет и чем торгует. Она знала все о купеческих семьях, друзьях, старых обидах и новых романах, а если сомневалась, кого видит или куда забрела, то хватало тихого щебета Чирика, чтобы сориентироваться.

Здания были по большей части сложены из местного камня, а вот крыши и ставни – сделаны из перекрещенных реек, окрашенных в поблекшие на солнце голубой, желтый и красный цвета. Бренчащие ветроловки и яркие краски разбавляли серость камней.

И хотя Пира была частью империи почти две сотни лет, бесчисленный пантеон имперских богов здесь не прижился. Люди молились трикстеру Тэйке – прося удачи, или Мизерии – ради милосердия, но эти боги пришли из долины, и обращение к ним больше напоминало суеверие. Вообще, пирейцы верили в двух богов: Аксуру и Нокс, но кто станет поклонятся богине смерти и тьмы? На похоронах жгли благовония, скорбящие прятали лица за черными вуалями, а в остальное время Пира принадлежала Аксуре. Ее круглые глаза рисовали на порогах и у входов – для защиты от неприкаянных душ, – а в открытых окнах висели тотемы фениксов из крашенных в красный голубиных перьев.

Удивляло, как прохладно местные встречали Воробейку, тогда как сама она знала их вдоль и поперек. Она была для них чем-то вроде надоедливой мухи. Может, у нее тут ни семьи, ни друзей? Может, она и родом-то не из Вайле? Внешне она напоминала выходца из Стели или Южной Арбории, а в Пире живет – или прячется – много пришлых. От мысли, что Воробейка – одиночка, Вероника ощутила к ней еще большую близость и, пробираясь шумными улицами, старалась не отставать.

Когда же они наконец нагнали стюарда, то уже не слышали его – гомон стоял слишком громкий. Подойти Вероника боялась. К тому же если стюард с пареньком разговаривают на пирейском, желая сохранить дела в тайне, они уж точно не обрадуются, если Вероника обратится к ним посреди гудящего рынка.

– Ты на них пялишься, – заметила Воробейка. Это был не вопрос. Нахмурившись, она чуть наклонила голову вбок, словно прислушиваясь к голосам.

– Э-э, да, ты права, – пробормотала Вероника, отвернувшись и делая вид, будто присматривает себе шарфик. Хозяйка лотка глянула на девушек с подозрением: стоят тут, босые и чумазые, – а когда Воробейка принялась с задором перебирать шарфы, шлепнула ее по руке.

– А зачем? – спросила Воробейка у Вероники, словно и не заметив рукоприкладства. Она отвернулась от лотка и раскрутила копье. Прохожие с охами бросились в стороны.

Вероника огляделась: теперь их обходили стороной.

– Думаю, они наездники.

Вероника сама не знала, с какой стати доверяет такие сведения Воробейке, но ей пригодилась бы помощь.

– О, наездники, – с придыханием повторила та, и ее глаза заблестели. Она воткнула древко в землю. – Лира Защитница. Мудрая королева Малка и Тракс. Золотая Королева Аурелия.

– Воробейка, ты слышала о них что-нибудь в последнее время? Они как-нибудь связаны со стюардом?

Девушка покачала головой:

– Буду слушать усерднее.

Не говоря больше ни слова, она метнулась к повозке стюарда.

– Воробейка! – зашипела Вероника. Она устремилась следом за проводницей, едва успев отскочить с пути тележки, запряженной лошадьми, и увернуться от торговца рыбой – тот вовсю размахивал руками, нахваливая свежайший утренний улов. Наконец она догнала Воробейку у повозки стюарда.

Вероника открыла было рот, чтобы сказать, мол, уйдем, а не то нас застукают, как Воробейка прижала к ее губам холодные маленькие пальцы.

– Свободных комнат нет, – сообщил стюард с противоположного конца повозки. Следом послышались пыхтение и возня грузчиков. – Уедем перед самым рассветом. Потом – в Рашли, далее – до Петратека. Пойдешь проведать ее?

– Если вы не против, мастер Берик, – ответил парнишка напряженным от тревоги голосом. Мастер Берик. Мастер-наездник? Так обращаются к полноправному укротителю. Если всякого, кто оседлал феникса, можно назвать наездником, то в армии укротители делились на два ранга: мастера и подмастерья.

– Эллиот, не забывай: без титулов.

– Да, конечно… простите, сэр.

– Времени у тебя полно, главное – вернись до утра.

– Успею.

Берик вздохнул:

– Если бы не строгость коммандера… ты мог бы забрать ее. Твоя сестра – она ведь тоже анимаг?

– Как и все в нашей семье. Она бы пришла со мной, если бы он позволил. – Голос Эллиота дрогнул от сдерживаемой горечи. – Ей страсть как хочется в наездники.

Берик откашлялся, и Вероника испугалась, как бы он не услышал стук ее громко бьющегося сердца.

– Как бы там ни было, тебе повезло, что она приехала сюда навестить родню.

– Да, сэр, я пойду.

Услышав шаркающие шаги, Вероника слишком поздно сообразила, что парнишка вот-вот обогнет повозку и увидит их. Она выпрямилась и потянула за собой Воробейку.

Эллиот и правда застал их у откинутого клапана тента, возле груза.

– Эй! – крикнул он, первой обратив внимание на Воробейку. Как и торговка шарфами, он сразу же приметил спутанные волосы и грязную одежду и решил, что добра от оборванки ждать не стоит. – Прочь, воровка!

Он кинулся к ней, угрожающе замахнувшись, но путь ему преградила Вероника. Она вскочила между ними инстинктивно, не желая давать Воробейку в обиду. Хватит с нее жестокости.

– Она не воровка, – резко сказала Вероника, положив руку на плечо Воробейке. Говорила она неожиданно уверенно. Чирик тоже разразился щебетом, нарезая широкие круги. Эллиот опешил.

Он уставился на птицу, потом на Веронику, которая, к слову, выглядела едва ли лучше Воробейки.

– В чем там дело? – спросил Берик, обходя повозку. Вероника застыла на месте: этого она не ожидала. Она хотела просто защитить Воробейку. Меньше всего хотелось предстать воровкой или смутьянкой в глазах человека, который мог бы осуществить ее мечты.

Не говоря больше ни слова, она подхватила Воробейку под руку и потянула за собой через толпу. Чирик полетел следом. Вероника обернулась – их не преследовали. Уходили-то они с пустыми руками, а значит, ничего не прихватили. И все же внутри у нее все сжалось: неужели она сама все испортила?

– Ты заступилась за меня, – сказала Воробейка, когда они остановились на краю рынка. Она вытянула руку в сторону, и Чирик сел ей на ладонь. Девушка, нахмурив брови, повернулась к нему и потрепала по головке. – Еще никто не заступался за Воробейку и Чирика.

– О, – рассеянно произнесла Вероника, все еще думая, как быть дальше. Воробейка говорила так искренне, что защемило сердце. – Не стоит. Ты была добра ко мне и помогла. Чирик тоже, – добавила она, и Воробейка просияла.

– Стюард на ночь остановился на кухне, – сообщила она, явно желая помогать и дальше. Она указала Веронике за спину – туда, где Берик вверял повозку заботам хозяина постоялого двора. Эллиот к тому времени уже ушел – на встречу с сестрой и родственниками, у которых она гостила. – Провести тебя в его комнату? Знаю ходы для прислуги.

– Нет, – вскинулась Вероника, испугавшись, что Воробейка помчится навстречу еще большим неприятностям. Не дело приставать к человеку, пока он трапезничает, или вламываться к нему в комнату. Стюард сказал, что останется в деревне до рассвета, так что надо будет его просто подкараулить. Вероника не отпустит его, не добившись ответов. – Я пережду здесь до утра.

К удивлению Вероники, Воробейка осталась с ней.

Когда рынок закрылся и солнце опустилось к горизонту, Воробейка пошла к черному ходу кухни и выклянчила для них с Вероникой ужин. При виде нескончаемых завитков дыма, что поднимались над сводчатой крышей, Вероника вспомнила погребальный костер Ксепиры – и ее тут же захлестнули воспоминания. Она стала задыхаться. Вспомнила мрачный и злой блеск во взгляде Вал, густой аромат овощного рагу и предсмертные хрипы Ксепиры. Ее бездыханное тельце и то, как быстро его забрал огонь.

Веронику будто ударили под дых, и все же она с трудом, дрожа, заставила себя сделать вдох. Нельзя же вот так расклеиваться всякий раз, как в голове возникает образ ее феникса. Вал считала, что младшая сестра не сумеет жить дальше – да просто выжить – без ее помощи, а Вероника отказывалась подтверждать ее правоту. Она знала, что надо делать, пусть даже ощущала себя при этом предательницей. Вероника сглотнула вставший в горле комок. Какие-то часы назад Ксепира была для нее источником силы, частью ее собственного естества. Теперь же она – источник отчаяния. Как же Веронике двигаться дальше с таким грузом на душе?

Закрыв глаза, Вероника выровняла дыхание. Ксепиру она не забудет – та не уйдет, никогда, – но память о ней можно запрятать глубоко-глубоко. Этот прием она переняла у Вал или, скорее, освоила благодаря ей. От такой сестры сложно что-то утаить, и потому Вероника придумала несколько трюков.

Некоторые мысли, оказалось, можно спрятать глубоко внутри разума, чтобы не возвращаться к ним, и люди вроде Вал, тенемаги, не смогут о них узнать. Правда, от себя Вероника еще ничего не скрывала, но попробовать стоило.

Она представила себе пустой пыльный уголок внутри разума – в самой его глубине, незаметный, о котором легко забыть. Вот там-то она Ксепиру и спрячет. «Ненадолго», – пообещала она себе, разозлившись, что обстоятельства вынуждают действовать так хладнокровно да еще напоминают о Вал. Ненадолго, повторила она.

Бережно, будто коллекционер – самые хрупкие и ценные предметы, Вероника собрала все то нежное и счастливое, что помнила о Ксепире, что испытывала к ней: как птенец вылупился, как первый раз неуверенно взлетел, мягкость и тепло его перьев. Пережив радость каждого момента еще один, последний раз, она убрала все их в этот темный уголок. Она представляла его себе как мысленный тайник, скрытый и незаметный, но не забытый. Ксепира останется ее частью. Навсегда.

Питомец медленно исчезал из памяти, а тяжесть на душе ослабевала. Пропасть в сознании, оставшаяся после трагедии, сменилась пустотой. Спокойной и мирной, невзирая на смуту у самой поверхности.

Когда-нибудь позже, наведя в жизни порядок, Вероника найдет время как следует поплакать о Ксепире.

* * *

– Если возьмут, отправишься с ними? – спросила Воробейка спустя несколько часов после ужина. – Станешь прославленным воином, как Авалькира Эшфайр?

Она играла с мотыльком: ловила и отпускала, бормоча ласковые слова. Общаться с насекомыми невероятно трудно, их разум слишком мал и чужд для людей, и анимаги не умели проникать в него. Обычно. Вероника не удивилась бы, узнай она, что Воробейка – исключение.

– Надеюсь, – с улыбкой ответила Вероника. – А ты что станешь делать?

Об этой девушке она не знала ничего: ни откуда она, ни куда идет. Может, Воробейка и сама этого не знала.

– Давненько мы не наведывались в Раннет, – вздохнув, ответила Воробейка и отпустила приятеля-мотылька. – Может, туда и двинем.

Ее ручной воробей согласно защебетал, давая понять, что значит «мы».

Вскоре Воробейка уже вовсю храпела. Вероника спала вполглаза, боясь упустить момент, когда стюард отправится в обратный путь. Она видела, как рыбаки выходят к лодкам, и слышала ароматы из лавки пекаря. Перед самым рассветом вернулся Эллиот – он зябко сутулился, а может, его снедала мысль о расставании с близкими.

Когда в золотистых рассветных лучах с конного двора выехала повозка, Вероника ждала ее у ворот.

– Простите, – обратилась она к перебиравшему какие-то бумаги Берику, чем напугала его. Эллиот в это время поправлял тент и не слышал ее, но при виде Вероники нахмурился.

– Да? – ответил стюард. И если Эллиот вспомнил Веронику, то на лице Берика отразилось только легкое учтивое выражение.

Вероника тяжело сглотнула.

– Я слышала… знаю, что вы… фениксэры, – тихо сказала она.

Берик, наклонившийся, чтобы расслышать ее, резко выпрямился.

– Прости, девочка, – сказал он, – но я не понимаю древнепирейского.

– Прошу вас, – взмолилась Вероника, преграждая ему дорогу. Выглядела она, должно быть, и правда жалко, потому что Берик остановился. – Я хочу с вами. Я анимаг и…

– Ты что-то путаешь. Я управляю поместьем, а вот это – мой помощник.

– Ваш подкрылок? – упрямо уточнила Вероника.

Берик напряженно улыбнулся и сделал жест подошедшему Эллиоту забираться в повозку.

– Послушай, девочка, и слушай внимательно, – быстро зашептал он. – Что бы там тебе ни показалось, забудь. Ради своего же блага. Даже если бы я вербовал ребят – а я их не вербую, – и даже если бы вербовал анимагов – а это не так, – то, боюсь, ты нам не подходишь.

– Это потому, что я не мальчишка?

Стюард посмотрел на нее с грустью и сожалением, как будто не в первый раз уже и явно без удовольствия отвергал кандидатуру девочки.

– Знаю, это несправедливо, но у него свои мотивы.

У него… У коммандера, которого еще вчера упоминал Берик. Не успела Вероника что-либо возразить, как он ободряюще похлопал ее по плечу и запрыгнул в повозку.

Глядя им вслед, Вероника переживала целую бурю эмоций. Да, она не получила желаемого, но стюард косвенно подтвердил, что он – наездник. А раз на Пирмонте есть хоть один наездник, это уже повод для радости.

– Что сказал?

Вероника от удивления аж подскочила на месте – Воробейка подошла незаметно. До этого девушка держалась в тени близ корчмы, но как только Берик уехал, потихоньку скользнула к Веронике.

– Все как ты говорила: они набирают только мальчишек, – пробормотала Вероника, все еще пытаясь понять, что хотел сказать стюард: неужели в будущей армии наездников будут только мужчины?

Воробейка пожала плечами:

– Ну так стань мальчишкой.

Вероника аж перестала дышать и с удивлением уставилась на Воробейку. Стань мальчишкой…

Как все просто. И гениально.

Именно так Вероника и поступит.

* * *

Аура, первая столица королевства Пиры, располагалась на высочайшей вершине Пирмонта. Она была построена вокруг Вечного пламени, огромного колодца, где горел тот самый божественный огонь, в котором тысячу лет назад прошла испытание Нефира. И после того дня он не угасал, подпитываемый газами из горных расселин.

Вечный Пламень окружали скалы, пронизанные жилами драгоценных металлов. Пирейцы медленно выдалбливали прямо в склонах храмы и статуи, а вкрапления золота отражали свет пламени, даруя стенам золотой блеск, откуда и пошло название Аура, Золотой город.

Постепенно пирейцы расселились по вершинам горы, обживая места, добраться до которых могли только укротившие фениксов. Лишь когда угасло Вечное пламя, они отправились искать новые земли и богатства. В том, что пламень угас, многие видели знак: Аксура недовольна ими, пирейцы впали в немилость богини. До того каждый феникс вылуплялся в вечном огне, который был неотъемлемой частью жизни древних наездников. В том божественном пламени жизнь начиналась, в нем сжигали умерших; в его свете справляли праздники и играли свадьбы, отправляли обряды…

Новая королева Элизия понимала, что народу нужен не просто новый дом – они должны все начать сначала. После долгих лет, что возводили Пиру и обороняли ее границы – а она охватила весь Пирмонт и Предгорье, – Элизия наконец устремила свой взгляд дальше, на другие земли. И она постановила, что истинная цель ее народа – распространить свет Аксуры на все уголки мира.

Гремели битвы, заключались союзы, договора и проводились новые границы. И вот уже пирейские королевы выходили замуж за королей из долины, и возникла Аурейская – или, проще, Золотая – империя, и пирейцы больше не возвращались к высотам горного дома.

«Мифы и легенды Золотой империи и стран за ее пределами», собрание историй и отчетов из Архивов Мори, 101 г.п.и.

Глава 11

Сэв

Она назвала это предательством, а я – правосудием. Отравленный кубок – за отравленный кубок, смерть – за смерть. Королева – за короля.

Вскоре Сэв пожалел о сделке. Если соглашение с Трикс вообще можно назвать сделкой: помогать старуха принудила угрозами. Сэва так и подмывало сдать ее командирам, но он не сомневался, что повинница свои угрозы исполнит. С сослуживцами он сдружиться не успел, а Трикс, как он убедился на своем опыте, умеет подставлять.

Она умнее Сэва, и лучше ее не злить. Трикс знала, что он пытался бежать, и наверняка проследит, чтобы он не повторил попытки. Да еще повесит на Сэва уйму других преступлений, если он откажется помогать. Его обратят в рабство, если не хуже. Одно дело, когда ты анимаг в бегах, и совсем другое – когда ты анимаг, который скрывается в рядах бесценной имперской армии. Большинство анимагов отбывало повинность, пока не выплачивало империи «долг», неуплаченные подати. Срок доходил, самое меньшее, до десяти лет – все зависело от возраста анимага и преступления, на котором его поймали. Если маг, например, преуспевал благодаря своему дару – разводил стельских скакунов или натаскивал дорогих охотничьих соколов и не платил при этом налога, – то империя, считай, упускала горы золота. За подобное срок давали уже приличный. Детей и стариков заставляли служить меньше, но семьи без них терпели нужду. А когда же наконец повинность заканчивалась, бывшие узники вынуждены были платить вдвое больший налог до конца жизни.

Предатели, взятые в плен после Войны крови – анимаги, поддержавшие Авалькиру Эшфайр, – служили до самой смерти. Впрочем, некоторых казнили, признав слишком опасными. Сэв полагал, что если его поймают, то причислят к предателям, но вряд ли его грех так велик, чтобы его казнили. С другой стороны, к своей армии империя относится очень серьезно, а капитан Белден прослыл далеко не мягким человеком. И потом, в армию Сэв отправился после суда за убийство. Как пить дать, проступок ему припомнят: снимут голову с плеч, и вся недолга.

Положение безвыходное. Сэв это знал – как и Трикс. К добру или к худу, теперь он часть ее плана, и до тех пор, пока помощь старухе гарантирует избавление от воинской службы, он будет рядом.

Тем не менее план «уничтожить грязных имперских мясников изнутри» шел вразрез с наукой Сэва о выживании. Геройствуют дураки, а что может быть героичнее – или глупее, – чем попытка горстки повинников расправиться с двумя сотнями солдат?

Трикс воплощала задумку в жизнь уже несколько недель, и Сэв стал одной из многих деталей этого механизма. В роли повинницы Трикс следила за почтовыми голубями и уж точно читала капитанскую почту. Ей приносили доносы повара и ремесленники, юные гонцы и старые прачки – люди из каждой ячейки лагеря, и даже личный слуга капитана. Они передавали Трикс крохи сведений, которые старуха сплетала в единую сложную сеть, словно богиня судьбы Аниянкэ. И в эту паутину попались все, даже Сэв.

– С чего ты взяла, что получится? – спросил он у старухи спустя несколько дней после того, как она его завербовала.

Общаться с ней удавалось по ночам, когда, покончив с дневными обязанностями, почти все солдаты либо спали, либо прикладывались к кубкам и просто не видели, как их сослуживец по-приятельски общается с повинницей.

Жечь костры в ночное время по-прежнему запрещалось, но повинники устроили себе местечко для работы – сложив неровным кругом бревна под скудным светом луны. Трикс что-то мычала себе под нос, а Кейд рядом чинил упряжь: огромными ручищами ловко выполнял очень тонкую работу. Сейчас, склонившись над ремнями и зажав в зубах инструмент, он осторожно разбирал пряжку.

С виду погруженный в работу, Кейд хмыкнул.

– А с чего ты взял, что не выйдет? – чуть улыбнулась Трикс. Сэв искоса глянул на нее: согбенную, седую и совсем не грозную. Сплетница она что надо, но одно дело слухи собирать, а совсем другое – применять их в деле.

Трикс совершенно спокойно похлопала по бревну, приглашая Сэва присесть рядом.

– Не все битвы ведут топором и стрелой. Говорят, война закончилась шестнадцать лет назад, когда погибла королева-сестра, но не для меня. Я и по сей день сражаюсь. Это, – она приложила ладонь к цепи на шее, – мой доспех, а это, – она окинула рукой лагерь, – мое поле битвы.

По спине Сэва пробежал холодок. Он окинул взглядом спящих солдат, вообразив на их месте трупы.

– Ты все это время отбываешь повинность? – спросил Сэв. – Все шестнадцать лет?

– Шесть, – поправила старуха. От нее повеяло ледяным холодом, и Сэв решил не спрашивать, чем она занималась до этого. Жила в бегах? Подло рекрутировала других беспечных солдат? Да и не важно. Что бы Трикс ни совершила, повинности не заслуживал никто. Никто.

– Ты участвовала в битвах? – спросил он. – Как воительница? Наездница?

Охваченный не то возбуждением, не то страхом, Сэв сам не заметил, как эти слова слетели с языка.

– Чему ты удивляешься? Не все из нас удостоились чести красоваться на фресках во дворцах и храмовых мозаиках, как та же Авалькира Эшфайр в короне из перьев. У кого-то лучше получалось держаться в тени.

– Ты знала ее? Авалькиру Эшфайр?

– Была знакома с ней, – небрежно ответила Трикс.

Выпучив глаза, Сэв посмотрел на нее с уважением. Раз она встречалась с самой королевой, значит, была не рядовым бойцом, как его родители.

– Выходит… ты была в ее дозоре? Ты тоже прославленная наездница?

– Это убило бы почти весь смысл, – сухо сказала Трикс.

– Смысл чего? – нахмурившись, спросил Сэв.

– Довольно вопросов, солдат, – вмешался Кейд, но Трикс успокоила повинника, положив ему руку на плечо.

– Я, в некотором смысле, была ее советницей.

– Советницей Авалькиры Эшфайр? – изумленно повторил Сэв. Одно дело сражаться с ней бок о бок, и совсем другое – советовать. Понизив голос, он решился спросить: – Как так вышло, что одна из личных советниц коронованной перьями правительницы оказалась тут? В услужении капитану Белдену, на чьих руках кровь последних наездников?

– Не твое… – начал было Кейд, но Трикс осадила его.

– Они понятия не имеют, чем я занималась и чего не делала в ту войну, – надменно сказала она, мотнув головой в сторону капитанского шатра. – Для них я старый анимаг, женщина, чьи лучшие годы миновали. Кроткая, слегка не в себе…

– И все равно, как ты оказалась на этой миссии? Просто повезло? Звезды сошлись? – не уступал Сэв.

– А ты любопытный, – задумчиво заметила Трикс, и Кейд кивнул, явно ожидая отповеди, но… – И потому ты мне нужен.

– Для чего? – ухватился за перемену темы Сэв.

Ну, чего же старуха добивается? Втягиваться в восстание и геройствовать Сэву не хотелось. Это прямой путь к смерти.

– Умоляю, скажи, чего тебе надо, я все сделаю – и конец нашей сделке.

Кейд пристально посмотрел на него, сведя брови. Казалось, он разочарован, и Сэв поспешил отмахнуться от странного гнетущего чувства.

Он ввязался в этот маленький бунт не по доброй воле. Сэв просто хотел сбежать, и чем скорее он исполнит пожелание старухи, тем скорее освободится.

– Тебе надо подрядиться в погонщики, – сообщила наконец она.

– Мне… что? – Он устремил взгляд на Кейда. Тот был одним из дюжины повинников, присматривающих за ламами, и если Сэв проникнет в их ряды, их поставят вместе.

– Зачем? – Кейд вскочил на ноги. – Он мне без нужды.

– Я и не говорю, что он тебе нужен.

– И надолго? – спросил Сэв.

– Пока я не решу, что хватит.

– Чего? Почему сразу не сказать? – зло спросил Сэв.

– Кое-что лучше хранить в тайне, – ответила Трикс. Ее как будто совсем не волновали сердитые взгляды Сэва и Кейда.

– В тайне? – глухо повторил Сэв. – Ну ладно… и что мне делать, пока я буду ухаживать за животными? Уж всяко больше, чем исполнять прямые обязанности?

Трикс улыбнулась.

– Ты уже знаешь то, что тебе знать необходимо, парень. Большего пока не надо. То, о чем ты спрашиваешь, пока…

– Дай угадаю, – смиренно перебил ее Сэв, – тоже тайна?

– Так всегда с тайнами, – ответила старуха. – Они ведь не умирают. Стоит одной вспыхнуть пламенем, как ее место занимает другая.

Глава 12

Тристан

Она как никто знала о заключенной во мне тьме и все же неизменно прощала меня. Видела во мне хорошее. До того рокового дня.

Больше всего Тристану нравилось парить в небе на спине феникса. Своего феникса… когда тот не объят пламенем.

Мощные взмахи крыльев, восходящие от каменистой земли потоки теплого воздуха… А если еще оторвать взгляд от затылка питомца, то можно увидеть горы, реки и бескрайние леса…

В этот раз Тристан не высматривал опасности внизу, на земле, хотя должен был, и не вглядывался в горы, что окружали долину далеким коренастым частоколом. Не пытался он даже искать старый дом в Ферро: с такого расстояния и под таким углом нечего было и думать об этом, но обычно Тристан попыток не бросал.

Сейчас он ссутулился в седле, напрягшись всем телом и вцепившись в поводья, будто скакал галопом на лошади, а не плавно парил в воздухе. Дневной полет не радовал, и Тристан молча хандрил, уставившись в красное оперение Рекса.

Рекс вскинул голову, перенимая Тристаново раздражение. Это был один из моментов, омрачавших магические узы. Феникс резко нырнул, нетерпеливо замолотил крыльями, вырывая Тристана из задумчивости. Тот понял, что скованность и зажатость доставляют неудобства фениксу не меньше, чем ему самому.

– Прости, Рекс, – пробормотал Тристан, устраиваясь поудобнее. Тяжело вздохнув и размяв шею, он оглядел раскинувшийся внизу знакомый пейзаж, нежно провел рукой по шелковистым ярко-красным перьям. Жар ощущался даже через перчатки.

Тристан был в полном облачении наездника: кожаные перчатки и наручи, плотно прилегающая куртка и толстый плетеный нагрудник, подбитые брюки, заправленные в сапоги. Все это пропитано огнеупорной смолой. Тристан сильно потел; вообще, он предпочитал летать без формы, но сегодня поднялся в воздух не ради удовольствия. Он и еще несколько старших учеников присоединились к мастерам в дозоре.

Ему бы радоваться, и поначалу Тристан был счастлив. Он просил, умолял дать ему шанс, и вот приказ пришел: после нескольких месяцев уговоров ему дали возможность доказать мастерам – и отцу, – что он готов стать одним из них, встать в их ряды.

Следовало догадаться, что его ждет.

Стеречь отправили самый легкий и простой участок. Земли настолько спокойные, что за ними обычно даже не приглядывали. Шанс, которого он так жаждал, обернулся оскорблением.

Тристану вверили бестолковое дело, и за этим точно стоял отец.

С того самого дня, как Тристан две недели назад провалил упражнение – не спрыгнул с края утеса, – он ждал, что отец припомнит ему неудачу, обернет ее против сына. И неважно, что потом Тристан с десяток раз выполнил упражнение на «отлично», он знал: тот самый единственный провал аукнется.

И вот дождался.

Тристан запомнил выражение на лицах подмастерьев, когда объявили о назначении: кто-то смотрел на него с откровенной жалостью, другие посмеивались: ну еще бы, так сбить окалину с зазнавшегося барчука. Но хуже всего отреагировали мастера: на Тристана и его отца они смотрели как на пример кумовства. Словно отец решил провести сына легким путем.

Это лишний раз доказывало, как плохо они знают коммандера.

Тристан прогнал эти мысли, вообразив, как они покидают голову и хлещущий в лицо ветер уносит их прочь. Он сосредоточился на задании, велев Рексу лететь змейкой, как учили, но смотреть внизу было не на что.

Как правило, дозорные держались над высочайшими вершинами Пирмонта, чтобы не привлекать внимания империи и селян. Дневные дозоры высылали раз в сутки, и снизу разведчики казались мелкими точками в небе – с виду как крупный орел или сокол. Ночные вылетали чаще и держались ниже, да только и на земле что-либо разглядеть уже было труднее, даже разведчику с очень острым зрением. Наездники упускали многое из того, что творилось в Пире и империи.

Вот почему Тристан предлагал чаще рассылать конные дозоры. А еще – ускорить подготовку рекрутов, чтобы набрать третий отряд. Оба раза ему отказывали.

И вот, когда Тристан уже было решил, что все складывается удачно, его отправили приглядывать над Паломничьим трактом – и он мотался над дорогой, как воздушный змей на параде в честь Дня Азурека.

Рекс, повинуясь мысленному приказу наездника, заложил крутой вираж и вместе с Тристаном устремил взгляд на восток. Тристан давно запомнил схему разведки и знал ее слепые пятна. За дорогой присматривать смысла не было, а вот за чащей – имело.

Стоило Тристану отколоться от порядка, как в груди забурлило радостное возбуждение. Рекс ускорился, мощно работая крыльями. Внизу простиралась земля Тристановых предков-пирейцев. Он точно прибыл требовать ее назад, чтобы раскрыть все ее тайны, неизвестные даже рожденным на ней. Паря в небе, он переставал быть сыном губернатора-изгнанника. Он становился наездником, как легендарные воины древности.

На лету он отмечал знакомые вешки: домики с крышами-куполами в Монтасенте, последней обитаемой деревне, за которой на резком подъеме лежали руины Ауры; реку Аурис, змеившуюся вниз по склону горы; расположенные в шахматном порядке статуи фениксов вдоль дороги на Петратек; и одинокую фигуру, что брела сквозь высокую траву промеж реки и деревни, направляясь прямиком к мосту, за которым скрывалось пристанище наездников.

Тристан чуть не выпал из седла.

Рекс сложил крылья и спикировал к путнику, а Тристан схватился за рожок. Звонкое пение сразу привлекло внимание незнакомца, но тот не бросился бежать. Он застыл, раскрыв рот и задрав голову.

Как только Рекс приземлился, Тристан спрыгнул с него и выхватил копье. Взяв его наперевес, нацелил на нарушителя. А когда их взгляды встретились, Тристан приуныл.

Это был мальчик, едва вступивший в пору отрочества, худой и оборванный.

Он явно происходил из пирейцев: крупные глубоко посаженные глаза и черные брови. Прямые черные волосы лежали неровной спутанной шапочкой, а темно-смуглое лицо было покрыто пылью и грязью.

Неловкое молчание длилось до тех пор, пока над головами у них не захлопали крылья. Тристан зажмурился. Ближайший дозор ответил на призыв и вот-вот поймет, что Тристан поднял тревогу из-за какого-то мальчишки. Ну и конечно же в этом дозоре – сам коммандер. Страшась грядущего, Тристан смотрел на мальчишку, а рядом приземлились остальные наездники и ученики – Ронин и Эллиот, – и с земли в порыве теплого воздуха взметнулись травинки и листья.

Рекс тряхнул крыльями, приблизившись к Тристану, и выпятил грудь – показывая свое превосходство над другими самцами. Всего новых наездников было восемь: полный дозор и еще двое подмастерьев на своих птицах. Отряд сохранил порядок: топорща перья и вскидывая головы, фениксы встали неровным клином, а их хозяева достали кто лук, кто копье. Они осмотрелись, готовясь встретить угрозу, – не сразу заметили мальчишку-нарушителя.

Кассиан, лидер дозора и коммандер наездников, поджал губы и жестом велел остальным оставаться на местах. Оружие убрали, стрелы вернули в колчаны; все, кроме коммандера, спешились. Даже фениксы сложили крылья и остудили боевой пыл.

Наконец коммандер Кассиан обратил внимание на Тристана.

– Сэр, – кивнув по форме, обратился к нему Тристан.

Лицо коммандера оставалось невыразительным, однако скованность его черт выдавала сильный гнев. Тристан расправил плечи и вскинул голову, но в глаза коммандеру смотреть уже не решался.

Да, он ослушался приказа, но ведь обнаружил нарушителя, который опасно близко подошел к лагерю, а значит, приказы имеют изъян. Незнакомец оказался невысоким и безоружным мальчиком, но лучше перестраховаться, чем дать застать себя врасплох.

Так Тристан себя подбадривал.

– Ты поймал ребенка, – не слезая с феникса и обратив властный взгляд на пленника, заметил коммандер.

– Мы не знаем, кто этот путник, – ответил Тристан. Смущенный, он понял, что единственный не убрал оружие, будто боялся мальчишки. Тогда он чуть опустил копье и добавил: – Я лишь следовал инструкциям.

– Инструкциям? – переспросил коммандер, будто ударил хлыстом. – Если бы ты правда следовал инструкциям, то патрулировал бы сейчас девятый квадрат, к которому приписан, и не поднял бы тревоги из-за невооруженного оборвыша.

Наездники, обступившие мальчишку полукругом, зашептались; у них из-за спин выглядывали фениксы. Мальчик чуть съежился, и Тристан упер древко копья в землю.

– Я трубил в рог еще в небе, поэтому не знал…

– Ты. Не. Знал. – раздельно проговорил коммандер, словно выпуская стрелы в и без того уязвленную гордость Тристана. – Ты действовал в неведении. Труби мы в рог всякий раз при виде путника, патрулям стало бы не до сна.

Тристан зарделся, а Рекс раздраженно клюнул стоявшего рядом феникса. Прочие дозорные кто потупился, кто разглядывал ремни упряжи – лишь бы не видеть, как распекают Тристана.

Коммандер спешился и, проходя мимо Тристана, тихо произнес:

– Секретность – наше величайшее оружие и защита. Вызвав нас сюда, ты подрываешь и то, и другое.

Не успел Тристан ответить – хотя, по правде-то, не знал, что говорить, – как вперед вышел стюард и правая рука коммандера Берик. Хмуро посмотрев на мальчика, он произнес:

– А ведь мы уже встречались, да?

– В Вайле, сэр, – подсказал Эллиот, вытянувшийся по струнке и очень серьезный. Он готовился однажды стать стюардом и всюду ходил за Бериком тенью. Эллиот редко сближался с остальными подмастерьями, бегая по поручениям или прислуживая Берику на совещаниях, из-за чего прослыл задавакой. Тристан, впрочем, не возражал, потому как отец пытался сделать стюарда из него – лишь бы сослать до конца жизни на бумажную работу. К счастью, Эллиот чуть ли не вымолил для себя эту должность, избавив Тристана от участи безвылазно сидеть за письменным столом. Мысль, что отец видел Тристана скорее клерком, нежели воином, больно ранила.

– Ты знаешь его, Берик? – удивленно спросил коммандер.

– Т-то была моя сестра, – ответил мальчишка. Голос у него был высокий, а значит, он точно был слишком молод и опасности не представлял. – Вы встречались у корчмы, с неделю назад, ведь так?

– Да, все верно, – кивнул Берик, однако тревожное выражение с его лица не сошло. – Далеко же ты забрался от дома, парень.

– Как тебя зовут? – вмешался в их разговор коммандер.

– Ник, – чуть пискляво ответил мальчик. Он не столько испугался, сколько поражался виду наездников. Явно отродясь не видал живого феникса, и уж тем более – сразу столько в одном месте.

– Куда направляешься, Ник? – спросил коммандер. – Монтасент – дальше на север, а Петратек остался позади.

– Я искал вас, сэр… искал Берика и его господина. Наездников.

Его слова встретили звенящую тишину.

Коммандер обернулся к Берику, и тот беспомощно развел руками:

– Его сестра просилась к нам… хотела служить, услышала, как мы говорим на пирейском. Я как мог по-доброму развернул ее, но… – Он пожал плечами.

Коммандер тяжело вздохнул. Может, секретность и была их величайшей защитой, но лишь вначале, когда они только собирались и обустраивались. Неважно, как они скрытничали, молва быстро разносилась по склонам горы. Берику приходилось спускаться в деревни за припасами, а если бы он и не ездил туда, всегда кто-нибудь да забредал сюда: заблудившиеся путники или торговцы, а ведь в крепости еще были слуги и стражники. За всеми концами и величинами не уследишь, их чересчур много. Рано или поздно вся гора узнает о лагере подготовки наездников, а вскоре – и империя. И она захочет стереть с лица земли мятежников, раз и навсегда. А не станет их, и некому будет противиться власти губернаторов, никто не положит конец налогу на магию и гонениям на их народ.

Вот почему надо рассылать больше дозоров. Лагерь наездников уязвим.

– Уж я не знаю, что там тебе наговорила сестра, что ей послышалось, но мы – не те наездники, о которых тебе папа с мамой рассказывали. Я – частное лицо, а эти люди моя охрана. Мы не военный орден на довольстве у правительства.

– Но… – Ник вцепился в руку коммандера, когда тот собрался уходить. – А если я сам буду покупать еду и буду платить за обучение, и…

Наездники подобрались, словно почуяли опасность. Тристан поначалу не понял, в чем дело, но тут заметил в руке у мальчика нож. Вот тебе и безоружный оборванец.

Осознав промах, Ник отпустил коммандера и попятился, удерживая нож на ладони. Это был короткий кинжал доброй работы.

– Я хотел сказать… вдруг получится выменять это на золото, и его хватит, чтобы примкнуть к вам?

Наездники уставились на клинок: не какая-нибудь, а ферросская сталь, отмеченная символом, подтверждающим происхождение и подлинность кинжала. Вещь ценная, но вряд ли ее хватит, чтобы полностью оплатить подготовку наездника. Впрочем, тревожила отнюдь не ценность оружия, а то, что им владел бедный пирейский мальчуган. Где, интересно, он им разжился? Может, он – беглый повинник или имперский шпион?

– Обыскать, – приказал коммандер.

Забрав у мальчишки нож и передав его коммандеру, Берик взялся за узелок, который мальчик нес за спиной. Эллиот же подошел к нему, чтобы обхлопать – нет ли под одеждой другого оружия. Ник пережил обыск, стиснув зубы, но осмотрели его быстро, а пожитки разложили на земле – чтобы коммандер изучил их внимательней.

Ничего ценного или достойного внимания среди них не оказалось: только корешки да ягоды, сушеное мясо и жестяной котелок.

Скромные пожитки, однако, не успокоили коммандера, а напротив, разожгли любопытство: откуда все-таки у мальчишки кинжал?

– Где ты взял оружие? – спросил он. Изучив набалдашник эфеса, он отдал кинжал Берику. Коммандер искал клеймо мастера, чтобы узнать, откуда клинок, чьей работы или кому принадлежит.

Ник медлил с ответом. Должно быть, стащил кинжал. Или он вовсе не из Вайле. Даже в низине, где торговля куда оживленнее, ни один рожденный на горе ребенок, у которого за душой ни гроша, не может позволить себе такого оружия.

– Нашел… – неуверенно произнес Ник. Тристан разрывался между странным чувством тревоги за мальчишку и удовлетворением: все же не зря он трубил в рог.

– Его сестра пыталась обворовать нас, – вмешался, победно доложив, Эллиот. – Они, наверное, работают в паре: один отвлекает, другой…

– Моя сестра не воровка, – отрезал мальчик. – И я тоже.

Коммандер взглянул на темнеющее небо, потом на мальчишку и нахмурился.

– Отвести его к Морре, – приказал он Берику и забрался в седло.

– Но, сэр… Коммандер Кассиан! – поспешил обратиться к нему Тристан. – Могу я… разрешите сопроводить пленника, ведь это я задержал его?

– Ты вообще патрулировал не там, куда тебя послали, а значит, лучше мне довериться наезднику, который следует приказам, а не подмастерью, который делает что вздумается.

* * *

12 день 2 луны, 169 г.п.и.

Милая моя Ферония!

Ужасно не хотелось покидать тебя, не попрощавшись, но я бежала буквально из собственной постели, спасаясь от погони. Возможно, ты даже знаешь об этом. Возможно, погоню за мной отправила ты.

Знай также, что я ничуть не жалею о содеянном, однако сожалею о причиненной тебе боли.

Устроилась я не сразу, но сейчас мне ничего не грозит. Я готова. Давай оставим все в прошлом.

Нам предстоит править империей.

Твоя сестра,

Авалькира

Глава 13

Вероника

В любом состязании побеждает тот, кто идет до конца, кто готов на все ради успеха. Я – такой человек.

Слово было как последняя искра из огнива, распалившая дремавшие в сердце страхи.

Первой искрой стало пение рога, второй – сверкающее копье юного наездника. Потом все завертелось и происходило стремительно, внутри Вероники рос и рвался наружу страх. Ее окружили люди с безразличными лицами, одетые скорее как пехота, а не Укротители фениксов. Коммандер грубо допросил ее и поспешил избавиться. Потом – кинжал. Ее грубо обыскали, и она успела испугаться, что обнаружат перетянутые груди. Вероника затаила дыхание, боясь, как бы бурное дыхание не разожгло пламя эмоций, не привлекло внимание к небольшим выпуклостям под одеждой. Фениксы, их дикие сердца и пылающие умы все только усугубляли, но все же Вероника сумела сохранить свою тайну. Пока что.

Она и не думала, что простой кинжал вызовет столько подозрений. Да только вкупе с легендой о том, что она брат подслушавшей речи Берика в Вайле девушки, – да еще докладом Эллиота о сестре-воровке – рассказ о найденном ноже сделался очень неубедительным. Вероника не ожидала допросов и небольшой заминки, пока она решала, что стоит, а чего не стоит говорить наездникам, хватило, чтобы счесть ее подозрительной. И вот ее ведут в лагерь как пленницу. Казалось, ей вынесли приговор, не подлежащий обжалованию. Она провалилась.

Когда большая часть наездников поднялась в небо, оставляя Берика и Эллиота, в животе у нее образовалась свинцовая тяжесть. Парень, задержавший ее, улетал последним, бросив на прощание сердитый взгляд. Ну вот, нажила себе врага, но как – она еще не совсем понимала. Когда он только спикировал к ней, вооруженный сверкающим на солнце копьем, то показался ей героем пирейского эпоса. Зато потом он спешился и направил копье на нее – тут-то образ героя и рассыпался в прах.

Задумавшись, Вероника не заметила подошедшего Берика.

– Близняшки? – с любопытством спросил стюард. Тон у него был грубоватый, но не лишенный доброты, и все же Вероника испуганно дернулась, как от крика.

– П-простите?

– Ты и сестра твоя – близнецы?

– Нет, сэр, – ответила Вероника и застенчиво провела рукой по обрезанным волосам, когда Берик отвернулся.

Поначалу было больно отрезать косы, которые она носила всю жизнь, но Вероника не позволила бы такой мелочи, как то, что она – девочка, помешать ей стать наездником. И хотя многие пирейские мальчишки носили длинные волосы, заплетенные в косы, Вероника не могла не заметить, что Берик – чья темно-смуглая кожа выдавала пирейские корни – стрижется коротко.

Майора рассказывала об одной традиции: в знак начала новой жизни наездники остригали волосы. А еще так они сближались с боевыми товарищами, солдатами имперской армии – те тоже стриглись коротко. Косицы стали символом положения и срока службы.

Когда Воробейка предложила стать мальчиком, Вероника первым делом решила остричь волосы. Если уж начинать все заново и меняться, то полностью. К тому же надо слиться с окружением, то есть походить на парней во всем. Короткие волосы и правда сделали Веронику больше похожей на мальчика, к тому же у нее были резко очерченные скулы и подбородок, а уж когда она перебинтовала груди, то и вовсе преобразилась.

Если сами волосы для нее ничего не значили, то бусины и памятные мелочи, которые она вплетала в косы годами, были бесценны. Вероника, что могла, сохранила и спрятала в потайной кармашек брюк. Она вшила его много лет назад: в нем было удобно прятать монеты и прочие ценности от воров и карманников. Вот и на случай неожиданного обыска тоже сгодился.

Главное сейчас – говорить низким голосом, и все будет хорошо. Она стала Ником, а Вероника – еще одной частью прошлого, которое надлежит оставить позади.

– Ну, нам пора, – сказал Берик. – Идти недалеко, птицы будут ждать нас на месте, – продолжил он, когда фениксы взмыли в небо.

Берик шел впереди, держа в руках кинжал и узелок с пожитками Вероники, а Эллиот – позади. Последний держался настороженно, опасаясь, видимо, что Вероника даст деру. От этой мысли стало смешно: куда ей бежать, такой усталой?

Сдавшись пленителям, после недели, на протяжении которой она терпела тяготы пути, боясь заблудиться и не давая себе умереть с голоду или от жажды, Вероника испытала странное облегчение.

К тому времени, как она изменила внешность в Вайле, повозка Берика давно уже скрылась в холмах. Вероника хотела уже броситься вдогонку, но потом сообразила, что лучше немного выждать. Догони она повозку той же ночью, Берик заподозрил бы неладное и точно вспомнил лицо той, с кем утром столкнулся у корчмы. А вот если пересечься с ним где-нибудь в упомянутых им Рашли или Петратеке, то будет проще сойти за парнишку-рекрута. Да, сходство он заметил, и Вероника это предвидела, потому и придумала легенду о сестре. Сестра у нее и правда была, и хотя вспоминать о ней совсем не хотелось, врать оказалось проще и убедительней.

Помощь Воробейки в подготовке к путешествию оказалась просто на вес золота: вместе они собрали припасы, выклянчив черствый хлеб у пекаря, крохи соли у торговца рыбой и несколько полосок сушеной оленины у проезжавшего через городок охотника.

В детстве Веронику воротило от одной мысли о том, чтобы есть мясо животных. Это же как есть друзей. Варварство! Со временем, однако, сталкиваясь то с одним зверем, то с другим, она поняла, что сами животные смотрят на это иначе. Люди – хищники, и поедание добычи в их природе. Ей все еще трудно было представить себя в роли охотника, хотя анимаги вовсю промышляли охотой – еще со времен Первых наездников, прославленных звероловов. Правда, магию в ход они не пускали, считая, что так оскорбляют дар Аксуры.

Иного мнения придерживались жители империи, не владевшие магией: они только рады были принуждать повинников усмирять приведенный на убой скот или выманивать оленя на гончих. Анимаги такого не заслуживали, ведь это оскорбляло их дар. Не заслуживали такого и послушные им животные.

Когда припасы были собраны, Воробейка подарила Веронике мешочек и старинный жестяной котелок из личных трофеев, которые хранила в дупле. Стоило упомянуть при ней ферросский клинок, как у нее отвисла челюсть.

– Можно сбыть за хорошие деньги. А нож себе новый справишь, как я, – добавила она, указав на копье.

– Лучше я его, пожалуй, сохраню, – сказала Вероника, поправив кинжал за поясом. – На крайний случай, вдруг пригодится.

Бабушка как-то рассказывала о частных учителях наездников. Богатые лорды долины нанимали отставных укротителей обучать детей с даром анимагии, чтобы те, когда поступят на военную службу, мастерски владели талантом и заняли место в рядах элитных воинов. Майора считала это низостью и мошенничеством, мол, наездник не должен платить за обучение. Однако новые наездники – не богатая имперская армия. Стоило быть готовой к чему угодно, и если придется заплатить за право примкнуть к этим людям, то лучше приберечь самое ценное, что у нее оставалось.

– Спасибо тебе за все, Воробейка, – поблагодарила Вероника незрячую девочку, когда они прощались на берегу реки. И хотя ей не терпелось отправиться в дорогу – ее ждало два дня пути, надо было догонять повозку, – мысль, что снова предстоит остаться в одиночестве, заставляла медлить. – Надеюсь, еще свидимся.

Воробейка на миг смутилась, как будто не привыкла к таким любезностям, а потом широко улыбнулась.

– Удачи тебе обмануть стюарда. Может, и у меня получится обмануть его, когда в следующий раз заглянет в деревню.

С этими словами она ушла, исчезнув из жизни Вероники столь же быстро, как и появилась. Вероника вспомнила о Вал: та применяла магию, чтобы манипулировать людьми, заставлять их помогать ей, – но глядя в спину Воробейке, что покручивала копьем и живо болтала с Чириком, Вероника радовалась новому опыту: ради помощи не надо никем управлять. Порой даже просить не приходится.

К несчастью, планы Вероники пошли прахом, и очень скоро. Путь занял времени больше, чем она рассчитывала, – из-за усталости и двух бессонных ночей. В Рашли она разминулась с Бериком, а по пути в Петратек дважды сбивалась с пути. Так что паренек-наездник стал для нее даже не пленителем, а спасителем – ее наконец отведут в тайное укрытие.

Вскоре они вышли к реке Аурис и пересекли ее по шаткому веревочному мостику, что болтался над пенными водами подобно отсыревшей паутине. Наступила темнота, однако на открытой местности вблизи реки было светло: лунный свет выкрасил склон горы всеми оттенками угля и пепла. На волосы Веронике попадали капли, а шум воды скрадывал прочие звуки.

На противоположном берегу они увидели широкую дорогу – Паломничий тракт, – что пересекала поросшую бурьяном холмистую равнину. Она привела к освещенным фонарями постройкам, врезанным в высоченную скалу. Черная громада на фоне усыпанного звездами ночного неба напоминала каменный наконечник копья. Тут же были конюшня, выложенный камнем колодец, а в одном особенно крупном здании угадывались корчма и кухня – постоялый двор. Постепенно Вероника разглядела крутую узкую лестницу, вырезанную прямо в склоне, неровной лентой уходящую к вершине утеса и исчезающую из виду.

И тут до Вероники дошло: они достигли конца Паломничьего тракта, а значит, стоят на Поле перьев. Именно здесь королева Лира Зищитница собрала наездников во время Вторжения на Равнину. Сотни лет назад в Предгорье жило племя, которое пыталось захватить Пирмонт. Наездники Лиры, которых часто называли Красной ордой, стали первым собранием всех укротителей. Так сложилось, что наездники жили в разрозненных поселениях на самых высотах горы Пирмонт, в их деревни и города добраться можно было только на фениксах. И лишь когда королева Лира отбила атаку с Равнины, наездники решились спуститься – в низины и Предгорье. Расширенные границы Пиры с тех пор не менялись.

Веронику вели вовсе не в поместье губернатора-изгнанника. Раз они сейчас на Поле перьев, то лестница ведет…

– Гнездо Азурека, – сказал Берик, проследив за ее взглядом и указывая на скалистый утес, нависший над ними.

С земли ничего было не разглядеть, но в том и смысл. После победы Лиры над жителями равнины постройки на вершине утеса – спустя века названные Гнездом Азурека – стали одной из крупнейших застав за все время, что правили королевы. Там должны быть храм Аксуры, казармы и тренировочный лагерь. Храм возвели на том самом месте, где фениксы Аксуры победили в первом сражении с Нокс, – в честь той самой победы.

Когда Пира вошла в состав империи, большую часть лагерей перенесли в долину, а это место пришло в упадок. Только при короле Джастине Благочестивом оно сделалось местом паломничества и к нему проложили Паломничий тракт. Строительство длилось почти весь срок правления короля Джастина, но после торговля и досужие странники пополнили казну Пиры и сделали путешествия по горам привлекательными. Когда Авалькира Эшфайр добилась независимости Пиры, денежный поток иссяк, и Пира с тех пор так и не оправилась. Корчмы и кухни, обслуживавшие пилигримов, были закрыты, а храмовые постройки вроде Гнезда стояли в запустении – не стало лидеров и некому стало платить за их восстановление.

Но все, похоже, изменилось.

Впрочем, Гнездом Азурека Пирмонт не оканчивался: крутой склон вздымался выше, скрываясь в ночном небе. Туда не вела тропа, однако жившие наверху в дороге не нуждались. Они летали на фениксах.

Конвоиры провели Веронику мимо постоялого двора, прямо к ступеням, задержавшись у подножья лестницы только затем, чтобы поправить сумки. Вероника боялась, что ноги не выдержат длительного подъема, но просить отдыха отказалась. Вместо этого она стала считать ступеньки.

Пройдя под висячими лозами, Вероника оказалась среди кривых деревьев, над которыми словно было не властно притяжение земли. За поворотом они расступились, и теперь уже ничто не отделяло Веронику от пропасти. На одном из таких открытых участков Вероника рискнула глянуть вниз: склон показался ей бесконечным, а она себе – невероятно крохотной. Девушка стояла выше многих пиков, окружающих долину, утопающих в кудрявых облаках. Деревень вдоль тропы она не видела, но готова была поклясться, что физически ощущает, как далеко забралась.

На расстояние, что отделает ее от Вал.

Воздух тут был разреженный. Вероника заставила себя опустить взгляд под ноги на ступеньки. Какой же она наездник, если у нее на высоте голова идет кругом?

Спустя двести двадцать одну ступеньку Вероника, задыхаясь, ступила на вершину лестницы. Берик с Эллиотом негромко договорились доложиться коммандеру, а Вероника, улучив момент, плюхнулась на землю отдышаться.

Вершина с невысокими холмами стояла в окружении каменных зубцов. Вот из-за них-то и не получалось разглядеть плато снизу. Оно напоминало пирейскую деревеньку среди необтесанных безжизненных камней. Шелестел на ветру бурьян, а в бескрайнем небе сверкали звезды. На дальнем краю поля расположился поселок из каменных построек, а на окружающих его склонах ярусами раскинулись ухоженные сады. Крепость закрывали стены в два ряда, причем верхний ряд был массивнее нижнего. В мерцающем пламени фонарей пляшущими тенями меж строений бродили местные обитатели.

За крепостными стенами высилась громада храма – высотой этажей в десять, украшенная наверху золотым изображением готового взлететь феникса. Тут Вероника поняла, что стоит на четвереньках, будто о чем-то смиренно просит. Казалось, так и надо – при виде такого-то места. Прежде наездники, славные и могущественные, были для нее частью прошлого, давно забытого, о котором только шепчутся. И вот легенда ожила. Вероника наконец нашла своих, и она готова.

* * *

Веронику повели во внутренний дворик крепости – мимо конюшен, кухонь, трапезной, в обход храма. Позади него располагались еще каменные постройки, к которым примыкали деревянные склады и сарайчики.

В самом конце двора, на вершине широкой лестницы стояла каменная арка. Что там, за ней, Вероника не видела, но ощущала исходящие оттуда волны магической энергии.

Фениксы.

Должно быть, тут они живут и спят, отдельно от основной части крепости. Тело покалыванием отозвалось на прилив теплой энергии. Усталость как рукой сняло. Арка взывала к Веронике, и ей до боли хотелось откликнуться.

– Сюда, – сказал Берик, направляя Веронику к самому крупному из каменных строений.

Снаружи оно ничем не выделялось: такое же серое, как и прочие, ничем не украшенное. Зато внутри… Их встретил слуга и повел богато обставленными залами: пышные ковры, яркие гобелены и деревянные столы и полки со свитками – такое Вероника видела лишь в снах. Наконец они вошли в просторную комнату, внушительные стены которой оживлял огонь светильников. Почти все пространство занимал огромный стол, вырезанный из цельного куска дерева. Ничего красивее Вероника в жизни не видела: свет лишь подчеркивал контраст между рисунком на срезе и искусные детали на углах и у ножек. Стол совершенно точно привезли из Арбории: эта провинция славилась деревьями-великанами и одаренными резчиками. За столом стояла дюжина одинаковых стульев, один из которых был занят.

Коммандер сидел за столом, откинувшись на спинку стула, а позади него стояли наездники, среди которых был и парень, задержавший Веронику. Держался он скованно, а когда Вероника вошла, обратил на нее сердитый взгляд.

Вероника потупилась, стараясь не упасть и не делать суетливых движений, в то время как Берик докладывал коммандеру об обратном пути. Вернулась усталость, но тревожные мысли гудели в голове, точно осы.

– Ему нужно поспать, коммандер Кассиан, и подкрепиться. За Моррой пошлю завтра утро…

– Уладим все немедленно, – оборвал его коммандер. Потом он обратился к Веронике: – Расскажешь нам все сейчас, только говори правду. По тому, как покажешь себя, мы решим, где будешь спать: в гостевой или в камере. Понятно?

– Да, коммандер, сэр, – ответила Вероника.

– Врать смысла нет, так что советую воздержаться ото лжи, – добавил коммандер, и от его тона по спине прошелся морозец. Вслед за Бериком вышли все, кроме Вероники, коммандера и парня, который ее задержал. От него исходили волны гнева и отчаяния такой силы, что они валом бились о стены ее ментальной защиты. Неужели и Вал ощущала себя так же, когда Вероника забывала скрыть чувства?

Воцарилась тишина. Вероника не знала, куда смотреть и куда девать руки. У коммандера отлично получалось давить на нее одним своим присутствием: он словно заполнял комнату, вытесняя других. Телосложения он и правда был немалого: высокий, широкоплечий, с крупными руками, – но угнетал именно взгляд. Он излучал власть и силу, но не грубую, а утонченную. Смуглая кожа, волнистые каштановые волосы с проседью, небольшие залысины на лбу… Броню коммандер сменил на великолепную куртку, украшенную серебряным шитьем в виде скрещенных ферросских кинжалов; на сцепленных пальцах рук поблескивали золотые кольца. Выглядел он в точности как имперский губернатор, пусть и в изгнании, напоминая богатых купцов и вельмож, которых Вероника встречала в Аура-Нове – когда те проезжали по узким городским улицам в паланкинах.

Парень же, напротив, скрестил руки на груди и широко расставил ноги, будто готовился к чему-то неприятному. Неподвижный, он тем не менее стрелял по сторонам взглядом. В его чертах угадывались пирейские корни, хотя волосы у него были каштановые, мягкие и волнистые, а золотистая кожа имела смугловатый оттенок.

Вероника никак не могла понять: добровольно он остался или его задерживают, в наказание. Может, он хочет убедиться, что она и правда шпион? Тогда его простят. Выходит, от результата допроса зависит не только судьба Вероники, но и его. Если она и правда опасна, ему забудут сегодняшнюю вольность, а если Вероника, наоборот, окажется невиновной, то выставит его еще большим дураком. Ее успех – его провал. При таком раскладе по-настоящему она не победит.

Когда наконец прибыла та, которую называли Моррой, Вероника ощутила странное облегчение. Эта женщина обманула ее ожидания, ведь Вероника думала увидеть статную даму в роскошных одеждах, подобную самому коммандеру. Но появилась коренастая женщина, с сильными руками и простым строгим лицом. От нее так уютно пахло свежим хлебом и специями. Ладони ее были покрыты мозолями и синяками, а на предплечьях красовались шрамы, сообщавшие, что работает она на кухне. Происходила Морра из пирейцев: косицы носила собранными на затылке, множество украшений в волосах побрякивали, когда она, хромая, шла через комнату. Было среди них не одно, а несколько перьев, а еще – обсидиан.

Воин. Укротительница фениксов.

В груди у Вероники потеплело: ну наконец, хоть одна женщина! Потом Вероника заметила, что Морра тяжело опирается на деревянный костыль, а левая нога у нее ниже колена ампутирована. Кончики перьев у нее в волосах были черные: их когда-то окунули в смесь чернил и пепла, в честь павшего питомца.

В животе у Вероники все сжалось. Она так недолго была с Ксепирой, что не успела взять у нее перышко, а отрезав косицы, уже не могла доказать, что когда-то была связана с фениксом. Ей уже не воздать почести и не сохранить память о проведенном с соузником времени.

Морра оглядела Веронику с головы до пят. Низкорослая, она как-то умудрялась смотреть свысока. Когда же она обогнула стол, коммандер Кассиан вскочил, уступая этой скромной с виду женщине место за столом, а сам отошел в угол, к пареньку.

Морра жестом велела Веронике сесть напротив, что та и сделала – устроилась на самом краешке стула, крепко сцепив руки под столом.

Какое-то время они сидели молча. Кто эта женщина и почему коммандер поручил допрос ей?

Миг спустя Вероника все поняла.

Щупальце магии коснулось естественных барьеров в ее голове, проверяя защиту на прочность. В тело Вероники хлынул страх.

Морра – тенемаг.

Глава 14

Вероника

Меня увенчали короной из перьев: мое чело украшали перья феникса, а право на трон было начертано пламенем среди звезд. Сестру мою прозвали королевой совета, ибо она была их марионеткой.

Вероника подавила страх и как могла, подражая Вал, придала лицу каменное выражение. Прежде всего ей не хотелось выдавать собственный дар тенемагии. Если уж ей сейчас не доверяют, то что подумают, узнав о ее способности проникать в чужой разум и управлять им?

Впрочем, Морра в разум Вероники углубляться не стала. Пока что бегло окинула его взглядом и отступила, размышляя, как быть дальше. Сила ее магии не шла ни в какое сравнение с тем, на что была способна Вал, а значит, Морра либо была слаба, либо ей недоставало практики. Дар тенемагии – редкость, и наездники даже во дни своей славы не искали его носителей, не учили владеть им. А Вал преуспела, наверное, потому, что постоянно им пользовалась или же такова ее натура – стремиться всем управлять. К счастью, ее опыт и мастерство и научили Веронику так хорошо защищаться от тенемагии.

Если колдовать осторожно, то не придется открывать разум полностью. Морра увидит лишь то, что оправдает Веронику. Прочее она спрячет в тайник.

Если уж это сработало с Вал и с собственной памятью Вероники, поможет и с Моррой.

Выдохнув, Вероника расслабила разум. Представила себя посреди бурлящей реки, за круглой каменной стеной. Барьер защищал от внешних сил. Всякий раз, как Вал велела защищать разум, Вероника мысленно усиливала стену, заполняя бреши галькой, чтобы ничего не проникало ни внутрь, ни наружу.

Предельно укрепленный, барьер не пропускал воду, но Морре такой огражденный разум не покажешь – заподозрит неладное. Надо ослабить кладку, немного расшатать ее. Обычно Вероника не снимала защиту, и сейчас, открывшись, ощутила, как внутрь затекает вода – мысли и чувства окружающих ее людей и животных.

Вероника заставила себя не обращать внимания на этот прилив: холодное безразличие коммандера, обиду и раздражение парня и, особенно ярко, огненную дымку в отдалении – магию фениксов.

Замкнувшись в себе, Вероника постаралась наполнить разум простенькими, безобидными мыслями, полуправдой, которая подкрепит ее ответы. Позволила им всплыть на поверхность сознания – туда, где их легче прочесть, – а после обратилась к темному уголку, надежному, куда посторонним допуска нет. Там же, вместе с памятью о Ксепире, она спрячет истину о том, откуда у нее кинжал и что она – девушка, тенемаг. Спрятав все, что могло выдать ее, Вероника вновь укрепила стены тайника, отгородив его от остальной части разума на видном, казалось бы, месте.

– Меня зовут Морра, я главная на кухне, – представилась женщина, вернув Веронику к реальности. – А ты кто будешь?

Когда Морра заговорила, щупальца ее магии вернулись – настойчивые и сильные. Вероника с трудом удержалась от того, чтобы закрыться, убедив себя, что тайник выдержит.

Тенемагия вскрывает лишь то, что человек думает и чувствует прямо сейчас… То, о чем Вероника думать отказывалась, Морре не прочесть. Тенемагу открывается поверхность разума – то, чем он занят. Вот почему Морра не просто прощупывала мысли Вероники, но и задавала вопросы.

– Ник, – прошептала Вероника, едва разжимая губы.

Пока Морра видит то, что ищет, обмана она не заподозрит. Вероника – и есть Ник. Она прочувствовала всю правду своих слов, а то, что Ник – сокращенное от Вероника, неважно.

Удовлетворенная, Морра отступила.

– Сколько тебе лет? Двенадцать? Тринадцать? – спросила она.

– Шестнадцать, – возмутилась Вероника. Она привыкла, что люди считают ее младше настоящего возраста, и у нее вошло в привычку быстро – и немного обиженно – поправлять их. Однако сейчас она пожалела о несдержанности: мальчиком притворяться проще, чем юношей.

Подмастерье, стоявший в углу, недоверчиво фыркнул, чем подтвердил ее мысли.

– Откуда ты, Ник? – спросила Морра, не обращая на парня внимания.

– С низовий горы, госпожа. Из окрестностей Вайле. – Опять-таки полуправда, пускай даже полная правда – в том, что родилась Вероника в долине, в Аура-Нове. Мысли об этом она тоже спрятала. Чутье подсказывало, что одно только упоминание о долине и империи все разрушит.

– Тогда откуда у тебя пирейский выговор?

Вероника тяжело сглотнула:

– Я…

– У пирейцев с низовий акцент напевный, – задумчиво продолжала Морра, – а еще они гласные тянут. Очень заметно. Да, сейчас в Пире все больше приезжих: торговцы, путники, беженцы… лазутчики.

Вероника сжала кулаки. У майоры был резкий выговор уроженки Теснины, и годы обучения у наездников этого не исправили. Вал заставляла сестренку говорить правильно: как знатные граждане империи, без акцента, не используя диалектов, – но Вероника и подумать не могла, что это когда-нибудь выдаст ее. У нее была готова сотня отговорок, однако она решила, что надуманное объяснение вызовет больше недоверия, нежели правда.

– Меня растила бабушка, а она училась в Аура-Нове. – Читать-писать ее и правда учила майора, а вот правильные произношение и грамматику силой прививала сестра, исправляя, как думала, огрехи старой воспитательницы.

– Она еще жива, твоя бабушка?

– Нет, – чуть дрогнувшим голосом ответила Вероника.

– А еще родные есть?

Вероника подавила растущую волну эмоций:

– Только сестра.

– А, да, сестрица. Берик предупреждал, что вы необычайно похожи… Двойняшки?

– Нет, – осторожно ответила Вероника, стараясь затереть воспоминания о Вал, чтобы не выдать ее лица или подлинных к ней чувств. Скажи она, что они и правда двойняшки, это объяснило бы сходство с той девочкой, что обратилась к Берику в Вайле. Но зачем врать без нужды? По крайней мере сейчас: если потом вдруг в мыслях Вероники всплывет лицо Вал, это не будет противоречить ее истории. – Год назад расстались.

– И эта сестра… Она сказала тебе идти сюда? Почему?

– Она подслушала мастера Берика, когда тот говорил на древнепирейском, и…

– Это невозможно, – выпалил подмастерье. Он выступил вперед и обвиняюще ткнул в ее сторону пальцем. – Откуда деревенской девчонке из Вайле знать древнепирейский? На нем не говорили со времен Мудрого правления, а сегодня его преподают только в имперских школах. Или частные учителя в благородных домах.

До чего же им владело отчаяние: из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что пленник опасен и коварен, лишь бы оправдать свой проступок. Веронике стал жаль его, но если кому этот допрос и принесет оправдание, то только ей.

– Меня обучала майора, а она училась в Аура-Нове, – невыразительно напомнила Вероника, назвав бабушку по-пирейски, чтобы доказать свою правоту. Большинство пирейцев и правда владело всего горсткой слов на древнем мертвом языке. Его изучали только жрецы Мори, богини знания и памяти, чтобы понимать древние тексты, да аристократия империи – для всестороннего образования. Наездники тоже им пользовались, и многие военные термины, методики тренировки и тайные языки общения без пирейского было не понять.

– Тристан, – тихо, с угрозой произнес коммандер, и парнишка, как ошпаренный, отошел от стола.

– Что тебе передала сестра? – продолжила Морра, когда коммандер кивнул ей.

– Она слышала, как упоминали Укротителей фениксов. Когда она обратилась к стюарду, тот принялся все отрицать, но признался, что если и вербует рекрутов, то только мальчиков. Вот сестра и решила, что мне повезет больше.

– Пара фраз, и ты уже пустился в такой дальний путь.

– У нас с сестрой почти ничего нет, – совершенно искренне проговорила Вероника. – Я хочу стать наездником. Всегда хотел. Меня больше ничто не волнует.

Сглотнув, Вероника потупила взгляд, чтобы не смотреть в глаза Морре и взять себя в руки. Мысль о Ксепире билась о стены тайника, стремясь на волю, но если рассказать про феникса, придется раскрыть и историю его кончины. А кто в здравом уме доверит феникса девчонке, позволившей сестре убить питомца?

– Почти ничего, если не считать кинжала из ферросской стали? – снова встрял Тристан, не в силах держать себя в руках.

– Я его нашел, – сказала Вероника, еще тверже, чем ответила тогда коммандеру. Напор Тристана разозлил ее, однако добравшись до сути допроса, Вероника успокоилась. Она, может, и врет кое о чем, но она – не лазутчик. Вероника сосредоточилась: представила кинжал лежащим на земле, заставив себя не думать, что земля – это пол хижины, затем отрезала образы Вал и солдата, и все, что предшествовало встрече с ним.

– Он лжет, – заявил Тристан, глядя то на Морру, то на коммандера. Говорил он зло, давая понять, как относится к лжецам. – Это армейский кинжал. Посмотрите на набалдашник, там личный номер солдата.

Вероника нахмурилась, глядя на лежавший на столе кинжал. На рукояти и правда были выбиты цифры.

– Не мог он его просто найти. Скорее всего стащил. Кинжал, поди, стоит дороже его халупы.

На последних словах он отвернулся – видимо, осознал, насколько они холодны, безразличны и… правдивы.

– Да, дороже, – дрожащим голосом, глядя на кинжал, подтвердила Вероника. – Я мог бы продать его и получить столько золота или еды, что мне и сестре хватило бы на месяц-другой. Но я оставил его и понадеялся, что мне хватит оплатить себе место тут. Как видно, ошибся.

Вероника сейчас преувеличивала и сгущала краски, но ей нужна была поддержка.

В глазах Морры и коммандера она увидела жалость, а во взгляде Тристана – поразительно! – вину. Веронике претило притворяться слабой и уязвимой, но игра помогла ей.

Так пусть ее жалеют. Пусть верят в маленькую ложь и большую правду. Пусть этого хватит.

– Забываешься, Тристан, – низким, разочарованным тоном упрекнула парня Морра. – Забываешь свои корни.

– Оставь нас, – приказал Тристану коммандер. В отличие от Морры, он порицания не смягчал.

Тристан дернулся и хотел было возразить, но поборол себя.

– Да, коммандер, – процедил он сквозь стиснутые зубы. И вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Настроение в помещении сразу переменилось. Морра покинула разум Вероники, переглянулась с Кассианом, и у Вероники возникло ощущение, что испытание она прошла.

– Благодарю, Морра, – произнес наконец коммандер.

Морра кивнула Веронике и вышла через ту же дверь, что и Тристан. Коммандер вернулся на прежнее место за столом.

– Когда я был мальчиком, – начал он, устраиваясь поудобнее, – наездничество передавалось у нас в роду по наследству, как и титул с землями. – Веронику поразила резкая смена темы, но она постаралась слушать внимательно. – Я служил много лет, и цель была ясна: охранять империю и защищать ее граждан. Однако, – коммандер вздохнул, – Война крови исковеркала наш долг до неузнаваемости. Я дожил до того момента, когда наездники из королевского военного ордена превратились в мятежников, в нечто вроде личной гвардии. Под рукой Авалькиры Эшфайр мы стали служить ее личной воле: ее амбициям, ее целям и больше ничьим. После ее смерти многие из нас с трудом искали себе место в новом мире. С тех пор я осознал, что наша миссия, наша цель не может быть волей одного человека, одной страны или даже провинции. Это должна быть служба всем людям, но в особенности – нашим братьям-анимагам. Мы едины, но объединяет нас не политика, не история и не культура, а магия. Мы всюду, и вместе с тем у нас нет своего угла. Для нас нигде не безопасно, нет места, которое мы назвали бы домом. Я стремлюсь это исправить, и Гнездо Азурека – начало.

Сердце Вероники запело. Коммандер прав: тех наездников, что почти двести лет служили империи, больше нет, и сегодня им нужно объединиться во имя новой цели.

– И все же, – продолжал коммандер, – мы слабы, приходится быть осторожными. Надо наращивать силы медленно и осторожно. Вначале были только мы с Бериком: в войну мы летали бок о бок, а после я знал, где он укрылся. Прошло много лет, прежде чем мы нашли Фэллона, юного наездника, которому еще только предстояло увидеть битву, а наткнулись мы на него почти случайно. Не сомневаюсь, в империи и за ее пределами скрывается еще много наездников, однако нельзя рисковать, привлекая внимание к себе и к ним. Нельзя искать их вслепую. Империя не должна узнать, что на горе Пирмонт собираются Укротители. До Пиры ей, может, дела нет, а вот нас она уничтожить захочет.

– Но я… я бы ни за что… – смущенно начала Вероника. Она-то думала, что ее уже оправдали.

Коммандер отмахнулся:

– Я лишь хочу сказать, что вербовка – дело непростое. Наделенных даром анимагии много. Мало тех, кто может позволить себе обучение. Растить, кормить и воспитывать фениксов очень дорого, Ник, и оплачиваю расходы я сам. И это не считая огнеупорных седел и упряжи, брони и оружия. Мне приходится кормить стражу и слуг, платить им жалованье, строить и чинить крепость, а казна моя – уже не та, что прежде. – Он взял с середины стола кинжал, повертел в руках и вернул Веронике. – Фениксы очень редки и ценны для нас, мы не можем позволить им связываться узами с бедными деревенскими пареньками, которые потом не смогут оплатить учебу. Соболезную.

В отчаянии Вероника стиснула рукоять кинжала. С каких это пор наездничество – для богатых? У Первых наездников сундуки не ломились от золота, у них были только фениксы, а большего богатства и желать нельзя.

Подавив рвущийся наружу гнев, Вероника как можно спокойнее произнесла:

– Должен быть способ как-то иначе заслужить место, оплатить стоимость…

– Он есть, – согласился коммандер. – Зрелые наездники иногда оплачивают тренировки рекрутов. Некоторые новички как раз учатся за счет мастеров. Мы таких называем подкрылками.

– То есть я могу снова прийти, если найду покровителя? – уточнила Вероника. В душе вспыхнула искра надежды.

– Найти покровителя, – уклончиво проговорил коммандер, – не так-то просто, Ник. Те, кто может позволить себе оплатить чью-то учебу, выбирают, как правило, друзей или родственников. Не посторонних.

– Попытка не пытка, – упрямо заявила Вероника.

– Твоя правда, – с облегчением признал коммандер, – однако в ближайшее время я вербовать рекрутов не собирался, а содержать тебя здесь все это время мы себе позволить не можем.

– Должен быть способ оплатить проживание здесь, я буду помогать, – в отчаянии, подавшись вперед, предложила Вероника. – Я мог бы работать на кухне, убираться, прислуживать… хоть на конюшне трудиться.

Коммандер поджал губы, но затем лицо его прояснилось, и он кивнул.

– Уверен, конюшая Джана не откажется от лишней пары рук.

Несмотря на разочарование, сердце Вероники запело от счастья. Да, пришла она стать наездником, а не убирать стойла и задавать корм вьючным животным, но это лучше, чем ничего. Есть еще шанс пробиться. Ей ведь не отказали. Она станет работать усерднее прочих, докажет, что по праву заслуживает место в рядах наездников.

А придет время вербовки, и покровители сами выстроятся к ней в очередь. Она станет лучшим из кандидатов.

* * *

Секвейя, или Вторая дорога на языке торговцев, – это заброшенный тракт, идущий через леса Пирмонта. Реликт древнего мира. Его назначение и происхождение остаются тайной.

Некоторые историки полагают, что дорогу проложили, дабы расширить владения пирейских королев и связать малые поселения на Пирмонте, в надежде развить торговую артерию до самой долины. Правда, затею так и не претворили в жизнь.

Есть также мнение, будто Секвейю проложили за века до этого неведомые цивилизации. Некие вымершие племена с равнины. Подтверждение тому – множество разрушенных храмов и прочих построек вдоль Второй дороги: они разительно отличаются от пирейской архитектуры имперского и доимперского периодов.

Но, возможно, самая неправдоподобная версия такова, что Секвейя ведет к знаменитому утраченному сокровищу пирейского исследователя Вайлана Странника. Однажды тот похвастался, что облетит мир верхом на фениксе, и больше его не видели.

Его поиски в подробностях изложены во множестве песен и поэм, но самая известная из них, пожалуй, «Удача Странника». Во время особенно волнительного представления в переулке Лицедеев ведущий актер, зазывая зрителей, продал сотни поддельных карт сокровищ. Разгорелся такой ажиотаж, что в давке насмерть затоптали нескольких несчастных, и пьесу временно запретили.

«Мифы и легенды Золотой империи и прочих земель», собрание рассказов и записок из Архивов Мори, 101 г.п.и.

Глава 15

Сэв

Как бы стали меня называть теперь, узнав, что это я ее убила?

Ухаживать за вьючными животными солдаты не любили: кому понравится их запах и медлительный темп, не говоря уже о кучках помета, с которыми Сэв успел познакомиться как нельзя близко? Никто не возражал, когда он ежедневно стал вызываться добровольцем на эту работу.

И если Сэв просто обижался на поручение, которого не понимал, то Кейд пришел в ярость. Воспринял это как личное оскорбление, как будто Сэв умалял его достоинство или вторгся на его территорию.

Может, причина и того проще? Ведь Кейд – повинник, а Сэв – солдат. Сэв тоже раньше их ненавидел. Солдаты – грохочущая поступь в переулках Аура-Новы, грозные тени на порогах приютов и кухонь. Они – волны, что лизали берега пирейской границы, подбираясь все ближе, и наконец затопившие холмы и ферму его семьи.

Если уж говорить совсем по правде, то ненавидеть солдат Сэв не переставал. Хоть и служил.

Сэв не винил Кейда, но поделать они ничего не могли, сколь бы ни претили им обстоятельства.

Грела душу, позволяя забыть о плохом, только близость с животными. Ламы – уверенные звери, приспособленные для горных походов, у них длинные шеи и крепкие копыта. Они напоминали Сэву кротких, покрытых мягкой шерстью овец, которых разводила его семья.

Напоминали, но не всегда: ламы не раз пытались укусить его. Сэв даже подозревал, что за этим стоит один известный ему малый.

Понимая весь риск затеи, Сэв не удержался и начал общаться с животными. Понемногу. Тут погладит, там потреплет… Опомниться не успел, как уже помогал с упряжью и сумками, наливал им в поилки воду. Сослуживцы, которым тоже поручили ухаживать за животными, дивились, глядя, как он выполняет лишнюю работу. Впрочем, они скорее думали, что Сэв выслуживается перед начальством.

Сэв с удивлением обнаружил, как хорошо ему среди повинников.

Сперва от одного взгляда на них начинало щемить в груди, и Сэв не сразу понял, что это чувство – зависть. Казалось бы, как может свободный завидовать рабу? Потом Сэв ощутил себя умирающим от жажды путником, взирающим на тех, кто утоляет ее большими глотками. Ему-то приходится скрывать свой дар, а повинники пользуются им свободно.

Со временем стало спокойнее. Мягкий гул магии, тяжелый благодарный труд и то, как люди и животные работают вместе, – все это напоминало о детстве. Тилла и Корем когда-то пасли овец, прямо как семья Сэва, а самый юный из повинников по прозвищу Мелкий был родом из деревеньки близ фермы Сэва, из семьи рыбаков. Правда, он их давно не видел.

– Где они сейчас, не знаю, – как-то признался Мелкий, когда они с Сэвом наполняли поилки. Цветом кожи и чертами лица он здорово напоминал Кейда, их можно было даже принять за братьев, но Кейд был высок и крепок, а Мелкий – низок и худ, сплошь коленки да локти. – За мной пришли на рассвете, когда я вышел сети проверить. Больше я своих не видел.

Выходит, Сэву еще повезло: он знает, что сталось с его близкими. Они погибли, зато покоятся в мире, а не отбывают повинность неизвестно где. Мелкий был совсем юн, но с его слов Сэв понял, что родители его прилично зарабатывали. Самого Мелкого приговорили к семи годам повинности, а это – половина тех лет, что он прожил. Повинников Сэв просто жалел, однако история Мелкого привела его в ярость. Так, может, Трикс неспроста отправила его к анимагам? Вдруг хотела вызвать в нем такие вот чувства? Показать, на чьей стороне Сэву положено быть? Ведь он – как они, и все же, отринув однажды себя и магию, он остался на свободе, а они – нет.

Естественно, ему хотелось иного расклада. Если бы не война, он пас бы овец, а все анимаги в империи были бы свободны. Не было бы магорабов, Укротители фениксов оставались бы славными героями, о которых он только слышал, и папа с мамой не погибли бы.

Но все сложилось как сложилось, и, сделав свой выбор, Сэв избежал рабства. Как можно о таком жалеть?

Кейд по-прежнему не жаловал Сэва, зато совершенно преображался рядом с ламами. Он весь будто светился. Шептал им ласковые слова и ухаживал за ними так нежно и умело, что немало впечатлил Сэва. Из всей группы анимагов Кейд был самым опытным, как будто практиковал магию с детства.

Сэву эта черта в нем нравилась. Обычно угрюмый, враждебный, вблизи животных Кейд становился другим: плечи расправлялись, суровые черты смягчала счастливая улыбка, слышался теплый смех. Сэва тянуло к нему, хотелось смотреть на него и греться в лучах его магии. Но стоило приблизиться, и Кейд сердито отворачивался. Сэв невольно отвечал тем же. Вот бы выяснить, откуда такая неприязнь, и унять вражду.

Как-то Сэв проснулся еще до рассвета. Солдаты встали лагерем в тени крутой скалы, недалеко от каких-то руин. Паломничий тракт они давно оставили позади и все же порой видели под ногами извилистую мощеную дорогу: появляясь словно бы из ниоткуда, она вскоре опять скрывалась в лесной гуще. Попадались на пути и разбитые арки из прямоугольных каменных блоков, колонны, покрытые непонятными узорами, и развалившиеся статуи, стоявшие часовыми вдоль пути. Древние и обветренные сооружения… На что они здесь? Кем поставлены? От Корема Сэв услышал слово «Секвейя». Вторая дорога, мифическая тропа, идущая лесами Пирмонта. Ребенком Сэв вместе с другими детьми рыскал по Предгорью в поисках начала легендарной Второй дороги и сокровищ, к которым она якобы ведет. Оказавшись на тропе сейчас, солдатом, он будто вернулся в детскую фантазию, только вывернутую наизнанку, особенно если вообразить, что сокровище в конце пути – это логово наездников.

Его разбудил шум. И когда он, щурясь, присмотрелся к животным, то увидел Кейда за работой. Шумно выдыхая, повинник грузил на спины ламам мешки с зерном и бочки с водой. От его разгоряченного тела, обнаженного по пояс, поднимался пар на утренней прохладе. В бледном свете поблескивала цепь на шее.

Спал сегодня Сэв плохо: рядом лежала Трикс и, как обычно, бормотала во сне. Сэв еле-еле сумел забыться. Он снова видел ферму, гряду зеленых холмов и чистое голубое небо. А потом все это сгорело.

В надежде прогнать кошмарные образы Сэв поморгал и принялся собирать постель. Потом направился к выгону для лам. По пути он наступил на веточку, и Кейд резко обернулся, подобравшись, словно готовясь к бою.

«Если бы не глаза, – сонно подумал Сэв, почесывая примятые волосы, – он бы сошел за солдата».

Взгляд у Кейда был умный и проницательный, но не лукавый. Взгляд был добрым… пока не наткнулся на Сэва.

– А, – выпрямился Кейд. – Ты.

Сэв со вздохом нагнулся над бочкой и плеснул себе в лицо ледяной воды, сделал большой глоток. Обернулся – Кейд так и стоял перед ним. Он слегка запыхался: грудь вздымалась и опадала, мускулистый торс поблескивал от пота. Пока Сэв утирался подолом туники, темные глаза Кейда следили за каждым его движением. У него было резко очерченное, угловатое лицо; в отличие от Сэва, который позволял себе отпустить щетину, повинник гладко брился. Он напоминал бронзовую статую какого-нибудь древнего героя в храмовом саду, покрытую утренней росой.

Сэв резко вдохнул и откашлялся, удары сердца отдавались в горле. Храмовые статуи? Ну-ну… С тревогой он осознал, что в последнее время восхищается не только магическим талантом Кейда. Он присмотрелся к сердитому лицу повинника, и в животе у него завязался тугой узелок горечи. Кейд его восхищения не разделял.

Обойдя Кейда, Сэв взглядом отыскал запасы зерна. Вскрыл один из мешков и приготовился наполнить кормушку, но Кейд его остановил.

– Ты что делаешь? – накинулся он на Сэва. В его раскатистом басу послышался скрежет – не то раздражение, не то гнев. А может, и то и другое.

Посмотрев на зерно, Сэв выпрямился:

– Сам как думаешь? Животных кормлю, – неуверенно произнес он. Ну, чем он на сей раз не угодил Кейду?

– Зачем? – Кейд шагнул ближе. Обвел лам рукой: – Тебе не их вверили, – он ткнул пальцем себе в грудь, – а меня.

– Не вверяли мне тебя, – тревожно ответил Сэв. Ему полагалось стеречь животных. Да, приглядывать за повинниками тоже надо, но это не делает Сэва хозяином Кейда.

– Не обманывай себя, солдат, – отрезал Кейд, отбирая корм у Сэва. – Ты – один из них. – Он мотнул головой в сторону спящего лагеря.

– Я тебе не нравлюсь, – начал было Сэв, сжав кулаки: хотелось забрать назад мешок с кормом. – Но мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

Кейд фыркнул, но прежде, чем он успел отпустить какое-нибудь унизительное замечание, Сэв продолжил:

– Мы оба хотели защитить ту девочку.

– Защищать человека ради него и ради себя – не одно и то же. Ты «защищал» ее, потому что не хотел убивать своими руками. Хотел успокоить совесть, чтобы спать по ночам.

В груди полыхнул гнев, и Сэв прикусил щеку изнутри. Слова Кейда ранили, а значит, он не так уж далек от истины. Может, Сэв и правда спас девчонку ради собственной шкуры? Кейд, правда, не видел, что происходило после того, как он ушел, – как Сэв из-за своего выбора чуть не погиб.

– Друзья вроде тебя – пустышка. Улыбаются да сладко говорят, а как беда – бегут.

– Это не мой выбор, Кейд, – сдавленно, борясь с гневом, ответил Сэв. – Но я стараюсь.

– Это ты называешь «стараться»? – с сомнением произнес Кейд, оглядывая Сэва с головы до ног, высматривая несовершенства. – Сильно сомневаюсь.

Сэв нахмурился. Что Кейд хотел этим сказать? Похвалил, дескать, Сэв выше участи солдата? Эта мысль окрыляла, хотя Кейд и ошибался.

– Я… Кейд, я такой, какой есть. Уж прости, если недостаточно хорош для тебя.

– Знаю я, кто ты, – медленно, чуть ли не угрожающе произнес Кейд. – И это – не ты. Это, – он небрежным жестом окинул разбойничью форму Сэва, – то, чем ты решил быть.

Опомнился Сэв не сразу, а к тому времени Кейд уже отошел на некоторое расстояние. Пришлось его догонять.

– Эй, – Сэв грубо ухватил повинника за плечо и развернул к себе. Он прошел всего несколько шагов, а дышать уже было тяжело. Сердце бу́хало в груди, в ушах тоненько звенело.

Кейд остановился так резко, что Сэв чуть не врезался в него. Казалось, еще чуть-чуть – и ударит.

– Что значит «выбрал»? – как можно спокойнее спросил Сэв. – Я не вербовался добровольцем, меня забрали. Я мог или жить как солдат, или сдохнуть в сырых шахтах Ферро или на выжженных солнцем полях Стели.

Глаза Кейда вспыхнули. Вблизи Сэв разглядел оттенки янтарного и красновато-коричневого, такие теплые на фоне черных ресниц и густых бровей. От гнева угловатые черты лица Кейда сделались еще резче.

– Я не о том выборе, солдат, – ответил Кейд, почти не разжимая губ. Стряхнув руку Сэва, он подошел еще ближе и тихо, шепотом сказал: – Думаешь, я слеп, не вижу, кто ты такой? Что ты анимаг?

Сердце ухнуло в пятки, земля ушла из-под ног. Сэв попятился. Так Кейд знает его тайну. Трикс разболтала? Или Сэв сам себя выдал?

– Ласкай животных сколько угодно, корми их, болтай и смейся вместе с другими повинниками, но одним из нас тебе не стать. Эту часть себя ты отринул – вот о каком выборе я говорил. Играть за обе стороны не выйдет. Нельзя быть солдатом и дружить с анимагами – либо то, либо другое.

Сэв давно сделал выбор: притворяться, что он – не анимаг, скрывая дар, страдая от последствий. Выбрал трусость, безразличие к миру, потому что так проще, чем бороться. Он просто хотел выжить… так он себе говорил.

Выбор сделали и анимаги вроде Кейда. Рискуя свободой, они предпочли не скрывать своей сути, и эта смелость вызывала в нем стыд. Еще сильнее жег стыд, когда Сэв вспоминал родителей, погибших ради него. Они отдали себя наездникам, товарищам анимагам, а Сэв, забывая свою суть, умалял их жертву.

В глазах защипало. Не желая показывать Кейду слабость, Сэв толкнул его плечом и неверной походкой, мимо цепочки животных, пошел в сторону леса.

* * *

Сэв метался между деревьями, схватившись за голову. Его, точно тяжелым одеялом, накрыло воспоминаниями, и в мгновение ока он перенесся домой.

В тот день, когда все рухнуло.

Война крови два года как закончилась. Анимаги бежали из Золотой империи, ища спасения в недавно отколовшейся Пире. Семья Сэва жила на самой границе. Они отражали атаки империи, помогая беженцам скрыться.

Дело, говорил отец, не в политике, а в людях. Став врагом империи, Авалькира Эшфайр сделала ее врагами всех анимагов – и наездников, и простых людей. Магов ставили на учет, их сгоняли как скотину в стада, обвиняя в сочувствии мятежникам, предательстве и заговоре против империи.

В конце концов пришли и за родителями Сэва и прочими жителями Хиллсбриджа, их деревеньки. Пришли и за Сэвом.

Он как раз играл в поле, когда увидел вдалеке солдат. Родители дали четкий наказ: увидел имперцев – бегом домой. Он должен был выжить.

Но в то время Сэв еще не был тем трусом, каким стал сегодня. Тогда он хотел быть героем.

На ферме, ребенок ты или нет, а как только встал на ноги – уже работник. Сэв целыми днями собирал ежевику для знаменитых отцовских пирогов или помогал матери пропалывать сад. Потом носил воду и корм животным и запрягал волов в плуг.

Весной, когда паводок грозил смыть подъемный мост через реку, Сэв крутил ворот, убирая платформу повыше, пока вода не отступит. Река окружала их ферму, и когда мост был поднят, Сэв воображал, будто они на собственном острове и им ничего не угрожает.

Завидев солдат, Сэв подумал, что если успеет добежать до моста и поднимет его, то остановит ненадолго имперскую армию. Выиграет время, чтобы семья и соседи успели спастись. Стоял конец весны, и вода еще была высока, вброд реку так просто было не преодолеть.

Вот если бы Сэв успел, то стал бы героем. Сердце пело при мысли, как будут светиться гордостью лица родителей. Он уже представлял, как селяне по пути к убежищам славят его за находчивость. Никто не пострадает. Никто не умрет. И все – благодаря Сэву.

Он бежал к реке по топкой земле, а последние несколько шагов к лебедке так и вовсе скользил. Солдаты оказались куда ближе, чем он думал, и от страха руки сделались непослушными. Звон металла и топот сотрясали воздух. Сэв изо всех сил, задыхаясь, крутил ворот, и тут ему на лицо упала первая капля дождя.

Капля сменилась моросью, и ручка ворота сделалась скользкой. Ноги тонули в грязи.

Солдаты остановились на том берегу, а Сэв едва ли поднял мост на фут. Бежать было поздно.

Раздался окрик – команда – и вперед вышел солдат с заряженным самострелом.

Солдат целился в Сэва, а тот стоял, не в силах даже пошевелиться. Мускулы одеревенели.

А потом дробь дождя прорезал яростный клекот, и не успел стрелок нажать на спуск, как в грудь ему вонзилась подожженная стрела. Сэв обернулся и увидел, как мимо проносится его мать верхом на пламенеющем фениксе. Она выпустила еще с дюжину стрел в солдат. Те пригнулись, вскинув щиты, а Сэв не успел увидеть, что было дальше, потому что его схватили за плечи сильные руки – и оторвали от земли.

Он очутился в седле перед отцом, и верхом на фениксе они круто разворачивались, улетая прочь от места сражения. Это был первый и последний полет Сэва, а он всю дорогу ревел от страха, так и не сумев подивиться головокружительной высоте и скорости.

Сэв опомниться не успел, как отец спустил его на землю, оставив на ведущей к дому тропинке.

– Все будет хорошо, сынок, – пообещал он, запрыгивая назад в седло и разворачиваясь к Сэву. Его уверенный тон успокаивал, как всегда, пускай на них и напали, а его супруга сейчас в одиночку сдерживала солдат. – Беги со всех ног в убежище. Ты ведь помнишь, где оно? У развилки налево. Ну, беги, Сэвро, и не оглядывайся.

Сэв послушался: ноги скользили по раскисшей земле, – но на вершине холма он все же обернулся.

Объятые пламенем, его папа с мамой пикировали на солдат, оставляя следы из тел и выжженные полосы на земле. Несмотря на страх, сердце подскочило от радости при виде родителей, которые расправлялись с солдатами – те уже бросились врассыпную, бежали назад за холм… Навстречу подкреплению.

Солдат прибавилось вдвое, втрое. Они волнами накатывали на холм. За передовым отрядом шел основной.

За спиной у Сэва селяне и фермерские работники спешно грузились в повозки, прихватив кто припасы, кто животных. Если бы не родители Сэва, солдаты уже перешли бы реку и учинили разгром, убивая людей, с которыми он рос: друзей, соседей, родственников.

А над сражением отец и мать взмыли вверх, кружили, обмениваясь знаками. Мост горел, но солдаты привели с собой повозки, нагруженные боевыми механизмами, лестницами и катапультами. Река бы их не задержала. Их уже ничто не останавливало.

В глубине души Сэв понимал, на что решились родители. Может, потому и стоял на месте, смотрел. Может, знал, что больше их не увидит.

Фениксы разгорались все ярче и горячее… пока не сделались подобны палящему солнцу, низко висящему в небе. Вскоре Сэв уже перестал различать родителей, да и самих фениксов. Он видел лишь огонь и свет.

С треском и криком, которые навсегда раскаленным клеймом впечатались в память Сэва, птицы спикировали на врага как две огненные стрелы. Раздался взрыв, от которого во все стороны разошлись волны жара. Даже Сэва, стоявшего за сотни шагов, сбило с ног. Встав, он увидел сломавших строй и вопящих солдат империи, пылающие посевы.

Сэв, следуя отцовскому наказу, наконец побежал. Он знал, что огонь распространится на ферму, поглотит все: и дом, и конюшни, и ежевичные кусты – все знакомое и привычное. Он мчался по дороге вслед за селянами… и лишь к ночи, все еще не достигнув убежища и даже не увидев хвоста колонны, понял, что свернул у развилки не там.

Сэв оказался в небольшой деревушке, стоявшей дальше по течению реки и уже захваченной империей. Его приняли за обычного сироту, посадили в повозку вместе с горсткой других детей и отправили в Аура-Нову. Там он быстро усвоил, что анимагам в империи живется очень несладко, и скрыл свою суть. Научился он и другим премудростям: как оставаться незамеченным – для тех же задир в приюте или солдат на улицах, которым было важно пополнить число рабов. Он научился попрошайничать, брать взаймы, воровать. А еще – закрывать глаза на то, что возмутило бы и заставило драться другого, старого Сэва.

Он научился быть трусом.

В каком-то смысле он до сих пор бежал. Последовал наконец-то наказу родителей – бежать и прятаться, чтобы остаться в живых.

В конце концов его схватили, но причиной тому стал не его дар, а голод. Сэва поймали на краже хлеба из тележки пекаря: он увернулся от загребущих лап и врезался в нагруженную повозку купца. Лошади испугались и перевернули ее – прямо на имперского солдата. Оглядываясь назад, Сэв частенько задавался вопросом: сумел бы он спасти его, заставив лошадей успокоиться? Но дело в том, что магию свою он не использовал, и за это поплатился другой человек.

Тем же вечером Сэва осудили за убийство и бросили в тюрьму. Наутро предложили выбирать: искупить грехи пожизненной службой или сдохнуть от непосильного труда. О жутких трудовых лагерях для преступников Сэв слышал, но чтобы вступить в ряды тех, кто убил его же родителей?.. Решение примкнуть к врагам ради выживания далось ему тяжелее прочих.

Хотя он уже не был так в этом уверен. Возможно, Кейд прав: куда хуже был выбор отказаться от себя.

Сэв мотнул головой. Возвращаться поздно. Остается идти вперед. Довольно с него угрызений совести, насмешек и безумных затей Трикс. Хочет – пусть сдаст его командирам, он к тому времени далеко уйдет. Трикс ждала, что сбежит он ночью, это логично, но Сэв не был настроен поступать логично.

Пламя, плясавшее в груди небольшими всполохами, словно соединилось в единый костер. В голове прояснилось.

Прячась под кронами деревьев, Сэв смотрел, как просыпается лагерь, как кормят, поят и заново нагружают лам. Шатры сложили, завтрак съели, и вскоре отряд двинулся дальше.

Кейд несколько раз оборачивался в сторону чащи, где скрылся Сэв. Он шепотом спрашивал – о нем, конечно же, – у Тиллы и Корема, но те в ответ лишь пожимали плечами.

Сэв мрачно усмехнулся. Солдат из него, может, и отвратительный, анимаг – еще хуже, но прятаться он умеет.

Когда Кейд построил животных в колонну, Сэв выскользнул из укрытия. Ламы всегда шли в конце, тогда как солдаты расчищали дорогу. Обычно груз сопровождали охранники, но сейчас рядом с животными никого не было. Даже арьергард еще не занял позицию. Время, когда отряд снимался с места, всегда приносило жуткий разлад: кто-то отстал, потерялся. Слышались окрики.

Идеально.

Не давая себе опомниться, Сэв подкрался к хвосту колонны, взял за поводья ближайшую ламу и осторожно повел ее в сторону. Животное было нагружено мешками зерна и сумками с личными вещами.

Отряд тем временем змеящейся колонной уходил все глубже в чащу, собирая отставших, а Сэв задержался, притворяясь, будто возится с упряжью, и пропуская вперед остальных. Трава тут была густая, кусты и ежевика росли плотно; ветви расступались и смыкались вновь, пропуская конвой. В такой тесноте, когда за ящиками и бочками ничего не видно, когда стоит неумолчный шум, а люди идут толпой, затеряться – проще простого.

Убедившись, что никто его не видит, Сэв шмыгнул, уводя за собой ламу, обратно в заросли папоротника и деревьев.

Кровь до того сильно шумела в ушах, а сердце грохотало так громко, что он не услышал шагов за спиной.

Глава 16

Вероника

Стрела пронзила ее грудь, и мой мир вспыхнул.

Первые несколько дней в Гнезде Азурека прошли как в тумане, однако работать приходилось почти всегда с едой. Еще никогда в жизни Вероника не ела до отвала – получая всякий раз добавку, – а Морра так и вовсе, стоило показаться на кухне, подсовывала сладких пирожков и свежих булочек. Кухарка не выносила вида недокормленного человека, особенно пирейских детишек.

Вероника сама неприятно удивилась, осознав, что за всю жизнь не ела досыта. Она даже пожалела ту девочку, которой когда-то была: голодную, напуганную и одинокую. При мысли, что Вал и сейчас живет впроголодь, Вероника испытала было чувство вины, но не позволила ему окрепнуть. Если бы Вал прислушивалась к Веронике, жила бы сейчас по-новому вместе с сестренкой. А Вероника эту роскошь заслужила и не откажется от нее.

Работа на конюшнях не давала поднять головы: с рассвета и до заката Вероника носилась по поручениям, ухаживала за животными, а в конце дня просто падала на гамак в бараке, который делила с соседями (а было их больше двадцати человек). Пришлось привыкать. И возводить ментальный барьер, чтобы в голову не лезли чужие сны о родных, увлечениях и любовных связях.

Бегать приходилось по всей крепости и поселку, ведь работа требовала не просто очищать стойла: Веронике поручили заботу о каждом животном, а наездники держали лошадей, охотничьих собак, лам – эти давали шерсть и на них перевозили грузы, – и голубей, с которыми рассылали депеши по всей горе. Заботиться приходилось о козах, кроликах, курах и кошках, ловивших мышей и крыс.

Вероника не привыкла каждый день видеть столько людей. Еще больше смущало то, что они при встрече кивали ей и улыбались. Слуги, стражи и прочие обитатели земель и поселка пришли по большей части из Монтасента или Петратека, ближайших поселений. Был еще один чудак с нижнего склона, как Вероника, но нанимать людей, живущих так близко к границе, было опасно. Объединяясь, жители Монтасента и Петратека – которые обычно держались особняком от внешнего мира, – получали работу и деньги, а в Гнезде появлялись помощники, бойцы и ремесленники, которых иначе, без риска выдать себя, не найти.

Так и получилось, что тут царили дружба и тепло – Вероника еще удивлялась, отчего она чувствует себя как дома. Прежде она держалась тише воды и ниже травы, в тени Вал, а здесь глядела во все глаза, поражалась и без умолку обо всем спрашивала. В первую же неделю узнала больше, чем за все прожитые годы, и все – о животных и магии. В самый первый день она замучилась продираться через огород Старой Аны, зато на четвертый Старая Ана сама попросила помочь собрать картошку и починить деревянную шпалеру, увитую ползучими стеблями огурцов и сахарного гороха. Вероника несколько дней терлась у дверей кузницы, прежде чем набралась смелости и расспросила ферросского кузнеца о его ремесле, зато выяснила, до какого цвета раскаляется сталь, когда готова к обработке, в чем разница между ковкой и сковкой, а еще узнала про премудрости отделки.

Самым приятным было то, что Вероника почти весь день проводила на улице, а не кисла в хижине. Всякий раз, стоило мимо пролететь оседланному фениксу – во время занятий или в дозоре, – как сердце Вероники воспаряло к небу… затем резко падая обратно. Она должна была быть тут с Ксепирой. Они должны были парить вместе. Даже при мысли, что однажды она пополнит ряды наездников, Вероника испытывала похожую смесь восторга и сожаления, как будто поисками нового питомца предавала память Ксепиры.

Она частенько замечала среди подмастерьев Тристана – его расправленные плечи и играющие желваки нельзя было не узнать даже издалека. И всякий раз Вероника невольно испытывала обиду. Ведь он из кожи лез, чтобы выставить ее в наихудшем свете, доказать, что ее история – выдумка, только бы ее не приняли. А вдруг он прямо сейчас настраивает остальных наездников против нее, убеждает, что толку от Вероники никакого? А ведь один из них понадобится ей в качестве покровителя, когда придет пора очередной вербовки. И нужен шанс проявить себя, показать достойной.

Беда же в том, что Вероника – не одна такая.

Кроме нее, на конюшнях прислуживало еще пятеро, и все – анимаги. Вероника нисколько не сомневалась, что и они ждут шанса завербоваться. Настроение было напряженное, соперническое.

– Помочь тебе? – спросила она как-то утром у Петира, спустя несколько недель после прибытия в Гнездо. Они седлали новых коней для подмастерьев.

Петир, местный парнишка из Петратека, никак не мог взнуздать Вихря – самого строптивого из коней и любимчика Вероники. Конь высоко задирал морду, как и положено гордому, упрямому созданию, которым он был, не давая вставить себе в рот удила.

Петир на предложение помощи внимания не обратил. Молча поставил вверх дном ближайшую бочку и взгромоздился на нее. Вероника прикусила язык, предчувствуя неладное, – и вот оно случилось. Вихрь сделал вид, что послушно наклонил голову, – и тут же вскинул ее, боднув Петира в грудь. Тот с криком сверзился с бочки. Все обернулись посмотреть.

Вероника кинулась помогать распростертому на усыпанном соломой полу Петиру, успев кинуть на Вихря строгий, укоризненный взгляд через плечо.

Прибежала Джана. Ей хватило одного вопросительного взгляда на лошадь, чтобы понять, в чем дело.

– Предоставь Вихря Нику, Петир. А сам иди помоги Лорану с теми, кто попроще.

Не глядя на протянутую руку Вероники, Петир вскочил на ноги и гневно ретировался.

Вероника, вздохнув, наклонилась подобрать сбрую.

И вот так постоянно.

Вероника на первых же порах проявила талант, и Джана, из древней династии стельских коневодов, быстро нашла ей применение, поручая самые трудные задания. Помогала Вероника с радостью, понимая при этом, как дурно воспринимают ее рвение – и навыки – соперники, на которых из-за нее теперь не обращают внимания. Вероника, как могла, старалась игнорировать шепотки за спиной, не обращала внимания, когда от нее отсаживались в трапезной. Она не сомневалась, что со временем заслужит уважение, если не любовь. Ну, или просто надеялась на это.

– Что, Вихрь, не любят тут нас с тобой? – бормотала она, поглаживая лоснящийся конский бок. Потом достала из кармана морковку, которую выпросила еще утром у Старой Аны.

Вихрь оживился, но Вероника не спешила отдавать угощение.

– Получишь, если будешь паинькой, – ворчливо предупредила она, показав сбрую. Конь раздраженно раздул ноздри, но голову склонил.

Вероника широко улыбнулась.

Потом она вместе с остальными повела всех десятерых коней, построенных в колонну, через поселок, на пастбище, что располагалось за стеной, у самых ступеней. Скакунов купили у коневода с Предгорья, который занимался тем, что скрещивал грациозных стельских чистокровных лошадей с более крепкой горной породой.

На открытом месте, на подступах к поселку выстроили полосу препятствий из бочек, камней и прочих предметов, а в стороне стояли подмастерья, среди которых был и Тристан. Взглянув на Веронику, он помрачнел, но при виде коней переменился в лице. Стиснув зубы, он вместе с другими учениками провожал скакунов взглядом. Возбуждение, страх и ужас – смесь этих чувств била по Веронике, точно волнами о причал. После испытания Морры Вероника держала разум закрытым, но особенно сильные чувства шипами пробивали заслон.

Коней завели в устроенный на скорую руку загон. В высокой траве носились охотничьи псы, лавируя между ног скакунов, а на бочке стояла клетка с голубями. Джана в это время прятала в кусты неподалеку клетку с кроликами. Что же тут затевалось?

Вскоре у ворот поселка появился коммандер. Ведя под уздцы своего серого в яблоко скакуна по кличке Хло́пок, он вышел навстречу подмастерьям. Группа притихла, и в тишине он объяснил, какое, довольно странное, упражнение приготовил для них.

Когда наездники отправлялись в ночное путешествие или в дальний перелет, их часто сопровождал наземный отряд, который вел за собой караван вьючных животных с припасами. Фениксам требовался отдых, как и самим наездникам, – затем и брали много провизии. А еще они время от времени верхом на лошадях отправлялись на разведку в многолюдные места, тогда как фениксы наблюдали сверху, где для них было безопаснее. Будучи анимагами, наездники должны управлять не только питомцами, но и всякой тварью, какая есть в распоряжении – в том числе и голубями, и гончими.

– Верховая езда, – продолжал коммандер, – веками входила в курс подготовки Укротителей. Воины высочайшего класса, они обучались биться как на земле, так и в небе. Многие из вас поднаторели в езде верхом, но никто еще не пробовал управлять одновременно несколькими животными.

Вероника навострила уши. Наконец-то, настоящая магия! До сих пор коммандер учил подмастерьев только навыкам боя. Вероника даже приуныла, ведь она не владела оружием и никогда не сражалась. При вербовке это станет ее главным недостатком. Ее сильная сторона – магия, так, может, получится отыграться за счет нее?

– Лошадь Укротителя должна быть покорна не только когда ей управляет хозяин, но и находясь рядом с другими животными, которые ему служат. Фениксы – не исключение. Задача непростая, потребует недель тренировок, начиная с сегодняшнего дня.

Волосы на голове Вероники взъерошило теплым ветром, и на землю перед ними опустился феникс.

Это был питомец коммандера Максимиан. Должно быть, он все это время кружил в вышине или сидел, устроившись на одном из остроконечных камней неподалеку. Вероника уже видела его вблизи, а в первый раз заметила на людном плато. Зато сейчас на открытой местности сумела разглядеть птицу во всем ее величии. Она уже была не маленькой, не птенцом вроде Ксепиры, которая умещалась на руках у Вероники. Это был взрослый феникс – величественный как на земле в лучах утреннего солнца, так и в ночном небе, где расправлял огненные крылья. Вероника в жизни не видела столько оттенков красного, сколько было в его оперении: каждое перышко сверкало и переливалось, точно драгоценный камень, а кончики гребня и длинных хвостовых перьев полыхали огненно-рыжим и ослепительно желтым. Грудь у него была такой же широкой, как у лошадей – которые, к слову, жалобно заржали при виде исполинской огненной птицы. Крыльями феникс так и вовсе мог бы накрыть любую из них. Формой тела он напоминал орла, имел такие же крепкие и широко посаженные лапы и короткую плотную шею. Его черные глаза поблескивали парой жемчужин, а загнутый клюв сиял золотом.

Один из конюхов рассказывал, что после войны Кассиан добровольно сдался, солгав, будто его феникс погиб в бою, – лишь бы Максимиан скрылся в горах. Некоторые пары общались мысленно даже на расстоянии в тысячи миль, все зависело только от силы уз. Если между хозяином и питомцем связь постоянная, то смотреть в глаза или быть поблизости, как в пору обучения анимагии и тенемагии, необязательно. Трудно лишь добиться таких высот. Как-то Вал проболталась, что бабушкин феникс был жив все то время, что они скрывались на виду у империи, в Аура-Нове. Дабы защитить Вал и Веронику и сохранить их способности в тайне – как и тайну своей службы у Авалькиры Эшфайр, – майора поселилась в столице империи, а птицу оставила в Пире. Когда майору схватили, феникс прилетел спасать ее и погиб.

После смерти майоры Вероника проплакала много недель, однако слезы лила не только по бабушке, но и по фениксу. Сколько еще пар живет вот так, врозь, не в силах воссоединиться из-за гонений, границ или того, что хозяин в рабстве? Некоторые сами предпочли фениксам семьи и устроенный быт или же просто не смогли покинуть пределов империи. То были темные мысли, которые никак не вязались с видом ясного неба и настоящего феникса.

– Сейчас мы с Максимианом покажем пример, а вы повторите. Я не жду от вас совершенства, но сами вы должны требовать его от себя.

«Очень воодушевляет», – отметила про себя Вероника, скрываясь под очередной волной эмоций со стороны подмастерьев. Еще никогда ее не окружало сразу столько анимагов – умелых и излучающих такие сильные чувства, что те хлестали подобно ураганному ветру. Не первый раз Вероника жалела, что Вал не обучила ее тенемагии как следует.

Коммандер с легкостью преодолел полосу препятствий, что было бы совсем несложно, если бы он просто ехал верхом. Но перед тем, как взобраться в седло, он приказал открыть калитку загона и клетку с голубями, подозвал к ноге пса и голубя на плечо. А нестись верхом через полосу, направляя феникса в небе, удерживая норовистую птицу на плече и гончую позади – это уже совсем другое дело.

Работая, коммандер не забывал спокойно, но громко, в подробностях объяснять, что же именно делает и почему это так важно.

– Лошадью надо управлять без узды, чтобы руки всегда были свободны и вы могли в любой момент взяться за оружие, – говорил он, доставая лук и стреляя в мишень, что стояла в середине первого отрезка дистанции. Вероника мельком глянула на Петира… выходит, упряжь и не потребуется.

Далее коммандер перепрыгнул через несколько бочек, одновременно удерживая голубя на плече – чтобы не улетел, – и не давая псам кинуться к кроликам в клетке, чей запах доносил ветер, подвергая гончих мучительному соблазну. Феникс так и кружил в небе, наблюдая и сопровождая хозяина, готовый предупредить, если поблизости окажутся другие наездники или враги.

– Однако, – продолжал коммандер, закончив полосу препятствий в виде неровного овала и направляясь к группе подмастерьев, – может настать момент, когда лошади и фениксу придется работать вместе, а фениксы, как вам известно, несут огонь.

Сквозь защиту Вероники точно острием копья пробилось ощущение страха – да так внезапно и мощно, что она огляделась в поисках источника. За спиной у нее стоял Тристан: зубы стиснуты, на лбу – пот. Это от него такой выплеск эмоции или от кого-то другого?

Максимиан вошел в крутое пике – с клекотом, от которого заболели уши, обращаясь в огненный метеор. Вероника залюбовалась зрелищем и, охваченная благоговейным трепетом, забыла об обязанностях. Спохватившись, она поспешила успокоить топчущихся в загоне коней.

Только лошадь коммандера смирно стояла на месте: ноздри ее трепетали, но в остальном она не выдавала страха. Феникс опустился всего в нескольких шагах перед хозяином; от его пылающих перьев расходились волны жара. Потом, к удивлению Вероники, птица склонила огромную голову перед лошадью и седоком. Коммандер спешился и спокойно приветствовал ее, похлопав по охваченной огнем шее. Ксепира была еще слишком маленькой и воспламеняться не умела, но Вероника знала, что впридачу к магической связи с питомцем даруется неуязвимость к пламени феникса. И все равно удивилась тому, что огонь коммандеру нипочем.

Взмахнув крыльями еще раз, Максимиан унял свое пламя, и коммандер обернулся к подмастерьям.

– Сегодня мы финальную часть опустим и сосредоточимся на том, чтобы пройти полосу препятствий без происшествий. Выбирайте скакунов.

Ученики вошли в загон, и Вероника с прочими конюхами посторонилась. Голубей и собак делили на всех без разбору, а вот лошадь предстояло выбрать один раз и сделать это с умом.

Подмастерья пустили в ход магию: они общались с лошадьми, и их мысленные фразы слышались как едва различимый шепот. Вероника часто пересекалась с учениками – либо на конюшнях, либо в трапезной, – но никого толком не знала. Помнила только по именам – того же Тристана или Эллиота, помощника стюарда. Последний все время мелькал в крепости: либо следовал по пятам за Бериком, либо бегал по его поручениям в любое время дня и ночи. А вон Андерс – долговязый и тощий, с оттопыренными ушами и постоянной улыбкой; и Ронин – один из подмастерьев-пирейцев. Глядя на ежик его черных волос, Вероника подумала: остриг ли он косы, чтобы примкнуть к наездникам, как и она, или вовсе их никогда не отращивал?

Джана ходила по загону, рассказывая подмастерьям о норове и навыках лошадей, тогда как Вероника и прочие конюхи держались в стороне – на случай, если у кого-то возникнут вопросы или взбрыкнет один из коней.

Стоило кому-то из подмастерьев приблизиться к Вихрю, как тот принимался бить копытом, мотать головой и раздраженно хрипеть – пока ученик не отходил. Вероника даже испугалась, что никто его так и не выберет и придется отправлять скакуна назад к заводчику.

Но если прочих подмастерьев повадки Вихря отталкивали, то Тристана, напротив, привлекли. Задумчиво нахмурив брови, тот смотрел, как конь отвергает одного его однокашника за другим, а потом сам двинулся к строптивому животному.

По возрасту и умениям ученики различались, и Тристан был старшим во всех смыслах. По утрам, спеша на завтрак, Вероника видела его во главе утренней пробежки. В дуэлях Тристан побеждал всякого, будь то подмастерье, мастер или стражник. Мастерски владел луком, копьем и ножом, а еще приемами кулачного боя. Интересно, в магии он так же хорош?

Сейчас Тристан терпеливо ждал, пока Вихрь угомонится. Излучая спокойствие и твердость, убедившись, что Вихрь кусаться не станет, Тристан погладил его по вытянутой морде в крапинку. Потом вынул из кармана морковку, и Вероника невольно улыбнулась, глядя, как Вихрь провел губами по руке Тристана и схватил угощение.

Скакун и ездок нашли друг друга.

Заинтригованная возникшей связью, Вероника проникла в разум Вихря, чтобы понять, как тот видит Тристана. Купил ли тот любовь животного морковкой или же упрямый и порывистый Вихрь нашел в упрямом и порывистом Тристане родственную душу?

Чтобы общаться с животным, анимаг открывает в защите дверь или проход – окошко для магического щупальца. Оно временное и закрывается почти сразу. Другое дело – связь с питомцем. Она постоянная, сильная и устойчивая. Держится, пока не разорвут.

Сделав глубокий вдох, Вероника проникла в сознание Вихря, ощутила знакомое сочетание нежности и упрямства. Чем больше она работала с каким-нибудь животным, тем проще давалась связь, а с Вихрем она связывалась почти без усилий.

Беда только в том, что анимаг, проникая в разум животного, становится уязвим. Если полностью не сосредоточиться, то болтовня животных вокруг помешает, ослабит связь и не даст как следует поддерживать контроль.

А если анимаг еще и тенемагией владеет? Опасаться стоит не только животных.

Вероника опомниться не успела, как в ее голову устремился поток Тристановых мыслей.

Она воспринимала их через сознание Вихря, или же так ей казалось: открылся не весь его разум, лишь разговор с конем.

Эти чувства не были направлены вовне, как те же обрывки мыслей и чувств, неосознанно выпускаемые другими учениками. Вероника каким-то образом вплелась в поток, которым Тристан связался с Вихрем. Да, надо было сразу отстраниться, Вероника не хотела подслушивать, и все же она не спешила закрываться.

Она испытывала странный трепет, практикуя магию, от которой сама всю жизнь защищалась, – пусть даже не до конца понимая, что делает. Правда, спустя миг замешательства, туман спутанных чувств и чужих, внешних мыслей рассеялся, и Вероника нащупала ниточку, по которой Тристан связался с Вихрем. Он посылал коню волны ласковых слов и увещеваний, обещания быть добрым. Вероника даже различила «ксе кси».

Тристан обращался к коню точно так же, как она обратилась бы к кому-нибудь из своих друзей-животных: не повелительно и не демонстрируя силу, а с добротой и уважением. Вспомнив его взрывной характер и надменное отношение к ней самой, Вероника удивилась. Он все больше рос в глазах Вероники, но тут сзади подошел коммандер, и речи Тристана сделались жесткими и властными.

Вихрь отпрянул и встал на дыбы. Вероника сама не заметила, как вылетела из его разума – а заодно и из мыслей Тристана.

Только что он был добр и вот уже стремится покорять. Вероника нахмурилась. Однако стоило коммандеру удалиться, как Тристан заметно расслабился. Выходит, здесь учат твердости и контролю. Не самый действенный подход, – отметила про себя Вероника. Куда мудрее заслужить искреннее уважение зверя, чем склонить его к беспрекословному подчинению. Вал с этим не соглашалась. Не согласен, как видно, и коммандер.

Тристан тем временем сказал Джане, что выбрал коня, и направился к однокашникам, которые, взяв себе по скакуну, уже облачались в защиту и вооружались.

Первым на полосу предстояло выйти Андерсу. Он вскочил в седло, подозвал собаку и голубя, а остальные ученики собрались вместе, чтобы наблюдать за его стартом. Лошади дожидались своей очереди внутри загона.

Затаив дыхание, Вероника следила, как Андерс готовится начать. Он мысленно призвал своего феникса из недр Гнезда, где оставались дожидаться своей очереди другие питомцы.

Феникс Андерса был вдвое меньше Максимиана. Подкачало и мастерства хозяина: конь встал на дыбы, молотя воздух копытами, пес не раз кидался с лаем на кроликов, а голубь сорвался с плеча чуть ли не в самом начале пути, да так и не вернулся. Зато феникс показал себя прилично, насколько могла судить Вероника: когда коммандер потребовал доложить, где сейчас второй дозор, ответ Андерса, получившего сведения через феникса, вроде удовлетворил его.

В финале феникс грациозно приземлился перед хозяином, а лошадь, хоть и испугалась, седока не сбросила. Однокашники приветствовали Андерса аплодисментами, и слова похвалы он встречал, облегченно ссутулившись.

Восемь его товарищей повторили упражнение примерно с тем уж успехом. Делать сразу несколько дел было очень трудно, и каждый блистал в чем-то одном: стрельбе из лука, управлении псом, голубем или обоими, – но вот всего сразу в голове не удержал никто. Веронику так и подмывало испытать себя.

Последним шел Тристан. Остальные, отведя лошадей в загон, пришли посмотреть. По тому, как сосредоточенно они все, включая коммандера, наблюдают, Вероника поняла: от Тристана ждут подвига. Даже конюхи и те смотрели с нетерпением.

Тристан превзошел прочих. Вихрь поначалу противился, но потом присмирел и прошел полосу препятствий, ни разу не взбрыкнув и не встав на дыбы. Пес и голубь тоже повиновались; Тристан справился почти безупречно.

Почти.

Приближаясь к концу дистанции, он призвал феникса – крупнейшую из птиц подмастерьев. Хлопая крыльями, тот обратился в живой клубок из пламени. Все пораженно замерли – кроме коммандера, который смотрел на происходящее совершенно бесстрастно.

Разглядывая напряженное лицо Тристана, Вероника не могла понять: то ли он велел фениксу воспламениться, то ли птица загорелась по собственной воле. Феникс приземлился в фонтане искр и волнах жара; лошади в загоне заржали и зафыркали, а фениксы, чистившие перья на камнях по периметру травянистой поляны, заклекотали и ощетинились.

Вероника ни на что не обращала внимания, сосредоточившись на Вихре. Между ними установилась особенная дружба, связь, и даже издалека она ощущала ужас коня. Закатывая глаза и раздувая ноздри, он испуганно встал на дыбы.

Феникс распушил полыхающие перья, не желая сходить с места, а Тристан отчаянно пытался присмирить коня. Вихрь не сдавался: брыкался, кружась на месте; голубь вспорхнул с плеча Тристана, а пес, поджав хвост, умчался прочь.

Вероника не стала думать – она среагировала.

Встала между фениксом, от которого исходил такой жар, что она чуть не задохнулась, и конем, который все пытался сбросить седока. Тристан готов был рухнуть: падение оглушило бы его, а конь – затоптал.

Со всех сторон в нее били волны страха, но Вероника очистила разум от всего и ото всех, – кроме Вихря. Нащупала исчезающие остатки предыдущей связи и заново открыла окошко. Взглядом впилась ему в глаза, укрепляя связь и привлекая внимание, заставляя забыть о фениксе. Вложила все свои магические силы в несколько успокаивающих, ласковых посылов.

«Взгляни на меня, – мягко проговорила она у него в голове. – Смотри только на меня».

Вихрь вскинул голову и встал на дыбы, но Вероника не дрогнула. «На меня», – повторила она, и эти слова отдались звенящим эхом. Миг – и конь опустился на все четыре ноги, словно Вероника была кукловодом, дергавшим за идущие от них ниточки. Вихрь напоследок еще раз возбужденно фыркнул и успокоился окончательно.

Тристан сполз с седла, задыхаясь, и весь подобрался. Потом кивнул фениксу, и тот погасил свое пламя.

Все, включая коммандера, удивленно смотрели на Веронику. Но первым заговорил Тристан:

– Ты что это о себе возомнил? – дрожащим голосом бросил он Веронике. – Как посмел вмешиваться в упражнение подмастерья?

Вероника онемела. Она ведь хотела просто успокоить Вихря и защитить его – да и Тристана, если на то пошло. Рассчитывай она на большее, ждала бы сейчас похвалы и признания. Не упреков.

Подошел коммандер.

– Понятно, что всем надо больше упражняться в этом ремесле. А некоторым, – он посмотрел на Тристана, – особенно усердно. Это упражнение заменит вам утренние уроки по навигации и научит тому, как важно удерживать сосредоточенность и контроль. Ты, Тристан, – добавил он, тогда как остальные подмастерья пошли собирать вещи, – будешь тренироваться еще и по вечерам. Каждый день. Ник тебе поможет. Повезло, что ты на него наткнулся… Может статься, научишься у него кое-чему.

Тристан гневно посмотрел на Веронику. Та ничего не понимала: ей предстоит учить подмастерье?!

– Но, коммандер, – пораженно начал Тристан, однако продолжил куда тише, не желая привлекать и без того пристальное внимание товарищей: – Отец, он… он же просто конюх. Чему он вообще может меня научить?

Отец?! Тут-то Веронике все стало ясно: у Тристана такие же, как у коммандера, светло-карие глаза и острая треугольная челка, а еще врожденная манера держаться – уверенно, привлекая внимание. Вероника быстренько припомнила, как общаются Тристан и коммандер, взглянула на их отношения по-новому, и ей стало понятно, отчего Тристан вечно такой угрюмый.

Коммандер насмешливо скривил губы:

– Чему тебя научит конюх? Для начала смирению, – сказал он и, забравшись в седло, поскакал к поселку.

Тристан одарил Веронику гневным взглядом, в котором читалась еще и холодная ненависть, а после сердито зашагал следом за коммандером.

Вероника, стараясь не смотреть в глаза конюхам, помогла им вернуть животных по местам. Тристан и так ее недолюбливал: поймав Веронику, выставил себя дураком, не говоря уже о том, что она посрамила его на допросе. Но после сегодняшнего…

И ладно бы разозлила кого-то из простых подмастерьев. Так нет, нажила себе врага в лице сынка коммандера.

Глава 17

Сэв

Но в огне куется оружие. Обсидиан, сталь… даже фениксы. Все они в огне закаляются, становятся крепче и сильнее. То же справедливо и для людей.

Надо было Сэву разжиться ножом.

Сколько недель прошло с тех пор, как та девчонка стащила у него кинжал – и грозила Сэву им же, – а он так и не собрался возместить потерю. С каждым шагом, продираясь сквозь густой подлесок и низко нависшие тяжелые ветви, он ощущал себя все глупее. То был ферросский клинок; Сэв стащил его в столице, в тренировочном лагере, из офицерской сумки. Сработан кинжал был просто – видимо, нарочно, чтобы не соблазнять воров. Впрочем, Сэв разглядел метку у рукояти, которая и выдавала подлинную ценность кинжала. Он-то надеялся как-нибудь продать его, и теперь, запутавшись очередной раз в лиане, пожалел, что не прихватил хотя бы поварской ножик. Сэв подумал о топорах и коротких мечах, копьях и косах и многих других видах оружия, которые еще несколько минут назад были под рукой. Сэв то и дело, по привычке, смахивал с потного лба несуществующие волосы – в армии его постригли коротко. Теперь, когда на голове не было густой шевелюры, капли пота беспрепятственно скатывались по вискам и шее на спину.

Сэв клял ламу, мороки от которой было больше, чем пользы. Тварь, как назло, попалась кусачая: стоило Сэву отвернуться, чтобы расчистить путь, как она, сопя, тянулась зубами к неприкрытой плоти.

Ушел Сэв недалеко, когда услышал за спиной хруст. Кусака прядала ушами, а Сэв, замерев, оглядывал чащу – пока преследователь, наконец, сам не вышел к нему.

Кейд.

Пораженный, Сэв так и прирос к месту, но поспешил отвернуться, чтобы Кейд не видел его лица. Стиснул было в руке поводья ламы, чтобы та не дала деру, но присутствие Кейда, очевидно, подействовало на животное умиротворяюще. Краем глаза Сэв видел, как подходит повинник и как лама утыкается мордой ему в протянутую руку. «Вот же предатель», – подумал Сэв.

– Там животных пересчитывают, – как бы невзначай сообщил Кейд, будто встретились они совершенно случайно и слова его не имели особого значения. Будто он только что не поймал Сэва за попыткой побега.

– Знаю, – ответил, заливаясь краской, Сэв. – Да только это я отвечаю за животных, и это мне их пересчитывать. Алек – лодырь, Гриер – в стельку пьян, – добавил он, назвав сослуживцев, назначенных в тот день следить вместе с ним за ламами. – И, кстати, следить положено за вьючными животными, а не за вьючными животными и повинниками. Я на тебя не донесу.

Кейд медленно выдохнул через нос.

– Думаешь, если не досчитаются ламы, то махнут на это рукой?

Говорил он спокойно и взвешенно, совсем не как тот озлобленный парень, с которым Сэв столкнулся всего час назад. Но отчего-то этот примирительный тон разозлил Сэва еще сильнее. Повинник обращался с Сэвом как с одной из лам, как с недалеким и вспыльчивым животным.

Наконец он взглянул на Кейда, выпустив поводья и сжав кулаки.

– Пока меня хватятся, я успею далеко уйти. Что дальше – меня не волнует.

– Они вышлют погоню. – И снова Кейд говорил почти что равнодушно, однако его взгляд выдавал некое подспудное чувство. Чувство, заставившее его начать этот разговор, несмотря на напускную холодность.

Сэв нахмурился, пытаясь понять, в чем же дело, и тут его накрыла тяжесть осознавания: Сэв дезертировал, но, последовав за ним… дезертировал и Кейд.

– Это уже моя забота, не твоя. Вернись сейчас, и они решат, что ты просто отстал.

– Нельзя.

– Что? Почему? – резко спросил Сэв. В груди у него затеплился лучик надежды. Кейд нежно погладил ламу по длинной шее.

– Знаешь, что бывает, если повинник теряет след подопечного животного?

Сэв тяжело сглотнул. Теплый свет внутри погас. Он… об этом он и не думал.

«Да и с какой стати?» – спросила в ответ его грубая, животная половина.

Кейд Сэва не любил, сразу дал это понять – и Сэву тоже полагалось его ненавидеть. Кейд ему никто.

Ничто.

Да, Сэва волнует лишь собственная шкура, но по-другому не выжить. Взять хотя бы его родителей: самоотверженные, они погибли. Оставили Сэва заботиться о самом себе в мире, который ненавидел его за то, кто он такой. Вот и пришлось меняться. Нет больше парящих в небе героев, некому защитить его народ. Только империя и те, кто у нее под пятой. Наверняка наездники еще остались, но и их скоро убьют. Трикс и Кейд верят в обратное, дураки.

И все же какая-то часть Сэва тоже хотела в это верить. Хотела верить во что-то. А к Кейду и его делу Сэв может испытывать какие угодно смешанные чувства, но за последствия отвечать должен не Кейд.

Повинник пристально следил за ним, глядя прямо в лицо. Они с Сэвом были одного роста, только Сэву недоставало той же крепости. Он был как сухожильная тетива к резному луку Кейда, как гибкая веточка на плотном стволе дерева.

Ладони охватила тупая боль, и Сэв взглянул на них, разжав кулаки. Ныли затекшие суставы, костяшки побелели от того, что к ним перестала поступать кровь.

Кейд так и гладил ламу по шее дрожащей рукой. Он боялся. Но чего? Того, что он тут наедине с Сэвом или что его могут поймать с дезертиром заодно?

В душе у Сэва разрасталось черное отчаяние. Он тоже боялся, но совершенно другого.

– Пошли, – сказал он, разворачиваясь. – Возвращаемся.

* * *

Колонна стояла на месте, и Кейд это тоже заметил.

– Давай… я сам, – сказал Сэв. Сунув Кейду в руки поводья ламы, он ускорил шаг.

Когда они втроем вновь присоединились к отряду, Сэв увидел капитана Белдена, который, к слову, давно уже вернулся со встречи с доносчиком. Он замыкал колонну. Внутри у Сэва все похолодело. Ничего хорошего он уже не ждал.

Увидев их, офицер Яра, стоявшая подле капитана, вышла навстречу.

– Как ты посмел забрать животное из конвоя, магораб? – набросилась она на Кейда, словно бы не замечая Сэва.

Внутренности Сэва скрутило и обожгло гневом. Он инстинктивно хотел вступиться за Кейда. Его воротило от того, как солдаты обращаются с повинниками, а еще – от того, что именно по этой причине Кейд и презирал его в первую очередь. Действовать, однако, придется осторожно, потому как положение их и без того опасное.

– Это из-за меня, офицер Яра, – громко возразил Сэв, делая шаг вперед. – Это я взял с собой и ламу, и повинника, – объяснил он, сделав ударение на последнем слове, как бы напоминая, что так говорить правильней. Лица Кейда он не видел, но ощутил, как тот отреагировал: солдаты никогда не вступаются за повинников.

Офицер Яра тоже удивилась и вскинула брови, отчего шрамы от ожогов у нее лице вытянулись и, побледнев, сделались особенно заметными на смуглом лице.

– А тебе кто разрешил оставить пост, солдат? – Она мотнула головой в сторону Кейда и ламы. – Они – собственность Ролана, губернатора Ферро, доверенная капитану Белдену. Не тебе ими распоряжаться.

Собственность… Сэв сделал глубокий вдох, взял себя в руки. Понизив голос, он медленно, в привычной манере, какой от него привыкли ждать, ответил:

– Лама захромала, офицер Яра. Повинник решил, что у нее судорога и надо поскорее размять мышцы, вот мы и отошли в сторонку. Не хотели задерживать конвой.

– Это то самое охромевшее животное? – спросил капитан Белден, опередив офицера Яру. Он стоял прямо у них за спиной, изучая карту, которую развернул перед ним помощник. Отослав ординарца нетерпеливым жестом, он подошел ближе.

Своим видом капитан напоминал ласку: бледное заостренное лицо и редеющие соломенные волосы. Закаленный в боях ветеран, он стяжал репутацию жестокого человека, несмотря на пристрастие к хорошему вину и вышитым шелкам.

– Так точно, капитан. Она уже ходит свободно, сэр, и…

– В сторону, – приказал капитан Белден и быстрым движением вынул кинжал. Блеснула сталь.

При виде утонченного оружия Сэв устыдился своего потерянного ножа: переплетенный узор на рукояти, тисненая кожа, не говоря уже о клинке из ферросской стали. Капитан выхватил поводья ламы из руки Кейда и без малейших колебаний провел лезвием кинжала по горлу зверя.

Сэв не успел опомниться, как лама всхрипнула и повалилась на землю, разбрызгивая кровь. Жизнь толчками вытекала из нее с горячим потоком.

Кейд покачнулся, а Сэва чуть не стошнило. Лишь анимаг по-настоящему может прочувствовать агонию животного – как Кейд, а Сэв не мог себя выдать – не в присутствии капитана, сжимавшего в руке окровавленный кинжал.

В империи бытовало много неверных представлений об анимагах. Многие считали их наполовину животными, дикими созданиями, неразумными и неспособными к человеческим чувствам. Для других они были слабыми неженками, рыдающими из-за смерти любой крысы или таракана, стремящимися приручить и подружиться даже с последней ползучей тварью.

Последнее для Сэва было правдой. На ферме дружил со многими животными, но при этом прекрасно понимал, что некоторых надо резать – ради пропитания, а на других пашут поле и возят грузы, и они трудятся наравне с людьми.

Как бы там ни было, все знали, что анимаги способны ощущать эмоции окружающих животных, их боль и страх, привязываясь к ним порой даже крепче, чем к людям. Этой слабостью капитан Белден только что и воспользовался.

Пока Кейд с Сэвом таращились на мертвое животное, Белден вытер клинок о платочек с вышитой золотом монограммой, который подал ему ординарец. Делал он это медленно, почти благоговейно, что никак не вязалось с резким и бездушным отношением к жизни ламы.

– Марш к офицеру Лайлу, будешь помогать охотничьему отряду, – приказал он Кейду, который еле заставил себя выпрямиться и смотреть капитану в лицо. – Еще раз тебя заметят рядом с вьючными животными – понесешь суровое наказание. Понял меня, магораб?

Кейд стиснул зубы и засопел, но все же кивнул.

– Да, сэр, – процедил он.

– Задержка непозволительна, – лениво произнес Белден и, тщательно осмотрев кинжал, стер с него последнюю капельку крови. – Причина неважна.

Произнося последние два слова, он неотрывно смотрел на Кейда. Сэв отчетливо услышал в них угрозу: мол, на этот раз поплатилась лама, в следующий раз это будешь ты. Спрятав кинжал в ножны и отдав окровавленный платок ординарцу, капитан отправился к началу колонны.

– С тобой, солдат, я разберусь потом, – пообещала Сэву офицер Яра и последовала за командиром.

Сэв взглянул на Кейда, ожидая увидеть на его лице гнев и разочарование. Участвовать в охоте, приманивать ничего не подозревающих зверей на бойню, – худшее занятие для анимага. В глазах Кейда, впрочем, читался сильный страх: взгляд метался по сторонам, а от лица отхлынула кровь. Только тут до Сэва дошло: миссия Трикс.

Сэв понятия не имел, что она поручила Кейду – да и ему самому, – но к вьючным животным его приставили неспроста.

Сэв все испортил.

Два солдата оттащили тушу ламы в сторону, а горстка повинников принялась снимать груз с ее спины. Важны были вещи, не жизнь, и такая бездушность поразила Сэва. Несчастное создание умерло напрасно, из-за того, что он заботился лишь о своей шкуре, а что еще хуже – он подставил и Кейда с Трикс.

Колонна тронулась дальше, и Сэв заметил впереди старуху. Та пристально смотрела на него.

Он отвернулся.

Глава 18

Тристан

Много крови пролили Эшфайры, и многие сгорели за наше право восседать на троне.

Обед Тристан пропустил.

Остальные подмастерья сейчас, поди, только и обсуждают произошедшее на тренировке. Зачем лишать их возможности посплетничать: коммандер и его сын снова не поладили.

Трапезная была по пути, но Тристан свернул влево и, обогнув храм, направился к казарме.

Оказавшись внутри, стал расхаживать из стороны в сторону.

«Тихий, как гора. Недвижный, как гора. Спокойный, как…»

Закипев от отчаяния, Тристан развернулся на месте и ударом кулака пробил стену.

Гнев моментально испарился. Тристан шумно выдохнул, присмотрелся к дыре, затем – к разбитым костяшкам кулака. К счастью, стена больше напоминала ширму из дранки, а не из тяжелых досок, как в той же долине.

Будь она сложена из досок или камня, как внешние стены казармы, Тристан сломал бы руку. При мысли, что пришлось бы объяснять происхождение травмы коммандеру, он мрачно рассмеялся. Он до крови ободрал кожу на костяшках и испортил перегородку – надо будет прислать слуг, чтобы починили, и надеяться на то, что отец не узнает о произошедшем.

Тристан улегся в гамак и, покачиваясь туда-сюда, оглядывал казарму – узкое вытянутое помещение, увешанное тряпичными люльками вместо деревянных кроватей. Гамаки позволяли вместить столько жильцов, сколько требовалось. Местами они висели и вовсе в два яруса, а рядом стояли стулья, вставая на которые подмастерья забирались в постели, будто слуги. Впрочем, сейчас в казарме жило всего десять учеников, многие места пустовали, и Тристан выбрал нижний гамак в дальнем конце казармы у черного хода, чтобы добиться хоть какого-то подобия уединения.

Все думали, что коммандер своему единственному сыну и наследнику станет всячески потакать и делать поблажки, однако выходило с точностью наоборот.

Он столько месяцев ждал, ему не терпелось приступить к обучению с конем и фениксом – чтобы взять последний барьер на пути из подмастерьев в мастера. Но отец задержал продвижение, дожидаясь, пока подтянутся остальные ученики, которые Тристану и в подметки не годились.

Снова вернулось навязчивое ощущение, что отец знает о слабости Тристана и что на самом деле он откладывал его последнее испытание по другой причине. Эта ложь – не первая и не последняя, но Тристану до смерти надоело искать подвох во всем, что отец говорит, в том, как поступает с ним.

Свою тайну Тристан берег как зеницу ока; скрывал всеми силами, исправляя ошибки – как, например, ту, на утесе, – чтобы стать вдвое сильнее. Однако всякий раз наступал момент, когда Тристана сковывало сомнение и неуверенность, страх, что стоит отцу присмотреться, как он все поймет. А вдруг он уже знает? Вдруг понял, что сын боится огня – того, что делает наездников теми и тем, кто и что они есть?

Но пусть это и трепало ему нервы, раздражало, Тристан хотел такой жизни. Он отказывался упускать мечту из-за того, с чем, в конце концов, можно и совладать.

Увидев сегодня коммандера на полосе препятствий, Тристан понял: вот он, шанс доказать, что он сильнее недостатков, которые видит в нем отец, что ему все по плечу. Тристан даже думал убедить отца поставить его во главе собственного дозора – о большем он и не мечтал.

А вместо этого снова осрамился.

Точнее, посрамил его Ник, мальчишка-конюх.

Мало было Тристану потерять уверенность и провалить очередное важное испытание, так он еще и позволил конюху вмешаться и спасти его! Тому же мальчишке, который однажды выставил его дураком! Слух о том, как Тристан в первый же вылет провалил службу, распространился быстро: однокашники посмеивались над тем, как Тристан «поспешил подуть в рожок». Всякий раз, встречая Ника, приятели искоса поглядывали на Тристана и посмеивались. И вот, с очередным провалом исчезла почти всякая надежда, что тот случай забудется.

Покидая площадку, Тристан снова и снова проигрывал в голове сцену с конем и фениксом, и в конце концов убедил себя, что смог бы справиться, если бы не мальчишка. Увидев огонь, Тристан перепугался, но это ему было не в новинку. Еще секунда – и он приказал бы Рексу погасить пламя, коню – опуститься на все четыре ноги, а псу и голубю – вернуться. Он все уладил бы, но нет же, встрял этот мелкий паршивец. Рискуя погибнуть в пламени или под копытами, он сделал то, чего не удалось Тристану, – взял ситуацию под контроль. С легкостью, будто ему это почти не стоило усилий.

Мальчишка начинал действовать Тристану на нервы.

Сев в гамаке, он уронил голову на руки, зарылся пальцами в упавшие на лоб волосы. Мало было насмешек со стороны других подмастерьев, так еще и в глазах отца он увидел знакомый взгляд. Ошибка сына станет оправданием за то, что коммандер сдерживал его неделями, если не месяцами. Неважно, как хорошо Тристан покажет себя в будущем, сегодняшнего провала отец ему не забудет.

Причем пострадает не он один – достанется всем наездникам. Неважно, что коммандер думает о сыне, нужно высылать больше дозоров, и поимка Ника это лишний раз доказала. Надо следить за местами, где не ходят местные: низина, Предгорье и леса, – ведь там могут рыскать шпионы и имперские каратели.

Но вот, из-за Тристана, коммандер сократит такие необходимые меры, лишь бы доказать свою правоту. Лишь бы научить сына смирению.

– Ты победил, отец, – пробормотал, вставая на ноги, Тристан. – Я смирен.

Правда, зыбкого понимания о необходимости смирения хватило лишь на несколько часов. Тристан направлялся к полосе препятствий, и с каждым шагом это понимание становилось все слабее. Как мог отец так поступить с ним? Тристан – лучший из подмастерьев, и все же он недостаточно хорош. Да, он допустил несколько ошибок, но лишь потому, что отец сам подтолкнул его к роковой грани.

Приближаясь к Нику, встревоженно стоявшему подле Вихря, Тристан ощущал гнев, полыхающий сильнее фениксова огня.

«Спокойный, как гора», – напомнил он себе, но эти слова потеряли для него всякое значение.

Он даже не стал говорить с взглянувшим на него мальчишкой: волосы и глаза черные, как уголь; физиономия и висящая мешком форма слуги – в пятнах грязи. И все же магия в нем сильна, раз сегодня он провернул такой трюк. Угомонить строптивого коня вроде Вихря и без колебаний приблизиться к фениксу… Тристан нехотя признал, что у мальчишки есть задатки наездника. Но никакой мощный природный дар не сделал Ника мастером, и коммандер приставил его помогать Тристану – это ранило его хрупкое самолюбие сильнее, чем он мог вытерпеть.

Тристан сердито выхватил у Ника поводья, вскочил в седло и призвал остальных животных. Не говоря ни слова, выехал на полосу препятствий.

Впрочем, на полпути Ник его догнал.

– А… а разве мне не положено вам помогать? – неуверенно спросил он, выпучив глаза.

Тристан остановился у мишени.

– Ездить умеешь? – спросил он.

– Верхом на коне?

Тристан раздраженно засопел.

– Да, на коне, – сказал он, принуждая себя говорить учтиво. Хотя знал, что мальчишка не умеет ездить ни на коне, ни на фениксе, ни – раз уж на то пошло – на ламе.

– Нет, – ответил Ник, и Тристан кивнул.

– А из лука стрелять? – Тристан показал зажатое в руке оружие.

– Нет, – мальчишка потупился.

– Нет, – эхом повторил Тристан. – А посылал когда-нибудь почтового голубя? С собакой охотился? Занимался хоть чем-нибудь, что я выполняю на полосе препятствий?

Не поднимая глаз, Ник замотал головой.

– Да я и сам понял, – сказал Тристан, снова переводя взгляд на мишень в нескольких ярдах впереди. Он понимал, что грубит, но ничего не мог с собой поделать. «Этого ты хотел, отец, так ведь? Чтобы я стал таким же, как ты?»

– Зачем же тогда меня приставили помогать вам? – спросил Ник и наконец поднял взгляд. Тристан невольно испытал болезненное сочувствие к нему.

– Коммандер просто играет с тобой. Еще привыкнешь… или нет. Я думал, что я привык, но посмотри на меня.

Щеки Тристана налились жгучим румянцем. Он не собирался откровенничать, но, к собственному удивлению, заметил во взгляде Ника глубокое понимание. Как будто его слова были для мальчишки не просто бессвязным нытьем избалованного и непонятого коммандерского сынка, но напомнили о чем-то, что он когда-то переживал сам.

– Что же мне тогда делать? – спросил после недолгого молчания Ник. Тут его взгляд коснулся ободранных костяшек на кулаке Тристана.

Спрятав руку, Тристан выпрямился в седле:

– Не высовывайся и не лезь под ноги.

– Пройдете испытание до конца? – спросил Ник, указав на штабель припасов, которые загорелись бы, воспламенись Рекс вблизи них.

– Нет, – резковато ответил Тристан. – Я… нет, не сегодня.

Чуть нахмурившись, Ник кивнул и отошел в сторону.

Тристан плотно зажмурился. Если Рекс снова приземлится перед ним, пылающий, он не выдержит, только не после сегодняшнего провала. Надо быть осторожнее, а тут еще это волнение.

Медленно выдохнув через нос, Тристан расправил плечи и продолжил.

Полоса выматывала, особенно если проходить ее дважды за день. Тристан старался не показывать напряжения – привычка, которую заставило выработать пристальное внимание отца, – однако на лбу уже выступил пот, да и сосредоточиться получалось с трудом. Когда плотно держишь под контролем трех животных, да еще парящего в небе феникса, это быстро лишает сил. И вот уже Тристан начал халтурить: он по-прежнему заставлял Рекса кружить в небе, но не просил сообщать, что тот видит в крепости и ее окрестностях.

Ник волновался все сильнее, молча шел следом, но ему явно хотелось что-то сказать. Он нерешительно раскрывал рот, заламывал руки и приближался – только затем, чтобы сразу отскочить.

Наконец Тристану это надоело.

– Чего? – резко спросил он, остановившись. На то, что хотел сказать мальчишка, ему вообще-то было плевать, просто хотелось прерваться. Вот Тристан и решил: пусть Ник выговорится, хоть мельтешить перестанет, а он еще успеет закончить полосу засветло. Пылающий оранжевый шар солнца готовился перевались за пики далеких гор – еще несколько минут, и пропадет из виду.

Ник медлил.

– Да просто… вы… в общем, вы…

– Говори. Уже. Быстро.

Ник прищурился.

– Ладно. Вы все делаете неверно, – выпалил мальчишка, запоздало добавив «сэр».

Сэр. Вообще-то, отец Тристана – губернатор Ферро, а следовательно, сам Тристан – его наследник, и обращаться к нему стоило «милорд». Правда, на этот титул сейчас претендовал иной человек, поэтому «сэр» было самым большим, на что Тристан смел рассчитывать. Пусть это и неправильно.

– Я тебе не сэр. Подмастерье. Говори: да, подмастерье, нет, подмастерье. Ясно?

– Да, подмастерье, – сухо подтвердил Ник.

– Так, и что же я делаю неверно? – спросил Тристан, оглядывая себя. Техника, форма – все идеально.

– Магию не так используете, – ответил Ник, указав на животных. – Давите, наседаете. Взять хотя бы Шторма, – указал он на пса у ног Вихря. – Надо объяснить, чего вы хотите, и направлять к этому, а вы навязываете свою волю, давите на него. Поэтому и тратите силы без нужды, стоит вам ослабить контроль – теряете пса.

Тристан посмотрел на него с сомнением. Тиранить животных ему и так не нравилось, но сюсюкать с теми, кто просто должен подчиняться тебе, – это бред. Даже связь Тристана с Рексом, которая переросла в доверие и дружбу, начиналась с отношений наездника и питомца. Хозяина и слуги.

От Рекса повеяло раздражением: птица словно бы закатила глаза, если это вообще можно сделать мысленно. Феникс видел себя равным Тристану, для него они – пара. Его магия усиливала способности Тристана, и точно так же человеческий рассудок и понимание мира усиливали разум феникса. Фениксы – отнюдь не обычные птицы или животные, и отчасти причина тому – их многовековая связь с людьми.

Тряхнув головой, Тристан прогнал мысли Рекса. Сама идея о том, что с собакой надо говорить как с фениксом – с которым ты связан магически, – просто нелепа.

Тристан посмотрел в темнеющее небо. Время уходило. Слова о том, что он подавляет животных, не отпускали, но ведь Ник – совсем юн и неопытен. Тристан поступал так, как его учили, а его отец, ветеран Войны крови, всяко понимал в анимагии больше, чем какой-то там шестнадцатилетний парнишка, не нюхавший магической связи.

– Говоришь ты красиво, но анимагов так учили поколениями. Животные должны подчиняться нам, они – не друзья. И я его не упущу, – кивнул он в сторону гончей.

С этими словами Тристан поскакал дальше, удвоив старания. Он боялся, что мальчишка окажется прав насчет причины усталости.

Когда он выехал на финальный отрезок, то через связь ощутил скуку Рекса, и это нарушило сосредоточенность. Голубь на плече так и норовил расправить крылья и отправиться ловить личинок, а Шторм снова ощутил запах кроликов в клетке: такой аппетитный, он возбуждал пса, заставляя предвкушать добычу.

А потом внезапно в тишине раздался звук удара. Он донесся со стороны мишени для стрельбы из лука, возле которой, держа в руке ветку, стоял Ник. Ударив по деревянной раме, мальчишка заставил Тристана отвлечься и потерять контроль над животными.

Мрачно усмехнувшись, Ник швырнул палку как можно дальше. Тристан не успел даже попытаться восстановить контроль над животными, как пес уже бросился за ней, голубь сорвался с плеча, а Вихрь встал на дыбы и чуть не сбросил его. Единственный, кто продолжал делать то, что ему полагалось, – Рекс. Его скука испарилась, и он уже с любопытством наблюдал происходящее на земле.

Ник, даже не взглянув на Тристана, подошел к штабелям припасов и приготовился уносить их.

Тристан же не стал утруждаться призывом животных назад к старту. Он подскакал к Нику и спрыгнул с коня.

– Это что еще такое было, во имя преисподней?

Рядом приземлился Рекс, и Ник наконец обернулся. С тоской и благоговением он посмотрел на феникса.

– Если ты против того, чтобы повелевать животными, то как же тогда присмирил коня…

– Вихрь, – перебил его Ник. – Вашего коня зовут Вихрь. Вы ведь не называете это прекрасное создание, – он указал в сторону Рекса, – просто птицей?

Рекс вскинул голову, дожидаясь ответа Тристана.

– Что? Нет. Его зовут Рекс.

Ник кивнул, неотрывно глядя на феникса.

– Да, тебе идет это имя, царственный ты дружочек[2].

– А ну прекрати, – резко перебил его Тристан, когда Рекс выпятил грудь. Лицемерный гнев Тристана ослабел при виде того, как мальчишка искренне восхищается фениксом. – Прочь, – велел он Рексу, и тот, взъерошив перья, сорвался в полет.

Тристан посмотрел на Ника:

– Если ты общаешься с животными только при помощи ласки и лести, то как утром так быстро подчинил себе Вихря? Говоришь, вежливо попросил его, не принуждая ни волей, ни магией? Да только Рекс давно уже подчиняется мне и слушает приказы.

Ник тяжело вздохнул, будто Тристан уже тысячный раз задавал этот вопрос, и он уже устал отвечать.

– Я просто убедил его, – сказал он, отвернувшись, – вот и все.

– Просто убедил? – с сомнением переспросил Тристан. – Не ври, – велел он, вспомнив бесконечные интриги и ложь. – Нет ничего хуже лжи.

– Не вру я, – запальчиво возразил Ник. – А послушался он так быстро потому, что уже знает меня. Если дружить с животными и обращаться с ними как с равными, они доверяют тебе, а доверившись, начинают подчиняться. Беспрекословно. Вот что я имел в виду, когда говорил про Шторма. Доверяй он вам, не убежал бы.

Тристан покачал головой. Нет, ну бессмыслица какая-то.

– Ты для такой работы слишком мягок. Как девчонка, которой лишь бы щенят тискать.

Ника от возмущения передернуло:

– По сравнению с вами? Таким мужественным, что свою неправоту не признаете? Не признаете, что доброта порой лучше жестокости? Можете сколько угодно это отрицать, но вы такой же мягкий в душе, как и я, ксе кси.

С этими словами Ник, сунув клетку с кроликами под мышку, сердито пошел обратно к поселку. А голубь, пес, Вихрь и даже Рекс, паривший в небе, последовали за ним, точно выводок утят.

Тристан смотрел ему вслед, разинув рот. Мальчишка осмелился говорить с ним таким тоном! Но как только волна возмущения улеглась, Тристан еще раз вспомнил события сегодняшнего утра, когда он только познакомился с Вихрем. Что бы он ни говорил сейчас Нику, с животными он всегда инстинктивно обращался мягко и нежно. Отец приложил все усилия, чтобы это исправить, но, испуганный или взволнованный, Тристан вновь становился самим собой.

– Ксе кси… – пробормотал он и покачал головой. Так называла его мама, когда он был совсем еще маленьким. Эти слова на пирейском крепко врезались в память, тогда как лицо матери с каждым днем помнилось все хуже и хуже. Мой милый… дорогой мой… Разве Тристан произносил эти слова вслух? Может, за них отец наказал его так сурово? Коммандер, если и подзабыл пирейский, эти слова помнил.

Ночь опускалась, а Тристан еще долго стоял на площадке перед тем, как вернуться, в одиночестве и в темноте, в казарму.

* * *

Посмертное вскрытие

Имя покойника: король Арик Эшфайр

Дата рождения: 27 день 12 месяца 129 г.п.и.

Дата смерти: 6 день 5 месяца 165 г.п.и.

Возраст: 35 лет

Свидетельские показания: королева Лания Стельская

Вечером 5 дня 5 месяца 165 г.п.и., по словам королевы Лании, король Арик раньше обычного удалился в опочивальню после ужина, сославшись на боли в животе и признаки лихорадки. Когда Лания присоединилась к нему спустя несколько часов, то застала его в постели и без сознания. Его сжигала лихорадка, а простыни были покрыты рвотой.

Короля поручили заботам верховной жрицы Дейдры, тогда как придворные дежурили у его ложа. Болезнь забрала его до восьмых колоколов следующего дня.

Свидетельские показания: капитан Королевской гвардии Фентон

По словам капитана Фентона, король Арик удалился спать вечером 5 дня 5 месяца 165 г.п.и. в добром расположении духа, утром намереваясь совершить раннюю прогулку с любимыми псами. Признаков недомогания не проявлял.

Медицинский осмотр

Дата: 7 день 5 месяца 165 г.п.и.

Проводили: Дейдра, верховная жрица Хели, и Ллития, служительница Хели

Признаков насильственного проникновения или борьбы нет. На прикроватном столике короля Арика найден пустой кубок: всем известно, что перед сном он любил выпить сдобренного специями медового вина, которое готовил для себя сам. Бочонок вина, мед и специи проверили на предмет яда или порчи, но следов ядовитых веществ или вмешательства не обнаружили. Организм сохранил следы сильной лихорадки, обезвоживания и желудочной болезни.

Диагноз: смерть по естественным причинам, возможно, фениксов грипп, потливая хворь или другой вирус, передающийся по воздуху.

Дополнение

Дата: 10 день 5 месяца 165 г.п.и.

Проводила: Ллития, служительница Хели

Проверка пустого кубка выявила подозрительный темный осадок на кромке тисненного металла. Это был любимый питейный сосуд короля и реликвия Эшфайров, которая некогда принадлежала самому ферросскому королю Дэмиану. Требуется дополнительный анализ, чтобы определить природу обнаруженного вещества.

Единственные, у кого имелся доступ в королевскую опочивальню – и к его личной коллекции ценностей, – это он сам и его супруга королева Лания.

Глава 19

Вероника

Порой титулом королевы наделяют; порой его надо взять. И тогда его тяжело удержать, ведь он скользок от крови и предательств, но мы все равно тянемся к нему руками, что покрыты ядом, и сердцем, полным жажды отмщения.

Во время ужина Вероника пряталась на кухне.

Она все еще злилась на Тристана, а он – совершенно точно злился на нее, так что она не хотела видеть его без необходимости. Стоило скользнуть на кухню, как Морра сразу же нагрузила ее работой, но Вероника не возражала. Ковырялась в политых медом пирожных, блюдо с которыми поставила перед ней Морра, одновременно нарезая формочкой раскатанное тесто. Получившиеся кружочки складывала на лежавший рядом противень. Морра потом собирала обрезки и раскатывала их, возвращая затем Веронике – дорезать.

Тенемагии Морры Вероника не опасалась – до тех пор, пока голова чем-нибудь занята. Да и сама Морра не пускала свой дар в дело понапрасну. Впрочем, она и без магии понимала, что ее помощника что-то гложет. Когда мимо сводчатого прохода в кухню, по пути в трапезную, прошел Тристан, Вероника не сдержалась и бросила в его сторону злой взгляд.

– Да все уж, разрезал, – сухо заметила Морра. Вероника непонимающе уставилась на нее, пока кухарка не кивнула на кусок теста, который Вероника буквально растерзала формочкой.

– Ой, простите, – сказала Вероника, отнимая формочку и позволяя Морре забрать тесто и скатать заново.

– Что, не поладил с барчуком? – спросила та, мотнув головой вслед Тристану. Мудрыми глазами она пристально посмотрела на Веронику и, посыпав каменную столешницу мукой, взяла в сильные руки скалку и быстро раскатала комок теста.

– Да он сам с головой не ладит, – ответила Вероника. Она знала, что сама в какой-то мере настроила его против себя; не стоило учить его магии – да и вообще соваться в его дела, пускай даже это вышло почти что случайно – и, наверное, не стоило вмешиваться в его испытание утром. Впрочем, злился Тристан на нее и по другому поводу: после той злополучной поимки и допроса, – но тут уж, считала Вероника, он сам кругом виноват.

Морра расхохоталась.

– О, он вовсе не так плох. В нем куда больше от матери, чем от отца. Те, кто знал ее, видят это, и когда он сам это осознает, все станет проще.

– В каком смысле? – спросила Вероника. – А кто его мать?

Морра с отстраненным видом потерла бедро изувеченной ноги и потянулась за кружкой пахучего травяного чая, который часто пила как обезболивающее.

– Мать Тристана, Оланна, из очень древнего пирейского рода. Почти все считают, что только Кассиан тут благородных кровей, ведь он губернатор, но история меньших королевств молода по сравнению с историей древнепирейских домов. Оланна происходила из Флеймсонгов, а их родословная восходит аж к Первым наездникам.

У Вероники екнуло в груди: о Первых наездниках она послушать любила. Они – часть истории того, как родились Укротители фениксов, легендарные воины, отобранные самой Аксурой для борьбы с Нокс.

В Аура-Нове Вал показывала Вероника гигантскую фреску, пережившую имперскую чистку: она была скрыта меж двух старых домов, в узком переулке. На ней была изображена битва света и тьмы: огненные фениксы Аксуры против тьмы Нокс – чернильно-черных птиц, за которыми тянулись клочки тени. Стриксы, так назвала их Вал, и от этого слова по спине Вероники пробежал холодок. Они были не просто воплощением смерти и тьмы; они были вестниками конца света.

Рассказ походил больше на миф, чем на хронику, но и по сей день наездники называли себя прямыми потомками древних воинов. Вал говорила, что их первая королева происходила из рода Эшфайр. Та положила начало правящей династии, которая не прерывалась тысячу лет, начавшись в Пире и продолжившись в Золотой империи – пока Война крови не пустила все прахом.

– Предки Кассиана правили Ферро, сперва как короли, затем как губернаторы, – продолжала Морра. – Вроде бы его двоюродный прапрадед женился на Элизии и правил как король-консорт, когда зародилась империя. Затем возвысил брата до губернатора на родной земле. Внешне Тристан весь в отца, но вот тут, – Морра указала на грудь, – в мать. Это от нее ему передалось умение сострадать и отличать, что верно, а что – нет. Зато от отца ему перепала вспыльчивость. – Морра подалась ближе к Веронике и, понизив голос, добавила: – Говорят, в жилах коммандера есть и стельская кровь, вот откуда у него страсть к политике и интригам… но он это, я уверена, будет отрицать до последнего вздоха.

Вероника усмехнулась. Стельцы имели репутацию смутьянов и разжигателей войн. По крайней мере, так говорила Веронике Вал. Стель была крупнейшей провинцией и до того, как войти в состав империи, состояла более чем из дюжины королевств. Они веками воевали между собой и с соседями – как правило с сопредельной Ферро – и никак не могли договориться о мире с растущей империей королевы Элизии. Стель присоединили последней, и она, по всей видимости, вовсю участвовала в Войне крови, войсками и деньгами поддерживая Феронию – стелийку по матери – против Авалькиры.

– Оланна билась в Войне крови? – спросила Вероника.

– О да. Служила коронованной перьями королеве, как и ее супруг. И даже когда была проиграна последняя битва, продолжала сражаться. Пока Кассиан в совете просил милости, предлагая сведения в обмен на то, чтобы сохранить пост губернатора, Оланна помогала наездникам и их семьям скрыться. Ловили и казнили ведь не только солдат Авалькиры, опасность грозила всем анимагам. Оланна тайно вывезла из долины в Пиру сотни людей. Она и меня тайком вывезла, хотя я умирала от раны. Добрая была женщина.

Морра откашлялась и взялась за следующий комок теста. Ее движения сделались неровными, дергаными.

– Постойте, – сказала Вероника, откладывая формочку и глядя прямо на Морру. – Коммандер заключал сделку, пока его жена рисковала жизнью? Он сдал своих же империи?

Она не сумела сдержать презрительной гримасы.

– Многим тоже так показалось, – ответила Морра, отложив скалку. – Но все не так-то просто. Они с Оланной шли к одним целям, просто разными путями. Кассиан подумал, что если сохранит место в совете губернаторов, ему удастся спасти нас… спасти Оланну. Закон об учете магов тогда еще только обсуждали, но несложно было представить, как после войны его поддержат напуганные и полные ненависти к нам простые люди. Нужен был свой человек в совете. Вот Кассиан и сдался, предложил сведения… правда, ничего стоящего, так, имена тех, кого уже схватили и приговорили, или расположение давно покинутых лагерей. Усилия, однако, пропали зря.

От ее слов в душе Вероники зашевелился ужас.

– Что стало с Оланной?

– Ее схватили, – тяжело вздохнув, ответила Морра. – Она сильно рисковала, рано или поздно все равно попала бы в плен. Тристана отправили со слугами в безопасное место, где-то за городом, в Ферро. А когда поймали Оланну, Кассиан еще не освободился, и он приходил на суд. Никакие связи, никакие политические ухищрения с его стороны не спасли ее. Суд посчитал, что оставлять Оланну в живых, приговорив к рабству, как многих других анимагов, слишком опасно. Ее казнили за измену, а феникса обезглавили. Ее смерть отозвалась громким эхом по всей империи, и остатки повстанческой армии Авалькиры Эшфайр, испуганные, сдались. Подумали: если уж не пощадили Оланну, наделенную высоким статусом и большими средствами, то все в опасности. С тех пор Кассиан переменился. Ему сохранили жизнь, но не место в совете. Мне кажется, им даже было в радость видеть его сломленным, в изгнании… такой губернатор и так низко пал. Возможно, из него сделали пример, в назидание прочим. Совет назначил на место Кассиана какого-то стельского лорда, а его самого и всю его семью изгнали за пределы империи.

Отвращение, которое Вероника испытывала к коммандеру всего мгновения назад, медленно прошло. С ним поступили просто невероятно жестоко, и ей стало жаль Тристана и его отца.

– А вы сражались? – спросила она.

– Да, – ответила Морра, снова принимаясь за тесто. – Хоть и недолго. – Она вынула из волос покрытое пеплом перо. – Потеряла Анеакси в стычке у границы. Для меня настали тяжелые дни, но способов сражаться много – этому меня научила Оланна. Те из нас, кто утратил питомцев, нашли, как еще можно послужить королеве. Нас стали называть Милосердными. Мы прочесывали горящие дома и опаленные места сражений, искали выживших. И воскресающих.

– Воскресающих? – шепотом переспросила Вероника. – Так фениксы и на поле сражения перерождаются?

По сердцу как ножом полоснули, когда она представила остывший пепел Ксепиры.

Морра мрачно кивнула:

– Нужны лишь пепел да кости, а их хватало. Я еще только вступила в ряды Милосердных, но ветеранам было что рассказать… странные истории. Мне не терпелось внести вклад, отыскать кого-нибудь… – Она посмотрела на Веронику, затем, пожав плечами, передала ей тесто. – Но наш отряд ждала засада, едва мы перешли границу. Все погибли… а я едва спаслась.

Она указала на ногу.

Некоторое время они стояли, погруженные в молчание.

– Мы уже не такие сильные, какими были прежде, – продолжала Морра, – но мы и не слабы. Коммандер может показаться грубым, а его методы слишком похожими на имперские, но он способный. Из тех, кто пережил Войну крови – сохранив питомца, прошу учесть, – Кассиан обладает наибольшим боевым опытом, наибольшим богатством и лидерскими качествами. Те, кто бился с ним бок о бок, уважают его как предводителя, и среди нас равного ему просто нет. Хотя, – тут она подмигнула Веронике и тихонько добавила: – придет день, и юный Тристан вступит в силу.

Вот уж кому-кому, а Тристану силы было не занимать. Веронике он казался копией отца, но Морра, похоже, видела в нем другого человека. В конце концов, она была тенемагом и заглядывала глубже остальных.

* * *

Следующим вечером Вероника прохаживалась у полосы препятствий, дожидаясь Тристана. Утром, выполняя упражнение, он даже не взглянул на нее. Проходя полосу, ее совету не следовал: давил на животных, истощая силы. Остаток дня прошел быстро – как всегда, когда чего-то страшишься.

Весь день в голове у Вероники вертелось сказанное Моррой. Интересно, а что Тристан думает о героическом самопожертвовании матери? Считает храброй или винит в изгнании семьи? Станет ли он со временем таким же предводителем, как она: самоотверженным защитником своего народа, – или уподобится отцу, который отчаянно цеплялся за положение в долине?

А какой станет сама Вероника? За свою жизнь она слышала сотни историй о наездниках, об Авалькире Эшфайр и ее подвигах – один удивительней другого. В одиннадцать лет Авалькира стала самой юной победительницей на играх в честь летнего солнцестояния: обошла всех одновременно в умении летать и искусстве стрельбы из лука. В двенадцать уже возглавляла дозор.

На встречах с придворными и на заседаниях совета Авалькира настаивала, чтобы они с сестрой сидели по правую руку от короля – там, где обычно полагалось быть королеве, а мачеху оттеснила на левую, куда менее почетную сторону.

После смерти отца, когда мачеха попыталась захватить трон, Авалькира наводнила совет своими союзниками, угрозами вытеснив многих наперсников регентши и предупреждая любые поползновения будущей королевы.

Авалькиру не сломило даже Стельское восстание – крупнейший конфликт до Войны крови. Она выиграла битву, взяв с собой лишь половину рекомендованного войска, сказав, что не желает оставлять Аура-Нову беззащитной перед кознями мачехи, и даже приволокла на поле боя Феронию – чтобы мачеха не восстановила сестру против Авалькиры, не использовала в своих кознях.

А уж когда выяснилось, что короля отравила супруга, королева-регент, Авалькира позаботилась о правосудии.

– Как же она воздала королеве, майора? – спросила как-то поздней ночью Вероника у бабушки, слушая эту историю. Они сидели, как обычно, у огня: Вероника лежала, свернувшись калачиком на куче матрасов и подушек, служивших ей и Вал постелью, а майора устроилась рядом, на старом колченогом стуле.

– Как та и заслуживала, ксе Ника, – ответила Вал, юркнув к ней под одеяло. – Ей что, надо было сохранить жизнь коварной мачехе и поместить ее в уютную камеру, откуда та устроила бы смуту? Разве можно доверять суду трусливых политиков, преследующих собственные интересы? Око за око. Смерть была единственным достойным наказанием.

– А как же Ферония? Разве Авалькира не любила сестру? Как могла убить ее мать? – Вероника успела заметить, как Вал и майора украдкой переглянулись у нее над головой.

– Не все так просто, – ответила бабушка. – Любовь и политика – как вода и масло, не смешиваются. То, что было хорошо для империи и притязаний на трон Авалькиры, не обязательно подходило ее сестре.

– Так она предпочла любви политику?

Вал раздраженно зарычала:

– Авалькира не могла оставить безнаказанным цареубийство. Вероника, люди уважают силу. Она была наследницей престола, а долг требовал воздать за убийство отца.

Однако то решение привело к расколу: сестры, которые всегда сражались вместе против воли совета и махинаций губернаторов, наконец разошлись.

Позднее майора объяснила, что Авалькира надеялась получить поддержку в борьбе за трон, но добилась обратного. Народ счел ее жестокой и безжалостной, и вся любовь досталась Феронии. Сестры перестали разговаривать, а Авалькира даже не пришла на похороны королевы.

И хотя Авалькира так и не созналась в убийстве мачехи, она стала главным подозреваемым. Спасаясь от суда, бежала в Пиру и там стала подстрекать провинцию к тому, чтобы отделиться от империи. Подписывала договоры, перекраивала карты, и Пира вновь сделалась независимой. Пока Авалькиры не было, Феронию так и не короновали – она еще не вошла в пору зрелости, но от ее имени страной правил совет. Так Ферония заслужила прозвание Королевы совета.

Услышав рассказ Морры о себе и об Оланне, Вероника пересмотрела все, что знала о Войне крови. Она-то представляла себе Авалькиру Эшфайр героиней, которая ушла в сиянии славы. И сама война, оказалось, состояла не из одного и не двух крупных событий; важных, пусть и не таких больших моментов были десятки, и случились они благодаря Морре и Оланне, продолжавшим биться, даже когда их дело терпело крах. Внезапно великие свершения Авалькиры Эшфайр показались Веронике поспешными и глупыми поступками: она не просто бежала от суда и укрылась в Пире. Она бросила народ, оставив без защиты тысячи сторонников и невинных анимагов. Это ведь из-за нее многих приговорили отбывать повинность, бросили в темницы и даже казнили, а восстанавливать справедливость остались Морра, Оланна и подобные им.

Способов сражаться много… Были огненные битвы и козни при дворе, но были и отчаянные спасения и самопожертвование.

Вероника вспомнила повинника, которого много недель назад видела у хижины. Как осветилось его лицо при виде Ксепиры, при виде нее самой – анимага вроде него, только на свободе. Вероника вспомнила слова коммандера Кассиана: о новой цели наездников, о том, что надо создать мир, в котором их народ сможет жить в безопасности.

Раньше Вероника видела Укротителей просто воинами, которые только и делают, что летают, осыпая полыхающее поле битвы стрелами. Но теперь представление о них сменилось. Она воображала себя наездницей, защищающей повозки с анимагами, детьми, стариками и прочими – людьми вроде нее, потерянными и напуганными, лишившимися дома. По коже побежали мурашки. За такое стоит сражаться.

Задумавшись, она не заметила, как подошел Тристан. За спиной у него висели лук и стрелы, а мягкие каштановые волосы развевались на легком вечернем ветру. Вероника подошла к Вихрю – проверить, правильно ли он оседлан. Уже третий раз за вечер.

Тристан вновь не обратил на нее никакого внимания. Он молча вскочил в седло. Держался по-прежнему скованно и угрюмо, но уже не злился, как вчера вечером или даже сегодняшним утром. Как будто остыл.

Ткнув Вихря в бока коленями и отдав ему безмолвный приказ, Тристан развернул коня и призвал голубя на плечо, а пса – следовать за Вихрем. Когда он готовил лук и подъезжал к началу полосы, Вероника услышала, как вдалеке хлопают огромные крылья – значит, приближался Рекс.

Вероника ждала, пока Тристан приступит к упражнению, твердо вознамерившись не встревать и не спорить. Правда, надолго ее не хватило. Почему Тристан не начинает? Может, что-то не так с ним? Или с Вихрем?

– Вы что… – начала было Вероника, приближаясь к Тристану, но он перебил ее:

– Прости, – выпалил он, глядя прямо перед собой.

– Что? – недоуменно спросила Вероника.

Тристан со вздохом взглянул на нее сверху вниз:

– Я говорю: прости. Ты… ты ни в чем не виноват. Это я виноват, что поднял тревогу, увидев тебя на склоне горы. Я виноват, что завалил упражнение на полосе препятствий. Я бы на твоем месте поступал точно так же, как ты. По крайней мере, надеюсь, что поступал бы так же. Может, просто… забудем?

Вероника пораженно молчала. Выросшая с Вал, она совсем не привыкла к тому, чтобы перед ней извинялись. Вот и сейчас она только и смогла, что заставить себя кивнуть. Тристан кивнул в ответ и, откашлявшись, начал упражнение – сперва все так же скованно, но постепенно возвращаясь к привычному образу крутого наездника.

Вероника сунула руку в карман. Отстриженные косички и украшения она сплела в нечто вроде браслета и с тех пор носила с собой как талисман. Она частенько теребила его, прямо как сейчас – поглаживая знакомые шарики бусин и наблюдая издалека за Тристаном.

С самой их встречи он не проявлял ничего, кроме злобы, подлости и высокомерия.

И глядя на юношу, который спокойно извинился перед ней, Вероника не могла поверить, что это – один и тот же человек. Да, на него здорово давили, и коммандер, с его слов, очень напоминал Вал. Отец явно собирался проучить Тристана и втянул в это дело Веронику.

Сейчас же Тристан не просто сожалел о том, как вел себя прежде, – он сам переменился.

– Ник? – нерешительно позвал он издалека.

Вероника подбежала кнему:

– Да, подмастерье?

Она словно задела его за живое. Он было нахмурился, а потом откашлялся и произнес:

– Зови меня Тристан.

– О, – только и ответила Вероника. Да что это с ним?

Тристан тяжело вздохнул:

– Ты не мог бы… Снова провернуть тот трюк? С палкой.

Это что, проверка какая-то?

– Хочешь, чтобы я снова отвлек на себя животных?

– Если мне надо пройти это, – он окинул жестом руки поле, – дополнительное упражнение, то отчего бы не нагрузить себя. Мы оба знаем, что мне под силу пройти полосу, но смысл не в этом. Главное – сохранять спокойствие, что бы ни происходило, держать под контролем сразу нескольких животных, не теряя сосредоточенности и не ослабляя хватки. Прежде ты, может, и выставил меня на посмешище нечаянно, но вчера вечером ты выставил меня дураком намеренно. А я не люблю, когда меня подставляют, хоть в какой ситуации.

Вероника нахмурилась.

– А я-то думал, ты это все хочешь забыть, – осторожно напомнила она.

– Не в том дело. Я… – Он сделался еще мрачнее. – Я – не мой отец. Не хочу становиться похожим на него. Не стану пытаться унизить тебя в ответ или что-то доказывать. Я говорю совершенно серьезно.

Вероника кивнула, уяснив, наконец, в чем дело. Тристан – вовсе не интриган. Он искренне выражает себя, в его словах нет скрытого смысла. В день, когда он поймал ее, он был разгневан, в отчаянии; злоба в его глазах и словах, споры – все это шло от души. Вчера его унизили, вот почему он на нее накинулся. А сейчас предлагает начать все заново, просит прощения и помощи. Редко Вероника встречала таких честных людей.

Ей стало неловко. Что скажет Тристан, узнав о ее притворстве и лжи?

– Ну ладно, – согласилась Вероника, оглядываясь в поисках палки.

– Вон там в кустах поищи. А ты вчера к животным магию применял или отвлек их только стуком?

– Без магии. Отвлек их… – Она умолкла, осознав: изменились не только манеры Тристана.

Другой стала его магия.

Вероника мысленно обратилась к животным, желая проверить свои подозрения. То, как Тристан держал их и контролировал… сегодня все было иначе. Пес и птица думали сами, а не слепо повиновались, как еще вчера. Вихрь тоже, хоть и был знаком с полосой препятствий, но та же магия, что удерживала его на месте, не вынуждала проходить ее… а просила.

– Ладно, – сказал Тристан, выпрямляясь в седле. Открытия Вероники он не заметил. – Отвлекай их когда захочешь, а я буду пытаться удержать их внимание.

– Не предупреждай их об этом, – предостерегла его Вероника. Вытянув палку из бурьяна, она вернулась к мишени. – А то нечестно получится.

Тристан – надо же! – хохотнул:

– И не думал.

В том месте, где Тристану предстояло провести коня через ряд торчащих из земли покосившихся столбиков, стояла плетеная изгородь. Вероника поняла, когда надо действовать. Она дождалась, пока Тристан дойдет до финиша, и со всей силы ударила по раме мишени. Стук был громкий, и эхом пронесся над площадкой; Вероника обернулась посмотреть, как поступит Тристан.

Конь прижал уши к голове, пес залаял. Тогда Вероника бросила палку в сторону, и пес побежал за ней… замерев где-то на середине площадки. Тристан сосредоточился, удерживая Вихря на полосе, а голубя на плече. Вероника ощутила, как растет его напряжение.

– Сосредоточься на собаке, – невольно выкрикнула она, стараясь не двигаться. – Птица и конь уже твои, доверься им. Сосредоточься на собаке.

Тристан нахмурился и едва заметно кивнул. Закрыл глаза, а мгновением позже пес, взвизгнув, устремился обратно за Вихрем.

Тристан распахнул глаза и удивленно открыл рот. Вероника ликовала. Рекс у них над головами издал мелодичный клекот, оставляя за собой огненный след. Тристан вскинул голову, наблюдая за светящейся дугой, а потом перевел взгляд на Веронику.

Он улыбнулся ей, и она от неожиданности оступилась и чуть не упала. Тристан преобразился: обычно надменное выражение его лица сменилось мальчишеским и беззаботным. На щеках появились ямочки; глаза сверкали победным блеском. Тристан вновь казался мифическим героем, как тогда, во время первой их встречи: правда, на этот раз впечатление было нарушено не нацеленным в Веронику копьем, а улыбкой.

Вероника, с трудом сглотнув, осознала, что он произнес несколько слов, которые она не расслышала.

– Ч-что? – переспросила она. Голова все еще слегка кружилась.

Улыбка Тристана сменилась озадаченным выражением на лице:

– Я говорю, что неплохо бы повторить. Останешься?

Вероника ушам своим не поверила. Он сам просит ее остаться? Так она больше не действует ему на нервы, она для него больше не наказание? Тристан и впрямь оценил ее помощь? Из сердца по всему телу, до самых кончиков пальцев растеклось тепло.

– Да, конечно, – ответила Вероника.

Тристан благодарно улыбнулся, и злобный подлый мальчишка, которого она знала прежде, исчез. Может быть, Тристан и не был таким никогда… Может, она с самого начала не так его поняла?

Вероника не удивилась, когда со второй попытки Тристану все удалось еще лучше. Пес по-прежнему отвлекся на палку, но не успел отбежать, как был возвращен на место.

Когда они засобирались обратно, над площадкой подул холодный ветер, и фонарь над воротами поселка вдали закачался. Вероника задрожала, но тут ее окутало волной теплого воздуха, будто ее заключали в объятия, – это рядом приземлился Рекс.

Вероника восхищенно уставилась на это прекрасное создание. От него исходили волны жара и магии, Вероника согрелась и одновременно покрылась мурашками. Не верилось, что у нее, пусть и недолго, был собственный феникс.

Вероника закрыла глаза. Ощутила аромат дыма и углей, запах Ксепиры, услышала шелест ее перьев. Все это успокаивало, словно ласковое прикосновение, и одновременно причиняло боль, как разверстая рана.

Вероника стиснула зубы и усилила ментальный барьер, пряча подальше как хорошее, так и плохое.

Если бы она пришла сюда с питомцем, стала бы подмастерьем, как Тристан. Не слугой. И не мальчишкой.

Она была бы собой.

– Хочешь – можешь погладить, – разрешил Тристан, чуть нахмурившись. Он как будто пытался разгадать ее странное настроение.

А Вероника медлила, размышляя о своем будущем среди наездников. Сможет ли она связать себя с кем-то еще, пока в ее сердце жива Ксепира? Полюбит ли она так же снова?

Но стоило ей посмотреть на Рекса, как боль и страх исчезли, точно последние ночные тени, изгоняемые солнечным светом.

Вероника погладила Рекса по шее, и феникс гордо выпрямился. Его перья оказались горячими на ощупь и неожиданно мягкими для взрослой особи. Вероника умела проникать в разум любого животного, однако фениксы были особенными, поскольку благодаря собственной магии они могли закрываться. Но Рекс медленно и осторожно, словно распускающийся бутон цветка, открылся Веронике.

Все страхи моментально рассеялись. Да, можно двигаться дальше. Ксепира навсегда останется с Вероникой, а новые узы с кем-то из ее братьев или сестер не станут предательством. Впустив в сердце нового питомца, Вероника лишь почтит память Ксепиры.

Сосредоточившись, Вероника подивилась спокойствию и самоуверенности Рекса. Эти качества явно были надежным противовесом отчаянию, в которое так легко впадал Тристан. Впрочем, побыв чуть дольше в сознании Рекса, Вероника поняла: обычно он успокаивал хозяина, но и сам не был лишен заносчивости и вспыльчивости, которые уравновешивал юмором.

Под пристальным взглядом Тристана Вероника задумалась: а что он может слышать через свою связь в ее общении с Рексом? Слышит ли что-то вообще? Границы между тенемагией и анимагией зачастую размыты, да и в лучшие времена оставались загадкой.

Тристан подошел и тоже погладил феникса.

– Ждешь, когда я сам скажу, да? – произнес он, глядя на алые перья и избегая взгляда Вероники.

– Что скажешь?

– Что ты прав, – ответил Тристан, опуская руку и оборачиваясь к ней. Он тяжело вздохнул, будто признание причиняло ему сильную боль. – Я весь день об этом думал, а потом просто попробовал, вот сейчас… Ты был прав в том, как мы управляем животными.

Вероника улыбнулась и, потрепав напоследок Рекса по шее, принялась убирать меха с водой в седельные сумки Вихря.

Тристан скрестил руки на груди. В темноте его лица было почти не видно.

– Весело тебе, да? – спросил он.

Вероника улыбнулась еще шире, а потом, заставив себя сделать серьезное лицо, обернулась к нему:

– Немножечко.

Тристан издал тихий, как шепот, смешок.

– Так твои предки – наездники? – спросил он, убирая лук и колчан за спину. – Тебе, смотрю, многое известно об анимагии.

– Я всему научилась у бабушки. Вот она была наездницей. Папа с мамой тоже, но их я не помню.

Они шли назад к поселку. Приглушенный топот копыт и мерное пыхтение пса, семенившего следом, почти терялись в шелесте травы на вечернем ветру. Рекс парил в вышине, и его теплое сияние ложилось на запрокинутое лицо Вероники последними отблесками заката.

– Из тебя выйдет славный наездник, – пообещал Тристан.

– Что? – резко обернулась Вероника.

Тристан глянул на нее и пожал плечами:

– Почему нет?

У Вероники вдруг сдавило в груди:

– Но твой отец, коммандер, сказал, что вы пока не вербуете новичков.

– И это все, что он говорил?

Вероника нахмурилась. О чем это Тристан?

– Ну, еще он говорил, что за обучение платить надо… что он не даст фениксам связываться узами с бедными крестьянскими пареньками, которые потом не смогут позволить себе полного обучения.

Тристан тяжело вздохнул:

– Будь на то моя воля, я бы изменил это правило одним из первых.

– То есть? – Мысли в голове Вероники носились диким вихрем, и она не успевала следить за ходом беседы.

– Чтобы стать наездником, не надо быть богатым или искать себе покровителя. А еще нам надо набирать девчонок. Так мы сразу удвоим число рекрутов.

Вероника изо всех сил постаралась сохранить невозмутимость, хотя ее щек и коснулся легкий румянец.

– Я вот вообще не понимаю, почему вы девочек не берете, – как можно беззаботнее произнесла она.

Тристан пожал плечами:

– Сперва мы руководствовались сухим расчетом. Когда только начинали вербовать рекрутов… в общем, это нам дорого обходилось. Поэтому предпочтение отдавали тем, у кого уже имелись яйца фениксов, или тем, кто был в состоянии выкупить одно из немногих яиц у нас. Еще новичок должен был оплатить пропитание и прочее, и, разумеется, мы приветствовали дополнительную помощь в восстановлении лагеря. Летам – брат Лорана, – добавил Тристан, напомнив о конюхе, с которым Вероника работала. Она и не догадывалась, что у него родственник среди подмастерьев. Значит, когда придет время очередной вербовки и поисков покровителя, у Лорана забот не возникнет. – Их матушка оплатила ремонт тренировочной площадки, а семья Фэллона дала первых лошадей. Коммандер также искал тех, у кого есть боевые навыки и навыки владения оружием, чтобы не пришлось учить с азов. Такие кандидаты, в основном, попадались среди парней.

– В основном, но не все.

– Ну, Эллиота же знаешь? – напомнил Тристан, и Вероника кивнула. – Они с сестрой оба хотели примкнуть к нам. У них и деньги были, но оставалось последнее яйцо, и коммандер принял решение в пользу Эллиота.

– Он что, лучше сестры? – строго спросила Вероника, не сдержав ядовитого тона.

– Старше, – ответил Тристан. – И, казалось, у Эллиота было сильнее желание, но когда его сестру отвергли, это его сломило. Думаю, проще было совсем девчонок не принимать, чем принять всего одну…

Вероника еле сдерживала гнев. Какой-то странный расчет у коммандера. Ну да, единственной девчонке среди подмастерьев пришлось бы спать в бараке со служанками, но разве это препятствие? Даже во дни империи наездники подражали природному устройству стай диких фениксов: летали небольшими группами, оберегая отведенную им территорию и не разлучая пары. Фениксы постарше, одинокие, часто оставались на местах случки и при учебных лагерях, помогая заботиться о птенцах и растить молодняк. Наездники тогда не признавали разделения: мужчины и женщины обучались, спали и ели вместе.

Коммандер рассуждает как житель долины. Горцы – пирейцы – единственные, кто жил при матриархате, их обычаи и законы просто оказались не по нраву некоторым мужам равнинных королевств.

– В конце концов нам придется измениться, – продолжал Тристан. – Не обязательно держать по лошади для каждого наездника. Старые седла и упряжь можно переделать, и вместо стали для наконечников стрел и копий использовать обсидиан, он дешевле. Когда-нибудь, рано или поздно империя узнает, что мы восстанавливаем силы, и придет за нами.

– А коммандер планирует ждать их? Какой смысл отсиживаться тут в уединении, когда наш народ держат в рабстве в долине?

– Ты прав, – согласился Тристан, и в его голосе послышались нотки отчаяния. – Но два дозора и десять учеников – это не армия. Сперва надо нарастить численность, дать подмастерьям время освоить необходимые навыки. Если сейчас сунемся в империю, нас уничтожат подчистую. Мы причиним больше вреда, чем пользы. Но тем не менее, – добавил он, видя, как Вероника хочет что-то возразить, – я изо всех сил спешу стать мастером… в идеале, вообще командиром дозора. Те, кто постарше, завершат обучение, и у нас появится третий отряд. Тогда уже, надеюсь, получится завербовать еще учеников.

В жилах Вероники будто заискрились молнии.

– Отец прислушается к тебе? Сколько новичков ты бы взял?

Во взгляде Тристана что-то промелькнуло, и Вероника услышала нерешительность в его голосе, когда он заговорил:

– Дело в том, что… пока не знаю. Рано говорить об этом.

– Так ты же сам сказал…

– Я помню, что говорил. Но я – всего лишь ученик. Не мне обсуждать правила.

Какое-то время шли молча. Вероника закусила губу. Значит, Тристан хочет изменить заведенные здесь порядки: набирать мальчишек и девчонок даже из бедных семей. Вот на историях о таких наездниках Вероника и выросла. Вот к таким наездникам она и хотела примкнуть.

– А почему ты до сих пор им не стал? – нарушила она наконец тишину. – Мастером-наездником или командиром дозора?

Тристан горько рассмеялся:

– Коммандер считает, что я не готов.

Вероника немного подумала. Надо показать коммандеру, что Тристан все же готов. Вдруг, если они приложат все силы на этих вечерних тренировках, то она поможет Тристану достичь цели? А он поможет ей? Она – из бедных, но вдруг Тристан, став командиром дозора, тоже сможет решать, кого вербовать и кому помогать деньгами?

Шансов мало, но раз уж они все равно занимаются по вечерам… почему не попытаться?

– Как думаешь, надолго коммандер отрядил меня помогать тебе? – спросила она, а в голове у нее уже зрел план. Тем временем они подошли к конюшне. Вероника отворила ворота и повела Вихря в стойло, а Тристан открыл калитку псарни.

Затем закрыл ее и, нахмурившись, последовал за Вероникой.

– Не знаю. Наверное, до следущей проверки. Примерно раз в месяц он посещает уроки, так что, думаю, в следующий свой визит сочтет, что я уже отбыл свое наказание, – на последнем слове он ухмыльнулся, будто мысль о наказании теперь казалась ему смешной. Вероника тоже улыбнулась. – А что?

Вероника расседлала Вихря и вернула седло на подставку, а Тристан, взяв щетку, принялся чистить коня. Делал он это непринужденно, будто помощь Веронике с ее обязанностями не доставляла ему ровным счетом никаких хлопот.

– Так, просто спросил, – ответила она, снимая с Вихря сбрую. Тристан хмуриться не перестал, и тогда Вероника, пожав плечами, сказала: – Просто это будет хороший шанс.

Тристан замер и посмотрел на нее поверх спины коня:

– Для чего?

– Доказать его неправоту.

* * *

Когда пирейская королева Элизия (9 г.д.и. – 27 г.п.и.) решила раздвинуть границы владений за счет территории империи, она знала, что лучший способ защитить свой народ и его будущее – это не завоевание, но союзы. Имея четырех преданных сестер подходящего возраста, она вместе с ними вознамерилась укреплять альянсы через брак.

«Пяти Невестам» часто приписывают решающую роль в основании империи, ибо через их брачные союзы удалось мирным путем объединить многие меньшие королевства. Так Элизия прослыла Миротворицей.

Сама Элизия – в отличие от сестер, вышедших замуж по велению долга и ради положения в новом мире – вышла замуж по любви. Когда они впятером прилетели в Ферро на мирные переговоры с королем Дэмианом, то застали его в осаде – на него напал сосед, стельский король Ролландии.

Сестры поспешили на поле брани, где короли Дэмиан и Рол сошлись в схватке. Когда королева Элизия вместе с сестрами приземлилась, битва встала, ибо никто из сражавшихся прежде не видывал подобного зрелища: полыхающих птиц, оседланных прекрасными и грозными воительницами, что сошли с небес подобно метеорам.

Солдаты с обеих сторон бросились врассыпную, а Элизия предстала пред двумя королями. Король Дэмиан сразу преклонил колено, выказывая должное почтение королеве. Король Рол же, напротив, улучив момент, ударил его в спину. Но не успел он завершить атаку, как ему наперехват кинулась королева Элизия: она отвела клинок обсидиановым кинжалом. Когда же Рол попытался спастись бегством, младшая из сестер принцесса Дария выпустила стрелу ему в грудь. И хотя вражда между стельскими королями и пирейскими королевами длилась еще десятилетия, многие видят ее корень в этом эпизоде их общей истории.

Взглянув же в лицо королеве Элизии, король Дэмиан увидел в ней не просто огненную королеву-воительницу, но свою суженую.

«Правление королевы Элизии Миротворицы», из «Становления Золотой империи» Уинри, верховной жрицы Мори, опубликовано в 79 г.п.и.

Глава 20

Сэв

Правда жизни такова: убей, или убьют тебя. От правила не отступишься. Побеждай или проиграешь.

Сэва на неделю сослали копать отхожие ямы. И если Кейд прежде ненавидел его, то теперь его гнев наверняка воспылает в десять раз жарче – оттого, какие несоразмерные наказания им выпали. Слух о проступке Сэва быстро разлетелся по отряду, и теперь все знали, кто виноват в задержке и в том, что им приходится идти дольше обычного. Всюду, где бы Сэв ни появился, в спину ему летели ругань и злобное бормотание – как от солдат, так и от слуг.

Одна польза в продленном аж до самой полуночи переходе – до следующего вечера можно не опасаться отповеди Трикс.

Согнувшись и обливаясь потом, Сэв копал выгребную яму, радуясь, что можно выплеснуть сдерживаемое расстройство. Размеренные удары штыка об утоптанную землю и скрежет камней о металл прогоняли всякие мысли. Он почти успокоился.

– Ну-ка бросил лопату, пока я не огрела ею тебя по башке.

Сэв поморщился. Он ждал этого момента и боялся его. За спиной у него, угрожающе сверкая глазами, стояла Трикс. Рядом грозной тенью высился Кейд.

– Я… – начал было Сэв, но не придумал, что сказать дальше.

– Лопата, – рявкнула Трикс. – Или сразу засадить тебе ее в зад?

Сэв бросил лопату на землю. Да и ладно, он все равно почти закончил.

– Славно. Топай за мной.

У Сэва возникло неприятное чувство, что вот сейчас его выведут на границу лагеря и там прибьют, тихо и без свидетелей. Казалось бы, глупости, но с каждым шагом гнев Трикс как будто становится все сильнее, и воздух вокруг нее словно потрескивал в преддверии грозы.

– Послушай, Трикс, я…

– Прикуси язык, – отрезала она, наконец останавливаясь и оборачиваясь к нему. Прежде Сэв не видел ее в расстроенных чувствах. Она сочилась едким черным юмором, но никогда не злилась и не теряла самообладания. – В кои-то веки послушай. Ни разу в жизни не встречала я столь тупого, упертого, твердолобого…

– Довольно, – вмешался Кейд, и Сэв вместе с Трикс пораженно уставились на него.

Сэв так и раскрыл рот: Кейд вступился за него, да перед кем! Перед Трикс. От благодарности чуть голова кругом не пошла.

Кейд по очереди заглянул в округлившиеся от изумления глаза Сэва и Трикс. Откашлялся и произнес:

– Он вернулся, в конце концов.

Трикс замотала головой, будто прогоняя облако комаров. Потом снова обратилась к Сэву: голос ее звучал спокойнее, однако гнев ничуть не угас.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? Чуть все не угробил.

– А что я-то?! – чуть не срываясь на визг, выпалил Сэв. Они стояли в роще деревьев, и тяжелые ветви скрадывали их голоса, но Сэв прочистил горло и произнес уже тише: – Вы же мне ничего не говорите.

– Интересно, с чего это? – издевательски произнесла Трикс. – Тебя же так и подмывало дать деру.

– И единственная причина, по которой я еще здесь, – это твои угрозы, хитрая ты ведьма и заговорщица.

Молчание.

Сэв даже испугался, что перегнул палку и Трикс все же от него избавится.

Но та лишь разразилась хриплым каркающим смехом.

Сэв позволил себе робкую улыбку и поразился, когда Кейд ответил ему тем же.

– Все же есть у тебя хребет… – пробормотала Трикс, утирая слезы. Через мгновение она вновь сделалась суровой. – Однако твой поступок – за пределами глупости. Я же вроде поймала тебя, дурака, однажды за побегом? Уж не думал ли ты, что сможешь так запросто сбежать от меня и уж тем более от империи?

Сэв молча стиснул кулаки.

– Ну… – Трикс вздохнула, и остатки ее гнева испарились. – Ты, разумеется, был прав.

Сэв нахмурился: насчет чего это он был прав?

Трикс скорбно улыбнулась:

– Зря мы втянули тебя в наше дело, пытаясь добиться верности. Я-то думала, ты станешь биться за свой народ, как твои отец с матерью, но, видимо, ошиблась.

– Мои отец с матерью… – совсем не весело повторил за ней Сэв. – Да что ты о них знаешь?

Старуха шагнула к нему, и на ее морщинистое лицо легли пятна лунного света.

– Я знаю куда больше, чем ты думаешь, Сэвро, сын Элис и Сэвоно.

Имена родителей, которых он не слышал много лет, эхом отдались в голове.

– Откуда?.. – в горле встал ком. – Откуда ты знаешь их?

– Долгое время мне полагалось знать подобные вещи, парень. Мне было ради чего следить за верными слугами Авалькиры Эшфайр и делом анимагов даже после войны. Твои родители держали последний рубеж обороны в Предгорье, и хотя не могли похвастать благородным именем или родословной, свой титул после гибели заслужили. Уцелевшие жители Хиллсбриджа пили за них как за Элис и Сэвоно Последних Светочей. Когда в тот день угасло их благородное пламя, многие сочли это подлинным концом Укротителей. И все же, отдав свои жизни, они спасли жизни многим. По моим подсчетам, трем сотням и еще шестидесяти семи, а это сотни анимагов и их семьи. Если попытаться задуть свечу, она будет светить до последнего своего вздоха – как твои родители.

– Стой, – не выдержав, попросил Сэв. – Не надо больше.

– Тебе больно слушать рассказ о героическом подвиге родителей? Я думала, что ты погиб в тот день, вместе со многими, но потом твое имя всплыло в списке личного состава капитана Белдена. Я же говорила, имя Сэв – очень редкое… да и ты копия своих родителей, знаешь ли.

– Хватит! Я не…

– Они – славные герои войны, а ты чураешься их, будто родство с ними – позор для тебя.

– Это я их опозорил, – выдохнул Сэв. Сердце колотилось так сильно, что грудь, казалось, вот-вот лопнет. – Они погибли из-за меня.

Трикс наконец замолчала. Сэв, судорожно дыша и собираясь с силами, чувствовал на себе ее пристальный взгляд. На Кейда он смотреть не смел, боялся его осуждения, и потому, начав говорить, потупил взгляд:

– Время спастись у нас было! Мне велели бежать при малейшей опасности, а я… я увидел солдат и решил, что успею поднять мост. Но не успел, и родителям пришлось вернуться за мной. Они погибли потому, что я захотел стать героем, как они.

– Они погибли, чтобы ты жил, Сэвро, – не без тепла возразила Трикс. – Это ценнейший дар. Тебе решать, как ты им распорядишься.

Сэв покачал головой:

– Я – не они.

– Нет, – согласилась Трикс. – Ты другой.

Сэв поднял на нее глаза. Точно так же и он думал о себе, но Трикс произнесла эти слова без насмешки и презрения. Она говорила восхищенно.

– Я, знаешь ли, следила за тобой несколько недель. Задолго до нашего небольшого соглашения и задолго до того, как ты стал следить за мной.

– Все из-за моих родителей?

– Из-за того, что знания – это власть, но ты это и сам понимаешь, правда ведь, парень?

– Ты о чем? – Хитрый блеск в глазах Трикс тревожил.

– Что я тебе говорила? Я следила за тобой, Сэвро, и знаю, что ты копишь знания – совсем как я. Знаешь всех солдат поименно и помнишь, кто где любит спать. Каждый вечер перед отбоем со своей скаткой бродишь по лагерю, как будто ищешь удобное местечко, но сам смотришь не на землю. Ты заглядываешь в лица солдатам. А еще ты запоминал служебное расписание: задерживался перед списком дольше необходимого, найдя себя в нем, запоминал, кого на какие работы отправили. Это умно и… тонко. Вот что было мне интересно.

Под пристальными взглядами Трикс и Кейда Сэв налился краской. Старуха сказала правду: он и в самом деле копил сведения, часто просто чтобы освоиться на новом месте. Эта привычка помогала выживать: с самого детства, проведенного в приюте, потом на улицах и вот теперь – в армии.

И хотя Трикс явно хвалила Сэва, в ее голосе угадывались нотки пренебрежения – а может, печали? – и Сэв не понимал, к чему она ведет.

– Было? – переспросил он, заново повторив про себя ее слова. – Теперь – нет?

Трикс наклонила голову набок:

– Я устала уговаривать тебя, Сэвро. Давай, возвращайся к прежней жизни. Запишись в авангард, арьергард или в личные подставки для ног капитана Белдена. Мне все равно. Мне ты долг выплатил.

– Я же ничего не сделал, – возразил Сэв.

– Точнее, порушил все, что делали и месяцами планировали мы. Из-за фокуса, что ты выкинул вчера, придется менять все. Больше я в твоих услугах не нуждаюсь.

– Тия, – чуть слышно прошептал Кейд, бросив взгляд на Сэва. – А личные сумки? Больше никто не успеет запомнить все вовремя.

– Запомнить сумки? – спросил Сэв и поспешил за уходящей Трикс. – Вы про личные вещи солдат?

Скарба у солдат немного, но каждый несет сумки, набитые едой, водой, вином и личными вещами: ворохом талисманов на удачу, любовь, легкую дорогу и письма от родных из дома. Солдат должен быть готов в любой момент отправиться в дозор, заступить на пост во время ужина или отправиться на разведку – и взять с собой личные вещи. А когда ими не пользуются, то перевозят с прочей поклажей и припасами на ламах.

– Да, – не останавливаясь, через плечо ответила Трикс. Сэв прислушался, когда она тихо заговорила с Кейдом: – Можно остановиться на запасах воды, но кто возьмется…

Когда их стало совсем не слышно, Сэв замедлил шаг. Конечности покалывало, дыхание сделалось мелким и частым. После событий предыдущего дня он ждал для себя любого мрачного исхода: например, что Трикс придушит его во сне. Но это? Она так запросто взяла и освободила его от обязательств? Казалось бы, радоваться надо: не придется больше видеть Кейда каждый день и пытаться разгадать запутанные мотивы Трикс.

Как будто ничего и не было, иди себе на все четыре стороны… Но что она там говорила про запасы воды?

До него внезапно дошло.

– Ты их отравишь, – крикнул он в спину Трикс.

Она обернулась и, глянув сперва на Кейда, посмотрела на Сэва.

– Я? – мягко уточнила Трикс. – Так ведь на мне почтовые голуби. Как же это провернуть?

– Отравление было на нем, – Сэв, подойдя ближе, указал на Кейда. – Но из-за меня ему это теперь не удастся. А личные вещи солдат… – Сэв замолчал, перебирая в уме все сказанное и увиденное им самим прежде. – Все припасы вы травить не хотели, они вам потом самим понадобятся, и поэтому я должен был запомнить, где какие. Кому из солдат какая сумка принадлежит.

Тем не менее всего это не объясняло. Чьи припасы они отравили бы? Может, у Трикс и среди солдат есть союзники? И что насчет капитана Белдена? Его-то вещи хранятся отдельно.

– А вот это уже не твоя забота, служивый, – ответила Трикс. – Не забыл? Не переживай, я друзей не забываю, а ведь мы с тобой друзья, да, парень? Я прослежу, чтобы ты в назначенный час сумел бежать, и тебя не будет в списке моих целей. Главное – не становись у меня на пути.

Трикс пошла было дальше, но Сэв ухватил ее за руку:

– Ты не подумала, кого обвинят, если вдруг все солдаты разом занемогут? Поваров и тех, кто следит за припасами. Ты всех повинников под удар ставишь.

– Ты прав. Если солдаты занемогут, надежды у нас нет.

Сэв резко остановился и отпустил ее, Трикс пошла дальше. Когда изумление прошло, Сэв ее снова догнал:

– То есть ты их убьешь.

Она обернулась и совершенно безжалостным тоном ответила:

– Мертвецы никого не сдают и пальцем не указывают.

– Ты же сама сказала, что на тебе голуби. Почему не послать письмо наездникам прямо сейчас и избежать…

– Чего избежать, парень? Смертей? Как, думаешь, поступят наездники, узнай они, что к ним движется отряд имперских солдат? Не обольщайся: кровь обагрит эти склоны, и неважно, кто избавится от солдат, мы или наездники. Что до голубей, – язвительный тон перешел в усталый, – то не думай, будто мне в голову та же мысль не приходила. Это не полноценные почтовые голуби. Они «упрощены», их натаскивали особым образом для одной особой цели. Они обучены летать между двух точек, на одно расстояние – никак не дальше, без отклонений. Им не освободиться и не исполнить иное указание. Слишком сильно́ магическое воздействие.

– А для диких животных слишком слабо, – подавленно добавил Кейд. – Хорошего вестника так быстро не натаскаешь. Дикий зверь слушается анимага, только пока связан с ним… Маг в конце концов теряет его, отвлекается.

– Во время войны у меня была пара настоящих почтовых птиц, – с тоской в голосе припомнила Трикс. – За два дня перелетали из Аура-Новы в Пиру. Я называла их Нефира и Каллиста. Все отдала бы за еще одну такую пару пташек.

– Ты ведь этого хотел? – спросил после недолгого молчания Кейд. Он говорил не зло, с любопытством.

– Чего – этого? – переспросил Сэв, все еще размышляя над планом Трикс.

– Избавиться от нашего соглашения, – напомнил повинник. В темноте видно было плохо, но в его скрещенных руках и глухом голосе угадывалось разочарование. – Вот ты и свободен.

– От нас, – добавила Трикс. Она с улыбкой похлопала Сэва по плечу и пошла дальше. Вскоре за ней ушел и Кейд.

Да, этого Сэв и хотел – убраться подальше от войны и всего, что ей сопутствует. Однако, глядя в спины Трикс и Кейду, он осознал, что не хочет расставаться с ними.

«Вот ты и свободен… От нас».

Эти слова звенели в уме Сэва, но больше всего не давало покоя одно: «нас».

Сильное слово, с большим смыслом. Нас, мы – так говорят о союзе, единстве. Анимаги, повинники, союзники и друзья. Сэв уже давно ни о ком сказать «мы» не мог. В детстве его «мы» было семьей, а с тех пор он больше не чувствовал себя частью чего-то. Теперь он солдат, но не часть армии. А до нее он был сиротой, одним из десятков, что приходят в убежища и пропадают из них. В той жизни он не знал дружбы, как не знал ее и на улицах, где каждый сам за себя, зубами и ногтями цепляется за жизнь.

Сэв думал, что одиночество делает сильнее, избавляя от слабостей.

Но истинная сила заключалась в слове «мы», в союзе братьев и сестер. Вот за что боролись мать и отец. Не за себя, ради геройства… Они сражались за анимагов.

«Они сражались за нас…»

Так что станет делать Сэв? Останется скромным солдатом и будет раболепствовать перед врагом? Или восстанет и будет сражаться за свой народ?

– Постойте.

Кейд и Трикс остановились, но оборачиваться не спешили.

– Я все сделаю.

Вот тут Трикс улыбнулась ему через плечо.

Глава 21

Вероника

Победа даром не проходит.

Следующие несколько дней они занимались очень упорно. У Тристана был свой мотив преуспеть, а Вероника знала, что, гоняя его, помогает заодно и себе. Если Тристан докажет отцу, что готов возглавить дозор, то она на шаг приблизится к ученичеству. Правда, никакой гарантии, что, когда старшие подмастерья поднимутся до мастеров, Веронику примут в рекруты или что кто-то оплатит ее обучение, не было.

«Всему свое время», – говорила она себе.

С каждым днем навыки Тристана улучшались. Он доверился ее мнению, а животные начали доверять ему. Теперь, как Вероника ни старалась, у нее почти не получалось отвлечь животных, и тогда она, как коммандер, начала спрашивать у Тристана, что он видит глазами феникса сверху.

– Сколько ступеней в лестнице, ведущей сюда от постоялого двора? – спросила Вероника, с трудом придумывая новые вопросы.

– Двести двадцать одна, – моментально ответил Тристан, даже не обращаясь к фениксу. – Я их давно сосчитал. Спроси о том, чего я не знаю, – посоветовал он, картинно зевнув.

– Сколько фонарей вдоль…

– Сорок пять.

Вероника разозлилась. Над полосой препятствий разнесся смех Тристана.

– Ну ладно, – сказала Вероника, оглядываясь в поисках того, что помогло бы сбить его с толку. Заметив запасной колчан, она достала из него стрелы и, спрятав руки за спину, обернулась. – Сколько у меня стрел?

Тристан закатил глаза и посмотрел на нее. Увидел пустой колчан.

– Пятнадцать. Уж я-то помню, сколько принес стрел в запасном колчане.

Рекс в вышине издал резкий клекот. Тристан нахмурился и присмотрелся к Веронике повнимательней.

– Не угадал, – широко улыбнулась она, но Тристан уже и сам знал об этом, благодаря Рексу. – Мухлюешь. Что сказал Рекс?

– Шестнадцать, – ответил Тристан. – Но я же рассовал по пятнадцать стрел в каждый колчан. Так откуда… а, мишень. – За плечом у Вероники стояла пустая мишень, в которую Тристан недавно всадил стрелу из колчана, что висел у него за плечом. – Ну хорошо, ты молодец, с тобой надо глядеть в оба.

– И не стоит зазнаваться после нескольких правильных ответов, – предупредила Вероника, приближаясь к нему и помахивая стрелой у него перед носом. – Ну, еще разок.

В следующий прогон Тристан сказал, что хочет выполнить упражнение до самого конца – включая огненный финал.

Вероника не придала этому никакого значения, будучи уверенной, что Тристан справится, ведь до сих пор у него все получалось замечательно. Но с каждым шагом Вихря она ощущала растущее в Тристане напряжение.

К тому времени, как он достиг последнего препятствия, по его вискам струился пот, а грудь быстро и неровно вздымалась и опадала. Вихрь испуганно прядал ушами, Рекс летел быстрее, а пес бежал, поджав хвост.

Вероника застыла в нерешительности. Тристан сейчас не скрывал свои мысли, надо было лишь приоткрыть свою защиту, чтобы узнать, что его так тревожит.

– Ты как там? – вместо этого спросила она, подавив жгучее желание пустить в ход тенемагию, пусть даже мотивы ее были совершенно невинны. Если Тристан захочет, он сам поделится тревогами.

Он стоял в конце полосы и с виду как будто ждал, когда приземлится Рекс. Вот только феникс кружил в небе, даже не собираясь пикировать или воспламеняться.

– Тристан, – позвала Вероника, подходя к нему. Он смотрел прямо перед собой, играя желваками. Видимо, в первый раз он ее не услышал.

– Эй, ты как?

Он испуганно обернулся, и их взгляды встретились.

Один из способов усилить магическую связь – посмотреть прямо в глаза, а Вероника оказалась не готова защищаться. Ее поразило озарением, ярким, как вспышка, и она отвернулась, разрывая недолгий контакт.

Тристан боялся огня.

Вероника удивилась и не поверила, хотя это прекрасно объясняло, отчего ему не удалось выполнить упражнение в самый первый день, и именно в самом финале, когда Рекс воспламенился. Теперь же, вызвав в памяти те мгновения, она вспомнила, как от Тристана повеяло страхом, стоило Максимиану вспыхнуть. Наезднику бояться огня не стыдно, тем более сегодня они не связываются с фениксами в раннем детстве, как в старину.

– Давай закончим на сегодня, – предложила Вероника, встревоженная тем, как он молча смотрит на нее широко раскрытыми глазами. – День выдался длинный.

Пытаясь хоть как-то заполнить возникшую тишину, она мысленно призвала голубя и собаку и принялась собирать припасы.

– У меня… – начал было Тристан, так и не слезая с Вихря, и пристыженно понурился. – У меня не получится.

– Ты просто устал, – ответила Вероника как можно беззаботнее. – В следующий раз…

– Нет, ты не понимаешь, – перебил он ее, поднимая голову. Глаза у него влажно поблескивали. Потом он посмотрел в небо, на кружащего в вышине Рекса и сдавленно расмеялся. – Я – Укротитель фениксов, который боится огня.

Наконец он собрался с духом и посмотрел на Веронику – осторожно, словно ожидая насмешек и унижений.

Но она лишь подошла, похлопала по шее Вихря и пожала плечами:

– Беллония Отважная еще в детстве лишилась ведущей руки, но училась сражаться другой. История не знала метательницы копья свирепее. Король Уоррид был глух и придумал седло особой конструкции, сидя в котором не терял равновесия. А еще учредил Архивы Мори, чтобы жрецы и служители богов записывали хроники империи, а не передавали их из уст в уста.

– К чему ты ведешь? – хмуро спросил Тристан.

– К тому, что у тебя есть особенность и с ней надо что-то делать, – ответила она, тут же, с досадой осознав, что у нее своя особенность, с которой надо что-то делать: ее пол.

– Да что тут поделаешь? Я летаю на фениксе, а феникс и огонь едины. Не могу же я облиться соком пирафлоры и так ходить весь день.

Тристан сердито соскочил с коня, а Вероника улыбнулась, вообразив его с головы до пят покрытым огнеупорной смолой. Прогнать образ не получалось, но, к счастью, Тристан, оглянувшись на нее через плечо, тоже улыбнулся.

Потом со вздохом произнес:

– Это не шутки, Ник.

– Сам знаю, – согласилась она. – Просто, может, ты не так подошел к вопросу?

– В каком смысле?

– Корень беды не тут, – она широким жестом обвела всё вокруг. Помедлив, шагнула к Тристану. – Он здесь, – тихо пояснила она, постучав ему пальцем по виску, по вьющимся и влажным от пота волосам. В момент прикосновения все ее чувства обострились, будто нервы заполыхали огнем. Прежде она никогда не прикасалась к Тристану и сейчас поразилась тому, какую близость ощутила: она касается его теплой кожи, их лица разделяют какие-то дюймы…

Вероника резко отдернула руку, и Тристан уставился на нее, распахнув глаза.

– Мне просто выпить сока пирафлоры? – спросил он, чуть задыхаясь.

Вероника выдавила улыбку, стараясь не смотреть ему в глаза. Во всем теле покалывало. Странное чувство… Она ведь никогда так на Тристана не смотрела, не замечала, как он дышит. На ее пальцах до сих пор оставался его пот. Вероника вытерла руку о штанину и отступила на шаг, стараясь думать только о разговоре.

– Я всегда так поступаю, когда не хочу думать о чем-то, – ответила она, а перед мысленным взором у нее замелькали воспоминания о Ксепире. – Запираю дурные мысли и чувства на замок. Может, и тебе попробовать? Спрятать страх?

– Под замок? – нахмурился он.

– Да. Я называю это ментальным тайником, – сказала Вероника, объясняя суть метода, при помощи которого похоронила горе о Ксепире и прошла испытание Морры. О тенемагии благоразумно упоминать не стала, рассказав только, что следует вообразить каменную стену и замуровать в ней все, о чем думать не хочется. – Да, звучит по-детски, – согласилась она, собирая оставшиеся припасы, – но у меня работает. Нежелательные мысли и чувства уже не бушуют в голове и сердце, потому что заперты, отрезаны от всего, даже от тебя.

Тристан задумчиво кивал. Вероника думала, что он от предложения отмахнется, но, видимо, он готов был пробовать что угодно.

– Смысл есть, – сказал Тристан. – Мы ведь все время поступаем так, только неосознанно. Прячемся от всего, с чем не хотим сталкиваться и о чем не хотим думать. Однако поступать так намеренно…

Вероника кивнула:

– Надеюсь, поможет.

– Спасибо, – искренне поблагодарил ее Тристан. – Я… никто больше не знает, – выпалил он.

Вероника на мгновение застыла, разинув рот, потрясенная и в то же время польщенная, что он доверился ей. Стараясь не показывать удивления, она ободряюще улыбнулась:

– И не узнает.

Тристан немного расслабился и улыбнулся в ответ.

– Где ты всему этому выучился? – спросил он, махнув рукой в сторону места, где она объясняла ему свой метод.

– Да так, своим умом дошел. – Вероника подумала о Вал, постоянно бранившей ее за то, что не скрывает эмоций. Так что в чем-то это и заслуга сестры… или вина.

Жить все это время без нее было странно. Вероника знала, конечно, что и сама может о себе позаботиться, но хотелось это доказать самой себе. Доказать Вал… пусть сестры и нет рядом и она ничего не видит.

– У меня плохо получалось управлять магией, – продолжала Вероника, – а скрывая определенные мысли и чувства, я смог добиться равновесия.

Вал учила строго, но нельзя не признать, что именно у нее, благодаря постоянным придиркам, Вероника всему и научилась.

– Я слышал, что во время Последнего сражения половина животных в Аура-Нове обезумела, – тихо произнесла Вероника, пока Тристан пил из меха с водой. В той битве, последнем своем противостоянии Авалькира Эшфайр послала все войска на столицу, пытаясь захватить Гнездо, имперский дворец и престол. – Наездники не сдерживали магических сил, и их чувства лились с небес подобно ливню. Лошади вырывались из стойл, кошки царапали себя в кровь, а псы гонялись за хозяевами.

Закончив пить, Тристан с отсутствующим видом погладил Вихря по шее.

– Не намеренно ли они так поступили?..

– В каком смысле? – спросила Вероника, прогоняя из головы тревожные образы. С тех пор, как она услышала эту историю, ей, бывало, снился сон: она летит на фениксе над бойней. В ту ночь погибли ее родители, и хотя Вероника не знала подробностей и обстоятельств, ей не хотелось думать об ужасе и кровопролитии, через которые родители прошли в последние мгновения жизни.

– Признай, это мощная осадная тактика: восстановить половину обитателей города против хозяев-людей. Это все равно как удвоить свои силы.

Веронику замутило:

– Но… погибнет столько животных.

– Ну да. Так ведь и люди тоже, разве нет? А фениксы?

– Они сами выбрали битву, – возразила Вероника.

Пожав плечами, Тристан задумчиво произнес:

– Может, и звери – тоже. – Вероника нахмурилась, и он указал на Вихря: – Они очень сильно преданы анимагам, которые их кормят и окружают заботой… Если уж фениксы готовы сражаться за людей, которых любят, так почему бы прочим животным не сделать этого выбора?

Об этом Вероника прежде не думала. Что, если животные сами вступили в битву? Что, если в бой их вел не приказ, не выброс гнева, а любовь и преданность? Может, они ринулись в драку, чтобы защитить людей вроде ее родителей? От этой мысли на душе потеплело, и страшные образы сами собой отступили.

Вдалеке прозвенел колокол, извещая о смене караула.

– Десять ударов. Прости, что задержал тебя так долго, – сказал Тристан, спешиваясь. – Надо было давно тебя отпустить. После заката коммандер и не узнал бы, что я тут один.

– Ничего страшного, – совершенно честно ответила Вероника. Она не отдыхала так с тех самых пор, как оказалась тут. Особенно теперь, когда они с Тристаном помирились.

– А что, если и тебе поучиться?

– В каком смысле? – спросила Вероника.

Тристан, молча глядя на нее, убрал стрелы.

– Ну, не стану обещать, что стану командиром дозора или что ты станешь подмастерьем, если меня назначат, но подготовиться помогу. Быть наездником – это не просто связаться узами с фениксом. Боевые навыки, стрельба из лука… Ты сам сказал, что ничему этому не обучен. И я вот подумал: может, помогу тебе, как ты помогаешь мне? Что скажешь?

– Думаю… да, согласен, – ответила Вероника, ошеломленная его щедростью.

Тристан широко улыбнулся. Неуверенность как рукой сняло.

– Славно, – сказал он, убирая в колчан последние стрелы.

По пути в поселок повеселевшая было Вероника помрачнела:

– А как работает покровительство? – спросила она. Если коммандер объявит в ближайшее время набор новых рекрутов, это станет для нее последним препятствием. Тренироваться можно до посинения, но если Вероника не сумеет оплатить жилье и пропитание или не найдет покровителя среди наездников…

Тристан нахмурился:

– Ну, обычно наездник рекомендует в рекруты друга или члена семьи, предлагая покрыть издержки. И если тот проявит себя, освоит азы, его примут.

– Вот как, – грустно протянула Вероника. Выходит, искать покровителя надо еще до экзаменов.

Они приблизились к конюшне, и Тристан хотел было что-то сказать, но тут им навстречу вышел Эллиот, сопровождаемый шуршанием крыльев: через заднее окошко голубятни выпорхнул почтарь.

Эллиот так и уставился на них.

– О, Тристан, – произнес он, переводя укоризненный взгляд на Веронику. – А я вот послал заказ на новые краги для Андерса и Ронина.

Сказав это, он помолчал, словно ожидая одобрения или разрешения от Тристана.

– А, ладно, – Тристан взглянул на Веронику. – Мы тут занимались.

Эллиот даже не подумал улыбнуться или поприветствовать Веронику. Та посмотрела на Тристана, но было ясно: что бы он ни хотел сказать ей, в присутствии Эллиота промолчит.

Вероника постаралась подавить обиду от того, что их так неожиданно прервали.

– Увидимся позже, – сказала она и, ухватив поводья Вихря, повела его к стойлу.

* * *

Чуть позже она выбралась во внутренний двор и скользнула в тень.

Крепость казалась заброшенной, и только стояли на стенах часовые. Вероника незаметно для них пробежала в сторону бань. Мыться там она боялась и обходилась обычно куском ткани и ведром колодезной воды. Однако прошел месяц с момента ее прибытия в крепость, и больше держаться она не могла. Бани располагались в приземистом каменном домике между бараками для слуг и казармами. В нем было два входа – для мужчин и женщин. Вероника пробралась в дверь для мужчин.

Внутри висели клубы пара и дым курящихся благовоний. И ни одного обнаженного мужчины, хвала Аксуре. С потолка свисали небольшие масляные светильники, а в стене, делившей парилку на две половины, топилась, обогревая их, печь. В пол были утоплены три круглые ванны, в каждой из которых уместилось бы человек пять или шесть. Над водой, в которой плавали бледные ароматные лепестки сапоны, вился пар.

Тут же стояло несколько плетеных корзин, и Вероника взяла из одной полотенце. Потом прислушалась, не идет ли кто. Нет, тихо, только поют без умолку сверчки да лягушки.

Сделав глубокий вдох, Вероника выбралась наконец из грязной туники и брюк. Обнаженная, спрыгнула в ближайшую ванну, расплескав воду на каменный пол и торопясь отмыться как можно скорее. Она яростно терла кожу, глядя, как по воде плывут струйки грязи и пенные пузыри от лепестков мыльного дерева. На внутренней стенке ванны имелась скамейка – сидеть и отмокать, – а в полу – отверстие, через которое поступала чистая вода, тогда как грязная втягивалась в другое, у бортика. А еще вода в ванне постоянно оставалась теплой – видно, как-то подогревалась или поступала из горного горячего источника.

Ноющие мышцы расслабились, дыхание сделалось ровным и глубоким. Последний раз Вероника отмокала в ванне, еще когда они жили в Аура-Нове. А если учесть ее секрет, то в следующий раз горячее мытье светит не скоро. Собственное тело стало для нее бременем. И так придется таскать лоскуты льна каждый месяц во время кровотечений, а переодевания за ширмой – когда она перетягивала груди, – стали причиной того, что остальные слуги дразнили ее стесняшкой.

Впрочем, если она пробьется в наездники, эта жертва себя оправдает. Тем более Тристан предложил обучить ее… Да она станет одним из лучших претендентов!

Вероника заморгала, поняв, что потеряла счет времени.

Со двора донеслись чьи-то приближающиеся шаги, они становились все громче. Внутри у Вероники все сжалось. Она выскочила из ванны, расплескав вокруг еще больше воды, и наскоро вытерлась. Впопыхах кое-как успела завернуться в полотенце на манер плаща. Дверь открылась.

На пороге стоял Тристан, скрытый за пеленой пара и ароматного дыма.

– Ник? – удивленно произнес он. Дверь у него за спиной захлопнулась, и легкий порыв ветра разогнал пар. – Ты чего не спишь?

– Я… – Голос сорвался и, отразившись от стен и сводчатой крыши, резанул по уху. Вероника откашлялась и плотнее завернулась в полотенце. – А ты сам почему не спишь?

– А… бессонница, – ответил Тристан, подходя к корзинам. Обернувшись, протянул Веронике ее заскорузлую тунику. Должно быть, она второпях бросила ее к полотенцам.

Зардевшись, Вероника забрала ее и кивнула в знак благодарности.

– Ты… мерзнешь, что ли? – спросил Тристан, с любопытством глядя, как она кутается. В бане было душно и жарко; обычно тут ходят голыми, а не заворачиваются в полотенца, словно гусеницы – в кокон.

– Мне… да, холодно, – запинаясь, проговорила Вероника, а по ее виску скатилась капелька пота.

Тристан с сомнением кивнул и взял себе полотенце. Глядя на свернутую полоску хлопковой ткани, он внезапно сказал:

– А что, если я оплачу твою учебу?

– Чего? – не веря своим ушам, переспросила Вероника.

– Я тут подумал… У меня есть кое-какие сбережения, и когда придет время, я мог бы ходатайствовать за тебя, если ты не…

– Конечно, я за! – выпалила Вероника, машинально шагая к нему. – Но… с какой стати тебе тратить на меня свои деньги?

Тристан пожал плечами, словно не желая признавать серьезность темы:

– Заполучить покровителя – это, знаешь, ли не так уж и весело. Придется выполнять мои поручения, следить за моим оружием и броней, убираться в жилье… и это в нагрузку к тренировкам.

Подняв взгляд, он удивился тому, как пораженно смотрит на него Вероника. А как иначе-то? Тристан предлагает ей исполнение мечты, на серебряном блюде и еще извиняется, что не на золотом.

Она бы и в тазу его приняла!

– Тристан, – выдохнула Вероника, дрожащими руками удерживая края полотенца. – Не знаю, что и сказать.

– А ты соглашайся, – нерешительно улыбнулся он.

– Согласен, – прошептала Вероника.

Тристан широко улыбнулся – на щеках у него снова проступили ямочки, – и Вероника прикусила губу, чтобы сдержать собственную глупую улыбку. В груди у нее поднималась волна радости. Такая щедрость озадачивала, и было непонятно, с какой стати Тристану подставляться из-за Вероники. А потом она вспомнила Воробейку… Не всем нужен повод, чтобы помочь другому, не все ждут за это награды.

Не переставая улыбаться, Тристан бросил полотенце рядом с ближайшей ванной и, к испугу Вероники, принялся стягивать с себя куртку.

Сердце колотилось в груди, и Вероника раскрыла рот, понимая, что сейчас будет. Тристан не только не отвернется, чтобы она могла одеться, так еще и сам разденется. Он же не поговорить в баню зашел – иначе не удивился бы, застав ее здесь. Он сам собирался попариться. Будет сидеть тут. Обнаженный.

Обычное дело, говорила себе Вероника, чувствуя, как горят щеки. Парни моются вместе, точно так же, как девочки. Подумаешь.

Впрочем, как бы она себя ни успокаивала, ее взгляд метался от голого торса Тристана к двери, обратно и по всей парилке. Куда ей глаза девать? Как ей теперь одеваться при нем? Бежать некуда, тут не спрячешься. Когда же Тристан добрался до завязок на брюках, у нее закружилась голова, и она уставилась себе под ноги – хотя почти не видела их. Но тут ее взгляд, будто притянутый непреодолимой силой, сам собой поднялся.

Тристан не стоял перед ней обнаженный: он уже успел погрузиться по пояс в воду. Спустился в ванну тихо, без плеска. Вероника только порадовалась, что их разделяет хоть какой-то барьер, пусть даже вода и пар не скрывали полностью полоски темных волос на рельефном животе.

Тристан погрузился с головой и вынырнул. По его телу сбегали струи воды. Он убрал волосы с лица и, моргая, взглянул на Веронику:

– Ник, тебе бы поспать.

С этими словами он отвернулся и сел на скамейку. Откинулся на бортик и закрыл глаза.

Вероника, дрожа всем телом, сползла по стенке. Как можно быстрее оделась, кое-как влезла в брюки, слишком долго провозившись с завязками. Выскользнула наружу и стремглав помчалась к баракам, дав себе зарок больше носу не казать в баню.

* * *

5 день 3 месяца 169 г.п.и.

Ксе Ония!

Знаю, ты на меня злишься, но сейчас нам нельзя разлучаться. Они ведь только этого и хотят. Как ты не видишь?

Письмо отправляю тебе с Нефирой, моим лучшим голубем. Твой ответ придет ко мне через два дня.

Прошу, не молчи.

– Авалькира

Глава 22

Вероника

Меня преследовали, изгнали из империи, построенной моими праматерями. Что мне было делать? Сдаться и раствориться в забвении? Пасть на колени и умолять?

Свое обещание помогать ей с тренировками Тристан сдержал уже наутро и упорно продолжал выполнять обещанное в последовавшие дни.

Он не стал учить Веронику стрельбе из лука или работе с ножом или копьем. Нет, он заставил ее бегать. Видя разочарование Вероники, Тристан объяснил, что сила и выносливость куда важнее.

Каждое утро перед рассветом они встречались во внутреннем дворике. Тристан уводил ее за стены поселка и дальше – вверх, по круто вьющимся ступенькам к верхним укреплениям, защищавшим земли. По узким тропкам через всю вершину, через кусты и высокую траву и вниз – по крутым скальным уклонам, окружавшим плато. Вероника знала, что ради нее Тристан замедляет темп, но и так упражнение выматывало как ничто иное прежде.

Терпением Тристан обладал поистине бесконечным: толкал ее в бок, когда она, растягиваясь, опускала взгляд, или останавливался «перевести дыхание» – явно ради нее. Примерно неделю из-за слабости и неподготовленности Вероники к своим обычным обязанностям оба приступали с опозданием. В ворота крепости вбегали с лучами поднявшегося солнца, золотящего склоны горы.

Подмастерья уже собрались на площадке, готовясь к собственным утренним занятиям. При виде Тристана и бегущей за ним Вероники они помахали ему.

Легкие горели, ноги подкашивались. Тристан же, напротив, с виду совсем не устал, ему, казалось, бег дается легко, только легкая испарина выступила на лице. Вероника, упираясь ладонями в колени и хватая ртом воздух, ненавидела его за это.

– Кто твоя тень, Тристан? – поинтересовался Андерс, отделяясь от толпы.

У него была светло-коричневая кожа уроженца Северной Арбории, а темные кудри вились у крупных ушей. Его родители были артистами, и он унаследовал от них если не талант, то любовь к представлениям и потехам. Его не слишком звучный певучий голос то и дело раздавался из казармы, трапезной или с вышины, когда он пролетал мимо на фениксе. Арборийцы были известны благодаря своему искусству, однако славились на всю империю не только музыкой и лицедейством, но и лучшей мебелью и резьбой по дереву, а еще – изделиями из кожи. У Андерса на толстых манжетах рукавов красовалось тиснение: строки из песен, стихов и фамильные узоры, – хотя надевал он их только за ужином. Коммандер запретил любые излишества и украшения, нарушавшие общий строгий вид учеников: одинаковые куртки и броня в дозоре, короткие причесанные волосы и гладко выбритые щеки. Еще в империи наездники прививали ученикам такой образ; косицы, личные и племенные украшения носили только мастера.

– А, это Ник, на конюшне работает, – ответил Тристан.

– С каких пор конюхи занимаются с подмастерьями? – спросил Летам. Он был очень похож на своего брата Лорана: та же светлая кожа, волосы как золотая нить и синие глаза, распространенные среди южан.

– С тех самых, как велел коммандер, – услужливо вставил Эллиот, напомнив всем о наказании Тристана, свидетелями которому были все.

– Ах да! – улыбнулся своей широкой улыбкой Андерс и озорно посмотрел на Тристана. – Последний воспитательный приказ коммандера. Скажи-ка, Ник, ты уже привел этого подмастерье в должный вид?

Тристан, глядя в землю, покачал головой и чуть заметно улыбнулся. Вероника не понимала: почему он не ответит на шпильку – с ней-то он горазд поспорить, – но тут до нее дошло: речь об отце Тристана, а его положение и власть над ними ставили самого Тристана в затруднительное положение. Он не обычный ученик, ведь все видят в нем коммандерского сынка, но в то же время у него нет власти. Неудивительно, что он так рвется к повышению – ему надо одержать верх над остальными.

– Он и без меня был неплох, – решительно заявила Вероника, и Тристан бросил на нее удивленный и вместе с тем благодарный взгляд.

– Ну, раз уж слуги у нас тут гоняют подмастерьев, мне бы не помешала прачка с плеткой, – сказал Летам, ухмыляясь и поигрывая бровями. – Или кто-нибудь из кухарочек Морры…

– Бедняжка Летам, все плачет, какой он одинокий. Почти как наш Эллиот, что бегает и бегает домой к девчонкам, – сказал Андерс, приобняв за плечи будущего стюарда.

– Ничего я не плачу, – возмутился Эллиот и, вспыхнув, скинул с себя руку Андерса. – И ничего я не бегаю. Я к сестре езжу, а не…

– Оставьте его, – скучающим голосом произнес Ронин. Он был одним из старших и явно устал от шуточек Андерса и Летама.

– Ник со мной согласится, да? – спросил Андерс, обнимая уже Веронику. – И ты бы не прочь, чтобы тут было больше девочек?

– Еще бы, – ответила Вероника.

Все довольно рассмеялись, но она имела в виду не то, о чем говорили парни, – ей просто хотелось, чтобы среди наездников было больше девушек. Она устало взглянула на Тристана, но тот, как ни странно, отвел глаза. И отчего-то покраснел. Неужели стеснялся ее присутствия? Веронику задиры не смущали: их терпеть куда проще, чем постоянные издевки и ядовитые замечания Вал. Зато они смущали Тристана. Надо бы сменить тему.

– Так я о том, – сказала Вероника, совсем как Эллиот смахивая с себя руку Андерса, – чтобы среди учеников появились девчонки. Чтобы и они учились.

– Ну, хоть в чем-то вы с Эллиотом согласны, – все так же ухмыляясь, заметил Андерс. – Ты за этим тут?

У Вероники замерло сердце:

– В каком смысле?

– Чтобы заниматься? – вскинул брови Андерс.

– О, да. Вроде как. Я…

– Я тренирую его для следующего набора рекрутов, – пояснил Тристан.

– Какой в этом прок? – спросил Ронин.

– То есть как? – спросила Вероника. Она не могла понять, что за тон в его голосе: неприятие или просто отсутствие интереса, как прежде?

Он стрельнул взглядом в сторону Тристана, посмотрел на остальных:

– Ну, знаешь…

– У нас больше нет яиц, – перебил его Андерс, и впервые в его голосе не звучало веселья. – Уже несколько месяцев ни одного не можем отыскать. У тебя было бы больше шансов, принеси ты яйцо с собой, а не надейся найти его здесь.

Смех и шутки сменились напряженным молчанием. Вероника таращилась на Тристана, а тот все отводил глаза. А ведь он все знал с самого начала, так почему не предупредил? Зачем было врать, что у нее есть шанс: тренировать ее, обещать заплатить – если понимал, что наездником ей не стать? Или он именно потому все и затеял: взял на себя долг, который не придется отдавать?

Когда появился Берик и вошел на огражденную территорию, скомандовав «смирно», Вероника улучила шанс и выскользнула, мимо Тристана, прочь с тренировочной площадки.

До наступления рабочего дня оставался еще час, однако она все равно отправилась на конюшню. Внутри было темно и тихо, а присутствие животных успокаивало. За время, что она пробыла в крепости, ее магический дар окреп – совсем как прежде, когда она была с Ксепирой. Рядом с фениксами силы анимага росли, а уж магическая связь с птицей помогала еще больше.

Прежде – до Ксепиры, до Гнезда – ей, чтобы связаться с животным, нужно было его видеть. Теперь она просто шла по запыленной комнате и с закрытыми глазами знала, в каком стойле чей конь, не крадется ли в тени кошка и не сидят ли на стропилах голуби со скворцами. Птиц и зверей искать с помощью магии проще всего, а вот пресмыкающихся и водных обитателей – труднее. Видимо, дело в схожести ума и поведения. Чем больше разница: где зверь живет, чем питается, – тем труднее связаться с животным.

Еще проще было со знакомыми тварями: в конюшне Вероника связывалась с ними на лету.

Мысленно отыскав стойло Вихря, Вероника открыла глаза и скользнула внутрь. Уселась рядом на пол и нежно похлопала коня по морде. Тот снова уснул, мерно покачиваясь в такт дыханию.

Чувство обреченности угнетало, как и все годы до этого, когда Вероника жила под надзором Вал. Теперь же, когда она избавилась от гнета сестры, ей претила мысль вернуться к тому же пустому существованию. Начав заниматься с Тристаном, она ощутила, что идет по верному пути, навстречу к своему будущему. И вдруг… она словно вернулась к тому, с чего начинала.

– Ник? – нерешительно позвали с порога.

Вероника замерла. Она не хотела, чтобы ее тут беспокоили, но убежище выбрала, прямо скажем, не самое надежное. Минуту спустя дверь открылась, и она увидела Тристана.

– Как ты меня нашел? – уныло спросила она.

– Видел, как ты побежал к конюшне, и спросил у Вихря, – ответил он, взглянув на приятеля Вероники. Уголок его губ дернулся. Похлопав коня по крупу, Тристан втиснулся в стойло и сел на пол рядом с Вероникой. Привалился к стене и, подтянув к груди колени, сложил на них локти.

Вероника сердито посмотрела на Вихря, а тот с достоинством выдул воздух через ноздри.

– Тебе разве заниматься не положено? – с намеком напомнила она.

Тристан пожал плечами. Некоторое время они сидели молча, а потом…

– Почему сразу не сказал? – выпалила Вероника. – Зачем было притворяться, будто помогаешь мне: эти дополнительные занятия, обещал оплатить учебу… Знал, что все это – ни к чему! Зачем лгать? Пожалеть меня, что ли, решил?

Выпрямив ногу, Тристан обернулся к ней:

– Нет, все не так. Все было совсем не так. Я не лгал. И я не говорил ничего, потому что так будет не всегда. Это сейчас такая обстановка.

– Раз нет яиц…

– Найдем еще, – уверенно заявил Тристан.

Вероника схватилась за голову:

– Сам не знаю, что делаю тут.

– Ты помогаешь мне, – Тристан выдавил улыбку. – Сам же видел, как я оплошал, когда первый раз выехал на полосу препятствий. Если бы не ты, для меня все могло закончиться плачевно… и для Вихря тоже. – Он похлопал коня по широкой, как бочка, груди.

Веронике выдавить улыбку не удалось.

– Смышленые и одаренные вроде тебя нам нужны, – продолжил Тристан. Он решительно посмотрел на разделяющую их полоску сена и добавил: – Ты нужен мне.

Вероника с трудом проглотила вставший в горле комок. Счастье, что она испытала при этих словах, быстро сменилось тяжкой виной: Тристан доверил ей свой самый страшный секрет, а она не ответила взаимностью. Но разве может она открыться? Тристан лжецов ненавидит, сам говорил: нет ничего хуже вранья. Да, он, может, и утаил правду о том, что яиц в лагере нет, но она-то – оставаясь Ником, живет во лжи, и обман – во всем, что бы они ни делала, с кем бы ни общалась. Внутри она не ощущала себя мальчишкой. В детстве Вероника знала мальчиков и девочек, которые не ощущали себя мальчиками или девочками – и одевались, как им хотелось. Они жили по своей правде, наплевав на молву, а ее Ник – сплошь притворство и ложь.

В каком-то смысле было бы проще рассказать Тристану правду о себе прежде, чем он открылся ей. Теперь же, когда они сблизились, ложь казалась Веронике еще большим предательством, да и ставки выросли. Вероника не хотела терять то, что уже обрела.

Порой Тристан смотрел на нее особенным взглядом и игриво улыбался, сверкая глазами, а на щеках у него играл румянец… Вдруг он больше никогда так на нее не взглянет, вдруг, даже если примет ее ложь и простит, то что бы ни было между ними – хрупкое, как сахарная вата, – оно разрушится?

– Я… не знаю даже, хватит ли этого. Мне надо стать наездником. Без этого… – она не договорила. Как сказать обо всем, что она утратила? Что сердце у нее разбито, пустое, работает неправильно, и что пустоту в нем заполнит только новый феникс, а без него ей целой снова не стать?

– Чего-то не хватает? – подсказал Тристан. Вероника удивленно уставилась на него: он понимает ее? – Думаю, я потому же рвусь в командиры дозора: как будто если добьюсь назначения, получу пост, то все станет на свои места. Но это опасная игра – вверять ключ к своему счастью в чужие руки. В детстве я ничего так не хотел, как собственного феникса. Думал, он сделает меня неуязвимым. – Он ухмыльнулся, вытянув ноги и скрестив руки на груди, уперся затылком в стену. – Но в жизни ничто не прочно: Рекс может погибнуть, отец – решить, что хорошего командира из меня так и не выйдет – и что тогда? Нельзя же быть сломанным вечно. Надо искать счастье в себе.

Его слова задели скрытую струну в душе Вероники. Она искала ответы, способы залечить рану в душе – вне себя. Но, может, стоит исцелиться и лишь потом искать себе феникса, который захочет связать себя узами с ней? Вероника не знала, удастся ли ей полностью оправиться от потери Ксепиры, но стоило начать снова чувствовать себя целой: поискать счастья, а не гоняться за тем, чем она управлять не в силах.

А что делало ее счастливой после смерти Ксепиры? Тренировки с Тристаном, работа в лагере, чувство приобщенности, даже в качестве простого конюха.

Вероника взглянула на профиль Тристана, на его острый подбородок, на сильные плечи. Ей вдруг захотелось прикоснуться к нему, врасти в это место вместе с ним. Чтобы все прочее исчезло, и остались только они – здесь и сейчас.

Тристан посмотрел на нее: от ресниц на скулы падали тени. Рядом с ним Вероника чувствовала себя не у дел: низкорослая, тощая, слишком большие глаза и маленький нос, а он – мускулистый, рослый, на голове – красивый беспорядок, на щеках – ямочки от улыбки.

– Я счастлив с тобой, – сказала Вероника… и тут же, поражаясь сама себе, чуть не зажала рот ладонью. Наружу рвались еще слова, спеша стереть память о тех, первых: – В смысле, тренируясь с тобой… когда помогаю тебе, а ты – мне. Все это делает меня счастливым. А когда я рядом с Рексом и остальными – но больше всего с Рексом – и…

Она крепко зажмурилась, молясь, чтобы примчалась дева смерти Нокс и унесла ее во владения тьмы, чтобы больше не видеть Тристана.

– И меня.

Вероника распахнула глаза. Глядя куда-то мимо нее, Тристан проглотил вставший в горле ком:

– Ну и… что скажешь?

– Насчет чего? – как в тумане спросила она. Стойло внезапно показалось ей ужасно тесным, а тишина начала давить. Здесь, наедине, в прохладной тени Веронике достаточно было вытянуть руку, чтобы коснуться Тристана.

– Останешься? Попробуешь?

Не успела она ответить, как скрипнула входная дверь и захрустели сапоги по соломе.

Шаги звучали уже совсем близко… и тут дверца стойла распахнулась. В проеме стоял коммандер.

– Сэр, – Тристан вскочил на ноги. Вероника тоже поднялась, хотя и понимала: ничего уже не поправить. Они прятались в тени, в стойле и вот вскакивают на ноги, покрытые соломой и землей, будто их застукали за чем-то непотребным.

Вероника вспомнила: а ведь Тристану полагается заниматься, – и от этого страх обострился.

Коммандер буравил их холодным взглядом, словно вбирая все, до мельчайшей детали:

– Подмастерье, у тебя сейчас утренние занятия.

– Так точно, коммандер Кассиан. Я только…

– Общаешься? – точно ругательство, произнес он.

Вероника не смела поднять головы и стояла, сцепив руки за спиной. Она не знала, стоит ли вмешаться или пусть Тристан сам все улаживает?

– Мне повезло, что надо было перекинуться парой слов с Бериком, а не то я бы так и не узнал, что ты прогуливаешь занятия и уклоняешься от ответственности.

Тристан скривил губы: слово «повезло» казалось ему явно неуместным.

Коммандер подался вперед:

– Для братания со слугами и конюхами есть свободное время, не посреди занятий.

– Простите, сэр, – соответствующим, пришибленным тоном произнес Тристан. – Дайте, пожалуйста, знать, когда оно наступит.

Вероника мысленно застонала и сжала губы, чтобы не сморщиться – или не улыбнуться? Коммандер вытаращился на сына, бурно дыша:

– Смотрю, ты не воспринимаешь тренировки всерьез. Тогда пора, думаю, тебя проверить. Да, до проверки еще неделя, но мне не терпится взглянуть, как далеко ты продвинулся и были ли полезны тебе дополнительные уроки. Очень надеюсь, Тристан, что ты готов. Не хотелось бы, чтобы ты опозорился… снова. Жду тебя через час, подмастерье.

* * *

Страх Вероники метался диким зверем, пока она стояла вместе с остальными конюхами у загородки перед полосой препятствий.

Боялась она вовсе не за успех Тристана, а того, как может отреагировать коммандер. Даже если Тристан пройдет полосу безупречно, этого может не хватить. Коммандер и так суров с сыном, а после того, как этим утром он поймал его на прогуле – и решил, что Тристан относится к учебе легкомысленно, – вряд ли получится его ублажить.

Коммандер Кассиан был точь в точь как сестра Вероники, а люди вроде Вал ни за что не поступят правильно просто так. Коммандер – человек не просто суровый, но и властный. Непонятно, чем он руководствуется, но сына в командиры дозора пускать не хочет. Он лишь дразнит этой возможностью – чтобы держать Тристана в узде. Неважно, как хорошо Тристан себя покажет, коммандер не даст ему желаемого поста, только если ему не останется ничего другого. Если Тристан не оставит ему выбора. Но смогут ли они подтолкнуть коммандера к этому решению?

Когда он скомандовал ученикам «смирно», Вероника заметила какое-то волнение у ворот поселка. К полосе препятствий шли – в полной броне и жестких кожаных костюмах – Берик и прочие мастера-наездники. Коммандер улыбнулся, глядя, как шепчутся и тычут в их сторону пальцами ученики. Он явно позвал дозорных посмотреть на испытание без ведома самих испытуемых.

«Идеально», – с мрачным удовлетворением подумала Вероника. Как еще заставить коммандера вести себя разумно? Выступить перед зрителями, в присутствии которых он не решится на самодурство. Если вся рать – и ученики, и мастера – увидит, как Тристан с успехом проходит испытание, коммандер уже не объявит его несостоятельным. Надо лишь предоставить им неопровержимые доказательства. Тристану нельзя просто сделать то же, что и все остальные. Ему надо их превзойти.

Коммандер произнес напутственные слова, мол, пригласил мастеров-наездников, чтобы ребята «продемонстрировали им, чем тут занимаются». Но Вероника с первого взгляда видела, когда людьми манипулируют. Коммандер пригласил небольшую толпу, чтобы усилить накал, а не потешить праздное любопытство наездников.

И все же мастера с интересом приблизились к загородке и облокачивались на нее, наблюдая, как строятся готовые проявить себя ученики. Правда, сейчас, спустя несколько недель после пробного прогона, от них ждали, что они завершат полосу, удачно нанеся последний штрих – с пылающими фениксами.

Для Тристана это станет подлинным испытанием.

Он уже много раз проходил полосу во внеурочное время, но сейчас давление на него было как никогда сильно́.

На полосу вышел Андерс, и конюх поспешил закрыть загон, чтобы пес не сбежал. Это был Петир. Калитку он закрыть успел, однако и Веронике в голову пришла одна мысль.

В ее голове зрел план – дерзкий и откровенно безрассудный. Не говоря уже о том, что если ничего не выйдет, они с Тристаном провалятся с треском. Надо поговорить с ним, решила Вероника, но он держался слишком близко к коммандеру.

Почти все ученики подтянулись, но как бы хорошо они ни проходили саму полосу, в конце, когда загорался феникс, их лошади вставали на дыбы, а собаки принимались выть. Два голубя сорвались и, нарезая в небе круги, полетели в назад в поселок. Каким-то образом загорелся запасной колчан стрел.

Наконец, когда Тристан повел Вихря к старту, Вероника ринулась к коню и сделала вид, будто возится с подпругой. Кровь кипела в жилах, руки дрожали, но она повернулась так, чтобы никто, кроме него, ее лица не видел. Тристан взглянул на нее сверху вниз: сама надменность и нетерпеливость, – хотя он совершенно точно видел, что седло закреплено как надо.

– В чем дело? – шепнул он, делая вид, что помогает Веронике подтянуть пряжку.

– Мне тут в голову пришла мысль… безумная, – ответила она. Посмотрела на него, почти уверенная, что он с ходу откажет, и ей останется отойти, спрятаться за лошадьми и ждать окончания.

Однако Тристан выпрямился в седле и шлепнул ее по руке.

– Как скажешь, – произнес он и мысленно призвал пса и голубя. Вот так, запросто взял и согласился на ее затею, какое бы безумие ни пришло ей в голову.

«Как скажешь», – мысленно повторила Вероника.

Пока все следили за испытанием Тристана, она тихонько отошла им за спины. Времени было в обрез, а шанс – всего один.

Она почти не смотрела на Тристана, но гордилась тем, как хорошо у него получается. Она вскидывала голову всякий раз, как зрители шептались при виде меткого выстрела или удачного прыжка через барьер – бочку или ящик. Коммандер выкрикивал вопросы, как и другим до него, чтобы убедиться, что ученик связан с фениксом, как и с другими животными.

Момент настал, когда Тристан повел Вихря между колышками к финишу дистанции. Над площадкой повисла напряженная тишина: все помнили, как плохо все закончилось для Тристана в прошлый раз, когда за тренировкой следил его отец.

Рекс заклекотал, молотя по воздуху крыльями и описывая широкую дугу, а потом спикировал на площадку.

Глава 23

Тристан

Моя милая и дорогая Ония, конечно же, знала, что головы я не склоню ни за что.

Видя, как Рекс пикирует вниз, Тристан собрался с духом.

В любой момент его питомец воспламенится, и от того, что будет дальше, зависело все.

У него оставалось буквально мгновение, чтобы приготовиться, укрепить мысленный тайник. Тристан практиковался несколько дней, и стены уже стояли в его разуме, заключая в себе его страх. Но этого было мало: Тристан хотел заделать все дырочки и трещинки до последней, лишить свой страх малейшей лазейки.

В каком-то смысле страх для Тристана и правда был роскошью, как любил утверждать его отец, – оправданием любой слабости. Укрыв его в тайнике, Тристан лишился оправдания, защитил себя от себя же.

Он словно бы отделил мысли от чувств… Головой понимал, что пламя Рекса вреда ему не причинит, а вот эмоции давали страху укорениться, взять верх над рассудком, обращая Тристана в клубок нервов, тревоги и нерешительности.

Тристан просто помнил, что не любит огонь, и это его не волновало: он же отсек страх, поборол его. Со временем, может, и вовсе его изживет, а сейчас сделает все, лишь бы завершить упражнение. Он мысленно сомкнул камни стены еще плотнее и приготовился.

Рекс вспыхнул, и от его крыльев повеяло обжигающим жаром.

Тристану впервые удалось подивиться тому, как великолепен Рекс, объятый пламенем, познать наконец чувство, струящиеся сквозь магические узы. Огонь – священен для фениксов, он – часть их естества… Огонь – жизнь и смерть, власть и магия, и все это кипело внутри Рекса, потрескивало в его жилах, когда он опустился перед Тристаном, опалив траву.

Тристан ровно сидел в седле, совершенно спокойный. Страха не было и в помине.

Ободренный, он проверил, как там животные, и отметил их страх и нерешительность, однако продолжал держать их под контролем – пока поток энергии не заставил его обратить внимание на загон.

Кони за ограждением встали на дыбы и запрокинули головы – как обычно при виде горящего феникса, – а еще на калитке открылась щеколда, и скакуны устремились наружу.

Конюхи бросились ловить их, но Тристан готов был поклясться, что Ник лишь притворяется, что помогает им – без особого рвения пытаясь поймать пробегающих мимо животных.

Ага, вот в чем состоит безумный план! И зачем Тристан слепо на него согласился? Он выдохнул через рот – медленно и с таким спокойствием, на какое и сам не рассчитывал.

Один… два… три скакуна сбежали, прежде чем Джана заперла калитку. И только Тристан сказал себе: спокойно, уж с лишней тройкой лошадей совладать можно, – как он заметил, что вслед за конями улизнуло еще и с десяток собак.

Тристан мысленно пообещал себе удавить Ника.

Все переглядывались, не зная, что и делать. Даже коммандер вышел вперед, явно намереваясь вмешаться, но Берик, с любопытством глянув на Тристана, удержал его.

Выходит, Тристану дают шанс.

Он закрыл глаза и, отгородившись от царящей вокруг сумятицы, сосредоточился на животных. Он снова решил довериться совету Ника: поверив, что Вихрь, первый пес и голубь останутся на месте, стал искать связи с остальными конями и гончими. Прежде он ни разу не пытался управлять сразу таким количеством зверей, но когда это проделывал Ник – не давя на животных, а просто связываясь с ними, прося и давая волю, – это казалось делом простым. И псы, и кони были привычны к магическим узам, и когда Тристан спокойно напомнил им о необходимости вести себя покорно, – управлять ими стало намного проще.

Чем-то это напоминало садоводство. Мать Тристана любила цветы, в доме всегда пахло розами, фиалками и багряными огнецветами. После ее смерти Тристан помогал Старой Ане ухаживать за садом – хотя, такой юный, и понимал, что от него хлопот больше, чем пользы; когда же они навсегда оставили дом, то вместе с Аной разбили новый садик за пределами поселка. Она учила, что разводить цветы – это не следить за ними, а направлять. То же и с анимагией: как зеленые ростки тянутся к солнцу, так и звери инстинктивно тянутся к анимагам.

Две лошади сопротивлялись сильнее третьей, но в конце концов и они успокоились и, перейдя на шаг, развернулись; псы взвизгнули раз-другой и побежали следом. Со лба Тристана струился пот, но он не обращал внимания на умственное и душевное напряжение, ведь он справился с этим хаосом.

Зрители притихли, наблюдая, как кони выстраиваются рядом с Тристаном полукругом идеально послушных скакунов.

Тристан тем временем отдал Рексу финальный приказ, и феникс, опустив голову, последний раз ударил крыльями и погасил пламя.

В следующий миг, казалось, лопнул пузырь тишины, и весь мир разом ожил. Ученики и мастера в голос поздравляли его, устремившись навстречу, а конюхи повели коней обратно в загон.

Тристан спешился, но коммандер не стронулся с места. Берик же произнес:

– Весьма впечатляет, коммандер. Я бы так не сумел.

Истощенный, Тристан все же был польщен. Он из последних сил, с отсутствующим видом, улыбался и кивал, пробираясь через обступившую его толпу.

Наконец он увидел Ника.

Тот изобразил привычную застенчивую улыбку, явно не зная, как поступит Тристан: поблагодарит или придушит на месте за этот «безумный» план.

И хотя вначале Тристан и правда хотел прибить Ника, сейчас его переполняло чувство благодарности. Да, подчинить сбежавших животных – тот еще вызов, но больше всего Тристан гордился победой в тихой и невидимой битве. Битве, о которой знал только Ник.

Тристан впервые на своей памяти не испугался при виде объятого пламенем феникса. Хотелось забраться на вершину горы и закричать, издать рев победы и ликования, чтобы слышали все.

Вместо этого Тристан, исполнившись решимости, оттолкнул всех и пошел вперед. Порывисто обнял Ника и прижал к себе. Шум вокруг стих, и они остались вдвоем.

– Получилось, – ахнул Ник, удивленный столь пылким объятиям.

Вспомнив, что на них смотрят, Тристан отстранился. Стараясь не обращать внимания на любопытный взгляд Ника, выдавил беззаботную улыбку.

– Благодаря тебе.

* * *

Когда кроткий король Геллунд женился на яростной королеве Гении, радовались и праздновали по всей империи. Впрочем, новоиспеченная монархиня ничего этого не видела.

Не успели высохнуть чернила на брачном договоре, как юная невеста вскочила на феникса Эксилину и была такова. В шелках, рассыпая огнецветы, она отправилась охотиться за шайкой бесславных бандитов, державших в страхе ее любимое королевство. В том походе она и заслужила прозвище Воевода.

Вскоре она вернулась к жениху, а в качестве запоздалого свадебного подарка преподнесла ему голову их предводителя. Правда, ее благоверный, не выдержав столь удалого романтического жеста, упал в обморок – лицом в перловый суп.

Расхожая кухонная байка

Глава 24

Вероника

Мы были Теневыми близнецами, наполовину сестрами, но различались как никто.

Той ночью Вероника не знала, куда себя деть. До смерти хотелось узнать, что стало с Тристаном и как поступил коммандер, но ни того, ни другого после полосы препятствий она не видела.

Ей до сих пор не верилось, что все прошло так удачно: и то, что они запланировали, и… то, чего не планировали. Вероника целиком сосредоточилась на лошадях, стараясь, чтобы сбежали лишь несколько, и совершенно забыла о гончих. Только что они носились и грызлись у дальнего края загона, а в следующий миг уже летели вслед за конями. Вероника не знала, справится ли Тристан.

Но ему удалось: он легко управился с беглецами, доверившись животным, которыми уже управлял. И даже перед полыхающим Рексом оставался воплощением спокойствия и контроля.

Он был просто великолепен.

Вероника не могла забыть, как потом он ее обнял, а в его глазах горел огонь победы… и что-то еще. У нее чуть не остановилось сердце, а от мысли, что она прижимается к нему перебинтованной грудью, голова закружилась. Тристан вроде не заметил ничего, потом внезапно отстранился. Подошли другие ученики, и пришлось отступить в сторону, заняться делами.

И вот она ждала, что скажет коммандер. А сочтет он Тристана достойным руководить дозором или нет, вечерние занятия уж точно отменит.

От этой мысли сделалось неожиданно грустно. Часы, что они проводили вместе, из ненавистных превратились в желанные. С самой первой их встречи успех Тристана был плотно связан с ее собственным, и хотя они приняли свою судьбу и теперь охотно помогали друг другу, больше им заниматься вместе не обязательно. А если Тристан возглавит дозор, распорядок его дня изменится, и он тогда вряд ли найдет время потренироваться с Вероникой.

После ужина, на который Тристан и коммандер не явились, Вероника решила подышать и вывела Вихря на полосу препятствий. Если Тристан и станет искать ее, то здесь. К тому же Вихрь привык к поздним занятиям и весь вечер, переминаясь с ноги на ногу в стойле, томился нетерпеливыми мыслями. Если даже Тристан не придет, Вероника сама прокатится верхом.

Когда она попыталась забраться в седло, конь раздраженно фыркнул. Она следила, как ездят верхом ученики, и подумала, что сумеет повторить. После третьей попытки залезть коню на спину Вероника притащила ящик, служивший препятствием на полосе, и забралась в седло с него.

Хотела направить Вихря вправо, но слишком резко дернула за поводья, и конь тряхнул головой. Вероника ослабила хватку и сосредоточилась на правой ноге. Сработало… да только Вихрь сделал полный круг. Вероника применила анимагию, велев коню остановиться, но тут же вспомнила, что делать этого не положено, и попросила его не обращать на нее внимания. Вихрь пошел на второй круг, продолжая кружиться на месте.

– Потерялся? – произнесли рядом, и Вероника подобралась. Вихрь замер, а подошедший Тристан нежно погладил его по голове. – Полоса в той стороне.

– Скажи это коню, – пробурчала Вероника, смущенно заливаясь краской.

– Вихрь. – Улыбка Тристана сделалась шире. – Его зовут Вихрь.

Вероника ответила сердитым взглядом, услышав собственную отповедь.

«Укуси его», – мысленно велела она Вихрю, и тот ухватил Тристана за голое предплечье. Тогда Вероника поспешила отозвать его и спешилась. Ладно еще не грохнулась при этом.

– Ну, и где же ты пропадал? – поинтересовалась она. – Не видел тебя вечером в трапезной.

– Я с коммандером ужинал, – ответил Тристан, задумчиво поглаживая Вихря.

– И? – нетерпеливо спросила Вероника. Его неторопливость только сильней раззадоривала.

– Он… очень неохотно поздравил меня с успехами. Я ответил, что все это – благодаря дополнительным занятиям, – пояснил наконец Тристан, и Вероника еле сдержала улыбку. – Коммандер счел, что я веду себя дерзко. Такой вот, типичный для нас разговор.

Вероника расхохоталась.

– А потом он обещал, что я стану командиром дозора.

– Это же здорово, Тристан! – Веронике захотелось обнять его, но она сдержалась, заметив странное выражение на его лице. Он по-прежнему улыбался, вот только улыбка была какая-то вымученная: Тристан вроде и радовался, но что-то не давало ему испытать счастье во всей его полноте.

– В чем дело? – спросила Вероника.

Тристан небрежно дернул плечами:

– Отец сказал, что пока мне еще рано заступать на новый пост.

– Из-за яиц?

Тристан кивнул:

– То есть мы вернулись к тому, с чего начинали.

Вероника твердо замотала головой:

– Нет, не так. Тристан, ты сегодня совершил кое-что удивительное, а отец пообещал назначить тебя на пост, ради которого ты столько трудился. День удался.

Улыбка Тристана сделалась непринужденнее, и он согласно кивнул.

Вероника заметила у него за плечом лук и колчан со стрелами.

– Собираешься еще заниматься? – с надеждой спросила она, указав на оружие.

– Нет, – ответил Тристан и снял колчан и лук. Вероника приуныла было, но… – Думаю, пришла пора тебе попробовать.

– Полосу препятствий? – голос сорвался, и она прокашлялась.

Тристан хихикнул:

– Нет, на полосу тебе пока рановато. Для начала посмотрим, как управляешься с луком и стрелами.

Лук был меньше армейского, из которого стрелял бы профессиональный воин. А его рога из темного полированного дерева загибались с обоих концов.

– У него двойной загиб, – принялся объяснять Тристан, проводя пальцем по изгибам сверху и снизу, – и можно без лишних усилий натягивать его до упора. Наездники бьют из седла, поэтому оружие требуется меньше размером и такое, с которым управляешься быстрее. Конструкция как раз по твоей руке, ведь она у тебя, кхм, уступает в силе.

Надо было отдать ему должное, он пытался быть учтивым, хоть и не преуспел в этом.

Тристан показал, как надевать и снимать тетиву, но Вероника никак не могла ухватить суть. Сгибать лук и одновременно тянуть тетиву оказалось неожиданно тяжело. От напряжения руки так и дрожали.

Видя ее мучения, Тристан наконец сжалился и помог:

– Привыкнешь, – пообещал он, подходя сзади и надавливая на верхний рог, чтобы Вероника могла накинуть петельку.

Оказавшись вплотную к Тристану, она ощутила его запахи: соль пота, хлопок туники, аромат кожи, еще не остывшей после дня, проведенного на солнце, – они смешивались с запахами свежей зеленой травы и дыма. Стоило Тристану отойти, и Вероника втянула полной грудью воздух, свободный от его запахов, и собралась. «Это все новое умение, его так трудно освоить, – сказала она себе, – вот нервы и звенят. Вовсе не от того, как улыбается сын коммандера».

Забрав у Вероники лук, Тристан легко, без усилий натянул его. Показал, как распределять вес между ногами, как сгибать локоть и как отводить тетиву. Принятая стойка идеально подчеркивала его мускулистую фигуру, и Вероника украдкой любовалась им.

«Просто чтобы технику освоить», – говорила она себе, наконец отворачиваясь. Ну да, на Тристана любо-дорого посмотреть: сильный, умный, одаренный. И да, с ним приятно проводить время. Но ведь он еще и ее наставник, сын коммандера, а если повезет – то станет ее покровителем. Нечего отвлекаться!

Тристан отдал ей лук, и Вероника натянула тетиву без стрелы, стараясь как можно точнее скопировать выверенную уравновешенную позицию Тристана. Тот обошел ее, приподнял локоть, раздвинул ноги пошире и, прищурившись, посмотрел, как она держит тетиву.

Потом, не думая, положил ей руку на грудь.

Мизинец едва не касался сдавленной повязкой груди. У Вероники остановилось дыхание.

– Нет, нет, – тихо произнес Тристан, кладя вторую ладонь на локоть той руки, что удерживала тетиву. – Дыши глубже – это залог твоей силы и устойчивости. Вдох – выдох, ну, давай, – подбодрил он Веронику, слегка похлопав ее по груди.

Веронике казалось: еще чуть-чуть, и она упадет в обморок. Мало того, что она – девушка, которая прикинулась парнем, и ее секрет вот-вот раскроется, если Тристан чуть сдвинет руку в сторону, так еще и вблизи него в груди щемило, а тело дрожало.

«Дура ты, Вероника», – ругала она себя.

Сосредоточившись на луке, Вероника расслабилась и последовала совету Тристана. Глубокий вдох, медленный выдох. На следующем вдохе она сжала пальцы и отвела тетиву, чувствуя, как растягиваются мускулы, как выпрямляется осанка.

– Именно так, – мягко сказал Тристан; его дыхание щекотало ей шею.

Вероника обернулась и посмотрела на него: он стоял так близко, что она видела легкую щетину у него на щеке и шее.

Еще чуть придержав ее за локоть, Тристан убрал руку, и Вероника отпустила тетиву. Напряжение схлынуло в едином миге благодатного облегчения.

Откашлявшись, Тристан потянулся к колчану. Бесцеремонно и не глядя Веронике в глаза, забрал у нее лук и показал, как держать стрелу, обхватив ее двумя пальцами, и как прилаживать к тетиве, как подкладывать под древко палец, задавая направление.

Учитель из него был отменный: терпеливый и дотошный, – и когда настал черед Вероники, она как можно точнее следовала наставлениям. Внешне все сделала довольно верно, но стоило выпустить стрелу, как та шлепнулась ей под ноги.

Тристан прикрыл рот ладонью, явно пряча усмешку. Подобрал стрелу и жестом велел повторить попытку. Наконец Вероника вроде ухватила суть и выпустила несколько стрел – не то чтобы прямо в цель, но в сторону мишени точно. Вскоре уже плечи, руки и спина ныли от боли, а пальцы стерлись в кровь.

– Есть перчатки и наручи, – предложил Тристан, глядя, как она потряхивает саднящими пальцами после очередного неудачного выстрела, – но лучше натереть мозоли, чтобы кожа загрубела.

– Ничего страшного, – подавленно сказала Вероника. Пока что ей удалось попасть лишь раз, и то в край мишени.

– У тебя другие сильные стороны, – тихо напомнил Тристан.

Вероника и сама понимала, что из лука стреляет неважно, но слова Тристана лишний раз это подтвердили. Какой из нее наездник, если она и тетиву-то с трудом натягивает? Если уж Авалькира Эшфайр стала лучшей на празднике летнего солнцестояния, в одиннадцать лет победив сотни более опытных лучников старше нее, то и Вероника научится стрелять. Иначе никак.

– Хочешь стать наездником – учись стрелять из лука, – процедила она сквозь зубы. Надо только больше практиковаться, находить время ночью или ранним утром…

– Да, стрельба из лука важна, – согласился Тристан, становясь перед ней и скрещивая руки на груди. – Но у каждого свои таланты. Андерс поразительно летает, быстро и непредсказуемо. У Фэллона невероятное чувство равновесия: летает стоя, сидя и даже на хвосте феникса. Сильнее Ронина среди нас никого: он копье метает на расстояние полета стрелы из моего лука.

Тристан продолжал перечислять таланты каждого наездника, а Вероника ощущала себя все меньше и меньше. И как она могла считать себя одной из них, ведь у нее нет столь потрясающих способностей?

Тристан словно прочел ее мысли:

– А твоя сила, Ник, в твоей магии.

Вероника недоуменно воззрилась на него.

– Мы все владеем магией, – напомнила она, не в силах скрыть постыдное уныние. У нее, конечно, имелся магический талант, которым прочие не обладали, – тенемагия, но он-то никак не мог повлиять на то, каким наездником она станет. По большей части, это вообще – жуткое неудобство и ответственность.

– Не как ты, – с нажимом произнес Тристан.

Польщенная, Вероника улыбнулась, хотя словам Тристана верила с трудом. Вал всегда была скупа на похвалы, а те немногие лестные отзывы, что она себе позволяла, отдавали ядом и желчью. Вот майора была добра и терпелива с Вероникой, но они так мало времени провели вместе, поэтому почти всему, что касалось магии, Веронику учила сестра.

Первое воспоминание о собственном магическом даре тоже было связано с Вал. Они в тот день сидели с бабушкой дома, когда к ним постучалась какая-то девочка. Странное было дело, да и Вероника, должно быть, была очень юна, потому что незнакомку запомнила как необузданную и ужасающую особу. То, конечно же, была Вал: она смотрела на них темными глазами сквозь побуревшие от грязи космы. В одной руке она сжимала кусок железа, острый и грозный на вид. В другой – извивающуюся змею.

Когда Вал ворвалась в дом, майора побледнела, вскочила на ноги, замерла и уставилась на девочку. Потом Вал выпустила змею. Вероника не то чтобы испугалась, просто почувствовала себя неуютно. Когда же змея подползла ближе, что-то переменилось, и она ощутила покой, будто встретила давнего друга. Вероника провела рукой по необычной скользкой шкурке, и они со змей познакомились. Вероника запросто взяла в ручки это свивающееся кольцами тельце и присмотрелась получше. Змея попыталась укусить Веронику в лицо, и майора даже испуганно ахнула, но Вероника пожурила гадинку за дурные манеры, и на том дело закончилось. Все это походило на проверку… Может, Вал хотела выяснить, есть ли у сестренки дар? О том, что было бы, не обладай она магией, Вероника и думать не хотела. Вал всегда считала ее обузой, хотя и магические способности они имели равные. Не будь у Вероники совсем таланта, Вал заставила бы ее считать себя совершенной бестолочью.

Она глядела в пустоту, размышляя: где-то сейчас Вал? Ушла из охотничьей хижины? Или из упрямства осталась? При мысли, что Вал теперь неизвестно где, в животе образовалась щемящая пустота. Тогда как разум твердил: не стоит она беспокойства.

– Я таких сильных анимагов еще не встречал, – продолжил Тристан, вернув Веронику в настоящее. Он отчего-то застенчиво потер шею. – То, что ты сделал в тот день с Вихрем… Я-то ведь уже говорил с ним, но ты взял и перебил мою связь. Не будь я так возмущен, восхитился бы.

Вероника широко улыбнулась:

– Да, но вспомни, как ты показал себя перед коммандером. Это было куда труднее.

– Ну, во-первых, это же ты меня всему обучил, объяснил, как управлять животными. Я бы так и не справился, не расскажи ты про доверие вместо приказов.

Вероника просияла. Уважение Тристана многое для нее значило. Оно значило для нее все.

– И еще один трюк, которому ты обучил меня, – Тристан нахмурил брови и постучал пальцем по голове, – с тайником. Я… в общем… мне ни разу не удавалось без страха выстоять перед Рексом в огне. Но стоит возвести тайник… и страх словно бы остается в другой части разума. Будто он – лишь воспоминание. Поразительно.

Должно быть, Вероника смотрела на него слишком уж пристально, с излишним теплом, потому что Тристан запустил руку в волосы и отвернулся.

– Короче, я что сказать-то хотел: просто положись на свою магию. Понял?

– Понял, – согласилась Вероника, принимая совет. – Хотя мне еще вот этому учиться, – добавила она.

– Научишься еще. Ты же первый раз лук в руках держишь, да к тому же устал, – ободрил ее Тристан. – Трудно стрелять при скудном свете. Тебе бы на тренировочной площадке поучиться. Эта мишень высоковата, она для конных лучников, да и отметки стерлись… – Он умолк, глядя на мишень и хмуря брови.

– Что такое? – подождав немного, спросила Вероника.

– Завтра что делаешь?

– Завтра? – сухо переспросила Вероника. – На конюшне работаю.

– А вот и нет. Завтра День Азурека.

Вероника удивленно моргнула. Попав сюда, она совсем потеряла счет времени. День Азурека – он же день летнего солнцестояния, самый длинный день в году – широко отмечался и в империи. Это был единственный день в году, когда Вал брала Веронику в город, и они гуляли, заглядываясь на лицедеев и порой даже покупая сладости у лоточников. Громче всего гуляли в Аура-Нове. До Войны крови праздник посещали король с королевой: они горстями бросали в толпу монеты, а ночью их фениксы показывали в небе огненное представление.

– А, и верно, – вспомнила она. По праздникам ведь не работают. – Что предлагаешь?

– На площадке никого не будет. Она весь день в нашем распоряжении. – Сердце у Вероники забилось чаще, но больно уж это походило на подачку.

– Тебе неохота тратить день в компании друзей… других учеников? – намекнула она.

Тристан слегка пожал плечами:

– Мы с ними и так каждый день видимся, к тому же вечером предстоит пир.

Вероника кивнула, и они засобирались.

– И потом, ты тоже мой друг, Ник, – добавил Тристан, ведя ее назад в поселок.

– Правда? – спросила Вероника, и в горле отчего-то встал комок. Слово «дружба» она всегда воспринимала настороженно, ведь для нее это было нечто несбыточное. Раз или два она пробовала заводить друзей, бегая по извилистым мостовым Теснины с другими босоногими ребятишками или делясь скудной едой с мелкими попрошайками из соседнего района Брошенных, в котором располагались приюты. Неважно, кто это был, Вал рубила отношения на корню и сразу гнала других детей прочь, выхватывая еду из рук беспризорников.

– Они грязное отребье, – говорила она. Или: – Накормишь раз – вовек не отстанут.

Вероника смотрела на рванье, в котором ходила, и озадаченно думала: чем же они с сестрой лучше других? И что такого плохого в том, чтобы накормить соседа больше, чем один раз?

Вероника понимала, что они с Тристаном не просто помогают друг другу тренироваться, но от грызни к совместному веселью и неловким моментам они перешли очень уж быстро. Она не поспевала. Да и что такое дружба? У нее всегда была только Вал, но когда в ее жизни появилась Ксепира – а теперь и Тристан, – она поняла, что одной сестры ей совсем не хватало. Дружба и семья – не одно и то же. Есть разница между людьми, которыми ты сам себя окружаешь, и теми, с кем приходится жить, нравятся они тебе или нет.

Как и Ксепира когда-то, Тристан сам выбрал Веронику.

– Ну конечно, – сказал он, толкая ее плечом. – Даже больше, чем друг… ну, то есть, – он нервно хохотнул, осознав, что его могут не так понять, – ты мне близкий друг. Ближе подмастерьев.

Вероника улыбнулась ему. На душе у нее было легче легкого. Они вдвоем шли через поселок, а в небе над ними парил Рекс. Вероника задрала голову и посмотрела, как по телу феникса мягко пробегают золотистые волны огня.

– Не понимаю, как ты разлучаешься с ним, хотя бы и на ночь, – вслух подумала она. Фениксы пусть и обитали тут же, в Гнезде, но ученики жили в казармах вроде бараков для слуг. Собственные узы Вероники и Ксепиры были наполнены яростной первозданной силой, и сама мысль, что между ними встанут горы камня и дома́, причиняла бы страдания… Хотя и они показались бы мелочью по сравнению с тем, что случилось.

Тристан поднял на нее взгляд:

– Поначалу приходилось тяжело, да, пока узы еще были хрупки. Но сейчас мы крепко связаны с Рексом и расстояние не помеха.

Рекс согласно заклекотал, продолжая непринужденно парить в вышине.

Ксепиры с ней больше не было, но Вероника ощущала остатки разорванных уз, словно боль от сломанной кости. И чем дольше она старалась не обращать на них внимание, тем больнее становилось.

– Хотя было бы здорово перебраться в Гнездо, к мастерам – они там и спят. Гнездо вырезали в скале столетия назад. Все это, – Тристан широким жестом руки обвел поселок и окружающую его стену, – возвели недавно. Поселок вырос на Паломничьем тракте, но тут в основном стояли лавки с идолами фениксов, оберегами из перьев и прочим хламом для досужих странников. Как началась Война крови, его покинули, так что, когда мы сюда перебрались два года назад, пришлось все заново отстраивать. Мы возвели стену, конюшни и все, что в пределах твердыни, – новое. Пещеры внутри Гнезда уходят под самую крепость и тянутся вглубь горы. Какие-то проходы обвалились, но мы их расчистили.

– Должно быть, они прекрасны, – сказала Вероника, всем сердцем желая в один день стать частью этого мира, истории о защитниках ее народа.

Тристан присмотрелся к ней, и Вероника испугалась: уж не выдала ли она себя чем-то. Впрочем, волноваться не стоило.

– Все так, – тихо подтвердил Тристан и добавил: – Я покажу.

Глава 25

Тристан

Мы были как день и ночь, как луна и солнце – тьма и свет. Друг без друга мы были ничто.

Когда они приблизились к резной арке, ведущей в Гнездо, Рекс заложил широкую дугу и красочно спикировал в темноту за проходом.

В горящих, округлившихся глазах Ника читалось неприкрытое восхищение.

«Показушник», – мысленно сказал Тристан Рексу, ощутив через узы самодовольство питомца.

Глядя на Ника, Тристан вспоминал себя в самом начале: как впервые увидел отцовского феникса, каким ничтожным ощутил себя перед великим Максимианом, как благоговел – и, конечно же, ужасался – при виде пламени, что шипело и потрескивало в его сверкающих перьях. При мысли, что отец парил в небе на этаком поразительном создании, сердце переполнялось восхищением. С того самого дня Тристан не желал ничего, кроме как стать наездником.

Сколько он ни просил отца, тот упорно не желал рассказывать о себе, вспоминать что-либо. Для него быть наездником значило исполнять еще один долг: управлять Гнездом и вернуть то, что причиталось семье, и утраченное после войны.

Стыдился Тристан изгнания, но никак не того, что они утратили положение и состояние. Стыдился он отца. Кассиан предал дело и согласился выдать сторонников, соратников, лишь бы сохранить обожаемый пост губернатора. Он хотел перейти на сторону тех самых людей, что стремились сжить наездников со свету.

Тех, кто убил мать Тристана.

Тристан ее почти не помнил, и если бы не рассказы отца да обрывочные образы в памяти: косицы, жемчужный смех – он совсем позабыл бы ее. Когда он был моложе, ему говорили, что в нем живет ее дух. Теперь же он боялся, что все больше походит на отца: становится таким же холодным и расчетливым, сосредотачиваясь больше на гордости, чем на благе народа.

Но в такие моменты, забывая о собственных устремлениях и не ища отцовского одобрения, Тристан чувствовал себя ближе к матери, и это ему нравилось.

По широким ступеням они поднялись к арке, вырезанной в зазубренном каменном выступе. Резчик высек по краям прохода изображения священных животных: звери извивались, ползали, перекрывая друг друга. Среди них были и кошка Тэйке, и филин Мори, а на самом верху, посередине, раскинул крылья феникс Азурека.

Они вошли внутрь, и перед ними раскинулось Гнездо.

Формой оно напоминало чашу, вырезанную в сердце горы. Тристан видел в нем амфитеатр: внизу – плоская сцена и от нее ярусами расходятся ряды-кольца. Сами кольца служили проходами и насестами для фениксов, а вот внизу, на самой сцене помещался каменный внутренний дворик, окольцованный арчатой галереей. Чашу, точно сложенные «домиком» пальцы, окружали глыбы нетесаного камня.

Прямо перед ними уходил вверх каменный столп, как некое основание или платформа. Поверхность была ровная, по ней можно было спокойно ходить, а подпирало ее очередное массивное изображение феникса: дорожка шла вдоль спины птицы, голова служила окончанием выступа, а раскинутые крылья касались стен по обеим сторонам пещеры.

Дав Нику время налюбоваться видом, Тристан объяснил, в чем назначение этого места:

– Видишь ниши вдоль ярусов? Это жилища мастеров. Они месяцами рыскали в тоннелях, искали забытые яйца.

– Нашли хоть одно?

Тристан кивнул:

– Даже несколько. Вот откуда питомцы у большинства учеников. Один или двое пришли со своими, унаследованными, а у троих наездников фениксы были еще до войны: это коммандер, Берик и один из инструкторов, командир второго дозора Фэллон. Когда воевали, он был совсем ребенком.

– Это отсюда у тебя Рекс? – спросил Ник.

Тристан покачал головой:

– Мне яйцо досталось по наследству от родичей матери. Его передавали из поколения в поколение, и оно ждало меня.

Еще никогда Тристан так не боялся, как в ожидании того, вылупится ли феникс из яйца возрастом в несколько поколений: вдруг что-то пойдет не так и он утратит самое ценное из родовых сокровищ? Но опасался зря. Рекс признал его достойным партнером, и Тристан с гордостью оседлал это прекрасное огненное создание.

Пока они озирались, Рекс устроился на уступе поблизости, испуская фонтаны искр. Вокруг, сбиваясь в небольшие кучки, готовились ко сну другие фениксы.

Занято было только два верхних яруса, но Тристан любил воображать, каково тут было несколько веков назад, когда ни одна пещера не пустовала и на каждом ярусе гнездились фениксы.

Ник тем временем устремил свой взор куда-то вниз.

– Там внизу еще фениксы, – сдавленным голосом заметил он. – Их окружает изгородь, забор…

Тристан отвел взгляд.

– Самки, – тяжело произнес он. – Там у нас брачный вольер.

Он взглянул на Ника и тут же пожалел об этом. В глазах друга читались неверие, отвращение, и Тристан ощутил себя грязным, словно вольер – его идея.

– Они ни с кем не связаны, – принялся объяснять он, присаживаясь рядом с аркой. Он устало привалился спиной к холодному камню, и Ник последовал его примеру. – Вот и приходится их держать в неволе, чтобы не улетели. Наездники пытаются заставить их спариваться с самцами.

Видно было, как огорчили Ника его слова. Да что там, он и сам огорчался. Когда познаешь разум таких умных, сильных и древних созданий, как фениксы, уже не веришь, что можно держать их в неволе, в клетках и принуждать к размножению.

Ник скрестил руки на груди:

– И что, сработало?

Тристан тяжело вздохнул:

– В прошлом году получили яйцо…

– Всего одно?

– Да, одно, – неохотно признал Тристан. Провел рукой по заскорузлым от пота и пыли прядям. – Правда, мы не знаем, может, самка уже носила его, когда попала сюда. Дикая была, ее кое-как заманили в ловушку, а вскоре она уже снесла яйцо. После этого все попытки кончались плачевно.

– Плачевно?

– Самки калечили каждого самца, которого к ним приводили для случки. А когда птицам плохо, сам понимаешь, нам тоже больно, – добавил Тристан, и Ник кивнул, мол, знаю. – Пару месяцев назад одна самка ранила феникса Фэллона. Так он сам потом несколько дней хромал. Самки сильнее и вырастают крупнее самцов.

Нику это, похоже, было приятно слышать.

– То же можно сказать и про, гм, удовольствие, – произнес Тристан, неотрывно глядя себе на колени. Ощутив, как по шее поднимается жар, он вымученно хохотнул и продолжил: – Нам передаются всех их эмоции, и хорошие и дурные. Думаю, если бы фениксы правда спаривались, мы бы это как-то ощутили. Поэтому странно выходит…

Ник испуганно рассмеялся, и Тристан улыбнулся, довольный, что сумел нарушить неловкую тишину.

– В былые времена наездники работали парами, – сказал он, выгибая затекшую спину. Ник следил за ним как бы между делом, совсем не как другие: без пристального внимания отца или смутной симпатии Берика или Морры. Чувства Тристана обострились, плечи расправились. – Охотились, летали в разведку, воевали. Фениксы создавали пары на всю жизнь, и наездники – тоже. Мне кажется, узы смешивались, и выходило так, что наездники соединялись, как и фениксы.

– Как Нефира и Каллиста, – задумчиво пробормотал Ник.

Тристан улыбнулся. Ник наслышан о Первых наездниках, и это хорошо. Их история знала сотни славных пар, но Нефира, первая королева, и Каллиста, ее правая рука, запомнились Тристану лучше прочих. Выходили замуж они по расчету: ради союзов и детей, – но оставались преданными друг другу как никому другому. Не расставались никогда и ни за что: в бою, в мирной жизни и в смерти. Когда Каллиста погибла от стрелы, вскоре за ней последовала и Нефира – из-за разбитого сердца.

– Ну, раз брачный вольер не приносит яиц, отчего же твой отец не обыщет Пиру, не заглянет в заброшенные наблюдательные башни и заставы?

– Так мы искали, – ответил Тристан. Правда, не особо старались. Он это знал, просто им всегда не хватало времени. Империя со дня на день узнает об их существовании, и к приходу врага надо готовиться. Ник открыл было рот – думал, наверное, оспорить обоснованные доводы Тристана, но тот уже и сам устал отстаивать методы отца. Особенно те, с которыми сам не соглашался. – Послушай, Ник, мне это нравится не больше твоего. Но если хочешь стать наездником, нам нужно больше фениксов. А иного способа завести их мы пока не знаем.

Ник молчал. Разговоры о клетках для спаривания явно притупили впечатления от Гнезда. Тристана это расстроило. Он выпустил щупальце магии, поискал Рекса. Убедил его покинуть насест и присоединиться к нему у края выступа в виде феникса. Встал на ноги, а спустя мгновение его примеру, хмурясь, последовал и Ник.

У края цоколя Тристан ощутил порыв теплого ветра – Рекс приближался. Ник подошел как раз в тот момент, когда феникс вынырнул из недр Гнезда. Ветром Тристану взъерошило волосы, и на мгновение у него поплыло перед глазами из-за полос света.

Достигнув свода пещеры, Рекс вспыхнул в полную силу и нырнул обратно. Ник даже испуганно сжался, когда феникс проносился мимо, а потом перегнулся через край яруса – посмотреть, как птица уходит во тьму. Это был элемент из танца в честь солнцестояния – представления, которое Рекс и остальные покажут завтра на празднике.

Рекс снова взмыл под самый свод и по спирали, не угасая, полетел обратно вниз. Как и рассчитывал Тристан, вскоре к нему присоединились собратья: они распушали перья и сыпали искрами. Порой Тристану казалось, что фениксы от природы склонны к ярким представлениям, всегда готовы показать что-нибудь этакое, впечатлить зрителя: особенно им нравилось выписывать в воздухе изящные дуги и ослепительно вспыхивать.

Смотреть сейчас на них было на удивление просто: их огонь был элементом представления, а не смертельной угрозой. Тристан любовался им отстраненно, воспринимая как нечто далекое и неземное, вроде солнца и звезд.

Когда один феникс взмывает в небо и снова падает к земле, это прекрасно. Но когда их полдесятка, это завораживает. Ник ухватил Тристана за руку, глядя, как пламенеющие птицы выписывают в воздухе огненные полукруги и спирали. Позади них в небе висела луна, бледная как кость, бесцветная по сравнению с яркими всполохами фениксов.

Птицы разошлись и будут играть еще какое-то время. Зная это, Тристан ткнул локтем в ребра Ника, но тот наблюдал за танцем, широко распахнув глаза, в которых отражались пламя и искры. Тристан снова сел и прислонился к стене у входа. Ник присоединился к нему, пятясь – чтобы не пропустить и мгновения великолепного зрелища.

При виде улыбки на лице Ника полегчало на душе и у Тристана. Он сам не знал, в чем дело: то ли говорила в нем вина за то, как он обошелся с мальчишкой при первой встрече, то ли это была благодарность за помощь. Впрочем, задумываться не хотелось. Ник просто вытаскивал на поверхность счастливую и жизнерадостную половину Тристана. Какой-то час назад он был готов признать поражение, узнав, что долгожданный пост не светит ему в ближайшее время, однако Ник научил его ценить даже малый успех – шажок в нужном направлении. А до того, стоило Тристану признаться в боязни огня, Ник не стал насмехаться и унижать его. Напротив, глазом не моргнув, перечислил в утешение знаменитых неполноценных наездников, а потом и вовсе научил Тристана приему, который изменил его жизнь.

Их дружба – это, конечно, не праздник. Ник – один из немногих, кроме отца, кто упрекает Тристана в заносчивости и несдержанности. Зато, в отличие от того же отца, готового припомнить Тристану любую ошибку, Ник зла не держит. Начало дружбы выдалось не самое гладкое, но Ник всегда был рядом, преданный и верный помощник там, где не на кого опереться. Он был талантливее прочих подмастерьев, но в то же время еще не стал мастером. Застрял где-то посередине, и ему приходится тяжко.

Глядя на Ника, Тристан заражался его неутомимой надеждой: вера Ника в Тристана заставила самого Тристана поверить в себя. Захотелось стать тем, кого в нем видел Ник, и поэтому он должен быть всегда рядом – напоминать об этом.

Тристан уже не обойдется без Ника, потому что только с ним он становится самим собой.

Они следили за фениксами в ночном небе, и в какой-то момент Ник уронил голову Тристану на плечо. Тогда Тристан расслабился и сам прислонился затылком к грубо стесанной стене.

Фениксы наконец закончили танцевать и вернулись на насесты. Ночная тьма сгустилась. Оставался один только Рекс, но вот и он в последней вспышке света ушел в темноту.

Перед тем как встать, Тристан пожелал ему доброй ночи и поблагодарил. Ник крепко спал, безвольно привалившись к стене. Тристан поддел его ногой, потом осторожно потряс за плечо, но все тщетно. Ник буквально лучился жизнью и энергией, во всем шел до конца, а жить иначе не смог бы, наверное, при всем желании. Даже устав, он продолжал бежать, пока не подгибались ноги, а уж когда говорил о фениксах, наездниках и анимагии, его лицо светилось.

Он даже сном забывался, совершенно отстраняясь от мира. Спутанные черные волосы стояли дыбом, рот чуть приоткрылся.

Усмехнувшись, Тристан поднял его на руки и понес назад в крепость. Странно было прижимать его к себе, уткнувшегося лицом в грудь Тристану. В бараках для слуг Тристан с облегчением избавился от ноши, но вместе с тем, когда нагретой Ником груди коснулся прохладный ветерок, испытал чувство опустошенности, будто лишился чего-то важного.

Надо было сразу рассказать Нику о яйцах, но Тристан боялся, что Ник может уйти, и эта мысль приводила его в уныние. Должен быть выход. Если придется, Тристан лично отправится на поиски яиц. В прошлый раз, стоило ослушаться отцовского приказа, его нагрузили дополнительными занятиями с Ником, а до того Тристан нашел Ника заблудившимся в глуши… И оба раза принесли удачу, которой он не ждал.

Так может, новая вольность обернется еще большей удачей?

Ника возьмут в подмастерья, а Тристана сделают командиром дозора. Когда придет время выбирать себе помощника, Ник возглавит список кандидатов.

Глава 26

Вероника

Вместе мы стали бы неудержимы.

Проснулась Вероника резко. Увидев над собой деревянный потолок, она не сразу сообразила, где находится. Прищурившись, вгляделась в темноту: вокруг ряды гамаков, – это бараки для слуг. Мало-помалу она вспомнила вчерашний вечер: вырезанное в скале Гнездо, пылающие фениксы… и Тристан.

Должно быть, она заснула, а Тристан… о Аксура! Он что, принес ее сюда и уложил в постель?

Щеки запылали. Вероника сама не могла понять, что испытала: не то ужас, не то радость. Спасибо Тристану, что не стал будить, но такая доброта пугала. Вероника не хотела нуждаться в ней. Она хотела быть равной Тристану, как бы несбыточно это ни звучало. Пусть он и называет ее другом, между ними большая пропасть: Тристан – старше, сильнее, опытнее, а она – младше, слабее и совсем новенькая в лагере. Тристан – сын коммандера и однажды унаследует пост. А она… она никто. Даже не ученик. Точно такое же неравенство царило и в отношениях с Вал, а Вероника больше не хотела никому быть обязанной.

Запустив руку в карман, она нащупала там браслет из волос, потеребила бусины.

В Гнезде оказалось одновременно лучше и хуже, чем она ожидала. Оно воплощало в себе красоту и историю, здесь живо ощущалась магия, которую, казалось, впитали сами камни. И в то же время в воздухе витало тревожное ощущение неправильности.

Брачные вольеры.

Такого она даже вообразить не могла. Она-то думала, что если нужны новые яйца, их ищут, а не принуждают самок к размножению. Чувство вины грызло изнутри, как будто и Вероника была как-то причастна к пленению самок. Оказывается, все то время, что она провела здесь, где-то в тайнике держали пленных фениксов. И как люди вроде Морры мирятся с этим?

Вал говорила, что брачные ритуалы фениксов – глубочайшая тайна, и древние наездники о них почти не знали. Фениксы обычно размножались и откладывали яйца вдали от глаз посторонних, вот почему до сих пор по всей горе находились тайные кладки. Нетронутые веками, они ждали своего дня, когда птенцам помогут вылупиться. Намеренно прятать яйца фениксов стали только в последние пятьдесят лет владычества империи. Выводить птенцов стало опасно еще до Войны крови: разница между анимагами и обычными людьми с каждым годом ощущалась отчетливей.

Наездники всегда олицетворяли силу и мощь империи – ту, что объединяла меньшие королевства, охраняя мир и покой подданных. Правда, никто не знал, кому и чему они на самом деле преданы. В самом начале на троне всегда восседали наездницы. Сперва – Элизия Эшфайр, Миротворица, затем ее дочь Эллодия. С тех пор ее дочери и сыновья долго сменяли друг друга, потому что когда пирейцы покорили долину, они поклялись уважать и соблюдать обычаи ее народа. И вот уже наследником считался старший отпрыск, невзирая на пол, а не старшая дочь, как то было принято в пирейской культуре, или старший сын, как было принято в большинстве маленьких королевств. Корона процветала, и десятилетиями золотой трон занимал наездник – неважно, мужчина или женщина.

Если же, как это было с королем Геллундом, наследник не обладал даром магии, то живо заключался брак с кем-нибудь одаренным, лишь бы сохранить магию в королевском роду и задобрить сторонников-анимагов. А пока тот же король Геллунд не женился на королеве Гении по прозванию Воевода, этой воинственной и свирепой наезднице, прочие Укротители, бывало, открыто не подчинялись правителю. А все потому, что преданы они были коммандеру, пост которого часто занимал губернатор их провинции. Вот и вышло так, что когда король Геллунд приказал расквартированным в Ферро войскам лететь в Южную Арборию и разобраться с бандитами, державшими провинцию в страхе, коммандер попросту не послушал его. Брак Геллунда и Гении расставил все по местам, но не все губернаторы и политики в империи забыли, что наездники верны не столько королю, сколько своим соплеменникам.

К тому времени как родились Авалькира и Ферония, война между ними уже была предопределена. Обделенные магическим даром узнавали себя в Феронии, поддержанной советниками, купцами и губернаторами, в чьих жилах не текла волшебная кровь. А наездники, разумеется, встали на сторону Авалькиры, соплеменницы и дочери прославленной воительницы – правда, это не принесло ей политической поддержки. К тому же силы наездников были куда меньше растущей имперской армии, укомплектованной пехотинцами-призывниками. Тогда-то яйца и стали очень ценными, их начали прятать, скрывать от чужих глаз.

При мысли о запертых в клетке и принуждаемых к размножению величественных птицах Вероника вздрогнула. Это все равно как посадить в клетку и заставить плодиться людей. Фениксы – это вам не обычные животные; они и без связи с людьми очень умны, наделены собственной могущественной магией. Но есть ли у нее шанс получить яйцо без феникса в клетке? Даже больше: есть ли шансы у наездников пополнить ряды, если не будет больше яиц?

Если бы не злоба и деспотичность Вал, Вероника пришла бы в Гнездо со своим фениксом. Встретила Тристана как Вероника, занималась с ним и с подмастерьями. Даже отставая от Тристана поначалу, она быстро наверстала бы упущенное. Обучила его всему, что знает об анимагии, а он ее – верховой езде и стрельбе из лука. И вскоре они парили бы в небе как равные: наездники, воины, друзья.

* * *

Когда позднее тем же утром она пришла на тренировочную площадку, Тристан ждал ее, облокотившись о бочку с учебным оружием, облаченный в облегающую форму.

Он уже хотел ее поприветствовать, но Вероника перебила его, не в силах держать это в себе:

– Спасибо, что вчера, э-э, отнес меня в постель.

Тристан опешил, потом застенчиво улыбнулся. На щеках едва заметно проступили ямочки.

– Не стоит, – ответил он, протягивая ей изогнутый лук, с которым она занималась накануне.

После нескольких попыток Вероника дрожащими руками надела-таки тетиву, и они направились к мишеням. Стрельбище приткнулось в углу между стенами крепости, огражденное с двух сторон деревянным забором. У основания стены выстроились мишени, остальную часть площадки занимали покрытые песком участки для поединков и соломенные манекены. Рядом с мишенями стоял деревянный сарай, в котором ненадолго скрылся Тристан. Спустя несколько минут он вернулся с двумя колчанами стрел в руках и длинным луком.

– Я тоже позанимаюсь, – ответил он на немой вопрос Вероники. – Не переживай. Если потребуется помощь, я в твоем распоряжении.

Вероника даже немного успокоилась, что Тристан и себе уделит время, а не станет возиться только с ней весь день. Она вновь ощутила, насколько они неравны.

В дальнем углу двора показались несколько слуг, а с ними и Андерс, Летам и еще несколько подмастерьев. Они смеялись и что-то оживленно обсуждали. Тристан обернулся. Когда ему помахали и позвали к себе, он отрицательно мотнул головой и показал лук.

– Точно не хочешь пойти с ними? – спросила Вероника, глядя на лук, а не в лицо Тристану. По-настоящему отметить день солнечного солнцестояния тут они не могли – последнее, что им надо, так это привлечь внимание, но коммандер разрешил небольшой группе селян из Петратека и Монтасента прийти и поучаствовать. Видно, слуги и ремесленники в Гнезде большей частью происходили именно из этих деревень, как и некоторые из наездников.

Гости принесли на продажу поделки, наряды, украшения, участвовали в играх на плато, где обычно располагалась полоса препятствий. Позднее в трапезной, под музыку все насладятся пиром. И уже в самом конце вечера в небо поднимутся фениксы.

Тристан приблизился, и Вероника, увидев его ноги, подняла наконец взгляд. Тристан хмурился.

– Я же говорил, что не хочу идти с ними. Мы с тобой договорились, что вместе как следует постреляем по мишеням и поупражняемся во владении оружием.

Вероника молча кивнула.

– Тебя что-то тревожит, Ник? – спросил Тристан, опираясь на длинный лук. – Не хочешь заниматься?

Вероника никак могла найти подходящие слова:

– Да нет же, хочу! Просто… я ведь никогда смогу отплатить тебе за помощь.

Тристан некоторое время молча смотрел на нее. В лучах утреннего солнца его лицо подернулось тепло-коричневой с золотистым оттенком дымкой.

– Так я и не прошу об этом. К тому же, если бы не ты, коммандер вообще никогда не назначил бы меня командиром дозора.

– Но в конце концов ты всего добился сам, – напомнила Вероника. – А то, что ты даешь мне… шанс стать наездником… для меня это неоплатный долг. У меня ничего нет.

– Ник, мы ведь друзья, сам знаешь. А дружба не о том, к тому же у нас обоих впереди еще долгий путь. Я еще не командир дозора, а ты – не подмастерье. Так что хорош болтать, покажи, на что способен.

Он мотнул головой в сторону мишеней, и Вероника, неохотно улыбнувшись, подчинилась.

Все утро они упражнялись в стрельбе, начав с крупных мишеней для новичков, постепенно переходя к более мелким – для опытных. Ноющие от боли мышцы сводило, но Вероника, похоже, приноровилась. Тристан стоял дальше, ведь длинный лук бил с большей дистанции, чем ее маленький и изогнутый.

Когда пришло время обеда, Тристан принес из трапезной кувшин воды и корзинку с фруктами, хлебом и сыром.

Днем, когда тени уже вытянулись, они собирались закончить занятия, но тут за пределами тренировочной площадки раздался шум. У входа в крепость столпились люди.

– А вот и менестрели, – широко улыбнулся Тристан.

Петратек и Монтасент присылали не только художников, ремесленников и гуляк, но и труппу лицедеев: менестрелей и кукловодов. Обряженные в цветастые куртки и яркие платки, они принесли с собой инструменты и кукол в промасленных сумках и запечатанных ящиках. Их тепло встретили и проводили в трапезную, где они выгрузили свое добро. При виде свисающей из ящика Принцессы-жемчужинки какая-то девчушка аж завопила от восторга. Остальные принялись просить о любимых песнях и историях.

Одна из фигур в ярком платке обернулась, и из-под головного убора вдруг выбилась прядь рыжих волос, сплетенных в косу и унизанных бусинами. Вероника разглядела мерцающую на солнечном свету ракушку.

И сердце чуть не остановилось.

Фигура медленно, будто учуяв Веронику, подняла голову. Ее темные глаза встретились с взглядом Вероники, и у той отхлынула кровь от лица.

Вал.

* * *

29 день 3 месяца, 169 г.п.и.

Ферония!

Ты меня вынудила. Чем дольше молчишь, тем сильней напряжение. Думаешь, за стенами крепости тебе ничего не грозит? Думаешь, победа уже твоя?

Жди меня, ксе Ония. И готовься.

– A

Глава 27

Сэв

Но порознь мы стали бледным и слабым подобием самих себя. Как же они ликовали, разделив нас.

– Я все сделаю.

Стоило произнести эти слова, и они уже не умолкали, звеня в голове Сэва. Словно от их звука перевернулся мир. В следующие несколько дней Сэв занимался делами по службе, ел, спал, а они все звучали и звучали у него в голове.

Стоило вызваться добровольцем, и Трикс блаженно заулыбалась. По ее лицу Сэв догадался, что она ждала этого и что все остальное – блеф. Отчего-то это не тревожило его так, как встревожило бы прежде. Сэв столько лет страдал, плывя по течению, и только теперь сделался полноправным участником событий, что разворачивались вокруг него. Наконец будет повод родителям гордиться им. От этой мысли поступь Сэва делалась легче, а мысли беззаботнее.

Правда, узнав детали плана Трикс, Сэв осознал, что придется заплатить свою цену. Ему предстояло убить, предать сослуживцев. Эта мысль не приносила ему радости, хотя армии он верен не был. Почти всю жизнь он был предан только себе. Но став солдатом, он предал родителей и то, за что они бились, а если кто и заслуживал его преданности, так это они. Теперь он любой ценой должен служить делу наездников.

Когда Трикс решит, что время пришло, повара и повинники отравят еду и питье. Подмешают в них ядовитое горное растение огнецвет. Ни капитан Белден, ни его люди о его цветах не знали, зато невидимая армия Трикс собирала их по пути. Всюду на склонах стояли рощицы деревьев огнецвета: с узловатых кривых ветвей подобно каплям крови свисали жирные красные лепестки.

– Так чего же ты ждешь? – спросил как-то ночью Сэв. Приметив пирафлору, он сорвал с ее ветки ярко-красный цветок. – Огнецветы повсюду. Почему бы не отравить солдат сейчас, пока нас не раскрыли?

– Они, – сказала Трикс, забирая у него цветок, – столь же ядовиты, как и черная каша. То есть опасны, но не очень.

Произнеся это, она отправила цветок себе в рот. Сэв вытаращился на нее, а Трикс ответила широкой шаловливой улыбкой.

– Стальное чрево, – пояснила она и пошла дальше.

– То есть нужно время, чтобы приготовить из цветов яд. Смертельный яд.

Трикс кивнула:

– Их надо сварить, высушить и мелко-мелко перемолоть. Все это надо делать после дневных работ, так чтобы капитан не увидел. Ну и сам момент надо выбрать тщательно. Вы, служивые, не всегда собираетесь в одном месте: кто-то впереди на разведке, кто-то на охоте, кто-то уходит на встречу с соглядатаями или покупать лам. Поспешим – и отравим слишком мало солдат, а те, что вернутся, воздадут нам клинками.

Об этом Сэв как-то не задумывался. Задача Трикс внезапно показалась невыполнимой.

– И когда же?

– Возможность одна: когда в лагере будут все, когда никого не вышлют в дозор и не отправят на охоту. Ночь перед атакой. Надо, чтобы все собрались в лагере, потому что утвердят план нападения, людей распределят по позициям и станут готовиться к мощному удару. Вот тогда-то мы и ударим сами. По главному лагерю и…

– Еще один по часовым, наблюдающим за периметром, – закончил за нее Сэв, догадавшись наконец, чего ждут от него. Трикс была свято уверена, что получится одним махом устранить большинство солдат, включая самого капитана Белдена, с которым она намеревалась разобраться лично. Однако всегда оставались еще пятеро на часах, вдоль границ лагеря. А то и больше, смотря где отряд останавливался.

У Сэва же невероятная память, у него доступ к служебному расписанию и к ламам. Он просто идеально подходит для того, чтобы отравить личные запасы воды часовых – еще до того, как те заступят на пост. Огнецвета было не очень много, и, разумеется, не хотелось бы зря тратить лишние припасы. Они пригодятся другим повинникам, поварам и всем, кто примет сторону Трикс, если отравление окажется успешным и настанет пора уходить прочь. Кто-то двинет назад к подножью горы, но большинство наверняка будет искать убежища в Пире, свободной от повинностей и империи, чтобы начать новую жизнь. Сэв отправится в Хиллсбридж, к тому, что осталось от родного дома и фермы. Он не знал только, куда пойдет Трикс. И Кейд.

Как бы Сэв ни ломал голову, понять повинника не получалось: ему вроде и претило, что Сэв остался с ними, но в то же время именно он не позволил Трикс прогнать Сэва, доказывая, что тот нужен их делу. Бессмыслица какая-то.

Сэв видел Кейда только по ночам, когда они встречались с Трикс, чтобы обсудить задуманное и выработать стратегию. Отстраненный, Кейд постоянно хмурился, а порой и вовсе не приходил.

– Ты служила при ней генералом? – спросил Сэв у Трикс спустя несколько ночей после того, как она посвятила его в свой план. Они сидели вдвоем у тусклого огня. Время было позднее, и в лагере все, кроме часовых, спали. Кейда нигде не было видно.

Отряд встал лагерем в глубоком ущелье, окруженном со всех сторон острыми пиками, за которыми скрывалось небо. Тут и там в беспорядке, будто бы разбросанные небрежной рукой бога, теснились груды валунов. На западном краю лагеря земля резко обрывалась, отчего казалось, что камни замерли на самой кромке какого-нибудь карниза, и стоит хорошенько дунуть ветру, как их сметет вниз.

К счастью, костерок свой они развели под одним из валунов, подальше от обрыва, чтобы их не заметили из лагеря.

– Нет… боец из меня никудышный. Королеве я служила иначе, не так заметно.

Сэв задумчиво посмотрел на нее:

– Ты говорила, что долгое время от тебя требовалось выведывать разное, – начал рассуждать он вслух, – и что ты советовала Авалькире Эшфайр. Еще прежде ты намекнула, что известность убила бы весь смысл того, чем ты занималась на войне. Взять все это, прибавить знание ядов… Ты была шпионкой, угадал?

Внезапно ответ показался ему очевидным: Трикс все планирует, угрозами склоняет на свою сторону и постоянно говорит, что знания – это власть. Трикс ухаживала за почтовыми голубями капитана Белдена, и Сэв подозревал, что, прежде чем рассылать депеши, они их читает. Теперь понятно, как она узнала, что капитан получает донесения от доносчиков высоко в горах.

– Я работала с тайнами, – сказала Трикс, подтверждая догадку Сэва, пусть и не прямо. – Моя жизнь началась в трущобах Аура-Новы, и их печать останется на мне до конца жизни, как и на тебе. Тогда еще вступить в ряды имперской армии было честью, а не принуждением. Кормежка, крыша над головой и работа… а уж пробиться в ряды наездников считалось очень почетным. Меня чуть не выгнали из тренировочного лагеря, – хихикнула она, вороша палкой угольки. – Но способности работать с шифрами, закономерностями и головоломками делали меня особенной. Хвала служению Хели, богине здоровья и врачевания, я умела писать и смогла применить познания в травах и снадобьях. Моя королева увидела во мне потенциал и возвысила до личной помощницы. Война имеет привычку делать из обычных людей героев.

– Или дураков, – обронил, не думая, Сэв.

Трикс в голос расхохоталась:

– Так ведь зачастую это одно и то же. Именно поэтому ты мне и нужен, Сэвро: анимаг, солдат и простой вор. Герои полезны, но и мы тоже. Люди вроде нас не обласканы славой, – сказала она, и жесткие черты ее лица чуть смягчились. – Сплошные обманы, нашептанные тайны и секретные поручения. Зато мы полезны. Вот что имеет значение в конце концов. Приноси пользу, парень, и тебе не придется думать о положении в этом мире. Пойми, что удается тебе лучше всего, и пользуйся этим. Если ты хитер, так хитри. Если лживый – лги. А если ты свиреп как южный ветер и коварен как дева смерти, то что ж… – Она пожала плечами, широко разведя руки, и Сэв фыркнул.

Впрочем, слова Трикс произвели на него впечатление. Выходит, не такой уж он и пропащий.

– Тебе известно что-нибудь о доносчике капитана? – спросил Сэв. Мысли о нем не шли из головы с тех самых пор, как Трикс впервые рассказала о встречах Белдена. Сэв невольно задавался вопросом: кто же продаст собственный народ? Что этот человек теряет и что обретет?

– Немного, – помрачнев, призналась Трикс. – С тех пор, как мы покинули столицу, мне не удавалось перехватить ни одного письма. Так что понятия не имею, как прошла встреча с доносчиком в окрестностях Вайле и по-прежнему ли он еще в игре. Вот почему мы должны сорвать план Белдена: нельзя допустить битвы. Возможности и связи у меня не те, что прежде, и слепые пятна меня донимают.

Она погрузилась в нелегкие раздумья, и Сэв попытался сменить тему:

– А какая она была, Авалькира Эшфайр?

Поначалу вопрос сильно удивил Трикс, но, подумав немного, она ответила:

– Она была… грозная. Авалькире Эшфайр не нужна была корона из металла и каменьев, королевой она была рождена. Никакое золото не изменило бы этого. В империи ее прозвали Некоронованной, хотели лишить ее притязаний на трон, однако так просто от нее было не избавиться. Она была безжалостным воином и бесстрашным предводителем. Никогда еще не видела такого прирожденного наездника. Как она рассекала пепел и пламя! Ее полет был поэзией.

Трикс выпростала руку и очертила ей в воздухе петли, точно ее ладонь была фениксом, скользящим на ветру. Уронив руку, она продолжила:

– Скоро мы восстановим былую славу, и наш народ будет в безопасности. Если увижу их своими глазами, значит, не зря прожила свои годы.

– Ты про наездников?

– Да. Они… Уверена, среди них еще остались друзья и любимые. Только это – да и преданность моей королеве – меня и поддерживает.

– А как она пала? – Сэв откинулся назад и вытянул ноги, подставляя их теплу огня. – У нее же были наездники, элита имперской армии, и поддержка Пиры и Ферро.

Поговаривали, будто Стель вступила в сговор против Авалькиры, вложив все силы и средства в Феронию, дочь стеллийки. Губернатор Ферро, наездник, поддержал притязания на трон Авалькиры, а вот губернаторы Южной и Северной Арбории предпочли вообще не вмешиваться.

– Ее целеустремленность граничила с помешательством, она грезила отмщением. Авалькира принимала поспешные решения и рисковала людьми. Все силы отправила в Аура-Нову на Последнее сражение, оставив без защиты семьи наездников и союзников, не обладавших даром. Она решила: все или ничего. Компромиссы не для нее.

Палочкой Трикс наскоро начертила на земле карту империи, поделенную на провинции: Ферро, Стель, Северная и Южная Арбория. В центре поставила букву А, обозначив ею Аура-Нову, столицу и ее собственный, обособленный район. Аура-Нову возвели на нейтральной земле, чтобы ни одной из провинций не дать преимущества, и правил в городе совет, а не один из губернаторов.

– Их загнали в угол, – пояснила Трикс, крестиками обозначая позиции наездников, а ноликами – пехоту и конницу империи. – Когда Авалькира двинула войска на Гнездо, силы империи сомкнулись вокруг них, отрезав пути к отступлению. Они могли бы и улететь, но империя окружила город катапультами. К тому же… Авалькира ни за что не сдалась бы. Приняв бой на земле империи, мы вынуждены были сражаться на их условиях, на их поле, как говорится. Авалькиру вынудили покинуть столицу и обосноваться в Пире, но все знали, что она хочет вернуть Гнездо. Генералы Феронии воспользовались этим и поджидали ее.

Наездники хороши на открытых пространствах, на возвышенностях, а не в тесных городах. Наездникам нужен простор: небольшой отряд несется вперед, выпуская стрелы, а потом разворачивается по дуге и летит назад. На узких улицах такой маневр не пройдет: на земле у лучников было много удобных укрытий, они стреляли по нам из окон верхних этажей. Аура-Нова почти вся построена из камня, но все же город полыхал. Горело все, что могло гореть: дома, деревья, плоть… с неба сыпался пепел, устилая улицы точно редкий зимний снег. К счастью для бедняков, ютившихся в деревянных клоповниках и дешевых, обветшалых кухнях, битва почти полностью развернулась на Скале.

Скала – это каменный выступ, на котором стоит Гнездо, королевский дворец, где жили правители с тех пор, как королева Элизия Миротворица построила его и основала империю. Говорят, Элизия выбрала именно этот каменный выступ, потому что он напоминал о покинутом доме на вершине Пирмонта. Вокруг дворца – там, где поверхность ровнее, – выросли общественные здания, суды и храмовый район. В Восточной части Скалы, откуда открывался вид на бухту и Персты, пронизывающие город, располагалась Мраморная улица, на которой стояли роскошные дома провинциальных губернаторов, гостящих в столице, зажиточных купцов и прочих важных людей.

Мраморная улица погибла в битве, и все четырнадцать лет, что Сэв провел в столице, ее отстраивали заново.

– На Скале же война и закончилась. Они погибли, как и родились, вместе, – продолжала Трикс.

– Кто – они? – спросил Сэв.

– Принцессы, наследницы Эшфайр. Они были ложными сестрами, знаешь ли. Теневыми близнецами. Родственницами, рожденными с разницей в мгновение, от одного отца, но разных матерей. Так возникает некая связь, узы, превосходящие по силе кровные. Мать Авалькиры была королевой, наездницей из древнего пирейского рода, и умерла родами, а мать сестры – зажиточной стеллийской невестой, на которой король женился, потеряв супругу. И пусть Авалькира стала первым законным ребенком короля, его второй брак сделал законной и Феронию. Ну и конечно же никто не знал, которая из принцесс родилась первой. Король, старый дурень, так и не назвал наследницу, и девочек стравливали с самого первого дня. Впрочем, Авалькира любила сестру, но такие сильные чувства обращаются сильной ненавистью. А ненависть выигрывает войны. – Трикс помолчала. – Обычно. На самом деле ни одна из сестер в войне не победила. Феникс Авалькиры, Никс, был сильно ранен. Я из окна башни видела, как наездница вместе с птицей рухнули с небес. Упали на обломки у внешних стен Гнезда. Почти сразу же пламя объяло их обоих.

Голос Трикс сделался хриплым, и она откашлялась, прежде чем продолжить:

– Наезднику пламя его феникса нипочем, это да, но лишь до тех пор, пока феникс жив и защищает его. Что до Феронии, так эта дуреха покинула горницу и отправилась искать сестру: кто-то говорит, чтобы помириться или даже сдаться, – и схлопотала стрелу, бродя по стенам крепости. Представь, ее принесли ко мне, – сказала Трикс, и Сэв аж выпрямился. Он и не думал, что Трикс была так близка к принцессам. Он-то думал, что она как шпион следила за одной из них из тени.

– О да, я была помощницей лекаря в Гнезде, и уж конечно все обученные врачеванию в тот день оказались за стенами дворца. И вот мне принесли умирающую принцессу и потребовали чуда. – Трикс вздохнула. – Стрела попала в грудь и прошла навылет. С такой раной никого уже не спасти, однако я сделала все, что было в моих силах… Для всех принцессы – это опытные политики, каждую их ошибку и неверный шаг пристально разбирают. Но когда я смотрела на нее, умирающую у меня на столе… я видела девочку, которой еще не сравнялось и восемнадцати, одинокую и напуганную.

Самому Сэву сравнялось восемнадцать, и суд счел его достаточно взрослым, чтобы отправить в наказание за преступление служить, а не погибать в трудовом лагере. В свои годы он еле справлялся со своей жизнью и с трудом мог представить, каково это – нести на плечах ответственность за целую империю.

Взгляд Трикс сделался туманным, словно она заново, в памяти проживала это событие. Вынырнув из задумчивости, она поворошила угли.

– И вот мы остались без принцесс, без короля и королевы. Губернаторы, как встарь, грызутся и спорят за малейший клочок власти и контроля. Прошло шестнадцать лет, а они все никак не проголосуют за следующего монарха. Те, кто поосторожнее, опасаются гражданской войны, те, кто голоден до власти, ждут своего часа. Их провинциальные армии только-только входят в полную силу, восстановившись, и рано или поздно кто-нибудь сделает ход – захватит власть, которая только того и ждет.

– Думаешь, это получится у наездников? Снова усадить кого-то на трон? – спросил Сэв.

Трикс, как будто удивленная вопросом, резко посмотрела на него темными, как две лужицы тени, глазами.

– Если честно, я даже не знаю, какие у них цели. Прячутся себе в горах. Но да, я верю, что однажды они могли бы снова усадить на трон королеву-наездницу.

Могли бы? А разве не должны? Сэв предпочел не спрашивать. Уж конечно это повлечет больше войн, и вряд ли борьба того стоит… Наездники вернутся, только чтобы снова проиграть.

– А что… стало с твоим фениксом? – нерешительно спросил Сэв. Явно ничего хорошего, но любопытство взяло верх.

Глядя на слабое пламя, отбрасывающее золотистые тени лишь на нижнюю половину ее лица, Трикс сказала:

– Ее звали Беллатрикс.

«Мне бы хотелось зваться Трикс…» Некоторое время старуха молчала, и Сэв решил, что беседа окончена.

– Мы пережили бои в Аура-Нове, – низким голосом начала Трикс, – потому что не участвовали в них. Я уже работала по поручению королевы в Гнезде, нельзя было себя выдавать. Беллатрикс оставалась с молодняком в ставке Авалькиры, на Пирмонте. Разлука давалась тяжело, но, глядя на падающих с неба фениксов, я была благодарна ей. Мне было плохо от собственной трусости, но вместе с тем я радовалась. В последующие дни и недели мы поддерживали восстание. Я оставила пост, но не столицу: городская стража на воротах требовала от всех подорожную. Выходили новые законы. Друзей казнили как предателей. Просто оставаясь в живых, мы превращались в мятежников. Безопасно не было даже в Пире. Авалькира же ничего не оставила, никаких распоряжений на тот случай, если не вернется. Мы остались без предводителя, наши лучшие воины пали или угодили в плен. На границах бесчинствовали разбойники, а анимагов загоняли все дальше в горы. Но мы жили. Она жила.

– Кто жил? Твой феникс?

Трикс на мгновение замерла, и ее лицо исказилось от боли. Потом она отбросила палочку в сторону и ответила:

– Да. Какое-то время она еще была жива. Молила меня бежать вместе с ней. В глушь, где еще могли укрыться люди вроде нас. Но я не могла.

Трикс говорила все быстрее, слова лились с ее губ стремительным потоком:

– У меня перед королевой долг, и работа еще не выполнена. Я раз за разом повторяла это Белле: сиди в укрытии, не то выдашь нас обоих. Когда же она воспротивилась моим словам, я приказала ей, собрав всю волю и магию. Она и тогда не послушала. Упрямая старуха была моя Белла, – с любовью и болью в голосе произнесла Трикс. А затем продолжила резким тоном: – Когда меня наконец вычислили и нашли, то поволокли на городскую площадь. Должна признать, мне стало страшно. Я шпион и всегда была готова к смерти… но столкнуться с ней лицом к лицу как с неизвестным зверем… А увидеть смерть Беллы? Вот к этому я готова не была. Она прилетела ко мне: пылающие крылья, свирепый клекот. Пока на нее накидывали сеть, заставляя приземлиться, сгорело с десяток солдат. Из-за слез я почти ничего не видела. Белла взывала ко мне, и ее ужас отзывался огнем у меня в животе. Я едва успела выкрикнуть ее имя, как одним ударом топора ей отсекли голову. Феникс не воскреснет, если отрубить ему голову. Для него это – окончательная смерть. Кровь была всюду: она шипела, растекаясь по мостовой.

Сэв смотрел на старуху, не в силах прогнать из головы жуткий образ:

– Не знаю, что и сказать.

– Ничего и не говори, – резко ответила Трикс, откашливаясь. – Много лет прошло с того дня. Много воды утекло. Ветер унес пепел.

– Соболезную, Трикс, – произнес наконец Сэв.

– Илития, – поправила Трикс. – Так меня зовут. Ну, или звали. Илития Шэдоухарт. Пора тебе узнать мое имя.

Сэв прочувствовал всю важность и момента, и имени. Тия – как назвалась Трикс вначале – было сокращением от Илитии, а Трикс – от Беллатрикс.

«В имени так много смысла…»

– Соболезную, Илития.

– А знаешь что? Предпочитаю Трикс, – сказала старуха и одарила Сэва одной из своих широких безумных улыбок. Как ни странно, Сэву стало спокойнее.

– Пора, думаю, на боковую, – сказала она и встала, скрипя суставами. – Нет ничего лучше перед сном, чем истории о кровавом прошлом. Приятных снов, Сэвро.

Потрепав напоследок его за плечо, она медленно удалилась к месту своего ночлега. Сэв остался у костерка в одиночестве.

Спать не хотелось совершенно. Он бы не удивился, если бы Трикс и правда считала, что рассказ о войне и правда уместен перед сном, а вот ему так не казалось. Разум кипел, переполненный образами сражений, крови и смерти.

Подкинув в костер хвороста, Сэв стал смотреть, как разгорается огонь.

Он знал, что может и не пережить грядущего, как могут не выжить и Трикс с Кейдом. Но что, если план сработает? Тогда он и остальные обретут свободу. Сэв будет волен идти куда угодно, делать что угодно, ведь не будет солдат, которые потащат его назад под иго империи. Как бы ни прельщала эта мысль, Сэву все же хотелось иметь цель – куда податься, когда все завершится. Чтобы у него были «друзья и любимые», как у Трикс. Теперь, когда он едва-едва познал, что это такое, лишаться этого не хотелось.

– Не спится, солдат?

Сэв прищурился, глядя во тьму, и вот из тени выступил Кейд. Сэв не слышал, как он подошел. Так сколько же он таился во тьме?

– Подслушивал? – укоризненно спросил Сэв, когда Кейд присел на бревно напротив.

– Илития не сказал бы тебе ничего такого, чего я и так не знаю. К тому же я не хотел, чтобы старуха нас перебивала.

Сэв настороженно поерзал на месте. В присутствии Кейда он всегда замыкался.

– Она просит называть ее Трикс.

Кейд фыркнул:

– Просто из вредности. Когда мы только познакомились, она просила звать ее Принцессой-жемчужинкой.

Сэв сам не заметил, как ухмыльнулся, и Кейд ответил ему улыбкой.

– Ты точно выполнишь миссию, солдат? – уже без улыбки спросил повинник. Сцепив пальцы, он смотрел даже не на Сэва, а в огонь.

– Не хочешь, чтобы я участвовал, – заметил Сэв. Это не удивляло, лишь выводило из себя. Он-то думал, что Кейд на его стороне, раз вступился за Сэва после случая с ламой. Думал, что Кейд не хочет разлучаться с ним или просто считает его способности полезными. Однако сейчас Кейд не спешил ничего отрицать. Подобрав брошенную Трикс палочку, Сэв со злостью перемешал угли. Видно, все же ошибся.

– Вообще-то, выбора у тебя нет, – горько произнес он. – А значит, нам с тобой друг от друга никуда не деться.

– Можно еще что-нибудь придумать, – сказал Кейд, пересаживаясь на бревно рядом с Сэвом и подаваясь вперед к огню. – Найти иной способ.

Сэв продолжал слепо тыкать палкой в огонь.

– Я знаю, что оплошал несколько раз, – начал он, стараясь говорить ровно, – но я все сделаю.

– Оплошностей мы себе позволить не можем, солдат. На кону жизни людей.

– Думаешь, я не понимаю?

– Не так глубоко. Ты сознаешь, что отравишь сослуживцев. Посмотришь им в глаза, а в следующий миг вонзишь нож в спину.

Чувство вины изнутри раздирало Сэва, однако он не позволил словам Кейда лишить его уверенности. Да, их задумка просто чудовищна, но иного пути нет. К тому же, если ее не осуществит Сэв, это сделает кто-то иной.

– Почему бы не смотреть на это дело шире? – огрызнулся Сэв.

– Шире? – нахмурился Кейд.

– Ты видишь во мне солдата, но не меня самого.

– А ты посмотрел на это дело шире до того, как стал одним из них? Когда сотни таких, как они, прошлись по твоей ферме?

– Закрой рот, – прорычал Сэв. – Это империя, ее солдаты сделали меня таким. Анимаг-сирота, которому некуда податься и который никому не верит.

Бросив веточку в огонь, он резко вскочил на ноги, перешагнул через бревно и уже хотел было уйти, но Кейд преградил ему путь. Встав с бревна, он сказал:

– Думаешь, один такой с тяжелой жизнью? Не заблуждайся. Ты не единственный анимаг-сирота в этом лагере.

Сэв пристально посмотрел на бурно дышащего Кейда. Так он тоже осиротел из-за войны?

Не успел он спросить, как Кейд раздраженно выдохнул и продолжил:

– Я понимаю, что тебе пришлось несладко в жизни, но люди-то судят тебя по тому, что видят сейчас. По твоим поступкам.

– И что тебе говорят мои поступки? – со злостью спросил Сэв.

Кейд пожал плечами и отвернулся. Видно было, что он пытается говорить спокойно, но жилы у него на шее выступили перетянутыми струнами; на скулах бугрились желваки. Пригладив короткие волосы, повинник искоса глянул на Сэва:

– Ты лжец и шкурник. Безрассудный. На наше дело тебе плевать.

Первые три обвинения Сэв отрицать не стал бы. С четырех лет он врал, что не владеет анимагией, долгие годы заботился только о себе, а обе его попытки бежать иначе как безрассудными не назовешь. За это он нравился себе не больше, чем Кейду, но все изменила Трикс. Заглянув Сэву в душу, она увидела в отрицательных чертах самую его большую силу. Увидела в Сэве полезного человека – человека со скрытыми талантами и темным прошлым.

Такого же, как она.

– В начале да, было плевать, – признал Сэв, отвечая на последнее обвинение. Он знать ничего не хотел о замысле Кейда и Трикс. Жизнь проще, когда на все плюешь, – так он думал. Он так долго жил в страхе, что сердце его снова разобьется, в страхе снова все потерять, что и забыл: жизнь пуста и не стоит спасения, если жить незачем. – Но теперь все не так.

– Что изменилось? – спросил Кейд, опустив руку. – Ты ведь ныл, умоляя освободить тебя от роли в миссии.

– Не знаю. Я… – Сэв тяжело сглотнул. Да, конечно, ему было совестно за то, что он все испортил, спутал планы Трикс, и за то, что по его вине наказали Кейда. Но дело-то вовсе не в этом. Изменились не обстоятельства, а сам Сэв. – Не знаю, что и как изменилось, но теперь и правда все по-другому. Я иду до конца, – сказал он, решительно тряхнув головой.

Кейд пристально посмотрел на него. В мерцающем свете огня трудно было понять, что за выражение у него на лице. Может, он удивился, что Сэв так рвется назад… или обрадовался?

– А ты что? – спросил Сэв, стараясь не смотреть ему в глаза. – Вначале ты меня ненавидел. Все по-прежнему?

– Я никогда тебя не ненавидел, – торопливо возразил Кейд.

Сэв выдавил грустный смешок:

– Ну, и кто из нас лжец?

* * *

Первую в мире самку феникса звали Игникс, а первого самца – Кирикс. Они стали парой, так же как и их наездники.

Кирикс связал себя узами с возлюбленной королевы Нефиры, Каллистой. Когда она погибла, Кирикс последовал было за ней, но вернулся и связал себя узами с ее дочерью. Так повторялось снова и снова, и Кирикс оставался в роду Каллисты многие поколения.

Игникс же, напротив, не умирала и не воскресала. Говорят, она жила в королевстве веками до самого основания империи – тут ее след в истории теряется. Многие верят, что она так и осталась в Ауре и жила на ее золотых руинах.

За всю свою долгую жизнь Игникс так больше ни с кем и не связала себя узами.

«История знаменитых фениксов», принцесса Дария, опубликовано в 12 г.п.и.

Глава 28

Вероника

Истинно, в единстве – сила.

Есть узы крови, есть узы магии.

Но сильнее всех – узы любви.

Вероника, остолбенев, смотрела, как к ним приближается Вал. Как Вероника и ожидала, толпа расступалась перед ней. Вероника не удивилась бы, даже если бы сами горы подвинулись перед ее сестрой. Лук выпал из ослабевших пальцев: стук, с которым он коснулся утоптанной земли, раздался словно бы издалека.

Хотелось бежать. Хотелось кричать. Хотелось содрать это холодное, бесстрастное выражение с сестриного лица.

– Мне пора, – услышала как будто со стороны свой собственный голос Вероника. Слова, пробившись сквозь непослушные губы, звучали слегка приглушенно.

– Ник? – позвал Тристан, но Вероника уже шла к открытым воротам тренировочной площадки, спеша перехватить Вал.

– Откуда ты тут взялась? – зло зашептала она, хватая Вал за руку и с силой уводя ее в сторону. Видеть знакомое лицо сестры тут, в укрытии, которое Вероника нашла себе, было неприятно. Ей не положено быть здесь. Вероника только и думала о том, что Вал причинила ей. Перед мысленным взором стояла Ксепира: широко распахнув глаза, она боролась за свою жизнь. Воспоминание об отравлении было свежо, как весенний цвет, а горечь предательства разъедала внутренности, точно гниль. Голова кружилась, сердце обливалось кровью.

– Я иду куда мне вздумается, Вер…

– Не называй меня так, – отрезала Вероника и повела сестру прочь из крепости, в поселок. Она отвела бы Вал до самой извилистой лестницы, но возле затихшей лавки кузнеца сестра наконец уперлась и встала.

– И как же мне тебя величать? Ник?

Вероника слегка попятилась:

– Откуда ты…

Вал закатила глаза:

– Ты на себя посмотри. Если бы я даже не слышала, как тот парень тебя называет, я бы догадалась обо всем по твоему виду.

Вероника и забыла, как Тристан окликнул ее. Ей вдруг стало стыдно за то, как она бросила его, но думать об этом было некогда.

Вероника пристально посмотрела на сестру. Выглядела Вал как обычно: высокая, красивая; голова гордо поднята, пусть даже одета Вал в рванье, а на лице все то же отстраненное, ледяное выражение.

– Как ты меня нашла? – строго спросила Вероника. – Чего тебе нужно?

– Кто тот парень? – спросила в ответ Вал, кивая в сторону крепости.

– Никто.

Вал расхохоталась, и от ее легкого серебристого смеха волоски на руках Вероника встали дыбом.

– Ой, брось, сестренка. Запирай свои чувства сколько угодно, но от меня ты их не спрячешь.

«Или ты все забыла?»

Вероника отпрянула, спеша укрепить ментальную защиту, выискивая бреши и трещины в ее каменных стенах. Вдали от сестры она обленилась, растеряла былую бдительность, и вот барьер в сознании сделался хлипким, словно, забытая, кладка стены расшаталась и поползла.

– Ты так и не сказала, чего тебе нужно и зачем ты здесь.

Вал просто пожала плечами:

– За тобой пришла.

За ней? Что за бессмыслица? Неужто у Вал настолько ум за разум зашел? Думает, будто она пришла сюда ради Вероники? Что Веронике нужна помощь?

– Мы же семья, – добавила сестра лишенным обычного презрения тоном. – Я за тобой хоть на край света. На все готова. Ты ведь и сама знаешь.

Да уж, все это Вероника знает. Вал на что угодно пойдет: она производила впечатление человека, которого ничто не сдерживает, человека, полного лицемерных убеждений и способного оправдать любое свое злодеяние. И все это невыносимо давило.

– И вот ты здесь, – сказала Вероника. – Чего же ты хочешь?

Вал скрестила руки на груди, но как-то скованно. Казалось, ей неловко. Веронике в голову пришла шальная мысль: неужто Вал будет прощения просить? Виданное ли дело, чтобы она пожалела о содеянном и хочет загладить вину?

– Знаю, мы расстались не лучшим образом, – начала сестра, кладя руку на плечо Веронике. – Но это в прошлом.

Нет, извиняться не будет. Вероника стряхнула ее руку.

– Не лучшим образом? – повторила она дрожащим голосом. Потрясение от неожиданной встречи, всплывшие воспоминания о боли и предательстве… все это навалилось на Веронику. Голова закружилась.

– Ты все еще злишься на меня за то, что я отсеяла…

– Отсеяла? – Вероника чуть не задохнулась. Это слово как будто вырвали из сдавленного горла. – Это же был мой соузник!

Вал плотно сжала губы, раздув ноздри. Потом она медленно и глубоко вздохнула, будто Вероника – это неразумное дитя в припадке бешенства, а Вал пытается терпеливо переждать приступ. Вероника огляделась по сторонам. Не следовало ей кричать. Впрочем, поблизости никого и не было. С поляны за воротами доносились голоса и смех – все собрались там, а сам поселок опустел. Надо держать себя в руках. Надо сдерживать Вал.

– На это нет времени, Вероника. Ты нужна мне. Вместе мы сильнее, мы лучше.

Эти слова резали слух. Да откуда у Вал вообще такие мысли? За последние несколько недель Вероника увидела наконец, что такое настоящая дружба, как двое работают вместе и помогают друг другу. Отношения с Вал никогда не были и не станут на это похожи.

– Со мной не надо притворяться, – продолжала Вал, скользя взглядом по ее лицу. – Ты остригла косы и забыла, кто ты есть, прикинулась… кем? Крестьянским мальчонкой?

– Я такая, какая есть. Ничего я не забыла. И нет ничего постыдного в том, чтобы переодеться мальчишкой, – силясь сохранять спокойствие, ответила Вероника. – Так поступала королева Малка. Она перевязывала груди, а косы носила короткими.

Вал закатила глаза, но не успела она ответить, как Вероника добавила:

– И я не какой-нибудь там крестьянин. Я конюх.

– Конюх? Ты бросила меня, свою последнюю родню, чтобы жить во лжи как безымянный слуга?

– И что такого? – снова повышая голос, спросила Вероника. – Есть вещи и похуже, чем служить тем, кого уважаешь, чем отдавать долг, пока…

– Пока – что, ксе Ника? Думаешь, я ничего не знаю, думаешь, я не расспрашивала людей в округе, не залезала в их умы и сердца и не догадалась ни о чем, едва ступив сюда, в это жалкое подобие заставы наездников? Ни одной наездницы, всего с десяток мастеров: половина из них – юнцы, а вторая – сморщенные старцы. И здесь нет яиц, а значит, нет фениксов и будущего.

Веронику трясло. Ее испугало, как Вал смогла узнать так много и так быстро.

– Мне бы не пришлось идти сюда и надеяться на новое яйцо, если бы ты не убила моего соузника.

Вал сжала и разжала кулаки, скривившись от гнева. Она порывисто отвернулась, словно замахиваясь для удара, сделала глубокий вдох и, обычно такая горделиво статная, ссутулилась. Обернулась через плечо:

– Если бы было иначе, если бы все сложилось по-другому…

– Если бы все сложилось иначе, я стала бы наездницей. – В груди у Вероники шевелился, извивался, и кружился, расправляя крылья, гнев. Перед мысленным взором встала Ксепира, и Вероника поспешила избавиться от мрачных чувств, пока те ее не захлестнули. – Но я ею не стала.

– Эй, Ник… все хорошо?

Обернувшись, Вероника увидела Тристана всего в нескольких шагах от себя – он нерешительно приближался. Много ли услышал? Выглядел Тристан лишь слегка обеспокоенным: с одного взгляда и без слов было понятно, что Вероника с сестрой ссорятся.

– Все хорошо, – ответила она. Не стоило ему подходить и показываться Вал на глаза. – Это моя сестра Вал. Вал, это Тристан, подмастерье.

Тристан кивнул и, хмурясь, присмотрелся к ним. Вероника понимала, что они с Вал сейчас нисколько не похожи. Оставалось надеяться, что Вал не попадется на глаза ни Берику, ни Эллиоту.

Вал тоже присматривалась к Тристану. Видно было, что решает, насколько он полезен и как его можно использовать к своей выгоде.

– Почему вы не берете женщин и не обучаете их, как быть наездниками? – с ходу набросилась она на Тристана.

Вероника зажмурилась и подавила рвущийся наружу стон.

– Ну, – протянул Тристан, стреляя взглядом в сторону Вероники и как будто гадая, сколько она успела разболтать сестре. – У нас было мало яиц. Вот и приходилось, э-э, выбирать.

Вал наклонила голову набок, и Вероника ощутила и даже почти увидела, как от нее тянутся к Тристану щупальца магии. Веронике сделалось дурно: она видела, как вторгаются в чужой разум и, что хуже, не в силах была этому помешать.

– Но самки фениксов у вас есть, так?.. – прошептала Вал себе под нос, рыская в голове у Тристана.

– В брачном вольере, – ответил Тристан.

– Брачный вольер, – повторила Вал пугающе сухим тоном.

– Нам бы с сестрой с глазу на глаз поговорить, – выпалила Вероника, и в глазах Вал вспыхнул гнев.

Тристан кивнул, чуть обиженный, что от него спешат избавиться. Сказать бы ему, что это – для его же блага и безопасности, но Вероника только и могла, что ободряюще улыбнуться ему.

– Приятно познакомиться, – сказал он Вал и, сунув руки в карманы, зашагал обратно к улочке, ведущей в крепость. Хуже всего было то, что из-за Вероники он не пошел гулять с друзьями, а она взяла и бросила его посреди праздника.

– Самки у них в неволе, – задыхаясь от негодования, с перекошенным лицом проговорила Вал. – Берегись, ксе Ника. Вот узнают, что ты девчонка, и тебя запрут в клетке. Да как они смеют, ведь среди них может быть сама Игникс!

О смерти почти всех известных фениксов писали в исторических книгах, а вот о смерти Игникс – нигде ни слова. Отчасти поэтому фениксов всегда почитали как священных созданий: не поймешь, кто перед тобой и сколько он уже прожил.

– Вряд ли они поймали и пленили первого феникса, Вал, – утомленно ответила Вероника. Ей и самой клетки были не по душе, но мнительность Вал просто не знала пределов. – Уж Игникс-то проявила бы себя и дала понять, кто она такая.

– А вдруг она боится? – внезапно прошептала сестра. – Вдруг мир для нее слишком сильно изменился? – Видя смущение на лице Вероники, она откашлялась и пожала плечами. – Или ее тут вовсе нет. Это же правило: фениксов в клетке никто не держит и не разводит, как не сажает в клетку и не принуждает к спариванию королев.

В отдалении прозвучал, созывая на пир, колокол. Вечер неспешно опускался на гору, и темнота разливалась по небу, точно чернильное пятно по листу бумаги.

Через поселок в их сторону шли толпы людей. Со смехом и песнями они направлялись в сгущающихся сумерках в сторону трапезной.

– Зачем ты здесь остаешься, ксе Ника? – спросила Вал, когда последний из селян скрылся за углом. Спрятать отвращение и разочарование ей не удалось. – Сама же видишь, как они обращаются с женщинами. В конце концов ты расцветешь, – недобро заметила она, глядя на перетянутую грудь Вероники, которая и без бинтов-то никогда не отличалась пышностью. – Вечно Ником оставаться не выйдет. Так что потом? Думаешь, они примут тебя и выпустят фениксов из клеток? Думаешь, доверят тебе, девчонке и лгунье, одно из драгоценных яиц? Даже для тебя это слишком глупые мечты.

Вероника не ответила. Только кинула взгляд в сторону крепости, где в трапезной Тристан наверняка уже сидел за общим столом, вкушая яства и напитки, предаваясь увеселениям.

Вал сразу все поняла:

– Думаешь, он тебя спасет? Да он же просто ученик.

– Он сын коммандера и, считай, командир дозора. Однажды станет здесь главным, а еще он обещал всеми силами помочь мне стать наездницей.

– Так обещал-то он Нику – нищему, беспомощному конюху, а не Веронике, девчонке, что врала ему с самого первого дня.

В груди сдавило.

– Я не лгу о себе, – возразила Вероника, прекрасно понимая, что в сути-то это не так. Свою личность она не выдумала, но не рассказала Тристану всего, не говоря уже о том, что она девушка. Он, в конце концов, не знает, что она – тенемаг и что у нее уже был соузник. – И он совсем не похож на коммандера. Ненавидит брачный вольер и не согласен, что в наездники не берут девчонок и бедных. Он другой.

– Ты так ослепла от чувств к нему, что не видишь, как это глупо? Место коммандера он унаследует лет через десять-пятнадцать, и то если повезет. Будешь ждать так долго? А если даже ему что-то не по душе, это не значит, что он станет это менять. Ему отвечать перед другими наездниками, у которых свои цели, свои принципы. Это – не наш народ.

– Тебя послушать, так никто не наш народ, – огрызнулась Вероника. – Ты ненавидишь империю, а теперь еще и наездников. Так кто же твой народ, Вал?

– Ты мой народ, Вероника, а я – твой.

Эти слова, звеня, повисли между ними в воздухе. Вероника не знала, что ответить: Вал и правда – все, что у нее осталось, единственная семья. А до того, как она сюда попала, кроме Вал, некому было больше о ней заботиться. Никому дела не было, жива она или мертва.

Вероника надеялась, что обрела хотя бы еще одного близкого человека.

– У меня для тебя подарочек, – сказала Вал, и Вероника содрогнулась. В последний раз Вал дарила ей яйцо феникса.

– Не надо мне от тебя подарков, – сказала Вероника, отступая на шаг. Что бы там Вал ни приготовила, Вероника это не примет, просто не посмеет. Даже если сестра отыскала еще пару яиц, то действительно ли хочет исправить то, что натворила? Вероника этого не переживет.

– Просто иди со мной, Вероника, – уверенно позвала Вал. Так легко, будто ничего проще нет. Всего-то и надо – пойти за сестрой, но Вероника устала следовать за ней.

– Никуда я с тобой не пойду. Мне хорошо здесь. Я остаюсь.

– Я тебя прошу… пожалуйста, – Вал скривила губы, будто слово горчило на языке. – Сейчас самое время, – изменившимся голосом, испуганно и чуть дыша, добавила Вал, – нельзя его терять.

– Нет, – отрезала Вероника, смущенная такой поспешностью.

Внезапно из крепости зазвучала музыка: перекрывая общий гомон, ее звуки поплыли по воздуху, смешиваясь с приглушенными голосами и смехом.

– Остаешься здесь и доверяешься людям, которые тебя унижают и держат в слугах, вместо того чтобы пойти со мной? Почему?

– Сама знаешь, – ответила Вероника дрожащим от еле сдерживаемой ярости голосом. Да как Вал смеет обижаться и оскорбляться, когда настоящая жертва – Вероника?! – Ты уже предала мою веру.

– Так мы ведь можем стать наездницами на своих условиях, а не на их, – у Вал заблестели глаза. – И никаких правил, ждать не надо. Только мы с тобой.

– Правила будут. Твои правила, Вал. И если даже у нас все получится, что потом? Станем жить где-нибудь на отшибе? Чураться прочих наездников потому, что они – не мы? У нас вся жизнь так прошла, и мне надоело. Хочу быть частью чего-то большего, Вал… Хочу быть частью наездников, а не наездницей-одиночкой.

– А ты не будешь одна, – тихо проговорила Вал. – У тебя буду я.

Жесткие черты ее лица смягчились. Голос зазвучал неуверенно, робко.

Эти ее притворные слабость и уязвимость еще больше разозлили Веронику.

– Мы это уже проходили, не помнишь? – сдавленным голосом припомнила она. – Пробовали пройти этот путь одни, и вот чем все закончилось! Ты дала мне то, чего я хотела, лишь затем, чтобы снова отнять. Показала свою власть. Ну так скажи же, чего ради пришла? Убить Тристана или коммандера? Снова хочешь все у меня забрать?

– Я пришла одарить тебя…

– Не хочу, мне ничего от тебя не надо! – Вероника побежала к крепости, не в силах больше оставаться рядом с сестрой. Мысли кружились вихрем, сердце неслось галопом. Вероника спешила убежать от Вал, убежать от всего.

Переступив порог крепости, Вероника поразилась, застав у двойных дверей Тристана. Он ждал ее.

– Ник, – позвал он, направляясь к ней. Но увидев выражение ее лица, остановился. – Что не так?

Ответить Вероника не успела – за спиной послышалось шаги, а значит, Вал увязалась за ней. Тристан угрожающе прищурился, готовый вступиться за Веронику. Отчаянно хотелось предоставить ему разобраться с сестрой, довериться его заботе, а не бояться ее, как это было прежде.

– Идешь на пир? – спросил Тристан, становясь рядом с Вероникой и переводя взгляд с одной сестры на другую.

Вал что-то ответила, но Вероника уже не слышала ее. Мир вокруг нее умолк, когда ее накрыло мощной волной эмоций – чужих эмоций. Она пошатнулась, пытаясь отделить свое от внешнего.

Страх, гнев, смятение… Сперва она решила, что их испытывает Вал или Тристан, но посмотрев на друга и сестру, поняла, что чувства принадлежат не им. Вероника завертелась, вглядываясь в утопающие в темноте углы внутреннего дворика. Чувства казались смутно знакомыми, а стоило потянуться к источнику, как ночь разорвал дикий истошный клекот.

Часовые на стенах закричали, указывая в небо: над крепостью широкими неровными кругами, спускаясь, летел феникс. Кто-то дернул Веронику за рукав, но она не обратила внимания.

От вида парящего в небе феникса закружилась голова, или то были эмоции, которые все еще не унялись в ней. Накатила волна сильного жара, и феникс опустился на мостовую в каком-то шаге от Вероники. Птица взмахнула мощными крыльями, и по земле рассыпались искры.

Феникс был совсем юный, не больше иного питомца ученика в крепости, разве что алое оперение имело пурпурную окантовку, которая сверкала в свете факелов. Между перьями словно текли ручейки лавы, глаза темнели двумя колодцами, полными огня, – их взгляд устремился на Веронику.

Ахнув, она рухнула на колени.

Ксепира.

* * *

11 день 5 месяца 170 г.п.и.

Принцесса Ферония и совет губернаторов!

Я, Авалькира Эшфайр, увенчанная перьями королева и законный правитель Золотой империи, настоящим заявляю свое право на трон.

Обвинение в предательстве и убийстве меня опечалило, тогда как я всегда служила на благо семьи и, разумеется, на благо империи.

Я останусь в Аура-Нове на неделю, дабы обсудить условия моего восхождения на престол. Готова обговорить ваше положение при дворе. Сразу предупрежу: на моей стороне все силы Пиры, Ферро и наездников.

Королева Авалькира Эшфайр

P.S. С восемнадцатилетием, принцесса, и счастливого дня рождения.

Глава 29

Вероника

Стоит осмотрительно выбирать того, с кем связываешь себя узами. Их не так-то легко разорвать.

Глаза отказывались верить в то, что видели, но сама Вероника знала, чувствовала: это правда. Тайник в сознании распахнулся, и наружу хлынули воспоминания. В них Ксепира была еще маленькой, умещалась в ладонях. Создание же перед Вероникой было величиной с пони, когти были остры, а размах крыльев достигал ширины домика, в котором оно родилось.

Возродилась. Ксепира вернулась каким-то образом. Веронике удалось воскресить ее. Неведомым образом остывший пепел снова обернулся ее фениксом. Неважно, как он вырос с тех пор, узы между ним и Вероникой сохранились: в тот же миг, как их взгляды встретились, связь ожила, вспыхнув, точно свежее топливо в тлеющих углях. Между ними словно потрескивали молнии, и душа Вероники, исполненная потрясения и признания, обратилась огнем.

Горела и Ксепира – по алым перьям пробегали мощные волны огня. Опаляющие, они слепили, отдавая голубизной. Но то было не пламя счастья от того, что феникс воссоединился с хозяином… То было пламя тревоги.

Вероника обернулась и только сейчас увидела толпу позади.

Ученики, слуги, селяне сгрудились у входа в трапезную, привлеченные яростным клекотанием. Явилась и стража: на незнакомую огненную птицу смотрели стрелы и копья.

Вероника вскочила с колен на ноги, ощутив спазм страха – не то своего, не Ксепириного. В голове роилось одновременно с сотню мыслей, и все они тянули внимание на себя, а возвращение питомца никак не уняло смятения.

Стиснув зубы, Вероника сосредоточилась.

Для Ксепиры здесь небезопасно. Феникс понимает это и оттого ведет себя так дико, еще больше усугубляя свое положение. Не связанные узами фениксы порывисты, непредсказуемы, и стража крепости это знает, оттого они все на взводе. Одно неверное движение, и все закончится очень, очень плохо.

Надо как-то успокоить Ксепиру. Как только питомец присмиреет, уймется и стража, угроза минует.

Шагнув навстречу фениксу, Вероника протянула к ней руки и устремилась в ее разум магией.

– Ник, нет! – прокричал Тристан, но голос его звучал будто из далекого прошлого. Да так оно, наверное, и было. Тристан ведь из того мира, в котором Вероника – это Ник, а у Ника феникса нет. Там нет и Вероники. Она – здесь и сейчас, воссоединилась с погибшим питомцем, спасает ему жизнь.

Разум Ксепиры ошеломлял: казалось бы, ничего не изменилось, но в то же время Вероника не узнавала его. Она словно бы вернулась в дом, где росла, а там чужие люди: стены те же, дух чужой. Чудо, как смерть не убила узы, но она их изменила.

Ксепира и сама держалась настороженно, сбитая с толку воссоединением. Вероника заметила в ее разуме свои образы: длинные черные косы, лесной домик, тюфяк на полу, – и уцепилась за них.

«Да, это я, – мысленно сказала она, прижимая руку к своей груди. Ксепира нерешительно наклонила голову вбок, и на глаза Вероники навернулись слезы. – Это я».

Вокруг суетились: бегали, шуршали, – но она оградилась от внешнего шума. Сосредоточилась на себе и Ксепире. С каждым мгновением, что они смотрели друг на друга, мерцающая, как хлипкий огонечек, связь крепла. Но несмотря на все старания, сколько бы Вероника ни успокаивала Ксепиру, та никак не унималась. Перья на загривке так и топорщились, она словно приготовилась к бою, а суета вокруг только накаляла обстановку.

– В сторону, мальчик! – прозвучал голос коммандера, как приказ на поле боя, и Вероника отвлеклась на его голос.

Услышав звон металла, она почувствовала неладное, по спине побежали мурашки. Обернувшись, она увидела двух стражей с просмоленной цепью в руках.

Сеть.

– Нет, прошу, не надо, – вскричала Вероника, но не успела она сказать или сделать хоть что-нибудь, как Ксепира воспламенилась. Толпу накрыло волной жара и искр.

Вероника вскинула руку, прикрывая лицо. По краям внутреннего дворика загорелись солома и куски ткани. Люди с криками отпрянули от пламени, точно трава, взволнованная и примятая ветром. Тристан ближе всех стоял к Веронике и уже потянулся было к ней, но пламя Ксепиры вынудило его отступить. Вал наблюдала эту сцену: ее лицо светилось напряжением, в глазах горел голодный огонь безумия.

Ненависть всколыхнулась в сердце Вероники. Вал. Не она ли стоит за всем этим? Может, знала все это время, что Ксепира возродилась?

Коммандер снова прокричал что-то, и напряженность во взгляде Вал ослабла. Взглянув еще раз напоследок на Веронику, она позволила толпе поглотить себя. Испугалась того, что может произойти теперь, когда объявился коммандер? Или почувствовала гнев Вероники и поняла, что тот направлен на нее?

– Ник, шевелись… задавят, – прокричал Тристан, снова пытаясь пробиться к ней. – Уходи…

Не договорив, он задрал голову. С неба опускался Рекс, его клекот разносился эхом. Без приказа фениксам покидать гнездо не положено, это было самостоятельное решение Рекса. Не успел Тристан ничего поделать, как к его питомцу присоединился другой феникс, и еще один, и вот уже небо озарилось огненными следами.

Вероника подобралась. Да, воспламеняющиеся птицы прилетели защитить сородича – они не остаются в стороне, когда нападают на одного из них, – но этим только сделали хуже. Своим присутствием, ныряя и взмывая, сплетая узорную сеть из огня, они распалили пламя и без того необузданных эмоций Ксепиры. В ответ она испускала мощные волны жара и огня.

«Ксепира, нет! – мысленно кричала Вероника, видя, что стражи приближаются. Жуткий страх сковал ее сердце. – Угомонись, и все будет хорошо. Успокойся, и все…» Но до Ксепиры было не достучаться. Встав на дыбы, она попятилась от наступающих стражей и врезалась в стену сарая. Полетели бочки, стропила загорелись. Если не взять Ксепиру под контроль, могла сгореть вся крепость.

Совсем близко от головы Ксепиры просвистела стрела. Лучник лишь хотел спугнуть феникса, отвести подальше от прочих деревянных построек, но ледяной страх сковал Веронику. Она затаила дыхание, и тут вторая стрела полетела в ту же сторону, за ней – третья. Последняя чуть вильнула в то самое мгновение, как Ксепира, шатаясь, сделала шаг вперед. Наконечник скользнул по крылу. Раздался вопль – вырвался из груди Вероники. Она снова рухнула наземь, и тут ее перехватила поперек талии и оттащила в сторону чья-то сильная рука.

– Нет! – кричала Вероника, отпихивая руку – оказалось, Тристанову – и с трудом вставая на ноги. Ее дикий взгляд метался между Ксепирой, вооруженными стражами, фениксами в небе и пламенем, охватившим дворик. – Нет, нет, стойте!

И все остановились.

На застывшее вечностью мгновение весь двор необъяснимым образом затих, и этого мига Веронике хватило понять, что она применила тенемагию. Подчиняя. Приказывая.

Осознав это, Вероника испытала жуткое потрясение. А потом толпа будто вышла из оцепенения, и все разом выдохнули. Никто, казалось, ничего не заметил… кроме, конечно же, Вал. Сестра во все глаза смотрела на Веронику, будто видела ее в первый раз.

Впрочем, Вероника терять время на сестру не собиралась. Она огляделась в поисках Ксепиры – феникс был неподвижен, оцепенев под воздействием ее магии, хотя тело его шипело и потрескивало от жара.

При взгляде на скованную Ксепиру в горле Вероники встал ком. Она не только заставила остановиться толпу, но и приказала застыть соузнику. А ведь клялась никогда подобного не делать.

Налетел порыв горячего ветра, Вероника ощутила привкус металла. Над головой у нее просвистела сеть и всем своим весом опустилась на Ксепиру. Ее звон эхом отозвался от стен дворика. Ксепира захлопала крыльями и принялась кусать звенья, но все без толку.

Вероника рванулась к ней, но от резкого движения перед глазами заплясали черные точки. Выбросом магии она истощила собственные силы. Пошатнувшись, она упала на Тристана.

– Куда ее заберут? – накинулась она на него. Держась за Тристана, Вероника выгибала шею – из-за толпы стражей, что надвигались на Ксепиру, ничего не было видно. Мрачный, Тристан отвел взгляд. – Куда они ее… Коммандер! – выкрикнула она, заметив, как тот идет по двору. Отцепившись от Тристана, Вероника попыталась догнать его.

Коммандер обернулся. Он не удивился, увидев Веронику, просто кивнул ей.

– Отлично, – сказал он, глянув ей за спину, на Тристана. – Вы, оба, за мной.

Покидать Ксепиру Вероника не хотела, но ей нужны были ответы, а дать их мог только коммандер. Сердце начало болеть, когда она покидала питомицу. Феникса пленили, решив, что он опасен. Когда Ксепира успокоится, ее отпустят. Вероника убеждала себя в этом, но в груди по-прежнему саднило.

Едва позади них закрылась дверь в кабинет коммандера, как Вероника заговорила:

– Что с ней будет? – спросила она у коммандера, отошедшего к окну с видом на внутренний двор. Снаружи долетал запах горелого дерева; мели по двору метлы, скребли лопаты. – Вы должны сказать, куда ее забирают.

Коммандер удивленно поднял брови… и тут до нее дошло: он ведь и не догадывался ни о чем. Никто еще ни о чем не догадался. Сердце Вероники забилось чаще. Для всех Ксепира – дикий, не связанный узами феникс, а Ник – конюх, который просто оказался меж двух огней.

– Так это самка? – спросил Тристан, переводя взгляд с отца на Веронику и обратно. Да, феникс – самка, а что с ними тут делают, Вероника знает. – Значит, ее посадят…

– В брачный вольер, – подсказал коммандер, коротко кивнув и опускаясь на стул.

Внутри у Вероники все перевернулось. Этого… этого нельзя допустить. Надо сказать им, объяснить, что новая самка связана узами, и связана с ней. Но сделав это, Вероника раскроет свою ложь. Она рискует своим местом здесь. Все труды… пропадут напрасно. Есть у нее феникс или нет, без поддержки Тристана новобранцем ей не стать, да и своим предательством она его сильно ранит. Он-то поделился с ней своими самыми постыдными страхами, а она, трусиха, в ответ не открылась.

Впрочем, не только в притворстве дело. Добивалась она своего тоже сомнительным образом. Обманула Морру на допросе при помощи тенемагии, а людям, наделенным этим даром, не доверяют. Вероника не просто лгунья, она впридачу тенемаг. А доверие – основа наездничьих дозоров. Доверие для них – все. Если же никто не станет ей доверять, то никто и не захочет быть ее покровителем.

У Вероники останется феникс, но наездницей она не будет.

Мысли неуправляемо кружились в вихре. Связанную узами пару не отвергнут… Так что должен быть способ все уладить.

– …время обсудить, как быть с Ником.

Вздрогнув, Вероника поняла, что коммандер уже какое-то время говорит, и вот они с Тристаном смотрят на нее. Мысленно она повторила его последние слова: «…как быть с Ником».

Вероника взглянула на коммандера. Если ее будущее здесь под вопросом, то он наверняка уже вычислил ее секрет. Завязавшийся узел в груди немного ослаб. Может, оно и к лучшему: уж пусть все решится, и мечты раз и навсегда разобьются. Может, Веронике и не стать наездницей, зато она поступит честно с питомицей и вытащит ее из клетки.

– Он заслуживает место новобранца, – сказал Тристан, и Вероника вытаращилась на него. Он защищает ее, а ведь их отношения вот-вот разлетятся в дребезги. – Знаю, яиц у нас нет, – поспешил добавить Тристан, пока отец не указал на очевидное, – но ведь Ник показал себя сегодня не просто способным анимагом. Грех пропадать такому таланту на конюшнях.

– Полностью согласен, – ответил коммандер. Тристан так и захлопнул рот, даже Вероника замерла от удивления. – Мальчику не место на конюшне или на псарне, раз его связь с фениксами так сильна.

Так он ее не раскусил! Голова закружилась.

– Мы могли бы набрать младшую группу подмастерьев, – с жаром, ободренный ответом, предложил Тристан. Подвинул к себе ближайший стул и присел. – Потенциальные кандидаты смогут уже начать тренировки. Пусть вместе с нами учатся владеть оружием и драться, живут как мы, наблюдают, как мы летаем на фениксах. А я тем временем соберу третий дозор и отправлюсь искать яйца. Вот если бы нас на неделю-другую освободили от занятий, то, бьюсь об заклад, мы…

– Ты кое-чего не понимаешь, Тристан, – сказал коммандер, расстегивая пуговицы на воротнике туники и откидываясь на спинку кресла. – Мы только что изловили третью самку. Если хоть немного повезет, еще до зимнего солнцестояния у нас будет целая кладка. Нет смысла шляться по Пирмонту.

Он говорил о Ксепире как о племенной кобыле, как о вместилище яиц, печи для обжига драгоценных воинов, а не о живом фениксе. У Вероники кровь закипела в жилах.

– Вольер не работает. Сколько еще лет нам держать самок взаперти, прежде чем ты это осознаешь?

– А когда ты уже поймешь, что я не обеспечу тебя собственным дозором, чтобы ты таскался с ним по глуши, где тебя могут убить? – ответил коммандер, хлопнув ладонями по столу.

Повисла напряженная тишина.

Тристан бурно дышал, он уже даже раскрыл рот, собираясь, как видно, надерзить отцу. Но, выждав несколько мгновений, потупился.

Вероника присмотрелась к отцу и сыну. Прежде она и не думала, что коммандер сдерживает Тристана из любви. И как она не догадалась? Ведь в чем-то и Вал вела себя похоже. Как же легко человек убеждает себя, что поступает верно, если руководствуется любовью, пусть даже его поступки – во вред тому, о ком он вроде как печется.

И если Вал вряд ли способна любить хоть что-то или кого-то, коммандер своего сына точно любит. Его жена приняла страшную смерть, неудивительно, что он боится потерять еще и сына – если тот погибнет за то же дело, что и его мать.

– Что же тогда, коммандер Кассиан? – поднял взгляд Тристан. – Сидеть и ждать?

Теперь, когда Тристан успокоился и смирил гнев, коммандер убрал руки со стола и снова опустился в кресло. Довольный, что контроль снова у него, он выдавил нарочито легкую улыбку:

– Сегодня? Мы празднуем. Мы не станем охотиться, как стая диких псов, и обучать новобранцев десятками, истощая силы и ресурсы. Мы лучше используем то, что имеем. Учитывая то, что я видел сегодня, правильнее всего будет перевести Ника из конюшен в вольер. Уверен, там его таланты принесут наибольшую пользу, а уж с третьей самкой удача нам непременно улыбнется.

Вероника похолодела, словно ее окунули в ледяное озеро.

– Вольер… – эхом повторил Тристан, переводя взгляд на Веронику. – Хочешь отправить Ника к самкам в клетку? Но…

– Более того, – продолжил коммандер, невольно повышая голос, выдавший бурлящий гнев, и показывая, что он не забыл о прошлой ссоре с сыном, – раз уж ты так рвешься в командиры, тебе предстоит показать, какой из тебя лидер. Как ты знаешь, лучшее управление – это личный пример. И раз уж ты так ратуешь за новые яйца, то пусть твой феникс идет спариваться первым. Рекс уже давно вошел в пору зрелости. Просто идеальный самец, не находишь? Возможно, ты и твой друг Ник поспособствуете созданию нового союза, который принесет нам новые яйца и новых рекрутов. Вольно.

Глава 30

Вероника

Любовь – как якорь, удержит нас в бурю, но может и утянуть на дно.

Тристан еще пытался спорить, но Вероника почти ничего не слышала. В ушах гудело, и этот шум вытеснял прочие звуки, глушил чувства. Слишком многое произошло в один день, слишком много потрясений она испытала, слишком многое поняла, отчего ее нутро выворачивалось наизнанку.

Ксепира жива. О Аксура, соузница жива! Веронике бы радоваться, ликовать и предаваться чистому веселью.

Но она не радовалась. Счастье от воссоединения с соузницей перевешивал ужас.

Вероника чудовищно ошиблась.

Надо было прогнать Ксепиру, едва узнав, велеть ей улетать. Но когда стражи окружали их, Вероника думала только о том, как ее успокоить. Она же верила, что опасность для Ксепиры не в ее покорности, а в ее дикости.

Охваченная страхом, Вероника приказала Ксепире остаться. Все это время она отрекалась от этой силы, презирая ее, а потом взяла и пустила в ход – наихудшим образом. Ксепиру к ней привела связь, а вот в плен помогла угодить магия.

Веронике было велено следующим же утром прибыть на службу в Гнездо. Мечта почти сбылась. Почти.

Вероника схватилась за голову. Только бы не закричать, не заплакать. Да она ведь хуже Вал, хуже коммандера. Предала питомца. Хуже преступления не придумаешь.

И все же ее тайна не раскрылась… но какое это теперь имеет значение? Она не в силах тут оставаться, раз уж Ксепиру посадили в клетку. А как только она скажет, почему нельзя держать Ксепиру в неволе, всему придет конец.

Веронику переполняли горечь и сожаление. Лучше было рассказать им правду, сразу со всем покончить, чем позволить им удерживать Ксепиру взаперти хоть минутой дольше.

Но Вероника промолчала, а все потому, что она слабая, жалкая трусиха. От одной мысли об этом сердце сбивалось, дыхание делалось частым. Вероника ощущала себя вымотанной, и сил разбираться с этим уже не оставалось.

На улице было тихо, трапезная опустела, а стражники разошлись по постам. Праздник прервали, так и не дождавшись огненного представления фениксов.

Вал сидела на бочке и ждала ее, кутаясь в шаль. Похолодало, над опустевшим внутренним двориком задувал пронзительный ветер.

Вероника прошла мимо сестры в сторону бараков.

Вал догнала ее и некоторое время шла рядом молча. Потом Вероника все же решила, что хочет поговорить.

– Это ты сделала? – Она резко обернулась и посмотрела на Вал.

– Что – это? – спросила в ответ Вал, глядя на нее сверху вниз. Вероника толкнула ее. Вот бы сейчас поколотить сестрицу, выместить гнев и разочарование, что копились внутри.

– Когда я уходила, ее пепел остыл. Так откуда она тут взялась? – сдерживаясь, чтобы не закричать, набросилась Вероника на сестру. – Что ты с ней сотворила?

Она вспомнила день, когда сидела перед остывшим очагом. Она была уверена, что у нее ничего не вышло, потому что не ощущала связи с питомцем – ни тогда, ни после…

Хотя вот это не совсем правда. Вероника поместила питомицу в ментальный тайник, заперла там, отгородилась от нее. Думала, что защищается от болезненных воспоминаний, а сама мешала попыткам возродившегося соузника связаться с ней.

Вал перевела глаза на то место, где Вероника посмела коснуться ее, но даже не подумала ударить в ответ.

– Не вини меня за то, какие нити свила для тебя Аниянкэ. Я в воскрешении твоего питомца не участвовала.

Вероника одарила ее злобным взглядом. Для случайности все произошло слишком уж ладно, слишком ужасно. Однако Вероника не находила в себе сил, чтобы сейчас пытаться понять, как же Вал тогда все провернула. Феникса, если ты с ним не связан узами, не подчинишь, тем более он не станет следовать за тобой несколько недель. Вал это просто не под силу.

– С каких пор ты веришь в богов?

– Всегда в них верила. Одно дело – верить, и совсем другое – поклоняться, ползая на коленях.

Вероника потерла озябшие руки.

– Ну так что, выперли тебя? – с напускной небрежностью поинтересовалась Вал.

– Нет, не выгнали. Я… – Пустота в груди ширилась, поднимаясь вверх, впиваясь в горло и мешая говорить, дышать. – Ксепиру упекут в клетку. И мне теперь придется работать там же.

Произнеся это наконец вслух, Вероника ощутила всю тяжесть перемен. Ей словно залепили пощечину.

Вал ахнула, словно ее ударили под дых:

– А они знают, что вы связаны?

Вероника покачала головой. Даже хорошо, что Вал так сильно недоумевает: хоть кто-то сейчас на стороне Вероники… нет, гнать эту мысль, прочь! Вал всегда только за себя.

– Они думают, будто у меня дар усмирять животных. Однажды я проделала то же с конем, и… теперь мне велят удерживать Ксепиру в клетке, принуждать ее спариваться, и…

В горле сдавило так сильно и так больно, что она уже не могла говорить. Вероника вся похолодела, тело не слушалось, а по щекам катились горячие слезы.

– Нельзя это терпеть, – Вал шагнула к ней. – Надо ее освободить.

– Думаешь, я сама не понимаю? – резко ответила Вероника.

– Ксе Ника, – мягко произнесла Вал и потянулась к ней, но Вероника отстранилась.

– Все из-за тебя, – зло сказала она и побежала к баракам. Сестра так и осталась стоять с протянутой рукой.

В ту ночь Веронике впервые за несколько недель приснился сон.

Она сидела в переполненной, задымленной комнате, в изножье большой кровати.

Она не удивилась, увидев, что держит за руку все ту же девочку из предыдущего видения: она повзрослела, стала молодой женщиной. Руки у них были теперь одного размера.

Сидя бок о бок, они горестно склонили головы. На кровати лежал мужчина: без сознания, укутанный в одеяла, на куче вышитых подушек; кожа – землистая, на лбу – пот.

Он умирал.

Во сне Вероника это знала и так, даже не глядя на служительниц богини Нокс в черных рясах и плакальщиц в вуалях. Курились благовония, наполняя комнату густым горько-сладким дымом.

Вероника во сне любила умирающего, а женщину подле смертного одра ненавидела до боли в животе.

В комнате скорбело еще много людей: десятки мужчин и женщин в пышных нарядах имперской знати. Заметив одного из них, Вероника чуть не проснулась – она узнала его.

Тристан.

Нет, быть того не может. Этот мужчина старше Тристана, просто у него те же глаза, резко очерченный нос и прямая осанка. Потом она догадалась: это Кассиан. Кассиан в молодости: та же треугольная челка и впадинки на щеках, которые превращаются в ямочки, стоит ему улыбнуться, – эти черты Вероника различила.

Перед ней разыгрывалось… прошлое. Но чье? Она снова взглянула на девочку, рядом с которой сидела. Было в ней что-то знакомое, но ведь Вероника видела ее во снах много лет.

Ее внимание привлек шепот. Умирающий замер, целительница потрогала его запястья, шею и, покачав головой, накрыла ему лицо одеялом.

Ненавистная женщина издала вой, который не шел ни в какое сравнение с зияющей пропастью, что разверзлась в душе Вероники. Богатейшие и знатнейшие люди империи обернулись к ней и склонили головы, а она крепче сжала руку девочки рядом…

Вероника проснулась в темноте. Сил было еще меньше, чем когда она засыпала. Глаза опухли и чесались. Странный сон, но еще непонятнее то, что ему предшествовало. День Азурека вернул ей осколки предыдущей жизни, да только они не встали на прежнее место.

Возвращение Ксепиры помогло многое понять. Ее питомице не место в клетке, и если ей не место здесь, среди других фениксов, то уйдет и Вероника.

При мысли, что придется покинуть Тристана и забыть о том, кем они могли бы стать, помогая друг другу, сложись все иначе, сделалось больно. Но, как Вероника уже говорила Вал, сложись все иначе – она стала бы наездницей.

Вероника покинула барак еще до рассвета. Вряд ли Тристан придет, чтобы пробежаться с ней, но если и явится, то видеться с ним Вероника не хотела. Какой смысл притворяться и питать ложные надежды? К тому же она еще не готова была видеть его.

Звезды, ее единственные спутники, еще светили в небе, когда она шла через крепость. До того, как надлежало явиться в Гнездо, оставалось еще несколько часов. Через узы Вероника ощутила, как мирно спит Ксепира, а значит, временем она могла распоряжаться как угодно.

Она оглядела травянистую поляну перед поселком, с которой еще не убрали следы празднества. Полосу препятствий свернули, но после многих дней тренировок Вероника продолжала помнить ее расположение. Именно здесь все для нее изменилось, и на этой поляне она ощущала себя по-настоящему уютно.

Небо на востоке светлело, но Вероника представила, что сейчас обычная ночь, и они с Тристаном тренируются вместе, и все как прежде. Правда, и Ксепира мертва… Тогда Вероника вообразила, что они с Тристаном вместе проходят полосу препятствий, а Рекс и Ксепира их сопровождают.

На сердце стало легче, и мечтательная картина рассеялась.

Затем Вероника поплелась через поселок. Увидела Старую Ану – та пропалывала кабачковые грядки, а Ларс, кузнец, уже разводил огонь в горне и помахал Веронике рукой.

В конюшне было темно, тишину нарушал только тихий шелест соломы под копытами спящих животных. Вероника наслаждалась ею, поглаживая на ходу коней, шепча им ласковые слова. Потом заглянула на псарню, где спали гончие, – несколько псов сонно помахали ей хвостами.

В трапезной почти никого не было, и Вероника не спеша съела теплую овсянку с медом. Морра уже вовсю суетилась, но нашла время подмигнуть Веронике и сунуть в руки яблочко.

Вероника кое-как выдавила улыбку и, накрепко запечатав разум, мысленно попрощалась с кухаркой.

* * *

С первыми лучами солнца, как и приказал коммандер, Вероника явилась в Гнездо на службу.

Ей не терпелось увидеться с питомицей. Может, тогда появятся силы сделать то, что положено?

За самками присматривал местный анимаг по имени Эрскен. Они вместе с Бериком выросли в Петратеке, и он был опытным заводчиком охотничьих соколов, потому коммандер – не без помощи Берика – и нанял его.

Эрскен явно занимался не своим делом. Помрачнев, он честно признался Веронике, что в его обязанности входит кормежка и уборка в клетке. А еще каждый день он выпускал фениксов на прогулку, когда летали другие особи. Случку, как ее тут называли, устраивали раз в месяц, и, как видно, безуспешно – если не считать успехом одно-единственное яйцо, да и то, наверное, самка понесла еще на воле.

Крыши у Гнезда не было, и наверху, в нескольких сотнях футов от земли, виднелось синее небо, однако самые нижние уровни утопали в тени и прохладе. Сюда не проникало утреннее солнце.

Эрскен устроил Веронике обход, показал мастерские и кладовые, но она почти ничего не видела и не слышала. Думала только о Ксепире. Наконец они спустились по лестнице с галереи, огибающей круглый зал, и оказались во внутреннем дворике.

Перед ними раскинулся вольер.

Просторное и чистое, это место все же оставалось клеткой – высеченной прямо в толще камня. Прутья решетки закрывали ее с обеих сторон: с той, где она переходила в Гнездо, и сзади, откуда открывался вид на ущелье и крутые скалы. Рядом с первым вольером располагался второй, точно такой же, только темный и пустой – видимо, ждет еще самок, мрачно подумала Вероника. Пара загонов напоминала тюремные камеры.

Из темноты вольера донесся шорох. Внезапно, почувствовав близость хозяйки, Ксепира метнулась ее поприветствовать. В клетке было довольно высоко, фениксам хватало места, чтобы взлетать на стены и сидеть там в расселинах, а ширины – чтобы перелетать с одной стены на другую. Эрскен, удивленный таким теплым приветствием, улучил момент и наполнил поилки из стоявшей поблизости бочки.

При звуке льющейся воды показались и другие две самки. Правда, настроены они были куда настороженней. Та, что подлетела ближе, оказалась ненамного меньше самой Ксепиры; глаза у нее горели любопытством. Другая – крупнее; кончики ее пурпурных гребня и хвоста были практически черные, и она излучала только холод, ярость и ненависть. Отстранено посмотрев на Веронику, птица распушила перья, отчего показалась еще крупнее, а после вернулась в тень. Она явно была очень стара, но вот насколько – Веронике понять не удалось. Феникс накрепко запер свой разум.

Ксепира нетерпеливо просунула клюв в широкий промежуток между прутьями, и Вероника, убедившись, что Эрскен занят, нежно погладила питомцу. После всего, что произошло, Ксепира по-прежнему хотела быть рядом с ней, любила ее. Вероника принялась искать слова: попросить прощения, ободрить, – но поняла, что и без них обойдется. Ксепира и так все знала. В конце концов, они же связаны узами, и хотя потребуется время, чтобы укрепить этот мостик, сам он никуда не делся. Ксепира видела, что у Вероники на сердце.

Накопилось бесконечное множество вопросов: где питомица была, что случилось за время разлуки, – но Вероника решила, что это подождет. У них впереди вечность, чтобы наверстать упущенное.

Вероника провела пальцами по шелковистым перьям на шее Ксепиры. Нащупала крохотный шрам на плече – там, где накануне ее ранили. Рана была неглубокая, да и на фениксах все заживало быстро.

При виде живой и невредимой Ксепиры Вероника испытывала несказанное облегчение. Она даже ухватилась за прутья решетки, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Все хорошо. С Ксепирой все хорошо. Если бы с ней что-то случилось, Вероника узнала бы, ощутила через узы, но убедиться воочию тоже надо.

Все прочее вдруг показалось несущественным. Вероника и Ксепира снова вместе, и это – самое главное.

И все же заключение под охрану сбивало феникса с толку: разум ее беспорядочно метался. То и дело всплывал образ Вал, и Вероника предположила, что поступки сестры не прошли для Ксепиры бесследно. В конце концов, она умерла. Интересно, осознавала ли она, что с ней произошло? С того дня минуло уже два месяца, и недели разлуки воздвигли стены между ними. Словно без хозяйки Ксепира не развивалась.

Закончив наполнять поилки, Эрскен выпрямился, и Вероника отошла от клетки. Эрскен объяснил, что фениксов выпускают полетать после завтрака и что их надо приманивать и отвлекать едой, пока на них надевают браслеты с намотанными на бухты цепями. Так они могли летать, не имея возможности покинуть Гнездо. Зато в неволе их прилично кормили: миски сушеных фруктов с молотыми орехами, щедро сдобренных медом, – примерно то же подавали сегодня на завтрак в трапезной. Голодный феникс питается чем угодно, но предпочитает все же сладкое.

С тяжелым сердцем смотрела Вероника, как Эрскен надевает птицам на лапы оковы. Как и металлическая сеть, с помощью которой вчера поймали Ксепиру, звенья цепей были смазаны смолой пирафлоры – дерева огнецвета, – защищавшей от фениксова огня. А еще из лепестков огнецвета, который за его ярко-красный цвет называли цветком феникса, готовили смертельный яд. Уж не им ли Вал отравила Ксепиру? В глуши Пирмонта, где растет все необходимое, его изготовить проще всего.

Майора, бывало, напевала одну песню, в которой говорилось про пирафлору. Весь текст Вероника не помнила, но, пока Эрскен разматывал цепь, отдельные строчки проскользнули у нее в голове:

…алый цвет в огонь одет, прах и кость

сокроют свет,

Пламя, жар и кровь побед, не восстанешь

больше, нет…

Когда на лапе Ксепиры защелкнулся браслет, та в тревоге и смятении встала на дыбы. Цепочка громко зазвенела о прутья решетки. Вероника постаралась успокоить питомицу, одновременно сдерживая собственные чувства. Глаза жгли подступающие слезы, а в груди закипал гнев.

– Нужно время, чтобы привыкнуть, – подсказал Эрскен, видя боль и слезы Вероники. – И им, и тебе.

Не в силах отвести взгляд от Ксепиры, Вероника кивнула. Может, о ее питомице и хорошо позаботятся, не навредят, но это – не жизнь для феникса. В голове у Вероники неожиданно прояснилось. Есть два пути: рассказать всем правду – и будь что будет, или тайно бежать, выкрав Ксепиру. Вероника не могла решить, какой вариант страшнее. Сейчас ей казалось, что побег проще, а предстать перед Тристаном, Моррой и коммандером и признать, что лгала им в лицо и не один раз, – это пугало сильнее. Но, допустим, сбегут они… Что потом? Куда им податься?

А если она признается в обмане, наездники решат, что недостойной лгунье среди них не место. Прогонят ее или, что хуже, запрут, как какого-нибудь преступника, каким она и показалась им, когда только прибыла. И что тогда станет с Ксепирой? Не лучше ли не разбивать Тристану сердце – не рисковать своей свободой и Ксепирой – и просто улизнуть отсюда под покровом ночи?

Разумеется, если она во всем сознается, остается шанс, что ее отпустят, и она покинет Гнездо – одна и с позором, – а вот побег свободу гарантирует. Вряд ли Вероника выдержит злорадный взгляд Вал, когда ее отвергнут, узнав правду, но бежать как трус… это неверно. Побег спасет ее от суда людей, к которым она привязалась, но спасет ли от суда совести? На ее месте Вал точно поступила бы так, и от этого побег казался еще менее привлекательным. Ну, сбежит она с питомицей, а потом – что? Вернется к прежнему укладу, будет жить с Вал, разве нет?

А ведь надо еще подумать и об остальных пленных самках. Если уж освобождать Ксепиру, то и их тоже. Она просто обязана, но… не обречет ли она тем самым наездников? Тристана.

Заковав Ксепиру, Эрскен надел браслеты на лапы и другим двум фениксам, попутно представляя их:

– Вот эту милую леди зовут Ксоланте, но я чаще зову ее просто Ксо. Говоря по правде, она очень любопытна и немножечко порывиста, – с любовью произнес он и похлопал феникса по шее.

– А вот ее величество Ксатара, напротив, – вздохнул заводчик, – любит доставлять хлопоты.

Нахмурившись, он попытался надеть оковы на ногу третьему фениксу, пока тот, расправив крылья, отгонял от еды младших сородичей.

– Свирепая как огонь и вдвое прожорливей. Ее величество требует уважения, вот я его и выказываю. Лучше сковывать ее последней. Тогда…

Он выругался отдергивая поцарапанную у локтя руку – спасибо острым когтям Ксатары. Стиснув зубы, Эрскен повторил попытку, и когда наконец раздался щелчок, он отступил и потянулся за тряпкой.

– Тогда, если она тебя зацепит, сможешь сразу заняться раной.

Промокнув царапину, Эрскен глянул на ярко-красные ожоги. Он носил кожаную безрукавку и наручи, но те не защищали руки полностью: кожа у локтей и на плечах была покрыта свежими и почти зарубцевавшимися шрамами.

– Ксоланте и Ксатара? – переспросила Вероника. Такие же имена носили два боевых феникса из «Пирейских эпосов», собрания песен и поэм, сочиненных во времена королев. Вал заучила его и любила читать наизусть, когда приходилось просиживать в хижине холодными и дождливыми зимними днями. – Сестры?

Эрскен усмехнулся:

– Нет. Такие имена им дал коммандер, у которого, как посмотреть, пристрастие к поэзии. Видно, ему теперь и новенькую как-то назвать придется, – мимоходом добавил он. Вероника плотно сжала губы при мысли, что без ее согласия любимой питомице дадут новое имя.

Эрскен мотнул головой в сторону рычага у дальней стены вольера, рядом с отверстием для подачи еды.

– Можешь побыть хозяйкой, если желаешь. Рычаг поднимает заднюю решетку.

Глаза у Вероники расширились: неужели так просто?! Достаточно просто потянуть за рычаг, и Ксепира с прочими самками свободны? Чуть дрожащими руками она потянула за тяжелую ручку, и по всему вольеру раздался громкий скрежет. Где-то загрохотала невидимая цепь, и решетка в дальнем конце клетки медленно поползла вверх.

Предвкушая свободу, фениксы сорвались в полет, но скоро цепи напомнили им, что свобода их ограничена. Раз или два еще они проверили, далеко ли им дозволено отлететь – натягивая и подергивая цепи когтями, – но потом приспособились к их длине и кружили спокойно. Цепи крепились к лебедке, которая вращалась вокруг оси, и потому цепи не наматывались одна на другую, когда фениксы выписывали круги и огибали друг друга в воздухе.

Вероника с Эрскеном наблюдали за полетом с балкона. От вида ущелья под бледно-голубым небом захватывало дух. Во все стороны, исчезая вдали, тянулись зазубренные пики; пейзаж утопал в зелени, которая с каждым днем набирающего силу лета становилась гуще и ярче.

Веронике будет не хватать этого места. Здесь она впервые с тех пор, как бросила майору, по-настоящему ощутила себя как дома – не то что в хижинах, съемных комнатах и хибарах, в которых им с Вал приходилось ютиться. Даже когда они жили с бабушкой, у Вероники на опасных улицах Теснины не было друзей и силы. Ей хотелось стать частью этого места, но, может, тому не судьба случиться? Может, надо просто отпустить это желание?

Ксепира сделала всего два или три круга, а после развернулась обратно, привлеченная близостью Вероники. Видя, как на них летит феникс, Эрскен попятился, но Ксепира села на карниз под балконом. Вероника опасливо опустилась на четвереньки и протянула к ней руку.

– Смотрю, ты ей нравишься, а? – чуть нахмурившись, заметил Эрскен. Не связанные узами фениксы к людям не шли, и Вероника с Ксепирой сильно рисковали раскрыть себя. Но Вероника не могла просто взять и оттолкнуть питомицу. Она позволила себе погладить Ксепиру, а потом мысленно подбодрила: лети, мол, наслаждайся небом, пока можно.

– Готов спорить, у нее уже был хозяин, – сказал Эрскен, когда Ксепира, обдав их порывом теплого ветра, взлетела. Вероника настороженно глянула на него, но не ощутила в нем подозрений – лишь любопытство матерого птичника, который очень много времени провел с плененными фениксами. У Эрскена было доброе лицо и он совсем не походил на гнусного тюремщика, каким она его себе сперва представляла. Это был темнокожий мужчина в годах, с широкой грудью, а седеющие косицы носил собранными в конский хвост на затылке. При виде парящих в небе прекрасных птиц его большие, как у филина, глаза светились удовольствием. Он даже цепи на фениксов надевал нежно.

Прежде Вероника не часто встречала анимагов – или наездников, – которым было за тридцать или за сорок, и тут она поняла, отчего так: почти все они погибли на войне или после угодили в рабство за то, что участвовали в восстании. Пирмонт полнился детьми-сиротами и седыми стариками, но не зрелыми мужчинами и женщинами.

– Людям больше доверяют связанные узами, – продолжил Эрскен и поскреб щетину на подбородке. – Бедняжка. Видать, искала хозяина и так оказалась тут. Почти все они обращаются в пепел, так и не отыскав своего наездника, но есть и такие, что ищут вечно.

– Обращаются в пепел? – переспросила Вероника.

– Ну, знаешь… умирают. Фениксу, потерявшему наездника, жизнь становится в тягость. Да и для анимага без феникса тоже, – добавил он, а Вероника мысленно согласилась. У Эрскена в волосах не было ни обсидиана, ни перьев, а значит, он никогда и не был наездником. Зато он был анимагом, и как смерть питомца убивает человека, понимал прекрасно.

– После войн осталось много одиноких фениксов, но почти все они предпочли смерть или перерождение. А кто-то, наверное, вернулся домой, в Ауру.

О Золотом городе Вал всегда говорила с благоговением, словно о чем-то древнем и загадочном как звезды. Люди расселились по всему Пирмонту, но Аура с тех пор, как почти двести лет назад ее покинули Укротители, так и оставалась заброшенной. Многие, как бабушка Вероники, верили, будто город проклят и в нем живут призраки, и даже местные пирейцы побаивались забираться на высочайшие вершины горы.

Но только не Вероника. При мысли о том, чтобы однажды полететь туда, посетить руины и памятники прошлой эпохи, ее сердце пело.

– Коммандер посылал кого-нибудь в Ауру? – спросила она. Тристан говорил, что они отправляли отряды на поиски яиц, но как далеко те залетали? – Искать фениксов или яйца?

Кое-кто верил, будто в старой столице лежат сотни – если не тысячи – яиц, отложенных фениксами за многие века. Может, оставшиеся без наездников птицы сейчас там, выводят молодняк и живут себе в мире и уединении? Вероника даже ощутила укол вины за то, что хочет потревожить их, но если там и правда нетронутые кладки яиц… это может все изменить.

Эрскен презрительно крякнул:

– О, еще как посылал. То есть говорит, что посылал, да только отряд вернулся очень уж быстро. Мол, слишком облачно, негде сесть, слышны странные звуки, и фениксам это-де не по нраву… Как по мне, это было не по нраву людям, а фениксы вели себя необычно, потому что услышали забытый, древний зов этого места. Но Кассиан-то родился в долине, – заговорщицким тоном добавил Эрскен, словно бы это объясняло все недостатки коммандера. Может, и так. Вероника не хотела признаваться, что хоть и выглядит как пирейка, сама тоже родилась в долине.

– Я вот чаще думаю о фениксах внизу, а не вверху, – мрачно произнес Эрскен и в ответ на помрачневший взгляд Вероники продолжил: – Я про долину. После войны фениксов обычно обезглавливали, чтобы не возродились. Но бывало, что наездника отправляли в рабство, а его питомца сажали под замок – чтобы хозяин уж точно вел себя смирно. Поговаривают, что в казематах империи сидят десятки фениксов. И если они даже сгорят, обратившись огненными шарами, то возродятся внутри клеток.

Несмотря на теплый ветер, Веронику пробрал озноб. Страшнее разлуки с соузником наказания и вообразить нельзя. Это даже хуже, чем если бы твой питомец просто погиб, – а эту боль Вероника знала. В посмертии один из пары хотя бы обретет покой, пусть даже другой продолжит жить в одиночестве.

Мысль о разлуке внушала отчаяние, и она с удивлением осознала, что чувство – знакомое. Дело в том, что она к этому ощущению привыкла: даже сейчас, когда Ксепира вернулась в ее жизнь, с бедами Вероника разбиралась сама.

Но ведь она больше не одинока. Будущее, которе так ее тревожило, это теперь их совместное будущее, и Ксепира имеет полное право влиять на него. Решение – худое ли, доброе – они примут вместе.

* * *

Со времен королевы Нефиры пошла традиция у правителей Пиры, а после и Золотой империи – справлять себе на коронацию новый венец.

В Аура-Нове эти реликвии выставлены напоказ в Зале наследия, хотя и не всегда доступны простому люду. Какие-то венцы – утонченной работы и сверкают, словно хрусталь, другие без надлежащего ухода ржавеют и тускнеют. К счастью, они вверены заботам Архивов Мори, а иначе могли бы повторить печальную судьбу многих прочих реликтов эпохи наездников, сгинувших в Войну крови после падения рода Эшфайров.

Старейший экспонат в Зале наследия принадлежит эпохе правления королевы Элизии Миротворицы – единственной правительницы, надевший две короны. Властвуя в Ауре и завоевывая новые земли, она носила венец из обсидиана и золота, но сняла его, основав Золотую империю. Заменила короной, изготовленной из того, чем богаты провинции: ферросское железо, арборийское резное дерево, стельская лошадиная шкура и обсидиан из ее родной Пиры. Железо, дерево и кожа переплетались на манер веревки, пронизанной сияющими обсидиановыми лучами, как символ единства и терпимости, ознаменовавших правление Элизии.

Прочие же короны, носимые до правления Элизии, остались в руинах Ауры, недосягаемые для современного мира. В этом городе подобные реликвии возлежат на памятных камнях в честь почивших правительниц, символизируя их вечную славу.

Согласно пирейским суевериям, именно неприкаянные духи мертвых королев бродят по руинам давно заброшенного Золотого города, прикованные к остывшему пеплу их древнего королевства земными реликвиями.

Среди утраченных корон примечательна корона из огнецвета, принадлежавшая Лийане, матери Лиры Защитницы. Венец был сделан из свежесорванных цветов пирафлоры, которые, если верить легенде, никогда не увядали. Была еще жуткая корона из костей, созданная для королевы Отии, из останков павших врагов – клана соперников, пытавшихся узурпировать трон. Есть истории, утверждающие, что королева Нефира носила «огненную корону», но вероятнее, что она носила просто венец из огненного стекла, больше известного как обсидиан.

Последней мы опишем корону Авалькиры Эшфайр, чей венец из перьев феникса сгинул в Последнем сражении Войны крови, как и сама несостоявшаяся королева.

«История короны», из Архивов Мори, 147 г.п. и, обновлено в 171 г.п.и.

Глава 31

Сэв

С самого начала я знала, что мы обречены и что любовь к ней – величайшая в моей жизни ошибка. И все равно я любила ее.

Ни Трикс, ни капитан Белден не сказали ничего, однако Сэв понимал, что поход близится к завершению. С каждым шагом тропинки становились у́же, подъемы круче, а пейзаж все более диким.

Когда отряд остановился в сети широких пещер с низким потолком, Сэв уже знал, что здесь устроят ставку. В глубоких кавернах гуляло эхо, а несколько водопадов изливались на неровные стены, струясь по которым потоки впадали в бегущую где-то внизу реку Аурис.

Здесь можно было оставить все лишнее и, прихватив лишь самое необходимое, отправиться в бой. Капитан Белден явно неспроста выбрал именно это место: пещеры окружал густой лес, скрывая отряд лучше, чем все, что попадалось им на пути прежде.

Сэву стало не по себе. Любое зло останется тут незамеченным – тела просто исчезнут.

Вскоре его подозрения оправдались. Спустя два дня капитан Белден созвал офицеров взглянуть на карты и разработать план атаки. Постепенно к лагерю стекались солдаты, остававшиеся за его пределами, а также охотничий отряд, в который отправили Кейда, и дозоры.

За завтраком при бледном рассвете капитан Белден наконец объявил цель похода: уничтожить врагов империи, извести повстанческую силу, известную как Укротители фениксов.

Пока он говорил, над лагерем повисла тишина, но стоило ему вернуться к себе шатер, как шепотки зашуршали, словно ветер в ломкой траве. Выступать предстояло завтра утром, а значит, настоящий бой, который так тщательно готовила Трикс, состоится сегодня вечером, за ужином. Остаток дня, пока и солдаты и повинники готовились к сражению, над лагерем витала тревога. Как солдата Сэва приписали к небольшой группе – вместе с Оттом и Джотамом. И пока все спали или, сгрудившись, точили клинки и травили солдатские байки, Сэв оставался в стороне, с животными.

Он бродил среди лам, а шестерни его разума мерно вращались. Две сотни имен, две сотни сумок и каждая – внутри или снаружи – чем-то особенна. Запомнить было нелегко, но Сэв нашел способ, как упорядочить в уме увиденное: во-первых, охранять периметр лагеря отправляли всегда определенных солдат – обычно самых опытных, – и вот на них-то Сэв усилия и сосредоточил. Сумки офицеров отличались от поклажи рядовых, а рядовые, в свою очередь, делились на лучников, копейщиков и пехотинцев вроде самого Сэва. Среди последних были охотники, следопыты, у которых – свои сумки, большего размера и набитые припасами. В конце концов Сэв перебрал их и разложил в уме по полочкам; для него это стало игрой, занявшей голову на время долгих переходов и бессонных ночей.

У сумки Джотама была потертая, как куртка соломенного пугала, лямка.

У Отта сумка пропахла курительным листом и спереди ее покрывало загадочное темное пятно.

У Яры сумка была такая безупречно чистая и ухоженная, что своей чистотой и цельностью выделялась среди прочих.

Сэв приложил много сил, но все же несколько сумок он толком не запомнил. Оставалось надеяться, что они не принадлежат сегодняшним часовым.

Животных спрятали в загон на краю одной из небольших пещер, где хранились припасы. Водопады, находившиеся рядом, своим шумом перекрывали звуки лагеря.

– Поговорим, солдат?

Сэв вздрогнул от неожиданности. Позади него, спрятав руки за спину, стоял Кейд. С той ночи у костра они больше не разговаривали, и Сэв не больно-то хотел с ним встречаться, пока готовился к миссии, которая, по мнению Кейда, была ему не по силам. Неужели попытается остановить его сейчас, когда время почти на исходе?

– Я… говори, – настороженно произнес Сэв.

Кейд оглянулся посмотреть, не видит ли его кто вблизи вьючных животных, и отошел к водопаду. Земля там уходила вниз к реке, и повинник остановился у рощицы, где деревья и кусты почти полностью скрывали его от посторонних глаз.

Некоторое время он молча смотрел на Сэва. Мерно стучали капли воды, к темным волосам повинника липла мелкая водяная взвесь. Сквозь кроны деревьев пробился лучик света и упал ему на лицо. Он играл желваками, и если Сэв поначалу принял это за злобу, то сейчас понял: Кейд теряется в нерешительности. Пытается задавить отчаяние.

– Хочу объяснить. Той ночью…

– Считаешь, что это не мое дело, но уже поздно. Говорить больше нечего.

– Нет, есть, – выдавил Кейд. – Я… правда ненавидел тебя. Сперва.

Сэв выдавил улыбку, хотя слова Кейда вовсе не показались ему смешными.

– Я знал… кто были твои родители, – запинаясь, проговорил повинник. Помолчал, ожидая, видимо, что Сэв набросится на него как в прошлый раз, когда упомянули его отца и мать. Но Сэв молчал, и он продолжил: – Я рос с их именами в памяти. Жил в убежище, которое они обороняли. Видел огни, сидя в повозке, когда мы убегали. Твоим родителям я обязан жизнью, и когда Илития рассказала, что их сын жив, я… В общем, мне не терпелось с тобой познакомиться.

Сделалось до странного легко, как будто тело потеряло свой вес. Так Кейд все это время знал, кто родители Сэва? Жил в убежище? Сэв и сам бывал там несколько раз, когда на окрестные деревни совершали набеги разбойники, или когда на границе видели солдат. Порой он или его родители забрасывали туда излишки припасов, делились едой. Они вполне могли встречаться с Кейдом, играть вместе, а послушайся Сэв родителей, уехал бы с Кейдом на повозке, спрятался бы в убежище.

– Я знал, что ты особенный, что ты поможешь победить. Только…

– Только я не такой, – тупо подсказал Сэв. – Ваша война мне оказалась не нужна.

– И я разозлился. В тот день, у лесной хижины… я думал, ты отважно бросишься в бой, защитишь девочку от Джотама и Отта. И я только сейчас понял, что именно это ты и сделал.

Сэв нахмурился:

– Что сделал? Я же не…

– Как ты не поймешь? Если бы ты и правда бросился в бой, это бы только раззадорило Джотама с Оттом. Они отослали бы тебя прочь и взяли бы кого другого. Кто знает, чем все закончилось бы, заметь этот другой, а не ты, девочку-анимага.

– Повезло, – Сэв несмело пожал плечами, не позволяя себе обрадоваться или просто поверить похвале. – Тэйке веселится за наш счет.

Кейд покачал головой:

– Это судьба. Аниянкэ сплела наши нити вместе.

Эти слова взволновали Сэва: он чувствовал то же самое. Некие незримые потоки постоянно сводили их вместе. Даже сейчас в животе у Сэва проснулось что-то, и его потянуло к Кейду.

– В тот день я обвинил тебя в том, что ты – шкурник. Может, в каком-то смысле ты свою шкуру и спасал, но и девочку – тоже. Если бы ее увидели и узнали, что ты ее предупредил… для тебя все закончилось бы плохо. Очень плохо. А в день, когда ты снова бежал, ты вернулся не ради себя… Ради меня. То, что ты поступаешь не так, как поступил бы я, не означает, что ты плохой.

– Это… ты так криво извиняешься? – спросил Сэв, а уголок его губ дернулся кверху.

Кейд хохотнул. Напряжение между ними немного ослабло.

– Это я так говорю «да».

– Да? – смущенно переспросил Сэв.

– Отвечаю на вопрос, который ты задал у костра. Вначале я, может, тебя и ненавидел, но потом все изменилось. – От груди Сэва по всему телу, до самых кончиков пальцев, разошлось тепло. – Я не видел – да и не хотел видеть – того, что разглядела в тебе Илития. Ревновал, наверное, оттого, как вы двое спелись. Я годы потратил на то, чтобы стать достойным преемником Илитии Шэдоухарт, но больше это место не мое. Оно твое.

Сэв судорожно сглотнул. Он только свыкся с мыслью, что принадлежит к кругу Трикс, Кейда и прочих анимагов, а тут оказывается, что он – преемник.

– Так это… я не…

– Пока нет, – согласился Кейд, и по его лицу промелькнула тень улыбки. – Но станешь им. Я помогу.

Сэв вспомнил, как Трикс отрядила его присматривать за животными. Они с Кейдом не поладили, и тогда ему показалось, что Трикс так над ним издевается… или хочет посмотреть, что у него общего с другими повинниками. Теперь же он волей-неволей стал задумываться, не спланировала ли она все заранее. Они – Сэв и Кейд – нужны ей оба, но не сейчас, а на будущее. Если они хотят спасти наездников, то недостаточно будет остановить только этот отряд. Останавливать придется любые атаки, а заодно – продолжать дело Авалькиры Эшфайр.

– Мы же зеркальные отражения друг друга, ты не заметил? – спросил Кейд, наклонив голову вбок и присматриваясь к Сэву. – Одних лет, сложены одинаково… более или менее, – добавил он, и его губы дернулись в кривой усмешке. Ростом они, может, и равны, но Кейд был куда тяжелее и мускулистее Сэва. – И вот мы стоим, друг напротив друга, как по разные стороны зеркала. Солдат и повинник.

– Больше мы не по разные стороны, – возразил Сэв. – Больше нет.

Надо, чтобы Кейд это понял. Ведь они действительно чем-то различаются, а в чем-то, как ни странно, схожи. И сейчас Сэв хотел преодолеть разделяющую их пропасть.

Кейд кивнул, хотя лицом снова сделался угрюм:

– Я просто… Просто не хочу видеть, как ты разбрасываешься жизнью, пытаясь доказать что-то мне или еще кому. Ты… – Он пошевелил губами, подбирая нужные слова. – Мне ты уже все доказал.

– Да? – Сэв поспешил усмирить растущую волну надежды. – И как же?

Кейд нарочито небрежно пожал плечами:

– Сперва ты вернулся. Потом остался.

В горле встал комок, и Сэву потребовалось время, чтобы собраться с мыслями.

– Даже если я умру, то не зря, – произнес он наконец, потирая затылок. – Просто хочу…

Рука вдруг отяжелела, и он уронил ее. Потом снова поднял, словно тянулся к чему-то… на полпути растерял смелость, да так и остался стоять с вытянутой рукой.

– Хочу умереть с чистой совестью – сегодня ли, завтра или в сто лет, – зная, что хоть раз в своей проклятой жизни поступил верно. Сделал правильный выбор. Присоединился к тем, с кем не стыдно быть вместе… Я хочу быть с тобой.

Не в силах смотреть Кейду в глаза, он упер взгляд в ямочку между его ключицами, в которой покоился медальон. Сэв хотел прочесть его имя, срок и за что его приговорили, но край туники закрывал надпись. Было жарко, и кожа Кейда блестела от пота. Кадык дернулся, когда повинник сглотнул.

– Чего мне не понять, – тихо, глубоким голосом произнес Кейд, – так это почему ненавидеть тебя было проще и почему любить так…

– Что? – спросил Сэв. От мысли, что он все же нравится Кейду, у него перехватило дыхание.

– Тяжело, – напряженно закончил повинник. Шагнул вперед и уперся грудью в протянутую руку Сэва. Они взглянули друг на друга, а потом Сэв отступил на шаг – он не бежал от Кейда, а приглашал его последовать за собой.

Помедлив секунду, Кейд приблизился. Сэв прислонился к внешней стене пещеры, ощутил спиной холод и сырость камня. Кейд остановился перед ним, смуглый, с такими блестящими глазами – и невероятно, просто невозможно широкоплечий. Сэв дрожал. Ему одновременно хотелось оттолкнуть Кейда и притянуть к себе – ближе, еще ближе. Обнять.

Лицо Кейда скрывала тень, но оно еще хранило на себе тепло солнца. Он чуть приоткрыл рот, и Сэв крепко сжал ткань его туники. Кейд медленно поднял руки и уперся ладонями в каменную стену, нежно укрывая Сэва с обеих сторон.

Они застыли на мгновение, наполненное золотым светом, которое, казалось, растянулось на вечность или же на несколько томных ударов сердца. И только Сэв набрался мужества, чтобы закрыть глаза и податься Кейду навстречу, как протрубили построение.

Сэв будто вынырнул из-под воды. Ему нужно было отметиться у Отта, командира группы, а затем следовать плану Трикс.

Сэв снова потер шею, и Кейд опустил руки.

– Знаешь имена? – спросил он, медленным и тягучим, словно мед, голосом. Сэв утонул в этих звуках и не сразу сообразил, о чем Кейд толкует. А спрашивал он о часовых, чьи припасы требовалось отравить.

Сэв откашлялся:

– Сейчас выясню. – Обычно служебное расписание составляли с утра, но накануне атаки все смены сместились.

Кейд в ответ уронил голову:

– Ладно, займись этим.

* * *

Когда солнце опустилось за далекие пики Пирмонта, повара принялись готовить ужин: горели костры, булькали над ними котлы и в варево сыпался яд.

Сэв прижал руку к карману с небольшой порцией отравы: по две щепотки на мех с водой и по три – на ячменные галеты и сушеное мясо. Лучше всего растворять сушеные лепестки огнецвета в напитках, но если даже присыпать ими сухой паек, а потом снова завернуть, то смертоносные пары́ все равно пропитают еду. Часовые сменялись на закате, и у Сэва было всего десять минут.

Имена из служебного расписания крутились в голове назойливым гнусом. Сэв и прежде видел смерть, но убил-то он по случайности. Солдатом он не воевал и понял, что убивать вот так хладнокровно и расчетливо очень трудно. Никого из жертв он толком узнать не успел, но оправдывает ли его это? Убить будет проще, но верно ли он поступает? У солдат ведь могут быть дети, родители, братья и сестры, у них свои жизни. Себя же он ощущал призраком – неприкаянным, не привязанным ни к кому и ни к чему.

Теперь все иначе, напомнил себе Сэв, заставляя себя думать не о солдатах, а о задании. Он убивает не ради удовольствия или наживы, но ради наездников – единственных защитников его народа. Спустя много лет одиночества он теперь – часть возрожденного Трикс восстания, часть чего-то большего.

Шум лагеря постепенно таял позади, а Сэв направлялся к вольеру с вьючными животными. Сегодня в часовые отрядили сразу десять человек, но не потому, что позиция была ненадежной, а потому, что встали они достаточно близко к логову наездников.

Сэв задрал голову к небу, клочки которого виднелись между кронами деревьев и каменными сводами пещеры, и собрался с духом. Вспомнил о родителях, отдавших жизни за него и других анимагов. Подумал о Трикс и Кейде, Мелком и Тилле, о Кореме – обо всех повинниках, заслуживавших свободы.

Он справится.

Восемь из десяти сумок он отыскал без труда. Эти вещи были как продолжение жизней владельцев, и Сэв, подсыпая отраву, мысленно обрезал нити, что связывали сумки с людьми. Толченые лепестки липли к пальцам, оставляя темные, красноватые пятна наподобие кровоподтеков. Отчасти поэтому Трикс и задумала отравить ужин, не завтрак – в темноте следы яда на руках так просто не разглядеть.

Позаботившись о восьмой по счету сумке, Сэв вызвал в уме имя девятого часового – его сумку он не мог отыскать. Этот солдат был одним из немногих, кто не прихватил личных вещей, таская с собой только скудный запас провизии. Всего таких легких сумок Сэв нашел с десяток, а травить их все не хватило бы яду.

Время шло. С минуты на минуты придут солдаты, готовые сменить часовых на постах… Пора было решаться. Мерный гул лагеря внезапно нарушил пронзительный свист.

Сэв замер. Это не по плану. Тем временем снова засвистели. Сэв обернулся: повара и прочие работники замерли, солдаты обратили взоры на восток.

И тут из зарослей в сторону лагеря полился поток вооруженных солдат.

«На нас напали», – в ужасе подумал Сэв. От резкого и неподдельного испуга внутренности будто обратились в воду, на лбу проступил холодный пот.

Однако никто не дал отпора, не кинулся в бой. Напротив, вновь прибывших встречали тепло, как друзей, им улыбались и хлопали в ладоши. Капитан Белден лично вышел из шатра поприветствовать их командира.

Понимание обрушилось на Сэва, словно тысяча тонн камней: их отряд – не единственный шел на гору.

* * *

Разум закипел. У них не хватит яда на всех этих солдат, а если и хватало бы, то они все равно принесли собственные припасы и привели своих слуг.

Трикс читала письма капитана, но не все. Видимо, об этом плане она и не знала. Все это время они считали свой отряд небольшой ударной группой, которая должна разделаться с наездниками незаметно, но окончательно. Зато сейчас, когда число солдат удвоилось, а то и утроилось, они превратились в более грозную силу. Вместе оба отряда прямо на гору не поднялись бы: даже две сотни трудно скрыть, – так что им пришлось выступить по отдельности и встретиться в условленном месте, чтобы потом ударить одновременно.

Сэв озирался по сторонам. От страха сердце болезненно заходилось. Отменить все? Нет, слишком поздно: миски с ужином и меха с водой уже отравлены. Скоро все это съедят и выпьют, и яд подействует.

Перед устьем соседней пещеры одна из поварих попыталась уронить миску, а другой повинник насыпал в жидкое тесто лишней муки. Если яд разбавить, удастся слегка отравить нескольких часовых, но не убить их. Кругом царила паника, а новые солдаты бряцаньем и топотом заглушали шепот невидимой армии Трикс, лихорадочно пытавшейся обратить затею вспять. Появилась и направилась в сторону Сэва колонна вьючных животных, подгоняемая повинниками. Сэв огляделся в поисках Кейда, Трикс или другого знакомого лица, но все они затерялись в толпе.

Едва новые солдаты устроились в лагере, им раздали рагу и меха с водой, напекли галет. Отрава должна была подействовать через полчаса, к тому времени ужинать должны были все.

Командир второго отряда присоединился к капитану Белдену в его шатре. Интересно, думал Сэв, сильно ли он осложнит планы Трикс? Если она еще от них не отказалась. Если убить обоих капитанов, сорвется ли атака? Если и так, то жизнь повинникам это не гарантирует. Солдат теперь слишком много, слишком много сумок, мисок с рагу и голодных ртов. Близилась буря, и оставалось ждать, когда она разразится.

Сначала солдат затошнило.

Потом они стали отплевываться, сдерживая рвотные позывы и жалуясь на боль в животе. Кто-то умчался в заросли или тьму пещер и там, шатаясь, пытался опорожнить желудок или кишки.

Сэв не знал, что хуже: запах или звуки.

Когда несколько людей не вернулось, за ними послали. Солдаты принюхивались к мехам с водой и кувшинам с вином, выливали их содержимое. У тех, кто макал в него пальцы, на коже оставались разводы цвета ржавчины. Полетело в траву и варево из мисок.

Раздались крики, обвинения: паршивая кормежка, порченная пища.

Отрава!

Стоило этим словам прозвучать, как лагерь утонул в неразберихе. Поваров и прочих слуг согнали в одно место: протащив по земле и траве, их ставили на колени. Слуги рыдали и просили пощады, а им резали глотки. Тем, кто бежал, пускали в спины стрелы и метали копья. Сэв крепко зажмурился и молился о том, чтобы Мелкому и прочим достало ума сидеть тише воды и не высовываться. Повинники обычно с готовкой не связаны, разве что отвечают за перевозку припасов – казалось, под подозрением все, кроме самих солдат.

Сумки! Сэв резко обернулся. Когда прибыло подкрепление, никто так и не пришел сменить часовых. Если Сэв успеет скрыть свидетельства того, что он сделал, то наверняка убережет от подозрений повинников, отвечавших за вьючных животных. Он стал пробираться сквозь гущу перепуганных лам: они почуяли смятение в лагере, мотали головами и топтались на месте, – пытаясь отыскать припасы, в которые подсыпал отраву.

Сэв как раз возился с ремешком сумки, когда позади раздались шаги: неровные, запинающиеся, шаркающие.

Обернувшись, он увидел Отта. Покрытый испариной, в пятнах рвоты, он чуть пошатывался. Сэв не удивился тому, что Отт успел отравиться: он никогда не упускал возможности первым встать в очередь на раздачу еды, питья или служебных обязанностей. В руке он некрепко сжимал ржавый самострел, словно собрался поохотиться на отраву, медленно убивающую его изнутри.

Отт, мигая, посмотрел на Сэва. Скользнул взглядом сперва по руке, запущенной в ближайшую сумку, потом по еде, которую Сэв успел выбросить на землю и растоптать. Наконец он быстро – неожиданно быстро для человека в его состоянии, – бросился на Сэва и схватил его за руку. Вывернул ладонью кверху, увидел темно-красные пятна.

Презрительно усмехнувшись и отбросив руку Сэва, Отт прицелился ему прямо в лоб.

– Предатель, – невнятно произнес он.

– Отт, – сказал Сэв, заглядывая ему за спину. Со всех сторон его окружили ламы, точно растревоженное, взволнованное море шерсти. Сэв так и не вынул второй руки из сумки и пытался втихаря нащупать там хоть какое-то оружие или что-нибудь увесистое. Что угодно, что поможет бежать. – Не понимаю, о чем ты. Я…

– Закрой рот! – хрипло прокричал Отт. Сэв буквально ощущал на вкус панику животных, а его собственный ужас достиг предела. Отт же согнулся пополам и закашлялся, отплевываясь. Самострел он опустил. Сэв хотел было дать деру, но Отт снова вскинул оружие.

– Даже… не… думай, – выдавил он. Послышались еще шаги, и Отт оживился: – Эй! Эй! Сюда! – слабым голосом принялся лихорадочно звать он. Сделал глубокий вдох, до упора наполнив легкие, и снова позвал: – Сюда! Я поймал…

Его слова потонули в громком хрусте. Словно из ниоткуда прилетела тяжелая ветка и ударила его по голове. Отт кулем осел на землю.

Над его бесчувственным телом стоял Кейд.

Отбросив в сторону ветку, он подобрал самострел и направил его Сэву в сердце.

Глава 32

Сэв

Романтическая любовь, как между мужчиной и женщиной, меня не заботила. Мне нужен был только престол, принадлежащий мне по праву рождения, и Ферония подле меня. Она стала бы моей наследницей, а ее дети продолжали бы род.

Нет, целился Кейд вовсе не в грудь Сэву, а в плечо.

Не успел Сэв даже вздохнуть, как стрела прожужжала возле его уха и с глухим ударом вонзилась в грудь солдату, который незаметно подкрался сзади. Сэв резко обернулся и ахнул, в голове отдавались громоподобные удары сердца. Это был Джотам: он упал навзничь, из раны толчками вытекала кровь. Ламы, напуганные шумом и запахом, разбежались, хотя Кейд наверняка пытался их успокоить – иначе они просто затоптали бы и его, и Сэва.

Ночь вступила в свои права, и Сэв, оторвав взгляд от мертвого тела, не сумел разглядеть в темноте Кейда. А тот схватил его за руку и потащил в сторону. Оставив вьючных животных, они укрылись в той самой рощице, в которой каких-то несколько часов назад тайком беседовали.

Сэв тупо смотрел на творящийся в лагере хаос, хотя в прорехи между кронами мало что было видно. И только тут до него дошло, что Кейда рядом нет. К водопаду, который заканчивался бурлящим озерцом, спускался крутой склон. Кейд, пригнувшись, стоял на берегу в дымке, что поднималась от водоема.

Он копал.

Немного оправившись от потрясения, Сэв скользнул вниз как можно быстрее и тише. Кейд что, собрался хоронить Отта и Джотама? Какой в этом смысл, если скоро весь лагерь превратится в погост? Приблизившись к Кейду, Сэв увидел наполовину опорожненные мешки зерна – на земле, возле брошенного самострела: золотистое содержимое сверкало на земле подобно звездной россыпи.

А еще рядом кучкой лежало штук двенадцать гладких серых камней. Судя по тому, как бережно Кейд обращался с ними, держа обеими руками, это были не просто камни. Чем это он, интересно, занят? Его, должно быть, отвлекли крики Отта, а теперь он вернулся к таинственному занятию.

Повинник обернулся, но в темноте Сэв не различил выражение его лица.

– Это ведь не просто камни, да? – спросил Сэв.

Кейд покачал головой и протянул Сэву один из булыжников. Бока у него были круглые, словно обточенные и сглаженные водой в речном потоке. Формой же они напоминали…

– Яйца, – почти благоговейно подсказал Кейд. – Яйца фениксов.

В памяти всплыл разговор с Трикс, когда та обвинила Сэва, мол, своей неудачной попыткой побега он чуть все не разрушил. Он-то думал, что подставил Кейда, но, выходит, дело куда как серьезнее. Неужели все это время Кейд прятал бесценное сокровище в мешках с зерном? А Сэв по незнанию едва не увел ламу, нагруженную яйцами фениксов?

Со стороны лагеря долетели крики, и Кейд поспешно опустил яйцо в вырытую ямку.

– Мне было поручено доставить яйца наездникам, – сказал он, потянувшись за остальными. – Я присматривал за ними с того самого момента, как мы покинули Аура-Нову, не выпускал из виду… пока ты не попытался бежать во второй раз. Но сейчас… вряд ли кто-то из нас уцелеет. – Он сглотнул. Его глаза горели лихорадочным огнем. – Нельзя, чтобы их обнаружили. Все это, – тяжелым от отчаяния голосом произнес он, – было зря.

– Нет, не зря, – яростно возразил Сэв. – Мы с тобой тут… еще живы. Вместе заберем и унесем их.

– Там повсюду солдаты. Если они…

– Вот именно, – перебил его Сэв, – и я – один из них.

Кейд потянулся было за яйцом и замер:

– Сэв, я…

– Складывай их в сумку, – поторопил Сэв, – вместе понесем. Если нас остановят, скажу, что у меня задание. Ну же, быстрее.

Кейд кивнул и огляделся в поисках того, во что можно было бы сложить яйца. Сэв бегом поднялся на склон и принес сумку, снятую с одной из лам. Вывалил из нее содержимое и подставил Кейду. Яйца были величиной с ладонь Сэва и весили, точно и правда были каменные. Сгрузив в сумку все двенадцать яиц, Кейд забросил ее за плечо, и лямки туго впились ему в мышцы.

Руки и ноги покалывало от возбуждения. Сэв выпрямился и огляделся: река служила самой дальней границей лагеря, прикрывая его с востока. Если двигаться вдоль нее на юг, прочь от водопадов, то получится найти узкое место и перейти поток вброд. На том берегу они уже смогут идти быстрее, уходя дальше в глушь и молясь Тэйке, чтобы к отряду сегодня не спустилось еще подкрепление.

Судя по планам атаки, который успел подглядеть Сэв, идти надо было на северо-восток. Если повезет, они отыщут логово… или попадутся дозору наездников, предупредят их, пока солдаты не перегруппируются.

– Эй, магораб! – раздался окрик, и беглецы встали.

Кейд шел рядом с Сэвом, но рост и сложение – да еще цепь с медальоном – выдавали его. Сэв ощетинился, услышав ненавистное ему слово, растерял остатки терпения. Но тут Кейд, словно угадав, что Сэв вот-вот совершит глупость, взял его за руку. Прикосновение было теплым. Кейд взглядом попросил не дурить, и Сэв, сделав неровный вдох-выдох, обернулся к догоняющим их солдатам.

– Что-то не так? – спросил он натянутым от сдерживаемого гнева голосом. Он загородил собой Кейда, так чтобы отвлечь на себя все внимание. К счастью, это были солдаты из чужого отряда, а не свои, которые знали Сэва как тихого дурачка.

– Да, все не так. Не видел, что в лагере творится?

Солдат было двое. За их спинами горели костры полевой кухни, и потому их лица оставались в тени.

– Видел уж, – пожал плечами Сэв. – Поэтому и веду вот этого за водой, вверх по течению, чтобы набрать свежей. Приказ капитана.

– А что не так с водой здесь? – спросил другой солдат, пониже ростом, указав пальцем за спину Сэву и Кейду.

– Точно, и где ведро? – добавил второй.

– Видали, что там другие у воды наделали? – В горле пересохло, но Сэв постарался говорить приветливо. – Капитан не желает рисковать, вот и отправил нас выше по течению. И что, по-вашему, у нас в сумке? – спросил он, небрежно, и ненавидя себя за это, кивнув в сторону Кейда. – Камни?

Солдаты хохотнули, и напряжение спало.

– Ладно, пора нам, – сказал Сэв. Чем дольше они стоят тут и треплются, тем меньше шансов бежать из лагеря. – Не хочу заставлять капитана ждать.

И, не давая солдатам времени на возражения, развернулся и толкнул Кейда. Они пошли в обратном направлении – туда, откуда пришли. Как только солдаты скроются из виду, придется искать другое место, где перейти реку.

– Стойте, – окликнул их высокий, и Сэв развернулся, вцепившись в тунику Кейда. – Какой капитан приказал?

Сэв сглотнул.

– Капитан Белден, – ответил он. А что оставалось? Он ведь не знал, кто привел второй отряд.

– Капитан Белден? – эхом повторил солдат; тон его голоса сделался резким. Солдат пониже ростом потянулся к поясу. – Капитан Белден нездоров. Когда он успел приказать?

Сердце у Сэва замерло. Кейд тоже напрягся.

Пока Сэв думал, что ответить, его щеки коснулось дыхание Кейда. Слова повинника он почувствовал прежде, чем услышал их: мир вокруг замедлил ход, все чувства обострились.

Сэв ощутил, как с глухим ударом упала на землю сумка, услышал резкий вдох и хруст гравия под ногами Кейда, когда тот сорвался с места. Успел еще услышать его запах напоследок, когда в лицо ударил короткий порыв ветра.

И хотя Сэв проживал этот момент как невероятно ясный, прозрачный и застывший во времени, солдаты метнулись следом за Кейдом со всех ног. О Сэве они позабыли сразу же, оставив его посреди леса одного. Убегающий повинник – вот кто был для них настоящей угрозой.

Кейд бежал как стельский скакун – стремительный, он летел размытым пятном, перепрыгивая препятствия и лавируя меж ветвей. Преследователи кричали ему вслед, но их голоса тонули в шелесте и треске.

Сэв сам не заметил, как изготовился бежать за Кейдом, чтобы помочь, но тут прощальные слова повинника напомнили о себе, загрохотав в голове, точно потерянные драгоценные камни в пустом сосуде.

«Ты знаешь, что делать», – сказал Кейд перед тем, как убежать.

Сэв опустил взгляд на сумку у своих ног.

«Ты знаешь, что делать…»

Кейд пожертвовал собой, чтобы увести солдат от Сэва и драгоценных яиц. Надо предупредить наездников о том, что солдаты идут. Доставить им яйца в целости и сохранности.

Сэв зажмурился, не смея дышать, прислушался, не раздастся ли приглушенный крик боли или победный возглас, сообщавший о поимке Кейда. Но шум в лагере стоял чересчур сильный, а в ушах гудела кровь – громче водопадов, – отрезая прочие звуки.

Ноги дрожали, однако Сэв подобрал сумку и закинул ее за спину. Груз оказался тяжелее, чем он думал. Будет непросто пронести ее через лагерь, не говоря уже о том, чтобы преодолеть склон горы.

А потом он вспомнил о Трикс. Уж она-то, если жива, знает, что делать. Она может все исправить. Сэв отдал бы яйца ей, а сам побежал выручать Кейда. Кейд умный, способный… Он оторвется от погони, надо будет – разделается с солдатами, как с Джотамом и Оттом, или спрячется и пересидит, пока все не уляжется. Надо только найти Трикс, и все снова будет хорошо.

Сэв поднялся назад на крутой холм, огибая группы солдат, стоявших над блюющими товарищами, миновал пещеры с припасами, где множество солдат вскрывало мешки с провизией и переворачивало бочки. Шум скрадывал звуки его шагов, и он оставался незамеченным.

Впереди маячил шатер капитана.

Раз Белден и правда занемог, значит, Трикс осуществила свой план и капитан съел отравленную еду. Если повезет, Трикс где-то рядом, планирует следующий шаг.

Вокруг капитанского шатра царила сумятица: солдаты приходили и уходили, проверяли на яд блюда с едой и бочонки с вином. Сэв поспешил укрыться за деревьями и заглянул внутрь шатра через приоткрытый клапан.

Помощник капитана лежал на циновке в луже крови. По стенкам шатра и по столу были разбросаны остатки еды, а сам Белден держал огромных размеров секиру. Оружие в его жилистых руках выглядело просто гигантским. Напрягая все силы, капитан поднес лезвие к шее слуги: та стояла на коленях, а солдат отвел ей руки за спину.

Сердце Сэва ушло в пятки. Это была Трикс, и острое лезвие упиралось ей в горло.

Из уголка рта у нее сочилась струйка крови, на скуле лиловел синяк. В глазах отражался свет жаровни, но даже стоя на коленях, он держала голову гордо поднятой. Она погибнет смертью воина, от топора, прямо как ее любимая Беллатрикс.

Белден что-то орал, но слов было не разобрать из-за шума в лагере. Брызжа слюной, капитан то и дело хватался за живот и подавлял рвотные позывы.

Сэв чуть подвинулся, чтобы лучше видеть, и тут взгляд Трикс упал на него. Он посмотрела ему за спину – ища Кейда, понял Сэв, – но увидела только сумку за плечами да проступающие под ее кожей круглые очертания. Старухино лицо тут же облегченно смягчилось. Потом она сощурилась и быстро стрельнула глазами в сторону. По лицу ее было ничего не понять, но Сэв догадался: она велит уходить.

Сэв не спешил, колебался. Должен же быть способ спасти Трикс. Нельзя оставлять ее на погибель. Ну не может он бросить ее, как прежде бросал других: сперва родителей, потом Кейда.

Сэв оглядел шатер, ища, чем бы воспользоваться, но Трикс этого явно не оценила. Яростно выпучив глаза и раздув ноздри, она снова стрельнула глазами в сторону.

Сэв стиснул зубы и покачал головой. Нет. Так нельзя. Это ему полагается умереть, ему положено рисковать жизнью. Ну почему все бросают его?

Белден приблизился к Трикс, и она подняла глаза. Скривила губы в презрительной усмешке… нет, в улыбке. В страшной предсмертной улыбке она показала испачканные кровью зубы.

– Они жива, – объявила Трикс. Смотрела она на Белдена, но взгляд ее пронзил, точно ножом, Сэва. – Авалькира Эшфайр жива. И спалит твою обожаемую империю дотла.

Сэв вздрогнул. Капитан, зарычав, взмахнул секирой: описав широкую дугу, оружие опустилось на шею Трикс. Звякнул металл цепочки, лезвие глубоко вошло в плоть, и повинница рухнула на пол. Кровь брызнула во все стороны. Капитан остервенело высвободил лезвие и снова опустил его на жертву. Потом еще раз. С каждым ударом тело Трикс дергалось, пока наконец Белден не отшвырнул секиру в сторону и не выпростал содержимое желудка.

Сэва тоже чуть не вырвало: вутренности свело в сухом рвотном позыве, – но ничего не вышло. Горло сдавило так, что он едва мог дышать. Конечности онемели.

Отвернувшись от ужасающего зрелища изувеченного, безжизненного тела Трикс, Сэв попятился. Спотыкаясь о ветки, побрел сквозь тьму. Она жива. Трикс это всерьез сказала или просто хотела разозлить капитана Белдена еще сильнее? Она же сама рассказала, как обе сестры Эшфайр погибли в Войне крови. Что за бессмыслица?

Ноша давила на спину, угнетая и дух, но Сэв спешил убраться подальше от всего этого – от крови, смерти и осознания того, что Трикс больше никогда не увидит живого феникса.

«Ты знаешь, что делать…»

Надо предупредить наездников, доставить яйца в безопасное место.

Раздались еще крики – громче и ближе прочих. Сэва заметили? Он не стал оборачиваться и без колебаний, со всех ног побежал сквозь чащу. Гремели шаги – его ли, преследователя? – щелкали ветки и шуршали листья.

Наконец он оказался на прогалине, где из-под густой травы торчали узловатые корни деревьев. Впереди высилась скала… над черной пропастью. Внизу было так темно, что Сэв не видел дна. Что там? Густая мягкая трава? Река? Или острые смертоносные камни?

«Ты знаешь, что делать…»

Криков стало больше, шаги приближались. Сэв не двигался. Бряцало оружие, зазвенела тетива. Что-то ударило Сэва в плечо, и увлекшая его вперед сила приняла решение за него. Тело охватила обжигающая боль, выбивая дух, сердце подскочило к самому горлу. Сэв, ничего не видя, перевалился за край.

* * *

В древней Пире при дворе имелась одна высокая, почетная должность. В отличие от огненных воинов, что в пламени славы стояли подле королевы, этот человек действовал в тени, порожденной их сияющим светом.

Варить яды и ловить чужой шепот – вот что значит быть главным шпионом. Он незримо ходил среди боевых королев и окрыленных героев. Его деяния и деяния ему подобных исчезают из истории, и даже их имена не остаются в летописях. Сохранилось лишь одно – Шэдоухарт.

Фамилии в Пире – это либо наследие древних родов могущественных магов, либо же награда. Человек фамилии Шэдоухарт мог подняться из самых низов и гордо встать в один ряд с самыми преданными слугами королевы.

Говорят, что когда была основана империя, должность Шэдоухарт более стала не нужна. Совет потребовал прозрачности, и тайных дел при дворе не терпели.

Однако напомним, что природа Шэдоухарт – оставаться неузнанным и забытым. Кто знает, может, они все это время таились среди нас?

«Королева и совет», из книги «Правительство, тогда и сейчас», за авторством Олбека, верховного жреца Мори, опубликовано в 137 г.п.и.

Глава 33

Вероника

Я отдала бы ей все. Все на свете.

Остаток дня Эрскен не отходил от Вероники, не давая побыть с Ксепирой и объяснить ей, как обстоят дела. А вдруг Ксепире тут понравилось? Или она отчаянно хочет бежать? Вероника хотела это выяснить. За время разлуки она упустила так много.

Однако, как бы ни хотелось побыть с питомицей наедине, сама идея обрушить на нее тяжесть правды, рассказать, что значит быть в клетке для случки, Веронику не прельщала. Надо делать это постепенно, смотреть, что Ксепира чувствует, и только потом причинять еще большую боль. Феникс еще не оправился, как не оправилась и сама Вероника.

Лучше всего было бы провести время с Ксепирой ночью, когда большинство работников из крепости уходит. Время до заката Вероника скоротала на кухне, выклянчивая у Морры еду и по мере сил помогая. В трапезную вошел Тристан и огляделся. Потом сел за стол с остальными учениками. Не Веронику ли он высматривал? От этой мысли сделалось больно.

Позднее, когда в крепости стало совсем тихо, Вероника вернулась в Гнездо. Она уже почти спустилась к вольеру, когда ощутила через узы внезапную дрожь.

Ксепира.

Вероника уперлась рукой в стену, чтобы не упасть, и обратилась внутрь себя. Отыскала в уме то место, в котором коренилась связь с питомицей, но мысли и чувства поступали туда спутанным, несвязным потоком. Вероника уже и забыла, каково это, когда ты связан узами и держишь часть себя постоянно открытой, да и Ксепира наверняка тоже утратила этот навык. Сейчас Вероника сумела разобрать только то, что на Ксепиру снова надевают цепь. Что происходит?

Спустившись ниже, Вероника замедлила шаг, заставила себя успокоиться. Вдруг Эрскен просто решил выпустить фениксов полетать, как днем? Вдруг все хорошо?

И тем не менее сердце заходилось в груди диким зверем. Дело было вовсе не в том, что пришлось бежать по лестнице – смятение Ксепиры передалось и Веронике, а это напомнило момент перед тем, как Вал отравила Ксепиру.

Замерев в тени на галерее, Вероника глянула вниз на внутренний дворик.

Эрскен стоял подле коммандера Кассиана, лицом к вольеру. Они будто наблюдали за представлением и о чем-то тихо переговаривались. На что они там смотрят? Ксепира успокоилась, но тревога ее не покинула.

Вероника решила не спускаться во дворик, а пошла вдоль галереи. Наконец увидела Ксепиру: феникса вывели из вольера.

Поместили в соседний.

На плечо Веронике легла чья-то рука, и она резко обернулась. Сердце ушло в пятки.

В тени у нее за спиной стоял Тристан.

– Привет, ты как? – спросил он шепотом, хмуро вглядываясь в ее напряженное лицо, а Вероника снова не могла оторвать взгляда от вольера. – Что ты здесь делаешь?

Он проследил за ее взглядом и, увидев внизу отделенную от остальных самок Ксепиру, помрачнел:

– Так вот для чего он меня вызвал…

У Вероники готовы были сорваться с языка вопросы, но она промолчала – успела обо всем догадаться. Поначалу она и не обратила особого внимания на второй вольер, зато теперь поняла: он для спаривания. Ее охватила дрожь. Она-то думала, что в запасе есть недели, а оказалось, что меньше дня.

– Нет, – едва слышно прошептала Вероника. Выгнула шею, пытаясь разглядеть Ксепиру, потянулась к ней мысленно. – Она слишком молода. Она еще ни разу… она не… – бормотала она, но Тристан ее перебил:

– Знаю, – мрачно произнес он. Пристально взглянув на Веронику, отпустил ее и решительно зашагал вниз по ступеням.

– Тристан, опаздываешь, – вместо приветствия произнес коммандер. – Призывай Рекса, и начнем.

– Не слишком ли мы торопимся? – спросил Тристан, останавливаясь перед отцом и даже не думая следовать приказу и призывать питомца. – Этого феникса поймали только вчера. Она явно слишком юна и напугана, – заметил он, указывая на Ксепиру, которая, вообще-то, проявляла умеренное любопытство.

Закусив губу, Вероника мысленно потянулась к Ксепире. Пугать ее она не хотела, только спросила: «Ксепира, ты мне доверяешь?»

Ответ пришел быстрый и легкий, как выдох. Это было даже не слово, а ощущение.

Да.

В груди разлилось тепло. Скоро даже не придется спрашивать. Скоро Вероника и Ксепира снова станут едины.

Улыбнувшись, Вероника попросила питомицу немного пошалить. Ксепира была только рада услужить ей: принялась возмущенно клекотать и хлопать крыльями, так что загремела цепь.

Тристана такая резкая смена настроения озадачила и в то же время обрадовала – феникс подтвердил его слова.

– У нее рана едва зажила, – напомнил он, указывая на Ксепиру. – По-твоему, условия благоприятны для случки?

– Эрскен замерил длину хвостовых перьев. Судя по всему, ей от трех до шести месяцев, а значит, она созрела.

Вероника с трудом сглотнула. Ксепира всегда была не по возрасту крупной, даже в свою первую жизнь. Всего ей, может, и три месяца, но в новой-то жизни – не более двух.

– Тристан, самки фениксов очень ревнивы, – продолжал коммандер. – Чем скорее мы приступим к случке этой, тем больше шансов, что она не попытается пометить это место. И Ксоланте, и Ксатара обе не пускали самцов к себе на территорию. Сейчас есть шанс это предотвратить.

Лицо Тристана сделалось каменным. Он широко расставил ноги и скрестил на груди руки.

– Я против. Я… так нельзя. Это не лучший путь. Тебе я запретить ничего не могу, но запрещаю Рексу и сам участвовать не буду.

– Прошу прощения? – Коммандер приблизился к сыну на шаг. Эрскен недоуменно переводил взгляд то на одного, то на другого. – Отказываешься исполнять прямой приказ?

Даже с такого расстояния Вероника видела, как у Тристана от волнения подрагивает кадык. Но Тристан не опустил головы, не отвел взгляда.

– Да, – сказал он, – отказываюсь.

– Смотри, не видать тебе командирства, Тристан, – угрожающе прошептал отец. – Подумай хорошенько, прямо сейчас.

– Я и думаю… уже подумал, – в полный голос ответил Тристан. – Ты сам говорил, что лучшее руководство – это личный пример. Я не верю в твои методы и в здравом уме не стану их применять. Если это будет стоить мне должности командира дозора, пусть так.

Отец и сын пристально смотрели друг другу в глаза. Вероника только сейчас заметила, что Тристан чуть выше коммандера. Может, бросив вызов отцу, он вытянулся в струну, отчего эта разница и проявилась только сейчас? Вероника исполнилась гордости за него, и с каждым вдохом это чувство становилось сильнее.

Коммандер Кассиан поджал губы, но вместо того, чтобы дать волю гневу, лишь пожал плечами:

– Быть посему. Не желаешь делать то, что положено, так я найду того, кто это сделает. Беги к Эллиоту и передай, что его с питомцем ждут немедленно в брачном вольере.

Страх ожил в сердце Вероники, и Ксепира пронзительно заклекотала в ответ.

Тристан оглянулся на нее со смесью отчаяния и вины, но едва он посмотрел ей в глаза, как случилось непредвиденное: ослабленный внезапным и животным ужасом ментальный барьер Вероники дал слабину, и ее магическая сила слепо устремилась вовне.

Она нашла Тристана. Вероника попыталась втянуть силу обратно, но связь установилась быстро и очень прочно. На этот раз все было иначе, нежели когда она проникала в его разум через животных. Она связалась напрямую с Тристаном.

Произошло все мгновенно, словно в барьере оставалось отверстие, через которое открывался путь именно в разум Тристана. До этого, когда он управлял животными на полосе препятствий, Вероника слышала его мысли словно через замочную скважину. Сейчас же перед ней распахнули окно.

И как смотрящий в окно становится видим и сам, Вероника оказалась открыта Тристану. Эту уязвимость она, сама того не ведая, выпестовала в себе: привязанность открыла в ней слабое место. Когда раз за разом входишь в разум одного и того же животного, связь облегчается, и точно так же, то и дело цепляясь за мысли Тристана, Вероника чрезмерно облегчила связь с ним. В этом стоило бы разобраться, но когда мысли Тристана хлынули в открытое окно потоком, Вероника с трудом устояла на ногах.

Поверхность его разума кипела от тревог и страхов. Там, где полагалось быть коммандеру, темнела осуждающая, пытливая тень: отец постоянно проверял Тристана. Однако часть страхов была связана с ней… Он не знал, что Вероника и Ксепира – соузники, но видел, как сильно Вероника ненавидит брачный вольер. И если понять разум феникса не так-то просто, то распутать клубок людских переживаний – попросту невозможно. Мысли Тристана напоминали трепещущие свечи: они вспыхивали только затем, чтобы тут же погаснуть, одна за другой. Увязать их друг с другом или следовать за ними оказалось Веронике не под силу.

Она попыталась отделиться, разъединить его чувства и свои, взять себя в руки. Она словно оказалась под водой, тонула в его разуме…

А потом вдруг вспыхнул огонек, забрезжил свет где-то в уголке его сознания – не трепещущее пламя, но ослепительный факел.

Это была она.

Вероника сосредоточилась на этом источнике, потянулась к нему… и перестаралась. Утратила связь с собственным разумом, твердую землю, на которой стояла. Ощутила себя невесомой, бестелесной, и ее накрыло очередной волной головокружения.

Ее буквально силой выдернули из тела. Картинка перед глазами поплыла, потом их стало две: она видела то же, что и Тристан. Увидела себя же: крохотную фигурку, притаившуюся в тени у колонны на галерее.

От тревоги ее передернуло, внутри все сжалось.

Каким-то образом она не просто читала разум Тристана, она проскользнула в него. Это называлось зеркалом. Нечто подобное проделывали наездники со своими фениксами: пользовались их невероятным зрением, находясь при этом в разных местах с соузниками. Это умение Тристан и его однокашники отрабатывали на полосе препятствий. Вероятно, лишь долгие годы практики позволяли опытным наездникам полностью раскрыть и использовать этот дар.

Но Вероника создала зеркало с человеком. С Тристаном. А он ее ощущает? Слышит ее мысли в этот самый момент?

Ее повело, вокруг сгущалась тьма. Разум Тристана завертелся подобно воронке, быстрой, ревущей и бездонной.

Послышался далекий пронзительный клекот – кричала Ксепира, – но не успела Вероника дотянуться до питомицы, как ее увлекло на глубину.

Глава 34

Вероника

Но у меня не было и шанса. Я приняла решение, выбрала путь, и возврата не оставалось.

Вероника резко пришла в себя. Ей снились огонь и пепел, а что именно ее выдернуло из забытья, она не знала.

Снова раздалось пение рожка и вскоре повторилось.

Она принялась растирать лицо, пытаясь понять, что это значит, но тут нахлынули воспоминания о Гнезде, и она быстро села.

Вероника сидела на матрасе в темной комнате. Обстановка была скудная: таз воды и мешок у дальней стенки… а в тени сидит и смотрит на нее сестра.

Сердце забилось часто и неровно, даже в груди заболело. Давно ли Вал тут?

– Очнулась, – заметила она и опустилась на колени рядом. При виде подозрительного взгляда Вероники она закатила глаза. – Да ну, брось, Ника. Я тебя не выкрала. Ты в обморок упала.

Вероника постаралась припомнить последнее, что успела осознать, – то, как она глубже и глубже проваливается в сознание Тристана через тенемагическую связь. Вздрогнула.

Вал скользнула взглядом по ее лицу, попыталась проникнуть в разум, но наткнулась на ментальный барьер. У Вероники было ощущение, что сестра знает – или хотя бы догадывается, – отчего она потеряла сознание, просто молчит.

– Что произошло? Как я тут оказалась?

– Они послали за лекарем для тебя, – начала Вал, и желудок Вероники сжался от мысли, как ее, бессознательную, осматривают и обнаруживают ее тайну. – Но, – продолжила Вал, ухмыляясь при виде ужаса на ее лице, – я сказала, что в том нет нужды. Мол, ты, бывает, теряешь сознание, когда перетрудишься. Предложила отнести тебя ко мне в комнату, чтобы ты отдохнула в тишине и спокойствии. Не тревожься. Твой секрет они так и не узнали и ничего про твою магию или узы даже не подозревают. Не благодари.

Вероника ответила ей сердитым взглядом. Да она скорее листья мыльного дерева проглотит, чем удостоит Вал незаслуженной благодарности.

– Ты меня преследуешь, – обвинительным тоном произнесла она. Как еще могла Вал оказаться в самом центре происходящего, если не таилась где-то поблизости?

Черты лица Вал чуть дрогнули – Вероника сумела пробить броню ее самоуверенности.

– Я тебя искала, – поправила сестра. – Подумала, что ты пойдешь к питомцу. И подумала очень вовремя – ты как раз грохнулась на пол.

Вал явно чего-то недоговаривала. Может, она пришла в Гнездо, преследуя какие-то свои цели?

– Твой феникс так разошелся, что решено было отменить случку, когда тебя унесли. Твоя ошибка принесла победу. Пусть и временную.

Вероника скривилась. Ее ошибка? Не говоря больше ни слова, она потянулась за сапогами.

Вал внимательно наблюдала за ней.

– Ты хоть понимаешь, что наделала? – обронила она, и Вероника поразилась, услышав в ее голосе легкую дрожь.

– Нет, ни капли. Да и откуда бы, Вал? – накинулась на нее Вероника и встала на ноги. – Ты же не учила меня тенемагии. Точнее, ничему стоящему. Намеренно держала меня необразованной и неумелой, пользовалась этим против меня же.

– Я тебя спасала – от тебя же! – прорычала Вал, вставая следом. – У тебя дикий дар, ты не управляешь им. Думаешь, я не видела, как ты случайно приказала десяткам людей остановиться? В ночь, когда вернулся твой питомец?

Сердце ушло в пятки. Вероника, конечно, заметила, как Вал смотрела на нее в ту ночь, но втайне надеялась, что сестра не поняла, в чем дело. И все же Вал догадалась. Вероника совершенно утратила власть над собой и своим даром и неким образом подчинила своей воле ничего не подозревающую толпу.

– Так что да, Вероника, я утаила от тебя знания. Для защиты. Пыталась уберечь тебя от еще более бездумных поступков. От чего-то вроде вчерашнего, – сказала она, махнув рукой в сторону, где предположительно находилось Гнездо.

– Так что это было? – спросила Вероника. Чувство вины отступило при виде заносчивости и высокомерия Вал. Веронике было невдомек, как произошедшее с Тристаном – всего одним человеком – может быть хуже того, что случилось во дворе с толпой. – Что же я, по-твоему, натворила?

Вал не спешила с ответом, а когда все же открыла рот, Вероника уже поняла, что всей правды не услышит:

– Ты чуть не выдала себя. По уши увязла в разуме того подмастерья. Если бы собственное тело тебя не вытащило обратно, так бы там и осталась.

По спине побежали мурашки. Может ли тенемаг и правда так глубоко проникнуть в чужой разум, что потеряет себя? Вероника задумалась над словами сестры. Если той кто-то не нравился, она отказывалась называть его по имени. Так Ксепира стала «твоим фениксом» или «твоим питомцем», а Тристан – «этим подмастерьем». Даже бабушку она часто называла с презрением «старухой». Вероника всегда полагала, что такая жестокость к людям в ее окружении – от того, что Вал мнит себя выше других. Но что, если дело в другом? В страхе. Не в боязни опасности, или темноты, или чего-то, что обычно пугает людей, а в опасении потерять свое место?

Майора умерла, да, но Ксепира и Тристан занимают в жизни Вероники важное место – место, которое шестнадцать лет до этого принадлежало Вал. Ей пришлось потесниться, а ведь уступать она не умеет.

Веронику охватило чувство глубокой усталости. Она не знала, как ей жить дальше. Вал еще так много могла дать: есть вещи, обрести которые можно лишь в семье, – однако сестра свою роль доигрывать отказывалась.

Со двора донеслись голоса и звон оружия. Вероника сразу вспомнила пение рожка, разбудившее ее.

– Мне надо идти, – сказала она. Помедлила, не понимая даже почему, но Вал и не пыталась задержать ее.

Снаружи под лучами раннего солнца лежал туман, размывающий силуэты и скрадывающий шаги.

Вскоре она ясно различила громкий голос коммандера и пошла на звук. Стоя на парапете, коммандер разговаривал с кем-то из стражей, а на соседней стене сидел Берик на фениксе.

Когда Вероника подошла ближе к толпе, к ней присоединился Тристан.

– Проснулся, – облегченно заметил он. Не Тристан ли отнес ее в постель и на этот раз? Вероника поспешила прогнать постыдные мысли.

– Ага, – ответила Вероника, даже не глядя в его полные тревоги глаза. – Все хорошо. Извини за вчерашнее. Безумные деньки выдались, и… я слишком устал.

– Понимаю. Я сам перенервничал, стоя перед коммандером. Даже голова слегка закружилась.

У Вероники скрутило живот. Так он все же ощутил ее вылазку в свой разум, хоть и не понял, что именно переживает. Какое облегчение, что он не увидел ее мысли так же, как это получилось у нее. Впрочем, чувство безмерной вины это унять не помогло. А вот Вал, судя по всему, искренне переживала: то, что натворила Вероника, – явление редкое и не особенно безобидное. Надо быть осторожнее.

Коммандер спустился по лестнице к собирающимся во дворе немногочисленным наездникам. Те наспех облачались в броню и вооружались. Подмастерья тоже пришли: помогали с ремнями и застежками, подносили колчаны со стрелами. Бледный и растерянный Эллиот помогал Фэллону застегивать наруч, тогда как Летам дрожащими руками раздавал меха с водой.

– Что происходит? – спросила Вероника.

– Да вроде над одной из прибрежных деревень виден столб дыма, – ответил Тристан, следуя за отцом через толпу. – Берик был в дозоре и заметил его, поднял тревогу – три раза подул в рог.

– И что это значит? Дома загорелись?

– Нет, это не дым от горящего дерева. Дым черный, а значит, подожгли траву и листья. Это сигнал, призыв о помощи.

– От наездников? – растерянно спросила Вероника. Она-то думала, что само их существование – тщательно оберегаемая тайна.

– Нет. Сигнал – предупреждение близлежащим деревням о том, что идут разбойники. Когда налет случается ближе к низине, мы не вмешиваемся: мало того, что вовремя не поспеем, так там еще и граница с империей слишком близко. Нельзя раскрываться. А этот сигнал подали из близлежащей деревни…

– Наездники ответят на призыв?

Тристан промолчал. Они оба подались ближе к коммандеру, чтобы услышать, что он говорит:

– …разобраться, не раскрывая дозор. Держитесь как можно дальше и не ввязывайтесь в драку без строгой необходимости.

– Скорей всего, это обычная разбойничья шайка, – сказал Фэллон, и остальные наездники согласно кивнули. – Я уверен, пока долетим – все уже закончится. Войдем в деревню пешими и, если что, поможем прибраться.

– Так высоко в гору разбойники еще не поднимались, – заметил Тристан, стоявший позади, и все обернулись. – Вы же вроде сказали, что сигнал из Рашли, а шайки выше Раннета прежде не совались.

Коммандер метнул в сына гневный взгляд. Наверняка еще злится за вчерашнее непослушание.

– Всегда бывает первый раз, – отмахнулся он. – Вылетайте немедленно и как можно скорее пришлите голубя с депешей.

Дозор помчался в сторону Гнезда к фениксам. Коммандер же наконец обратил все внимание на Тристана, и Вероника тихонько попятилась. Отец действительно еще злился на сына.

– Мне тут паника не нужна, – очень тихо, так что Вероника едва расслышала, произнес коммандер. – Оставь свои наблюдения при себе, ученик.

Глава 35

Тристан

Трон принадлежал мне, и я тянулась к нему обеими руками.

– Оставь свои наблюдения при себе, ученик.

Тристан так и знал, что отец не послушает его, особенно после вчерашнего противостояния у брачного вольера. Коммандер Кассиан не любил, когда в его приказах сомневаются, и еще меньше – когда их оспаривают на людях. Свидетелями вчерашнего спора стали Эрскен да Ник, но отцу и этого хватило. Как ни стыдно было признаваться себе, Тристан только порадовался обмороку Ника – друг очень вовремя лишился сознания, дав повод сбежать от отцовского гнева.

Впрочем, тот настиг Тристана сегодня. Тристан опасался, что небольшая выходка будет стоить ему повышения, но жалеть о содеянном отказывался. Пойдя против отца, он ощутил себя живым, а отпустив надежду на повышение, – удивительно свободным. Без страха лишиться чего-то он мог говорить и делать что вздумается, и отец не мог его остановить.

Разве что совсем прогнать его из наездников. Тристан тяжело вздохнул.

К счастью, тревожный сигнал позволил на время забыть всякие разговоры о брачном вольере.

Туман провисел почти все утро, окутывая Гнездо и крепость, точно зловещее облако. Обычно на стенах дежурили человек пять, но сейчас парапеты кишели стражниками: на стены отправили человек двадцать; еще больше – в поселок и на постоялый двор у подножья горы. Занятия отменили, ведь половина наездников – некоторые из них наставляли подмастерьев – умчались, да и опасно было летать на фениксах, когда поблизости неизвестная угроза.

Ради безопасности Гнездо Азурека закрыли: никто из местных, кто остался тут после праздника, не мог уже покинуть его. Рашли располагался на полпути к вершине – чересчур близко и удобно для разбойничьего отряда.

Тристан злился, оно и понятно: рассылай они больше дозоров, предотвратили бы нападение. Но и опасения отца он понимал: силы слишком растянулись бы, – однако чем дольше Пира оставалась без прикрытия, тем больше было шансов, что империя здесь закрепится.

Занять себя Тристану было нечем – ни уроков, ни обязанностей, – и он спустился к Нику в вольер. Птицы вели себя возбужденно и неспокойно, пытались клюнуть Ника, когда тот просовывал им еду в клетку. Со временем беспокойство их только крепло: день-то шел, а на волю порезвиться их не пускали.

Зато Ник повеселел: с улыбкой наблюдал, как новый феникс общается с другой самкой – отец вроде бы назвал ее Ксоланте, – и даже смеялся, когда они игриво щипали и щекотали друг друга. На сердце у Тристана потеплело. Он верно поступил, выступив против отца, против клеток для случки. И не важно, чего это стоило ему лично.

Тристан как мог помогал Нику исполнять обязанности, ведь Эрскен ушел присматривать за питомцами наездников. Правда, от него тут скорее было больше вреда, чем пользы: всякий раз, как сверху доносился звон отбивающего часы колокола или крики и шум, с которым работали слуги, он поднимал голову и напряженно прислушивался, опрокидывая бочки с едой или врезаясь в Ника.

Миновало время обеда, а от наездников Фэллона вестей не было. Дозоры редко задерживались так надолго, а если и случалось припоздниться, они присылали голубя с депешей. Коммандер продолжал стоять на парапете. Настроение в крепости царило напряженное.

Время близилось к вечеру, и Тристан, уже не в силах усидеть на месте, принялся расхаживать взад-вперед у загона. Отец уже выговорил ему за то, что сын метался из стороны в сторону на стене – мол, все же видят, – и вот он вернулся вниз.

Ник тоже нервничал, или его просто выводили из себя бормотание и шарканье Тристана. А ведь он и правда раз-другой наступил Нику на ногу и даже собирался поскорее уйти, чтобы и здесь не быть помехой, как вдруг протрубили в рог. Эхо отразилось от каменных стен.

Тристан замер, и сразу прозвучали второй и третий сигнал.

Нахмурившись, он поднял взгляд в небо.

– Так, значит… зажгли второй сигнальный огонь? – спросил Ник, переводя взгляд между Тристаном и верхними уровнями Гнезда. – Еще одна атака?

Тристан медленно и неуверенно кивнул. Он уже готов был, против воли, ответить «да»: иначе зачем трубить в рог трижды?

– Мне пора, – сказал он и помчался вверх по лестнице. Следом побежал и Ник, и вместе они вылетели во двор.

Сердце Тристана ушло в пятки. Вдали над высокими западными пиками он увидел жирный столб дыма. И это был не первый сигнал – огонь запалили в другой деревеньке.

Так разбойничьих шаек две?

Отыскав отца, Тристан еле дождался, пока тот переговорит со стражниками и отпустит их.

– Это уже в Петратеке, – выпалил он. – Надо отправить туда кого-нибудь.

Коммандер, должно быть, ясно угадал ход его мыслей и потому с решительно покачал головой.

– Ни в коем случае, ты не готов, – произнес он, и Тристан тут же сник. – Полечу я.

Тристан тут же позабыл о разочаровании. Отец собирается в бой. Последний раз он сражался, когда Тристану едва стукнул год. Смысл происходящего наконец раскрылся для него во всей полноте. Если уж сам коммандер летит в бой… то все действительно плохо.

Отец тем временем подозвал Берика и отдал ему какие-то распоряжения. Тот кивнул и вместе со своим отрядом устремился в Гнездо. Магическая аура изменилась, в воздухе висело напряжение, как перед грозой. Коммандер собирается вылететь навстречу разбойникам, готовится к первой после Войны крови воздушной атаке.

Вот Укротители фениксов и вернулись.

Коммандер обернулся к сыну:

– Тристан, остаешься за главного.

У Тристана перехватило дыхание.

– Я? – слабым голосом переспросил он. Мир словно бы сжался, остались только Тристан и отец. Тело сделалось невесомым, кожу покалывало. – Но… ты же сам сказал, что я не готов, да и после вчерашнего…

Уголок рта коммандера едва заметно приподнялся:

– Я велел тебе проявить лидерские качества, и ты справился. Я уважаю твои убежденность и готовность пожертвовать личными устремлениями ради того, во что искренне веришь. И если я не даю тебе вслепую устремиться навстречу опасности в первый же вылет, это не значит, что я не считаю тебя достойным командования или авторитетным человеком.

Тристан через силу сглотнул. К глазам подступили слезы.

Веселье на лице отца уступило место мягкости.

– Ты молодец, сынок, – произнес он наконец.

– Благодарю, отец, – как можно тверже ответил Тристан. Вскинул голову и выпрямил спину.

Отец одобрительно кивнул:

– Будешь работать с капитаном Флинном, и если что – присылай голубя. Если прочие средства не помогут, зажигай маяк.

Он хлопнул сына по плечу, крепко сжал и, отпустив, пошел вслед за отрядом в Гнездо.

Через несколько долгих минут наездники вылетели из арки. Тристан пораженно провожал взглядом фениксов, оставляющих в небе огненные следы.

– Тристан, – раздалось рядом. Это был Ник. – Как ты?

– Все хорошо, – поспешил он ответить, постаравшись придать лицу спокойный и уверенный вид. – Как же иначе?

Ник выгнул бровь, и Тристан понял, что храбрится он впустую. Он огляделся, пытаясь придумать, что бы сделать или сказать такого небрежного, но эмоции его переполняли. По двору, громыхая сапогами по камню и бренча оружием, носились стражники. Они докладывали обстановку, сменяли друг друга на позициях. Слуги продолжали работать, хотя на сумятицу поглядывали с тревогой.

А что, нерешительно думал Тристан, делать тому, кто за главного?

Вскоре ответ пришел сам – когда страж позвал его на стену.

Радуясь, что есть чем занять себя, Тристан поднялся на стену близ главных ворот. Ник последовал за ним. Часовой указал на край плато, где кончалась лестница, ведущая от постоялого двора. Там другой часовой помогал идти к воротам поселка оборванному человеку. Навстречу им по травянистой поляне бежали еще трое. Незнакомца они окружили как раз в тот момент, когда он рухнул на колени под тяжестью объемной сумки.

Тристан нахмурился. С виду человек напоминал разбойника.

* * *

Пока незнакомца вели к крепости, Тристан успел слететь вниз по лестнице и протолкался к выходу через толпу стражников и слуг. Ник старался не отставать.

Пленника тем временем провели в двойные двери. Одежда на юноше была порвана и пропиталась по́том, кожу покрывали синяки и грязь. Взгляд остекленел, а под глазами залегли синяки, особенно заметные на пепельно-бледном лице. Дышал пленник неровно – наверное, из-за стрелы в плече. Оружия при нем не было, однако подбитая кожей куртка, высокие сапоги и широкий пояс под меч выдавали в нем воина. Но ни формы, ни герба, по которым можно было бы угадать нанимателя… кто же он, если не разбойник?

Ник разглядывал на незнакомца необычайно пристально.

Тристан обратился к стражнику, тому самому, который помог парнишке выбраться на плато:

– С какой стати мы берем под защиту врага?

Стражник утер пот со лба и, выпрямившись, ответил:

– Говорит, знает кое-что про нападения. – Махнув рукой на стрелу, торчащую из раны, он добавил: – Вряд ли расстался с дружками по-хорошему.

Нельзя было не согласиться: видок у разбойника был потрепанный. Пропитанная кровью куртка была почти бурая, хотя, судя по окантовке, некогда могла быть белой. На здоровом плече висела сумка, а судя по ссадинам и натертостям на шее, весила она немало.

И все же рисковать не хотелось. Тристан зна́ком велел нескольким стражникам наставить на пленника копья и лишь затем опустился перед ним на колени. Прибыла целительница, и он кивком позволил ей осмотреть юношу. Она поднесла к его губам мех с водой. Глотать ему было больно, но, напившись, он немного пришел в себя. Целительница тем временем осмотрела раны.

– Как тебя зовут? – спросил Тристан, обратив на себя внимание парнишки. Тот заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд.

Тристан обернулся к толпе, отыскал взглядом Йэна, умудренного опытом стражника. По просьбе Тристана тот вручил ему небольшую фляжку. Тристан ее откупорил, и в ноздри ударил крепкий запах спиртного. Это был петравин, или каменное вино, самогон, настоянный на местных травах и цветах. Гнали его только в Петратеке, небольшой деревушке, которая благодаря каменному вину и прославилась.

– На вот, хлебни, – предложил Тристан парнишке, несмотря на возражения целительницы.

От одного только запаха тот уже выпрямился. Закашлявшись, проглотил пойло. Что-то злобно пробормотал, но когда он возвращал Тристану фляжку, взгляд его прояснился. Парнишка кивнул в знак благодарности.

– Звать как? – с нажимом повторил вопрос Тристан.

– Сэв, – сипло ответил пленник. – Я… здесь… предупредить вас, – хватая ртом воздух, проговорил он. – Солдаты… поднимаются на гору… и…

Он резко умолк, схватившись за плечо. Целительница тем временем оторвала приставший к коже кусок пропитанной кровью ткани.

– О разбойниках мы знаем, – напомнил о себе Тристан. – Они напали на две деревни, но отразить нападение вылетели наши лучшие наездники.

– Нет, – встревоженно округлил глаза Сэв. – Никакие это не разбойники… Солдаты, присланные империей.

Его слова были встречены тишиной. Тристан застыл, не зная, что делать или говорить. Солдаты, посланные империей…

– Они идут сюда, – кривясь от боли, продолжал Сэв. – А те, другие… отвлекают. Обманный маневр.

Не успел Тристан подумать, что сказать, как вперед из толпы вырвался Эллиот.

– С ними была девушка? – набросился он на Сэва. С безумным взглядом рухнув на колени, он схватил парнишку за грудки.

Сэв уставился на него, раскрыв рот, и лицо Эллиота перекосило от гнева. Он готов был вытрясти ответ из пленника. Ни разу Тристан не видел, чтобы Эллиот терял выдержку: тот всегда был такой сдержанный, холодный, если не сказать отстраненный. Но сейчас растерял все свое хладнокровие.

Опомнившись, Тристан вскочил на ноги и за руку оттащил Эллиота в сторону.

– Ты что делаешь? – накинулся он на товарища, но тот вырвался.

– С ними была девушка? Заложница? – продолжал спрашивать Эллиот Сэва. – Ее зовут Риэлла. Ей всего тринадцать…

– Заложница? – резко переспросил Тристан и рывком развернул Эллиота лицом к себе. – Твою сестру взяли в заложницы? Когда?

Эллиот заморгал, как будто только сейчас увидел его. Он округлил глаза, осознав, что натворил. Сделал глубокий судорожный вдох.

– Сразу, как твой отец завербовал меня. – Эллиот сник: ссутулился и повесил голову. – Пришел человек в чине капитана, сказал, что действует по поручению имперского губернатора. Только не упомянул какого. Они следили за моей семьей, потому что отец работает в Пограничной конторе. Его заподозрили в «сочувствии анимагам», в том, что он помогает беглецам проникать в Пиру без подорожных грамот. А когда увидели, как с отцом общается Берик, прославленный наездник, мне велели прибиться к нему. Я поначалу даже обрадовался, – пустым голосом признался Эллиот. – Понятия не имел, что им нужно на самом деле, пока коммандер не отверг мою сестру: сперва забрать хотели отца, но когда сестра вернулась, забрали ее. Пригрозили убить Риэллу, если я не подчинюсь или если я или отец проговоримся.

– Эллиот, зачем ее забрали? – как можно спокойнее, сохраняя самообладание, спросил Тристан. Заложников берут ради гарантии… так что же ты обещал сделать, Эллиот?

Эллиот взглянул на него сквозь слезы:

– Им нужно было узнать, как тут все устроено: где мы… сколько наездников… порядок действий и обычаи…

– Ты шпионил для них, – спокойно подытожил Тристан, но больше он уже сдерживаться не мог. Так вот зачем на самом деле Эллиот рвался в стюарды, бегал якобы по поручениям Берика и рассылал письма – все это притворство, лишь бы ходить по крепости, не вызывая подозрений.

– Они грозили убить ее, – плаксиво повторил Эллиот.

– Надо было рассказать нам. У отца связи в империи. Мы бы…

– Если бы твой отец обратился хоть к кому-нибудь, они узнали бы, что я проболтался. Тристан, прошу, поверь, я пытался отказаться… В прошлый раз, когда мы с Бериком ездили в Вайле, я встретился с капитаном, который захватил мою сестру. Сказал ему, что не выдам никаких сведений, пока не получу доказательств, что с сестрой все хорошо. Но они так и не привели ее, – в отчаянии произнес он. – Просто письмо показали, но его мог написать кто угодно…

Тристан грубо оттолкнул Эллиота и дрожащим от разочарования голосом сказал:

– Не стоило тебе решать все в одиночку. Мы бы тебе помогли. Дали бы им ложные наводки, пригласили бы твою сестру сюда, придумали бы повод вызволить ее… Все лучше, чем это. На что ты рассчитывал, Эллиот? Как думаешь, для чего им твои сведения?

От вида слез, катившихся по щекам Эллиота, у Тристана перехватило дыхание. Нельзя было давать волю эмоциям, но как же трудно смотреть в лицо тому, кто всех их обрек на гибель.

– Я не встречал ее, – хрипло проговорил Сэв. – С нами девушки не было, заложников мы не вели. Вдруг они лгали?

Эллиот сильно зажмурился и скривился.

Тристан запустил пятерню в волосы. Потом кивнул стражникам, чтобы те увели Эллиота на допрос.

Когда они ушли, в толпе приглушенно забормотали. Ученики обменялись пораженными взглядами. Ник уныло смотрел в спину Эллиоту. Тристан, не обращая ни на кого внимания, сделал глубокий вдох и расправил плечи. Постарался изобразить отца – человека невозмутимого, уверенного в собственных безграничных возможностях, но вместо этого лишь показался самому себе ребенком, натянувшим не по размеру большие отцовские сапоги.

Обернувшись к Сэву, он спросил:

– Много их?

Надо было придумать стратегию обороны, но для этого нужно больше сведений.

Сэв сглотнул, медленно поморгал. Прилив сил, дарованный глотком каменного вина, уже сходил на нет.

– Сотни четыре вроде. В моем полку было две сотни, а вчера мы объединились со вторым отрядом. А на деревни… напали, наверное, совсем другие солдаты, которые шли иным путем. Наш отряд туда не добрался бы так быстро. Значит, солдат больше…

Тристан закрыл глаза и кивнул, как будто просто подтверждая количество приглашенных на званый ужин. Сюда идет по меньшей мере четыре сотни вооруженных солдат. А все их лучшие воины улетели.

Тристан открыл глаза.

– Откуда нам знать, что твой приход – не очередной отвлекающий маневр? – спросил он, глядя на парнишку. Предательство Эллиота глубоко потрясло его, и других неприятных неожиданностей он не хотел. – Ты солдат, верно? И предал своих. С какой стати мне верить тебе?

Сэв молча уставился на него. Тристан попытался придумать, как поступил бы отец.

– Приведите Морру, – обернулся он к ближайшему стражнику.

– Тут я, тут, – раздался неприветливый голос. Кухарка вышла вперед из толпы. Стражники расступились, и Морра встала перед Сэвом. Положив обе руки на костыль, присмотрелась к парнишке.

Морре отец Тристана доверял полностью. Говорил, у нее необычайная способность отличать правду от лжи, дар вынюхивать сведения. Берик и прочие шептались, мол, Морра – тенемаг, но уж отец-то этим суевериям не верил. Ни в одной летописи не говорилось, что тенемаги – не вымысел, зато легенды о них Тристан слышал. И если хотя бы половина из них правдива, то Морра – точно тенемаг, в этом Тристан не сомневался.

По спине пробежал холодок. Тристан от природы был честен – может, даже чересчур честен, если вспомнить, какие неприятности с отцом это качество ему доставляло, – но в присутствии Морры все равно ощущал себя неуютно. Волновала его подковерная природа ее магии, не магия сама по себе. При помощи тенемагии вытягивали из людей правду, но делали это коварно – исподтишка, незаметно. Будь люди честны, надобность в такой магии отпала бы – или отпала бы надобность хранить в секрете такой дар.

Ну а может, Тристан обманывает сам себя. Он ведь скрывал боязнь огня, и именно страх быть раскрытым вызывал эту неприязнь к тенемагии.

Но нельзя было не признать, что магия эта бывает полезна.

– Ну-ка, кто это у нас тут… – задумчиво пробормотала Морра. – Друг или враг?

– Друг, – ответил Сэв. Его лицо покрылось липким потом, но, начав говорить, он сел прямо. – И послал меня другой друг – Илития Шэдоухарт.

Глава 36

Вероника

Ферония не умела править, и совет манипулировал каждым ее шагом. Мне пришлось вмешаться.

Вероника, как в тумане, шагнула вперед.

Юноша, которого привели в крепость, был в грязи и крови, но она его узнала: это он спас ей жизнь в лесу у хижины, а она потом в ответ спасла его – от гнева Вал. Лишь потому, что она тогда удержала сестру от кровопролития, этот юноша сейчас принес важную весть о грядущем нападении. Голова кружилась.

Само только его появление потрясло Веронику, не говоря уже о страшном предупреждении и предательстве Эллиота, но больше всего удивили последние два слова, которые произнес паренек.

У Вероники чуть не остановилось сердце.

Илития Шэдоухарт.

Так звали майору. По крайней мере, имя – ее. Когда Вероника была маленькой, ей трудно давалось имя Илития, поэтому она называла опекуншу просто бабушкой или майорой. Ее ни разу при Веронике не называли Шэдоухарт, но что-то в звучании этой фамилии насторожило.

Не одна Вероника так живо отреагировала на него.

– Откуда ты знаешь это имя? – набросилась на Сэва Морра.

Вероника, затаив дыхание, переводила взгляд с Сэва на кухарку и обратно.

– Она была повинницей в отряде, но с самого начала работала против солдат. Хотела отравить их… сорвать нападение, но… – Он умолк, тяжело дыша, и на его лице отразились душевные муки. То, что он сейчас поведал, никак не вязалось с образом Илитии, растившей Веронику, но и не противоречило. – Вместо нее пришел я, принес вот это.

Он сбросил на землю сумку и открыл ее. Внутри она была полна гладких серых камней.

При виде знакомых очертаний Вероника резко втянула воздух. Неужели это…

– Во имя милости Мизерии, – шепотом пробормотала Морра, подаваясь вперед. Потом взглянула на Тристана: – Это ведь…

Тристан потянулся к сумке и, наскоро осмотрев содержимое, снова ее закрыл. Он не сказал ни слова, но в нем как будто пробудилась бешеная энергия. В толпе тоже хотели посмотреть, что же такого принес Сэв, но большинству заглянуть в сумку так и не удалось. Тристану явно того и надо было: сейчас не время терять сосредоточенность. Если Сэв сказал правду, то на крепость идет небольшая армия.

Хотя сумку, полную яиц фениксов – с десяток, если Вероника не ошиблась, – в таком месте, как Гнездо Азурека, игнорировать трудно.

Руки Вероники покалывало, будто в ладонях играло нечто яркое и мерцающее, как солнечные блики в воде Ауриса.

Возможно, у них появился шанс. Надежда на будущее… только бы пережить грядущую ночь.

Морра снова посмотрела на Сэва:

– С какой стати Илития прислала тебя, а не другого анимага?

– Так ведь и я – анимаг.

– Солдат-анимаг? – с сомнением повторила кухарка, и Веронике сразу стало понятно, что она проникла в разум юноши, дабы разобраться, правду ли он говорит. Потом с виноватым видом кивнула.

– И где она сейчас? – спросила Морра. – Илития.

Сэв раскрыл было рот, но не сказав ни слова, насилу сглотнул и покачал головой.

Морра слегка покачнулась и ее взгляд остекленел, словно бы она увидела нечто, недоступное остальным. Нечто в голове у солдата.

– Она умерла? – шепотом спросила Вероника, глядя попеременно то на Морру, то на Сэва. Так и хотелось самой пустить в ход тенемагию, но рисковать было нельзя.

Сэв кивнул, и Веронике стало трудно дышать. Если он и правда говорил о майоре, о ее Илитии, и она все это время была жива…

Вероника припомнила день, когда Вал сообщила о смерти бабушки. Вероника решила тогда, что Вал уж точно слышала – знала – об этом, как слышала и знала обо всем, что было неизвестно Веронике, и она как дура поверила сестре на слово. Как же она тогда обо всем не догадалась?.. Сейчас она злилась на себя не меньше, чем на сестру. Вероника обвела толпу взглядом в поисках Вал. Хотелось поговорить с ней немедленно, но сестры нигде не было видно.

Морра выпрямилась и поморгала, приходя в себя.

– Его слова – правда.

В толпе зашептались: те, кто стоял впереди, передавали услышанное от Морры дальше, а в ответ сыпалось еще больше вопросов.

– Как же такой большой отряд незамеченным поднялся так высоко на Пирмонт? – оглядывая всех, спросил один из стражников. – Сигнальный дым должен был подняться еще неделю назад, когда первые солдаты показались на горе.

– Им хватило ума не идти открытым путем, – ответил ему один из селян, и прочие согласно закивали и забормотали.

– Эллиот, должно быть, подсказал им, как не попасться нашим дозорным, – мрачным тоном добавил Ронин.

– А еще отряды шли порознь, – повторила сказанное ранее Сэвом Морра. – Так они привлекали меньше внимания и заняли выгодные позиции на склонах. Ближайший к нам отряд занял Вечерние пещеры, а это менее чем в полудне перехода от Поля перьев. Значит, они будут здесь еще до ночи.

– Подмастерье Тристан, – вмешалась стражница, проталкиваясь через толпу. Рядом с ней шел капитан Флинн.

– В чем дело? – спросил Тристан, явно угадав, что донесение – срочное.

– По Паломничьему тракту движется отряд вооруженных солдат, – чуть запыхавшись, сообщила стражница. Обращалась она к Тристану, но зеваки подались ближе, чтобы расслышать. – Через час они достигнут постоялого двора.

В нутро Веронике словно выплеснули ведро ледяной воды. Через час?!

– А ведь недавно отзвонили седьмые колокола, – пробормотала Морра.

– Сколько их? – спросил Тристан.

– Почти три сотни, – мрачно ответила караульная. – Но под покровом леса их может скрываться больше.

Сэв предупредил, что солдат сотни четыре, а значит, отряды, наверное, снова разделились. Планируют атаковать с нескольких сторон или постепенно. Повисла тишина: стражники, слуги и селяне ждали, что скажет главный.

Он вскинул голову и выпрямился в полный рост. В этот момент он был в точности как его отец, господствуя над всем вокруг.

– Пусть все селяне немедленно соберутся в крепости, – приказал он караульной, и та, кивнув, умчалась прочь. – Капитан, – обратился он затем к стражнику, которого отец вместе с ним оставил за старшего, – пусть ваши люди помогают эвакуации. Отправьте их как можно больше. Что до ворот поселка…

– Я лично за этим прослежу, – ответил капитан. – Мы забаррикадируем ворота, и я поставлю защищать их своих лучших бойцов. Прочих отошлю в крепость.

Тристан кивнул:

– Присылайте ко мне с докладами посыльного, и скажите Джане, чтобы подготовила голубей. Надо отправить депеши. А пока, – повысив голос, так чтобы его приказы было слышно несмотря на шум, – мне нужны добровольцы, здоровые слуги и селяне. Пусть построятся здесь же, во дворе, через четверть часа. Будем оборонять крепость, пока не вернутся коммандер и остальные наездники.

Толпа разошлась. Капитан Флинн рассылал стражников, а слуги спешно готовили припасы. Морра же отправилась допросить Эллиота в надежде выведать больше подробностей о грядущей атаке.

Посреди суматохи Тристан опустился на корточки рядом с Сэвом.

– Спасибо, – сказал он и жестом велел целительнице отвести его в безопасное место. – Мы в неоплатном долгу перед тобой. А это, – указал он на сумку с яйцами, – держи пока при себе.

Вероника посторонилась, и тут затуманенный взгляд Сэва остановился на ней. Юноша как будто припомнил ее… Вероника не успела уйти, а Сэва уже подняли с земли и унесли.

Вероника потерла разболевшиеся виски. Если Сэв признал ее и спросит о девочке, которую когда-то уже встречал… Вот уж чего ей точно не нужно. Вероника поискала взглядом Тристана, однако тот уже направлялся в сторону храма. Вероника нахмурилась.

– Ты куда? – окликнула она его.

– Надо запалить маяк.

* * *

Кругом стоял шум, а у нее в жилах закипала кровь. Так много всего происходит, так много стоит на кону… Солдаты, предатели, яйца фениксов. Но какая бы армия ни встала у порога крепости, одно Вероника знала наверняка: Тристан призвал добровольцев оборонять твердыню, и она будет сражаться.

Начались приготовления к битве, и во дворе царил хаос: селян сгоняли в пустые бараки, а они прижимали к груди детей и немногие пожитки, какие успели прихватить, в то время как стражники катили по мостовой бочки с зерном, а слуги несли ведра с водой в сторону кухни.

В Веронику врезалась невысокая девочка: лохматая, на плече маленькая птичка, а в руках – самодельное копье.

– Воробейка? – не веря собственным глазам, спросила Вероника, но девочка быстро затерялась в толпе. Когда она успела попасть в Гнездо? Прибыла вместе с Вал и бардами или торчала в окрестностях даже дольше, бродя вокруг поселка и собирая всевозможные сплетни?

Не успела Вероника снова отыскать ее среди толпы, как раздался гром, послышалось шипение.

Поначалу она решила, что это воспламенился феникс, но потом, глядя в небо, заметила вспышку света на золотой статуе, венчающей храм. Видимо, она служила еще и маяком, но вместо черного дыма, как от сигнальных костров, от нее вверх поднимался дым ярко-алый. Что бы там наездники ни жгли – какие-то особые листья или травы, – окутанная ими, статуя напоминала живого феникса, вошедшего в огненное пике.

Тристан спускался по лестнице, а люди внизу сновали туда-сюда: выбегали из здания или наоборот, заносили внутрь постели и ящики с припасами. Святыню на время превратили в лечебницу. Наверное, подумала Вероника, Сэва определили туда. Скольких еще отнесут к нему до наступления ночи?

Во дворе тем временем собирались добровольцы: повара, селяне, слуги и конюхи, – и Вероника заняла место в строю.

Она вытерла вспотевшие ладони о штанины. Сердце громко стучало в груди, но она постаралась не думать об ужасах предстоящего – как и о том, что значит биться в рядах добровольцев. Для нее это означало перейти символическую границу: решив сражаться, она сделала выбор – остаться здесь, навсегда. Да и не могла она стоять в стороне, пока Тристан и остальные рискуют жизнями, а империя наносит очередной удар по наездникам.

Когда Тристан проходил мимо по мостовой двора, Вероника заметила в тени храма Вал. Сестра лениво наблюдала за добровольцами, но даже не думала присоединиться к ним. Вероника поспешила задавить боль разочарования: с каких это пор Вал бежит от драки? Но, видимо, сестра сочла, что этот бой – не для нее.

Тристан с мрачным видом обвел собравшихся на плацу. Когда в ряд встали припозднившиеся, он пошел вдоль рядов. Следом за ним стражник катил тачку с оружием, помогая будущим бойцам выбирать: праща, самострел или что иное, подходящее их умениям и телосложению.

Вероника слышала лишь приглушенное бормотание, однако один за другим добровольцы получали оружие и назначение. Подростков из поселка Тристан отправил туда, где им будет безопаснее: поручил разносить сообщения и меха с водой. Веронике показалось, что она заметила среди них Воробейку.

Наконец пришла ее очередь.

– Я готов биться, – выпалила Вероника, не дожидаясь, что скажет Тристан.

Ответил он далеко не сразу, так что пауза затянулась, и безмолвный миг превратился в зияющую пропасть. Неужели Тристан прогонит ее? До наступившего момента эта мысль и в голову ей не приходила, а свои чувства Тристан запер накрепко – не пробиться, не прочесть.

Наконец Тристан вымученно улыбнулся и обнял ее одной рукой за плечи. Вероника сразу же поняла, что ее планам не сбыться. Она задышала часто и неглубоко. Она словно только сейчас заметила, что на нее смотрят десятки пар глаз.

– Ты же только начал тренироваться, – тихо напомнил Тристан. – Нельзя тебе на стену, там слишком опасно. И я сам тебя туда не отправлю. Нам бы пригодилось больше посыльных или…

– Посыльный? – глухо повторила она. – Как ребенок?

Послышались шепотки. Шею и уши стало покалывать от накатившего жара.

– Ник, – начал было Тристан, но она не дала ему продолжить:

– Здесь сейчас опасно для всех, – сказала она, схватившись за грубую ткань штанин, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Ник, – Тристан нагнулся к ней, – есть много других важных заданий, надо не только сообщения передавать. Эрскену понадобится помощь в Гнезде – присматривать за фениксами… и не только за самками.

Последнюю часть предложения он произнес так, словно хотел подбодрить ее. День-другой назад это сработало бы, но сейчас Вероника продолжала стоять перед ним, точно каменная.

– Не усложняй, пожалуйста, и так все непросто, – попросил Тристан. В его глазах отразились подавленные эмоции: вина? жалость?

Вероника поверить не могла, что Тристан отвергнет ее перед всеми. Опозорит перед прочими подмастерьями. Сам же обещал помочь, говорил, что она – одна из них. Что из нее выйдет хороший наездник. А сейчас обращается с ней так, словно она – слабая, никчемная и нуждается в защите.

Обращается с ней, как когда-то – Вал.

В горле перехватило от сдерживаемых слез, но Вероника постаралась выдавить из себя:

– Для кого непросто? – спросила она, даже не думая понизить голос. С этими словами она оттолкнула Тристана и побежала прочь со двора.

Отправилась она в Гнездо. Но не затем, чтобы исполнять пожелание Тристана, а просто потому, что не знала, куда еще податься. Там она пнула ведро с водой и выкрикнула все ругательства, каких только нахваталась в порту Теснины и на кухнях в приграничной деревне.

Ксепира вскинула голову. Вероника ощутила ее любопытство: птица пыталась понять бранную речь, в которой и сама-то Вероника не все слова понимала.

Послышались шаги, и Вероника сразу поняла чьи.

Встав с пола, она вгляделась в тень. Внизу уже было темно: приглушенный свет скрытого за облаками солнца быстро угасал.

– Чего тебе, Вал? – спросила она, как только сестра спустилась с лестницы. Услышав Веронику, та замерла.

– Не злись на меня за то, что твой драгоценный Тристан не взял тебя сражаться. Я же говорила: этому не бывать. Говорила, что это – не твой народ.

Вероника знала, что Вал намеренно хочет ранить ее, и все же ее слова причинили сильную боль, ведь истина в них была. Тристан не взял Веронику сражаться.

– Скажи, что стало в тот день с майорой Илитией? – скрестив руки на груди, потребовала Вероника.

– Что? – нахмурившись, спросила Вал. Притворяется. Вероника ее не видела, но откуда-то знала, что Вал из укрытия наблюдала за прибытием Сэва. Вал – она как дождь; стоит прислушаться к ощущениям, и ощутишь ее присутствие – точно ломоту в костях перед бурей.

– Тот солдат рассказал, что работал с женщиной по имени Илития, – сказала Вероника, указав наверх, в сторону крепости. – Сказал, что она была повинницей и…

– Не глупи, Вероника. Женщин с таким именем сотни.

– Илития Шэдоухарт. – Ага, вот, что-то такое промелькнуло, изменилось во взгляде сестры. Вот бы уметь как следует управляться с даром тенемагии, чтобы проникнуть ей в голову и вызнать правду. – Ты сказала, что она умерла. Наша бабушка.

Вал закатила глаза:

– Да не бабушка она нам, ксе Ника. Сама знаешь. – Она помолчала, прикусив губу. – Для нас она так и так умерла. Ее приговорили отбывать повинность до конца жизни.

Вероника крепко зажмурилась. В ушах стучала кровь. Столько лет потеряно зря. А ведь можно было отыскать майору, узнать, где она служит, и попытаться навестить. Можно ведь было письма писать. Да что угодно сделать – и это было бы лучше, чем не делать вообще ничего.

– Понимаю, ты расстроена, Вероника, – попыталась успокоить ее Вал. – Все распуталось, но это и к лучшему. Судьба привела сюда этих солдат: их направляла рука самой Аниянкэ. Я старалась быть терпеливой, дать тебе больше времени, но это – именно то, чего я ждала. Вот он, наш шанс бежать. Вызволить и тебя, и твоего питомца из этой клетки, в которую посадили вас наездники. Пока они готовятся к обороне, мы освободим твоего феникса и сбежим. И других самок тоже освободим, если получится, а потом покинем это место через подземный ход.

Вероника уставилась на сестру. В детстве она говорила, что ее герой – Авалькира Эшфайр, и хотела стать такой же, как она. Но в действительности стремилась походить на Вал. Стоило им угодить в беду, Вероника знала, что Вал их вытащит, – и она вытаскивала, пусть даже методы Вероника не одобряла. Вал всегда сохраняла бесстрашие, и вот этим, наверное, Вероника и восхищалась больше всего.

Теперь же она видела в сестре трусиху. Не бесстрашие двигало ею, а себялюбие.

А майора… Она пожертвовала собой, лишь бы девочки успели спастись. Даже оказавшись на дне, утратив семью, феникса, попав в рабство и лишившись королевы, Илития продолжала бороться.

Вот так поступает воин, истинный Укротитель фениксов. Вал и прочие ошибаются: наездник – это не звание, не качество, которому надо соответствовать, и не наследие, которого надо быть достойным. Укротители фениксов – защитники их народа, воины света, а солдаты империи – тьма, что пришла поглотить их.

Похоже, не стоило Веронике равняться на Вал и увенчанную перьями королеву. Все это время рядом с ней был пример лучше, настоящий герой. Майора.

– Ник? – долетело сверху из лестничного колодца.

Сестры вздрогнули, но первой опомнилась Вал. Она отступила в тень, стреляя по сторонам взглядом, ища, где спрятаться – или откуда нанести удар.

У вольера Эрскен оставил штабеля ящиков с кормом. Вал ощупью отыскала в них щель и скользнула в нее.

– Вал, ты где… – позвала было Вероника, но замерла, когда у подножья лестницы появился Тристан. Он направился к ней, но на полпути настороженно остановился.

Вероника не сумела скрыть боли, увидев его. Все прочее растворилось, и она словно вернулась на плац.

– Почему? – со злостью спросила она, проглотив комок в горле.

Небо приобрело темный, сероватый оттенок, и фонари вдоль галереи, вместе с отсветами маяка, окутывали Тристана аурой красного и золотого. Он подошел ближе, и Вероника разглядела, насколько он мрачен.

– Послушай, – нерешительно начал Тристан. – Это не было… я не… я ошибся. – Вероника удивленно моргнула. Тристан огляделся, словно ища подсказки, но потом не выдержал и схватился за голову. – Сам не знаю, что делаю. Разве не видишь? – чуть не кричал он, теряя самообладание. – Я не знаю, как управлять. А вдруг коммандер, мой отец, больше не вернется?

Говорил он через силу, и, видя его боль, Вероника устремилась в его разум. Сделала она это инстинктивно, как если бы ловила падающий со стола нож, забыв, что это опасно. Просто сейчас, по неведомой причине, ей казалось, что поступает она правильно, как если бы она связывалась с Ксепирой. Не ради любопытства или контроля, но ради того, чтобы разделить с ним боль.

Вот в этом, поняла она, разница между нею и Вал – Вал использовала знания как оружие: причиняла боль, выискивала слабости. Вероника же через тенемагию стремилась понимать окружающих, сострадать и отзываться.

Кто знает, вдруг тенемагия – это вовсе не искушение тьмы, но орудие как зла, так и добра. Все зависит от человека.

Впрочем, следовало быть осторожной. Однажды Вероника уже употребила тенемагию против Тристана – когда поддразнила его за то, что он называл Вихря «ксе кси», – лишь бы отстоять свое мнение. Проступок маленький, вреда он никому не причинил, но Веронику это не оправдывало. Тенемагия – дорожка скользкая. Сперва захочется просто понять Тристана, потом выведать у него что-нибудь, а дальше… что? Долго ли она продержится, прежде чем начнет красть его мысли и подменять их нужными ей? А начнут они ссориться, и она каждый раз станет смотреть еще глубже в поисках новых способов уязвить Тристана?

Как та же Вал?

Нет, твердо решила про себя Вероника. Она – не сестра.

Когда связь между ними установилась, Вероника почувствовала, какая буря эмоций бушует у Тристана в душе. Его разум, как и разум всякого человека и даже зверя, в который до этого она проникала, был уникален, ощущался по-своему: Вал – дым и железо, Ксепира – яркий чистый солнечный свет. От разума Тристана веяло землей и свежестью, росистой травой, шелестом летнего дождика по листве. Обычно. Сейчас его разум был грозовой тучей: клубился, искрил и кипел.

– Я просто не готов ко всему этому, – тяжело дыша, продолжил он. – Никто из учеников еще не бился по-настоящему, а Эллиот… не знаю, как с ним быть. Мне невыносима сама мысль, что все эти люди рассчитывают на меня, ждут моих приказов. И если получится защитить хотя бы одного друга, защитить тебя, я обязан это сделать. Я должен этого хотеть, потому что так надо. Но я не могу, просто знаю, что не смогу справиться в одиночку. Мне нужен ты, тебе я доверяю как никому, но я обещал и…

– Обещал? – резко переспросила Вероника. Это слово пронзило ее грудь, только что распираемую от радости. – Кому обещал?

Вал вышла из тени.

И хотя она была ближе к Веронике, чем к Тристану, смотрела она только на него. Веронику чуть не захлестнуло волной тенемагии, ауру которой излучала сестра: порывы магической энергии достигали такой силы, что практически сбили Тристана с ног. Он ударился спиной о стену и обмяк, а Вал двинулась на него. В ноздри ударил дымный запах ее волшбы.

Вероника, которая успела открыться для Тристана и была связана с ним, услышала мысли сестры:

«Хватит. Молчи. Не думай. Ты ничего не помнишь. Ты…»

– Довольно, Вал! – прокричала Вероника и грубо оттолкнула сестру. Вал отвлеклась, и связь пропала. Воздух перестал потрескивать от магии. Жуткий голос сестры пропал из головы Вероники – и головы Тристана тоже.

Вероника усилила свой ментальный барьер, а вот Тристану никак помочь не могла.

Тристан потряс головой, поморгал, пытаясь сообразить, что произошло. И если Вероника сразу поняла, что голос, звучавший в голове, принадлежал ее сестре, она не знала, как воздействие тенемагии переживают те, кто ею не владеет. Тристан вполне мог слышать неразборчивый шум, грохот, ощутить внезапное подспудное желание, а может, его собственные мысли вдруг закружились бешеным вихрем.

– Кому и что ты обещал, Тристан? – с нажимом спросила Вероника, опасаясь того, что Вал могла сотворить с его разумом и памятью.

– Ни единому его слову верить нельзя, – начала было Вал, но Вероника оборвала ее:

– Нет, это тебе нельзя верить, – выплюнула она. – Прошу, скажи, Тристан.

Тристан сперва настороженно взглянул на Вал и лишь затем – на Веронику. В себя он вроде пришел, но все еще силился понять, что происходит.

– Не злись, Ник. Твоя сестра очень за тебя переживала, вот и все. Она не хотела, чтобы ты сражался, пока на то не будет крайней нужды. Вот я и обещал, что не пущу тебя на стену, где опаснее всего.

Он словно умолял, но Вероника совершенно ничего не испытывала к нему. Она резко обернулась к сестре. Вал вовсе не пеклась о ее безопасности, она лишь хотела отгородить ее ото всех, погрузив в полное одиночество.

Внезапно картина в уме Вероники сошлась: «…это – именно то, чего я ждала».

Вал знала, что солдаты идут.

Мысль просто ужасная, но Вероника не сомневалась в ее справедливости. Вал ведь и в Гнездо-то пришла всего за несколько дней до атаки. Такой опытный тенемаг, как она, просто не мог не заметить сотни солдат, идущих на гору. Вероника щупальца магии держала при себе, старалась не распускать широко, зато Вал всегда раскидывала сети как можно дальше. Вот почему она предлагала Веронике уйти поскорее, и предлагала так настойчиво. Она не предупредила наездников, и они не успели подготовиться; утаила сведения, рискуя многими жизнями ради того, чтобы снова вернуть контроль над Вероникой.

Стоило Вал появиться, как она тут же принялась сеять семена страха и сомнения в сердце Вероники. Поносила наездников, сомневаясь в их целях и благодарности, упрекала сестренку за службу им. А когда вернулась Ксепира и ее посадили в брачный вольер, Вал оказалась как никогда близка к своей цели. Решив же действовать через Тристана, чтобы тот не пустил Веронику сражаться, она практически лишила сестренку всего, что дарило ей счастье. Столько боли и страданий, и все ради этого момента – чтобы у Вероники не было опоры.

– Ты знала, что она вернется? – спросила Вероника у сестры. Это было последнее, что она еще не выяснила. Последний вопрос, на который она хотела получить ответ. Она и раньше спрашивала, но Вал находила отговорки. На сей раз ей не отвертеться.

Смена темы сестру удивила, но она вскинула подбородок и, сверкая глазами, ответила:

– Да.

– Ты привела ее сюда… ко мне? – глухим, мертвым голосом продолжала спрашивать Вероника.

– Да.

– Как? – в горле медленно поднималось жжение. Вероника стиснула зубы: ей казалось, что она выдохнет в сестру огнем, когда та беспечно пожала плечами.

– Ты нетерпелива, Ника, как всегда. Воскрешения – не для малодушных. Прошла целая неделя, прежде чем она вернулась. Феникс искал тебя, но рядом оказалась только я. Нелегко было управлять ею, но мне удалось. Она последовала за тобой, я за ней, и вот мы здесь.

Теперь уже все тело Вероники охватило пламя, пожирающее внутренности, умоляя выпустить его на волю. Вал выдала ее и назвала Никой при Тристане, но по сравнению с остальным это казалось сущим пустяком.

– Почему ты не сказала мне? – набросилась Вероника на сестру.

– Так я пыталась, – огрызнулась Вал. – Говорила, что у меня для тебя подарок. Но ты и слушать не захотела, помнишь? Вот я и призвала ее сюда…

Вероника закончила про себя предложение: «…чтобы тебя выгнали, а они взяли и заперли Ксепиру в клетке».

Вероника медленно покачала головой, анализируя сказанное Вал, пытаясь добраться до детали, которая смутила ее.

– Как тебе удавалось ею управлять? Как ты сумела призвать ее сюда? Это невозможно, ты не связана с ней.

Тристан ухватился за слово «связана», и его взгляд метнулся в сторону брачного вольера. Но Вероника была так занята спором, что не обратила внимания.

Вал склонила голову вбок, присматриваясь к Веронике, а потом глубоко в недрах ее разума распахнулась дверь.

Вероника вмиг поняла, что это – постоянная связь с Вал. Своего рода узы, но если узы с Ксепирой работали в обе стороны и к ним всегда был доступ, то этот канал был узок и непостоянен – открыт, но под защитой.

Веронику ослепило вспышкой озарения: Вал использовала эту связь с ней, чтобы управлять Ксепирой, добиться от феникса доверия. Вероника была частью сестры, константой, которую не вытравишь из разума, и Ксепира это почувствовала. Осознание напомнило о слишком сильной связи с Тристаном – и о том, как проникла в нее Вал. Если Вероника – часть ее разума, то и Вал – часть ее, а значит, она почувствовала, как Вероника нечаянно открыла похожий канал для связи с Тристаном.

Тристан об узах между сестрами не знал, зато знала о них Вал и вовсю пользовалась: воспользовалась узами между Вероникой и Ксепирой, чтобы добиться желаемого. Вероника впала в ослепительную ярость. При мысли о том, что от ее имени творила Вал, она ощутила себя грязной и порочной. И ведь так всю жизнь: Вал творила ужасные вещи, и всегда якобы во благо Вероники. При этом она много что утаивала, держала сестренку в неведении. Не только о себе и бабушке, но и о самой же Веронике, ее магическом даре.

Вероника решила, что с нее хватит.

Она усилила защиту, и связь с сестрой угасла. Дверь в разуме захлопнулась, но никуда не делась, ее присутствие меняло все, что было между сестрами. Не стало никаких воображаемых барьеров и ложного чувства защищенности. Но Вал оставалась внутри разума Вероники, и от нее было не скрыться.

Вероника лишилась дара речи. Она и дышать-то не могла, лишь с трудом, с присвистом втягивала воздух.

– Ненавижу тебя, – произнесла она наконец. Произнесла еле слышно, и Вал даже подалась вперед, чтобы расслышать. – Ненавижу тебя! – прокричала Вероника и залепила сестре звонкую пощечину.

Вал замерла, и ее лицо обрело пугающе спокойное выражение. Только расцветала на щеке красная отметина от удара. Вал сжала кулаки.

Вероника чуть запыхалась, поразившись собственному поступку, хотя нисколечко о нем не жалея.

Сестра скривилась и потупила взгляд. «Неужто совесть?» – успела подумать Вероника, но тут Вал медленно вытащила из-за пояса кинжал: обсидиановый клинок, костяная рукоять. Древний, но все еще острый.

Время словно замерло, и Вероника вернулась в тот ненавистный момент, когда в лесной хижине Вал занесла нож над Ксепирой. Со стороны вольера донеслось тихое воркование питомицы, но в остальном царила тишина.

Тристан подобрался, готовый вмешаться. Он не понимал, из-за чего ссора, но блеск кинжала заставил его действовать.

Вал выпростала руку с клинком в сторону Тристана: острие застыло в дюймах от его горла, – и Тристан замер. Вероника очнулась, но тоже не смела пошевелиться.

Вал осторожно шагнула к Веронике и прижала клинок к ее щеке. Вблизи сестры Вероника ощутила странное смешенье чувств: запах Вал успокаивал и внушал тепло, к которому примешивался ужас перед холодным и острым оружием. Вероника едва дышала, боясь пошевелиться – а вдруг она сама распорет себе щеку о лезвие? Разум гудел: неужто Вал решится? Совершит последнее свое и самое гнусное злодеяние?

«Вал, не надо», – мысленно прошептала Вероника, но дверь, ведущая к разуму сестры, захлопнулась, и ответа не последовало.

– Вал, не надо, – тихим, отчаянным голосом повторил за ней Тристан. – Что происходит, вообще?

– Сейчас поймешь. – Вал говорила медленно, наслаждаясь моментом. Молниеносным движением она чуть вывернула руку с ножом и полоснула им вниз. Вероника ахнула, когда обсидиан скользнул по ее коже, но острое лезвие рассекло тунику и полоску ткани, стягивавшую груди. Когда Вероника втянула воздух, грудь поднялась, а Вал ножом отвела край ткани в сторону – раскрывая притворщицу.

– Позволь представить мою сестру, – диким голосом, с презрением произнесла Вал, упиваясь вероломной победой. – Веронику.

* * *

18 день 5 месяца, 170 г.п.и.

Дорогая Авалькира!

Мне жаль, что встреча прошла не так, как ты задумывала, но ты ведь знаешь: я не могла подписать бумаги. Если бы мы аннулировали отцовский брак, приговор тебе и правда смягчили бы: обвинили уже не в убийстве королевы, но консорта, чей титул куда ниже. И ты была бы свободна, уплатив виру.

И да, если бы брак моей матери аннулировали, это лишило бы меня права на трон, утвердив тебя как единственную наследницу.

Однако все изменилось, и мне надо думать о будущем.

Прошедшие месяцы, что я молчала, дались тяжело, дорогая моя сестрица. Я не готова была простить тебя. Не готова была понять. Однако время на исходе.

Мне надо снова поговорить с тобой, наедине. Прости, что оставила предыдущие твои письма без ответа… Надеюсь, я пишу не слишком поздно.

Твоя Ферония

Глава 37

Вероника

Порой, чтобы защитить любимых, им надо причинить боль.

Вероника упала на колени, прижимая к груди края распоротой туники. Мир вокруг нее схлопнулся, утратив цвета. Пропали звуки, она не видела сияния маяка, не слышала приготовлений к битве. Остались она, Тристан и та, которая считалась ее сестрой.

Прошла вечность, прежде чем она смогла посмотреть в глаза Тристану. Хотелось сжаться, спрятаться от него, но что-то внутри нее переменилось. Вновь обретенная храбрость да недавнее пробуждение новых магических сил заставили отыскать дверь, его дверь – ту, что она создала случайно, ту, что ждала ее, чтобы облегчить связь с ним.

Вероника распахнула ее настежь, открываясь ему, открываясь для его гнева, точно подсолнух, что подставляется палящему зною солнца. Она хотела этой боли, которую он, без сомнения, тоже испытывал. Хотела испить ее до дна, раскрыть рану как можно шире.

Вот только ее там не было.

Там не было ничего. Ни гнева, ни боли от предательства – лишь тишина и пустота, пораженное молчание.

В тишине чувств лихорадочно гудел разум, перебирая все беседы, все странные моменты, что случались между ними, каждое не к месту сказанное слово.

Оказалось, таких немало: баня, брачный вольер… То, как Вероника усмирила Ксепиру и как Вал назвала ее Никой. Тристан ведь не дурак: пусть он и не сложил пока всей картины, но ее кусочки тщательно собирал и откладывал, чтобы при случае изучить. Сложней всего оказалось принять то, какой Вероника представала для Тристана в этих воспоминаниях: особенная, интересная, достойная внимания. Сохранятся ли эти чувства теперь, когда вскрылась ложь, пятнающая каждое слово и особенный момент?

Прошло несколько мгновений, воздух вокруг них сгустился в тревожном ожидании.

Тристан развернулся, готовый уйти, но задержался. Нерешительно оглянулся на Веронику. По его лицу ничего нельзя было понять, но только Вероника приготовилась прочесть его мысли, как он закрыл глаза и, уронив голову, решительно зашагал к лестнице.

При звуке его удаляющихся шагов мир снова ожил: вернулись звуки со двора, шелест перьев в вольере, запах чада от светильников и дыма костров. Вернулись даже цвета, погружая пол в огненно-красный и пепельно-серый тона.

Казалось, не изменилось ничего. И в то же время все.

– Идем, – нежно и одновременно твердо позвала Вал, кладя ей руку на плечо. – Вернемся ко мне в комнату. Переоденешься, а я обо всем позабочусь. Освобожу Ксепиру, и больше не придется переживать из-за брачного вольера. Больше не надо скрывать, кто ты и что ты. Покинем это место, пока не началось сражение, укроемся в безопасности. Вдвоем.

Эти слова окутывали Веронику. Так говорила бы мать с дочерью, полководец с войсками: заверяя их, что все будет хорошо.

Пустые слова.

Сестра и правда обо всем позаботится. Вероника это знала, и маленькая часть ее хотела верить обещаниям. Но это принесло бы лишь временное облегчение. Вал – воин, и мир не для нее. Она не станет искать убежища на время бури, она захочет устремиться навстречу ветру, грозящему сломить ее.

И еще Вероника устала сражаться в битве, в которой ей никогда не выиграть.

– Нет, Вал, – ответила она, не поднимаясь с колен и глядя в пол сквозь спутанные черные волосы.

– Что? – Вал уронила руку.

Вероника сделала глубокий вдох и поднялась на ноги. Края разрезанной туники трепал ветер, но она не спешила прикрыться. Может, Тристан и увидел, что она лгала ему все время, но это не меняло того, какой она человек. Вероника знала, кто она, знал это и Тристан, а юноша она или девушка – тут ни при чем.

– Я сказала «нет», – повторила Вероника, стараясь не сорваться. – Хватит. Больше никаких нас с тобой. Мы больше не вместе. Довольно.

– Ксе Ника… – начала было Вал, но Вероника ее перебила:

– Не обращайся ко мне больше так, не смей. С меня довольно, Вал, – в горле сдавило от эмоций, которые она все эти годы сдерживала. – Я столько раз мысленно оправдывала тебя. Снова и снова пыталась увидеть в тебе хорошего человека, поверить в то, что и ты сама веришь в праведность своих поступков. Что ты защищала меня, заботилась.

– Все так, – сказала Вал. Вероника заглянула ей в глаза и поняла, что сестра правда верит в собственные слова… ну, или так хорошо научилась обманывать, что уже не понимает, когда лжет самой себе.

– Если бы ты действительно обо мне заботилась, то не убила бы моего питомца. Ты понятия не имеешь, как мне было больно, но если бы подумала, то не решилась бы на такое.

– Ошибаешься, – возразила Вал, а Вероника поспешила сказать:

– Ты пришла сюда с единственной целью: разрушить мое счастье. Больше нигде я не чувствовала себя на своем месте, в безопасности.

– В безопасности ты была со мной, – сверкая глазами, напомнила Вал.

– А кто защитил бы меня от тебя?

– Думаешь, тебя защитит он? – сплюнула Вал, указывая на лестницу, по которой ушел Тристан. – Думаешь, он станет защищать тебя и заботиться о тебе, как я? А эти твои чувства принадлежности и безопасности… Они ведь строились на лжи. Он тебя даже не знает. Не знает, кто ты и на что способна.

– Он знает меня лучше, чем ты, – ответила Вероника под презрительный смех сестры. Пожала плечами, не позволяя ей задеть себя. – А чего не знает – скоро поймет. Все они поймут. Да, не все тут идеально, но я хочу поправить дело. Повлиять на что-то, стать частью чего-то большего. Авалькира Эшфайр сама по себе не была великой… Она стала такой потому, что за ней пошел наш народ. Она стала такой потому, что объединила нас всех.

– Авалькира Эшфайр стала великой потому, что распалила огонь по всему миру, не позволяя никому и ничему встать на пути к своей цели. – Голос Вал звучал хрипло и неровно, переполненный эмоциями.

– Один человек стоял у нее на пути, – тихо напомнила Вероника, одновременно размышляя над собственными словами. – Сестра.

Вал было просто не узнать: рот превратился в черную щель, а глаза – в пустые провалы.

– Нет, Вероника. Даже смерть не встала бы у нее на пути.

– Может, и нет, – устало вздохнула Вероника, – но я хочу остаться тут. Здесь – мой дом.

– Нет, – замотала головой Вал; рыжие косицы захлестали по щекам. – Твой дом был и навсегда останется там, где я.

– Больше нет.

– А если тебя выгонят отсюда за ложь? – Глаза Вал поблескивали неестественно ярко, но ни слезинки не пролилось.

– Зато я хотя бы пыталась. Прежде я считала тебя храбрейшим человеком, но теперь-то знаю, что ты вовсе не отвагу проявляла. Трусость. Время мне самой встать и сражаться.

При слове «трусость» Вал скривилась, но в остальном она оставалась совершенно неподвижна. Вероника даже решила, что ее слова наконец нашли дорожку к упрямому рассудку Вал. Она приготовилась: вдруг Вал поддастся гневу и сорвется? Вдруг набросится на нее и утащит отсюда против воли?

– Биться, значит, хочешь? – пустым, как беззвездное небо, голосом произнесла сестра. – Ну тогда, ради твоего же блага, Вероника, надеюсь, что сторону ты выбрала верную.

Резко развернувшись, она зашагала к лестнице.

Скрылась.

Вероника сползла по прутьям вольера на пол. Последний раз она спорила с сестрой в ночь, когда они разошлись, и тогда за нее говорили чистый гнев и ярость. Часть ее знала – а может, даже надеялась, – что однажды их пути вновь пересекутся. Сейчас все было иначе. В душе и правда бушевала буря, но решение Вероника приняла, слушая не только сердце, но и голос рассудка. Губы дрожали, дыхание сбилось. Ну почему так? Почему Вал, ее сестра, единственный родственник во всем мире, оказалась тем, кто ранил ее сильнее всего?

Внезапно послышались шаги, и у лестницы показался Тристан. Вероника вскочила с пола. Увидев, что она одна, Тристан покраснел и потупился. Так у нее же груди открыты! Вероника поспешила прикрыться.

– Тристан, я…

– Нет времени, – грубо перебил он, не поднимая глаз. Бросил Веронике новую тунику.

Вероника поймала ее на лету и, отвернувшись, натянула через голову. Ткань оказалась мягче, а размер – больше привычного. Должно быть, Тристан поделился своей одеждой. Вероника провела пальцами по дорогой ткани, вдыхая запах Тристана.

Снова обернулась и, оправив тунику, шагнула к Тристану.

Только тогда он посмотрел на нее. Убедившись, что Вероника одета, протянул ей лук, который до того прятал за спиной.

– Все еще хочешь биться за нас? – спросил он. Скользнул взглядом по ее лицу: нос, губы, глаза, – словно заново всматриваясь в детали, изучая их.

При виде лука сердце Вероники запело. Тристан дает ей шанс, которого она так отчаянно добивалась, возможность стать частью его мира. После того, что случилось, она хотела этого как никогда.

Взяв лук, Вероника прижала его к груди. Так много хотелось сказать, но на пороге войны времени на это просто не было.

– Мне жаль, – только и прошептала она.

– Знаю, – ответил Тристан. Только он хотел сказать еще что-то, как прозвенел колокол, а в ответ послышался топот множества ног и лязг оружия.

Солдаты прибыли.

Глава 38

Тристан

Если твердо веришь во что-то, то пойдешь к этому даже нечестным путем.

Тристан взбежал вверх по лестнице, перемахивая через две ступеньки за раз, а Ник… нет, Вероника следовала за ним по пятам. Думать над случившимся времени не было – слишком многое требовало внимания. И все же стоило на миг отвлечься, как разум принимался кричать: Вероника, Вероника, Вероника! Тристан как будто утратил нечто, лишился чувства равновесия или правильности. Стало даже немного грустно.

Ник был ему… кем-то особенным. Союзником, наперсником – человеком, которому можно доверять. Которому Тристан хотел верить. А эта девушка – она кто? Все тот же Ник? Или все, что знал о Нике Тристан, – ложь? Вдруг Вероника – как ее сестра Вал? Там, внизу, произошло что-то странное. Тристан вроде бы говорил с Ником – Вероникой! – а потом его ошеломили, и сестры принялись спорить о чем-то непонятном.

Когда Вал схватилась за нож, Тристан испугался, но то, что произошло потом, поразило его до глубины души, хотя он думал, что его уже ничем не удивить. Зачем Вал так поступила? Должно быть, история у сестер длинная, однако сейчас важно было то, что Тристан заполучил еще одного бойца.

Наступила ночь, луна скрылась за облаками. Маяк и светильники на стенах освещали крепость, но вот склоны за стенами оставались в тени. Тристан приказал погасить все огни, надеясь только, что защитники не станут легкой мишенью в свете маяка: под сенью деревьев внизу наверняка таились вражеские лучники. Гасить маяк Тристан не решался – на случай, если голубей, отосланных отцу, сбили, или они просто не долетели. Гнездо скрыто надежно, а вот маяк устроен так, чтобы его пламя видели издалека, и наездники, когда поднимутся в небо, заметят свет.

Когда наконец все огни погасли, мир словно сжался. Тристан поморгал, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте. Глазами феникса во мраке он видел бы все, да еще с высоты. Больше всего хотелось оседлать питомца и вознестись, осыпая стрелами всякого, кто посмел угрожать крепости. Но Тристан не был глуп: солдаты пришли уничтожить наездников, а в первую очередь – самих фениксов. Без своих магических птиц наездники – простые анимаги, повелевающие почтовыми голубями да вьючными животными и больше, в общем-то, ни на что не годные. Почти обычные люди, которых ничто не стоит поработить. А значит, надо защищать фениксов, их будущее – любой ценой.

«Даже, – мрачно думал Тристан, – ценой человеческих жизней».

Он глубоко вздохнул. Ночной ветер трепал его тунику и черные волосы Вероники. Тристан отвернулся. Есть жизни, терять которые он не хотел ни при каких условиях.

Дозорные сообщили, что солдаты уже приблизились к постоялому двору, а значит, с минуты на минуту их стоит ждать здесь. Следовало бы напасть на врага еще на подступах, пока они взбираются на гору по опасной лестнице, но Тристан не решился покидать крепость и оставлять фениксов без защиты.

Морра, допросив Эллиота, доложила, что о предстоящей атаке он не знал ничего ценного. Он лишь должен был сообщить, где вход в подземный сточный канал, и открыть его изнутри, но, к счастью, даже письма отправить не успел. Предательство Эллиота больно ранило, и в то же время Тристан понимал, каково ему, наверное, приходилось. А то, что Эллиот не сообщил солдатам, где вход в тоннель, наверняка стоило его сестренке жизни. Потом, когда все закончится, они постараются помочь Эллиоту – предатель он или нет, а наездником остается.

И хотя план империи провалился, Тристан на всякий случай выставил стражников в подвалах. Атаковать в этом месте бессмысленно: численное превосходство разобьется об узкий проход, через который солдатам придется идти гуськом – там-то стражники с легкостью отобьют атаку, но рисковать и оставлять подвалы совсем без защиты Тристан не хотел. В конце концов, Эллиот мог и соврать: Морра умела распознавать правду, но та же Вероника перехитрила ее. Как видно, дар кухарки не всесилен.

Внимание привлек далекий огонек. Вероника проследила за взглядом Тристана, а потом и еще несколько стражников обратили взор в ту же сторону. Вскоре уже все смотрели на поле, разделявшее поселок и лестницу.

Солдаты выстраивались на плато. С виду их была сотня, может, полторы; огоньки их светильников подрагивали на ходу, отражаясь в металле оружия. Не так уж и много, прикинул Тристан, справиться можно… однако внутри у него все сжалось.

Первая атака, как он и ожидал, готовилась на ворота поселка.

Прикрыв глаза, Тристан вызвал в памяти отцовскую карту Гнезда и прилегающих земель. Гнездо – священное место, но для крепости расположено невероятно удачно – недаром задумывалось как тренировочная застава. К тому же оно на возвышенности и окружено крутыми склонами. Построено на зазубренном выступе, скрыто от посторонних глаз высокими скалами. На западе гора круто обрывалась в пропасть глубиной в несколько миль, на дне которой – широкое ущелье, а на севере вздымалась еще выше, скрываясь в облаках. Юг Гнезда напоминал лощину или канаву, склон которой круто уходил вниз, к Полю перьев и окружающей его густой роще. Постоялый же двор и крутая лестница располагались на востоке, лишь оттуда к Гнезду можно подобраться пешком.

А раз недруг подошел с востока, то и нападения ждать больше неоткуда.

Широкие створки ворот подперли деревянными балками и бочками с зерном. Защищать их, на случай если солдаты прорвутся, остались лучшие бойцы. Вдоль стены расположились лучники, но она была ниже и у́же крепостной, защиты почти не давала. И все же, если удастся сдержать солдат у ворот поселка, то подмастерья, селяне и слуги в крепости боя так и не увидят.

Тристан присмотрелся: солдаты разделились. Половина атаковала ворота с топорами и факелами, другая принялась целиться из луков в сторону стен. Нет, их не сотня и не полторы, поправился Тристан, их сотни две – и это только на открытой местности, а в темноте по краям поля наверняка засело еще несколько десятков. И все равно это куда меньше, чем предупреждали Сэв и караульные.

Солдаты на краю плато тем временем побросали на землю крупные цилиндрические предметы, которые несли на спинах, и теперь складывали их в ряд. Что это, оружие или припасы? Стоило еще одному короткому цилиндру лечь в ряд, как у Тристана пересохло во рту.

Таран.

Обычный таран по узкой лестнице в гору не поднимешь, вот солдаты и принесли разборный. Должно быть, атаку империя планировала давно, с того момента, как почти год назад завербовала Эллиота.

Со стен на захватчиков полетел дождь из стрел, и несколько солдат упали замертво. Ворота крепости были заперты, и Тристан через потайную дверь за конюшнями отослал к капитану Флинну посыльного – предупредить о таране. Вдруг командир стражи еще не знает об этой угрозе. Если ее получится устранить, то крепость выстоит.

Тристан надеялся на это.

Его уверенность пошатнулась, когда на стену в каких-то пяти футах от него взлетел абордажный крюк.

Селяне вздрогнули от неожиданности при виде трехпалой металлической кошки, от которой вниз уходил толстый трос. Она со скрежетом проползла по камням и уцепилась за край бойницы. Трос натянулся под весом солдата.

Еще два крюка взлетели на стену со звоном, от которого сердце Тристана сковал страх. Враг шел с юга, поднимаясь из лощины, зажатой между крутым каменным склоном и чащей.

А вот и оставшиеся силы, о которых говорил Сэв.

Значит, атака на поселок – отвлекающий маневр, призванный разделить силы обитателей крепости, убрать стражников из крепости, оставив неопытных наездников и их фениксов без защиты. Солдатам уже удалось разделить Укротителей на три безобидные группы: дозорные улетели, стражники встали у ворот поселка, а остальные собрались в крепости.

Проглотив кислый комок, вставший поперек горла, Тристан сорвал с пояса нож и кинулся к ближайшему крюку. Попытался перерезать трос, но волокна были пропитаны не то воском, не то смолой. Их не брала даже ферросская сталь.

– Зазубренное лезвие, – подсказала оказавшаяся рядом Вероника.

Тристан не сразу понял, о чем она толкует, продолжая колоть и рубить. Лезвие соскальзывало и, ударяясь о камень и металл, тупилось.

Тристан сделал глубокий вдох и крепко зажмурился. Спокойный как гора, напомнил он себе. Потом кивнул Веронике и убрал нож за пояс. Обернулся к ближайшему посыльному, что сидел, сжавшись, у подножья лестницы – маленькой девочке с большими глазами и – если Тристан вообще это заметил – воробьем в растрепанных волосах.

– Беги на кухню и попроси у Морры все зазубренные ножи, какие есть.

Девочка убежала, а на стену тем временем взлетело еще несколько крючьев. Тристан хотел было поблагодарить Веронику за то, что она сохраняет хладнокровие, тогда как он готов сорваться, но признать слабость значило бы потерпеть поражение. Поэтому он прогнал страх из головы и собрался с силами. Залез на ящик и перегнулся через стену.

Вниз, скрываясь во тьме, уходил отвесный склон: сплошь осыпающийся гравий, кривые деревца да лоза. Взбираться по такому не рискнешь, если только не знаешь заранее, что скрывается в лабиринте каменных стен. И солдаты знали это – спасибо Эллиоту.

Им было не занимать отваги, раз они решились подняться на такую высокую стену над россыпью острых камней. Впрочем, к чему сейчас восхищаться их мужеством? За стену уже зацепилось пять кошек, и в сотне футов под стеной из деревьев уже показались солдаты. Скоро они начнут восхождение на стену, а лучникам под таким углом стрелять в них бесполезно.

Камни, подумал Тристан и, когда вернулся первый посыльный, отправил другого с просьбой, чтобы им принесли все тяжелое, что найдется, – сбрасывать на головы солдатам. Девочка, которую отправляли на кухню, принесла ножи всех форм и размеров: ей помогали несколько поварят. Пока оружие раздавали защитникам на стене, Тристан ощутил, как просыпается азарт, как проясняется в голове. Он принялся выкрикивать приказы: пока кто-то резал тросы, другие разошлись по бойницам, занимая места поудобнее – чтобы стрелять из луков и скидывать на головы ничего не подозревающим солдатам камни, горшки и куски железа.

Вероника оказалась среди тех, кто работал ножом: резала трос, который первым попытался перерубить Тристан, в то время как сам он взобрался на ящик неподалеку. Прижавшись к стене, прицелился из лука. Угол для стрельбы был очень неудобный, да еще мускулы сводило, а ладони потели из-за тревоги: если Вероника не перережет трос или Тристан промахнется, то солдат, взобравшись на стену, первым делом столкнется именно с Вероникой. Она станет первой жертвой.

Сама же Вероника, казалось, забыла об опасности и неутомимо пилила трос – тот уже надрывался. Вспотев от усилий, Вероника закатала рукава не по размеру большой туники.

Тристан наконец расслышал шорох и пыхтение, снова посмотрел вниз и увидел взбирающегося по веревке солдата. За спиной у него висела секира, на поясе болтались кинжалы. Остановившись перевести дух, солдат встретился глазами с Тристаном.

Рядом раздалось победное «Ага!», а следом – громкий треск. Крюк тяжело упал на камни, и перерубленная веревка исчезла за бойницами. Солдат беззвучно полетел во тьму лощины.

Вероника и не думала останавливаться и радоваться победе. Бурно дыша, она принялась резать следующую веревку.

На другом конце стены еще один крюк упал, срезанный, во двор, и второй солдат с криком полетел вниз. Волна радости, поднявшаяся в груди Тристана, быстро опала: на каждую перебитую веревку появлялось два новых крюка.

Тристан подстрелил нескольких солдат, но этого было мало, чтобы остановить нескончаемый поток нападавших. Защитники не успевали резать тросы. Скоро захватчики влезут на стену, а лучшие воины крепости сейчас обороняют поселок.

Кошки взлетали на стену по две, по три, каждые несколько минут: солдаты искали позиции получше, уклонялись от падающих тел. Да крепость так возьмут быстрее, чем поселок, с ужасом осознал Тристан, когда снизу донеслось быстрое, в такт его сердцу, «бум-бум-бум!» вместе с треском дерева и скрипом петель.

Надо изменить стратегию, но как?

В перерывах, пока на стену не летели крючья, защитники менялись местами: те, кто рубил тросы, отдавали ножи тем, кто сбрасывал вниз камни и прочие тяжести или стрелял из лука.

Забрав у Вероники нож, Тристан заставил ее попить воды, и обдумал положение. Можно отозвать капитана Флинна, но тот и на первое сообщение не ответил: то ли слишком занят, то ли случилось страшное.

– Ты ведь знаешь, как нам быть, да? – спросила Вероника, переводя дух.

– В каком смысле?

– Ты наездник, Тристан. Так лети.

Он посмотрел сверху вниз в эти знакомые глаза, и покачал головой:

– Мне… нельзя. Нет боевого опыта. Этого от нас и добиваются: чтобы мы там и погибли.

Забрав у Вероники мех с водой, он поднес его к губам, но так и не сделал глоток.

– Тогда пусти меня, – сказала Вероника. Тристан резко обернулся, и она, поджав губы, добавила: – Я связана с фениксом. Новая самка, которую я укротила во дворе… Она была… это моя соузница.

Об этом Тристан и сам смутно догадывался, понял, еще когда Вероника спорила с сестрой у вольера, – но был так занят, что не сложил кусочки картины воедино.

Впрочем, неважно, у Вероники боевого опыта и того меньше.

– Нет. Слишком опасно.

– Знаю, но меня ты потерять можешь, а других нет.

Тристан отбросил мех с водой.

– Если ты думаешь, что я охотно пожертвую тобой только потому, что ты девчонка, – горячо прошептал он, – или потому, что ты не обученный наездник, или что ты еще там себе надумала, то ты еще безумнее своей сестры.

Вероника удивленно раскрыла рот.

Тристан бурно дышал. Хотелось орать. Хотелось швыряться предметами. Хотелось поджечь эти проклятущие тросы, по которым на стену лезли враги…

В голове что-то щелкнуло. Ну конечно, он не подумал об этом сразу, потому что старался об этом не думать вовсе. Огонь.

Схватив ближайший фонарь, Тристан вылил из него остывшее масло на веревку с крюком и велел подать факел из ближайшей жаровни. Когда же он чуть дрожащими руками поднес факел к пропитанной маслом веревке, загорелась она не сразу – да и то слабым синеватым пламенем, – и вскоре погасла. Так вот чем пропитаны тросы: той же огнеупорной смолой, которой наездники обрабатывают свои костюмы.

– Тристан, – Вероника схватила его за грудки. – Если крепость падет, мы все погибнем: слуги, селяне, наездники, фениксы. Ты позволил людям сражаться за дом, теперь дай сразиться фениксам. Ты что, не чувствуешь? – тихо спросила она под конец, глядя в сторону Гнезда.

Тристан сосредоточился и наконец тоже ощутил это: жар, волны которого долетали из скальной расселины за аркой, а следом за ними – порывы гнева и ярости. Рекс томился внизу вместе с другими, и его пламенные чувства разжигали собственные дикие эмоции Тристана. Рекс рвался в бой, а Тристан запретил ему. Приказал посадить питомцев на привязь и удерживать в Гнезде, прямо как самок в вольере.

– Ты права, – признал он, и Вероника отпустила Тристана, удивленная, что так просто удалось его убедить. – Это их дом, это их соузники, их стоит пустить в бой. К тому же, – добавил он, кивая на пропитанную смолой веревку и подавляя в себе вздымающуюся волну страха, – ничто не горит жарче фениксова пламени.

* * *

– А ты полетишь? – спросила Вероника, когда они пересекали двор.

– Нет, – ответил Тристан, пусть и хотелось обратного. Уж лучше ему быть в воздухе, чем здесь, среди пылающего огня. – Нельзя, чтобы подмастерья погибали на стенах, они – одни из лучших бойцов. К тому же фениксам безопаснее без седоков. Мы утяжеляем их, а металлические крепления в седлах бликуют. Без нас птицы летают почти незаметно и показываются, лишь когда сами того хотят. Когда воспламеняются.

Встретившись на мостовой с Андерсом, Тристан объяснил ему план и попросил передать его остальным подмастерьям. Им предстояло направлять питомцев с земли.

– А что самки? – спросила Вероника, когда Андерс умчался и Тристан снова решительным шагом направился к Гнезду.

– Если твоя соузница так рвется в бой, пусть, – ответил он, не сбавляя шага. – Как бы там ни было, клетку она покинет.

Выражение благодарности на лице Вероники было столь открытым, а глаза ее осветились так ярко, что Тристан даже смутился. Захотелось обнять ее, взъерошить волосы на голове или ткнуть кулаком в плечо… Тристан выбрал нечто среднее: взял ее за плечо и крепко сжал. Что-то пробудилось в глубине души. Он понял: Вероника – это Ник, а Ник – это Вероника. Эти двое – один человек, и от этой мысли в груди словно распутался тугой узелок.

Первым делом они направились к питомцам подмастерьев. Одни фениксы, посаженные на цепи, томились, скучившись, на самом верхнем уровне Гнезда, другие низко и скорбно выписывали круги в воздухе.

Ощутив присутствие хозяина, Рекс тут же развернулся, прерывая полет, и опустился на край каменного карниза. Веронику с Тристаном обдало жаром и искрами. Вероника отпрянула, а вот Тристан не тронулся с места – на проявления слабости времени не оставалось.

Рекс вскинулся, точно разъяренный скакун. Тогда Тристан схватил его за клюв и притянул к себе, заглянул в глаза.

«Ты нужен мне», – передал он через узы, ободряюще похлопав его по шее одной рукой, а другой снимая оковы. – «Мне жаль просить об этом, но тебе надо в бой. Вести за собой других».

Рекс грозил воспламениться прямо здесь и сейчас. Тристану захотелось отскочить в сторону, но он медлил – нельзя было подавлять чувства Рекса. Надо было, напротив, раздуть его пламя. Чтобы феникс бился отчаянно и выжил.

– Ник, остальные, – сказал Тристан, роняя оковы Рекса. – То есть Вероника.

– Ник тоже сойдет, – смущенно ответила Вероника, устремляясь мимо него к птицам. Те, увидев, что Рекса освободили, только радовались ее появлению, толкались и выстраивались в очередь вдоль узкого карниза.

Заметив краем глаза питомца Эллиота, Тристан помедлил в нерешительности.

– Йаксона лучше оставить, – сказал он, указывая на феникса в конце очереди. Тот уронил голову и двигался как-то подавленно. – Это питомец Эллиота. Не знаю… на что он годен, пока его соузник под арестом. Вдруг попробует отомстить.

Скорбно поджав губы, Вероника кивнула и продолжила освобождать фениксов от оков, тогда как Тристан объяснял Рексу план битвы. Особенно, говорил он, важно держаться подальше от вражеских лучников. Мысленно показал, в каких местах на стену лезут солдаты, отдельно напомнив, что требуется лишь поджечь веревки, а после вернуться в безопасное место. О людях позаботятся люди.

Только бы остановить атаку на стену, а там уж Тристан обдумает оборону поселка.

К тому времени, как он закончил наставлять Рекса, Вероника освободила замыкавшего очередь феникса. Другие ждали на ближайших карнизах. Подмастерья велели следовать за Рексом, вот они и не улетали, хотя им очень хотелось.

Когда последние оковы звякнули о пол, Вероника встала рядом с Тристаном, и он отпустил Рекса.

Надо быть храбрым, понимал он, ради Рекса и остальных. Надо управлять своим страхом.

Обратив мысленный взгляд внутрь себя, Тристан сосредоточился на тайнике. Последние несколько дней он почти забросил его, и это упущение давало знать о себе: страх грозил захлестнуть Тристана, хотя он и знал, что фениксы примкнут к ним в этой битве.

Вероника придвинулась бочком и вложила свою теплую ладошку в его руку. Тристан взглянул на Веронику и ощутил, как внутри растекается нечто: спокойствие, сила, которые, впрочем, принадлежали не только ему. Что бы это ни было, Тристан воспользовался этим чувством, чтобы укрепить стены мысленного тайника, запереть в нем страх.

«Я подавил тебя, – сказал он страху, – а не ты меня».

Когда последний камень лег в стену, сердце успокоилось, и Рекс глухо заворковал, поддерживая соузника.

– Спасибо, – шепнул Тристан Веронике, чувствуя, как возвращаются храбрость и уверенность.

Вероника стиснула напоследок его ладонь и отпустила. Рекс взмахнул могучими крыльями, поднимая с пола пыль и сухие листья, взлетел и опустился на платформу в виде феникса. Следом за ним взлетели и сородичи, пыша жаром – воздух дрожал вокруг осветившихся перьев. Когда все опустились на платформу, их внутреннее пламя погасло, и птицы застыли серыми статуями на фоне ночного неба.

Тристан обратился к Веронике:

– Они будут ждать сигнала. Идем.

Самки на самом дне встрепенулись. Если чувства Рекса Тристан воспринимал сильно и четко, путая порой со своими, то эмоции других фениксов казались дымом, едва уловимыми шепотками или намерениями, еще не созревшими и не осознанными.

Вероника схватилась за замок, загрохотавший о прутья решетки. Один из фениксов – должно быть, ее питомец – устремился навстречу Веронике. Слева раздался звук шагов – из тени показался Эрскен.

Вероника застыла, и тогда вперед выступил Тристан. Сейчас он был за главного, и если даже нарушал отцовские приказы, то на благо Гнезда:

– Отбой, Эрскен. Мы выпустим одну из самок.

– Всего одну? – отпустив замок, спросила Вероника.

Тристан ровно и спокойно вздохнул. Сверху доносились отголоски битвы.

– Да, Ник, всего одну. Остальные ни с кем не связаны и… – Он замер, понимая ошибку – по тому, как напряглась Вероника. Оба они обернулись к Эрскену.

– Мне что, удивляться? – спросил тот, прислонившись к решетке. – Ни разу не видел, чтобы не связанный узами феникс вел себя, как этот.

Вероника стрельнула глазами в сторону Тристана, но эту тайну предстояло открыть ей самой.

– Я не Ник, – призналась она, посмотрев в глаза Эрскену. – Меня зовут Вероника, и Ксепира – моя соузница.

Эрскен мрачно кивнул, а потом одарил ее доброй улыбкой:

– Имя что надо, королевское.

– Послушайте, – вмешался в разговор Тристан. – Сейчас мы выпустим одну самку, потому что только она связана узами. Как поведут себя остальные, мы не знаем.

– Природа велит им драться бок о бок… – задумчиво проговорил Эрскен, как бы между делом. – Ты же видел, как реагировали мальчики, когда мы изловили самок. Им это нисколечко не понравилось. И сегодня им не понравится, когда стрелы полетят в их сестер и братьев.

– Но они не поймут, что происходит. Они же не такие, как связанные. Их могут убить.

– Или… они возьмут да улетят? – вскинул брови Эрскен.

– Да, или они возьмут и улетят, – согласился Тристан, злой на себя за это допущение, будто оно – единственное, что его волнует. Впрочем, коммандер и правда разозлится, когда вернется и не застанет в Гнезде ни одной самки. Если, конечно, вообще вернется, и если Гнездо к тому времени не падет. Тристан тяжело вздохнул. – Нет соузников, которые держали бы их в узде, вот мы и заковали их в цепи. Улететь они попытаются в первую очередь.

– Ты сильно удивишься… – предупредил Эрскен, глядя на фениксов сквозь прутья решетки. Он, может, и не был связан с ними, но фениксов понимал как никто. – Их первейший инстинкт – защищать соузника, а потом – сородича. Почему, как ты думаешь, империя даже не пыталась переманить на свою сторону наездников? Когда дело доходит до настоящего сражения – не ссор из-за территории или брачных игр, – фениксы друг с другом не воюют.

– Отлично, – сказал Тристан, обходя Веронику и берясь за замок. – Пусть бьются за нас, друг за друга или вообще ни за кого, это их дело. – Он обратился к Веронике: – Их могут подстрелить, едва они вылетят за стену крепости. Твою соузницу тоже. Надеюсь, ты к этому готова.

– Я сам все сделаю, – сказал Эрскен, отпихивая его в сторону. – Возвращайтесь наверх. Когда они вылетят – сразу увидите. Вряд ли они станут сидеть тут смирно и играть, как ваши прирученные мальчики, так что будь готов отдать приказ.

Вероника медлила. Она боялась, хотела задержаться и лично выпустить питомицу.

– Хочешь – оставайся тут, но мне надо идти, – сказал ей Тристан.

Вероника помедлила еще мгновение и последовала за Тристаном на лестницу. Они бежали так, что легкие жгло. В тоннеле было прохладно и отдавало сыростью, и не было слышно звуков битвы – только их дыхание да шлепанье ног о каменный пол.

Они уже достигли верхних ступеней, когда снизу донеслись мелодичные крики. Перегнувшись через край колодца, Тристан увидел, как первой вылетает на волю питомица Вероники, а сразу за ней – другие самки. Как и предупреждал Эрскен, они не стали ждать приказа и нерешительно кружить у самого дна. Птицы огненными шарами взмыли на волю, красочно рассыпая на лету искры. Их пламя, как и перья, отдавало фиолетовым и индиго, окрашивая небо во все цвета горного заката.

«Рекс, – мысленно позвал Тристан и посмотрел на насест, где устроились самцы – распушая перья и переступая с лапы на лапу при виде взлетевших самок. – Пора».

Рекс обернулся красно-золотым огненным демоном. Пламя срывалось с его перьев с треском, подобным ударам кнута. Остальные фениксы тоже, один за другим, воспламенились – словно ряд подожженных по очереди факелов. Издав леденящий душу крик, самцы взлетели следом за самками.

В воздухе они все перемешались, создавая зрелище в тысячу раз величественнее представления на день солнцестояния, которое Тристан показывал Веронике. Это была исконная боевая магия.

Благодаря ей и рождались легенды.

Наконец огненная спираль в воздухе распалась, и фениксы устремились в бой за стену, оставляя след из искр.

Глава 39

Вероника

Война дорого обходится. Своя цена есть и у победы.

Как только они выбежали из-под арки и увидели, что творится на стене, внутри у Вероники все похолодело. Солдаты проникли в крепость, у них были секиры, самострелы и короткие мечи, клинки которых уже обагрились кровью. На мостках и под ними, на земле, лежали тела, а вдали полыхало зарево – ворота подожгли.

Только сейчас Вероника осознала, что они могут проиграть. А она еще убедила Тристана вовлечь в бой Ксепиру и прочих фениксов… Она снова может лишиться питомца – от этой мысли ноги задрожали, дыхание сделалось частым и быстрым. Вероника захлебывалась от ощущения страха – чужого и своего, который был сильнее.

В небе раздался клекот, и Вероника, задрав голову, увидела Ксепиру: та летела, оставляя за собой сверкающий фиолетовый след. К ней присоединились Рекс и остальные. Защитники ликовали, и Вероника поняла, что решение она приняла верное. Потерявшие было уверенность люди воспряли духом, а фениксы – прирожденные воины, и если кто-то мог сегодня справиться с солдатами, так это они.

Тристан с ходу включился в бой, помогая двум товарищам подмастерьям отразить нападение на часть стены. В этот миг мимо пролетели Рекс и его сородичи. Защитники салютовали неожиданному подкреплению, тогда как солдаты застыли, раскрыв рты от ужаса: то ли думали, что все фениксы улетели по ложной тревоге, то ли просто никогда не видели огненных птиц живьем.

Рекс и прочие самцы кружили над битвой, постепенно разогреваясь, а вот самки вели себя куда порывистей. К облегчению Вероники, ни один из свободных фениксов не воспользовался возможностью и не улетел. По крайней мере пока.

Первым строй нарушил Рекс: воспламенившись, он полетел к захватчикам. Пронесся вдоль стен, оставляя за собой огненный след. Солдаты с крикам пригибались – только лишь затем, чтобы свалиться за стену или получить смертельный удар клинком. Пропитанные смолой пирафлоры веревки загорелись не сразу: фениксу пришлось несколько раз коснуться их на лету крылом и хвостом, однако постепенно тросы истончались, слабели. Следом за Рексом последовали и остальные самцы: они оборачивались вокруг крепости, заключив ее в огненное кольцо, пока двор не озарился почти как днем.

Вероника переживала, не испугается ли Тристан такого сильного огня, но он целиком отдался бою. Видно, его ментальный тайник крепко держал в себе страх. Еще внутри Гнезда она ощутила, как укрепляет его стены Тристан, и некий инстинкт – или знание о том, как Вал управляла Ксепирой, – подсказывал, что она способна придать Тристану сил, помочь ему через связь. Она не знала, сработало ли, но Тристан задышал ровнее, напряжение ушло.

Вероника снова взялась за нож и, увидев последнюю целую веревку, принялась за работу. Лук и стрелы так и висели у нее за спиной, но с боевым оружием она ощущала себя притворщицей. Она тетиву-то с трудом натягивала, а в мишень попасть – не говоря уж о том, чтобы застрелить человека в пылу битвы, – и вовсе не могла. Она позволила окутать себя уверенностью Тристана: «У тебя есть другие силы, ты знаешь».

Силы рубить тросы?

Рукоять ножа скользила в потных ладонях, но Вероника как могла постаралась сосредоточиться. Если отгораживаться от эмоций других людей и животных она умела, то чувства Ксепиры сплетались с ее собственными и кружились вихрем. От боевого клича, что издала Ксепира, у Вероники саднило в горле, а от жара, испускаемого крыльями, зудела кожа.

Вероника посоветовала следовать примеру Рекса: согласилась Ксепира не сразу, но, сдавшись, стала нырять и кружиться, как он. Другие две самки, напротив, поступали как им вздумается: Ксатара яростно клекотала, бросаясь не только на захватчиков – на всех подряд. Ладно еще летящие в нее стрелы отвлекали от защитников на стене, и она пикировала на врага, когтями и клювом срывала солдат, лезущих на стену.

Ксоланте облюбовала ворота: створки горели, вверх поднимались клубы черного дыма. Почему она улетела именно туда? Может, защищала свою территорию или ее привлек огонь?

С замирающим сердцем Вероника смотрела, как Ксо пикирует. Она была меньше взрослого феникса, но это не помешало ей рассеять ряды солдат. А чем больше они пытались устранить ее, тем яростнее она атаковала. Солдаты принесли с собой сети вроде той, в которую коммандер поймал Ксепиру. При виде ненавистных металлических пут Вероника рассвирепела. Несколько раз солдаты попытались накинуть их на Ксо, но та лишь раздраженно клекотала, уворачиваясь, и шла в новую атаку.

В пламени и искрах она обрушилась на солдат и снова поднялась в воздух, глубоко вонзив когти в массивный таран. Фениксу под силу поднять тяжелый груз, но все же Ксо летела с трудом. Солдаты, орудовавшие тараном, какое-то время цеплялись за него, потом спрыгнули и похватались за луки и копья. Бросили сеть и промахнулись на какие-то дюймы – та не зацепилась за феникса, а увлекла таран.

По спине Вероники пробежала волна ужаса. Она попыталась при помощи магии предупредить Ксо, но их разделяло слишком большое расстояние, к тому же кругом творилось слишком много всего, не позволяя установить хоть какую-то связь. Веронике пришлось смотреть, как Ксо, мощно работая огромными крыльями, медленно поднимается над отрядом солдат у ворот и как те пытаются утянуть ее с тараном обратно.

Из-под крыльев Ксо вырывалось пламя, становясь все сильнее и жарче; оперение заискрилось, а потом взорвалось факелом – над травянистой поляной пронеслись волны жара. Феникс горел вместе с деревянным тараном. Издав победный клекот, Ксо уронила на солдат полыхающее осадное орудие и раскинула крылья, готовясь улететь. Тяжесть тарана ее больше не сдерживала.

Вероника облегченно вздохнула… но, как оказалось, слишком рано.

Один из лучников прицелился и выстрелил, попав Ксо в грудь. Она заверещала, и ее полный боли крик заставил всех в крепости обернуться.

Ксо молотила крыльями в воздухе и пыталась улететь, но она оставалась уязвимой: стоило первой стреле у нее в груди загореться, как за ней последовало еще три. Две вонзились в бок и одна в левое крыло.

Внутренний огонь верещавшего феникса замерцал. Ксо тяжело работала здоровым крылом, пытаясь удержаться в воздухе, но у нее не получалось: она заваливалась на бок, и искры, слетавшие с ее тела, обернулись пеплом, когда она рухнула на крыши тихого поселка. Ксо скрылась из виду, но где-то в глубине души, благодаря магическому дару, Вероника знала, что феникс погиб. У нее не было соузника, который нашел бы тело и возложил его на погребальный костер. Не будет ли слишком поздно к тому времени, как кто-то из защитников – если хоть один уцелеет – отыщет Ксо? Или она предпочтет вовсе не воскресать, позволив своему пламени обернуться дымом, телу – прахом, а духу наконец обрести свободу?

Так не должно было случиться. Фениксы – магические создания, бессмертные… если им не отрубить голову. Их нельзя держать в цепях, в клетках. Не имперским солдатам стрелять в них из луков. Ксо отважно сражалась за наездников – лишь затем, чтобы у нее отобрали краткий миг победы, а огонь ее жизни погасили.

Ночь пронзил яростный клекот, и Ксатару внезапно охватило дикое пламя. Она спикировала на деревья, что росли на склоне горы, и мгновением позже взлетела обратно, удерживая в когтях двоих солдат. Поднявшись на головокружительную высоту, она отпустила их – объятые пламенем, они с криками рухнули вниз. Но Ксатара на этом не остановилась.

С воплем она пролетела вдоль края крепости, оставляя позади полыхающее оружие, веревки и людей. Сияя ярче солнца – Вероника даже прикрыла глаза руками, – Ксатара взлетала все выше и выше, прочь от замка. Куда же она? Вскоре она превратилась в точку на небе.

Глядя, как провожают ее взглядом защитники крепости, Вероника ощутила их угасающий боевой дух. Два феникса потеряны, остальные глухо и скорбно поют, в их голосах – грусть и отчаяние. Один из самцов оставил битву и воспарил над деревней, уныло закручивая спираль. Вероника поняла, что не знает, которая из самок отложила яйцо в вольере, но, наверное, это была Ксо, а скорбящий феникс – ее сын.

Вероника отвернулась. Принялась лихорадочно соображать: что теперь?

Снова вспомнились слова Тристана: «У тебя есть другие силы, ты знаешь».

Какие же? Чем поможет сильный анимаг, когда крепость в осаде?

И тут, словно отвечая на вопрос, в памяти всплыли другие слова Тристана: «Если уж фениксы решили биться… может, и остальные звери захотят?».

Сердце заколотилось в груди. Вероника быстро обернулась и позвала:

– Тристан!

Побежала к нему. Он в это время помогал Ронину вытряхивать из бочки камни и прочий мусор – прямо на головы лезущим вверх солдатам. Тяжело дыша, он оставил товарища завершать работу, а сам подошел к Веронике.

– Мы потеряли обеих, – сказал он, запуская грязную руку в волосы, оставляя на лбу разводы крови и копоти. В глазах у него горел дикий огонь, а руки дрожали не то от страха, не то от возбуждения.

– Знаю, – ответила Вероника, и тут над звуками сражения раздался оглушительный треск: часть ворот рухнула, взметнув облако дыма, и единственное, что теперь сдерживало солдат, было пламя да защитники, стреляющие в проем из луков и мечущие туда копья. Ворота обвалятся полностью – это был лишь вопрос времени.

– Тристан, – напомнила о себе Вероника. – У меня есть мысль, только… безрассудная.

Знакомая фраза заставила его сосредоточиться. Теперь он слушал ее внимательно.

– Ты говорил, что моя самая большая сила – в магии, – продолжала она торопливо, а мимо носились люди: пользуясь перерывом, пока замерла атака, они спешили сменить позиции и пополнить запасы. – Но она не только у меня – она у всех. В крепости полно анимагов, да и животных тоже. Если уж фениксы решили биться… может, и остальные звери захотят?

Тристан понял, к чему она ведет, и глаза у него заблестели. Не все обитатели Гнезда анимаги, но большинство этим даром владеют. И если они объединятся с младшими обитателями крепости: от мелких мышей и голубей до могучего Вихря…

– Вместе, – добавила Вероника, – нас больше, чем солдат.

Тристан кивал и кивал, с каждым разом все решительней. И вот наконец он чуть заметно улыбнулся:

– Давай.

Обернувшись в сторону двора, он сложил ладони рупором и как можно властнее попросил внимания. Через считаные мгновения на стену взлетят очередные крюки, и новая волна солдат попытается пробраться в крепость. Фениксы замедлили захватчиков, но с каждым заходом они воспламенялись все медленней, к тому же они потеряли двоих, и силы были на исходе.

– Защитники, – обратился к своим людям Тристан, оглядел их, покрытых кровью и потом, находящихся на грани отчаяния. Звуки битвы у ворот звучали странно на фоне тишины, окутавшей крепость, и в то же время все понимали, что это – затишье перед бурей. – Мы перепробовали всякое оружие и тактику, кроме одной. Кто мы с вами? Солдаты, ремесленники и повара, а прочие – подмастерья наездников и конюхи. – Взгляд его золотисто-карих глаз коснулся Вероники, и он продолжил: – Но эти деления условны, ведь все мы – частички целого. Мы анимаги, и откуда бы мы ни происходили, мы едины, и объединяет нас это место, наш дом. А еще нас роднят способности. Сегодня я просил фениксов примкнуть к нам в битве, и они бьются на нашей стороне. Попросим же и остальных обитателей крепости помочь – вдруг они согласятся?

Над двором, словно подгоняемые ветром листья, пронеслись шепотки. Вероника закрыла глаза и, ослабив защиту, расширила сознание. Вот оно: защитники сбиты с толку и не уверены, а вот животные услышали призыв Тристана, ощутили его намерения и усилившееся магическое влияние – и отвечали.

– Мы не станем принуждать их, – твердо предупредил Тристан, – но если они решат нам помогать, мы направим их и объясним, в чем для них опасность. Как и в повседневной жизни, животные сделают нас сильнее: от фениксов до почтовых голубей, от боевых скакунов до гончих – помощь любого, даже малого союзника, пригодится.

Вероника огляделась: многие животные испугались, они предпочли бы спрятаться среди стропил, в темноте, в тихих подвалах, а вот другие… Мало-помалу они выходили, протискиваясь под ногами, садясь на плечи или карнизы. Услышав со стороны конюшен ритмичные удары, Вероника нащупала знакомое упрямое сознание Вихря. Он вот-вот готовился выломать калитку стойла, раз никто не спешил его выпустить.

Подавленное настроение, которое еще недавно царило в крепости, переменилось… Люди не то чтобы ощутили надежду, но и отчаяния они больше не испытывали. А это уже кое-что.

– Если объединимся, – произнес Тристан, – то покажем имперским солдатам, на что мы способны.

Едва он закончил речь, как о стену ударился и заскрежетал очередной крюк. Миг – и защитники встрепенулись. Вероника побежала вниз по ближайшей лестнице, чуть не спотыкаясь о кошек и собак, бежавших навстречу. Ворвавшись в конюшни, она принялась отпирать все стойла подряд; воздух кишел голубями и воробьями.

Выйдя наружу, Вероника увидела, как ее очередной безрассудный план претворяется в жизнь. Она, как могла, помогала, рассылая стаи птиц налево и своры собак направо. Она уже готовилась попотеть, но животные сами рвались в бой.

Голуби выцарапывали глаза лезущим на стены солдатам, а соколы с клекотом пикировали, разрывая клювами и когтями плоть.

Веревки – и ничего еще не подозревающих солдат, которые только перелезли стену, – резали уже не усталые селяне с зазубренными кухонными ножами, а драли когтями кошки. Волна собак и коней понеслась через потайную дверь позади стойла в поселок.

Вероника взобралась на стену – и вовремя, потому что увидела, как какой-то солдат решил попытать счастья и сунулся в прореху в воротах… и на него, сбив с ног, накинулась огромная гончая.

Ламы несли припасы и оружие, а кони тащили тяжелые балки и телеги, с помощью которых стали укреплять баррикаду под воротами. Даже Воробейка рубила трос с крюком, а Чирик рядом клевал и тянул распустившиеся волокна.

Сердце исполнилось победного ликования. Драться бок о бок с друзьями-животными было жутко, но казалось правильным. Они – прирожденные союзники анимагов, и, как и сказал Тристан, вместе люди и звери сильнее. Пусть империя думает, что анимаги без Укротителей слабы и беззащитны, но они покажут, как опасно их племя.

Глава 40

Вероника

Я думала, что потеряла сестру, когда шальная стрела пронзила ей грудь, но потеряла я ее гораздо раньше.

Как и помощь фениксов, подмога прочих животных пришлась кстати… на время. У Вероники сердце чуть не оборвалось при виде пронзенного копьем пса. Сердце сжималось всякий раз, как стрела сбивала очередного голубя. Куда бы она ни посмотрела, всюду видела окровавленные перья и шерсть; всюду лежали мертвые звери и птицы.

Фениксы по-прежнему кружили над крепостью и пикировали на солдат, но после гибели Ксо вели себя осторожнее. Даже Ксепира слегка утратила боевой запал.

Сил не хватало. Защитники сделали все, чтобы продержаться, пережить штурм, но обитатели крепости – люди и звери – гибли, а помощь так и не пришла.

Когда заново сложенная баррикада у ворот рухнула, Вероника поняла, что время вышло.

Если солдаты возьмут поселок, они пройдут по нему огнем и мечом, пока не достигнут крепости. Ее стены выше и крепче, но ворота не укреплены, к тому же для защиты не хватит людей.

Если солдаты войдут в поселок – считай, все потеряно. Можно было бы послать туда больше фениксов на подмогу, но они и так уже потеряли двоих, ни один из которых не был связан узами. А если погибнет кто-то из питомцев подмастерьев? Какая будет потеря! Если Тристан и отправит кого, так это Рекса. Не станет обрекать на роковую участь другого. Возьмет на себя это бремя.

Вероника отыскала его взглядом, и худшие опасения подтвердились: Тристан подзывал Рекса, но когда тот на середине круга развернулся, хозяин не отправил его защищать ворота. Феникс полетел к Тристану.

«Хочет полететь туда верхом на питомце, – догадалась Вероника, и ее охватил ужас. – Хочет сражаться вместе с ним и, может, даже умереть».

Вероника медленно, словно шагая в воде, пошла через толпу. Она еще сама не знала, что скажет, и попытается ли остановить Тристана, но она должна была поговорить с ним.

Заметив ее, он с мрачным видом обернулся. Разделенные мертвыми телами и горящими веревками, они посмотрели друг другу в глаза.

Лицо Тристана вдруг исказилось гримасой боли и, схватившись за руку, он упал. Вероника подбежала к нему, расталкивая людей, опустилась на колени и поискала стрелу… вот только ее не было. Где-то наверху заклекотал Рекс, Вероника обернулась – и увидела ту самую стрелу, которая торчала из-под левого крыла. Рекс неуклюже опустился во двор.

Вероника помогла Тристану подняться. Он стряхнул призрачное ощущение боли, пришедшее через узы. Рекс тем временем, похоже, пытался добраться до Гнезда, но лететь так далеко уже не мог.

– Эрскен! – срывая голос, закричал Тристан и устремился вместе с Вероникой к Рексу. Вряд ли с такого расстояния Эрскен услышал бы их, но тут из ниоткуда появилась маленькая фигурка – Воробейка пронеслась мимо, в сторону Гнезда, и скрылась в арке.

Рекс вертел головой, но Тристан схватил его за шею и попытался успокоить, а Вероника присмотрелась к ране. Стрела пробила мышцы и сухожилие, обездвижив крыло. Феникс исцелится быстрее любого другого животного, но прямо сейчас ему не взлететь.

Эрскен, семеня, вышел из-под арки. Подойдя, он бухнул на землю тяжелую сумку. Внутри зазвенели склянки и врачебные инструменты. Тристан, крепко держа питомца, следил за ним лихорадочно блестящими глазами. Двигаясь умело и быстро, Эрскен осмотрел рану Рекса. Воробейка оставалась за пределами их круга, но Эрскен подозвал ее и велел подавать вещи из сумки: дрожащими руками девочка перебирала пузырьки и горшочки, но Чирик был рядом и подсказывал, что именно брать.

– Поправится парень, – сказал Эрскен, отходя от Рекса и вытирая с рук дымящуюся кровь, от которой на пальцах оставались красные ожоги. – От раны и следа не останется, но сегодня Рекс уже не полетит.

Тристан не ответил, и Вероника, не в силах побороть себя, ощутила исходящие от него волны эмоций: головокружение, онемение. Без феникса он был потерян… как и ворота.

Ксепира мысленно окликнула Веронику, и та, задрав голову, увидела, как ее питомица нарезает круги над крепостью. Ксепира, с которой она так недавно воссоединилась. Ксепира, слишком юная, чтобы на ней летать, но не по возрасту крупная.

– Тристан, – позвала Вероника и подошла ближе, чуть развернула его к себе, чтобы не видел, как Эрскен возится с раной Рекса. Хотя он все равно, наверное, ощущал боль питомца. – Нет времени задерживаться тут. Рекс не поможет, зато это по силам Ксепире. Нам надо к воротам.

Вероника впервые с тех пор, как они вступили в бой, присмотрелась к нему: губа разбита, на щеке огромный синяк. Туника разодрана и в крови. Тристан слабо покачал головой и, убрав со лба мокрые от пота волосы, посмотрел по сторонам – словно искал иное решение.

Ксепира тем временем все настойчивее стучалась к ней в разум, и через мгновение Вероника увидела все ее глазами. Создала зеркало.

Огонь. Кровь. Вероника потерялась в сложном разуме питомицы и сверхъестественных ощущениях, но Ксепира направила ее сознание к воротам.

Под ударом солдатской секиры упал последний кусок горящего дерева, который некогда был створкой. Защитники и захватчики сошлась над грудой тел и оружия. В воздухе плотными клубами висел дым, свистели стрелы.

«Пора», – сказала мысленно Ксепира.

– Пора! – ахнув, повторила вслух Вероника и вернулась в свое тело, но Тристан снова замотал головой:

– Я же говорил, твоей жизнью я жертвовать не собираюсь. Ты же ни разу еще не летала на Ксепире. Пусть летит подмастерье. Я отправлю…

– Ворота пали, времени нет, – в отчаянии сказала Вероника и призвала Ксепиру, чтобы та приземлилась во дворе рядом с ней. Рекс издал тоскливое воркование, а Ксепира – ободряющий вой. Остальные три феникса все еще сражались: парили в вышине и пикировали на врага, – их соузники не смели отвлечься.

– Ты прав, – согласилась Вероника. – У меня опыта нет, зато есть у тебя. Идем.

– Вероника… – в отчаянии проговорил Тристан, взглянув на Ксепиру. Где-то в дальнем уголке его разума разгорелся страх перед огнем. Он только и ждал, чтобы его выпустили на волю, но Тристан поспешил задавить его.

– Либо вместе, либо я одна, – в голосе Вероники звенел металл. Империя и так забрала у нее родителей и бабушку. Больше она им ничего не отдаст. – Нельзя пускать солдат в поселок.

– У нас даже седла нет, – пожаловался Тристан, но его слова потонули в громком хлопке. Это Воробейка, чуть задыхаясь, уронила на землю рядом с ними странного вида седло. Снабженное дополнительными ремешками и пряжками, оно предназначалось не для езды на коне, но для полетов на фениксе. Пока Вероника с Тристаном удивленно таращились на нее, Эрскен произнес:

– Нет времени на споры. Решайте уже и за дело, – похлопав Воробейку по плечу, он снова занялся Рексом. Слепая девочка просияла от гордости и подала ему бинты. Сёдла хранились где-то поблизости, и Эрскен, должно быть, велел ей принести одно, пока Тристан с Вероникой препирались.

Тристан еще долю секунды колебался, а потом…

– Отлично, – сказал он, подбирая седло.

Направляясь к Ксепире, он взглянул на Веронику, и она поспешила объяснить питомице, что происходит, чтобы Ксепира позволила Тристану оседлать себя. От мысли о полете с наездниками Ксепира испытала восторг и, несмотря на небольшой страх перед Тристаном, по ее телу пробежала волна пламени.

«Ему надо лететь, – успокоила ее Вероника. – Мне нужна его помощь. Нам обоим нужна».

Когда Ксепиру оседлали, в ней словно проснулся некий древний инстинкт, или же она просто брала пример с других фениксов: поджав лапы, птица припала к земле. Под скорбным взглядом Рекса Тристан расположился в седле. Вероника передала ему свои лук и стрелы. Тристан убрал их за спину и помог ей забраться на феникса, посадив перед собой.

– Будешь управлять, – пробормотал он ей на ухо. В одноместном седле пришлось тесновато, а когда его дыхание коснулось кожи Вероники, у нее по спине побежали мурашки. Тристан стал показывать, куда ставить ноги и за что держаться, но Вероника была сама не своя от того, как он прижимался к ней, как стиснул ее бедра своими. Ладно еще управлять она будет в основном через узы с Ксепирой. – Нас обоих она долго нести не сможет. Но если доберемся то ворот, она будет отвлекать врагов огнем, а мы тем временем укрепим защиту.

– С тобой ничего не случится? – спросила Вероника, когда Ксепира выпрямилась и встряхнула крыльями. Выдерживать предстоит не только ее пламя: ворота полыхали. И наездники несли свое адское пламя в самое сердце другого огня.

– Не должно.

Ксепира подпрыгнула и взмахнула крыльями – Вероника чуть не выпала, но вовремя схватилась за луку седла и уперла ноги в стремена, как учил Тристан. А он крепко ухватил ее поперек талии.

Еще несколько взмахов крыльями, и вот они уже над храмом, летят обратно в гущу сражения.

Мир внизу сжался, а небо превратилось в бескрайнее черное море, грозящее поглотить их. Ночь дышала кусачим холодным ветром и нежно целовала светом звезд.

Вероника ахнула: в ней снова отразилась суть Ксепиры, но уже телесная. Сердце грохотало, желудок сжался, каждый дюйм кожи покалывало. С детства она мечтала об этом моменте, но даже представить не могла, что впервые полетит на фениксе посреди пламенного сражения, когда биться будет за собственную жизнь.

Ксепира поднялась даже выше других фениксов, а звуки битвы почти потонули в свисте ветра и шорохе крыльев.

Когда они уже подлетали к обрушенным воротам, Ксепира стала разогреваться. Тристан заерзал, его потная грудь липла к мокрой спине Вероники, и она понимала, что долго он на ее раскаляющейся питомице не выдержит.

За несколько минувших мгновений ворота развалили еще больше: от створок осталась почерневшая рама, через бочки и прочий мусор лезли солдаты, а защищала проем всего горстка бойцов.

Тристан попросил Веронику, чтобы Ксепира летела ровнее, а потом у нее рядом с ухом что-то мягко щелкнуло – в сердце солдата, пытавшегося перебраться через баррикаду, вонзилась стрела. Тристан успел выпустить еще две, но тут солдаты догадались, откуда в них стреляют, и сами принялись целить в небо. Вероника не стала дожидаться, пока Тристан попросит ее подняться выше, подальше от вражеских стрел.

Получился неплохой отвлекающий маневр: солдаты забыли про защитников, и те успели перестроиться. Когда захватчики сделали то же – отошли к дальнему краю плато, – Вероника даже решила, что они отступают. Но Ксепира пошла на следующий заход, и она увидела, что на плато высыпало подкрепление – точно волна муравьев из разоренного муравейника. В животе у Вероники образовался колодец отчаяния.

– Аксура, спаси нас, – прошептал Тристан.

Вероника направила Ксепиру к поселку. Пролетела на бреющем крыле над строем солдат, и те бросились врассыпную. Приземлилась у разрушенных ворот. Времени было в обрез – враги уже собирались для очередной попытки.

Тристан соскочил со спины Ксепиры, и Вероника спустилась следом. Благодарно похлопала питомицу по шее, но не стала говорить, что делать дальше – питомица знала сама. Казалось, в битве их узы обострились, точно клинок крепкого оружия, каким они и были.

Тристан уже протянул Веронике лук и колчан со стрелами, но она покачала головой – Тристан стрелял лучше.

Когда из тени, перезаряжая самострелы и занимая новые позиции, вышли последние защитники, Вероника отправилась искать стрелы. Капитан Флинн сидел у телеги, привалившись к колесу и прижимая к ране пропитанную кровью тряпку. Кругом лежало еще больше тел – не то раненых, не то мертвых. Стараясь не смотреть на лица и раны, Вероника принялась собирать с земли и из завалов стрелы. Трава, постройки и тела горели, и в небо поднимались клубы дыма, от которого слезились глаза и першило в горле.

С тяжелым сердцем она вернулась к Тристану и сунула ему в колчан найденные стрелы. Наверное, умереть в бою, – не худший способ покинуть этот мир. Она наконец стала наездницей, пусть и ненадолго; да и Ксепира сможет потом улететь или погибнуть свободной, а это лучше, чем лишиться головы в клетке. Может, и Вал бежала через подземный тоннель, о котором твердила, и станет потом наездницей-одиночкой? Не стоит ли связаться с ней при помощи тенемагии? Вот только с чего начать?.. Или как попрощаться? Ксепира с воплем, от которого кровь застыла в жилах, пронеслась сквозь строй солдат, выжигая в нем брешь. Вероника и прочие уцелевшие защитники вскинули оружие, глядя, как мечутся в беспорядке враги.

Когда возводили поселковую стену, то не думали о стратегии обороны, поэтому для Тристана и прочих нашлось мало пригодных для стрельбы мест. Вероника огляделась и заметила сломанную тележку, оторвала от нее широкую доску.

Отнесла ее Тристану, показав, как можно использовать вместо щита. Полностью они бы за ним не спрятались, но Вероника могла менять угол наклона и высоту, чтобы Тристан не стал легкой мишенью.

Когда первая стрела пробила доску, у Вероники от силы удара даже заболели суставы.

Бескрайнее удивление на лице Тристан сменилось облегчением, стоило ему увидеть, что стрела не прошла навылет. Они с Вероникой переглянулись, и она кивнула: справлюсь, мол.

Тристан выпустил еще несколько стрел, пока она ловила щитом вражеские.

И хотя от каждого удара выкручивало руки и звенело в ушах, Вероника постепенно вошла в какой-то свой ритм. Они с Тристаном стали едины, предугадывая следующее движение и мысль друг друга.

Тристан находил цель, Вероника перемещалась, закрывая его, и он спускал тетиву.

Цель. Щит. Выстрел.

Цель. Щит. Выстрел.

Вероника не сразу поняла, что действуют они так слаженно потому, что канал связи между ними снова открыт широко, а их умы и тела работают как одно целое. Оба замечали цель, вместе двигались – и вместе же выпускали стрелу.

Однако на сей раз она не выпала из ритма, не лишилась чувств, но приняла этот союз. Видела битву глазами Тристана, хоть и сжималась за самодельным щитом, а потому знала, что потребуется Тристану, еще прежде него самого.

В какой-то момент Тристан увидел вдалеке солдата и уже прицелился в него… не видя другого, который перелез через баррикаду и готовился напасть. Тогда прицел за него перевела Вероника. В долю секунды привалилась к Тристану и отвела его руку в сторону – уже когда он готов был спустить тетиву.

Стрела попала точно в цель – прямо в сердце солдату на баррикаде.

Тристан моргнул и уставился на Веронику, а у нее возникло неестественное ощущение, будто она одновременно и видит эмоции на его лице, и переживает их. Удивление, смущение и, наконец, жгучую волну благодарности. Набрав полную грудь воздуха, он удивленно и восторженно рассмеялся.

Связь наконец прервалась, но Тристан этого не почувствовал. Для него все это было стечением обстоятельств: рука Аниянкэ или же просто удача, дар Тэйке, – а вот Вероника видела в этом нечто большее. Для нее это была возможность.

Пока Тристан стрелял из лука, она подивилась тому, как еще можно использовать тенемагию.

Но как бы отчаянно они ни бились, солдаты не прорвались через хлипкую баррикаду лишь по одной причине: Ксепира то и дело проносилась над взрытым и усеянным телами полем. Всякий раз, как она пролетала мимо, Вероника, затаив дыхание, ждала, что вот теперь в нее попадут из лука, вот теперь ее убьют.

Когда сквозь завесу дыма пробился серый свет утренних сумерек, мир стал напоминать сон: звуки и цвета сделались какими-то приглушенными.

Ксепира все реже нападала на солдат. Чувствовалось, что она устает, и враг воспользовался этим: она пролетела над полем и начала подниматься по дуге в небо, и в это время они поспешили в атаку.

Сквозь испещренную хлопьями пепла дымку на них неслась толпа врагов. Вероника и остальные приготовились встретить удар, понимая: на этот раз солдаты прорвутся. Их было слишком много, да и момент они подгадали.

Отбросив доску, Вероника подобрала с земли брошенное кем-то копье. То же сделал и Тристан: отбросив лук, подобрал вражескую секиру. Их с Вероникой взгляды встретились.

Между ними снова наладилась связь, и чувства Тристана потекли пульсирующим потоком. Она стала ему другом, товарищем, равной ему. Ее желание, несбыточная мечта осуществилась.

А он не хотел видеть ее смерть и потому ринулся вперед – в дым, навстречу солдатам.

Навстречу смерти.

Вероника открыла рот, пытаясь дотянуться до него душой и телом, но те же инстинкты, что мгновения назад спасали Тристану жизнь, от страха ослабли. Вероника двигалась слишком медленно: рука ее схватила воздух, а разум уцепился за ускользающие лоскуты его сознания. Миг – и Тристана нет, а она смотрит ему в спину.

Вероника хотела уже бежать за ним, но тут кто-то врезался в нее сбоку. Отпихнув ее в сторону, к воротам летел Вихрь. Кто-то – не то Джана, не то просто конюх – облачил его в полную броню. Пластины стали и кожа отражали тусклый свет. Солдаты застыли, и Тристан, смущенный их испугом, обернулся – как раз вовремя, увидел, как Вихрь смял на бегу с полдесятка захватчиков. Конь принялся обегать его плотным кругом, защищая со всех сторон, а Тристан только и мог, что стоять и смотреть на него, едва не выронив секиру.

Вихрь кружил, успев затоптать еще несколько солдат, а потом замедлился, давая Тристану вскочить в седло.

И вот когда он уже нес седока назад к воротам, запел рог.

Прозвучал он тихо, и Вероника решила, будто ей показалось. Все кругом замедлились, затем остановились – даже солдаты прислушались. А пение рога разнеслось над вершиной горы во второй, третий, четвертый раз.

Ксепира в небе издала протяжный чистый крик – призыв.

Секунда тишины – и вот издалека раздался тихий ответ. Звучали в нем не тревога или страх… То было приветствие.

Остальные кружившие над крепостью фениксы вторили Ксепире, и вскоре уже воздух наполнился пением волшебных птиц.

Тристан изогнулся в седле, присматриваясь к горизонту: вдали облака окрасились розовым и пурпуром в преддверии рассвета, а совсем близко на их фоне виднелись дрожащие точки, с десяток – они приближались, оставляя за собой сверкающие огненные следы. Тристан издал громкий радостный крик.

Наездники вернулись.

* * *

Больше всех из яростных и грозных первых наездниц любили Нефиру и Каллисту.

Отважные! Величественные! В полете они держались вместе, точно крылья одной птицы, и бились, точно две руки одного воина.

Безупречен и прочен был их союз, они сделались единым существом, одним человеком, навеки связанным.

«Два крыла одной птицы», песнь в исполнении Мелларка Барда, ок. 116 г.п.и.

Глава 41

Вероника

Крови было море… Моя стрела – и почему это была моя стрела? Агония сожаления, скорбь одиночества. Я отдалась боли, и она поглотила меня.

К тому времени, как наездники достигли крепости, солдаты разбежались. Те же, кто не успел, пали от рук воспрявших духом защитников – при виде вернувшихся сияющих воинов они с новыми силами кинулись на врага.

Лицо Тристана осветилось, когда он увидел среди вернувшихся отца: в грязи, крови, но живой, он вел своих людей безупречно и четко. Вернулись, кажется, все, хотя присмотреться Вероника не успевала. Дозоры разделились: один защищал стену, второй преследовал солдат, бежавших вниз по склону.

К тому времени, как над далекими пиками наконец показалось солнце, был оборван последний трос и убит последний солдат. Вероника огляделась: ошеломленная, она не верила, что они победили.

В ушах слегка звенело: крики и лязг сменились низкими голосами и громким топотом. Стражники и селяне осматривали поле битвы, подмастерья отзывали фениксов из крепости – обратно в Гнездо. Веронике же хватило заглянуть Тристану в глаза, чтобы понять: ему надо задержаться и переговорить с отцом.

– Гляну, как там Рекс, – сказала она, не давая ему задать вопрос, а в небе у них над головами пронесся поток алых перьев, среди которых мелькнули пурпурные. Ксепира.

Тристан как-то странно взглянул на нее, и не успела она ничего сообразить, как он сгреб ее в медвежьи объятия. Обнимал он ее на сей раз иначе, не как тогда, на полосе препятствий, вдохновленный успехом. Сейчас он дрожал и словно бы цеплялся за нее, готовый рухнуть на месте.

И если первые объятия показались Веронике глотком холодной воды в жаркий день, то эти больше напоминали спасительный ливень посреди пожара.

От Тристана пахло потом и дымом, зато он был цел и невредим. Живой. Каким-то образом они выжили. Тристан, дрожа, вздохнул, прижав ее к груди, и наконец отпустил. Отошел на шаг и, кивнув в знак благодарности, смешался с толпой.

Провожая его взглядом, Вероника ощутила, как поднимается в душе буря эмоций. Теперь, когда бой окончен, придется иметь дело с последствиями: предательство Вал – как оно на ней скажется? Как станет к ней относиться Тристан? Откроет ее тайну отцу или сохранит? Да и важно ли это теперь? Вероника же на глазах у всей крепости управляла самкой феникса – кто-то да захочет узнать, кто она такая.

По пути к Гнезду Вероника оглядывала погром: всюду боль, кто-то шел сам, кого-то несли – как людей, так и животных. Оказалось, что феникс, скорбевший о Ксо, – ее сын, – принадлежал Летаму, и тот до сих пор не сумел вернуть его.

Вероника облегченно вошла под сень Гнезда, где стояли ящики с бинтами, еда и бочки с водой для возвращающихся фениксов и их соузников.

Их ждал Эрскен и вместе с ним – Воробейка.

Девочка рыдала.

В сложенных чашечкой ладонях она держала Чирика: его мягкие коричневые перышки пятнала кровь. Неподвижный, он поджал лапки к застывшему круглому тельцу. Зрелище напомнило Веронике, как она сама лишилась Ксепиры, а пульсирующие волны опустошенности, исходящие от Воробейки, смешивались с ее собственными болезненными воспоминаниями.

Эрскен посмотрел на нее большими нежными глазами, но девочка уткнулась в павшего друга. Она не видела его, но ее поза и слезы говорили сами за себя.

Скорбь Воробейки напоминала тихую бурю, но когда Эрскен попытался забрать мертвую птичку, она чуть не набросилась на него.

Вероника поспешила вмешаться: ободряюще похлопав Эрскена по руке, взяла Воробейку за плечо и отвела к ящику, где они и присели.

– Воробейка, это я, – шепнула Вероника. – Помнишь? Это…

– Вероника? – вскинула голову Воробейка.

– Да, – стараясь говорить шепотом, ответила Вероника, хотя их разговора никто не мог слышать. – Да, это я.

Воробейка наклонила голову вбок и громко шмыгнула носом:

– Не слышала тебя. Больше не носишь цацки и бусины, не гремишь. – Вероника провела рукой по замызганным и «притихшим» волосам. – И больше нет Чирика, я не… не…

Ее голос задрожал, и она снова сморщилась, когда свежие слезы потекли по грязным щекам.

У Вероники самой поплыло перед глазами, но она сморгнула слезы и обняла Воробейку за плечи, прижала к себе.

– Знаю, – тихо проговорила она. – Очень, очень тебе соболезную.

Вероника никак не могла отделаться от чувства вины: это ведь она придумала выпустить зверей и птиц в бой. Это из-за нее Чирик погиб.

Она вспомнила, как первый раз увидела мертвое животное: мышку, что последовала за ней по оживленной улице Аура-Новы, затоптали. Вероника винила себя, но майора и слышать ничего не хотела.

– Поступая так, ты у них кое-что отнимаешь, – сказала она строго, но с любовью, мудро. – Как будто бедное животное само за себя не думало. Разве ты приказала следовать за тобой? Разве ты отняла у него свободную волю?

Вероника перестала плакать и мотнула головой.

– Нет. А значит, этот малый сам за себя решил, и надо ему отдать должное.

Они завернули мышонка в самый красивый платок, какой был у Вероники, и положили в очаг – на погребальный костер истинного воина, как сказала майора. Вошла Вал и спросила, чем это они заняты, а узнав, усмехнулась и снова ушла. Однако Вероника с бабушкой скорбели, пока не прогорело последнее поленце.

Потом Вероника задумалась: как бы она себя чувствовала, если бы и правда, по примеру той же Вал, приказала зверьку следовать за ней. Такой власти она не хотела и поклялась никогда не лишать зверей свободной воли.

Нет, сказала себе Вероника и сделала глубокий вдох, пытаясь сохранить рассудочность посреди смерти и разрушения. Чирик бился потому, что любил Воробейку, как и остальные звери любили хозяев, что кормили их и заботились о них. Она не станет приписывать себе их храбрость, но воздаст им последние почести.

Их жертва помогла ей, Воробейке и всем выжившим продержаться.

– Да просто, – икнула и утерла нос тыльной стороной ладони Воробейка. – Просто у меня нет… не было друзей, кроме Чирика, на всем белом свете.

Ее маленькую фигурку сотрясали беззвучные всхлипы, и Вероника крепче обняла ее.

– Чирик был особенным другом, храбрым, как феникс, но не последним. А как же я?

Воробейка подняла на нее большие заплаканные глаза:

– Мы – друзья?

– Ну конечно, – запросто ответила Вероника, словно ни в чем так не разбиралась, как в дружбе, а первый друг не появился у нее лишь недавно. Приятно было думать, что теперь будет еще один. Вероника улыбнулась, хоть и знала, что Воробейка этого не увидит. Ну, может, хотя бы почувствует.

Девочка просияла:

– Ты Чирику очень нравилась… – как ни в чем не бывало заявила она, словно его мнения было для нее достаточно.

– Вот и славно. Мне он тоже нравился.

Заметив, как Эрскен кого-то высматривает среди фениксов, Вероника сказала, что у нее есть дело, и ушла. Воробейка же улеглась набок, прижав к груди Чирика, и, успокоившись, закрыла глаза.

Вероника отвела Эрскена в сторонку и сообщила новости о Ксо и Ксатаре.

– Ксо погибла, защищая ворота поселка. Из луков застрелили. Потом Ксатара улетела.

– А… понимаю, – угрюмо произнес Эрскен, откашлявшись. – Пошлю людей отыскать тело Ксо. Может, еще не поздно… – он умолк ненадолго. – Сожжем ее, вместе с другими павшими воинами.

Он взглянул на Воробейку, на Чирика у нее под боком, на мертвых собак, кошек и голубей, сложенных на массивном выступе в виде статуи феникса. В крепости так же складывали тела людей – павших воинов, как назвал их Эрскен. Присмотреться, поискать знакомые лица Вероника заставить себя не сумела.

Она знала, стоит быть благодарной, что лишь чудом так много защитников пережило эту ночь, когда все шансы были против них, но почему-то ощущала почти одну горечь.

И пока остальные занимались своими соузниками или помогали раненым, Вероника протолкалась через пернатую толпу к Ксепире и крепко обняла ее. Гордая за свою питомицу, она поражалась ее отваге, тому, как хорошо она влилась в стаю. Самцы присматривались к ней как к новенькой, а после сегодняшнего сражения приняли как свою. Оставалось надеяться, что и обращаться с ней будут как и с ними.

Пока Ксепира пила, Вероника взяла несколько узелков из листьев, в которые были завернуты свежие фрукты: половину оставила Ксепире, вторую отнесла Рексу – тот сидел на внешнем карнизе, подальше от суеты. Упрямый, он держался особняком, хотя выглядел сейчас таким маленьким и одиноким, покинутым.

Не успела Вероника приблизиться к нему, как над головой у нее промелькнула тень – и рядом с Рексом опустилась Ксепира.

Рекс чуть нахохлился, но Ксепира держалась от него на некотором расстоянии: покачивала головой, присматриваясь. Наверное, ощутила в нем какой-то отголосок необычной связи между Вероникой и Тристаном.

Пошуршав здоровым крылом и распушив перья, Рекс вроде как успокоился, и Ксепира приняла это как приглашение подвинуться ближе. Она что-то принесла в клюве и, оказавшись совсем близко к Рексу, опустила на пол перед ним фрукты, что оставила Вероника.

Рекс провел золотистым клювом по узелкам из листьев, раскрыл их и склевал содержимое. Вероника взглянула на собственное угощение и, поняв, что оно теперь без надобности, широко улыбнулась.

Через узы она ощущала сострадание Ксепиры, и от него сделалось тепло на душе.

«Присмотришь за ним?» – мысленно спросила она у Ксепиры, взглянув на перевязанное крыло Рекса. Тугая повязка была чистой, да и наложили-то ее затем, чтобы он лишний раз не шевелил крылом, не мешал заживлению. Скоро поправится.

Ксепира в ответ заклекотала и устроилась рядом с Рексом. Сердце Вероники налилось теплом.

Покончив с обязанностями, она сползла по стене у входа в Гнездо, рядом с еще несколькими защитниками. Она устала, измождение так глубоко поселилось внутри нее, что она и забыла, каково это – быть полной сил.

Но стоило погрузиться в зыбкий мир между сном и явью, как перед мысленным взором возникло лицо Вал. Вероника выпрямилась. Жива ли сестра? Где она сейчас?

Найти ее несложно. Вал сама показала, как это сделать. Между сестрами неразрывная связь, а значит, Вал почти нигде от Вероники не укрыться – примерно как соузнику. Со временем способность только усилилась, и Вероника не знала, давно ли между нею и Вал эта связь. Да и не важно. Далеко Вал не ушла.

«Не ступаю ли я на скользкую дорожку?» – подумала Вероника, садясь поудобнее и углубляясь в себя. Причина использовать тенемагию имелась всегда, но она больше доверяла себе и инстинктам. В битве магия хорошо послужила ей, нельзя не признать, однако сейчас Вероника хотела просто узнать, жива ли сестра.

Вероника закрыла глаза и сразу же ощутила Вал. Точнее, не саму ее, а ее присутствие, связь с ней оставляла следы, даже когда самой Вал рядом не было. Словно это окошко в разуме – часть Вал: скрытое, оно только и ждало, чтобы связать сестер.

Вероника прикоснулась к нему, поражаясь, что оно все это время было тут, назойливо напоминало о себе, а она и не понимала, что это и для чего.

Открыть канал оказалось труднее, чем с Тристаном: не владея тенемагией, он закрываться не умел. Сестрин же разум напоминал крепость.

Барьер между сестрами стоял плотный и непроницаемый, как дверь из плотнейшего металла, закрытая на засовы и забаррикадированная. За такую без ключа не проникнешь. Пытаясь взломать замок, Вероника чуть не лишилась чувств.

«Неплохо, ксе Ника, – со сдержанным удивлением произнес голос Вал. Дверь Вероника так и не открыла, зато ее попытки привлекли внимание сестры, и та заговорила с ней, словно стояла по другую сторону. – Но у тебя кишка тонка для игр с разумом».

«Где ты?» – спросила Вероника, по-прежнему не в силах проникнуть за преграду.

«За меня не волнуйся. Пока ищешь, уже уйду», – пришел ответ, и сестра попыталась разорвать связь. В отчаянии Вероника устремилась за ней изо всех сил и умудрилась застать сестру врасплох. На миг барьер ослаб, и Вероника увидела то же, что и Вал.

Видение было мимолетное, но и его хватило.

Как бы Вал к Веронике ни относилась, какую бы боль ни принесла, ночь сражения все изменила. Вероника навидалась смертей и не могла просто так отпустить сестру – по крайней мере, толком не попрощавшись.

Глазами Вал она увидела просторную комнату с низким потолком, заставленную ящиками и бочками. Кладовая. Должно быть, Вероника застала сестру в тот момент, когда та воровала припасы. Ее еще можно перехватить.

Кладовая отыскалась в нескольких уровнях под кухней, в конце каменной винтовой лестницы. Тут не было окон и царил мрак – самое то хранить еду и скоропортящиеся продукты.

Переступив порог, Вероника сразу узнала это место – она точно видела его глазами сестры.

Вот только Вал тут не было.

Вероника уже хотела уйти, когда заметила на полу следы колес – они вели в дальний конец комнаты.

Пройдя по ним, Вероника, однако, уперлась в глухую стену. Нахмурилась, но тут же вспомнила, что Вал говорила прошлым утром: «Покинем это место через подземный ход».

Так, может, это и не стена вовсе?

Вероника уперлась ладонями в холодный камень и надавила.

* * *

Тоннель был длинный и темный, никаких факелов и светильников. В стороны от него уводило несколько ответвлений – должно быть, на конюшни и даже в само Гнездо.

Вероника слепо брела вперед, напрягая все свои чувства: обычные и магические. Ближе к концу забрезжил рассеянный свет – сквозь переплетение благоухающих кустов над входом пробивалось слабое утреннее солнце. Запустив в них руку, Вероника нащупала решетку со скрытой щеколдой, отодвинула ее и открыла калитку.

Выбравшись наружу, Вероника подсунула под решетку булыжник и отпустила. Калитка почти полностью скрылась за переплетением лозы и широких зеленых листьев. Под ногами лежала твердая земля, почти камень – на такой следов от тележки и копыт не останется.

Вероника огляделась, пытаясь сориентироваться, и тут ее озарило. Развернувшись на месте, увидела Вал – та сидела на камне над входом в тоннель и целилась в нее из лука. Оружие держала крепко: руки не дрожат, поза уверенная. Неужто где-то выучилась?

– Чего тебе, Вероника? – спросила Вал, не опуская лук. – Мне засветло надо много пройти.

Вероника тяжело сглотнула. И правда, что ей нужно?

– Хотела убедиться, что ты цела.

Вал еще какое-то время держала ее на прицеле, потом фыркнула и опустила лук.

– А я-то думала, ты меня ненавидишь.

Говорила она сухо, будто шутя, но Вероника ощутила в словах сестры боль и кипящий у самой поверхности гнев.

– Это не так, Вал, – сказала она. После всего, что между ними было, ненависти она и правда не испытывала. Да и не смогла бы, наверное. Жизнь и без того многого лишила ее, так что она не стала бы добровольно отвергать последнего родственника, единственную семью, что у нее остается, кусочек детства.

Вал кивнула, теребя оперение стрелы. Она умудрилась стащить лук, полный колчан, заплечную сумку – набитую, скорей всего, крадеными припасами, – и другую, поменьше, ремень которой наискось пересекал грудь и туго впивался в ткань одежды. Что бы в ней ни лежало, оно явно было тяжелым.

Проследив за взглядом Вероники, Вал поерзала и обернулась в сторону Гнезда.

– Возвращайся, Вероника. Тебя скоро хватятся.

Вероника кивнула, но с места не сдвинулась.

– Куда направишься?

Вероника даже подумала: не поговорить ли с Тристаном, коммандером Кассианом или хотя бы с Эрскеном. Любому из них Вал могла бы оказаться ценным помощником, но Вал такое предложение отвергнет. К тому же сама идея просто ужасна.

Вероника закрыла свой разум, однако губы Вал дернулись в усмешке – как будто Вероника открыла мысли всему миру.

– Пойду, наверное, к руинам Ауры и Вечному Пламени, – сказала сестра. – Всегда хотела побывать там. Говорят, в городе обитают духи королев прошлого и всякому, кому достанет смелости, нашептывают свои истории.

В душе Вероники проснулась тоска. Она вдруг ясно осознала, что даже если Вал доберется до древнего города – а ведь путь туда очень опасен, дороги и мосты разрушились от древности, а на саму вершину подняться можно лишь верхом на фениксе, – и раскроет древние тайны, то сама Вероника об этом уже не узнает. Не станет дожидаться дома у очага, пока возвратится Вал. Их жизни больше не связаны, как прежде.

Помедлив, зная, что над ее словами Вал будет смеяться, Вероника все же сказала:

– Будь осторожна.

Вал улыбнулась. В ярком утреннем солнце ее рыжие волосы полыхали огнем.

– И не такое видала, ксе Ника. Когда-нибудь сама поймешь.

– А я хочу сейчас, – сказала Вероника и шагнула ей навстречу. Вал была из тех людей, которые никогда тебя в свою жизнь не пустят. Годами ты с ними говоришь, день за днем, живешь с ними, но до конца так и не узнае́шь. Если Вероника и правда больше не увидит сестру, то попытается узнать о ней хоть что-нибудь истинное, кроме ее черствой натуры да сердца, в котором горит черное пламя. – Расскажи.

Вал долго и пристально смотрела на нее.

– Нельзя, – решительно покачала она головой.

Вероника поникла, наткнувшись на непроницаемую стену: магическую, каменную и эмоциональную.

«Зато можно показать», – добавила Вал.

Мир вокруг Вероники исчез, стены, из-за которых она сокрушалась, стерлись полностью. Она внезапно очутилась в одном из своих снов – картина развернулась перед ней наяву.

Она сидела во главе длинного деревянного стола, утопающего в лужицах света, льющегося от масляных светильников. Напротив сидела та же девушка, что являлась ей во снах прежде. Теперь это была молодая женщина; ее глубоко посаженные глаза, окруженные тенями, смотрели настороженно.

В комнате присутствовали и другие люди, но до них Веронике во сне дела не было. Она напряженно, неотрывно смотрела на девушку, подмечая каждый ее вздох, малейшее движение. Выглядела она бледнее обычного и прижимала руку к животу, будто ее тошнило. Она то и дело бросала взгляд в угол комнаты, где у двери застыл стражник. Может, нервничала и его присутствие ободряло ее? Или же просто на глаз пыталась определить, далеко ли дверь – на случай, если придется бежать до ночной вазы.

Когда она убрала за ухо прядку волос – казалось бы, невинный жест, – от гнева кровь вскипела в жилах Вероники. Волосы были блестящие, прямые… и не заплетенные в косицы. Новая мода, догадалась Вероника, снова оглядывая собравшихся. Заметила, как разительно отличаются окружение девушки напротив и ее собственная свита.

Свита девушки носила мантии советников: провинциальных губернаторов и лордов. На груди у них были золотой нитью вышиты символы положения: весы – у министра правосудия, круги внахлест – у казначея. Еще несколько людей вроде принадлежало к военному сословию: короткие стрижки, прямая осанка и цветные ленты, обозначающие высокий ранг.

Окружение же Вероники во сне тоже занимало видные позиции, только другого рода. Все они были наездниками: в наручах и кожаных костюмах; в косах у них поблескивали обсидиановые бусы и яркие фениксовые перья.

Обе стороны еле сдерживали враждебность, и непонятно было, кто из них более грозен: и те и те имели под началом сильных опытных солдат, мужчин и женщин, однако наездники хороши верхом на фениксах, вооруженные луками и копьями. Здесь же, в затененной комнате, где подлинное оружие – воск и чернила, властвовали политики.

Сравнивая стороны в этом противостоянии, Вероника наконец поняла, где находится, и что все эти годы ей снилось: она в сердце империи, более шестнадцати лет назад, в Аура-Нове, и она – одна из двух принцесс, что боролись за трон в Войне крови.

Если девушка напротив – Ферония, окруженная членами совета, то Вероника поселилась в голове Авалькиры, сопровождаемой мятежными наездниками. Повисла гнетущая тишина: Вероника во сне перевернула перстень на пальце и припечатала им жирную каплю воска на исписанной чернилами бумаге. Ее движения были быстры, но Вероника ощутила дрожь в пальцах, когда Авалькира спешно и неуклюже подвинула документ на противоположный конец стола. Напряжение достигло пика, стоило Феронии взглянуть на советников – те кивнули – и разорвать документ надвое.

Вероника во сне вскочила на ноги, но не успела ничего сказать или сделать, как ее же советники схватили ее за руки и вывели из комнаты. Вероника последний раз обернулась посмотреть на сестру, но присутствующие закрыли ей вид.

Темные коридоры, шепот, и вот уже Вероника в опочивальне. Люди отпустили ее и, получив приказ, подкрепленный тенемагией, покинули комнату.

Стоило двери закрыться за ними, как Вероника схватила тяжелый стул и швырнула его через всю комнату. Он разбился о стену, щепа брызнула во все стороны, но Вероника не успокоилась. Разбила кувшин, разорвала надвое шелковую подушку – в воздухе подобно снежинкам закружили пушистые перья. Потом, задыхаясь, плеснула себе в лицо прохладной воды из таза.

«Значит, война», – произнес в голове у Вероники голос, но принадлежал он не ей.

Когда вода в тазу успокоилась, она взглянула на себя в отражении и увидела лицо Вал.

* * *

Мир сна сменился явью, и Вероника пошатнулась. Птицы щебетали, шелестела на ветру трава, палило солнце.

Перед ней стояла Вал – в точности как в отражении во сне, и Веронике показалось, что она видит призрак, а не живого человека из плоти и крови.

Призрак Авалькиры Эшфайр.

Глава 42

Вероника

Мое сердце разрывалось, душа истекала кровью, сама моя суть занялась огнем.

– Вал! – прокричала Вероника вслед сестре.

«Вал, Вал, Вал».

Преследуя сестру, Вероника повторяла и повторяла ее имя, вслух и мысленно. Как заклинание, способное вернуть все на место – вернуть Вал, прогнать из головы образы и привнести равновесие в ее мир.

Но к тому времени, когда Вероника забралась, наконец, на каменистый холм, Вал уже и след простыл. Куда же она пошла?

В тишине Вероника воззвала к сестре мысленно, однако ответом было молчание. Вероника крепко зажмурилась, но и это не помогло: на нее смотрела увенчанная перьями королева с лицом Вал.

Ужас, точно ползучие стебли, оплел Веронику, не давая сдвинуться с места.

Вал – Авалькира. А… Вал… Кира.

Но… как?

Авалькира Эшфайр мертва. Погибла в самом конце Войны крови… шестнадцать лет назад. Все так говорили. Авалькира сгорела: ее феникса сбили в Последнем сражении, и она сгорела в его посмертном пламени. Вот только осталась ли среди мертвых?

В памяти всплыли слова Морры: «Нужны лишь пепел да кости».

Вероника пристально смотрела на рощу деревьев, а сердце неровно билось в груди. Чувство было, что Вал за ней наблюдает, и все же Вероника никак не могла заставить себя сдвинуться с места: ни пойти за сестрой, ни позвать ее.

А если и звать, то какое имя выкрикивать?

Наконец колючее ощущение чужого взгляда пропало, и Вероника не спеша вернулась в Гнездо. Голова была как в тумане. Вероника не собиралась возвращаться на кухню, но когда выбралась из подвала, направилась именно туда. Ноги сами несли ее.

В кои-то веки тут царила тишина. Печи, освещавшие сводчатый потолок, в огне которых и готовили пищу, горели жарко, но десяток или около того помощников-поваров занимались сейчас другими делами. У Морры кипело что-то в больших чанах, на столе были разложены пучки сушеных трав и разномастные склянки.

Пахло лекарствами. Должно быть, Морра готовила лечебные отвары или снотворные зелья для раненых.

При виде Вероники Морра изможденно улыбнулась. Отложила деревянную ложку, которой помешивала варево, и, утерев руки о фартук, хромая, подошла к Веронике, тепло обняла ее.

Усадив Веронику на стул, взяла ее за плечи и внимательно осмотрела: не ранена ли.

– Цел, – сказала она наконец, обращаясь не то к себе, не то к Веронике, и оперлась о стол. – Ты будто призрака увидел… Неудивительно, это же твоя первая битва. Зато сам цел. – Она присмотрелась к лицу Вероники. – Так ведь, Ник?

А все ли с ней хорошо? Вероника сама не знала, но все равно кивнула, пытаясь придумать, что бы сказать, лишь бы успокоить кухарку.

Морра, хромая, сходила за кружкой чая для Вероники. Пах напиток сладким-сладким медом и пятнистыми травами. С каждым крохотным глоточком в голове прояснялось.

– Морра… помнишь, ты рассказывала, как искала воскрешенных после Войны крови? Что именно ты делала?

Рассказы о Милосердных не шли у Вероники из головы – она сама не понимала почему. До сих пор. Когда Морра сказала, что умела находить любого, ей это показалось неуклюжей фразой: как будто она говорила даже не о фениксах, а о людях.

Морра нахмурилась, потом подтащила стул и уселась рядом с Вероникой. Задумчиво почесала подбородок.

– Фениксы перерождаются. Это тебе известно. Но если феникс связан узами с человеком, то и человек может переродиться.

Вероника вытаращилась на Морру. Казалось бы, надо прийти в недоумение, поразиться, но после того, что показала Вал…

– Это сложная магия, – продолжала Морра, – и со времен Первых наездников такое случалось считаное число раз. Требуется уйма магической силы, узы, которые не пошатнуть ни страху, ни смерти. Но если все сделано верно, то, пав славной воинской смертью, пара возрождается из пепла.

Вероника сжимала кружку в дрожащих руках, пытаясь усвоить эту мысль. Фениксы – магические птицы, об их воскрешениях много писали – да и ее собственная соузница вернулась из мертвых. Но в то, что воскреснуть может и человек, просто не верилось.

Точнее, не верилось бы… если бы Вероника не видела подтверждение тому собственными глазами.

Странные сны ей снились всегда, но, оглядываясь назад, Вероника поняла, что грезы о двух девочках всегда были неповторимы. Прочие люди и места, что снились ей неделями, уходили потом безвозвратно, но девочки возвращались.

Вероника-то думала, что это просто упрямые воспоминания, приставшие к разуму, и возвращаются в минуты сильной усталости. Может, потому, что озадачивали ее: такие детальные и в то же время никак не связанные с ее жизнью. Ей и в голову не приходило оглянуться и поискать ответы в реальном мире.

Взглянуть на Вал, спавшую под боком.

Только сейчас до Вероники дошло, что девочки не снились ей по пути в Гнездо и пока она тренировалась с Тристаном – пусть даже ее осаждали другие, обычные сны. Зато в ночь солнцестояния, когда в крепости появилась Вал, ей приснилась смерть короля.

Вероника мысленно переворошила все навеянные тенемагией сны, какие могла припомнить, – те, в которых видела двух сестер. Из последнего видения она поняла, что это Авалькира и Ферония. Вероника видела, как они занимаются вместе, гуляют, бегают и играют. Видела, как при них на смертном одре скончался отец – в присутствии имперской знати, того же коммандера Кассиана.

И еще она видела, как все их попытки прийти к миру и согласию пропали даром, ввергнув их в Последнее сражение Войны крови. Что там Вал говорила, перед тем как оставить ее на дне Гнезда?

«Тогда, ради твоего же блага, Вероника, надеюсь, что сторону ты выбрала верную».

Стороны… Значит, так Вал все видит? Раз Вероника не с ней, то против нее? Неужели Вал до сих пор ведет Войну крови или пытается развязать новую?

Вероника заметила, как пристально смотрит на нее Морра.

– Случилось что? – хмурясь, спросила кухарка. – Дело ведь не в Тристане? Не в ком-то из наездников? Кассиан сказал, что вернулись все.

– Тристан жив. Все… – Что ж, нельзя сказать, что все хорошо, но Морра и сама уже знала. – Ничего. Я просто…

– Когда кругом столько смертей, мысли о перерождении и воскрешении сами лезут в голову, – чуть успокоившись, сказала Морра, хотя поведение Вероники тревожить ее не перестало.

Не успела она сказать еще что-то, как в комнату шумно вошли несколько человек в поисках мазей и травяного чая. Морра встала, чтобы помочь им, и Вероника тихонько улизнула из кухни.

Она предлагала помощь всем, кому могла: помощникам целительницы, заглянувшим к Морре за лекарствами, строителям и рабочим, тушившим огонь и разбиравшим завалы, а еще стражникам, вновь заступившим на посты и следившим, не приближается ли новая волна захватчиков. Впрочем, никому помощь не требовалась. Джана, с рукой на перевязи, с головы до пят покрытая пеплом и грязью, и та настаивала, что все у нее хорошо. Веронику все уговаривали прилечь, отдохнуть – пока есть время, восстановить силы.

Как будто ее мир только что не перевернулся верх дном.

Идти было некуда, делать – нечего, и Вероника решила: попытка не пытка. В бараках было тихо, слышалось только мерное сопение тех, кто все же сумел заснуть. Так даже было правильно: отправить часть людей отдыхать, чтобы потом они сменили тех, кто сейчас трудится.

Вероника легла в гамак и, медленно покачиваясь в нем, нащупала в кармане браслет из волос. Когда она достала его, что-то со звоном упало на пол и откатилось в сторону.

Вероника мягко соскочила на землю и заметила крупную золотую бусину, вплетенную в рыжую косу.

Дрожащими руками подняла с пола волосы, которые некогда принадлежали Вал. И откуда они у нее в кармане? Вероника вспомнила, как проснулась в комнате наедине с Вал – после того, как упала в обморок возле брачного вольера. Подсунуть ей косу с бусиной было несложно.

Выглядело украшение знакомо, хотя прежде Вероника к нему не присматривалась. Да, расчесывала сестру Вероника, но к украшениям сестра была особенно требовательна, сама всегда вплетала их. Вероника считала, что бусина – подделка, просто деревяшка или камень, крашенный под золото. Однако она оказалась тяжелая… да и не бусина то была вовсе, а перстень.

Плотно сжав его в кулаке, Вероника забралась обратно в гамак и, аккуратно расплетя волосы, подставила под льющийся в окошко свет.

Кольцо было толстое, хотя на палец скользнуло легко. Плоская лицевая сторона выглядела просто и без изысков: эмблема, нечто вроде герба.

Или печати.

Вероника с удивлением обнаружила, что рисунок ей знаком: окутанные пламенем распростертые крылья и буква А посередине. Печать Авалькиры Эшфайр. Вероника и прежде встречала ее: на отрезах кожи, что продавались на рынках в переулках, или на изображениях фениксов на самых задворках империи. А еще, конечно же, в своих снах.

Вероника вызвала в памяти последнее видение – то, где Авалькира поставила печать на документе, который затем ее сестра разорвала.

То ли это самое кольцо?

Сняв его с пальца, Вероника увидела гравировку на изнаночной стороне: мелкая, они почти не читалась, но все же Веронике удалось разобрать:

Авалькира Эшфайр, Увенчанная перьями. Р: 152 г.п.и. – С.: 170 г.п.и.

Даты были проставлены на имперский манер, то есть сокращение «г.п.и.» обозначало «год после основания империи». Срок – восемнадцать лет, а значит, это не годы правления и не Войны крови. Это годы жизни. Родилась в 152 г.п.и., умерла в 170 г.п.и.

Сердце забилось чаще, когда Вероника разглядела еще одну дату:

ПР: 170 г.п.и. —

ПР? Что бы это значило? Не успел вопрос оформиться в голове, а с губ уже слетел ответ:

– Перерождение, – прошептал Вероника. Морра говорила, что такое возможно, и это бы объяснило многое в поведении сестры: то, откуда она так много знает об истории и магии, оружии и военном ремесле, древнем языке и политике, равно как и ее чувство превосходства и одержимость властью.

Еще Вероника вспомнила разговор с Вал на празднике солнцестояния – когда Вероника спросила, почему Игникс, если еще жива, до сих пор не дала знать о себе: «А вдруг она боится? Вдруг мир для нее слишком сильно изменился?»

Вал – Авалькира Эшфайр. Вероника всей душой, всем сердцем чувствовала, что это правда. Это было столь же странно и чудесно, как и ее собственная связь с Ксепирой. Вот только Вал почему-то держала свое перерождение в секрете. Почему?

Впрочем, кое-кто знал о нем, поняла, садясь, Вероника. Майора. Илития Шэдоухарт служила Авалькире Эшфайр на войне и продолжила служить после ее воскрешения. Вот почему неизменно уступала старшей из сестер, позволяя злиться, буянить и изливать желчь. Илития была солдатом, а Авалькира Эшфайр, даже ребенком, оставалась ее королевой.

Искала ли Морра погибшую королеву, когда угодила в засаду и потеряла ногу? Нашла ли ее Илития или наоборот? Снова вспомнился день, когда Веронике удалось приручить змею: Вал тогда показалась ей незнакомкой – потому что ею она и была. Илития встала на защиту Вероники, пока не узнала в Вал свою погибшую госпожу. Должно быть, Вал с помощью тенемагии искала других анимагов, друзей и союзников. Запертая в теле ребенка, обремененная тайной об истинной своей сущности, она ждала, искала возможности снова стать наездницей, стать собой. Вернуться она хотела бы, наделенная силой и властью, а не как голодранка, бессильная простолюдинка. Империя наверняка стала бы охотиться на нее, к тому же у нее не было соузника. А какая же она королева-наездница, если не сидит верхом на пламенеющем фениксе?

Вал была упряма и горделива, она скорее умерла бы в безвестности, чем признала, кто она такая на самом деле и как низко пала. Прошло уже шестнадцать лет. Ясно же, что обманывала, будто ей всего семнадцать, если родилась в ночь Последнего сражения. Сколько еще она намеревалась выжидать?

Догадка помогла привести в порядок мысли, зато в душе распрямилась пружина сомнения. Если Вал – погибшая шестнадцать лет назад наследница рода Эшфайр… кто тогда Вероника?

Младшая сестра Ферония магией не обладала, не обзавелась соузником и воскреснуть не могла. К тому же Вероника не помнила часть прошлого; видения, приходившие во сне, были воспоминаниями Вал, и смотрела Вероника глазами Авалькиры, не Феронии.

Вероника снова улеглась на подушку, крепко зажав в кулаке печатку. И хотя от усталости конечности налились свинцом, а мысли текли водой, сон все не шел.

Вероника смотрела, как тени перемещаются по потолку, постепенно удлиняясь, пока тьма наконец не поглотила барак. Не в силах оставаться наедине со своими мыслями ни мгновением дольше, Вероника вышла, чтобы развеяться.

* * *

Было поздно, и большую часть работ отложили до утра. Вероника бродила по двору, искала, вдруг где-то еще не спят, и наконец вошла в двери лечебницы при храме. По залу бродили лекари, посетители и легкораненые. Говорили все шепотом, стараясь не тревожить спящих и отдыхающих.

Помещение было большим, просторным, и на части его делили колонны: молельную обрамляли проходы. В центре жрецы и последователи обычно возносили молитвы среди курящихся благовоний, а вечный огонь олицетворял Сердце Аксуры, но их отрядили помогать единственной целительнице и горстке повитух.

В левом проходе Вероника отыскала Сэва – среди тех, кому не грозила смерть и кто шел на поправку, тогда как противоположный проход отвели для тех, кто умирал или еще был на грани.

Она испытала невероятно облегчение, увидев, что Сэв поправляется, и еще больше обрадовалась, обнаружив, что он не спит. Сэв сидел, упираясь спиной в гору подушек.

Опустившись рядом на корточки, Вероника ощутила себя неловко, не зная, куда деть руки.

– Привет, м-м, помнишь меня?

Сэв как будто не удивился.

– Конечно, – он скованно обернулся к ней. – Ты мне жизнь спасла.

Напряжение чуть спало, и Вероника улыбнулась:

– Сперва ты спас меня.

Губы Сэва изогнулись в подобие улыбки. Грустной улыбки.

– Как твое плечо? – продолжила Вероника, кивнув на плотную повязку. У самой Вероники остались синяки и царапины на лице и шее, но в остальном она не пострадала.

Сэв пожал плечами и тут же скривился: боль копьем пронзила рану.

– Жить буду.

– Вот и славно, это хорошо, – кивнула Вероника. Оглянувшись через плечо, она присела поудобнее. – Хотела поговорить об Илитии.

Вопрос удивил Сэва, но выражение недоумения быстро сменилось скорбью.

– Мы… с ней недолго общались. – Голос Сэва чуть дрогнул. – И я не больно-то знаю, кем она была прежде.

Вероника качала головой, отчаянно ловя каждое слово – точно мучимый жаждой цветочек на только что политой клумбе.

– Ничего страшного. Расскажи все, что знаешь. Какая она была?

Сэв задумчиво почесал затылок:

– Властная. Порой жестокая. Острая на язык, быстро соображала. Рассказывала лучшие байки. А еще она была добрая, хотя старалась этого не показывать.

Вероника сама не заметила, как улыбнулась. Большую часть этого она уже знала, и последние сомнения, об одном ли человеке они говорят, развеялись. Приятно было узнать, что Илития из ее воспоминаний – настоящая, не выдуманная, как та же Вал.

– А откуда ты ее знаешь? – спросил Сэв, возвращая Веронику в настоящее.

– Она… в общем… моя бабушка.

Сэв выпрямился:

– Так ты Вероника, да?

Вероника испуганно огляделась. К счастью, Сэв лежал тут почти один, и большая часть людей в лечебнице, которые не спали, – целители и их помощники – ухаживали за тяжелоранеными в противоположном проходе. Сэва никто не слышал.

– Она рассказывала обо мне? – прошептала Вероника.

– Нет, – виновато произнес Сэв, – но повторяла твое имя во сне. Только твое… больше ничье.

Что делать с этим знанием? С одной стороны, это доказывало, что бабушка не забыла про нее и по-прежнему любила. С другой, напоминало о потерянном времени, которое они могли бы провести вместе.

Вероника заставила себя улыбнуться. Она была благодарна Сэву и радовалась, что жизнь по непонятной причине вновь столкнула их.

– Где ты это нашел? – спросила она, кивая на сумку, лежавшую рядом. Еще несколько дней назад при виде яиц феникса сердце выскочило бы у нее из груди, и хотя Ксепира вернулась и столько всего переменилось, яйца по-прежнему были гораздо важнее. После нападения империи тренировки новых наездников стояли превыше всего.

– Это не я, а Кейд, один из повинников, – ответил Сэв, выдавливая из себя слова. – Они с Илитией нашли яйца и прятали всю дорогу.

Должно быть, нашли их где-то на территории империи. Может, на ее землях есть еще? Вдруг империя держит ключ к спасению Укротителей, у них под носом и одновременно в недосягаемости?

– Когда стало ясно, что им не спастись, – откашлявшись, продолжил Сэв, – я забрал яйца и принес сюда. Спрашивать, откуда они, я не стал, а и спросил бы, Илития все равно не ответила, наверное. Она ведь обожала тайны.

– Тайны, – пропыхтела Вероника. Довольно с нее секретов, всю жизнь одни недомолвки. Вал, Илития… да еще собственная сущность Вероники, тайну которой не распутать.

На лице Сэва появилась широкая улыбка, и он сразу же переменился: из раненого солдата снова превратился в юношу.

– Так всегда с тайнами, – произнес он, словно повторяя чью-то мудрость, а не высказывая собственную мысль. – Они ведь не умирают. Стоит одной вспыхнуть пламенем, как ее место занимает другая.

– Пока не разорвешь круг, – прошептала Вероника.

Сэв задумчиво наклонил голову вбок и присмотрелся к ней:

– Или они не приведут тебя к печальному концу.

* * *

2 день 8 месяца, 179 г.п.и.

Дражайшая Авалькира!

Говорят, ты собираешься напасть на столицу. Прошу, милая сестрица, не превращай наш дом в поле битвы.

Пока война не превратила всех нас в мертвецов, надо поговорить еще раз.

Знаю, в Пире мне больше не рады, но не обольщайся, твою армию здесь тоже не ждут.

Но ты бы могла прийти. Одна.

Буду ждать тебя на вершине башни Гении – каждый день с наступлением ночи. Прошу, приходи.

Мне так много надо сказать тебе.

Со всей любовью,

Ферония

Глава 43

Сэв

Поначалу было страшно, но я знала, что огня бояться не стоит. Ведь я сама – огонь.

После визита Вероники Сэв чувствовал себя неважно. Точнее, стало еще хуже. В лечебнице и так было несладко: постоянно бороться с болью, проваливаться в небытие и снова приходить в себя, слушать стоны умирающих и тяжелораненых.

Да, было приятно увидеть ее снова и узнать, что она пережила битву. Приятно было и поговорить о Трикс, но вместе с мыслями о ней пришли и мысли о Кейде. И как бы ни храбрился Сэв, он понимал: обоих он утратил слишком рано.

В первые несколько часов, когда его только принесли в лечебницу и жуткая правда того, что произошло, обрушилась на него, некая слабая часть его надеялась, что и сестра Вероники – та, что отняла у него нож и чуть не прирезала у лесной хижины, – тоже здесь и исполнит угрозу. В какой-то момент Сэву даже показалось, что она пришла к нему, но он слишком устал и его опоили дурманом. Больше он ее даже мельком не видел. Видимо, придется просто жить дальше.

Целительница сказала, что Сэву повезло: стрела не задела кость, а боль в плече до конца жизни – лучше, чем изувеченная и бесполезная конечность.

Стражник, лежавший рядом, тоже сказал, что Сэву повезло: ранили в руку, а не в грудь. Стрела в легкое или сердце оборвала бы его жизнь.

Повезло.

Сэв невольно подумал, что это проделки Тэйке – сплошное везение, а ему все без радости.

Никто его не понимает.

Сэв лежал и пялился в пустоту вовсе не из-за раны. Он если и думал о ней, то как о почетном знаке. Боль и шрамы он заслужил: они стали его частью и отмечали как уцелевшего. Нет, сломленным и опустошенным он чувствовал себя от того, что потерял дорогих ему людей.

Трикс мертва. Да и Кейд наверняка тоже. Что стало с Мелким, которому было ну совсем не время умирать, и с пастухами Тиллой и Коремом, Сэв не знал. По дороге сюда, пока миссия не была выполнена, а сообщение – доставлено, о них он себе думать не позволял. Зато теперь с каждым вдохом у него в груди ширилась пустота, онемение. Или то было некое чувство, но такое сильное, что Сэв не понимал, как с ним быть? Сперва у него не было ничего, потом он обрел все и вновь потерял. Теперь все иначе. Изменился он сам.

Снова закрыть глаза на все он уже не мог. Не мог вернуться к прежней жизни.

Сэв хотел сражаться дальше. Иного пути для себя он не видел.

Другой вопрос: как биться?

Можно взять одно яйцо себе, примкнуть к наездникам и оставить притворство позади. Стать воином, героем, как родители. Вот только что-то в этом казалось неверным. Сказать по правде, воином себя Сэв не видел. Он не герой, сколько бы ни хотел им стать. Да и боец из него так себе. Вот Кейд – дело другое, но эти качества стоили ему жизни. А Сэв – даже не сильный анимаг.

Он – нечто иное. Трикс говорила, что он – как она, а она была шпионкой.

Получится ли у Сэва продолжить дело Трикс? Кейд сказал, что он – достойный ее преемник, а Сэв лишь усмехался. Может, по прошествии многих лет, получив опыт и мастерство, он согласился бы. Вот только времени у них больше нет, а Трикс умерла.

Впрочем, маленькие обманы Сэва работали, разве нет? Вспомнилась последняя часть разговора с Вероникой: он может отринуть свою ложь и притворство, которыми жил, разорвав круг, а может пойти до конца и посмотреть, куда они приведут.

Его место в рядах солдат стало ключом к планам Трикс, она многие годы провела в стане врага. Если Сэв не сбросит личину солдата, если станет дальше притворяться им, только уже намеренно, не из страха и трусости… что ж, это совсем иное дело. Притворство станет его силой. Искренним выбором, а не неудачей. Оружием.

Война не окончена. Этот штурм наездники пережили, но будут еще сражения. Выживание Укротителей теперь значило для него больше, чем продолжение порядка, которому служили родители. Не просто кусочек прошлого, за который он цеплялся. Нет, теперь их выживание плотно связано с его настоящим, с Трикс и Кейдом, их последней жертвой. Падут Укротители – и смерти дорогих Сэву людей окажутся напрасны. Этого допустить нельзя.

Вместо того чтобы бежать от прошлого, Сэв завершит начатое – то, что он, Трикс и Кейд не сумели закончить вместе.

Он подберет оборванные нити жизни, которой не желал, и продолжит маленькую игру Трикс.

* * *

Днем Сэва отвели в кабинет к коммандеру. О встрече он просил сам, но все равно нервничал.

С собой захватил сумку: тяжесть больно давила на раненое плечо, но доверить кому-либо ценную ношу Сэв отказывался. Он ревниво оберегал ее, особенно после всех лишений на пути сюда и жертвы Кейда. А еще, судя по взглядам, какие обитатели крепости бросали на сумку, Сэв понимал, что яйца – его единственный козырь на переговорах. Казалось бы, с какой стати коммандеру отвергать предложение Сэва, но он все же решил подстраховаться.

Войдя в роскошно обставленное помещение, Сэв присел за длинный стол напротив того, кого здесь называли коммандером Кассианом. Дверь закрылась, и они остались наедине.

Коммандер был человеком утонченным и внушал трепет – качества, которых тщетно пытался добиться капитан Белден. Коммандер был высок и массивен там, где Белден – низок и тощ; спокоен и полон достоинства там, где Белден терял самообладание и лицо; а уж роскошь одежд и комнаты словно были созданы для него. Он не собирал богатства где-то по глуши и не сваливал в беспорядке и без всякого вкуса в палатке.

Присутствие коммандера внушало спокойствие. Он не производил впечатление головореза или манипулятора. Он был открыт и честен, всем показывая, какой он есть. Не овца в шкуре льва, как тот же Белден, но истинный лев.

Человек опасный и в то же время достойный.

С этим можно работать.

– Должен официально поблагодарить тебя, солдат, – произнес коммандер гулким и властным голосом, – за твои смелость и отвагу. Ты спас десятки мирных жизней, не говоря уже о будущем наездников и…

– Прошу прощения, коммандер, – перебил его Сэв. Пришлось признать силу самообладания коммандера: в его глазах промелькнула лишь искорка раздражения, – но я не за этим. Мне не нужны ваша благодарность или похвалы. Мне просто повезло, – ему претило признавать это, но от правды не уйти. – Другие умерли, чтобы я мог доставить сообщение и груз.

Сэв осознал, что список погибших до него – длинный, а открывают его родители. Больше десяти лет назад они пожертвовали собой, чтобы Сэв оказался в нужном месте, в нужное время и вместе с Трикс и Кейдом спас наездников.

Коммандер взглянул на сумку у ног Сэва, потом снова поднял взгляд.

– Для чего же ты тогда пришел?

Сэв судорожно сглотнул. Речь давалась с трудом, как шаги в густой грязи:

– Хочу вернуться.

Черты лица коммандера сделались жестче:

– Хочешь вернуться и снова служить империи?

– Нет, хочу вернуться в империю, но господином, которому буду служить, выбираю вас.

Коммандер подался вперед и наклонил голову вбок:

– Шпионом хочешь быть?

– Вы знали Илитию Шэдоухарт?

Коммандер откинулся на спинку стула:

– Нет, не очень хорошо. Фамилия Шэдоухарт – это ведь, скорее, должность, титул. Шпионы вроде нее действовали так, что редко кто знал их истинные имена и цели. Морра, однако, близко ее знала и очень высокого о ней мнения. Я так понимаю, она – из тех, кому не повезло.

– Она меня научила… – начал было Сэв, но горло сдавило. – Она показала, какую пользу… может принести человек… вроде меня.

«Люди вроде нас не обласканы славой, – наставляла его Трикс. – Сплошные обманы, нашептанные тайны и секретные поручения. Зато мы полезны».

– Анимаг я паршивый, – продолжал он, и голос его постепенно креп, – а солдат – еще хуже. Зато работа Трикс мне по плечу. Так что да, хочу стать шпионом. Учитывая, что недавно случилось, вам пригодился бы соглядатай.

Коммандер слегка ощетинился, как будто Сэв сомневался в его методах:

– Беда со шпионами в том, солдат, что сведения текут через них в обе стороны.

Сэв вспомнил парнишку, который накинулся на него во дворе: Эллиот, кажется, доносчик, о котором говорила Трикс.

– За меня не опасайтесь. Я об этом месте ничего не знаю… – Сэв повел здоровой рукой, – …как тут у вас все устроено. Уж точно не больше того, что знают прочие выжившие и о чем они расскажут, вернувшись по домам. Кто-то ведь да спасся от преследования.

Брови коммандера сошлись у переносицы:

– Мы лишь приблизительно знаем, сколько людей прислала империя – да и то с твоих слов и со слов Эллиота. Так что да, наверное, кто-то сбежал от моих людей.

– Тогда я вернусь с ними и начну с того места, на котором остановился, как анимаг, скрывающийся в лагере имперской армии. Ранение – доказательство, что я бился. Лорд Ролан, без сомнений, захочет поговорить со мной. – Сэв еще не договорил, а коммандер уже выпрямился и стиснул подлокотники стула.

– Отчитываешься лично перед лордом Роланом? А совет губернаторов?

Сэва такая реакция застала врасплох. Только что коммандер был безмятежен и сдержан… должно быть, чего-то Эллиот не знал или еще не раскрыл.

– Да, сэр. Точнее, я отчитывался перед капитаном Белденом, моим непосредственным командиром, а вот он – перед лордом Роланом. Меня готовили в его тренировочном лагере. Когда начался поход, капитан Белден назвал его особым заданием лорда Ролана. Про совет ни слова.

Империя располагала постоянной армией из тысяч солдат, которая, однако, была разбросана по всей долине, и каждое подразделение отчитывалось перед своим губернатором – генералом той части имперских сил, что были расквартированы в его провинции. Губернаторы распределяли войска как считали нужным, сохраняя мир в шумных городах, охраняя границы или отряжая себе в личную гвардию на время путешествий по другим провинциям или в столицу. Во время войны приказы приходили от короля или королевы или, как сейчас, от совета губернаторов. Без монарха, за которым было бы последнее слово, совет принимал решения большинством голосов. Сэв частенько слышал, как жители Аура-Новы роптали, мол, совет без одобрения большинства и помочиться не может, что уж говорить о более важных делах.

– Так, значит, совет похода не одобрял… – задумчиво произнес коммандер. – Это можно использовать.

Сэв и не думал, что эти сведения возымеют такое действие. Если лорд Ролан отправил солдат на миссию – и провалился – без согласия большинства, его могут и наказать за эту беспричинную атаку на пирейское поселение. Укротители фениксов, может, и вне закона, но закон империи на Пиру не распространяется. В Свободных землях он просто не действует.

– С какой бы стати ему выступать в одиночку? – вслух подумал Сэв. – Зачем рисковать? Какое ему дело до наездников?

Сэв и не ждал, что коммандер ответит, но вот прошло несколько мгновений, и тот заговорил:

– Кроме как затем, чтобы прославиться или осрамиться? – Он потер подбородок. – Лорд Ролан занял место губернатора Ферро после того, как меня отправили в изгнание. Стоило ему узнать от Эллиота, что за возрождением Укротителей стою я… и задача уничтожить нас сделалась для него еще привлекательней. У нас с ним общее прошлое, длиной не в одно десятилетие.

Сэв растерялся. Это же имперские политики высшего ранга, у них неограниченные ресурсы и богатство. Что он может сделать своими силами?

– Нам нужно доказательство, улики, что к этому приложил руку лорд Ролан. Не будет их – и он просто отмахнется от обвинений, сказав, будто капитан Белден и его солдаты ушли в самоволку. Зато с уликами мы настроим совет против него и получим определенный рычаг давления.

Сэв кивнул. Он вспомнил про капитанских почтовых голубей: Трикс говорила, что во время похода на Пирмонт она так и не нашла писем к Эллиоту. Значит, общались они, наверное, еще в Аура-Нове. И все же, упомянут ли лорд Ролан в письмах Белдена или тому хватило мудрости замести следы?

– Я приложу все силы, коммандер. Повинники видят и слышат больше, чем сообщают. У Илитии было много глаз и ушей. Думаю, я добьюсь от них помощи.

– Не забывай, солдат: нельзя, чтобы узнали, что это я послал тебя и что мы вообще с тобой разговаривали. Если тебя заподозрят…

– Меня казнят, – просто подсказал Сэв. – Мне нечего сказать ценного. Я рискую только своей жизнью, больше ничем.

Коммандер кивнул, признавая справедливость его слов. Сэв не пылал отвагой и не делал вид, будто готов рисковать головой. Плечо пульсировало болью. Дело же было в том, что выживать порой – тяжкий труд, и если уж он это признал, то ему уже ничто не страшно.

– Сэр, – нерешительно произнес Сэв, помолчав немного. – Она… Илития… перед смертью сказала мне кое-что. Нечто… странное.

Последних слов Трикс он не забыл: боль и горе так захватили его, и он не знал, как ему быть дальше, что просто не было времени как следует их обдумать. До сего момента.

– Разве это было не в ее духе? – уточнил коммандер.

Сэв чуть не рассмеялся:

– Нет, не то чтобы… просто те слова прозвучали особенно странно. Илития сказала, что Авалькира Эшфайр жива.

Коммандер пристально посмотрел на него:

– Что ж, этого попросту не может быть. Она погибла в Войну крови, на глазах у свидетелей. Илития жила долго и верно служила нашей королеве. Любовь порой искажает истину и не дает отличить правду от вымысла. Уж если бы Авалькира Эшфайр выжила, то была бы здесь, среди нас.

Звучало разумно, и спокойный уверенный тон коммандера заставлял принять его правду.

Однако стоило Сэву кивнуть, как коммандер отвернулся. Было видно, что эта новость взбудоражила его больше, чем он готов был признать. Он поспешил отринуть ее, и Сэв не мог винить его за то, что он считает давно погибшую королеву мертвой. Должно быть, он знал Авалькиру – или хотя бы встречал ее, – и раз он наездник, то поддержал королеву в войне.

Тогда откуда это чувство, будто он не желает ее возвращения?

Поерзав на стуле, коммандер снова посмотрел на сумку у ног Сэва:

– Что насчет твоего подарка нам?

Сэв наклонился и открыл сумку: внутри лежало одиннадцать гладких серых яиц. Он нахмурился. Разве Кейд не двенадцать яиц сложил в сумку? Было так темно, что, наверное, Сэв обсчитался. Или, еще хуже, выронил одно по дороге… Он покачал головой. Сейчас уже не узнать.

– Яйца – ваши. Все, кроме одного. Пусть хранится здесь, как знак моей доброй воли и преданности.

– Ты не рвешься в наездники, солдат… Как яйцо гарантирует, что ты при первой возможности не переметнешься к врагу?

– Уверен, вы знаете, сколько за него можно выручить на Ночном рынке Теснины. Хватит на безбедную жизнь до конца моих дней. Я за ним вернусь.

Говорил Сэв уверенно, и коммандер вроде поверил. Лгать Сэв умел: яйцо он ни за что не продаст: сберегая его, он хранил надежду.

Надежду, что есть куда возвращаться, что у него есть дом. И если, завершив и сказав все, он поймет, что и правда не хочет становиться наездником, всегда отыщется тот, кто захочет.

– Зачем тебе туда возвращаться? – спросил коммандер. Ему и правда было интересно: не из-за миссии или обеспокоенности, а просто потому, что он этого не понимал.

– Хочу закончить начатое. Прежде я не знал, на чьей я стороне. Теперь знаю.

Глава 44

Вероника

Я дщерь смерти… Восстала из праха, словно феникс – на погребальном костре.

После разговора с Сэвом на душе полегчало. Вероника вернулась в барак, но не успела забраться в постель, как ее снова растолкали. Так ей показалось.

Разум неохотно вынырнул из сна, и она увидела над собой Тристана. Вероника резко села, больно стукнувшись с ним лбом.

– Проклятье, Ник, – выругался Тристан, потирая голову.

– Прости, – сдавленно прошептала Вероника. В бараке больше никого не было: все явно проснулись и отправились работать.

– Который час? – спросила она, протирая глаза.

– День только занялся, – ответил Тристан.

Их с Вероникой разделяли столбы бледного света, в которых танцевали пылинки. Она потянулась, и ночная рубашка чуть сползла, оголив плечо. Казалось бы, все невинно, открылся небольшой кусочек смуглой кожи, но… Тристан смотрел на него во все глаза. Веронику бросило в жар, и кожу даже защипало. Тристан поспешил отвести взгляд, а Вероника смутилась еще сильнее.

После сражения они еще не разговаривали, и, глядя на Тристана, Вероника ощутила очередную волну жгучего стыда. Что бы там ни натворила Вал, во всем ее обвинить не получится. Вероника сама лгала Тристану, постоянно, и теперь должна объясниться.

– Тристан, я… – начала она, неловко оборачиваясь к нему. Тело, стоило вспомнить о штурме, начинало болеть. – Прости. Не стоило тебе врать.

Он смотрел на нее настороженно, и даже мысли его были закрыты плотнее обычного.

– Зачем ты так поступила?

Вероника пожала плечами:

– Хотела стать наездницей, но знала, что коммандер берет только парней… Вот и решила, что другого шанса нет.

– Зачем ты притворилась мальчишкой, я знаю, – сказал Тристан. – Но почему ты не призналась мне? В начале-то еще ладно, а вот… когда мы оставались наедине… тренировались или просто болтали… Я же рассказал тебе про… – он махнул рукой, – …про свои беды с огнем. Ты не доверяла мне?

Вероника судорожно выдохнула. На этот вопрос она и сама не знала ответа.

– Еще как доверяла, – она подалась вперед. – Как тебе, я никому больше не доверяю, – прошептала она.

Тристан громко сглотнул, и Вероника потупилась. Она знала, что Тристан заслуживает знать больше, но не могла подобрать верных слов.

– Просто я и раньше доверяла человеку, – медленно продолжила она, – верила всем сердцем и душой, а… он… – Она не договорила, но Тристан закончил сам:

– Тот человек предал твое доверие.

Они посмотрели друг на друга, и Вероника увидела, что Тристан ее понимает.

– Когда Ксепиру посадили в клетку, я хотела уйти. Думала все рассказать тебе еще до того, просто испугалась, что меня накажут или выгонят. А потом думала, что, наверное, коммандеру больше пригодится Ксепира, как несушка, чем я – как наездница.

Тристан кивнул. На его лице она прочла боль – ему и самому было непросто, ведь он не мог отрицать ее подозрений насчет отца.

– И, – продолжала Вероника, готовясь открыть самую вескую и личную причину, по которой утаивала правду, – мне тяжело было думать, что ты возненавидишь меня за притворство, утратить всякое твое доверие…

– Я бы не смог тебя возненавидеть, Ник… Вероника, – поспешил он исправиться.

– Называй меня как тебе удобно, – тихо проговорила она. Было в этом что-то личное, вызывающее, хотя Вероника и сама не знала, такой ли смысл вложила в эти слова. Глаза у Тристана расширились, но он спешно отвел взгляд. Шея и подбородок у него покраснели. Он прикусил губу изнутри… пытаясь скрыть довольную улыбку!

– Сама знаешь, это для меня ничего не меняет, – не оборачиваясь, произнес он. – Парень, девушка… мне без разницы. Ты – это ты, и для меня это самое главное.

У Вероники сердце чуть не выскочило из груди.

– Как там тебя сестра называла?.. Ксе Ника?

Счастье, что только что разливалось у нее в груди, тут же угасло.

– Да, – неловко ответила она. Вероника предложила Тристану называть ее так, как хочет он, но не ожидала услышать именно эту версию.

– Есть в ней что-то такое… отчего мурашки по коже, – признался он, неловко рассмеявшись и потирая загривок.

«Все дело в тенемагии, – тоскливо подумала Вероника. – В той самой, которой владею и я. Той самой, что теперь связывает нас». Когда-нибудь Вероника и про магию свою Тристану расскажет. Когда-нибудь, но не сейчас. Сперва надо лучше в ней разобраться: и ради себя, и ради Тристана… их отношения пока еще хрупки. Надо, чтобы они утвердились.

– Она ушла? – спросил Тристан, безуспешно пытаясь скрыть надежду.

Вопрос, конечно, интересный. Да, Вал – старшая сестра Вероники, та, с которой она росла, ее единственная семья – исчезла. Навсегда, если на то пошло. Теперь они имеют дело с воскресшей из мертвых мятежной королевой.

– Думаю, да.

– Вот и хорошо, – твердо произнес Тристан и виновато посмотрел на Веронику. – Прости. Твоя сестра… как-нибудь тебе придется рассказать про нее.

Вероника невесело хмыкнула. Рассказать про сестру? Еще пару дней назад это показалось бы ей невыполнимой задачей, а уж сейчас… Вероника уже и не знала, правда ли они с Вал… Авалькирой родня.

– Постараюсь, – сказала она. – Честно.

Тристан криво усмехнулся, и Вероника испытала прилив облегчения. За окном мимо барака прошли слуги, и их голоса нарушили момент тишины. Тристан выпрямился, вспомнив, что не просто так пришел разбудить Веронику.

– С тобой хочет поговорить коммандер, – сухо произнес он. Вероника резко обернулась:

– Со мной? Зачем?

Тристан отвел взгляд:

– Сама узнаешь.

* * *

– Тристан говорит, что это ты придумал выпустить фениксов.

Вероника и Тристан стояли перед длинным резным столом. Вероника бросила обвиняющий взгляд в сторону Тристана и, хотя он стоял, понурив голову, разглядела на его губах улыбку.

– Д-да, коммандер.

– А еще это ты придумал пустить в бой животных и птиц: коней, голубей и прочих?

Вероника кивнула, чувствуя, как уходит в пятки сердце. Коммандер показал зубы – улыбнулся?

– Тогда за успешную оборону крепости благодарить надо тебя, а не Тристана. Если верить другим донесениям, то если бы не совместные усилия всех обитателей твердыни, она пала бы. И, в особенности, если бы не самки фениксов, ворота поселка пали бы еще быстрее.

– О, м-м, не стоит, – ответила Вероника, поглядывая на Тристана. Тот уже не скрывал улыбки. И снова эти ямочки на щеках.

– Знаешь, – задумчиво проговорил коммандер, – во дни былой славы империи военными успехами славились именно самки, а не самцы фениксов. Укротители молили богов послать дочь, а не сына, чтобы в семье родился легендарный воин.

Вероника со злостью посмотрела на него. Она – та самая дочь, а ей отказывают в праве быть воином. Но коммандер, разумеется, ни сном ни духом.

Больше она молчать не станет.

– Сэр, я… я должен вам кое-что рассказать.

Тристан округлил глаза и предупреждающе замотал головой. Вероника не обратила на него внимания.

– Что такое? – коммандер, нахмурившись, переводил взгляд с одного на другого.

– Новенькая самка, что помогла спасти ворота… она – моя, сэр, моя соузница.

– Твоя соузница… – коммандер поставил локти на стол.

Голова шла кругом. Сейчас она ему все расскажет. По доброй воле выдаст свой секрет, признается во лжи человеку, которого боится родной сын.

– Понимаете ли, я тоже женщина. Меня не Ником зовут. Я Вероника.

Коммандер уставил на нее невыразительный взгляд светло-карих глаз. Пока он обдумывал ее слова, у Вероника крутило живот. Казалось, еще немного, и ее стошнит.

– Начнем с того, что эта самка тут совсем недавно и слишком взрослая, чтобы связываться узами с человеком. Так как же вы стали соузниками? – Казалось, он не расстроен, ему просто любопытно… или же он, слишком ошеломленный новостью, просто не в силах гневаться.

– Мы связались еще до моего прибытия к вам, коммандер, – слабым голосом ответила Вероника. – Ее, Ксепиру, мою питомицу, убили, и тогда я пришла сюда в поисках иного пути стать наездницей. Узнав же, что вы не берете девушек, я решила, что притвориться мальчишкой – единственный шанс. Надеялась, когда придет время, связаться узами с самцом феникса или другой самкой и остаться здесь с вашего дозволения. Но тут вернулась она… Ксепира воскресла и…

Слова сами лились из Вероники безудержным потоком, а коммандер смотрел на нее отстраненно и с легким интересом. Тристан же, который и сам не знал всей истории, напротив, подобрался и напряженно слушал.

– Простите, – шепотом закончила Вероника свой рассказ.

Коммандер встал из-за стола и осторожно – давали знать о себе невидимые глазу раны – обошел его, оперся о край. Задумчиво посмотрел на Веронику и плотно перебинтованной рукой почесал подбородок. После битвы ему доложили, что империя отрядила еще две сотни солдат устроить отвлекающий маневр – выманить дозорных в деревни, где их поджидали в засаде, с металлическими сетями, а почтовых голубей, посланных Тристаном, перехватили по пути анимаги на службе империи. К тому времени, как наездники поняли, что их одурачили, прошли часы, а крепость чуть не взяли.

Коммандер взглянул на Тристана, словно бы ожидая, что сын подтвердит, мол, он уже знал все то, о чем рассказала Вероника. И Тристан коротко кивнул.

– Нельзя держать ее соузницу в клетке, – произнес он, когда молчание отца затянулось. – Это неверно. Веронике надо позволить тренироваться и стать наездницей. Я стану ее покровителем.

На последних словах Тристана глаза его отца распахнулись:

– Ты же еще ученик.

Тристан пожал плечами:

– Ты сам говорил: это ненадолго.

Вероника плотно сжала губы, лишь бы не выдать их дрожи. Настал момент, когда коммандер решит ее и Ксепиры судьбы. Она боялась дышать.

– Нет. Ей нельзя в наездники, – сказал коммандер, скрестив руки на груди. Вероника застыла, едва дыша. Ей даже показалось, что сердце перестало биться. – Зато можно ему.

Вероника с Тристаном растерянно переглянулись.

– Ему? То есть она будет тренироваться как Ник, а не Вероника? – уточнил Тристан.

– Да, все так, – кивнул коммандер.

– Не понимаю, – сказал Тристан. – Она же связана с самкой… Как мы это другим объясним?

– Разнополые наездники и фениксы связывались нечасто, но истории такие случаи известны. В моем старом дозоре, еще при империи, была смешанная пара, десятки их были в прежние времена. Мудрая королева Малка восседала на Траксе, самце, а ведь были еще Каллиста и Кирикс. Мы просто сошлемся на прецедент.

Вероника не смела пошевелиться, на сердце лег тяжелый груз. Не этого ли она хотела?

– Зачем лгать дальше? – спросил Тристан, взглянув на нее. – Сколько еще ей притворяться?

– На случай, если ты не заметил, Тристан, наездникам нанесли довольно жестокий удар. После предательства Эллиота и атаки солдат в крепости не перестают шептаться о шпионах, предателях и доносчиках. Мы не безгрешны, но надо восстановить порядок и стабильность в крепости. Нельзя давать другим повод не доверять Веронике. Нужно показать силу и единство, а если раскрыть, что она все это время лгала, это причинит ей – да и нам тоже – больше вреда, чем пользы.

Веронику, которая думала только о том, что сделает с ней за притворство коммандер, эта речь поразила. Впрочем, он прав: их мнимая безопасность нарушена, и меньше всего Веронике хочется, чтобы ее в чем-то подозревали. Но не лучше ли столкнуться с такими последствиями сразу, чем оттягивать момент истины? Если уж на нее сейчас разозлятся, то какой силы будет гнев наездников спустя месяцы, а то и годы? К тому же тайну предстоит хранить не ей одной: в нее посвящены теперь и Тристан, и Кассиан, и Эрскен… даже Сэв знает правду. Вопрос не в том, раскроется ли притворство. Вопрос в том, когда это произойдет.

Вероника не поднимала глаз. С каждым словом коммандера тяжесть в груди давила все сильнее. Это неправильно. Так все и начиналось: делаешь то, чего хотят другие, идешь на уступки, снова и снова, пока не станешь такой, какой тебя хотят видеть другие. Так всегда было, пока они жили с Вал, но здесь Вероника этого не допустит. Она, Вероника, свое место тут заслужила. И больше она свою истинную суть прятать и отрицать не собирается.

Она кожей чувствовала, как выжидательно смотрит на нее коммандер.

Наконец она подняла голову.

– Благодарю вас, коммандер, – сказала Вероника. Он снисходительно кивнул, но тут она добавила: – Однако на ваши условия я не согласна.

Едва она произнесла эти слова вслух, как тяжесть в груди уменьшилась, и Вероника задышала свободнее.

– Что-что? – переспросил коммандер, да так вежливо, что Вероника усомнилась: а понял ли он ее вообще? Тогда она взглянула на Тристана: тот тревожно поджал губы, но в знак одобрения все же кивнул.

– Я либо останусь тут как Вероника, либо не останусь вовсе. Понимаю, многих это смутит и вызовет недоверие, но я показала себя в битве. Мы с Ксепирой обе проявили верность: помогали защищать ворота, сражались бок о бок с селянами и вашими учениками. Я отказываюсь лгать этим людям. Они заслуживают лучшего.

Стоя перед коммандером и отказываясь от того, к чему сама же стремилась, Вероника ощущала озноб. Без Укротителей они с Ксепирой станут изгоями. Будут вместе, но останутся одни.

Однако тут на плечо ей легла чья-то теплая рука, и Вероника поняла, что больше она не одна: Тристан остался рядом с ней даже после того, как она обманула его доверие. Он поддержал ее против отца, потому что верит в нее.

В Веронику.

– Тебе есть что сказать, подмастерье? – строго спросил коммандер, однако ответить Тристан не успел: в дверь постучали, и не, дожидаясь разрешения войти, внутрь заглянула Морра, а с ней Эрскен и Джана. Лицо Тристана победно озарилось – должно быть, он их и позвал.

– Если ему сказать нечего, то скажу я, – даже не думая извиняться за вторжение, заявила Морра. Она и Эрскен с Джаной встали по другую руку от Вероники. – Довольно с меня твоих безрассудных правил, Кассиан. Она обдурила меня, это правда, – кухарка чуть недовольно глянула на Веронику, – но в битве показала себя какая она есть. Если бы не Вероника, мы бы до твоего возвращения не выстояли. Она сражалась бесстрашно, готова была пожертвовать собой, а заодно и фениксом, любимым соузником, ради всех нас. – Шмыгнув носом, она посмотрела на Веронику сквозь навернувшиеся на глаза слезы. – Вероника была как пирейская королева: воплощенная слава на крыльях.

Щеки Вероники налились горячей краской: страх, гордость и чувство вины жгли ее изнутри. Она врала Морре в глаза, и все же та пришла поддержать ее.

Коммандера Кассиана рассказ о том, как Вероника сражалась верхом на Ксепире, нисколько не удивил. Должно быть, он уже был наслышан.

– Сильнее анимага, чем она, я еще не встречала, – с гордой улыбкой добавила Джана. В уголках глаз у нее залегли морщинки. – На горе́ не сыщется животного, которое устояло бы перед ней.

Она явно имела в виду Вихря. Вероника невольно улыбнулась Джане в ответ.

– А теперь, когда у нас есть это, – Эрскен мотнул головой в сторону сумки в углу комнаты, которую Вероника до этого момента даже не замечала, – я так понимаю, мы снова станем вербовать новобранцев?

– Да, – сдержанно согласился коммандер.

– Ну так почему бы не начать с нашей Вероники?

Сказал это Эрскен неловко – ему было непривычно произносить ее настоящее имя, – однако внимание привлекло слово «нашей». У Вероники перехватило дыхание.

– Вчерашняя атака означает войну, коммандер, – сказала Морра. – Время готовить войска, и на счету каждый боец.

– Особенно такой яростный и бесстрашный, как она, – добавил Эрскен.

Коммандер раскрыл рот. Его окружили со всех сторон, и когда в комнату бочком протиснулся Берик со словами: «Я не опоздал?» – он беспомощно вскинул руки.

Некоторое время, пока все ждали, затаив дыхание, он смотрел на собравшихся, а потом поник головой.

– Быть по сему, – раздраженно отмахнулся коммандер.

Приятнее слов Вероника в жизни не слышала.

* * *

Той ночью сожгли останки павших.

С телами врагов уже разобрались, поэтому костры сложили только для друзей и союзников.

Большую часть прошедших двух дней собирали дрова, а облаченные в черное жрецы и последователи культа, до того помогавшие целительнице, отправляли последние обряды. Из близлежащих деревень пригласили родственников погибших. Они встали полукругом у ворот поселка – там, где раньше была полоса препятствий.

Некогда травянистая равнина превратилась в пустошь: опаленная, взрытая земля, – а запах дыма мешался с запахами свежих досок и краски. Разрушенное восстанавливали, хотя не все утраченное можно было вот так запросто заменить.

Ксо, красно-фиолетовое оперение которой поблекло в вечерних сумерках, уложили на костер последней. Эрскен воздал последние почести и вернулся к собравшимся. Положил руку на плечо Воробейке, которая до этого уложила к погибшим трупик Чирика.

Пришел и Сэв – его плечо все еще скрывала плотная повязка, – и Морра с помощниками, и Джана с конюхами, и Берик с наездниками. Эллиота тоже пустили – он встал позади всех, опустив голову, под присмотром двух стражников.

Вероника стояла в стороне, ощущая себя незваным гостем. Погибших она не знала, но помнила в лицо и по именам. Капитан Флинн не выжил, как не выжила и улыбчивая прачка, и подмастерье кузнеца. Один за другим они слились в размытое пятно, а Вероника жалела, что даже не пыталась познакомиться с ними поближе. Но такова природа жизни и потерь: времени никогда не хватает.

Жрец произнес речь, но Вероника почти не слушала. Ее больше занимал ветер: словно ласковые руки матери, он сдувал волосы со лба и шептал утешения.

Свои молитвы жрец закончил словами:

– …и да горит ясно их вечное пламя.

Все повторили за ним последние слова, и коммандер Кассиан опустил факел к костру. Подле отца, с мужественным и почтительным выражением на лице, стоял Тристан.

Пламя охватило сухие дрова, и мертвые наконец освободились – чтобы подняться на небо, где их души будут вечно сиять, словно свечи во тьме.

Перед глазами у Вероники поплыло, и костер превратился в пятно мерцающего пляшущего света. Бесполезно было сдерживать слезы, к тому же, пролив их, Вероника ощутила неожиданное облегчение.

Она плакала по Воробейке, потерявшей частичку себя, по Ксо, под которой горело достаточно костей, чтобы вернуть ее к жизни, но которая могла и не вернуться со звезд.

Она плакала по всем, кого знала и не знала. Даже по Вал, которая когда-то была ей сестрой и которую она потеряла навсегда. Оплакивала майору и то, что осталась без семьи, а прежняя оказалась и вовсе придуманной.

Ладошка Вероники исчезла в чужой – теплой, большой и сильной, – и она с удивлением обнаружила рядом Тристана. Тот вопросительно посмотрел на нее, и Вероника кивнула, утерев глаза свободной рукой: со мной, мол, все хорошо.

Тристан сжал ее руку, но отпускать не спешил и вместе с ней смотрел на костер.

В одних семьях человек рождается. Другими обзаводится позже.

* * *

Вечером устроили пир. Коммандер Кассиан приказал оставить ремонт в крепости и в поселке, чтобы все собрались в трапезной: и рабочие, и стражники, и подмастерья. Казалось, снова празднуют солнцестояние: еда, напитки, музыка.

Когда все расселись, коммандер объявил, что Укротители пополняют ряды. Он не сказал, кого станут вербовать и в каком количестве, но уже самой новости хватило, чтобы поднять дух. Ни один наездник не погиб, но кто-то был ранен, да еще и двух самок потеряли, так что рады были любым добрым новостям.

О Веронике коммандер не обмолвился ни словом: ни о том, что она – новый рекрут, ни о том, что она, вообще-то, девушка. Может, решил: пусть сама во всем признается, – а может, боялся оттенить важность того, что теперь наездников станет больше.

Веронику посадили рядом с Моррой, которая, как ни странно, сидела за столом, а не работала на кухне ночь напролет. Поначалу Вероника смущалась, боялась оставаться наедине с кухаркой – вдруг та обернет ее ложь против нее же, хотя до этого вступилась за нее. Однако Морра не злилась, напротив, восхищалась, заявив, что сильнее Вероники может быть лишь один человек – Авалькира Эшфайр. Вероника неловко улыбнулась и сменила тему.

Покончив с похоронным обрядом, люди устремили взоры в будущее. Штурм наездники пережили, но их укрытие на горе Пирмонт – больше не тайна. В сердцах обитателей Гнезда кипела ненависть к империи, жажда отомстить за близких, за потери, а большая часть из них верила, что коммандер Кассиан – закостенелый политик и не отважится на ответный удар по врагу. И хотя Вероника страшилась грядущего, она радовалась тому, что наконец стала его частью.

Пир затянулся. Вероника покинула трапезную и мысленно обратилась к Ксепире. Питомица мирно спала в Гнезде, рядом с полностью поправившимся Рексом. С тех пор, как ее выпустили из клетки, ее магия преобразилась: в уме Вероника ощущала исходящие от нее довольство, счастье и доверие. С каждым днем узы крепли. Что бы дальше ни случилось, куда бы ни завела их жизнь, Ксепира с Вероникой не расстанутся.

– Устала? – окликнули ее из-за спины.

Вероника замедлила шаг, позволив Тристану догнать себя на мостовой.

Глубоко вздохнув, она посмотрела на звездное небо: бескрайнее и мерцающее, оно напоминало, что ушедшие близкие навсегда останутся с ней. Кожу ласкал ночной ветерок – наконец он принес с собой тепло, а не холод. Вероника добилась своего: получила будущее наездника и новый дом.

– Нисколечко, – широко улыбнулась она.

– Вот и хорошо, – Тристан тоже улыбнулся и, обогнав ее, развернулся к ней лицом, продолжая пятиться. – Думал, вдруг тебе захочется позаниматься.

Вероника нахмурилась:

– В стрельбе из лука? Или на полосе препятствий?

– Нет, – он ткнул большим пальцем себе за спину. Под аркой стоял, держа в руках что-то тяжелое, Эрскен.

Седло.

Отдав его Тристану, Эрскен довольно ухмыльнулся и ушел.

– Я пользовался им, когда Рекс был моложе. Ну, что скажешь? – спросил он, оценивающе глядя на Веронику, которая смотрела на него в ответ, раскрыв рот. – Не желаешь как следует полетать, бок о бок?

Где-то в недрах Гнезда пробудились Рекс и Ксепира. Бок о бок… Вероника просияла:

– Да, – сказала она.

* * *

21 день 9 месяца 170 г.п.и.

Я на вершине башни Гении, а подо мной полыхает мир.

Вижу тебя в небе, ты сдержала обещание: принесла кровь, огонь и смерть.

Знаю, это неправильно, но я рада видеть тебя. На душе у меня тепло, пусть даже мы, может быть, видимся последний раз.

Прости, что подвела… мы обе подвели друг друга. Но жизнь редко дает второй шанс.

Знай же, дорогая сестра, что я тебя люблю и всегда буду любить.

Ферония Эшфайр

Эпилог

Авалькира

Когда-то у меня была сестра…

Авалькира устала.

Нет, «устала» – слово мелкое и слабое, больше подходит матерям с орущими младенцами и ночным часовым.

Авалькира полностью, совершенно выбилась из сил.

Каким-то образом ее жизнь превратилась в глупую игру, в череду вынужденных действий… Она жила больше ради Вероники. Ее заставили играть в няньку, мать, сестру и друга. Колючую правду жизни она обернула в мягкую шерсть и пестрые шелка, защищая Веронику, укрывая от ужасов мира, порой в убыток самой себе. Марать руки она не боялась: они уже были по локоть в грязи, задолго до Вероники, – но с каждым днем, с каждым прожитым годом Авалькира все больше сомневалась, что их удастся отмыть.

Видимо, усталость и заставила ее открыться Веронике перед уходом. Она и не думала хранить секрет так долго, но правда, которую некогда столь тяжело было удержать на языке, казалось, застряла комом в горле. Вероника, в лучшем случае, не умела обращаться с тенемагией – разве можно доверять такому человеку свой самый большой секрет? Даже сейчас Вероника не знала очень многого, очень многого она бы не поняла.

Авалькира сидела у костра, неотрывно глядя на сумку с недавно добытым яйцом феникса. Она не брала его в руки с тех пор, как стащила у солдата. Трудно было сдержаться: украсть лишь одно и позволить имперской крысе жить, тогда как она обещала обратное. Но если Авалькира чему и научилась за свою вторую жизнь, так это сдержанности. Укради она больше яиц, и пропажи хватились бы, за ней выслали бы погоню. А убей она солдата… пропажу и одного яйца заметили бы скорее.

Если быть до конца откровенной, то яйцо тревожило ее. Авалькира подозревала, что тогда в лесной хижине феникс вылупился неспроста – как и с пол-десятка других до него. То ли потому что ее собственный соузник оставил ее, да так и не вернулся, то ли по другой, более глубокой причине. Как бы там ни было, она боялась, что и с этим яйцом выйдет точно так же.

Оно останется мертвым. Пустым. Бесполезным.

Авалькира сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

«Страх – это роскошь».

Так гласила древняя пирейская поговорка. Ее полный текст сохранился в «Пирейских эпосах»:

Когда опускается кромешная тьма и гаснут огни, страх – это роскошь.

Когда разразилась война и от нее не уйти, страх – это роскошь.

Когда смерть с радостью забирает то, что бросила жизнь, страх – это роскошь.

Авалькира не могла позволить себе страх. Тьма и смерть приближались, а что до войны? Так она уже здесь.

На самом деле она и не прекращалась – по крайней мере для Авалькиры.

Она сражалась вот уже тридцать четыре года и порой стала забывать, чего ради. Разум ее утратил былую остроту, и детали жизни сквозь мутную линзу времени было не разглядеть. А это – неприемлемо.

Нельзя забывать, кем она была и что должна вернуть себе.

Она была принцессой и Укротительницей фениксов. Увенчанной перьями королевой.

Она билась за трон империи, и это стоило ей самого дорогого человека – сестры.

Когда бремя становилось невыносимым, она мысленно обращалась к Феронии, думала, что сказала бы ей: «Я устаю, ксе Ония. Мир уже не тот, что прежде», «Я боюсь за нее, ксе Ония. Она – совсем как ты».

Авалькира уже заметила: две ее жизни с каждым днем становятся все больше похожи. Так, может, на то воля богов, чтобы она страдала дважды? Вдруг в том ее судьба: выживать, продолжая бороться, ценой жизни дорогих ей людей?

Нет. Второго шанса она не упустит. Они с Вероникой проживут свои жизни так, как должны были прожить их Авалькира с Феронией: станут вместе править империей.

Перепишут историю.

Чтобы не запутаться в мыслях, Авалькира порой воображала, что пишет письмо. Разве что она никогда не села бы за него по-настоящему. Всякий раз, берясь за перо, она вспоминала свои последние письма: как же хотелось переписать их! Все они оставались без ответа, пока не стало слишком поздно.

История – живое существо, оно дышит и меняется. Даже твоя личная. Каждый день собственное прошлое виделось Авалькире иначе, и воображаемое письмо менялось.

Порой Авалькира была жертвой, и ее несло по руслам войны, точно лист, подхваченный водами Ауриса.

Порой она была злодейкой – самим потоком, топящим все, всех любимых. Авалькира подозревала, что такова истина, и иногда принять ее было проще, чем все остальное.

Обычно в письме она обращалась к Феронии, но случалось, что и к Веронике.

Сегодня Авалькира сидела у костра посреди леса, одна, бросив еще одну сестру, и мысленно сочиняла письмо:

* * *

Дорогая Вероника!

Я – Авалькира Эшфайр, и это – моя история.

Да, им пришлось нелегко, но к задержкам Авалькира привыкла. Ничто ценное в жизни просто так не дается. У всего своя цена.

Вероника недавно задала вопрос, ответить на который Вал не могла.

Но смогла бы Авалькира.

Ты спрашивала, зачем я пришла в день летнего солнцестояния.

Ответ столь же прост, сколь и сложен: я вернулась за тобой.

Шестнадцать лет назад я проиграла не только войну. Я проиграла все.

Ту ночь мне никогда не забыть. Я вошла в раж, кровь в жилах кипела, а стрелы мои падали с неба, точно капли дождя. На замковой стене я увидела одинокую фигуру, совершенно не прикрытую – один на один с бурей. Толком не приглядевшись, я выпустила стрелу.

Но едва тетива сорвалась с пальцев, я поняла, что на стене – она.

Жаль я не умела перехватывать стрелы, управлять их волей и пожеланиями, как управляла живыми созданиями.

Нет, этого я не умела, и стрела попала в цель – как всегда, а я отринула осторожность и корону. Отринула и полетела к сестре. Из-за моего безрассудства в Нокс угодило с десяток вражеских стрел, и вот мы рухнули – словно звезда, сброшенная с неба.

Я держала на руках умирающую сестру, вокруг бушевало сражение, и из груди у нее торчала проклятая стрела. Мне тоже хотелось умереть.

Все могло закончиться проще. Лучше. Но из-за сестры не получилось.

Она прижала мою окровавленную руку к своему раздутому животу, и внутри я ощутила сердцебиение.

Твое сердцебиение, ксе Ника.

Ферония сказала: ты должна жить, потому что ее жизнь окончена. Она просила слишком многого. Моего феникса смертельно ранили, огонь жарко полыхал вокруг нас. Пламя жгло, опаляло.

Она просила слишком многого.

Из-за раны у Феронии преждевременно начались роды. Ее забрали в безопасное место, где можно было бы спасти дитя, но для самой Феронии было уже поздно. Меня же оставили умирать. Я их не виню.

Я ощутила тот момент, когда сестра оставила этот мир. Слышала последние крики, и когда уже пламя моей питомицы лизало, обугливая, мою кожу, я услышала еще кое-что: крики новорожденного.

Я тоже умерла, но то был не конец, а начало. Начало для нас.

Я вернулась. За тобой, Вероника. Мы родились вместе, ты и я.

Ложные сестры.

Теневые близнецы.

Я обещала Феронии оберегать тебя. То была ее предсмертная воля.

Я обещала ей все исправить. И я только начала.

Хронология

ИЗВЕСТНЫЕ ПРАВИТЕЛИ ВРЕМЕН КОРОЛЕВ (ДО ОСНОВАНИЯ ИМПЕРИИ, Д.И.)

Первая эпоха, когда еще не велись подробные хроники событий (ок. 1000–701 д.и.)

1000–800 г.д.и. Королева Нефира[3], Первая королева-наездница: избрана Аксурой стать первым анимагом и Первой королевой-наездницей. Соузница первого феникса Игникс.

775–725 г.д.и. Королева Отия, Королева костей: уничтожила клан соперников, пытавшихся узурпировать трон.

Вторая эпоха, расцвет пирейской культуры (701–279 г.д.и.)

701–645 г.д.и. Королева Аурелия, Золотая королева: основала Золотой город Аура, откуда и пошло ее прозвание.

412–335 г.п.и. Королева Лийана, Несокрушимая.

335–317 г.д.и. Королева Лира, Защитница: командовала Красной ордой, самым первым войском пирейских Укротителей фениксов. Отразила Вторжение с Равнин.

Третья эпоха, упадок правления королев (279–1 г.д.и.)

9 г.д.и. – 37 г.п.и. Королева Элизия, Миротворица: ее правление прежде всего отмечено угасанием Вечного Пламени и всеобщим исходом из Ауры. Покинув родное королевство, Элизия основала империю и вышла замуж за ферросского короля Дэмиана.

ПОСЛЕ ОСНОВАНИЯ ИМПЕРИИ (П.И.)

37–45 г.п.и. Королева Эллодия, Процветающая: годы Процветания.

45–56 г.п.и. Король Джастин, Благочестивый: Благочестивое правление. Превратил тренировочный лагерь в Гнезде Азурека в место паломничества. Проложил Паломничий тракт.

56–95 г.п.и. Королева Малка, Мудрая: Мудрое правление.

95–121 г.п.и. Король Уоррид, Просвещенный: Просвещенное правление. Родился глухим, разработал для себя седло особой конструкции, чтобы летать несмотря на недуг. Учредил Архивы Мори, дабы жрецы и последователи бога Мори записывали имперские хроники, а не передавали изустно.

121–135 г.п.и. Король Геллунд[4], Справедливый: Справедливое правление.

135–147 г.п.и. Королева Беллония, Отважная: Отважное правление. В детстве лишилась руки, но стала самой свирепой метательницей копья за всю историю империи.

147–165 г.п.и. Король Арик, Невероподобный[5]: Невероподобное правление.

165–169 г.п.и. Королева-регент Лания Стельская: Правление регентши.

169–170 г.п.и. Авалькира, Увенчанная перьями.

169 г.п.и. – Ферония[6], Королева совета.

настоящее время Правление совета.

Глоссарий

БОГИ

Аксура[7]: богиня солнца и дневного света, а также жизни; ее воплощение – феникс.

Нокс[8]: богиня луны и мрака, а также смерти; ее воплощение – стриксы.

девы смерти: прислужницы Нокс, которые заманивают потерянные души в царство тьмы.

Мизерия: богиня-покровительница нищих и обездоленных.

Хель: богиня здоровья и врачевания.

Тэйке: бог удачи, оборотень; его воплощение – кот.

Мори: бог знания и памяти; его воплощение – филин.

Аниянкэ: богиня судьбы; ее воплощение – паук.

ЗНАМЕНИТЫЕ ЛИЧНОСТИ

Каллиста: возлюбленная и правая рука королевы Нефиры. Фениксы Каллисты и королевы Нефиры: Кирикс, первый самец, и Игникс, первая самка, – также сочетались союзом.

Королева Гения Воевода: супруга короля Геллунда Справедливого. Летала на фениксе Эксилине. Расправилась с бандитами, державшими в страхе державу супруга.

Пять невест: королева Элизия и четыре ее кровные сестры (Анья, Рилия, Кара и Дария). Вступив в брачные союзы, помогли сестре заключить мир с долиной и основать империю.

Первые наездники: четырнадцать воительниц, отобранных Аксурой для войны с Нокс.

Король Рол из Ролландии: предок Ролана Стельского, губернатора Ферро. Известен благодаря неудачному покушению на убийство ферросского короля Дэмиана.

ЗНАМЕНИТЫЕ СРАЖЕНИЯ

Темные дни: рассвет времен, когда фениксы Аксуры бились со стриксами Нокс, защищая мир от бесконечной тьмы.

Вторжение с Равнин: попытка захватить Пирмонт (владения пирейских королев) неизвестным племенем с Предгорья.

Стельское восстание: союз стельских лордов, пытавшийся отвоевать несколько крупных городов у империи и потерпевший поражение от рук Авалькиры Эшфайр.

Война крови: противостояние сестер-наследниц Авалькиры и Феронии Эшфайр.

Последнее сражение: последняя битва Войны крови, состоялась в Аура-Нове.

ОБЩИЕ ТЕРМИНЫ

анимаг: человек, повелевающий животными при помощи магии.

тенемаг: человек, владеющий теневой магией.

Красная орда: самое первое войско пирейских Укротителей фениксов под командованием королевы Лиры.

ложные сестры/теневые близнецы: дети одного отца от разных матерей, родившиеся с разницей в мгновения.

Милосердные: наездники, искавшие на полях сражений выживших и воскресающих.

Шэдоухарт: главный шпион, должность при дворе древнепирейских королев.

налог на магию: пошлина, которую надлежит платить анимагам за пользование анимагией.

учет магов: перепись анимагов в Золотой империи.

повинник: анимаг, отбывающий повинность и отрабатывающий долг империи.

магораб: презрительное обращение к повиннику.

ПИРЕЙСКИЕ ТЕРМИНЫ

Аура: Золотой город (иное место), древняя столица Пиры.

Аурис: Золотая река, берущая истоки на высочайших вершинах Пирмонта и стекающая в долину Золотой империи.

майора: бабушка.

пир: огонь или пламя.

Пира: Огненный город (иное место), известный также как Свободные земли. Отколовшаяся от Золотой империи провинция.

пирафлора: огнецвет, дерево с красными цветами, символ Пиры. Из лепестков готовят яд, а из сока – огнеупорную пропитку.

фениксэры: Укротители или Повелители фениксов.

феново: яйцо феникса.

петравин: каменное вино. Пирейский самогон, настоянный на местных травах и цветах, готовится только в деревне Петратек.

сапона: мыльное дерево. Растение, используемое для купания.

Секвейя: Вторая дорога. Древняя тропа, пролегающая через глушь Пирмонта и ведущая, предположительно, к потерянному сокровищу.

ксе: приставка, обозначающая «милый», «дорогой». Может также означать «брат» или «сестра», в зависимости от имени, с которым употребляется.

ксе кси: общее обозначение, увещевание, переводится как «милый мой…», «дорогой мой…».

Благодарности

Начну с самого начала, чтобы отблагодарить как следует всех. Спасибо родителям: маме – за великолепные волосы и пытливый ум, папе – за вкус к еде и волшебный средиземноморский цвет кожи. А еще спасибо, что подарили мне жизнь.

Спасибо братьям Робину и Джейсону, которые закалили меня в юности, оставляя одну, – именно в эти часы я училась нестандартно мыслить и развивала воображение, чтобы развлечь саму себя. А еще хочу поблагодарить сестер Мелиссу и Дженни, племянниц (Брианну и Эллу) и еще племянников (Александра, Эверетта и Оливера), приносящих столько смеха и неразберихи в мою жизнь и научивших меня ценить тишину (и сон).

Спасибо Джону и Анджеле, моим греческим родителям – за то, что стали важной частью моей жизни после шестнадцати. Я в неоплатном долгу перед вами за бескорыстную любовь и поддержку, которой я просто недостойна и никогда не забуду. А еще лучше вас никто не позаботился бы о моем дорогом Рокки.

Спасибо Брюсу, который упрашивал дать почитать эту книгу (а я отнекивалась, мол, не закончена же), и Изабель, моей бабушке (от которой у меня любовь к книгам и имя), да и всем остальным родственникам, близким и дальним.

Спасибо Шэннон – лучшей подруге с пятого класса, Джоэлю, проявляющему здоровый энтузиазм к нердовским штуковинам вроде карт фэнтезийных миров. Вы меня и кормили, и поили, и спать на диване укладывали. Ура Ники Ви и Шэннон Красные Сапожки Робертсон, которые спали рядышком.

Спасибо Дереку, который ни секунды во мне не сомневался. Люблю тебя.

Сейчас надо бы в голос назвать имена всех друзей-критиков и собратьев по перу, не оставлявших меня в горе и радости, с которыми на пути создания этой книги было уже не так одиноко: Элли Блейк (мой первый друг-критик, который выжег для меня тропу – оставалось просто пройти по ней); Тара Роудс (участвовала со мной в мозговом штурме, доводя идею романа до ума); Ив Сильвер (заставила поверить, что это просто вопрос времени); мои собратья по перу – Морин, Джули, Бонни и Молли. Спасибо и остальным друзьям-критикам, Дженнифер Велкер и моему агенту – и издателю – сестре Акэми Дон Боуман. Джесси – спасибо за вино и сыр и чирлидинг, а еще спасибо друзьям по работе, бывшим и нынешним: Эми, Меган, Линдсей, Роанне, Челси и Эшли.

Спасибо моему агенту Пенни Мур, сертифицированной оторве и неутомимому защитнику своих клиентов и сообщества YA. Мне невероятно повезло, большая честь, что ты на моей стороне. Спасибо также Андреа, Сэнди и всем в Empire Literary.

Я совершенно не представляю, чтобы «Корону из перьев» издал кто-то другой, кроме Сары Маккейб. Спасибо, что вы увидели потенциал в этой книге и помогли написать именно ту книгу, какую я и хотела. Я бесконечно горда за проделанную нами работу.

Огромное спасибо Джесси Смит за острый глаз и свежий взгляд, Саре Крич и Кэкаи Котаки за умопомрачительную обложку, при виде которой поет душа. Джордану Сайа – за потрясающую карту и Майку Розамилии – за роскошный внутренний дизайн книги. Спасибо всем в Simon Pulse и Simon & Schuster – за то, что поверили в эту книгу и были со мной на всех этапах: Маре Анастас, Крискинетии Флойд, Лизе Абрамс, Кэтрин Дэйвендорф, Элизабет Мимс, Саре Берко, Челси Морган, Лорен Хоффман, Кейтлин Суини, Алиссе Нигро, Анне Джарзаб, Кристине Пекорале и отделу продаж S&S, Мишель Лео и ее команде, Николь Руссо и Саманте Бенсон.

И, наконец, спасибо читателям. Без вас не было бы книг вообще – и в каком бы тогда ужасном мире мы жили.

Примечания

1

Многие древнепирейские термины в романе автор заимствует из греческого языка и иногда из латыни. «Ово» или «яйцо» происходит от латинского ovum. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Rex – царь (греч.)

3

Несмотря на то что Нефира умерла вскоре после гибели своей возлюбленной Каллисты, она – единственная королева, которая упоминается в сказаниях, легендах и исторических справках о Пире за этот период. Однако хроники в те времена передавались изустно, и потому, вероятно, в датировки закрались ошибки, или же потомки Нефиры назывались в честь матери и бабки: нельзя исключать, что в хрониках могли упоминаться как Нефира II, так и Нефира III и даже Нефира IV. Возможно также, дело в том, что грань между мифами и хрониками была размыта, а потому песни и сказания приписывают Первой королеве-наезднице невероятно долгое, благословленное богами, правление. (Прим. автора.)

4

Когда он в 125 г.п.и. женился на смелой королеве Гении Воеводе, многие стали называть время его пребывания на троне Правлением Воеводы. (Прим. автора.)

5

Получил такое прозвище, потому как был самым младшим братом Беллонии, четвертым в очереди на престол, на который взошел лишь потому, что его старший брат и обе дочери королевы скончались прежде нее самой. (Прим. автора.)

6

Ни одну из принцесс так и не короновали, но обеих называли королевами до самой их гибели в Войне крови. (Прим. автора.)

7

«Азурек» на торговом наречии. (Прим. автора.)

8

«Нокт» на торговом наречии (Прим. автора.)

Content

Ники Пау Прето
Корона из перьев

Глава 1 Вероника

Глава 2 Вероника

Глава 3 Сэв

Глава 4 Вероника

Глава 5 Сэв

Глава 6 Вероника

Глава 7 Сэв

Глава 8 Вероника

Глава 9 Тристан

Глава 10 Вероника

Глава 11 Сэв

Глава 12 Тристан

Глава 13 Вероника

Глава 14 Вероника

Глава 15 Сэв

Глава 16 Вероника

Глава 17 Сэв

Глава 18 Тристан

Глава 19 Вероника

Глава 20 Сэв

Глава 21 Вероника

Глава 22 Вероника

Глава 23 Тристан

Глава 24 Вероника

Глава 25 Тристан

Глава 26 Вероника

Глава 27 Сэв

Глава 28 Вероника

Глава 29 Вероника

Глава 30 Вероника

Глава 31 Сэв

Глава 32 Сэв

Глава 33 Вероника

Глава 34 Вероника

Глава 35 Тристан

Глава 36 Вероника

Глава 37 Вероника

Глава 38 Тристан

Глава 39 Вероника

Глава 40 Вероника

Глава 41 Вероника

Глава 42 Вероника

Глава 43 Сэв

Глава 44 Вероника

Эпилог Авалькира

Хронология

Глоссарий

Благодарности

Примечания